Анджела Стент

Почему Америка и Россия не слышат друг друга? Взгляд Вашингтона на новейшую историю российско-американских отношений

Angela Stent

The Limits of Partnership

U.S.-Russian Relations in the Twenty-First Century

Научный редактор Антон Шириков

Мнение редакции может не совпадать с мнением автора

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Вегас-Лекс»

© Angela E. Stent, 2014

© Princeton University Press, 2014

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2015

* * *

От автора

Два саммита оказались классическим примером разительного контраста. В июне 2010 года Барак Обама пригласил российского президента Дмитрия Медведева в свою любимую закусочную Ray’s Hell Burgers в Арлингтоне, штат Вирджиния, на «чизбургерный саммит». Президенты двух держав засучили рукава и в самой дружественной обстановке с аппетитом отобедали бургерами, обмениваясь по ходу трапезы шутками{1}[1]. На саммите глазам общественности предстали два молодых политических лидера новой эпохи, наступившей после холодной войны, оба – юристы. Публика увидела и новую, высокотехнологичную сторону взаимоотношений США и России. Инициированная Обамой перезагрузка – шаги, направленные на улучшение отношений с Москвой, – и сопровождающий ее язык непринужденных жестов были продемонстрированы миру во всей красе. После того как лидеры двух стран объявили о сотрудничестве в области инноваций, Медведев отправился в Кремниевую долину, где встретился с молодыми предпринимателями и торжественно открыл свой аккаунт в твиттере.

Прошло два года, и картина полностью переменилась. В июне 2012 года Обама встретился с Владимиром Путиным в кулуарах саммита «Большой двадцатки» (G20)[2] в мексиканском городе Лос-Кабос. То была их первая встреча после возвращения Путина в Кремль. Как отмечалось в репортаже государственной телевизионной компании Russia Today, два лидера «с ничего не выражающими лицами» взирали друг на друга через стол, и их позы свидетельствовали о внутренней настороженности{2}. Позже Обама отозвался об этой встрече, где между сторонами разгорелась перепалка по сирийскому вопросу и о противоракетной обороне, так: «У нас действительно состоялся откровенный, содержательный и обстоятельный разговор по всему спектру двусторонних и международных проблем». Путин был более сдержан в оценках. Он отметил, что состоявшийся разговор был «весьма предметным и конкретным»{3}. Похоже, перезагрузка была заморожена.

Далее был несостоявшийся московский саммит. Встреча Обамы и Путина намечалась на сентябрь 2013 года, но за несколько недель до этого в Москву прилетел беглец Эдвард Сноуден, бывший внештатный сотрудник Агентства национальной безопасности США. При себе он имел огромную массу секретных документов. Российские власти не торопились с оценкой ситуации, но в конце концов предоставили Сноудену политическое убежище, невзирая на многократные требования США о его экстрадиции. В ответ Белый дом немедленно отменил встречу глав государств[3]. Вскоре после этого Путин так отозвался о своих взаимоотношениях с Обамой: «Мы слышим друг друга, понимаем аргументы. Я с ними не согласен, с его аргументами. Он не согласен с моими. Но мы слышим, мы пытаемся анализировать»{4}.

Описанные события высвечивают непреложную реальность, возникшую после распада Советского Союза в декабре 1991 года. С тех пор переход к конструктивной и продуктивной повестке в отношениях с Россией был постоянной проблемой для Вашингтона. Периоды диалога, прогресса и оптимизма на этом пути сменялись периодами напряженности, противостояния, взаимной критики и безысходности. Президентство и Билла Клинтона, и Джорджа Буша-младшего начиналось с больших ожиданий, что отношения с Россией изменятся к лучшему, – но к концу своих президентских сроков оба признавали, что эти отношения серьезно ухудшились. Перезагрузка, предпринятая Бараком Обамой, приказала долго жить уже к концу его первого срока в Белом доме. И эти циклы – сначала радужные надежды, затем горькие разочарования – повторялись и в Москве. Как заметил ближайший советник Бориса Ельцина и Владимира Путина, «каждый российский президент начинает свой срок с высоких ожиданий насчет этих отношений и неизменно заканчивает разочарованием» ввиду того, что Соединенные Штаты пренебрегают интересами России.

Со времен распада СССР в американо-российских отношениях произошла не одна, а целых четыре перезагрузки. Первая, пускай мимолетная и частичная, имела место в последний год президентства Джорджа Буша-старшего, когда рождалась новая, посткоммунистическая Россия. Второй перезагрузкой стала куда более амбициозная попытка Билла Клинтона в 1990-х годах перестроить на новый лад все взаимоотношения с Россией. Третьей перезагрузкой можно считать инициативу Владимира Путина, который после террористических атак 11 сентября 2001 года первым из глав иностранных государств связался с Джорджем Бушем-младшим и предложил моральную и материальную поддержку антитеррористической кампании. Тогда затеплилась надежда, что Россия станет полноценным партнером Соединенных Штатов. Четвертую перезагрузку инициировал Барак Обама, когда пообещал реставрировать и улучшить отношения с Россией, после российско-грузинской войны 2008 года опустившиеся до беспрецедентно низкого уровня. Москва же полагает, что во время президентства Буша-младшего США сами оттолкнули протянутую Россией руку дружбы, а предложенную Обамой перезагрузку рассматривает не как совместный проект, а лишь как неизбежную корректировку американского политического курса.

В этой книге предпринята попытка найти ответы на основополагающие для отношений двух стран вопросы. Почему все попытки развивать конструктивное и более устойчивое двустороннее партнерство между США и Россией после окончания холодной войны сталкиваются с такими огромными трудностями? В каких областях двусторонние отношения складываются лучше всего? Где возникает больше всего проблем? Чем это вызвано? Почему приоритеты США и России так часто не совпадают? Насколько сложно будет перестроить отношения между двумя странами, расширить это ныне весьма ограниченное и избирательное партнерство (которое и партнерством-то не всегда назовешь)? Эти вопросы и ответы на них имеют далекоидущие глобальные последствия.

После распада СССР Москва утратила прежнее значение для Вашингтона, и это закономерно. США рассматривали Советский Союз как своего главного соперника на мировой арене и как главную угрозу своим национальным интересам. Две державы нацелили друг на друга ракеты, создав равновесие, основанное на устрашении и на возможности ядерного апокалипсиса. Ситуация радикально переменилась после распада СССР. На его обломках возникли пятнадцать новых независимых государств. Россия была крупнейшим из них и наиболее очевидным преемником Советского Союза, но Вашингтон больше не рассматривал ее ни как идеологического, ни как военного противника. Эти новые реалии стали горькой пилюлей для руководства России и ее граждан. «Боятся – значит уважают», – уверены многие россияне, и им было мучительно тяжело примириться с тем, что США больше не видят в их стране равного себе по мощи соперника. С 1992 года первостепенной целью России было вернуть себе утраченный статус великой державы и добиться, чтобы США снова относились к ней как к ровне, – но из этого ничего не выходило. Косвенно Россия все еще представляла важность для американцев, но лишь в той мере, в какой оставалась игроком в тех регионах, где у США имеются жизненно важные интересы. Даже в 1990-е годы, в период наибольшей своей слабости, Россия – учитывая ее огромный арсенал ядерных боеголовок и материалов для производства оружия массового поражения (ОМП), ее внушительные, хотя и утратившие былую боеспособность вооруженные силы, а также сохранившиеся отношения с сомнительными, по мнению США, режимами, – сохраняла способность нанести ущерб американским интересам. Начиная с 1992 года администрация каждого американского президента признавала: главное в отношениях с Россией – не допустить, чтобы та навредила США в регионах, где у последних есть жизненно важные интересы, будь то в Иране, Ираке, Афганистане или на Большом Ближнем Востоке[4].

Прошло более двух десятилетий со времен окончания холодной войны, но наследие той эпохи и сейчас, в XXI веке, по-прежнему задает конфигурацию отношений между двумя странами. Отягощает развитие этих двусторонних связей и еще одно обстоятельство родом из 1990-х годов, первых десяти лет существования Российской Федерации как независимого государства. Те годы в определенной степени сформировали у американцев представление, что Россия слаба и готова без лишних споров принимать предлагаемую США повестку. В действительности же эти годы породили у россиян глубокую решимость не позволять США обходиться с Россией как с младшим партнером. Россия середины второго десятилетия нынешнего века – совсем не та страна, какой она была в 1990-е годы. С тех пор как в 2000 году к власти пришел Владимир Путин, ВВП России вырос в семь раз. Ее валютные запасы достигают $500 млрд[5], а экспорт нефти и газа ежегодно приносит $350 млрд[6]. У России по-прежнему не решены многие проблемы в области экономического роста, модернизации, демографии и диверсификации экономики, и сельские районы по большей части сильно отстают в развитии от городских. Но в отличие от 1990-х годов Россия сегодня не ждет от США ничего конкретного. Некоторые американцы вспоминают 1990-е годы как время надежд, время плюрализма и свободы слова в России. Но большинство россиян, напротив, вспоминают те годы как времена слабости, бедности и неопределенности, беспорядка, возвращения которого они совсем не желают.

Подходы США к России не лишены внутренних противоречий. Некоторые политики и бизнесмены настаивают, что развитие рыночно ориентированной России открывает новые возможности. Однако большинство людей, руководящих национальной безопасностью США, по-прежнему смотрят на Россию с подозрением, через призму традиционных опасений времен холодной войны. Нечто похожее наблюдается и в России: развивающийся средний класс стремится вести бизнес с Западом и инвестировать туда свои капиталы, тогда как во внешнеполитических кругах и в спецслужбах по-прежнему культивируется недовольство против США, которые все так же рассматривают в основном как противника, желающего умалить международную значимость России. Холодная война давно кончилась, но ее наследие все еще сильно довлеет над мировоззрением людей и над политикой. Сенатор Сэм Нанн, соавтор фундаментального закона, призванного снизить опасность ядерного арсенала бывшего СССР, лаконично охарактеризовал это положение вещей: «Соединенные Штаты Америки и Россия все еще летят на автопилоте холодной войны»{5}.

Хотя Россия уже не занимает столь же значимого места в американской внешней политике, какое отводилось СССР в годы холодной войны, отношения с Россией все еще остаются одним из важных приоритетов для США. Геополитическое положение России – ее принадлежность одновременно и к Европе, и к Азии, – ее значительный ядерный арсенал, постоянное членство в Совете Безопасности ООН обеспечивают ей серьезное влияние в долгосрочной перспективе. Россия может как способствовать реализации ключевых интересов США в области национальной безопасности, так и мешать этому. От США, в свою очередь, зависит, насколько успешно Россия будет возвращать себе роль глобального игрока. У России и США имеется целый спектр существенных общих интересов, начиная с противодействия терроризму и распространению ОМП, совместных действий по стабилизации ситуации в Центральной Азии и сдерживанию радикального ислама и заканчивая вызовами, которые возникают в связи с проведением новых международных границ, например в Арктике. Но несмотря на эту общность интересов, две страны исповедуют совершенно разные взгляды на собственную роль в мире.

Кроме того, развитию отношений между США и Россией препятствуют сильно различающиеся системы ценностей, в частности представления о том, какие цели и средства приемлемы во внешней и внутренней политике. Идеологическое противостояние международного коммунизма и глобального капитализма ушло в прошлое, но современная Россия видит себя великой державой и охранителем традиционных принципов международного статус-кво, суверенитета и невмешательства во внутренние дела других государств. США же, в отличие от России, поддерживают принципы ООН, провозглашающие обязанность предоставлять защиту, осуществлять гуманитарное вмешательство и даже способствовать смене режима в той или иной стране, если кровопролитный межгосударственный конфликт или гражданская война создают реальную угрозу для ее населения. США также по-прежнему публично отстаивают идею продвижения демократии в мире, в России же к этой теме относятся все более болезненно.

Расхождения США и России во взглядах на мир послужили источником конфликта в период югославских войн в 1990-е годы и продолжают осложнять двусторонние отношения после начала массовых волнений в арабских странах в 2010 году. В инаугурационной речи по случаю начала второго президентского срока Обама объявил, что его администрация все так же привержена достижению этих целей. «Мы будем поддерживать демократию повсеместно, от Азии до Африки, от обеих Америк до Ближнего Востока, потому что наши интересы и наша совесть призывают нас действовать от имени тех, кто жаждет свободы»{6}.

Многое изменилось в мире за десятилетия, прошедшие после краха СССР. Россия стала государством с рыночной экономикой, хотя и несколько специфической – «капитализм на российский лад», – а россияне пользуются такими благами, как свобода перемещений, свобода использования интернета и свобода мнений – в известных пределах, конечно. При этом выборы находятся под контролем властей, политической оппозиции чинятся препятствия, а верховенство закона по-прежнему иллюзорно. Российская политическая система остается гибридной, и ее дальнейший отход от советских принципов общественного устройства потребует многих десятилетий, гораздо больше, чем изначально виделось многим на Западе. И все же Соединенные Штаты и Россия, хоть и располагают ядерными арсеналами, более не рассматривают друг друга как противников.

Ожидание двустороннего конфликта и подготовка к нему, составлявшие суть и смысл холодной войны, остались в прошлом. На смену им пришли, по словам одного бывшего высокопоставленного чиновника США, «расшатанные» взаимоотношения, ответственность за которые несут обе стороны. Америка и Россия перестали быть противниками, но все еще относятся друг к другу враждебно. Могло ли сложиться иначе? Как и почему их отношения развивались именно по такому пути?

За рассмотренный в данной книге период американские и российские правительства сталкивались с шестью крупными группами проблем, которые старались разрешить совместными усилиями. В результате российско-американские отношения складываются во многом последовательно, независимо от того, кто в данный момент сидит в Белом доме или Кремле. Первая группа проблем касается ядерного наследия и связанных с ним вопросов контроля над ядерными вооружениями и противоракетной обороны. Вторая группа, связанная с первой, охватывает вопросы нераспространения ОМП, прежде всего это проблема иранской и северокорейской ядерных программ. Третья группа вопросов касается сопредельных с Россией государств и, соответственно, роли России и США на том, что за неимением лучшего термина решено называть постсоветским пространством, и на прилежащих к нему территориях. К четвертой группе относятся проблемы европейской безопасности, в том числе конфликты на Балканах и архитектура евроатлантической безопасности, а также расширение НАТО и роль ОБСЕ (Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе). В пятую группу объединены недавно обрисовавшиеся проблемы, связанные с политикой России и США по отношению к прокатившимся по арабскому миру восстаниям. Наконец, последняя группа проблем касается внутрироссийской ситуации; в числе прочего это чеченская война и нестабильность на Северном Кавказе, а также положение дел с демократией и правами человека.

Это действительно обширный список далеко не самых простых проблем, с которыми пришлось столкнуться обеим странам. И проблемы эти даже теперь, по прошествии более двух десятков лет с момента распада СССР, все так же настоятельно требуют внимания обеих сторон. Ряд соглашений по контролю над вооружениями удалось заключить, однако соглашение по противоракетной обороне все еще остается в подвешенном состоянии. В сотрудничестве по иранской ядерной программе наметились сдвиги к лучшему, но у каждой стороны есть свое мнение о том, насколько остра эта проблема и как ее следует решать. После войны с Грузией в 2008 году сопредельные с Россией государства перестали быть столь острым поводом для напряженности в двусторонних отношениях[7], но США и Россия имеют разные точки зрения на то, по какому пути должны развиваться государства бывшего СССР и какие отношения должны быть у них с Россией. Наметился небольшой прогресс в деле будущей архитектуры евроатлантической безопасности, однако вопрос о расширении НАТО, судя по всему, заморожен на неопределенное время. Отказ России признать независимость Косова, ее временный выход из Договора об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ) и нежелание Запада откликнуться на российские инициативы по новому договору о безопасности в Европе вновь подчеркнули тот факт, что США и их союзники не сумели выработать новые принципы для включения России в евроатлантические структуры с учетом сегодняшних геополитических реалий. В итоге Россия, оказавшись за бортом институтов европейской безопасности, прокладывает свой собственный путь. Сотрудничество США и России по поводу событий «арабской весны» пока еще слишком эфемерно. А Кремль все решительнее отвергает попытки США влиять на траекторию его внутриполитического курса и американскую поддержку общественных организаций, пытающихся укрепить демократию и верховенство права, улучшить ситуацию с правами человека.

В этой книге анализируются как американские, так и российские взгляды на отношения двух стран, изученные в ходе многочисленных интервью и бесед с бывшими и ныне действующими официальными лицами. Некоторые сложности в политике США относительно России обусловлены общими проблемами американской внешней политики; это, например, отношения администрации президента и Конгресса, необходимость преодолевать ведомственность и склонность отдельных органов исполнительной власти искажать информацию. На американскую внешнюю политику влияют и факторы еще более общего порядка, в частности разные представления о национальных интересах и способах продвижения американских ценностей. Но есть и обстоятельства, специфические для отношений США с Россией, например попытки найти компромисс между интересами и ценностями или дискуссии о том, насколько события внутренней жизни России должны учитываться во внешнеполитических решениях США и насколько США следует соизмерять свои действия на постсоветском пространстве с интересами России. Книга выстроена в хронологическом порядке, за исключением главы об отношениях в коммерческой и энергетической сферах, поскольку на них меньше сказываются изменения политического курса, связанные со сменой правительства.

В центре этой темы ограниченного партнерства – трудный вопрос: до какой степени США должны учитывать в своей внешней политике специфические постсоветские запросы России и ее извечное убеждение, что США игнорируют российские интересы. США отводят России гораздо более скромное место в своих внешнеполитических приоритетах, чем Россия Соединенным Штатам. Россия важна для США в косвенном смысле, а именно в силу своей способности затруднить или облегчить Вашингтону решение целого спектра его международных задач. Право вето России в Совете Безопасности ООН – главный рычаг, с помощью которого она блокирует действия США в тех областях, где американские интересы расходятся с российскими. Фактическое признание, что Россия интересна США не столько сама по себе, сколько опосредованно, служит источником раздражения для российской власти. В этом смысле предпринимавшиеся США попытки перезагрузить двусторонние отношения были попытками убедить Россию признать и принять асимметрию во взаимоотношениях с США и на этой основе двигаться дальше. Путин же, пытаясь инициировать перезагрузку в 2001 году, предлагал американцам стратегическое партнерство на равных и исходил из того, что никакой асимметрии между двумя странами не существует.

Книга стала итогом моих научных исследований и практической работы на протяжении нескольких десятилетий. Помимо лет, проведенных в Джорджтаунском университете в качестве профессора и директора университетского Центра по изучению Евразии, России и Восточной Европы, мне довелось работать в Отделе политического планирования Государственного департамента при администрациях Клинтона и Буша, а также членом Национального совета по разведке, где я занималась Россией и Евразией.

Благодаря преподаванию в МГИМО, где я читала курс по американо-российским двусторонним отношениям, мне представилась возможность из первых рук узнать, что думает об отношениях США и России молодое, хорошо образованное поколение россиян. А глубже понять взгляды российского руководства помогло то, что в последние десять лет я ежегодно участвовала в работе международного дискуссионного клуба «Валдай». Я получила уникальный шанс оценить представления и взгляды тех, кто формирует российскую политику и общественное мнение. В рамках ежегодных дискуссий участников клуба каждый год проводились многочасовые встречи с президентом Путиным. Мы встречались и с другими высокопоставленными представителями власти и выслушивали разнообразные мнения о внутренней и внешней политике России. Приведенные в книге интерпретации взглядов и представлений американских и российских политических деятелей, разумеется, целиком и полностью лежат на моей совести.

Список сокращений

АТЭС: Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество;

БРИК: Бразилия, Россия, Индия и Китай;

БТД: проект нефтепровода Баку – Тбилиси – Джейхан;

ДОВСЕ: Договор об обычных вооруженных силах в Европе;

CFIUS: Committee on Foreign Investment in the United States – Комитет по иностранным инвестициям в США;

ЦРУ: Центральное разведывательное управление;

СНГ: Содружество независимых государств;

ОДКБ: Организация договора о коллективной безопасности;

ЕС: Европейский союз;

ФБР: Федеральное бюро расследований;

ФСБ: Федеральная служба безопасности;

G7 – «Большая семерка», группа из семи развитых стран;

G8 – «Большая восьмерка», группа из восьми развитых стран;

G20 – «Большая двадцатка», группа из 20 развитых стран;

ГДР: Германская Демократическая Республика;

ГУУАМ: Грузия – Украина – Узбекистан – Азербайджан – Молдова;

ВОУ: высокообогащенный уран;

МАГАТЭ: Международное агентство по атомной энергии;

МБР: межконтинентальная баллистическая ракета;

ИМЭМО: Институт мировой экономики и международных отношений;

МВФ: Международный валютный фонд;

СДК: Силы для Косово (международные силы под руководством НАТО);

КГБ: Комитет государственной безопасности;

ЛДПР: Либерально-демократическая партия России;

МГИМО: Московский государственный институт международных отношений;

НАТО: Организация Североатлантического договора;

НПО: неправительственная организация;

СНБ: Совет национальной безопасности;

БДИПЧ: Бюро по демократическим институтам и правам человека;

ОИК: Организация исламского сотрудничества[8];

ОБСЕ: Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе;

СРП: соглашение о разделе продукции;

ОСВ: Договор об ограничении стратегических вооружений;

СНП: Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов;

SS-24: советские межконтинентальные баллистические ракеты РТ-23 УТТХ «Молодец» (код СНВ – РС-22);

SS-25: советские межконтинентальные баллистические ракеты с одной боеголовкой РТ-2ПМ «Тополь»;

СНВ: Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений;

СВР: Служба внешней разведки России;

ООН: Организация Объединенных Наций;

УНМИК: Миссия Организации Объединенных Наций по делам временной администрации в Косово;

СБ ООН: Совет Безопасности ООН;

СССР: Союз Советских Социалистических Республик;

ОМП: оружие массового поражения;

ВТО: Всемирная торговая организация.

Пролог

Джордж Буш и рождение новой России

Не взрыв положил конец Советскому Союзу, а речь. Сдержанный Михаил Горбачев появился на экранах советских телевизоров 25 декабря 1991 года, чтобы объявить о своей отставке – и о конце страны под названием Советский Союз. «Я прекращаю свою деятельность на посту президента Советского Союза», – заявил Горбачев. Далее он отметил, что «наверняка каких-то ошибок можно было бы избежать», но свою короткую речь окончил на вполне мажорной ноте: «Но я уверен, что раньше или позже наши общие усилия дадут плоды, наши народы будут жить в процветающем и демократическом обществе». Вместе с тем Горбачев высказал и беспокойство за будущее: «И сегодня меня тревожит потеря нашими людьми гражданства великой страны. Последствия могут оказаться очень тяжелыми для всех»{7}. Эти слова оказались пророческими.

В момент, когда Горбачев завершил свою речь, красный флаг СССР был спущен и над Кремлем подняли российский триколор. Потрясенные и растерянные советские люди силились понять, как такое могло случиться, и ломали голову, какой будет их жизнь завтра. Большевистская революция 1917 года и крах Советского Союза в 1991 году знаменовали собой начало и конец бурного столетия, ставшего свидетелем взлета и падения ряда самых жестоких диктаторов. Теперь, когда закончилась холодная война, Советского Союза больше не существовало, а все больше народов жаждали избавиться от авторитарных режимов, международная система должна была преобразиться, чтобы воспользоваться нежданными дивидендами от распада СССР. Но как? Каково было действительное значение того, что противостояние России и США окончилось и что две могущественные державы больше не нацеливают друг на друга свои обширные ядерные арсеналы? Какого рода политическую систему изберет себе новая Россия?

На Рождество 1991 года, пока во всех остальных странах пытались понять, каким будет облик посткоммунистического мира, президент США Джордж Буш-старший в телеобращении обнадежил американцев. Поздравив Горбачева с тем, что тот дал советским людям свободу, Буш официально признал Российскую Федерацию законным преемником Советского Союза и назвал роспуск СССР «победой нашей демократии и свободы, моральной силы наших ценностей». Он заверил американцев, что советское ядерное оружие находится под надежным контролем и что произошедшие в этот день события «безусловно отвечают нашим национальным интересам»{8}. «Президент Буш, – вспоминает советник по национальной безопасности Брент Скоукрофт, – не желал восстанавливать против себя русских. Он подчеркнул, что никто не проиграл холодную войну, а все только выиграли»{9}.

Реакция на коллапс СССР

Почти тремя годами ранее, в самом начале президентского срока Буша-старшего, его администрация начала продумывать альтернативные варианты будущего России. Для этого Роберт Гейтс, в те годы заместитель советника президента по национальной безопасности, организовал небольшой комитет из высокопоставленных чиновников. На своих регулярных заседаниях они втайне от остальных обсуждали планы действий на случай реализации того или иного сценария будущего СССР{10}. Более того, несмотря на царившие в разведке разногласия по поводу значимости происходивших тогда в СССР событий, некоторые аналитики были готовы рассмотреть вариант и вовсе немыслимый – что СССР может прекратить свое существование{11}. Сотрудники посольства США в Москве тоже предчувствовали подобный исход. Один из них вспоминает, как летел в Москву с Сапармуратом Ниязовым, тогда первым секретарем ЦК КП Туркменской ССР, как раз когда Горбачев пытался выработать условия нового Союзного договора для 15 республик в составе СССР. «Я никогда не подпишу этот договор, – клялся Ниязов, – я хочу сам контролировать свои запасы нефти и газа»{12}. Тем не менее Буш решил, что не стоит подрывать позиции Горбачева, который и без того со всех сторон подвергался критике{13}. В речи, которая с легкой руки критиков Буша получила название «Котлета по-киевски», президент США просил украинцев остерегаться «самоубийственного национализма» и среди прочего отметил, что «американцы не будут поддерживать тех, кто стремится к независимости лишь ради того, чтобы заменить далеких тиранов местными деспотами»{14}.

Понять суть американо-российских отношений можно только в контексте попыток обоих государств прийти к согласию относительно наследия холодной войны и ее последствий. США восприняли крах СССР как победу западных интересов и демократических ценностей. Но население бывшего СССР смотрело на развал своей страны совсем иначе. Советским людям трудно было принять тот факт, что Советский Союз пал жертвой собственных внутренних слабостей. Вступая на пост руководителя страны, Михаил Горбачев давал клятву сделать СССР более сильным и успешным глобальным игроком, а вовсе не руководить его распадом. Но предложенные им экономические реформы были недостаточно смелыми, половинчатыми, да и время было упущено. Старания Горбачева сильно подкосило и падение цен на нефть, основной экспортный товар Советского Союза, да и вообще то, что неосталинистская экономическая система не поддавалась реформированию – Коммунистическая партия боялась ослабить политический контроль.

В конечном счете эксперимент Горбачева, его попытки добиться большей политической открытости и реструктурировать экономику (в советском политическом лексиконе это называлось «гласность» и «перестройка») были обречены. Государство было не в состоянии обеспечить экономический рост, оставаться платежеспособным и одновременно с этим решать то, что большевики называли «национальным вопросом». При всех своих стараниях Горбачев не смог выстроить федеративное государство, в котором реальная полнота власти принадлежала бы национальным республикам и которое при этом было бы приемлемым для его оппонентов, сторонников более жесткой линии. В августе 1991 года высшие чины Минобороны и органов госбезопасности, недовольные политикой Горбачева, устроили путч. Их целью было не только отрешить Горбачева от власти, но и сорвать подписание нового Союзного договора, который сокращал контроль Москвы над союзными республиками. Горбачев был помещен под домашний арест в своей летней резиденции в Крыму, путчисты, нервные и взвинченные, объявили на пресс-конференции о создании ГКЧП – Государственного комитета по чрезвычайному положению – с целью спасения СССР.

Переворот вызвал в Вашингтоне немалое смятение. Администрации Буша-старшего удалось наладить с Горбачевым хорошие рабочие отношения, к чему имелись весьма веские основания. Горбачев позволил восточноевропейским коммунистическим режимам, находившимся в сфере влияния СССР, мирно и бескровно испустить дух, во время войны в Персидском заливе он принял сторону коалиции многонациональных сил ООН во главе с США, которые освободили Кувейт от иракской оккупации; кроме того, Горбачев поддерживал новые советско-американские инициативы в области контроля над вооружениями. Призрачный образ коммунистов в военной форме, клянущихся положить конец горбачевским реформам во внутренней и внешней политике, грозил возродить самые худшие времена противостояния между США и СССР.

Переворот продлился всего трое суток. Как раз в те дни перед глазами мира впервые блеснула фигура Бориса Ельцина, только что ставшего президентом РСФСР. Ельцин приехал в Москву с Урала, где был первым секретарем Свердловского обкома КПСС, и на первых порах оставался сторонником Горбачева. Во время переворота Ельцин превратился в символ народного сопротивления, когда, стоя на танке, зачитывал декларацию о непризнании действий путчистов. После путча политическое влияние Горбачева стремительно и безвозвратно пошло на убыль. Прибалтийские республики объявили себя независимыми от СССР государствами, а Ельцин чем дальше, тем больше расшатывал авторитет и власть Горбачева, призывая руководство остальных союзных республик последовать примеру Прибалтики.

В администрации Буша существовали разногласия по вопросу о том, следует ли по-прежнему поддерживать Горбачева или принять сторону Ельцина. В сентябре 1989 года Ельцин впервые посетил с визитом США и произвел неблагоприятное впечатление как на генерала Скоукрофта, так и на его советника по делам СССР Кондолизу Райс. Ельцин, узнав, что его официальная встреча с президентом Бушем не запланирована, поначалу отказался выходить из автомобиля. И только позже, когда ему ясно дали понять, что встреча с президентом США не предусматривается протоколом, Ельцин весьма неохотно согласился войти в западное крыло Белого дома, где находился кабинет Скоукрофта. И все же Буш-старший повидался тогда с Ельциным, «мимоходом заскочив» к Скоукрофту{15}. В тех обстоятельствах Белый дом рассматривал Ельцина как непредсказуемого популистского соперника Горбачева, грозившего разрушить многое из того, чего пытался добиться руководитель СССР. В 1991 году и сам Буш, и госсекретарь Джеймс Бейкер все еще поддерживали Горбачева, тогда как министр обороны Дик Чейни и группа его сторонников скорее благоволили Ельцину, считая его подлинным демократом{16}.

После провала путча Горбачев больше не мог диктовать свою волю руководителям союзных республик во главе с Борисом Ельциным, которые желали обрести независимость. В сентябре 1991 года Горбачев признал независимость трех государств Балтии. (США же никогда не признавали законность присоединения этих трех республик к СССР, и, следовательно, с позиции Вашингтона они не могли считаться «постсоветскими» государствами.) Затем, 8 декабря 1991 года, состоялась встреча Ельцина с главой Украины Леонидом Кравчуком и руководителем Белоруссии Станиславом Шушкевичем в охотничьей усадьбе в природном заповеднике «Беловежская пуща» под Брестом, вблизи белорусско-польской границы. После долгой ночи жарких споров и возлияний участники встречи объявили о создании нового политического образования – Содружества независимых государств, – которое, по сути, существовало только на бумаге, имело невразумительный юридический статус и было призвано показать, что СССР прекратил существование. Все было кончено. Горбачев потерял страну, и его отставка последовала всего через две с половиной недели.

К тому моменту, когда Горбачев объявил о своей отставке с поста президента СССР, двенадцать из остававшихся в составе Союза республик стали независимыми государствами. Некоторые из них – в особенности республики Центральной Азии – не то чтобы сознательно сделали выбор в пользу независимости, скорее они были поставлены перед необходимостью принять ее.

Американские политики по-разному восприняли крах Советского Союза. «Я испытал сильнейший душевный подъем, наблюдая финальный акт развала Советского Союза, – написал позже Джордж Буш-старший. – Отрадно было видеть, что свобода и самоопределение снова и снова берут верх, когда республики одна за другой обретают независимость»{17}. Роберт Гейтс, тогдашний директор ЦРУ, дал совсем иную оценку событиям. Он объяснял, что холодная война сама по себе велась в довольно-таки неявных формах, а значит, непонятно, что именно ее окончание сулит США. Более того, теперь перед администрацией Буша возник целый сонм внутренних проблем, требующих настоятельного внимания. «И вот, – отметил Гейтс, – величайший из триумфов Америки вылился в высшей мере безрадостную победу. Мы выиграли холодную войну, но никакого парада по этому поводу не будет»{18}.

В России до сих пор не утихают отчаянные споры о том, что привело к окончанию холодной войны. Многим трудно смириться с тем, что вторая по величине супердержава мира могла просто взять и рухнуть. Они подозревают, что кто-то со стороны – главным образом Соединенные Штаты Америки – намеренно спровоцировал крах Советского Союза. Эти взгляды передались постсоветскому поколению россиян, чья юность пришлась как раз на эпоху распада СССР{19}. Если СССР не виноват в своем крахе, если он не потерпел поражение в войне, следовательно, Россия по праву справедливости должна вернуть себе прежнюю роль в мире. Безусловно, утрата статуса империи мучительна для любой имперской державы. В одном лишь ХХ веке пали Российская, Оттоманская, Австро-Венгерская, Британская и Французская империи. И все они сталкивались с необходимостью кардинально пересмотреть представления – пускай у каждой они были разными – о своем месте в мире и о своей «национальной идентичности». Существенная корректировка взглядов требовалась и от новых государств-преемников, которые в результате распада империи обретали государственность, притом некоторые – впервые за свою историю. Распад СССР не мог не создать крупных проблем для международной системы. Не существовало никакой «дорожной карты», подробно расписывающей, как выходить из этой беспрецедентной ситуации. В условиях неопределенности и при отсутствии институтов, которые взяли бы на себя руководство на переходный период, и Москве, и Вашингтону приходилось главным образом импровизировать.

Советский Союз не был разгромлен в ходе войны, а погиб от увечий, которые сам себе и причинил. Но как случилось, поражались многие, что это огромное многонациональное государство, ядерная супердержава, которая, несмотря на шаткость экономического положения, все еще обладала колоссальными запасами природных ресурсов, просто взяла и распалась, прекратила существование? И потому корректировка внутренней и внешней политики России с учетом ее нового, более низкого статуса была задачей более сложной – хотя и менее насильственного характера, – чем та, что решали другие бывшие империи XX века. А то, что Россия сохранила роль ядерной супердержавы, несмотря на свою экономическую слабость, дополнительно отягощало эти постимперские преобразования. В конце концов, в отличие от других рухнувших империй, Россия сохранила военную мощь, которая позволяла уничтожить ее бывшего противника – США.

Мало кто в США – а если уж на то пошло, и в России – мог предвидеть коллапс советского влияния в Восточной Европе или самого СССР. Не далее как в 1988 году канцлер ФРГ Гельмут Коль был искренне уверен, что не доживет до объединения Германии{20}. Но поскольку Советский Союз все-таки распался, Вашингтон начал вырабатывать курс, который позволил бы поддерживать отношения с новой Россией и определить существо американских интересов на постсоветском пространстве{21}.

При этом у большинства лидеров западного мира сложилось двойственное отношение к распаду СССР. Им импонировал новый советский лидер, настроенный на реформы и желавший отбросить мышление холодной войны. Советский Союз сотрудничал с Коалицией многонациональных сил ООН в период войны в Персидском заливе – противником в которой был давний союзник советских властей Саддам Хусейн, – во многом благодаря искусной дипломатии, которую проводила администрация Буша. Однако у Запада имелись и причины бояться распада СССР. Может, странам Восточной Европы и удалось бескровно свергнуть коммунистические режимы, но пока Советский Союз неотвратимо двигался к своему концу, в Югославии разразилась жестокая гражданская война после того, как республики в составе СФРЮ провозгласили свою независимость от Белграда. США и их европейские союзники опасались, что на территории бывшего СССР повторится югославский сценарий, но в значительно большем масштабе, с повсеместными межэтническими столкновениями – и это в гигантском, протянувшемся на 12 часовых поясов государстве, да еще и с ядерным оружием. Поэтому США и их союзники в Европе лучше имели бы дело с Михаилом Горбачевым – советским лидером, которого они знали как реформатора и которому в 1991 году еще доверяли. Они не могли не опасаться последствий распада СССР.

Умеренная перезагрузка

В 1992 году перед Белым домом встала необходимость заново выстроить двусторонние российско-американские отношения, и опыт холодной войны был здесь плохим подспорьем. Администрация Буша повела себя осторожно и реагировала на крах СССР весьма осмотрительно, воздерживаясь от публичной победной риторики. В Вашингтоне понимали, что в этот трудный переходный период к России следует проявлять уважение. Администрация Буша избрала ту же политическую линию, какой придерживалась в ноябре 1998 года, когда рухнула Берлинская стена, и старалась не бередить и без того болезненные чувства россиян в момент, когда перед теми лежала полная неизвестность. На смену знакомому противнику в лице СССР пришли пятнадцать новых государств, по большей части с новой конфигурацией границ, а территория самой России резко сократилась – такой она не была с XVII века. Все эти пятнадцать государств пытались осознать новую реальность и определиться, как им жить дальше. Огромное и страдающее массой проблем общество в один момент отбросило семь десятилетий коммунизма, но в каком направлении дальше двинется вся эта колоссальная конструкция, было неясно. И в Вашингтоне не было единого мнения о том, каковы должны быть цели США в отношении посткоммунистической России. Как отозвался о том периоде один из высокопоставленных сотрудников администрации Буша, «иметь дело с раненым противником не менее сложно, чем с надутым и уверенным в себе»{22}.

Администрация Буша не решилась на кардинальный пересмотр отношений с постсоветской Россией; возможно, свою роль сыграло то, что это был год президентских выборов и на первый план выдвинулись внутренние проблемы. В Белом доме сосредоточили внимание на самых неотложных проблемах – ядерные вооружения и экономическая помощь, – но от слишком смелых инициатив решили воздержаться. В выборном 1992 году было не до новой политики, и глубоко вникать в возможные источники проблем на постсоветском пространстве никто не собирался. Разве что государственный секретарь Джеймс Бейкер настаивал, что важно открыть посольства США в каждом из 12 новообразованных постсоветских государств, дабы подтвердить, что США поддерживают их независимость в долгосрочной перспективе. Большинство сотрудников Европейского бюро Госдепартамента возражали.

Новое российское правительство со всех сторон подвергалось нападкам. Борис Ельцин и его команда младореформаторов столкнулись с ожесточенным противодействием коммунистов и других фракций на Съезде народных депутатов, и последние в конце концов добились отставки новой команды управленцев, которых прозвали «мальчики в розовых штанах»{23}. Первый саммит Буша с Ельциным состоялся в Кэмп-Дэвиде 1 февраля 1992 года. Учитывая скептическое отношение к Ельцину ряда сотрудников администрации, эта встреча имела критически большое значение. Советник Ельцина впоследствии признался, что российский президент два или три дня репетировал, готовясь к тому, что считал для себя «большим экзаменом»{24}. Несомненно, этот экзамен он сдал на ура и сумел-таки убедить скептиков, что он безусловно способен вести вперед новую Россию. Вскоре соратники Буша пришли к заключению, что судьба российских реформ зависит от одного человека – Бориса Ельцина. Как выразился в те дни один из сотрудников администрации, «единственная альтернатива Ельцину – Сталин и авторитарные режимы»{25}.

На протяжении 1990-х годов в Вашингтоне повторяли как мантру, что если не будет Ельцина, к власти снова вернутся коммунисты и это будет катастрофой. В отсутствие устоявшихся стандартов в отношениях между США и новой Россией обеим сторонам приходилось немало импровизировать в плане институционализации двусторонних отношений. Одной из первых таких импровизаций было решение о том, к кому перейдет постоянное место СССР в Совете Безопасности ООН, которое страна получила еще в 1945 году. Российские власти не без трепета обратились за консультацией к американскому профессору права Ричарду Гарднеру, и он дал разъяснение, почему Россия с юридической точки зрения должна быть объявлена преемником Советского Союза. Его мнение послужило решающим доводом, на основании которого Россия унаследовала постоянное место СССР в Совете Безопасности. И все же, поскольку оставалось много сомнений, действительно ли Россия вправе считать себя законной наследницей СССР, передачу места постарались провести тихо, не привлекая внимания, – в выходные дни просто взяли и перевесили табличку: «Россия» вместо «СССР»{26}. Таким образом Россия и стала тогда наследницей Советского Союза и унаследовала его посольства, его министерства – а также его долги.

В 1992 году повестка российско-американских отношений была весьма скудна. Президент Джордж Буш-старший и его ключевые советники – генерал Скоукрофт и госсекретарь Бейкер – были реалистами и в целом рассматривали внешнюю политику скорее через призму интересов США. Сразу после окончания холодной войны экспорт демократии вовсе не числился среди их приоритетов. А кроме того, они понимали, как важно не оскорблять Россию в период, когда она находится в таком ослабленном состоянии.

Как обезопасить ядерное оружие

В 1992 году самой насущной заботой Вашингтона было судьба арсеналов атомного, химического и биологического оружия СССР. Ядерный арсенал начитывал более 11 тыс. единиц стратегического ядерного оружия (способного нанести удар по континентальной территории США) и по меньшей мере 15 тыс. единиц тактического ядерного оружия{27}. Кто унаследует его? Кто может завладеть им? В чьих руках оно в итоге окажется? И против кого может быть применено? У этой проблемы имелось два аспекта: как быть с ядерным оружием самой России и как гарантировать, что остальные постсоветские государства останутся зоной, свободной от ядерного оружия. Ведь на месте одной ядерной державы теперь появилось целых четыре: Россия, Беларусь, Украина и Казахстан. Украина, например, которая была независимым государством всего два кратких периода в истории, в одночасье сделалась третьей в мире ядерной державой.

Больше всего Вашингтон страшился тройной ядерной утечки: того, что оставшиеся не у дел советские ученые-ядерщики будут продавать свои услуги государствам или негосударственным организациям, желающим обзавестись собственным ядерным арсеналом; того, что злоумышленники могут похитить ядерные материалы с кое-как охраняемых советских баз и продать их всем желающим; и наконец незаконной передачи ядерных технологий как таковых в третьи руки.

Сотрудники администрации Буша всеми силами старались ликвидировать эти три угрозы. Что касается первой из них, то следовало добиться, чтобы ядерное оружие осталось только у России. В мае 1992 года госсекретарь Джеймс Бейкер – после трех месяцев неимоверно напряженной дипломатической деятельности – и министры иностранных дел России, Украины, Казахстана и Беларуси подписали так называемый Лиссабонский протокол к Соглашению о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ), которое СССР и США подписали в июле 1991 года. Согласно протоколу, три государства – Украина, Казахстан и Беларусь – «в максимально сжатые сроки» должны были избавиться от ядерного оружия и присоединиться к Договору о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО). Кроме того, Бейкер предложил, чтобы США и Россия взяли на себя обязательства существенно сократить количество стратегических ядерных вооружений.

Следующим крупным достижением администрации Буша стала программа Нанна – Лугара, важность которой так до сих пор и не оценена по достоинству. Эо был прорыв исторического масштаба и редкий пример истинного двустороннего сотрудничества. Один из инициаторов программы, сенатор Ричард Лугар, посвятил себя цели сокращения угрозы ядерной войны еще в бытность мэром Индианаполиса. Тогда, как Лугар рассказывал позже, он впервые осознал, что его город мог бы стать мишенью для ядерного удара СССР по Соединенным Штатам{28}.

В ноябре 1991 года, незадолго до распада СССР, сенаторы Ричард Лугар и Сэм Нанн разработали закон Нанна – Лугара, учреждавший программу совместного сокращения ядерной угрозы, на которую из бюджета Министерства обороны выделялось $1,27 млрд. В декабре 1991 года президент Буш утвердил этот закон. Это была новаторская программа, которая, по словам сенатора Нанна, «была призвана помочь государствам бывшего Советского Союза ответственно обращаться с оружием массового поражения»{29}. Ее главные цели состояли в том, чтобы обеспечить безопасность ядерных материалов за счет оказания помощи бывшим советским государствам в организации мер предосторожности и в уничтожении запасов ядерного, химического и биологического оружия, а также связанных с ними материалов и средств доставки. Кроме того, программа предусматривала переподготовку проживавших в прежде закрытых «ядерных» городках и оставшихся без работы ученых-ядерщиков и членов их семей, чтобы они могли найти достойную работу на новом месте и не начали продавать свои знания государствам, заинтересованным в приобретении ядерных материалов. Эта программа сыграла важную роль в снижении угрозы неподконтрольного ядерного оружия на постсоветском пространстве{30}.

Но главная трудность состояла в том, чтобы сформировать в самой России группу заинтересованных людей, ясно осознающих, что обеспечить безопасность ядерного оружия и ядерных объектов страны выгодно для них самих. Раздосадованные медлительностью, с какой американские правительственные ведомства продвигали эту повестку, сотрудники Белого дома не только поддерживали прямые контакты с российским правительством, но также стимулировали сотрудничество между американскими и российскими ядерными исследовательскими центрами{31}. Одновременно администрация Буша запустила процесс превращения Украины и Казахстана в безъядерные государства.

Экономическая помощь: нет новому плану маршалла

Многие чиновники и сторонние наблюдатели критиковали администрацию Буша-старшего за недостаточную помощь постсоветской России в ее попытках вновь обрести почву под ногами. Егор Гайдар рассказывал, каково было проснуться утром 1 января 1992 года в новой стране: «Вокруг была жуткая, невероятная неразбериха. У нас не было ни денег, ни золота, ни зерна, чтобы дотянуть до следующего урожая. Это все равно что лететь на самолете и, зайдя в кабину пилотов, обнаружить, что за штурвалом никого нет»{32}. Сторонники более обширной помощи ссылались на действия США в период после Второй мировой войны. В январе 1947 года госсекретарь Джордж Маршалл выдвинул план, получивший потом его имя – план Маршалла. В рамках этого плана предполагалось выделить $13 млрд в помощь государствам Западной Европы, отчаянно пытавшимся заново отстроить разрушенные войной национальные экономики после суровой послевоенной зимы. Тогда в Америке опасались, что без такой помощи во Франции, Италии, а возможно, и в других странах к власти могут прийти коммунисты. Помощь, предоставленная в рамках плана Маршалла, сыграла решающую роль в обеспечении последующего благополучия – и политической стабильности – Западной Европы. Теперь, когда дело шло к развалу Советского Союза, его экономическое положение день ото дня становилось все более шатким. В США раздавались голоса, призывавшие американское правительство повторить опыт 1947 года и предоставить России солидный пакет помощи, который гарантировал бы, что страна в своем развитии отступит от коммунизма{33}.

Споры вокруг этой темы стали частью предвыборной кампании. В 1992 году Буш испытывал давление со стороны кандидата в президенты США Билла Клинтона, который в рамках своей кампании предлагал подготовить пакет полноценной помощи для России, чья экономика с трудом оправлялась от коллапса и где в суровый зимний период существовала реальная угроза голода. Экс-президент США Ричард Никсон, вступив в довольно неожиданный альянс с Клинтоном[9], призывал Буша больше делать для России{34}. В марте 1992 года в прессу просочилась «секретная» памятная записка Никсона, озаглавленная «Как проиграть холодную войну», где он предупреждал, что объем американской помощи России является «жалким и неадекватным ответом»{35}. Брент Скоукрофт полагал, что США могли бы предоставить России больше помощи, и объяснял скромный уровень поддержки жесткими бюджетными ограничениями{36}. Ричард Армитедж, первый координатор помощи США бывшему Советскому Союзу, тоже утверждал, что США следовало бы оказывать более щедрую помощь. Однако Конгресс не соглашался выделить больше изначально обещанных $480 млн{37}. В ходе «Операции “Дать надежду”» Соединенные Штаты предоставили 62 городам бывшего СССР гуманитарную помощь в виде продовольствия и медикаментов. Вместе с тем США отклонили идею нового плана Маршалла для России и ограничили ее участие в программах помощи{38}.

Опасения относительно России повлияли и на политику администрации Буша в области продвижения демократии. Армитедж вспоминает, как спросил у кого-то из высокопоставленных немецких чиновников, сколько, по их мнению, России потребуется времени на переход к демократии. Те ответили, что если у ГДР это займет 40 лет, то России потребуются все 70{39}. Даже если в американских правительственных кругах кое-кто и страшился возвращения коммунизма, решимости и желания переделывать российское общество у этих людей не было. Зато очень утешало отсутствие эксцессов: в России не намечалось ни югославского сценария полномасштабной гражданской войны с этническими чистками, ни повального голода, ни экономического краха, ни ядерного конфликта с Украиной. Вашингтон проводил политику сдержанности. В тот выборный год Белый дом занимали совсем иные заботы.

И все же администрация Буша предприняла ряд значительных шагов. В 1992 году была созвана международная конференция по вопросам помощи России, на которой было объявлено о подготовке пакета многосторонней помощи на сумму в $24 млрд. Были проведены еще три конференции доноров. Но многое из обещанного тогда России так и не дошло до нее. Один из ключевых советников Ельцина Анатолий Чубайс утверждал, что если бы те $24 млрд поступили в Россию, они весьма благотворно повлияли бы и на Россию, и на состояние российско-американских отношений: «Печально, что так получилось. Соединенные Штаты упустили шанс»{40}. Конгресс все же утвердил «Закон о поддержке свободы»[10], который предусматривал выделение средств на демократизацию. Кроме того, США создали Совет североатлантического сотрудничества (возглавляемый НАТО форум, куда были включены все постсоветские государства) и выдвинули предложение заключить СНВ-2 (Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений) для дальнейшей ликвидации ядерных арсеналов. Однако о перспективах фундаментальных перемен в России в публичной риторике упоминалось мало и ожидания в отношении глубины этих перемен были весьма скромны.

Осмотрительная российская политика Джорджа Буша-старшего отличалась от политики пришедших ему на смену администраций Билла Клинтона и после – Джорджа Буша-младшего. На словах эти президенты выражали приверженность идее укрепления российско-американских отношений, поддерживали крупные политические инициативы в этой области, что породило надежды на возможность качественных изменений в двусторонних отношениях. Но надежды эти так и не оправдались.

Глава 1

Шоу Билла и Бориса

Незадолго до того, как принести президентскую присягу в январе 1993 года, Билл Клинтон провозгласил, что происходящее в России – «нечто самое фантастическое в истории. Это не просто конец коммунизма или конец холодной войны – это уже прошло, с этим уже покончено. Там начинается что-то, причем что-то новое. Понять, что это, как с этим работать и как нам действовать, чтобы все двигалось в нужном направлении, – вот что от нас требуется»{41}. В самом деле: трудная задача поддерживать трансформацию посткоммунистической России и определять ее новое место на международной арене все восемь лет, что Клинтон занимал президентский пост, требовала от его администрации массы внешнеполитических усилий. Все эти годы интенсивные и временами достаточно бурные личные взаимоотношения американского и российского президентов определяли характер двусторонних отношений США и России.

Администрация Клинтона с самого начала дала повод для радужных надежд на восстановление американо-российских отношений в ходе второй – и более амбициозной по замыслу – перезагрузки со времен краха СССР. Однако к концу второго президентского срока Клинтона стало ясно, что эти ожидания не оправдались. Не исключено, что им и не суждено было оправдаться. Было очевидно, что отношения с Россией в лучшем случае можно назвать выборочным партнерством, в рамках которого уживались сотрудничество и конкуренция, пускай и всякий раз в иных пропорциях. Что бы ни случилось, Россия за это время ни при каких обстоятельствах не превратилась бы в демократию западного образца, а влияние Америки на внутреннее развитие России так и осталось бы ограниченным.

Каркас двусторонних отношений, выстроенный в эти годы, во многих аспектах предопределил характер взаимоотношений между Вашингтоном и Москвой на годы вперед как по процедуре, так и по содержанию. Многие вопросы, по которым Клинтон и Ельцин вели споры, и по сей день не прояснены. И вообще за последние двадцать лет в отношениях между США и Россией наблюдалось гораздо больше преемственности, чем готовы были бы признать республиканцы или демократы. И это потому, что, как выразился один сотрудник президентских администраций Буша-старшего и Буша-младшего, «иметь дело приходится с тем, что тебе досталось от предшественника»{42}.

Итоги политики Клинтона до сих пор остаются предметом жарких споров. Действительно ли администрация Клинтона стала тем решающим фактором, который обусловил приход в Россию демократии и рынка? Или, как утверждали в 2000 году республиканцы (в чем их поддерживают и некоторые левые), администрация Клинтона «подвела российский народ» и смотрела сквозь пальцы, как набирает силу коррупция? Не стоило бы Вашингтону поменьше продвигать «шок» и побольше ставить на «терапию»[11] экономики, как высказался однажды главный специалист по России в администрации Клинтона и бывший заместитель госсекретаря Строуб Тэлботт? Правильно ли было расширять НАТО на Восток, принимая в его состав бывших союзников СССР по Варшавскому договору и государства Балтии? Не следовало ли США вместо этого выстраивать систему евроатлантической безопасности нового формата, с включением России? И возможно ли это было в принципе?

«Знаток России»

После своего прихода в Белый дом Билл Клинтон сумел воспользоваться уникальной возможностью кардинально изменить ландшафт американо-российских взаимоотношений. Эта перестройка стала одним из лейтмотивов восьмилетнего президентства Клинтона, и хотя двусторонние отношения постоянно наталкивались на препятствия и разногласия, был достигнут существенный прогресс. Как пишет Тэлботт, президент быстро стал «главным знатоком России в правительстве США» и оставался таковым все свои президентские годы{43}. Клинтон учредил группу советников-специалистов по России во главе со своим однокашником, также стипендиатом Родса[12] Строубом Тэлботтом, много знавшим о России и ее культуре. Будущий президент Клинтон подливал ему чаю в их комнате в оксфордском общежитии, пока сам Тэлботт корпел над переводом мемуаров генсека Никиты Хрущева[13]. Именно Тэлботт надоумил Уоррена Кристофера, тогда исполнявшего обязанности госсекретаря, создать отдельное подразделение по делам постсоветских государств (за исключением прибалтийских), чтобы им уделялось надлежащее внимание во внешней политике США. Тэлботт был назначен первым послом по особым поручениям в так называемые новые независимые государства{44}. До этого делами Советского Союза ведало Европейское бюро Государственного департамента.

Кроме того, новая администрация принесла в Белый дом либерально-интернационалистские воззрения на внешнюю политику, согласно которым чем больше демократии, тем более безопасным будет мир. Отсюда следовало, что США должны активно влиять на трансформацию внутреннего облика России. Администрация Клинтона избрала политику гораздо более активного вмешательства в дела России, чем администрация Джорджа Буша-старшего. В команде Клинтона искренне верили, что демократическое преобразование России является предпосылкой для более доброкачественной внешней политики. В 1993 году, выступая в Военно-морской академии США в Аннаполисе, Клинтон обозначил исходное условие отношений с Россией. Он призвал к «стратегическому союзу с российскими реформаторами» и предостерег, что «опасность определенно возникнет, если российские реформы сойдут на нет – если страна вернется к авторитаризму или рассыплется, погрузится в хаос. Мир не может допустить, чтобы югославские раздоры повторились в такой огромной стране, как Россия, раскинувшейся на одиннадцать часовых поясов и обладающей арсеналом ядерного оружия»{45}.

Основополагающая идея политики Клинтона состояла в том, что демократии не воюют друг с другом. Отсюда вытекало непреложное требование для США – прикладывать все усилия, чтобы способствовать развитию российской демократии. Кроме того, учитывая, что экономическая и политическая свобода неразрывно связаны, рыночное общество, основанное на частной собственности, в конечном счете должно было создать более демократический общественный строй. Третье предположение команды Клинтона состояло в том, что Запад должен продвигать американскую, ориентированную на рынок экономическую модель в противовес европейской социально-демократической модели (это мнение находило полное понимание у экономистов-либералов в правительстве Ельцина). То есть России следует немедленно начать приватизацию и как можно больше сократить роль государства. Как считали в администрации Клинтона, главная угроза успешной трансформации России – возвращение к власти коммунистов. Этим и объясняется безоговорочная поддержка Бориса Ельцина при всех особенностях его характера.

Была одна проблема, которая по важности превосходила все прочие. В Белом доме понимали, какую великую опасность представляют гигантские запасы российских ядерных вооружений и материалов для изготовления ОМП, которые не находились под полным контролем центральной власти, могли быть похищены и проданы государствам-изгоям. Поэтому первостепенной задачей Вашингтона было усиление начатых администрацией Буша программ по ядерному нераспространению, а также инициатив Нанна – Лугара. Администрация Клинтона была исполнена решимости поддерживать суверенитет и независимость постсоветских государств и стимулировать постепенный переход России к постимперской внешней политике. Наконец, в администрации Клинтона понимали, что утрата былой роли сверхдержавы болезненна для России и нужно чем-нибудь подсластить эту горькую пилюлю – признание своего ослабшего влияния в международных делах. США уговорили другие страны Запада предложить России некоторые атрибуты великой державы, в том числе ассоциацию с «Большой семеркой» – группой ведущих индустриальных стран мира, – а позже и членство в этой группе, что сделало ее «Большой восьмеркой» (G8), а кроме того, партнерство с НАТО.

И все же не исключено, что Вашингтон переоценил силу влияния США на экономическое развитие России. Экономическая команда Клинтона поддерживала идею, что Россия должна добиться макроэкономической стабилизации посредством шоковой терапии. Такого мнения придерживался также главный советник Ельцина по экономическим вопросам Егор Гайдар и его небольшая команда либералов-реформаторов. Они считали, что в России, где практически все принадлежит государству, поэтапный переход к капитализму невозможен{46}. «У нас не было ни денег, ни золота, ни зерна, чтобы дотянуть до следующего урожая, – объяснял Гайдар. – Это было такое время, когда делаешь все, что в твоих силах, и в самом спешном порядке. Времени на размышления не было»{47}. Но оказалось, что капитализм на российский лад мало чем походит на то, что рассчитывали увидеть американские экономические советники{48}. Пока тянулись 1990-е, становилось все очевиднее, что Россия строит своего рода «Дикий Восток» – уникальную разновидность капитализма, непрозрачную, с таким уровнем коррупции и сращивания бизнеса и власти, какого Вашингтон и предположить не мог. В США некоторые критики винили администрацию Клинтона в том, что она умышленно подталкивала Россию к развитию именно этой формы капитализма, которая довела большинство россиян до нищеты и позволила невероятно обогатиться кучке коррумпированных олигархов{49}. Однако эти обвинения сильно переоценивают силу внешнего влияния на выбор того уникального пути, по которому пошла российская экономика.

В основе философии команды Клинтона лежала вера в возможность крупномасштабной трансформации российского общества. Но сама эта вера противоречила всему ходу российской, а затем советской истории. На протяжении тысячелетия Россией правили не законы, а личности. И личности всегда значили больше, чем институты, а неформальные механизмы – больше, чем официальные структуры. Историки России – как российские, так и иностранные – не зря отмечают, что на протяжении столетий в России существовало авторитарное правление, противоборствующие кланы сменяли друг друга у кормила власти и по традиции смиренно почитали всемогущего властителя – будь то царь или генеральный секретарь, – даже если временами власть правителя была скорее номинальной, чем реальной, и приближенная к нему группировка пользовалась большим влиянием{50}. Царизм – потомственная монархия, где общественное и имущественное положение аристократии находилось в зависимости от благорасположения царя, – сменило советское государство, столь же патримониальное, только теперь роль покровителя взяла на себя КПСС. Ни при одной системе правления в России не только не практиковались, но даже и не признавались уважение к собственности и верховенство закона.

Специалисты по России в команде Клинтона, разумеется, ясно осознавали последствия этих извечных факторов в истории России. Но при этом они полагали, что крах Советского Союза впервые за историю страны открывает возможность для слома этих вековых традиций и модернизации России в демократическом духе. В то же время, если учитывать американские политические циклы, у команды Клинтона был ограниченный временной горизонт – особенно на фоне многовековой российской истории. У них было в лучшем случае восемь лет, чтобы стимулировать начало радикальной трансформации России. Даже если они и понимали, что это наисложнейший вызов, без их дерзости мышления и чрезвычайного упорства они, скорее всего, смогли бы сделать гораздо меньше.

Вашингтон и Москва: новые перспективы

Наибольшие успехи инициированной Клинтоном перезагрузки, если смотреть с американской точки зрения, лежали в области внешней политики: удалось превратить Украину, Беларусь и Казахстан в безъядерные государства, сохранить партнерство с Россией на Балканах (хотя и ценой больших уступок по Косову), преодолеть сопротивление России в вопросе расширения НАТО и интегрировать Россию в «Большую семерку» в качестве заинтересованной стороны. Правда, сохранялось значительное расхождение взглядов по Ирану. Однако все достигнутые успехи касались проблем, по которым Вашингтон убеждал Москву предпринять шаги, чему она изначально противилась.

Один из первых вызовов, с которыми столкнулась администрация Клинтона, – необходимость расширить круг лиц, заинтересованных в отношениях с Россией. Количество таковых со стороны США всегда было весьма ограниченным – по сравнению с теми, кто занимался Китаем, – отчасти потому, что двусторонние экономические отношения России и США были более чем скромными. За два с лишним десятка лет после краха коммунизма редко когда с той или другой стороны появлялась сколько-нибудь значительная группа заинтересованных лиц, систематически настаивавшая на улучшении отношений. Совсем иначе было дело в отношениях России с Западной Европой: здесь круг заинтересованных лиц на протяжении 1990-х годов стремительно расширялся благодаря росшим как на дрожжах экономическим связям.

Еще в начале президентства Клинтона его команда выдвинула идею, как сформировать такую группу заинтересованных в отношениях с Россией людей. В 1993 году была образована двусторонняя комиссия по экономическому сотрудничеству под совместным председательством вице-президента США Эла Гора и премьер-министра России Виктора Черномырдина. Инициатива эта изначально исходила от министра иностранных дел России Андрея Козырева, считавшего, что это хороший способ упорядочить межведомственное сотрудничество с российской стороны{51}. Двусторонняя комиссия, существовавшая вплоть до прихода в Белый дом Джорджа Буша-младшего и впоследствии восстановленная при Бараке Обаме, учредила рабочие группы по ряду вопросов – включая космос, энергетику и экономику, – которые были призваны сформировать сети связей между чиновниками обеих стран. Это гарантировало бы непрерывный диалог между ними и кровную заинтересованность в успехе двусторонних отношений.

Другим вызовом 1990-х годов как для Америки, так и для России стала необходимость совместить их расходящиеся взгляды на судьбу постсоветского пространства. США последовательно поддерживали независимость и суверенитет государств, которые образовались на этой территории, и в первые десять лет собирательно называли их Newly Independent States – «новыми независимыми государствами». США отказывались признавать СНГ – Содружество независимых государств, – рассматривая его как попытку России сохранить за собой чрезмерно сильное влияние на соседние государства. Как только СССР развалился, США, как уже упоминалось, не мешкая начали открывать свои посольства в каждом из новообразованных государств; ни одной другой западной державе не хватило на это ресурсов. А ввиду того что на некоторые из этих новообразованных государств независимость свалилась как снег на голову, они жаждали совета по конституционному строительству и обращались к американцам за помощью{52}. США настаивали, что Россия не должна иметь своей сферы влияния на постсоветском пространстве. В России же еще с начала 1990-х годов настаивали, что эти страны являются частью так называемого ближнего зарубежья, а следовательно, у России есть право на особые отношения с этими ближними соседями. В январе 1993 года первый российский посол в США Владимир Лукин заявил, что отношения между Россией и бывшими советскими республиками «должны считаться идентичными тем, что существуют между Нью-Йорком и Нью-Джерси»{53}.

Но в Вашингтоне сохранялась озабоченность и по поводу того, что может произойти внутри самой России, начиная от судьбы ядерного оружия и перехода к демократии и заканчивая возможностью вооруженных столкновений или голода. Поэтому Клинтон сосредоточил усилия на том, чтобы выстроить отношения с Ельциным. Личные взаимоотношения между российским и американским лидерами всегда имели несоразмерно большое значение с учетом экзистенциальных вызовов перед каждой из двух ядерных сверхдержав и отсутствия сколько-нибудь сильных институциональных связей между ними. Однако взаимоотношения Ельцина и Клинтона были особенно активными и особенно значимыми, отчасти потому, что оба были выдающимися личностями. Тем не менее, если судить по их автобиографиям, у Клинтона к концу президентского срока сложилось более позитивное отношение к его российскому коллеге, а у Ельцина – наоборот. Вероятно, это было неизбежно, учитывая разницу в могуществе и влиянии двух стран. «Ельцин питал неоднозначные чувства к Соединенным Штатам, – отмечает некий высокопоставленный чиновник ельцинской эпохи, – что было следствием советских времен»{54}. Клинтон испытывал «больше доверия к Ельцину» после их первой официальной встречи, состоявшейся в апреле 1993 года в Ванкувере. «Мне он понравился. Он был здоровенный, как медведь, и полон противоречий – учитывая реальные альтернативы, России, можно сказать, повезло, что именно он оказался у руля»{55}.

Человеку, как известно, свойственно истолковывать поведение и мотивы других людей сквозь призму собственного жизненного опыта. Клинтон часто – особенно в самые сложные моменты – общался с Ельциным и объяснял себе его действия, опираясь на опыт общения со своим отчимом-алкоголиком (причем сравнение было в пользу Ельцина){56}. Хотя его готовность относиться к Ельцину с юмором, несомненно, помогла Клинтону избежать нескольких серьезных столкновений, он все же мог недооценивать другие факторы, стоявшие за часто непредсказуемым поведением Ельцина, в том числе давление со стороны внутрироссийских политических сил. Клинтон дает весьма доброжелательную итоговую оценку Ельцину: «При всех его физических проблемах и порой непредсказуемости он всегда был мужественным и прозорливым лидером. Мы доверяли друг другу и вместе добились многого»{57}.

Ельцинская оценка Клинтона не так лестна. «Билл Клинтон – видная фигура в истории США», – пишет Ельцин, признавая, что при первой встрече его «совершенно потряс этот молодой, неизменно улыбчивый человек, энергичный, красивый»{58}. Начальник охраны Ельцина и его друг-собутыльник Александр Коржаков сообщает, что Ельцин воспринимал Клинтона как младшего брата{59}. На конфликт Клинтона с Конгрессом по поводу его интрижки с Моникой Левински и возможный импичмент Ельцин смотрел сквозь призму собственного жесткого противостояния с Думой, которая тоже намеревалась отрешить его от власти. Более того, Ельцин заявляет, что еще в 1996 году его разведка донесла, что республиканцы замыслили внедрить в Белый дом красивую молодую женщину, чтобы она соблазнила Клинтона, а затем раздуть скандал, который позволит сместить его с поста президента. Ельцин уверяет, что решил не делиться этой информацией с Клинтоном. Тем не менее чем сильнее его осаждали дома, тем больше он отдалялся от США. В конце президентства Ельцин пришел к убеждению, что администрация Клинтона предала его; об этом, на его взгляд, говорили развернутые американцами бомбардировки Сербии во время войны в Косове, расширение НАТО и само отношение США к России – как считали в Москве, ее воспринимают скорее как потерпевшую поражение державу, нежели как ровню{60}. Сегодня западные обозреватели нередко считают, что это Владимир Путин внушает своим согражданам, будто США относятся к их стране пренебрежительно и свысока. На самом же деле жалобы эти уходят корнями в ельцинскую эпоху и во многом имеют источником самого Ельцина. Распространяться они стали на излете его президентства.

Как Ельцину помогали удержаться у власти

В 1990-е годы Вашингтон верил, что при всех своих недостатках Ельцин был тем лидером, которого американцам следует поддерживать, чтобы не допустить в России возврата к режиму советского типа, создающему угрозу интересам США и международной стабильности. Не успел новый президент России прийти к власти и дать старт широким рыночным реформам, как тут же оказался под плотным огнем критики со стороны целого спектра оппонентов, включая коммунистов и ультраправых националистов. Первый крупный кризис разразился осенью 1993 года. Между Ельциным и законодательным органом, созданным еще по старой, советской Конституции, возник конфликт по поводу предложенных правительством экономических реформ и новой Конституции России. Ельцин обещал еще более радикальные меры приватизации и созвал Конституционное совещание, чтобы разработать проект постсоветской Конституции. Его политика все больше подвергалась яростным нападкам со стороны вице-президента, ветерана афганской войны Александра Руцкого и председателя Верховного Совета Руслана Хасбулатова. 21 сентября Ельцин бросил прямой вызов противникам и своим указом распустил Верховный совет и Съезд народных депутатов. Верховный Совет и группа народных депутатов не подчинились указу и в ответ объявили о смещении Ельцина с поста президента, назначив вместо него Руцкого. Тем временем сторонники Верховного Совета вооружились и засели в здании парламента (Доме Советов). Исчерпав возможности мирного разрешения конфликта и так и не добившись компромисса с Верховным Советом, Ельцин 3 октября отдал войскам приказ о штурме Дома Советов с применением бронетехники. То была первая и единственная серьезная вспышка насилия в столице страны после распада Советского Союза. В ходе боевых действий погибли как минимум 147 человек.

В конфликте Ельцина со Съездом народных депутатов Соединенные Штаты приняли сторону Ельцина. Когда на улицах Москвы еще продолжалось противостояние, Клинтон заявил репортерам: не может быть никаких сомнений, что Ельцин «в лепешку расшибся», лишь бы только не разрешать конфликт силой. А когда мятежники сдались, Клинтон позвонил президенту России и высказал слова поддержки{61}. Главы европейских государств тоже приняли сторону Ельцина. Для многих россиян – сторонников реформ события октября 1993 года стали отрезвляющим и переломным моментом в пока еще короткой истории посткоммунистической России. «У нас не было другого выхода, кроме как поддержать Ельцина, – говорит Томас Пикеринг, в то время посол США в России, – это были отголоски августовского путча 1991 года, и парламент много раз переходил границы, позволял себе радикальный пересмотр Кконституции ради борьбы с Ельциным»{62}. Иначе смотрели на это либеральные российские критики. Обстрел здания парламента, отмечала в своей книге Лилия Шевцова, «уничтожил табу на применение правительством силы. Ни Горбачев, ни зачинщики переворота 1991 года не осмелились довести дело до такой свирепой конфронтации, опасаясь ее непредсказуемых и непоправимых последствий»{63}.

Двумя месяцами позже случилось новое потрясение – первые в постсоветский период выборы в Думу, на которых 23 % получил малоизвестный политик крайне правого толка Владимир Жириновский и его партия, удручающим образом названная Либерально-демократической (коммунисты получили 12,4 %). Как выразился занимавший в то время пост государственного секретаря Уоррен Кристофер, это «тревожный звоночек», указывающий на риски и реалии ельцинской России. Экономика худо-бедно оправилась после краха СССР, но большинство граждан России находились в крайне тяжелом экономическом и социальном положении. Группа младореформаторов во главе с Анатолием Чубайсом, пытаясь не допустить возвращения к эпохе коммунизма, ввела схему ваучерной приватизации. В рамках приватизации рабочим выдавались ваучеры предприятия, на котором они трудились, и было объявлено, что они вправе продать свой ваучер за наличные деньги. Эта приватизационная модель позволила лишь считаным единицам вступить на путь богатства и никак не способствовала повышению уровня жизни большинства россиян. Вследствие военного вторжения в Чечню – северокавказскую республику, объявившую о независимости от Москвы, – а также непрекращающихся битв между Кремлем и Думой оппозиция Ельцину и его советникам обострялась. Да и пора потрясений еще не миновала. На думских выборах 1995 года коммунисты почти удвоили свою поддержку, получив 22 % голосов, а ЛДПР поддержали 11 % избирателей.

Теперь Ельцина атаковали и слева, и справа. На протяжении 1995 года его физическое состояние постоянно ухудшалось – это было следствием ряда хронических заболеваний, в том числе кардиологических, а также алкоголизма. Перед администрацией Клинтона все яснее маячила перспектива, еще недавно казавшаяся совершенно невероятной, что на президентских выборах 1996 года к власти в России снова придут коммунисты под руководством Геннадия Зюганова. Рейтинг Ельцина упал до нескольких процентов, и ситуация, судя по всему, приобретала угрожающий оборот. Тогда США проявили инициативу и добились от МВФ займа для России в размере $10,2 млрд, чтобы поддержать экономику и правительство Ельцина. Клинтон сказал Строубу Тэлботту: «Мне до боли хочется, чтобы этот парень победил»{64}.

У Ельцина были и другие горячие сторонники, а именно те, кто выгадал от приватизации, – новоиспеченные мультимиллионеры и разбогатевшие на приватизации природных ресурсов миллиардеры, которых обобщенно называли «олигархами». В феврале 1996 года группа богатейших российских олигархов встретилась в кулуарах Всемирного экономического форума, который всегда проходил в Давосе, альпийском горнолыжном курорте. Только что они выслушали обращение лидера российских коммунистов Зюганова к участникам форума; тот называл себя «мирным человеком» и обещал, что если выиграет выборы, то не станет проводить массовой национализации. Российские олигархи с возрастающей тревогой наблюдали, как представители западных СМИ и предпринимательских кругов заигрывают с Зюгановым. Им стало ясно, что возвращение коммунистов к власти означает не только возврат к прошлому, но и катастрофу для них самих – экспроприацию собственности, тюрьму, а может, и что похуже. Они решили, что следует сделать все возможное, чтобы обеспечить Ельцину победу на выборах. В противном случае они рисковали потерять все.

Конечно, у российских олигархов возникали трения по вопросам бизнеса, но здесь ради своего спасения они решили отбросить прочь распри и выступить единой командой. Два самых могущественных олигарха, Борис Березовский и Владимир Гусинский, заключили мир и разработали схему, которая должна была гарантировать Ельцину победу на выборах. Этот так называемый «давосский пакт» – к которому в конечном счете присоединились все главные олигархи России – предусматривал сбор средств на финансирование предвыборной кампании Ельцина. Кроме того, олигархи договорились расширить схему залоговых аукционов, в рамках которых российский бизнес предоставлял Кремлю крупные средства в обмен на право выкупать по бросовой цене стратегические активы в области энергетики и минеральных ресурсов. Активы эти все еще находились в собственности у правительства, и после их продажи в России возник новый класс миллиардеров{65}. Кремль потратил эти средства как непосредственно на предвыборную кампанию, так и на выполнение социальных обязательств, в особенности на погашение задолженности государства по пенсиям и зарплатам. Впоследствии администрация Клинтона схлопотала критику за поддержку этих непрозрачных схем, которые усилили экономическое и политическое могущество олигархов и стимулировали коррупцию в России. Да, администрация Клинтона не участвовала в этих схемах. Тем не менее, как говорит Тэлботт, она «способствовала им. Нам следовало бы приложить больше усилий, плотнее поработать с Ельциным и его ключевыми советниками и отыскать какой-нибудь другой способ добиться его переизбрания, не позволять олигархам так безнаказанно хозяйничать в экономике»{66}. Проект залоговых аукционов был разработан в России и учитывал ее уникальную ситуацию: командные высоты во всех стратегических активах страны все еще находились в руках государства, а внешний мир мог лишь краем глаза увидеть, как работают шестеренки непрозрачной политической системы.

Во время предвыборной кампании группа американских консультантов без ведома вашингтонских политических кругов связалась с политтехнологом Диком Моррисом, который работал на Белый дом во время избирательной кампании Клинтона, и пригласила его в Москву проконсультировать команду Ельцина – прежде всего его дочь и главного советника Татьяну Дьяченко, – как добиться победы на выборах{67}. В 1996 году после настойчивых слухов, что его будто бы уговаривают отменить выборы, Борис Ельцин по рекомендации своих американских советников повел активную и наступательную избирательную кампанию. Он поднял свой рейтинг и выиграл президентские выборы во втором туре, где его соперником был Геннадий Зюганов. Отчасти победой Ельцин был обязан тому, что завербовал в свой стан одного из своих политических противников – генерала Александра Лебедя, а отчасти тому, что россияне в конечном счете сочли его кандидатуру меньшим злом по сравнению с другими. До сих пор не умолкают дебаты о том, насколько свободными и честными были выборы 1996 года, однако администрация Клинтона испустила дружный вздох облегчения, когда победителем на выборах был объявлен Борис Ельцин – невзирая на то, что в период между двумя турами он пережил тяжелый сердечный приступ. Ельцину эта победа далась слишком высокой ценой. Несмотря на усилия сохранить все втайне, известно, что после 1996 года российскому президенту так и не удалось восстановить прежнюю физическую форму. Его внутренняя политика стала еще более непостоянной, эксцентричной и противоречивой. В 1997 году экономика России более или менее восстановилась, но в 1998 году азиатский финансовый кризис со всей силой ударил по российскому послевыборному «экономическому чуду». В августе 1998 года обрушился рубль, что ввергло в жесточайшие экономические трудности и так с трудом боровшихся за существование россиян. Многие в результате лишились всех своих сбережений. И теперь они вспоминают 1990-е годы как время великих бедствий.

Российские контрагенты Вашингтона

Перед новым российским руководством встала серьезнейшая внешнеполитическая задача – определить, каковы же новая идентичность и новые интересы посткоммунистической России, и выработать средства, которые позволили бы успешно добиваться этих новых целей. Команде Ельцина так и не удалось прийти к единому мнению относительно национальной идентичности и национальных интересов России, и она постоянно колебалась между сотрудничеством и конфронтацией с Западом. Вначале создалось впечатление, что сотрудничество возьмет верх. В администрации Клинтона бытовало мнение, что все внешнеполитические решения Ельцин принимает единолично. «Царствую» – такой глагол он любил употреблять{68}. Первый министр иностранных дел в правительстве Ельцина 41-летний Андрей Козырев в прошлом был советским дипломатом. Еще в самом начале он обозначил свои взгляды: «Наш выбор – …прогресс в соответствии с общепринятыми мерками. Их изобрели на Западе, и в этом смысле я западник и есть. Запад богат, и нам надо дружить с ним – это своего рода клуб первых стран мира, к которому Россия должна по праву принадлежать»{69}. Будучи прагматиком, Козырев понимал, что в интересах России – интегрироваться в евроатлантические институты. Его заместителя Георгия Мамедова официальные представители США считали «достойным переговорщиком»{70}. И все же Козырев вскоре стал объектом яростной критики со стороны чиновников и экспертов, придерживавшихся более традиционных взглядов. Они обвиняли Козырева в том, что он не отстаивает перед Западом интересы России.

В 1993 году Россию посетил Ричард Никсон, у которого был опыт переговоров с руководителем СССР Леонидом Брежневым. Никсон спросил Козырева, может ли тот сформулировать, в чем состоят интересы новой России. На что тот отвечал: «Одна из проблем Советского Союза состояла в том, что мы были слишком зациклены на национальных интересах. Сегодня мы больше задумываемся об универсальных человеческих ценностях». Впрочем, и у Козырева нашелся вопрос для экс-президента Америки: «Буду вам очень признателен, если вы поделитесь со мной своими соображениями о том, как нам подступиться к определению наших национальных интересов». На это он не получил того ответа, какой ожидал. Никсон сказал другое: «Когда я был вице-президентом, а потом президентом, я хотел, чтобы все вокруг знали, что я тот еще сукин сын и всеми силами буду отстаивать американские интересы»{71}.

По мере того как девяностые клонились к закату, все больше россиян начали обвинять Ельцина и его команду в том, что их не назовешь «сукиными сынами», что они безропотно принимают повестку, навязываемую Западом, а она не отражает национальных интересов России. Россияне в своем ослабленном, униженном положении прежде всего добивались уважения со стороны Соединенных Штатов. Многие из них формулировали национальные интересы по принципу «от противного». Они могли и не знать точно, чего хотят, зато четко знали, чего не хотят, и в частности, того, чтобы с ними обращались как с младшим партнером США. «Соединенные Штаты Америки относятся к России как к колонии, а не как к равной им державе» – такой горький вывод сделал советник Министерства иностранных дел{72}. Перечень жалоб на политику, проводимую американцами в 1990-х годах, включает расширение НАТО, необходимость сотрудничать с НАТО в Балканских войнах, а также критику Западом войны в Чечне. После краха СССР российские чиновники болезненно воспринимали необходимость играть роль просителей и чувствовали себя поэтому униженными. В администрации Клинтона утверждали, что стараются вести политику в отношении России достаточно тактично, учитывая, что России непросто приспособиться к снижению своего международного статуса. Но не все с этим согласны. Бывший посол Джек Мэтлок говорит, что Вашингтон не желает поставить себя на место Москвы и выработать политику, которая позволяла бы проявить к России больше сочувствия{73}. Бывший глава президентской администрации при Ельцине Александр Волошин согласен: «Соединенные Штаты ведут себя чрезвычайно эгоистично и не готовы относиться с пониманием к интересам других стран»{74}.

Нарастающая внутри страны критика характера двусторонних отношений России с США вынудила Ельцина в конце 1995 года снять прозападно настроенного Козырева с должности министра иностранных дел. Потакая более националистическим настроениям, Ельцин назначил на освободившийся пост Евгения Примакова. Примаков занимал в советском и российском внешнеполитическом истеблишменте более солидное положение, чем его предшественник. В свое время он был журналистом, возглавлял ведущий научно-исследовательский институт Академии наук по международным отношениям, ИМЭМО, а перед тем как стать министром иностранных дел, руководил Службой внешней разведки. Арабист по образованию, Примаков был специалистом по Ближнему Востоку, поддерживал личные отношения с Саддамом Хусейном и приложил много сил, чтобы предотвратить первую войну в Персидском заливе. Понятно, что симпатий к США в его случае ожидать не приходилось. Примаков олицетворял собой новый внешнеполитический консенсус внутри России. Новый министр, плотно вписанный в круги, близкие к разведке и спецслужбам, уделял гораздо меньше внимания интеграции с Западом и вместо этого озвучил новое, «евразийское» направление для своей страны. Согласно его видению, Россия одновременно есть и европейская, и азиатская страна и ее национальные интересы заключаются в том, чтобы прокладывать свой особенный курс между этими двумя мирами. Примаков выступал за многополярный мир, в котором Россия, Индия и Китай должны держаться вместе, чтобы служить противовесом американской гегемонии. «Россия должна строить свою внешнюю политику на том допущении, что нет постоянных противников, но существуют постоянные национальные интересы», – писал Примаков, подчеркивая, что Россию следует рассматривать как партнера, а не как клиента Запада{75}.

Позиция Примакова, выступавшего за выборочное, прагматическое и «равное» партнерство с Западом и за необходимость уделять больше внимания ближайшим соседям России, отражала нарастающее раздражение внешнеполитическими подходами Запада. «Хорошо разыгрывать слабую карту» – так Строуб Тэлботт описывает стратегию Примакова, который, по его мнению, имея репутацию человека более жесткого, чем его предшественник, должен был быть искуснее в заключении соглашений с США{76}. Но в 1998 году после стремительного взлета Примакова до ранга премьер-министра пост министра иностранных дел занял кадровый дипломат Игорь Иванов.

Ельцин – не единственный глава государства, которому приходилось вступать в единоборство с внутренней оппозицией. Как только республиканцы в 1994 году получили большинство в Конгрессе, политика Клинтона в отношении России стала объектом пристального внимания, и особенно здесь усердствовали те члены Конгресса, кто еще со времен холодной войны питал упорное недоверие к Москве. С их точки зрения, действия России в Боснии, Иране, Чечне и Косове ставили под серьезное сомнение уместность восстановления дружеских отношений между Москвой и Вашингтоном. Самым, пожалуй, наглядным доказательством сдержанного отношения конгрессменов к нормализации отношений с Россией было их нежелание отменять поправку Джексона – Вэника.

Эта поправка была принята в 1974 году и касалась соглашения об американо-советской торговле, которое так и не было реализовано. Поправка оговаривала, что предоставление Советскому Союзу режима наибольшего благоприятствования в торговле может произойти только в случае, если тот смягчит свою политику в отношении эмиграции евреев. В результате к моменту распада СССР у США не было нормальных торговых отношений с Россией, и Конгресс должен был ежегодно вводить мораторий на применение поправки к России. Даже несмотря на то что Горбачев снял ограничения в вопросе эмиграции, а после 1992 года более миллиона советских евреев эмигрировали в Израиль и США, Конгресс отказывался окончательно вывести Россию из-под ограничений, налагаемых поправкой Джексона – Вэника. С Украины и других постсоветских государств эти ограничения в конце концов были сняты, но в отношении России аннулирование поправки казалось слишком спорным символическим актом, как будто «вознаграждением» за что-то. И Ельцин, и другие российские лидеры находили унизительным, что Россия должна ежегодно подвергаться «рассмотрению» Конгрессом, словно обе страны вернулись в эпоху холодной войны. Действие поправки Джексона – Вэника было полностью отменено лишь в конце 2012 года – через 21 год после коллапса СССР.

В отсутствие сколько-нибудь определенных представлений о том, как строить новые взаимоотношения с Россией, Клинтон и его администрация начали закладывать базовые элементы институтов будущего сотрудничества. Эта перезагрузка замышлялась как всеобъемлющая, она должна была и стимулировать внутренние перемены в России, и воссоздать на новой основе американо-российские отношения. Ввиду того что при Ельцине Россия еще не окрепла и только-только начинала определять свою новую роль, США во многом несли ответственность за формирование повестки взаимоотношений и создание механизмов взаимодействия. Для многих россиян эта асимметрия в отношениях стала горькой пилюлей, которую им поневоле пришлось проглотить.

Разработка основ двусторонней политики

Ядерное наследие

Что касается политики в отношении России, то самое важное достижение администрации Клинтона состоит в том, что была доведена до конца начатая еще Джорджем Бушем-старшим работа по превращению Украины, Казахстана и Беларуси в безъядерные государства. Советник Буша по национальной безопасности генерал Брент Скоукрофт настаивал на том, чтобы команда его патрона как можно теснее сотрудничала с командой нового президента Клинтона, чтобы избежать непоследовательности в реализации программ нераспространения ядерного оружия{77}. Практически вся основная работа была проделана еще до избрания Клинтона, но оставалось еще подписать и ратифицировать соответствующие соглашения. Тэлботт создал рабочую группу по стратегической стабильности в рамках учрежденной незадолго до того Двусторонней комиссии Гор – Черномырдин. В группе председательствовали сам Тэлботт, а со стороны России – замминистра иностранных дел Георгий Мамедов. Их взаимоотношения во многом отражали перипетии взаимоотношений Клинтона и Ельцина, правда, переменчивости и непредсказуемых поворотов в них было меньше. Личные контакты Тэлботта и Мамедова и их преданность делу во многом оживляли отношения двух стран и определяли успешность американо-российских переговоров по вопросам безопасности.

Для администрации Клинтона главную головную боль представляла не Россия, а Украина. От его команды не ускользнула реплика главы Украины, что пока его страна обладает ядерными боеголовками, США уделяют ей массу внимания. Эти боеголовки и были для Украины главным рычагом давления на Запад в период, когда она с большими трудностями пыталась стать настоящим независимым государством. После многократных попыток договориться и выкручивания рук президент Клинтон в январе 1994 года прилетел в Киев, встретился с президентом Украины Леонидом Кравчуком и вместе с ним полетел в Москву. Президент Ельцин принял их на следующий день, и все трое подписали Трехстороннее соглашение, обязавшее Украину уничтожить все размещенное на ее территории ядерное оружие. После этого украинская Рада ратифицировала Договор СНВ-1. Передача ядерных боеголовок от Украины России должна была завершиться в 1996 году. На той московской встрече оба – и Ельцин, и Кравчук – подписывали соглашение с неохотой: в конце концов, Украину вынуждали отказаться от ядерного арсенала, а Россия вынуждена была обращаться с Украиной как с независимым государством. Клинтон, наоборот, был весь в нетерпении. На нем даже был значок со словами carpe diem – «лови момент»{78}.

Администрация Клинтона также сосредоточила силы на укреплении Программы совместного уменьшения угрозы, сыгравшей ключевую роль в обеспечении безопасности российских ядерных материалов. Конгрессмены-республиканцы поднимали вопрос о том, с какой это стати США должны платить России за то, что она и так предпринимает в собственных интересах. Высказывались также подозрения, что американская финансовая поддержка позволяет русским тратить больше средств на укрепление своей военной силы. Ответ был один: действия администрации Клинтона, вне всяких сомнений, отвечают интересам США.

Так или иначе, Программа шла своим чередом, и администрация Клинтона занялась другими аспектами проблемы нераспространения. Тут главным предметом тревоги был высокообогащенный уран (ВОУ). Дэниел Поунмен, сотрудник Белого дома, специализировавшийся по ядерным проблемам, вспоминает: «Нам надо было предоставить России нечто интересное с коммерческой точки зрения, нечто, не имеющее покровительственного привкуса»{79}. Во время апрельского саммита 1993 года в Ванкувере США и Россия подписали соглашение. Высокообогащенный уран, извлеченный из российских ядерных вооружений, должен был перерабатываться в низкообогащенный уран, пригодный для использования на коммерческих электростанциях. Директор департамента нераспространения и национальной безопасности Министерства энергетики США Роуз Гёттемюллер вспоминает, что «в 1993–1994 годах в России царили нравы Дикого Запада. Ни порядков не было, ни правил. Времена были отчаянно тяжелые, и ситуация крайне переменчивая»{80}. Денег не хватало, зато было вдоволь потенциальных покупателей, готовых скупать как ядерные материалы, так и ноу-хау безработных российских ядерщиков. Чтобы не допустить этого, власти начали целенаправленно укреплять взаимоотношения между американскими и российскими научно-исследовательскими учреждениями и учеными-ядерщиками. Благодаря сотрудничеству профессионалов постепенно сформировалась группа заинтересованных лиц как из правительства, так и из частного сектора, чья совместная работа в течение двух следующих десятилетий скрепляла и поддерживала связи двух стран в ядерной области[14].

При этом у Клинтона не получилось серьезно продвинуться по пути дальнейшего контроля над вооружениями, главным образом потому, что продолжению переговоров препятствовали российские политики и возраставшее в России недовольство политикой США в других областях. В январе 1996 года Сенат США ратифицировал Договор СНВ-2, тот самый, который представил Сенату Джордж Буш-старший незадолго до своего ухода из Белого дома. Согласно договору, уничтожению подлежали две трети российского и американского ядерных арсеналов, а в 1997 году Клинтон и Ельцин договорились о еще более крупных сокращениях. Однако российская Дума так и не ратифицировала СНВ-2, предоставив разбираться с этим последующим правительствам[15]. Как разъяснил министр обороны США Уильям Перри, СНВ-2 «пал жертвой расширения НАТО»{81}. А кроме того, и жертвой борьбы между Кремлем и Думой.

Но никакая область взаимоотношений двух стран не порождала такого количества споров и разногласий, как противоракетная оборона. Начиная с 1960-х годов США в области ядерных вооружений отдавали предпочтение наступательным вооружениям перед оборонительными. Но интерес властей к оборонительным системам неуклонно рос. Выдвинутая Рональдом Рейганом Стратегическая оборонная инициатива – назначение которой было в том, чтобы перехватывать и сбивать ядерные ракеты противника еще в воздухе, – вызвала в Москве огромную озабоченность: Советский Союз не располагал технологиями, которые позволили бы противостоять подобной системе. Предложенная система национальной противоракетной обороны, которая обсуждалась в администрации Клинтона, нарушала американо-советский Договор об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО), подписанный в 1972 году Никсоном и Брежневым. Согласно Договору, каждой из сторон позволялось развернуть всего по две оборонительные системы вокруг своих главных городов[16]. Российская сторона всегда твердо стояла на том, что Договор по ПРО – краеугольный камень американо-российских отношений в ядерной области. Команда Клинтона, пытаясь найти взаимоприемлемый подход к противоракетной обороне, переориентировала внимание на системы ПРО среднего радиуса действия, которые служили защитой от ракет средней дальности, но были бессильны против российских ракет дальнего радиуса действия. Были надежды, что такой подход окажется более продуктивным. Администрация Клинтона проявляла заинтересованность в разработке систем ПРО среднего радиуса действия, что могло бы помочь Вашингтону сохранить в неприкосновенности Договор по ПРО.

Однако республиканцы в Конгрессе твердо настаивали на необходимости создать более мощную систему ПРО, способную защитить страну от ракет дальнего действия. Для Кремля контроль над стратегическими вооружениями и Договор по ПРО были единственными двумя областями, где Россия все еще выступала на равных с США и по-прежнему могла считаться супердержавой. Любой шаг в этих сферах, который мог бы изменить установившееся равновесие, вызывал возмущение Москвы и жалобы, что Вашингтон снова игнорирует ее интересы и старается ослабить ее позиции. Кремль высказал озабоченность, что система ПРО, теоретически разрабатываемая с целью противостоять государствам-изгоям, может при этом представлять угрозу для российских средств сдерживания. Сотрудники администрации Клинтона по-разному объясняют, почему по вопросу ПРО не удалось добиться согласия. Посол США в России Томас Пикеринг сетует, что чиновники его страны ни разу не дали себе труд сесть вместе со своими российскими визави и основательно обсудить, как и те и другие воспринимают свои интересы в сфере безопасности, и уже в рамках этой широкой дискуссии поговорить о противоракетной обороне. Помощник-референт Тэлботта Эрик Эдельман, напротив, утверждает, что Россия никогда не была заинтересована во взаимопонимании по этому вопросу{82}.

Иранская ядерная программа

Одним из источников трений между администрациями Клинтона и Ельцина была также поддержка Россией ядерной программы Ирана. Но чтобы понять все аспекты иранской проблемы, ее необходимо рассматривать в более широком контексте послевоенного устройства мира. История советско-иранских отношений была неоднозначной. Так, в период Второй мировой войны Иран оккупировали британские и советские войска. Однако СССР отказывался вывести войска из северной части Ирана, непосредственно граничившей с советской республикой Азербайджан, и сделал это только под давлением со стороны ООН[17] – это был первый серьезный кризис холодной войны. Москва неодобрительно относилась к режиму шаха Мохаммеда Резы Пехлеви и поддерживала марксистско-ленинскую партию ТУДЕ, что не мешало СССР развивать взаимовыгодные экономические отношения с Ираном. Советское руководство всегда помнило о географической близости Ирана – страны, где проживают миллионы этнических азербайджанцев, – к Азербайджанской ССР, а также о том, что мусульмане персидского и азербайджанского происхождения принадлежат к одной ветви ислама – шиитской.

Не менее противоречиво складывались отношения с Ираном и у США. В 1953 году США и Великобритания открыто сотрудничали с иранской оппозицией, оказали помощь в смещении премьер-министра Ирана Мохаммеда Моссадыка, которого считали просоветской фигурой, и поддержали восстановление в стране шахской власти. США оказывали Ирану содействие в развитии атомной энергетики в ограниченных масштабах, по программе «Атом для мира». Программа была инициирована в 1953 году администрацией президента Дуайта Эйзенхауэра и предполагала, что мирный атом, используемый для сугубо гражданских надобностей, распространится по всей планете. В те времена еще не до конца осознавали, что мирный атом при определенных обстоятельствах может стать «атомом войны» – это стало очевидно в 1974 году, когда Индия объявила о проведении первых успешных ядерных испытаний. В 1975 году ряд западногерманских и французских компаний подписали с Ираном соглашение об оказании помощи в строительстве атомной электростанции на юге страны, в Бушере.

В 1979 году исламские религиозные фундаменталисты и их сторонники свергли проамериканский режим шаха Резы Пехлеви. Они объявили США «большим Сатаной», вторглись на территорию посольства и 444 дня продержали в заложниках американских дипломатов. С тех пор американо-иранские отношения всегда были исполнены взаимной враждебности, а дипломатические отношения не восстановлены и по сей день. Французские и западногерманские компании расторгли свои атомные контракты с Ираном, и Советский Союз начал зондировать почву на предмет взятия на себя этих контрактных обязательств.

В ходе иранской революции были похищены несколько советских дипломатов, однако после 1979 года СССР и Иран продолжали сотрудничать (Россия в глазах фундаменталистов была всего лишь «малым Сатаной»). Со временем в советско-иранских отношениях наметилось улучшение, особенно после вывода советских войск из Афганистана в 1989 году. Главное место в двусторонних отношениях занимали продажа оружия и сотрудничество в области энергетики. В том же 1989 году президент Ирана посетил с визитом Москву и подписал ряд соглашений на общую сумму в $1 млрд, в основном по закупкам оружия. Кроме того, СССР и Иран подписали договор о сотрудничестве в области мирного использования «расщепляющихся материалов и связанных с ними установок»{83}.

После распада Советского Союза Иран проявлял большую осмотрительность в отношениях с посткоммунистической Россией. Чеченские сепаратисты требовали независимости от Москвы, да и в целом российский Северный Кавказ вел себя весьма несговорчивым образом. Иран, вопреки своей официальной цели распространять по миру радикальный ислам, принял решение не оказывать помощь исламистским мятежникам в Чечне и тем самым продемонстрировал, что поддерживает территориальную целостность России. В Москве же прекрасно отдавали себе отчет, что при желании Иран мог бы создать проблемы на территориях, где проживают российские мусульмане, и потому рассматривали добрые отношения с Тегераном как своего рода гарантию невмешательства Ирана во внутренние дела России. Тегеран также оказал Москве поддержку в ее намерении положить конец гражданской войне в Таджикистане, большинство населения которого составляют мусульмане-шииты. В 1990-х годах Иран снова сотрудничал с Россией, оказывая поддержку силам афганского Северного альянса, противостоявших движению «Талибан». Таким образом, у России имелось немало насущных политических забот, как внутренних, так и внешнеполитических, которые требовали сотрудничества с Ираном{84}.

Сотрудничество России с Ираном в атомной области вызывало все больше раздражения у США. В августе 1992 года, в самый разгар экономического кризиса, Россия подписала с Ираном контракт на строительство атомной электростанции в Бушере. Работы по контракту начались в 1994 году. В 1999 году Иран уже угрожал, что если строительство в Бушере не будет завершено в установленный срок, Россия может не рассчитывать на последующие атомные контракты{85}.

В Вашингтоне Иран рассматривали как государство, хорошо обеспеченное нефтью и газом, и потому с самого начала полагали, что упорное желание мулл обзавестись атомной электростанцией было лишь уловкой, позволяющей получить и освоить атомную технологию, а в конечном счете создать собственное ядерное оружие. Администрацию Клинтона очень встревожили и действия российских советников в Иране. Сегодня эксперты сходятся во мнении, что на протяжении 1990-х годов российские предприятия – как государственные, так и частные, – тем или иным образом приложили руку к разработке иранской ядерной программы. Мало того, у команды Клинтона имелись свидетельства, что в российских университетах обучаются иранские специалисты по ракетной технике{86}.

Иранский ядерный вопрос затрагивал самые щекотливые проблемы в отношениях между российским правительством и непрозрачными коммерческими организациями; это было становление новой системы, в рамках которой бизнес-интересы замыкались на выходцев из структур госбезопасности. Тэлботт характеризует Министерство атомной энергетики новой России как «богатый и могущественный осколок советского военно-промышленного комплекса», который, как опасались США, мало что удержит от продажи дорогостоящих технологий другим государствам или группам злоумышленников{87}. Клинтон и его команда подозревали, что часто меняющиеся министры атомной энергетики не подчинялись указаниям Кремля и продолжали продавать Ирану товары двойного назначения, в том числе газовые центрифуги, которые могли быть использованы для производства оружейного урана{88}. В 1995 году премьер-министр Виктор Черномырдин в закрытом письме Элу Гору сообщил, что Россия обязуется ограничить сотрудничество с Ираном строительством первого энергоблока Бушерской АЭС, поставкой топлива для его работы и подготовкой иранских специалистов для его эксплуатации{89}.

Иранская проблема обнажила неоспоримый факт: Россия при всей своей слабости все еще способна подорвать усилия Запада, старающегося не допустить производство в Иране ядерного оружия, угрожающего региональной безопасности. Пока американо-российские переговоры по Ирану мучительно буксовали, официальные лица и эксперты с американской стороны пытались понять, какие мотивы двигают политикой Москвы, и нащупать связь между действиями российского правительства и негосударственными организациями, вовлеченными в разработку гражданской ядерной программы Ирана. Проблема Ирана вскрыла фундаментальные вопросы о том, кто же на самом деле стоит у руля ельцинской России и действительно ли Кремль не подозревает о деятельности сотрудничающих с Ираном «серых» коммерческих структур. А некоторые в США сомневались, что с Россией вообще возможно сотрудничать в деле нераспространения ядерных вооружений. Иран и сам по себе представлял тяжелую проблему внутренней политики США. То был первый и самый наглядный пример того, как Конгресс может потенциально похоронить результаты долгих лет упорных переговоров с подчас крайне неуступчивыми российскими чиновниками. Конгресс, где большинство имели республиканцы, намеревался ввести жесткие санкции против России. Конгрессменов все больше и больше беспокоил тот факт, что российские компании снабжают Иран всем необходимым для производства ядерного оружия, которое впоследствии может быть применено против Израиля – тому Иран отказывал в праве на существование. И в связи с этим давление на США оказывал не только Израиль: ядерные амбиции Ирана беспокоили и ряд арабских государств региона.

На протяжении 1990-х годов российские официальные лица не раз повторяли мантру, что Иран ни в чем не нарушает соглашений, которые подписал с Международным агентством по атомной энергетике (МАГАТЭ), и что его единственное желание – овладеть атомной энергией в гражданских целях. Сколько бы американские чиновники, включая самого президента, ни предоставляли своим российским коллегам доказательства, что российские технологии производства ракет с ядерными боеголовками поставляются Ирану в обход самой же Россией подписанных соглашений, ответом были либо увиливания и отговорки, либо полное отрицание. Бывало, Ельцин обещал, что впредь такого не повторится, но, по имевшейся у США информации, «такое» неизменно повторялось{90}. Кроме того, Кремль возражал, что имеет не меньше прав продавать свои военные технологии, чем США, которые также считались одним из главных экспортеров оружия в мире. Более того, чем отчетливее просматривалась перспектива расширения НАТО, тем настоятельнее становились жалобы России, что после того, как страны Центральной Европы вступят в НАТО, ей будет закрыт доступ на их рынки оружия, где Россия традиционно занимала ведущие позиции. Упрекая США в использовании двойных стандартов, русские указывали, что Россия имеет давние политические и экономические связи с Ираном, и намекали, что США стремятся лишить Россию ее законного права торговать с Ираном и продавать ему технологии, в то время как сами спокойно экспортируют аналогичные технологии в другие страны.

Но самым крупным камнем преткновения между США и Россией было и оставалось положение в Европе. Речь шла о новом стратегическом балансе, который должен был заполнить вакуум, возникший после холодной войны, в течение которой американские и российские войска настороженно наблюдали друг за другом через Фульдский коридор, разделявший Восточную и Западную Германию.

Глава 2

Пересмотр взглядов на евроатлантическую безопасность

Где настоящее место России? Будучи крупнейшим государством мира, две трети территории которого географически относятся к Азии, Россия видит себя одновременно и как европейскую, и как азиатскую страну. Однако по культуре россияне – определенно европейцы, да и с точки зрения самих азиатов они едва ли относятся к народам Азии. Тем не менее Россия воспринимает себя как уникальную евразийскую страну, что порождает постоянную двойственность и метания относительно ее места в Европе. На протяжении двух веков россияне никак не могли найти ответа на вопрос, стоит ли их стране следовать в русле Запада или создавать неповторимую цивилизацию, не западную и не восточную, развивающуюся по своей собственной логике. Таким образом, Россия представляет собой одновременно и часть Европы, и нечто отдельное от нее, а сами россияне неохотно признают себя европейцами{91}. Хотя Европа всегда привлекала правителей России как модель экономического устройства и со времен Петра Первого они пытались повторять европейские технологические достижения, к политической системе Запада они, как правило, относились неприязненно. Ценности европейского Просвещения – права человека, верховенство закона, надлежащее отправление правосудия, права собственности – в России принимала и разделяла лишь малочисленная прослойка либеральной интеллигенции, будь то в царские, советские или постсоветские времена. Такая двойственность в восприятии западных ценностей всегда оказывала мощное влияние на отношения России с европейскими и евроатлантическими структурами.

Место, которое отводится России в Европе, стало одним из самых чувствительных для Москвы аспектов в ее отношениях с Западом. После распада СССР и прекращения Варшавского договора перед США и их союзниками встал вопрос: как должна быть выстроена посткоммунистическая архитектура безопасности в Европе? НАТО – в состав которого теперь входила объединенная Германия – вышла из холодной войны без потерь, а Организация Варшавского договора распалась, и страны к востоку от Германии перестраивали свои вооруженные силы и военный потенциал в одиночку, не входя в состав какого бы то ни было союза. В США, Западной Европе и России некоторые ставили вопрос: для чего нужно сохранять НАТО, когда его главный противник, Советский Союз, более не существует? Сторонники этой позиции выступали за созыв Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ). Эта организация, созданная в 1975 году и включавшая все государства Европы и Северной Америки, могла бы стать альтернативой, способной сформировать более ориентированные на сотрудничество и инклюзивные структуры обеспечения безопасности.

После распада СССР небольшая группа российских либерально настроенных реформаторов из окружения Ельцина, поощряемая своими американскими и европейскими партнерами, считала, что главное, к чему должна стремиться Россия, – это «интегрироваться с Западом». В представлении реформаторов это означало присоединиться к экономическим институтам и институтам безопасности Запада. Для этого необходимо было сформировать в России заинтересованные группы, готовые поддерживать международный порядок, опирающийся на нормы и общий консенсус. Администрация Клинтона предложила России членство в «Большой семерке» и особые отношения с НАТО, а кроме того, инициировала переговоры о принятии России во Всемирную торговую организацию (ВТО). Европейские государства согласились на вступление России в Совет Европы – организацию, которая продвигает демократию и права человека, – несмотря на колебания, вызванные событиями чеченской войны. Европейский союз в 1994 году подписал с Россией соглашение о партнерстве и сотрудничестве.

Таким образом, на протяжении 1990-х годов отношения России с ключевыми европейскими и евроатлантическими институтами носили ограниченный характер, отчасти потому, что полное членство в этих клубах России никто не предлагал, но главным образом по той причине, что, как выразился кто-то в администрации Клинтона, этих русских «еще попробуй к чему-нибудь присоединить». Для многих россиян было неприемлемо двойственное положение, когда ты вступаешь в определенные институты и должен мириться с их правилами, не имея возможности определять их. Главная загвоздка состояла в том, что «интеграция» подразумевала необходимость принять выдвинутую Западом повестку. Сторонники той точки зрения, что было ошибкой не предложить России полноправного членства в ЕС или в НАТО, не могут привести убедительных доказательств, что на той стадии Россия сама пожелала бы и смогла бы начать сложный процесс подготовки к этому членству, а также безропотно принять установленные правила. По отношению к евроатлантическим структурам Россия так и оставалась «кандидатом в члены».

Какие обещания Запад дал Горбачеву в период объединения Германии? Этот вопрос больше двадцати лет определяет отношения России и Запада и ставится снова и снова по мере того, как все новые архивные материалы становятся достоянием общественности. Некоторые западные участники процесса объединения Германии настаивают, что США пообещали Горбачеву, что после этого воссоединения НАТО расширяться не будет, и обвиняют Запад в невыполнении данных СССР обязательств{92}. Многие российские официальные лица и эксперты, в числе которых и сам Михаил Горбачев, придерживаются такого же мнения. «В соответствии с соглашениями по формуле “два плюс четыре”, на основании которых происходило объединение Германии, – заявлял Горбачев, – Соединенные Штаты, Германия, Великобритания и Франция обещали нам, что не станут расширять НАТО к востоку от Германии»{93}. Тем не менее, если внимательно вчитаться в текст соглашений, подписанных в 1990 году, когда объединенная Германия присоединилась к НАТО, можно убедиться, что в тексте вопрос о расширении НАТО напрямую не затрагивается. Это сейчас, оглядываясь назад, Горбачев и его советники, видимо, не сомневаются, что американцы дали им такие обещания. Однако документы того времени свидетельствуют, что никто не брал на себя прямых обязательств не расширять НАТО – хотя бы потому, что такой вопрос в принципе не обсуждался{94}. Госсекретарь Джеймс Бейкер говорил Горбачеву в феврале 1990 года (до объединения Германии), что юрисдикция НАТО не будет сдвигаться восточнее ее зоны действия на тот момент, но он имел в виду юрисдикцию НАТО над территорией ГДР, а не возможное расширение НАТО{95}. Иными словами, Бейкер говорил лишь о том, что после 1990 года войска НАТО не будут размещены на территории бывшей Восточной Германии.

Тем не менее неопределенность в вопросе о том, какие именно гарантии были даны Западом Советскому Союзу при окончании холодной войны, превратилась в источник головной боли для администрации Клинтона. Эта неопределенность давала о себе знать всякий раз, когда возникал вопрос, как должен быть устроен мир после холодной войны и в какие структуры евроатлантической безопасности следует интегрировать бывшие коммунистические государства. В США и Европе многие считают расширение НАТО одним из выдающихся достижений президентства Клинтона; другие американцы и европейцы, а также россияне полагают, что это была большая ошибка, испортившая отношения с Россией{96}.

Чтобы осознать всю значимость этой полемики, необходимо обратиться к временам, последовавшим за крахом СССР, и понять, с каких позиций члены и кандидаты в члены НАТО рассматривали бывшие коммунистические режимы Европы. Сразу после падения СССР не могло быть никакой уверенности, что государства Центральной и Восточной Европы успешно перейдут на рельсы демократии и свободного рынка. Трансформация экономики требовала от народов крупных жертв, и после краха коммунистической идеи наряду с демократическими прозападными партиями появились и партии шовинистического и националистического толка. Признаки авторитарного прошлого межвоенной поры продолжали будоражить умы только-только вкусившей свободы Mittleleuropa – как называют в Германии Центральную Европу. Югославия, где распад государства быстро перерос в гражданскую войну с кровавыми этническими чистками, олицетворяла собой наихудший вариант развития событий после снятия всех строгостей коммунистических режимов. В Центральной и Восточной Европе и без того тлело немало этнических и приграничных конфликтов, которые подавлялись на корню, пока СССР занимал здесь доминирующие позиции, но в начале 1990-х годов готовы были разгореться с новой силой.

Власти США и Западной Европы опасались, как бы в основном мирному крушению коммунизма не помешали непредвиденные осложнения в Центральной и Восточной Европе. Министр обороны Германии в своей речи в 1993 году отмечал, что «без демократии, стабильности и экономики свободного рынка этот регион Европы по-прежнему будет подвержен давним проблемам, связанным со взаимными историческими обидами, амбициями, территориальными и этническими спорами. «Нам не спасти реформы в России, если мы подвергнем риску реформы в Центральной и Центрально-Восточной Европе»{97}. Членство в Европейском сообществе стало бы лучшей гарантией демократии, стабильности и надлежащего государственного правления в этих странах. Однако дорога к членству была длинной и сопряжена с масштабной реструктуризацией экономики, к чему Россия едва ли была готова, не говоря уже о сложном процессе присоединения к acquis communautaire – насчитывающему десятки тысяч страниц своду общих нормативно-правовых актов, обязательных для всех стран – членов Евросоюза. С этой точки зрения присоединение к НАТО – процесс гораздо более быстрый и куда менее сложный.

Государства Центральной Европы высказались за свое «возвращение в лоно Европы» после крушения коммунизма, а президент Буш в 1989 году произнес в Майнце знаменательную речь, где поддержал идею «Европы единой и свободной»{98}. Но какой смысл в действительности крылся за этими словами? Перед Соединенными Штатами и их союзниками встали две, по-видимому, противоположные цели. Первая состояла в том, чтобы интегрировать страны Центральной Европы в западные структуры безопасности, тем самым укрепляя евроатлантическую стабильность и безопасность и исключая возможность того, что на смену коммунистам придут радикальные националисты. Второй целью было заверять и убеждать Россию, что и ей отводится своя роль в новой архитектуре евроатлантической безопасности и что стабильность в Европе – в интересах России. Сотрудники Госдепартамента раз за разом старались убедить своих российских визави, что для России гораздо лучше иметь в соседях процветающие демократические государства, состоящие в НАТО, чем допустить, чтобы они были брошены на произвол судьбы и погрузились в хаос.

Русские же весьма скептически реагировали на заверения администрации Клинтона, что эта игра на руку всем. С точки зрения Москвы, это была игра с нулевой суммой, а расширение НАТО по определению угрожало России, сколько бы в НАТО ни повторяли, что больше не рассматривают Россию в качестве противника. К этому прибавлялись несомненные расхождения между риторикой НАТО и реальностью. Официальные представители НАТО провозглашали, что вступление в альянс центральноевропейских государств ни в коем случае не направлено против России. Но подтекст расширения НАТО, по крайней мере для Польши, Венгрии и Чехии, не вызывал сомнений – ясно, что их привлекала статья 5 устава НАТО, которая гарантировала им защиту на случай, если Россия вернет себе былую мощь[18]. И в приватных беседах с Клинтоном Ельцин уверял, что хотя сам он понимает, что НАТО не планирует нападать на Россию с военных баз в Польше, «масса людей, которые проживают в западных районах страны и слушают выступления лидера коммунистов Зюганова, именно так и думают»{99}.

В январе 1994 года НАТО обнародовало свою программу военного сотрудничества Partnership for Peace («Партнерство во имя мира»), к участию в которой приглашались все государства – бывшие участники Варшавского договора, а также входящие в состав СНГ. Россия отреагировала на предложение сотрудничества с НАТО, не обещавшее членства, довольно прохладно. Поскольку каждое государство получило возможность подписать свое отдельное двустороннее соглашение с НАТО – как это сделала Украина в 1994 году, – то, значит, России предлагался точно такой же статус, как и ее бывшим сателлитам. Часть сотрудников в администрациях Буша и Клинтона полагали, что в рамках программы «Партнерство во имя мира» можно было бы сделать гораздо больше полезного, прежде чем бросаться расширять НАТО. Когда глава объединенного комитета начальников штабов генерал Джон Шаликашвили представлял программу «Партнерство во имя мира» президенту Ельцину, тот попросил уточнить, означает ли это «партнерство» или «членство», то есть является ли участие в программе шагом к членству в НАТО или это просто сотрудничество. Ельцину разъяснили, что участие в программе означает именно сотрудничество, никакого членства оно не подразумевает. Но едва программа заработала, как начался процесс расширения НАТО. «Мы не выполнили нашу часть обязательств», – замечает один чиновник. Программа была довольно гибкой, и с ее помощью можно было бы эффективнее привлекать Россию к сотрудничеству{100}.

Решение США о расширении НАТО имело сложную политическую предысторию{101}. Как только было объявлено о программе «Партнерство во имя мира», начались дебаты о расширении НАТО. На Клинтона повлияли аргументы, высказанные лидерами ведущих стран Центральной Европы – и особенно президентом Чехии Вацлавом Гавелом и президентом Польши Лехом Валенсой, – на церемонии открытия музея памяти жертв Холокоста в Вашингтоне. Если мир хочет избежать новой катастрофы в Европе, убеждали они, необходимо интегрировать Восточную Европу в западные структуры и настоять, чтобы в качестве предварительного условия эти страны объявили об отказе от территориальных претензий друг к другу и всячески поддерживали бы национальное примирение.

Брент Скоукрофт утверждает, что администрация Клинтона слишком сосредоточилась на европейских делах и потому не смогла уделить достаточно внимания опасениям России по поводу расширения НАТО. «Администрации Клинтона следовало бы сначала пообщаться с Россией и только потом соглашаться расширять НАТО»{102}. Но Клинтон и его ближайшие советники полагали, что сумеют совместить решение двух задач – расширить НАТО и удержать Россию в рамках близких отношений, предложив русским в качестве поощрения членство в «Большой семерке» и особое соглашение с НАТО – в виде Совместного постоянного совета (СПС) Россия – НАТО. Госсекретарь Мадлен Олбрайт отмечала, что США выстраивали взаимоотношения России с НАТО так, чтобы у нее был в них свой интерес, и что «мы, безусловно, прилагали все старания, чтобы проявлять к России уважение»{103}. Российское правительство в конечном счете подписало соглашение с НАТО, хотя и с неохотой. Одна из сложностей состояла в том, чтобы изобрести особенные рамки для отношений России с НАТО, которые позволили бы России играть уникальную и видную роль.

СПС давал России право голоса – но не право вето – в обсуждении интересующих НАТО вопросов и наметил области перспективного сотрудничества с НАТО, такие как урегулирование кризисов, превентивная дипломатия, совместные операции, поддержание мира, контроль вооружений, нераспространение ядерного оружия и реагирование на стихийные бедствия и катастрофы. В рамках СПС регулярно проводились встречи на уровне послов и ниже. Однако россияне, работавшие в НАТО, убеждались, что карьерные перспективы в этой организации им не светят. Неудивительно, что Совет добился весьма скромных результатов. Более того, не прошло и нескольких недель после начала работы СПС, как стала известна досадная для России новость: НАТО соглашается в 1999 году принять в свой состав в качестве полноправных членов Польшу, Венгрию и Чехию. Представители российской стороны отмечают, что с ними не нашли нужным посоветоваться, прежде чем принимать такое решение. «Наши переговоры с Уорреном Кристофером, – пишет Евгений Примаков, – не оставили сомнений, что они решили не обращать на нас ни малейшего внимания, когда дело касалось расширения НАТО»{104}. По свидетельству главы штаба Ельцина Анатолия Чубайса, «у Соединенных Штатов был уникальный шанс включить Россию в структуры европейской безопасности, но, расширив НАТО, они этот шанс упустили»{105}.

Риторика и действия России отражали ее в корне противоречивое отношение к НАТО: с одной стороны, альянс воспринимался как противник, угрожающий безопасности России, с другой – как организация, с которой у России теперь сложились особые отношения. Это двойственное отношение к НАТО служило источником постоянной неопределенности для представителей российского политического истеблишмента и служб безопасности, причем некоторые из них осознавали преимущества сотрудничества с НАТО, но большинство по-прежнему рассматривали НАТО сквозь призму холодной войны.

Балканы

Самый тяжелый кризис в американо-российских отношениях разгорелся в конце президентства Клинтона в результате кровавого распада Югославии. Крах этого социалистического государства открыл некоторые возможности для американо-российского сотрудничества в Боснии, но поставил их по разные стороны баррикад в ситуации вокруг Косова. Когда республики, входившие в состав Югославии, объявили о своей независимости, авторитарный лидер Сербии Слободан Милошевич поддержал боснийских сербов в развернутой ими войне против населявших Боснию мусульман, в том числе и кровавую резню 1995 года в Сребренице, где были убиты восемь тысяч мусульманских мужчин и мальчиков. Силы ООН были неспособны положить конец этническим чисткам, проводившимся сербами против боснийских мусульман. Возглавляемая США интервенция войск НАТО в 1995 году в конечном счете прекратила конфликт, что было закреплено Дейтонскими соглашениями, подписанными в конце того же года. В 1999 году НАТО снова вмешалось в балканскую политику, на сей раз чтобы прекратить кровопролитие в Косове, области Сербии, где большинство населения составляли мусульмане, желавшие получить независимость от Белграда. В период войн в Боснии и Косове ярко проявилась внутренняя противоречивость позиции России, ее неуверенность в вопросе о том, хочет ли она быть партнером Запада или играть особую роль в балканских конфликтах, несомненно, подрывавшую усилия НАТО по установлению мира в регионе.

На всем протяжении 1990-х годов российские политические деятели и военные часто вспоминали ее исторический союз с сербами, основанный на общей православной вере и традиционных культурных связях. Ельцин поддерживал действия ООН и НАТО на Балканах с крайней неохотой и постоянно напоминал Клинтону, что лично ему, Ельцину, и его администрации поддержка направленных против Милошевича действий дорого обойдется внутри страны. И даже более умеренные прозападно настроенные российские политики с крайней осторожностью относились к борьбе с Милошевичем, опасаясь, что это придаст смелости антиельцинским силам.

Клинтона и самого тревожило, что если США будут слишком сильно опираться на Россию в борьбе с сербами, Ельцин потеряет поддержку россиян в деле реформ{106}.

А поскольку военная кампания против боснийских сербов по времени совпала с началом дискуссий на тему расширения НАТО, а затем НАТО начало систематические бомбардировки Сербии, этот вопрос стал особенно болезненным.

Ричард Холбрук, архитектор Дейтонских соглашений, писал, что «больше всего Россия желает вернуть себе ощущение, хотя бы и символическое, что она еще кое-что значит в мире. В основе наших стараний включить Россию в переговорный процесс по Боснии лежало глубокое убеждение, что категорически необходимо отыскать для России надлежащее место в системе европейской безопасности, что-то подобное той роли, какой она не играла со времен 1914 года»{107}.

Контраст между действиями Москвы в период боснийской и косовской войн отражает, насколько серьезно изменилась внутриполитическая ситуация в России к концу президентства Ельцина. В обоих случаях НАТО прикладывало все усилия, чтобы заручиться поддержкой России в ведении войны. В обоих случаях военные действия были обращены против сербов и на поддержку притесняемых мусульман. В обоих случаях повестку определяли члены НАТО, в особенности США, а России оставалось лишь реагировать на нее. Тем не менее во время боснийской войны сотрудничество шло намного лучше, возможно потому, что, хотя здоровье Ельцина ухудшилось, его сторонники – в частности, министр иностранных дел Андрей Козырев, – искренне желали и дальше придерживаться этого пути, высоко оценивая сотрудничество с США. Но даже при этом Козырев, выслушав объяснения, почему Россия должна поддержать боевые действия против Сербии, заявил Тэлботту: «И без того плохо, что ваши люди сообщают нам, что вы все равно сделаете по-своему, нравится нам это или нет. Так хотя бы не бередите наши раны рассказами, что подчиняться вашим порядкам – якобы в наших интересах»{108}. США включили Россию в состав Контактной группы по Югославии, которая была основана в 1994 году и регулярно собиралась для выработки стратегии действий в отношении Милошевича. Как позже вспоминал Холбрук, «мы понимали, что, несмотря на некоторые попытки ставить палки в колеса, с Москвой будет проще иметь дело, если отвести ей такое же место, как ЕС и США»{109}. Еще до начала переговоров в Дейтоне США и их союзники обсуждали с Россией беспрецедентный план – что когда война кончится, российские войска будут служить под командованием США в составе Сил по выполнению соглашения (IFOR) в Боснии, раз уж русские отказываются служить под командованием НАТО. Несмотря на первоначальные возражения со стороны России, IFOR, по отзывам участников, действовали вполне успешно, и российские офицеры с готовностью сотрудничали со своими американскими коллегами. С точки зрения американо-российских отношений Босния стала успехом, который был завоеван тяжелым трудом, и в конечном счете Россия помогла решить проблему, а не усугубляла ее.

Во второй половине 1990-х годов начался процесс расширения НАТО, российскую экономику постиг тяжелый кризис, в кресле министра иностранных дел Козырева сменил более националистически настроенный Евгений Примаков, а положение ельцинского правительства делалось все более шатким, вследствие чего Ельцин через каждые несколько месяцев менял премьер-министра. На и без того нездорового Ельцина все сильнее оказывали давление, требуя противостоять американцам. В своих мемуарах Ельцин высказывает предположение, что Клинтон, чтобы отвлечь внимание от политических баталий внутри страны, в марте 1999 года одобрил бомбардировки Белграда как способ остановить кровопролитие в Косове. «Сегодня – Югославия, завтра – Россия!» – предостерегали оппоненты Ельцина. «Не очевидно ли, – вопрошал Ельцин, – что каждая ракета, выпущенная по Югославии, это косвенный удар по России?»{110}

Игорь Иванов, в 1998 году сменивший Примакова на посту министра иностранных дел, утверждал, что была возможность урегулировать ситуацию в Косове политическим путем. Проблема упиралась в право проживающих в православной Сербии косоваров-мусульман объявить себя независимыми от Сербии и основать собственное государство. «Югославия не представляла угрозы региональной стабильности, – утверждал Иванов, – а истинным мотивом США было утвердить свою волю при помощи НАТО и в обход ООН. Именно тогда Соединенные Штаты заложили основы однополярного мира». Эта «сделка Мадлен», как ее окрестил Иванов в честь госсекретаря США Мадлен Олбрайт, пагубно повлияла на внутреннюю ситуацию в России{111}.

Разногласия по поводу войны в Косове стали низшей точкой в отношениях США и России со времен крушения СССР. В марте 1999 года Примаков направлялся в Вашингтон, но получив сообщение, что НАТО приступило к бомбардировкам Сербии, на полпути приказал развернуть самолет и вернулся в Москву. Пока продолжались бомбардировки, перед посольством США в Москве происходили самые массовые после холодной войны антиамериканские демонстрации. Российские либералы предупреждали, что действия НАТО еще больше сужают перспективы реформ и подливают масла в огонь национализма и реакции. И хотя Виктор Черномырдин вместе с президентом Финляндии Мартти Ахтисаари договаривался о прекращении огня в Косове, было ясно, что российская военная верхушка едва мирится со сдерживающими ее инициативу гражданскими начальниками.

В самом конце войны Россия и США уже вплотную подошли к возможности физического столкновения. В 1999 году российские войска совершили стремительный марш-бросок в столицу Косова Приштину и взяли международный аэропорт «Слатина» раньше, чем туда подошли силы НАТО. Десантники пытались установить контроль над регионом, и это было прямым нарушением условий перемирия{112}. Верховный командующий силами НАТО в Европе генерал Уэсли Кларк был готов отдать приказ силой захватить территорию аэропорта, которую занимали российские военные, однако британский генерал Майкл Джексон, командующий группировкой наземных сил НАТО на Балканах, заявил, что не намерен «начинать третью мировую войну», и кризисная ситуация разрядилась. Российские солдаты, совершившие «марш-бросок» на Приштину, явно продемонстрировали неподчинение как политическому руководству страны, так и своим непосредственным начальникам. Однако Борис Ельцин совсем иначе трактует этот эпизод. Утверждая, что это он решил отдать российскому миротворческому контингенту приказ войти в Косово раньше, чем это сделает натовская группировка, он вспоминает: «Этот последний жест послужил знаком нашей моральной победы перед лицом колоссальной военной силы НАТО, перед всей Европой, да и всем миром»{113}.

Действия России во время войны в Косове обнажили всю глубину ее обиды на НАТО и США и упорное желание ставить им палки в колеса, а также полное равнодушие Москвы к судьбе мусульман, подвергшихся этническим чисткам в Сербии. СПС мало чем мог помочь в разрешении кризиса, и Россия разорвала отношения с НАТО после того, как начались бомбардировки сербов. Но главное, что России, судя по всему, было куда важнее противостоять инициативам НАТО, чем помогать в разрешении крупного гуманитарного кризиса в Европе. Хотя администрация Клинтона очень старалась сотрудничать с Россией, чтобы урегулировать косовскую проблему, Москва не желала принимать в этом никакого участия.

Ельцин сходит со сцены: как Клинтон и Путин упустили из виду проблему терроризма

Предполагалось, что это будет последняя официальная встреча Ельцина с Клинтоном, и саммит обещал стать самым трудным – и самым коротким – из всех. Встреча состоялась в ноябре 1999 года в Стамбуле, во время саммита Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (так теперь называлось СБСЕ). К тому времени Ельцин назначил нового премьер-министра, уже пятого по счету за последний год, – мало кому известного чиновника из Санкт-Петербурга по имени Владимир Путин. В октябре 1999 года Путин начал вторую чеченскую войну, поводом к чему послужили вооруженное вторжение чеченских боевиков в Дагестан и серия взрывов жилых домов в ряде городов России. На администрацию Клинтона все больше давили и требовали осудить военные действия России.

Ельцин первым обратился к участникам конференции в Стамбуле. И это был уже совсем другой Ельцин. Он подверг критике Запад за его «морализаторство» и отметил, что совершенная с подачи Америки «агрессия против Югославии лишила Клинтона права читать России нотации о том, как она должна управляться с террористами на ее собственной территории». В своих мемуарах Ельцин хвалит себя за то, что произнес настолько гневную речь, что ОБСЕ не решилась осудить Россию за действия в Чечне, хотя изначально это и планировалось{114}. В ответ Клинтон отбросил заранее заготовленную речь и объявил, что применение Россией грубой силы в Чечне недостойно наследия, которое оставляет ей Ельцин. Он хвалил Ельцина за все, чего тот достиг, помогая России встать на путь демократии, и подчеркнул, что если Россия хочет и дальше идти по этому пути с помощью Запада, ей следует пересмотреть свои действия в этой войне{115}. Через несколько минут после начала его выступления Ельцин демонстративно сбросил с себя наушники и сделал вид, что собирается выйти из зала. Когда они встретились наедине, Клинтон закинул свои ноги на стол. «У вас что, болит нога?» – спросил Ельцин. И вскоре после тирады Ельцина Клинтон покинул помещение{116}. Когда-то эти двое относились друг к другу как старший и младший братья. Теперь они оказались противниками. Шоу Билла и Бориса закончилось.

Саммит ОБСЕ в Стамбуле помог выявить накопившиеся с годами взаимные претензии России и Запада и их противоположные интерпретации событий. Взгляды России и США на террористическую угрозу на протяжении 1990-х годов все больше и больше расходились. Предметом наиболее острых разногласий была Чечня. После августовского путча 1991 года правительство Чечни объявило о выходе из состава СССР. В течение следующих трех лет Чечня де-факто была независимой от Москвы, но в декабре 1994 года российские войска вступили на территорию Чечни, чтобы вернуть ее в лоно государства. Клинтон несколько раз отмечал, что действия Москвы по возвращению Чечни аналогичны стараниям президента Линкольна сохранить Соединенные Штаты от распада во времена Гражданской войны{117}. Но позже, когда война приняла затяжной характер и стали появляться свидетельства зверств с обеих сторон, США взяли более критический тон и часто называли чеченских повстанцев сепаратистами, тогда как Россия называла их террористами. Первая чеченская война закончилась в 1996 году перемирием, в результате которого Чечня снова де-факто стала независимой. Однако насилие в регионе, словно чума, продолжало косить жизни, и с началом второй чеченской войны США стали еще решительнее осуждать действия России. С российской стороны вновь и вновь звучали встречные обвинения, что Запад применяет двойные стандарты, когда критикует политику России в Чечне, а сам тем временем поддерживает косовских албанцев, хотя они как раз и практикуют то, что Россия называет террористическими методами.

Через месяц после саммита в Стамбуле случилось настоящее потрясение. Борис Ельцин, здоровье которого ухудшалось, 31 декабря 1999 года в телевизионном обращении к гражданам объявил, что немедленно, за три месяца до окончания президентского срока, уходит в отставку. Своим преемником он назвал Владимира Путина. Ельцин поставил себе в заслугу, что помог свершиться первой в истории России мирной и добровольной передаче власти. Клинтон в первый раз встретился с Путиным несколькими месяцами ранее. «Путин являл собой резкий контраст с Ельциным, – писал Клинтон. – Я покидал встречу с ним в уверенности, что Ельцин подобрал себе преемника, обладающего и навыками, и готовностью к тому тяжелому труду, без которого невозможно руководство бурной политической и экономической жизнью России»{118}.

Путин изначально сделал для себя вывод, что с Клинтоном нет смысла иметь дело, и дал понять, что не имеет интереса к оживлению американо-российских отношений. Проблемы, по которым на протяжении предыдущего десятилетия две страны никак не могли прийти к согласию, – Чечня, Балканы, НАТО, Иран – по-прежнему тлели, а к ним прибавилась еще и проблема противоракетной обороны, которой руководство США вплотную занималось весь последний год президентского срока Клинтона (главным образом под давлением Конгресса) и по которой у России имелись крупные возражения. На встрече с Клинтоном в Москве в июне 2000 года Путин спросил, сможет ли Россия вступить в НАТО. И Клинтон ответил, что поддержит Россию в этом{119}.

И все же была одна проблема, по которой Соединенные Штаты и Россия, как нам ясно теперь, должны были бы сотрудничать намного теснее, – это проблема международного терроризма и исламского фундаментализма. Когда Клинтон затронул вопрос Чечни, Путин ответил, что и над США, и над Россией нависла угроза международного терроризма. Но тут был один щекотливый момент. США было бы весьма затруднительно вместе с Россией разрабатывать действенные меры по борьбе с терроризмом и в то же самое время критиковать войну в Чечне. Более того, в конце президентского срока Клинтона то и дело отвлекали все новые и новые заботы – кульминацией которых стала попытка его импичмента, – и в итоге его администрация так и не сумела в полной мере оценить серьезность угрозы, исходящей от «Аль-Каиды», и уделить ей должное внимание.

Судьба одного из лидеров «Аль-Каиды» наглядно демонстрирует, насколько слабо США понимали значение этой организации. В 1996 году египтянин Айман аз-Завахири, известный как второе лицо в «Аль-Каиде» и возглавивший ее после того, как в 2011 году спецназ США уничтожил Усаму бен Ладена, направился с группой своих подручных на Северный Кавказ, намереваясь переправиться в Чечню и поддержать воюющих с федеральными войсками боевиков. Однако еще до того, как Завахири со товарищи смог попасть в Чечню, их арестовали российские власти и препроводили в тюрьму в Махачкале. Через несколько месяцев их отпустили, поскольку у российской стороны не было достаточно доказательств, чтобы продлить им срок задержания, а американские власти, как выяснилось, ничего против этих людей не имели. Завахири беспрепятственно прибыл в Афганистан, где и помогал Усаме бен Ладену готовить террористические атаки 11 сентября.

К тому моменту, как Клинтон покинул Белый дом, американо-российские отношения сильно ухудшились по сравнению с тем, как радужно все начиналось. Впрочем, радужно все было главным образом в восприятии американцами. Белый дом, да и другие американские политики рассматривали первые постсоветские годы как время, когда энергичный, здоровый Ельцин и группа его сподвижников, твердо нацеленных на реформы, с энтузиазмом возьмутся за дело, в котором США желали поддержать их, – строительство рыночной экономики и демократии плюс внешняя политика, нацеленная на интеграцию России в Запад. А вот большинству россиян начало 1990-х годов, с которыми американские политики связывали столько надежд, запомнилось как время бедствий и хаоса, когда кучка олигархов обогащалась бешеными темпами, а россияне в массе своей страдали от безработицы и задержек в выплате пенсий, прозябали в нищете и наблюдали с горечью, как рушится привычный и предсказуемый социальный порядок. Они также были убеждены, что Москва идет на поводу у Вашингтона, что американцы диктуют ей, как действовать, ни во что не ставят Россию и лишь стараются еще больше обессилить бывшую великую державу. То, что виделось из Вашингтона как плюрализм мнений, свобода слова и конкурентные выборы, для многих россиян было беспорядком, непредсказуемостью и унижением со стороны Запада.

В течение двух президентских сроков Клинтона у США были куда более ограниченные возможности влиять на трансформацию российской политической системы, чем казалось его команде в начале пути. Российско-американские отношения во многом строились на личных контактах между Клинтоном и Ельциным, и именно их контакты двигали вперед двусторонние связи. С другой стороны, благодаря этому и становится ясно, что институциональных связей между двумя странами практически не было. Несмотря на помощь американского правительства и неправительственных организаций, а также череду конкурентных выборов, основы для прозрачных демократических институтов, по сути, так и не были заложены. И могущественный аппарат советского КГБ Ельцин тоже не демонтировал – и даже едва ли реструктурировал. Да и метод выбора преемника также демонстрировал, что в лучшем случае Россия выстроила у себя «управляемую демократию» – ведь Путина выбрала и вывела на политическую арену узкая группа приближенных к Ельцину лиц, причем сделала это кулуарно, в соответствии с российскими и советскими традициями. Россиянам больше всего было важно, чтобы США относились к их стране как к равной им державе. Потому-то образование «Большой восьмерки», Контактная группа и (с большим скрипом) СПС воспринимались как достижения российской дипломатии. А попытки американцев просунуть ногу в двери постсоветского пространства – будь то помощь в построении демократии или в развитии энергетики – неизменно воспринимались с большим подозрением. В период президентства Ельцина Россия нередко игнорировала своих ближайших соседей – то самое «ближнее зарубежье», – что не мешало ей возмущаться попытками Америки проникнуть на ее задний двор. А то, что США критиковали Россию за две чеченские войны и длинный перечень нарушений прав человека, воспринималось как покушение на суверенитет России и неприемлемое вмешательство в ее внутренние дела. К тому времени, как на политическом горизонте появился Путин, стало ясно, что грядут перемены.

И все же мало кто на Западе мог предположить, насколько круто Россия переложит руль после того, как главный пост в Кремле займет бывший вице-мэр Санкт-Петербурга, а в прошлом подполковник КГБ и разведчик в Дрездене.

Глава 3

Буш и путин в эпоху терроризма

Террористические атаки «Аль-Каиды» на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 года навсегда изменили представления американцев о защищенности их собственной жизни и безопасности их страны. Однако то, что в Соединенных Штатах воспринималось как национальная трагедия гигантских масштабов, в России рассматривалось как удобная возможность поправить отношения с США. Инициатива, разумеется, исходила из Кремля. После терактов 11 сентября Путин предложил Россию в качестве стратегического партнера Соединенных Штатов в борьбе с терроризмом. Тогда он еще считал, что более тесная экономическая интеграция с Западом и более активное сотрудничество с США пойдут на пользу будущему процветанию и статусу России. Однако партнерство, возникшее в контексте катастрофического удара по США, вскоре начало разваливаться: обиды российских властей по поводу несбывшихся надежд все множились, и американцы сдали назад. Более того, с течением времени Москва все меньше нуждалась в Вашингтоне, поскольку растущие цены на нефть обеспечивали российской экономике все более прочный фундамент. Так что «медовый месяц» Буша и Путина на поверку оказался куда короче, чем у Клинтона с Ельциным. А когда он совсем сошел на нет, американо-российские отношения вернулись в давно знакомую колею ограниченного партнерства с постепенным улучшением по некоторым вопросам и сохранением разногласий по большинству сложных проблем – контролю над вооружениями, противоракетной обороне, Ирану и по ситуации на постсоветском пространстве. Американцы могли сомневаться в российской интерпретации событий после 11 сентября, но с точки зрения Путина и его коллег главным фактором, который определял политику в отношении России, было неуважение США к ее интересам.

Новый человек в Кремле

Что за человек Владимир Путин и какой он видит Россию в XXI веке? Этот вопрос встал перед Джорджем Бушем-младшим вскоре после того, как он вступил в Белый дом, да так и маячил перед ним все его годы у власти. Сначала очень осторожный и несколько скуповатый на слова, со временем Путин превратился в более напористого и прямолинейного лидера, который не прочь пойти на обострение. Западные визави Путина все настойчивее пытались отыскать в его прошлом какие-нибудь подсказки, проливающие свет на его истинные намерения.

Биография Путина подсказывает несколько объяснений природы его руководства и двойственного отношения к Соединенным Штатам. У него было трудное детство, и проходило оно в убогой ленинградской послевоенной коммуналке; в блокаду его семья потеряла сына[19]. Как и многие советские граждане его поколения, Путин был нацелен на выживание. Привычка строить планы на черный день и нежелание брать на себя обязательства, от которых нельзя потом отступить назад, во многом сказались на его мировоззрении{120}. Увлечение японскими боевыми искусствами помогло ему вырваться из тисков незавидной доли и воспитало в нем дисциплину, необходимую для избранной им карьеры в КГБ. Путин так и не достиг в этой организации высокого положения, но его все же направили в Дрезден – крупный город в ГДР, где не вещало западногерманское телевидение. В то время, потом объяснял Путин, у него было две задачи: «работать с людьми и с большими объемами информации»{121}.

Проведенные в ГДР пять лет, с 1985 по 1990 год, имели для мировоззрения Путина два важных последствия. Он полностью пропустил времена перестройки в СССР, все это брожение умов и попытки критически осмыслить советскую систему. Путин провел эти годы в одной из самых ортодоксальных стран советского блока, чье руководство осуждало и отвергало реформаторскую политику Горбачева. Более того, он пережил крах ГДР в 1989 году и на себе испытал, каково это, когда Москва бросает на произвол судьбы своих людей в трудный час. Когда разъяренная толпа восточных немцев старалась прорваться в штаб-квартиру «Штази» Министерства госбезопасности ГДР, Путину пришлось успокаивать их, чтобы они не разнесли все здание. В том же здании он жег в печи служебные документы КГБ и опасался, что «толпа придет и за нами». Когда он в поисках поддержки позвонил на близлежащую советскую военную базу, то получил категорический отказ и позже вспоминал, что «никто и пальцем не пошевелил, чтобы защитить нас»{122}. Этот эпизод показал подполковнику Путину, насколько важно, чтобы государство было сильным и защищало свой народ{123}.

В автобиографическом интервью, которое было опубликовано вскоре после его вступления в должность президента, Путин высказывает сожаление, что ГДР так рано прекратила свое существование и что советские войска были так поспешно выведены из Германии. «Если честно, то мне было только жаль утраченных позиций Советского Союза в Европе, хотя умом я понимал, что позиция, которая основана на стенах и водоразделах, не может существовать вечно. Но хотелось бы, чтобы на смену пришло нечто иное. А ничего другого не было предложено. И вот это обидно»{124}. Пять лет, проведенных в Дрездене, сделали его «немцем в Кремле», испытывающим особые симпатии к Германии{125}. Служба в КГБ и тот факт, что он лишился своего положения из-за крушения когда-то могущественного советского государства, занимают важное место в его политической биографии.

После краха СССР Путин недолгое время пробыл не у дел, а потом примкнул к команде своего бывшего преподавателя права Анатолия Собчака, в те поры мэра-реформатора Санкт-Петербурга, и вскоре уже занимал пост заместителя мэра. Возможно, Путин никогда и не разделял либеральных политических взглядов Собчака, но он исправно претворял в жизнь либеральную экономическую программу и налаживал связи с западными компаниями, желавшими вести бизнес с городом. Путин проявил себя очень способным управленцем. Он был в высшей мере лоялен своему боссу и в обход закона организовал выезд Собчака во Францию на лечение, когда тому угрожали уголовным делом. Поражение Собчака на губернаторских выборах, омраченных грязными интригами, произвело на Путина глубокое впечатление и во многом разуверило его в ценности конкурентных выборов. В самом деле, какая польза в выборах, если нельзя заранее быть уверенным в их исходе – или если кто-то может украсть у тебя победу?{126}

Чиновники, знавшие Путина еще по его работе с Собчаком в Санкт-Петербурге, рисуют портрет человека скромного, предпочитающего держаться в тени. Он отвечал за поддержание деловых связей с иностранным бизнесом и сопровождал официальных зарубежных гостей Санкт-Петербурга (в том числе Альберта Гора и Генри Киссинджера) в их поездках по городу. Он был толковым работником и хорошо знал свое дело{127}. Генеральный консул США разглядел в Путине «человека закона и порядка. Он не был продажным, он был борцом с преступностью»{128}. Другие американские чиновники описывают Путина как «достойного работника, который внимательно выслушивал тебя и давал тебе почувствовать твою важность»{129}. Никто из представителей иностранных государств, встречавшихся с Путиным в начале 1990-х годов, не мог и предположить, что в один прекрасный день он взлетит на самую верхушку российской власти. Впрочем, Путин сумел с толком использовать работу в мэрии Санкт-Петербурга и выстроил обширную сеть личных связей, политических и коммерческих, которые помогли ему в его восхождении к власти. В 1996 году после провала Собчака на выборах коллега Путина Алексей Кудрин пригласил его в Москву, где тот быстро пошел вверх по карьерной лестнице – начав с поста заместителя управляющего делами президента, он в 1998 году возглавил ФСБ, а в августе 1999 года был назначен председателем правительства РФ.

До того как Путин стал президентом РФ, не было сколько-нибудь значимых данных, позволявших составить представление о его мировоззрении. В автобиографической книге «От первого лица» на вопрос о роли России в мире Путин ответил так: «Мы страна европейской культуры, а не натовской»{130}. В программной статье «Россия на рубеже тысячелетий», которая была опубликована накануне вступления Путина в должность президента РФ, утверждалось, что сильное государство – часть российской истории и что либеральные и демократические ценности не имели в России глубоких корней. Россия была и останется великой державой, ей необходимо сильное государство, чтобы успешно завершить преобразования. «Крепкое государство для россиянина не аномалия… а, напротив, источник и гарант порядка». Он также отметил, что поддерживает интеграцию России в глобальные рынки{131}. В статье и других материалах авторства Путина просматривается осторожный отказ от коммунистической идеологии и признание, что Россия должна двигаться в сторону рыночной экономики. Первейшей своей задачей Путин считал необходимость восстановить жизнеспособность разваливающегося, как он считал, государства после анархии 1990-х годов. В этом смысле он – государственник, то есть сторонник сильной роли государства в самой классической русской традиции, и, значит, полагал необходимым установить порядок и стабильность{132}. В первые годы в Кремле среди ключевых советников Путина преобладали те, кто достался ему в наследство от правления Ельцина, например руководитель администрации президента Александр Волошин, министр иностранных дел Игорь Иванов, а также советники по вопросам национальной безопасности Сергей Иванов и Сергей Приходько. Но через некоторое время Путин сформировал свою собственную группу поддержки и расставил на ключевые посты своих людей.

Путин занял президентский пост с твердым намерением переломить ситуацию, сложившуюся в унизительные 1990-е годы, обеспечить территориальную целостность России и возродить ее роль великой державы, которая способна и вправе потребовать себе надлежащее место в мире. Выполнение таких задач среди прочего требовало восстановить влияние России на постсоветском пространстве и возродить значение международных решений, принимаемых ООН, и в первую очередь Советом Безопасности. Кроме того, необходимо было максимально сохранить оставшиеся со времен холодной войны структуры по взаимному контролю над вооружениями с США, поскольку это гарантировало бы России статус ведущей державы мира. Несмотря на годы службы в КГБ и сожаления о крахе Советского Союза, Путин был прагматиком и желал наладить сотрудничество с США на взаимовыгодной основе, признавая асимметрию американской и российской мощи в экономическом и военном аспектах. Более того, Путин прекрасно отдавал себе отчет, что будущее влияние России в международных делах зависит от ее экономического благополучия и что для модернизации потребуются западные инвестиции и торговля с Западом. И потому Путин не уставал подчеркивать свою приверженность интеграции России с Западом, по крайней мере в экономическом плане.

После трех месяцев в должности президента Путин встретился с президентом Всемирного банка Джеймсом Вулфенсоном. Путин произвел на Вулфенсона впечатление сторонника модернизации, который намерен обуздать олигархов и добиться более глубокого участия России в мировой экономике. Путин заявил Вулфенсону, что намерен модернизировать свою страну, провести экономические реформы и снизить коррупцию. В первые годы президентства Путина мир вздохнул с облегчением, что теперь имеет дело с молодым непьющим российским лидером, который, как верилось многим, установит в России стабильность, так необходимую ей после десяти лет беспорядка.

Однако за фасадом этих заявлений о важности сотрудничества с Западом скрывались довольно глубокий скептицизм и некая смесь дореволюционных и советских взглядов. Это специфическое мировоззрение можно охарактеризовать как «гоббсовское представление о мире, где все враждебны друг другу и где царит анархия; страх оказаться в окружении внешних сил; стратегическая культура, в которой преобладает геополитическая триада – игры с нулевой суммой, принцип баланса сил и концепция сфер влияния»{133}. Эти взгляды вобрала в себя официальная внешнеполитическая доктрина России 2000 года. В ней провозглашается намерение России добиваться «многополярной системы международных отношений», констатируется, что Россия проводит независимую и прагматичную внешнюю политику, призывает к усилению роли Совета Безопасности ООН, настаивает на сохранении Договора по ПРО и признает необходимость создавать «позитивный образ России за рубежом»{134}. Для путинской России главная трудность состояла в том, чтобы увязать этот настороженный взгляд на мир с необходимостью практического сотрудничества с Западом – без которого было не обойтись, если Россия действительно собиралась восстановить свое международное влияние.

На сцену выходит буш: выборы 2000 года

Владимира Путина и Джорджа Буша при всей разнице происхождения и опыта роднило то, что оба были президентами «по воле случая»; ни тот, ни другой за долгие годы предшествующей карьеры и не помышляли претендовать на высший государственный пост. Путину выплыть из политической безвестности помогли удача и усердный труд: ему посчастливилось объявиться в Санкт-Петербурге именно в тот момент, когда Собчак подыскивал кого-нибудь, кому мог бы поручить руководство отделом внешнеэкономических связей мэрии. В то же время Путин сумел заслужить доверие и уважение тех, с кем соприкасался во время работы в Санкт-Петербурге, и получил приглашение переехать в Москву после того, как Собчак потерпел сокрушительное политическое поражение. Восхождение Путина к президентству было выстроено благодаря вмешательству «семьи» Ельцина (под которой имеются в виду как его родные, так и политические сподвижники) после сложных закулисных переговоров и обещания обеспечить неприкосновенность семье Ельцина, что Путин и обеспечил{135}.

В отличие от Путина Буш родился прямо на политических подмостках. Он принадлежит к известной политической династии, но первые сорок лет жизни его занятия были далеки от политики и от борьбы за высокие государственные посты, за одним только исключением: в 1978 году Буш-младший выставлял свою кандидатуру на выборах в Конгресс, но проиграл. Ему принадлежал бейсбольный клуб Texas Rangers{136}. Со временем, впрочем, он преодолел нежелание баллотироваться и в 1994 году стал губернатором штата Техас. Его победа на президентских выборах в 2000 году вызвала много споров, а легитимность нового президента была поставлена под вопрос. Неприятный инцидент во Флориде – где пришлось пересчитать тысячи избирательных бюллетеней, должным образом не учтенных, – естественно, спровоцировал ядовитые замечания российских комментаторов: как, мол, США осмеливаются критиковать положение с демократией в России, когда в их собственной избирательной системе обнаруживаются такие крупные изъяны? Подобно Путину, осторожничавшему в первый год президентства, Буш-младший тоже оставался по большому счету неизвестной величиной по части внешней политики. Да, он был до этого губернатором штата Техас, но международного опыта у него было мало, он вообще редко когда выезжал за пределы своей страны.

Представления кандидата в президенты Буша о России сформировались главным образом под влиянием его главного советника по России Кондолизы Райс, которая одно время работала у его отца советником по национальной безопасности и по делам СССР и Восточной Европы. Ее взгляды, в свою очередь, сформировались под влиянием ее преподавателя и научного руководителя в Денверском университете Джозефа Корбела, чешского эмигранта, пробудившего в ней интерес к советской политике. Корбел, кстати говоря, был отцом Мадлен Олбрайт – госсекретаря в администрации президента Клинтона{137}. Слушая, как Корбел на занятиях в ее группе рассказывает о Сталине, Кондолиза Райс просто «влюбилась» в эту тему, ее воображение будоражила эта «византийская природа советской политики и ее могущество. Как оно действует? Для чего используется?»{138}. Докторскую диссертацию она защитила по теме вооруженных сил ЧССР. Когда она работала у Джорджа Буша-старшего, тот как-то сказал Горбачеву: «Она рассказывает мне все, что мне необходимо знать о Советском Союзе». На это Горбачев ответил: «Да уж, надеюсь, она много чего знает»{139}.

Вторым фактором, во многом повлиявшим на представления Райс о России, стала ее работа в администрации Джорджа Буша-старшего. Ей пришлось заниматься вопросами объединения Германии и следить за крушением СССР. Именно в тот период Райс завоевала доверие президента Буша и его советника по национальной безопасности генерала Брента Скоукрофта. Она, кстати, тоже «случайно» увиделась с Борисом Ельциным в сентябре 1989 года во время его визита в Белый дом. Та встреча укрепила ее в скептическом отношении к первому российскому президенту, и впоследствии Райс критиковала администрацию Клинтона за полную поддержку Ельцина{140}.

Прошло десять лет, и Джордж Буш-младший во время своей предвыборной кампании полностью полагался на советы Кондолизы Райс в области внешней политики. В первом же разговоре с ней кандидат в президенты заявил: «У меня нет ни малейшего представления о международных делах»{141}. Самое четкое заявление по России, сделанное во время кампании, было почерпнуто из статьи Райс «О защите национальных интересов», опубликованной в 2000 году в журнале Foreign Affairs. Выступая за «упорядоченную последовательную внешнюю политику, которая отделяет существенное от маловажного», Райс подчеркивала универсальность американских ценностей, предостерегала от применения военной силы, за исключением случаев, когда это абсолютно необходимо, и выступала за развитие всесторонних отношений с Россией. Россия – уже более свободное государство, чем в советские времена, и она обладает многими признаками великой державы, писала Кондолиза Райс, но экономическая слабость России и отсутствие четко сформулированной национальной идентичности «грозят свести все это на нет». Администрация Клинтона, по ее мнению, ошибалась, поддерживая Ельцина, чья «повестка стала и американской повесткой тоже». Теперь пора перейти к новой повестке – отойти от режима контроля над вооружениями, принятого в период холодной войны, и признать тот факт, что «Россия – великая держава и у нас с ней всегда будут как расходящиеся, так и совпадающие интересы»{142}.

В ходе предвыборной кампании Буш повторил эту позицию. Выступая в Президентской библиотеке Рональда Рейгана в Калифорнии, он подчеркнул, что Россия – великая держава и обращаться с ней надо соответственно, но при этом снова озвучил свою готовность развернуть системы противоракетной обороны и отказаться от действующих со времен холодной войны соглашений о контроле над вооружениями. США должны поддержать демократию в России, заявил будущий президент, но не могут поддерживать «коррумпированную и привилегированную элиту». И хотя Буш обещал сотрудничать с Россией в борьбе с терроризмом, он заявил, что «это невозможно, пока Россия не начнет действовать сдержанно и цивилизованно»{143}.

Через несколько месяцев Буш обсуждал возможность прекратить финансирование России со стороны Международного валютного фонда (МВФ) ввиду ее действий в Чечне. Он заявил: «Этот парень, Путин, – он пришел к власти благодаря Чечне. Главный, основополагающий вопрос для России – то, что она будет представлять собой: станет ли она рыночной экономикой или останется одной из тех экономик, где горстка привилегированных элит набивает себе карманы?»{144} В ходе первых президентских дебатов Буш на вопрос, что он будет делать, если авторитарный лидер Сербии Слободан Милошевич откажется уйти от власти, ответил, что «русские имеют влияние в этой части света», вот пускай они и убедят его уйти. Когда этот же вопрос задали во время предвыборных дебатов вице-президентов Дику Чейни, тот дал более определенный ответ. Сотрудничество с Россией по устранению Милошевича, сказал Чейни, это «возможность для США проверить на прочность президента Путина – посмотреть, насколько он привержен демократии и готов поддержать свободу и демократию в Восточной Европе». Во время вторых президентских дебатов Буш повторил критику в адрес МВФ, который, по его мнению, в период президентства Клинтона выделил России слишком много средств, но не озаботился проследить за их дальнейшей судьбой, и добавил, что «единственные, кто будет реформировать Россию, это русские. Вот пускай и принимают решения сами»{145}.

В ходе предвыборной кампании Кондолиза Райс заявляла, что следует нормализовать отношения с Россией – администрация Клинтона, по ее словам, делала слишком большой упор на личные отношения глав двух стран. Это подразумевало, что России в приоритетах США следует отвести менее значимое место.

В стане Буша дали понять, что считают соглашения о контроле над ядерными вооружениями пережитком времен холодной войны, в котором США больше не видят необходимости, даже если Россия не готова признать эти новые реалии. Подобное пренебрежение к теме контроля над вооружениями вызвало озабоченность России, поскольку остатки ее великодержавного статуса покоились именно на ее ядерном потенциале и, соответственно, соглашения о контроле за ядерными вооружениями были одной из немногих областей, где Россия все еще оставалась на равных с США. Вечером дня инаугурации Кондолиза Райс направила Путину послание, призванное успокоить его и обещавшее, что «мы будем большими друзьями»{146}.

Среди сотрудников Буша был один человек, имевший большой опыт общения с СССР и позже с Россией, – Дональд Рамсфельд. Он занимал пост министра обороны в администрации президента Джеральда Форда[20], и в 2001 году ему снова прочили это место. В 1990-х годах Рамсфельд был участником Форума бизнес-лидеров корпорации RAND – американо-российской конференции, где дважды в год собирались руководители крупных компаний двух стран. Из дискуссий с российскими участниками форума Рамсфельд сделал вывод, что российские лидеры рассматривали две возможности вернуть своей стране статус великой державы: либо вступить в союз с государствами, которые США относили к разряду государств-изгоев, и оказывать нажим на соседние государства, либо пойти по пути экономической интеграции с Западом. В 2001 году Рамсфельд, учитывая, что с момента краха СССР прошло всего-то десять лет, поддерживал идею сближения с Россией: «Я желал, чтобы Россия присоединилась к кругу развитых, процветающих обществ, и был бы рад видеть, что эта страна набирает силу как друг или даже как партнер Запада. Соответственно, я полагал, что для США лучший выход – не придираться к несовершенству демократии в России, а поощрять ее двигаться дальше по пути экономической и политической либерализации»{147}.

Во время президентской кампании 2000 года республиканцы в Конгрессе критиковали кандидата в президенты Эла Гора за ошибочную, по их мнению, политику администрации Клинтона по отношению к России. Они опубликовали доклад, осуждающий политику Клинтона в отношении России, откуда Буш-младший и позаимствовал немало аргументов. Название документа не оставляло сомнений в том, какова его основная мысль: Russia’s Road to Corruption: How the Clinton Administration Exported Government Instead of Free Enterprise and Failed the Russian People – «Дорога России к коррупции: как администрация Клинтона экспортировала бюрократию вместо свободного предпринимательства и подвела российский народ». На обложке издания были помещены фотопортреты вице-президента Гора и премьер-министра Виктора Черномырдина. В докладе отмечалось, что политика Клинтона изначально была неверной, что «проведение политики по отношению к России оказалось в руках элитарной и крайне замкнутой группы чиновников, находящейся вне системы сдержек и противовесов». Особенно жесткие слова были высказаны в адрес Комиссии Гор – Черномырдин и лично вице-президента Гора, который, как отмечалось, проигнорировал доклады ЦРУ о коррумпированности Черномырдина и его коллег-чиновников. Доклад также обвинял предыдущую администрацию в том, что своей политикой она в 1998 году привела Россию к экономическому коллапсу, и в том, что эта политика настроила русских против Америки, хотя еще в начале 1990-х они благожелательно относились к США. И все же, хотя американо-российские отношения, как было сказано в докладе, «лежат в руинах», надежда на «светлое российское будущее» еще сохраняется при условии, что будут «четко сформулированы американские интересы, ценности и политика». Президент США должен взять на себя ответственность за политику по отношению к России и признать, что «стабильная, безопасная, демократическая и процветающая Россия жизненно важна для Америки»{148}.

Незадолго до прихода Буша в Белый дом Национальный совет по разведке США, координирующий деятельность американских разведывательных ведомств, в своем аналитическом докладе «Глобальные тенденции – 2015» указал на асимметричность в положении России и США. Москва, утверждалось в докладе, в следующие 15 лет столкнется с серьезнейшим вызовом – скорректировать свои надежды на лидерство в мире с учетом резкого сокращения своих ресурсов. «Для Европы и США на кон будет поставлено очень многое, хотя ни та ни другая сторона не в состоянии повлиять на то, к чему придет Россия в 2015 году»{149}.

«Давайте перейдем к делу»

Новые американо-российские отношения начались совсем не безоблачно. Не успел новый госсекретарь генерал Колин Пауэлл вселиться в свой кабинет в Госдепартаменте, как разразились два взаимосвязанных шпионских скандала, угрожавших пустить двусторонние отношения под откос. Как прокомментировал скандалы Пауэлл, «русские наплевали на наше джентльменское соглашение насчет шпионов. Они продолжали наращивать свои усилия»{150}. Посол России в Вашингтоне Юрий Ушаков вспоминает, что его первая встреча с Пауэллом не задалась. Он отправился в Госдепартамент, чтобы поздравить Пауэлла с назначением, но ему с порога сообщили, что российских дипломатов собираются выдворить из страны за деятельность, несовместимую с дипломатическим статусом. После нескольких ничего не значащих любезностей Ушакова выпроводили вон{151}. Затем Пауэлл позвонил министру иностранных дел Игорю Иванову, чтобы поделиться новостями. «У нас возникла одна проблемка, – сообщил Пауэлл, – давайте-ка покончим с ней сразу. Мы намерены выслать 50 ваших дипломатов и рассчитываем, что вы поступите так же». Иванов согласился и предложил: «А теперь давайте перейдем к делу»{152}. Каждая из сторон выдворила по 53 дипломата. Это был самый крупный инцидент с высылкой дипломатов со времен президентства Рейгана – тогда США в 1986 году выдворили со своей территории 80 советских разведчиков. Вскоре после телефонной беседы Пауэлл и Иванов ненадолго встретились в Египте и, покончив с проблемой шпионов, плодотворно провели встречу{153}.

Следующий шпионский скандал оказался гораздо более опасным и вредоносным. Не прошло и месяца с начала президентства Буша, как агента ФБР Роберта Ханссена арестовали по обвинению в шпионаже в пользу СССР и России. На протяжении 22 лет он продавал американские секреты русским, заработав $1,4 млн. Возникли подозрения, что масштабы ущерба, нанесенного Ханссеном национальной безопасности США, сопоставимы с ущербом от деятельности арестованного в 1994 году сотрудника ЦРУ Олдрича Эймса, шпионившего в период холодной войны в пользу СССР, а затем в пользу постсоветской России[21]. Арест Ханссена напомнил Америке, что хотя СССР и развалился, Россия не прекратила активную разведывательную деятельность на территории США. В российской прессе Ханссена изображали как героя. По словам одного российского политического комментатора, мнение которого подхватили многие издания, «надо отдать должное советской разведке»: внедрить двух таких кротов, как Эймс и Ханссен, – это отличная профессиональная работа{154}.

Придя к власти, администрация Буша провела межведомственную ревизию политики в отношении России. Вопрос о месте России в американской политике был пересмотрен посредством пересмотра ее положения в бюрократических структурах Государственного департамента. Клинтон в свое время создал отдел по делам новых независимых государств (S/NIS) и назначил его руководителем Строуба Тэлботта. В 2001 году свое слово в этой дискуссии решил сказать Конгресс. Председатель сенатского комитета по международным делам Джесси Хелмс, придерживавшийся консервативных взглядов, намеревался понизить статус России путем упразднения отдела по делам новых независимых государств. В администрации Буша решили, что Россия действительно больше не заслуживает отдельного бюро, и несмотря на энергичное сопротивление чиновников, которые непосредственно занимались Россией, все постсоветские государства «загнали» в Бюро по делам Европы и Евразии, в ведении которого оказалось 54 государства{155}. По словам Тэлботта, это было «понижение стратегического ранга самой России». Несмотря на это, новый помощник госсекретаря по европейским делам Элизабет Джонс львиную долю своего времени посвящала именно России вследствие ее важности для остальных государств – членов НАТО и Европейского союза{156}. Чтобы покончить с наследием Клинтона, упразднили и Двустороннюю комиссию Гор – Черномырдин. Так эти двусторонние отношения, в которых и без того уже мало кто был заинтересован, лишились еще одной сети контактов.

В первые полгода президентства Буша все выглядело так, что США снижают статус американо-российских отношений по целому ряду направлений, от контроля над вооружениями до войны в Чечне. В своем первом обращении к совместному заседанию палат Конгресса Буш заявил: «Чтобы защитить наш народ, наших союзников и наших друзей, мы должны разработать и развернуть эффективную систему противоракетной обороны. И поскольку мы преобразуем наши военные силы, то можем отказаться от пережитков холодной войны и сократить наши ядерные силы с учетом сегодняшних потребностей»{157}. В пику Москве, которая объявила чеченских сепаратистов исламистскими террористами, высокопоставленный сотрудник Госдепартамента встретился в местном университете с Ильясом Ахмадовым, министром иностранных дел самопровозглашенной Чеченской республики Ичкерия в изгнании. Впоследствии Ахмадов получил политическое убежище в США – к вящему раздражению России. Американские чиновники обвиняли Россию в том, что она способствует распространению оружия массового поражения, и ставили под сомнение пользу от программ помощи времен Клинтона, в том числе программы Нанна – Лугара, которая, как заявляли официальные представители США, по сути, субсидирует российские вооруженные силы.

Тем не менее администрация Буша продолжала активно готовить двустороннюю повестку к первому саммиту Буша с Путиным в Словении, одной из бывших республик Югославии, избежавшей межэтнических столкновений. Главным приоритетом администрации было добиться от России согласия на выход США из Договора по ПРО, что позволило бы американцам дальше развивать программу противоракетной обороны. Для Путина эта встреча стала первой возможностью выйти за пределы двусторонних отношений Клинтон – Ельцин, символизировавших слабость России, и добиться большего паритета в американо-российских отношениях.

Первый контакт двух президентов

Впервые Буш и Путин встретились в изысканной обстановке замка XVI века в словенском городе Брдо 16 июля 2001 года. «Моя цель на этом саммите состояла в том, чтобы преодолеть напряженность и наладить контакт с Путиным, – писал Буш, – я придавал очень большое значение личной дипломатии»{158}. Саммит состоялся под занавес первой пробной для американского президента поездки в Европу – у него еще не было внешнеполитического опыта, и попытки наладить добрые личные отношения с европейскими лидерами вроде канцлера Германии Герхарда Шрёдера шли со скрипом. Европейские политические обозреватели отнеслись к Бушу скептически и даже высокомерно (немецкий еженедельник Der Spiegel поместил на обложку Буша в виде воинственного ковбоя, размахивающего револьверами), и первые встречи американского президента с европейскими союзниками проходили в натянутой атмосфере.

Путин, в отличие от европейских лидеров, отнесся к новому американскому президенту куда менее критически. Путин, бесспорно, понимал, что после весьма прохладного приема у европейцев следует проявить к Бушу подчеркнутое уважение. Самому Бушу в начале их встречи показалось, что Путин держится напряженно. Первым делом он принялся зачитывать по бумажке данные о внешнем долге еще советской поры. Спустя несколько минут Буш прервал это заранее заготовленное выступление, обратившись к Путину с вопросом: «Правда ли, что ваша матушка дала вам крестик и вы освятили его в Иерусалиме?» Эта реплика, судя по всему, мгновенно растопила лед взаимной неловкости – Путин отложил в сторону свои записки и рассказал Бушу, как на его даче случился пожар и все вещи сгорели дотла, один только крестик не погиб в пламени и потому приобрел для Путина особое религиозное значение{159}. В последующей беседе два президента обсудили широкий круг вопросов, в том числе и религию{160}. Путин прямо предостерег Буша от опасности, которую представляет вскармливаемый исламскими фундаменталистами терроризм, просачивающийся с южных оконечностей России; он был убежден, что Соединенные Штаты сильно недооценивают эту угрозу. Особенно настойчиво Путин повторял – и его слова оказались провидческими, – что пакистанский режим во главе с премьер-министром Первезом Мушарафом поддерживает «Талибан» и «Аль-Каиду». Путин сообщил Бушу, что у Москвы есть специалист по этим вопросам, министр обороны Сергей Иванов, который с тех пор стал главным визави советника по национальной безопасности Кондолизы Райс. Судя по всему, они с Ивановым нашли общий язык{161}. По свидетельству советников Буша и Путина, на той первой встрече между двумя президентами возникла взаимная симпатия. И эти близкие личные контакты между двумя лидерами сохранялись почти до конца второго президентского срока обоих{162}.

Совместная пресс-конференция Буша и Путина по окончании саммита началась довольно необычно. Президент Буш говорил о важности «построения конструктивных уважительных отношений с Россией». В тон ему Путин заявил: «Мы рассчитываем на прагматические отношения между Россией и Соединенными Штатами». Два лидера говорили о важности вступления России в ВТО, упомянули они и о своем расхождении во взглядах на противоракетную оборону и расширение НАТО. Путин поднял вопрос, который в дальнейшем неоднократно озвучивал за время своего президентства, – что еще в далеком 1954 году Советский Союз направил странам НАТО послание, в котором выразил намерение участвовать в НАТО. Путин сетовал, что в странах Балтии нарушаются права проживающих там русских. Буш охарактеризовал Путина как «человека честного, прямого, любящего свою страну. Он любит свою семью. Мы разделяем во многом одни и те же ценности. Я считаю его выдающимся лидером».

А далее прозвучала знаменательная фраза, которая неотступно преследовала Буша все его последующее президентство. Отвечая на вопрос, мог бы он доверять Путину, Буш ответил: «Я заглянул в глаза этому человеку. Я понял, что это человек прямой и ему можно верить, – я постиг его душу»{163}. Было заметно, как напряглась, услышав эти слова, находившаяся поблизости Кондолиза Райс. «С этим мы еще хлопот не оберемся», – проворчала она себе под нос{164}. «В последующие годы, – позже с сожалением писал Джордж Буш, – Путин даст мне основания пересмотреть мое мнение о нем»{165}. Райс сетовала, что Буш заранее не заготовил ответа на вопрос о доверии: «Нам так и не удалось избавиться от впечатления, что президент по наивности поверил Путину, а потом тот его обманул»{166}. Колин Пауэлл предпочел обойтись без дипломатических экивоков: «Я заглянул ему в глаза и увидел КГБ», – язвительно заметил он позже{167}. Путин отозвался о Буше не так льстиво, и тем не менее обе стороны расценили ту первую встречу двух президентов как успех{168}. Некоторые из чиновников эпохи Буша были не так снисходительны в оценках. «Путин переиграл Буша», – отметил один из них, выразив чувства более скептически настроенной группы сотрудников{169}.

Вскоре после первого саммита с Путиным Буш высказал свое мнение о нем, которое проливало свет на кредо российского лидера: «Я увидел человека, который понимает, что его будущее связано не с Востоком, а с Западом, я понял, что нас обоих заботит проблема безопасности, особенно исламский фундаментализм, и он понимает, что ракеты в такой же мере могут ударить по нему, как и по нам». Отталкиваясь от этого четкого диагноза, Буш перешел к сути дела: «С другой стороны, он не желает, чтобы Америка принижала его»{170}.

Теракты и предложение Путина

9 сентября 2001 года Путин позвонил Бушу, чтобы сообщить важную новость: поддерживаемый Москвой лидер афганского антиталибского Северного альянса Ахмад Шах Масуд убит в своем лагере двумя арабскими террористами-смертниками, которые проникли к нему под видом журналистов. Руководство российской разведки пришло к выводу, что убийство Масуда – пролог к широкой террористической кампании. Путин предупредил{171} Буша, что у этого акта могут быть более широкие последствия: «У меня было очень тяжелое предчувствие, в этот же день я сказал об этом президенту Бушу… «Ты знаешь, по-моему, нас ждут какие-то серьезные события, это не единичный факт террора»{172}. Российское руководство, учитывая длительный и горький опыт афганской войны, действительно куда лучше США разбиралось в закономерностях и движущих силах непрекращающихся боевых действий в Афганистане. Путин был убежден, что исламистские экстремисты в Афганистане оказывали поддержку чеченским боевикам. Он еще в Словении предупреждал Буша об угрозе эскалации терроризма, происходящего из «дуги нестабильности» – неспокойных территорий к югу от России.

Афганистан представлял собой трудную проблему для Вашингтона и Москвы. В конце концов, США принимали активное участие в разгроме Советского Союза в Афганистане, а этот разгром был частью цепочки событий, которые привели к распаду СССР. В тот памятный день в феврале 1989 года, когда последние подразделения советских войск покинули Афганистан, шеф резидентуры ЦРУ в Исламабаде отправил домой телеграмму всего из двух слов: «Мы победили»{173}. В 1980–1988 годах американцы оказывали поддержку воевавшим против Советского Союза моджахедам, что и помогло положить конец советской оккупации Афганистана. Но поставляемые теми же США деньги и оружие – а также деньги и боевики из ближневосточных государств – помогли вскормить и те силы, которые позже превратились в движение «Талибан», и террористическую организацию «Аль-Каида», которая была ответвлением движения моджахедов[22]. Таким образом, Соединенные Штаты, сами того не желая, стали повивальной бабкой величайшей угрозы их собственной национальной безопасности в XXI веке.

Многое написано о том, как администрация Буша в первые девять месяцев пребывания в Белом доме не сумела осознать всей опасности «Аль-Каиды», хотя разведка США неоднократно предостерегала, что Усама бен Ладен планирует террористические атаки и что для этого могут быть использованы гражданские самолеты{174}. Ветеран российской власти Евгений Примаков считает, что поскольку прошло уже более десятилетия после поражения СССР в Афганистане, США не смогли верно оценить серьезность угрозы, которую представляли те, кто пришел на смену моджахедам. «Соединенные Штаты, – говорит Примаков, – не имели хорошо продуманного плана борьбы с терроризмом»{175}.

Утром 11 сентября, через два дня после звонка Путина Бушу, террористы нанесли удары по Соединенным Штатам. Погибли три тысячи американцев, и представления страны о собственной безопасности навсегда изменились, у американцев возникло ощущение немыслимой ранее уязвимости на родной земле. Владимир Путин первым из глав иностранных государств позвонил Бушу в те страшные часы, чтобы высказать слова соболезнования и поддержки. Однако он не смог связаться с самим Бушем – тот находился на «борту номер один», – и на звонок ответила из бункера Белого дома Кондолиза Райс. Она предупредила Путина, что в стране объявлена повышенная, третья степень боевой готовности. На следующий день Путин отдал приказ свернуть военные учения в северной части Тихого океана, чтобы не отвлекать внимание вооруженных сил США.

Когда двум президентам удалось наконец связаться по телефону, Путин сказал: «Добро восторжествует над злом. И я хочу, чтобы вы знали – в этой борьбе мы с вами»{176}. Атака на башни-близнецы подтвердила, что предостережения Путина новоизбранному президенту США имели под собой основания, и это открыло перед Россией уникальную возможность предложить Америке совет и помощь – ведь Россия разбиралась в тонкостях афганской политики, располагала обширной информацией о характере и условиях местности в Афганистане, о местах расположения тренировочных лагерей боевиков и накопила за предыдущие годы огромный опыт сотрудничества с Северным альянсом. В тот момент Кондолиза Райс ясно осознала, что холодная война действительно закончилась{177}. Послание Кремля имело четкий, однозначный смысл: «Америка, мы с тобой» – пусть даже в российских СМИ реакция на драматические события в США варьировалась от злорадства, что высокомерные американцы наконец-то получили по заслугам, до конспирологических теорий, что атаку организовали сами американские спецслужбы. Зато русские в большинстве своем теперь знали ответ на вечный вопрос: «Против кого дружить будем?»{178}

Однако настоящий вопрос заключался в том, как Россия собирается поддерживать Соединенные Штаты в их возмездии террористам. Чтобы нанести ответный удар по «Талибану», который многие годы давал приют «Аль-Каиде», Соединенным Штатам требовалось обеспечить безопасные пути снабжения в Афганистан, и наилучшим решением этой задачи было бы размещение военных баз в Центральной Азии. Но еще со времен краха СССР Россия постоянно жаловалась, что американцы наращивают свое присутствие у нее «на заднем дворе». Интересы США в этом регионе имели отношение одновременно и к энергетической сфере, и к безопасности, а руководители государств региона, в частности казахстанский лидер Нурсултан Назарбаев, глава Кыргызстана Аскар Акаев и Узбекистана Ислам Каримов, освоили искусство балансировать между Россией и США в стремлении упрочить свою власть, привлекать инвестиции и развивать торговлю. Война, которую США планировали вести в Афганистане, дарила этим государствам уникальный шанс добиться военного присутствия американцев на своей территории и связанных с этим экономических выгод. Однако все эти радужные перспективы упирались в далеко не праздный вопрос – право на полеты над территорией Российской Федерации. Хотя Казахстан, Кыргызстан и Узбекистан и были независимыми государствами, у России все равно оставалась возможность перекрыть американцам доступ к бывшим советским республикам.

В российском руководстве возник глубокий раскол по вопросу о размещении военных баз США на территории центральноазиатских государств. Хотя впоследствии Примаков и заявил, что «Москва пошла навстречу и поддержала идею помочь США в Центральной Азии», вначале Москва придерживалась противоположного мнения{179}. Началось с того, что Путин по очереди обзвонил всех трех лидеров – Акаева, Назарбаева и Каримова – и предостерег, чтобы те не соглашались размещать у себя американские военные базы. Однако у всех троих российский президент встретил отпор – они явно не хотели идти на поводу у Москвы. Против военных баз США резко выступал и министр обороны, в прошлом сотрудник КГБ Сергей Иванов. Позже он так объяснил свою позицию: если в Центральной Азии появятся военные базы США, американцы сейчас же начнут насаждать в этих странах демократию, а это не сулит России ничего хорошего{180}. Путин отрядил в Среднюю Азию своего советника по национальной безопасности Владимира Рушайло с наказом склонить на свою сторону таджикского лидера Эмомали Рахмонова, чтобы он не пустил на свою территорию военную базу США{181}. Но эта поездка ничего не дала, и стало ясно, что главы среднеазиатских государств не собираются сдавать позиции в этом вопросе. Тогда Путин сменил курс.

22 сентября Путин созвал совещание по проблеме американских военных баз в Центральной Азии в своей резиденции на берегу Черного моря, в Сочи. Сам Путин высказался за то, чтобы поддержать военные действия американцев и разрешить им разместить базы, поскольку был заинтересован в добрых отношениях с Соединенными Штатами{182}. Несмотря на резкие возражения некоторой части присутствовавших, точка зрения Путина возобладала. Он поспешил позвонить Бушу, чтобы проинформировать, что Россия не будет возражать против военного присутствия США в регионе «до тех пор, пока оно имеет целью ведение войны с террором и при условии, что является временным»{183}. Двумя днями позже Путин пригласил на встречу в Москве лидеров ведущих политических партий, представленных в Думе. Из них лишь двое – Григорий Явлинский и Борис Немцов – полностью поддержали решение Путина разместить американские базы в Центральной Азии{184}. Остальные политические деятели пробовали было возражать, но когда убедились, что Путин уже все для себя решил, тоже высказались за. Для многих все сводилось к борьбе разума, который твердил, что из чисто прагматических соображений сотрудничество с США полезно, и души, которая всеми фибрами противилась этому. О своем решении поддержать военные действия США в Афганистане Путин официально заявил в телевизионном обращении к российскому народу и пообещал «активное сотрудничество» российских спецслужб в сборе разведывательной информации и обмене ею с американскими коллегами{185}. Все указывало на то, что холодная война и впрямь закончилась.

Официальные представители США отправились в Узбекистан и Кыргызстан обговаривать права на размещение своих военных баз. Министр обороны Дональд Рамсфельд, заметив, что лидеры этих стран «далеко не святые, но в мире со святыми вообще не густо», разработал основы соглашения с узбекским авторитарным правителем Каримовым, по которым силы особого назначения США получали право пользоваться военным аэродромом Карши-Ханабад (K-2), расположенным в 120 милях от афганской границы. Каримов все жаловался, что русские давят на него, требуя согласовывать с ними решения по военным базам{186}. Он поинтересовался у заместителя госсекретаря по контролю над вооружениями Джона Болтона: «Если мы предоставим вам место под авиабазу, пробудете вы здесь в течение десяти лет?»{187} Учитывая более чем плачевную репутацию Узбекистана в вопросе прав человека, Каримову было на руку соглашение с США по поводу военной базы – оно на время ограждало его от резкой критики международного сообщества. В Кыргызстане авиабазу США разместили прямо в аэропорту Манас. Российские политические комментаторы тут же указали на экономические выгоды, которые получают киргизы и узбеки от размещения авиабаз, начиная с контрактов на поставку горючего и заканчивая дополнительными рабочими местами в строительстве. Некоторые задавались вопросом, насколько длительным будет присутствие США в регионе, учитывая, что у США есть далекоидущие виды на Центральную Азию, а экономический интерес к авиабазам со стороны местной элиты со временем будет увеличиваться{188}.

Кроуфордский саммит

Медовый месяц в американо-российских отношениях, начавшийся, когда Путин поддержал Буша в трагический момент, продлился с сентября 2001 по май 2002 года. Пока официальные представители США и России рассуждали о своем новообретенном партнерстве, Россия наладила обмен разведывательной информацией по Афганистану с США, и это, по словам ряда американских чиновников, сыграло важную роль в операции «Несокрушимая свобода», в результате которой талибов удалось оттеснить от власти. Россия предоставила данные, которые помогли американским боевым силам совершить обходный маневр вокруг Кабула, а также полезные для тылового снабжения сведения по топографии и расположению пещер на территории Афганистана{189}. Та же Райс, которая всего год назад призывала «нормализовать» отношения с Россией, кипела энтузиазмом: «Россия – один из лучших наших союзников в области обмена разведывательной информацией, в области поддержки проводимых нами военных операций в Центральной Азии. Эти отношения для нас чрезвычайно важны, это один из лучших примеров, и это подтверждает, что есть новая основа для сотрудничества с Россией в области обеспечения безопасности»{190}.

Как высказывания, так и действия Путина после 11 сентября подтверждали впечатление, что он сделал стратегический выбор в пользу сотрудничества с Западом. В конце сентября Путин обратился с речью к германскому Бундестагу и вновь повторил, что холодная война окончена и что Россия и Запад должны действовать сообща в борьбе с терроризмом{191}. Вскоре за этим последовало сообщение, что Россия закрывает радиоэлектронный центр «Лурдес» на Кубе[23]. Закрыта была и российская военно-морская база Камрань во Вьетнаме[24]. Располагавшийся на Кубе пост радиоперехвата издавна был занозой в американо-российских отношениях, хотя главной причиной закрытия стало то, что его просто невыгодно стало содержать. И все же закрытие базы «Лурдес» рассматривалось как символический добрый жест России в адрес США.

Дональд Рамсфельд вспоминает встречу с Путиным осенью 2001 года, на которой российский президент не умолкая говорил в течение полутора часов: «Как обычно, он был несколько загадочен. Хотя он и отказал нам в ощутимой помощи по Афганистану, но был чрезвычайно щедр на советы – насчет того, кому из афганцев можно доверять, какие мотивы движут региональными политическими игроками, – вплоть до вопросов военной тактики»{192}. Бывший директор ЦРУ Джордж Тенет высказывает более осторожную оценку вклада России в борьбу с терроризмом: «Их участие разочаровало – они сосредоточились на своей Чечне и не были игроками в глобальной войне против терроризма, по крайней мере в том смысле, как мы ее понимаем». По мнению Тенета, привычки холодной войны слишком глубоко укоренились, чтобы Россия решилась на широкомасштабное разведывательное сотрудничество: «По большому счету это все еще была игра “шпион против шпиона”»{193}. Тенет подчеркивает, что Россия определяла терроризм с более узких позиций, чем Соединенные Штаты, а именно как исламский фундаментализм на Северном Кавказе, который угрожает самой России. Москва соглашалась признать глобальный характер угрозы терроризма лишь постольку, поскольку чеченцы воевали в Афганистане на стороне «Аль-Каиды» или боевики «Аль-Каиды» воевали на Северном Кавказе. Вместе с тем, с американской точки зрения, «Аль-Каида» и близкие к ней организации не таили такой же серьезной угрозы для России, как для США. Партнерство, ограниченное рамками обмена разведывательной информацией в течение трехмесячной войны в Афганистане, оказалось эффективным. Но помимо этого случая Россия проявляла желание сотрудничать в борьбе с терроризмом лишь в очень ограниченных пределах, причем сотрудничество это имело избирательный характер и источники некоторых сведений оставались неясными, что ставило под сомнение их достоверность{194}.

Возник вопрос: за счет чего продолжать и поддерживать продуктивные взаимоотношения двух стран после того, как «Талибан» удалось изгнать из Кабула? В ноябре 2001 года Путин нанес первый официальный визит в США. Два президента встретились в Белом доме, и Буш пообещал «поработать с Конгрессом, чтобы к России больше не применялась поправка Джексона – Вэника»{195}.

Апогеем путинского визита в США стала поездка на ранчо семьи Бушей в Кроуфорде, штат Техас. Поначалу российская сторона возражала против поездки в Техас, не понимая, что приглашение в частную семейную резиденцию свидетельствует об особой чести, которую президент США оказывает своему гостю{196}. Они настаивали, что сначала должна состояться встреча президентов в Овальном кабинете. Между тем визит в Кроуфорд был затеян для того, чтобы подчеркнуть, какое большое значение придает президент Буш близким, дружеским отношениям со своим российским коллегой. В качестве особого символического шага бывший агент КГБ был приглашен присутствовать на утренней инструктивной летучке президента США с представителями разведки. На совместной пресс-конференции в кроуфордской средней школе Буш повторил свои прежние похвалы в адрес Путина: «Лидер нового типа, реформатор, человек, который любит свою страну не меньше, чем я свою». Путин тоже расточал похвалы, хотя и менее восторженно, и ввернул несколько слов предостережения администрации Буша по поводу обещания эмансипировать афганских женщин: «Чего бы нам следовало избегать при реализации подобных программ и что явно не должно быть конечной целью их реализации, так это превращение дамы в мужчину»{197}.

Тем вечером, когда восемнадцать американцев и двенадцать русских собрались вокруг костра в Кроуфорде, между ними установилась атмосфера полной непринужденности. Гости из России впервые были приглашены посетить настоящее американское ранчо и выразили удивление, что президент США выбрал для своей «дачи» такое скромное пристанище{198}. Путин произнес тост, заметив, какое это для всех счастье, что Белый дом занимает президент Буш. Позже он поинтересовался у министра торговли Дональда Эванса: «Как удалось Америке за две сотни лет достичь столь многого?» «Все дело в наших свободах. Нужны условия для конкуренции. Американский народ добрый народ. Он просыпается по утрам с желанием делать правильные вещи»{199}. Позже в тот вечер русских «угостили» зрелищем вдохновенной американской кадрили в исполнении высокопоставленных чиновников.

Буш объявил, что в течение следующего десятилетия Соединенные Штаты собираются сократить свой ядерный арсенал до уровня 1700–2200 боеголовок и простить советские долги на сумму $3,5 млрд. И все же тепло того дружеского костра продержалось недолго. Все эти товарищеские настроения маскировали тот факт, что в товарищах мало согласия по самым тяжелым проблемам, которые и дальше будут отравлять отношения стран до конца правления Буша, – по противоракетной обороне и по выходу США из договора по ПРО.

Великие ожидания

Путин и теперь, когда прошло уже более десятилетия после 11 сентября 2001 года, управляет Россией и продолжает копить обиды на США за то, что считает их нарушенными обещаниями, и потому споры о том, что случилось после этой роковой даты, по-прежнему влияют на американо-российские отношения. Когда две страны выстраивают партнерство на такой неординарной основе, как теракты 11 сентября, срок подобного партнерства обычно недолог, потому что они сосредоточены на конкретной и ограниченной цели – уничтожить общего врага. В конце концов, союзничество военного времени между США и СССР – которое русские предлагали как модель для партнерства после 11 сентября – было сформировано ради одной-единственной цели: уничтожить Гитлера. Как только Германия оказалась на грани разгрома, альянс начал трещать по швам, поскольку у союзников не было согласия по поводу того, что будет после капитуляции Германии. Так и началась холодная война. Точно так же и в 2001 году у двух государств была общая цель – уничтожить «Талибан». Они не обсуждали, что будет дальше и уж тем более как будут развиваться их отношения в дальнейшем. И тем не менее после изгнания талибов из Кабула у каждой из сторон имелись невысказанные ожидания, которые влияли на их отношения. Уже теперь, в ретроспективе, нам понятно, что американские и российские ожидания расходились между собой.

На протяжении десяти лет после террористических ударов по США Путин при каждом удобном случае высказывал приезжавшим в Россию американцам, что США не сохранили верности обязательствам, которые подразумевались договоренностями двух стран после 11 сентября. Существует общее мнение, что, как сформулировал кто-то из русских, «Путин был заинтересован в равном партнерстве неравных»{200}. Путин рассчитывал, что в обмен на оказанную США поддержку Россия будет допущена в международный клуб избранных, которые принимают все ключевые решения.

Это подтверждает бывший посол США в Российской Федерации Джон Байерли: «Россия желала, чтобы ее уважали, признавали ее мнение важным и демонстрировали, и что США будут прислушиваться к России и на деле доказывать, что мнение России имеет для американцев значение»{201}. Игорь Иванов подчеркивает, что Россия хотела нового партнерства против новых угроз. «Нам виделась международная антитеррористическая коалиция по примеру антинацистской. Она и стала бы основой нового мирового порядка»{202}.

Почему Путин инициировал эту уже третью по счету перезагрузку американо-российских отношений? Чтобы найти ответ, необходимо изучить цели российского лидера в 2001 году, поскольку многие последующие высказывания представителей российской власти, как официальные, так и в частных беседах, касались надежд, которые, по их мнению, возлагались на американцев и которых те так и не оправдали. Тем не менее об этих недоразумениях никогда не говорилось в явном виде и о них не шло даже и речи, когда Путин затевал свою перезагрузку. Путин хотел, чтобы Россию воспринимали как критически важного партнера в глобальной войне США против террора, чтобы значение России в глазах Вашингтона повысилось, а также чтобы борьба самой России против исламистов на Северном Кавказе была приравнена к борьбе Америки с «Аль-Каидой». По свидетельству Александра Волошина, Путин верил, что если Буш поймет, насколько серьезна проблема терроризма для России, это улучшит двусторонние отношения{203}. Помимо этого, Путин тешил себя надеждами, что, поддерживая Америку, восстановит часть былого статуса России в мире.

Путин, возможно, рассчитывал также добиться, чтобы Америка признала жизненно важные интересы России. К таковым в его понимании относились признание важности двусторонних договоренностей о контроле над вооружениями и того, что постсоветское пространство является законной сферой влияния России. Путин рассчитывал, что сотрудничество в области борьбы с терроризмом принесет России плоды, которые не ограничатся одним только Афганистаном, что с десятилетним принижением России со стороны Запада, низводившего ее до уровня второразрядной державы, будет покончено и что США больше не будут навязывать Москве повестку. Путин прекрасно отдавал себе отчет, что десятилетняя оккупация Советским Союзом Афганистана обернулась провалом. Пускай он и понимал, насколько тяжело дастся США победа в Афганистане, но все же ему верилось (и Буш изначально обещал это), что американские авиабазы в Центральной Азии находятся временно и с окончанием военных действий будут закрыты. Он рассчитывал – и имел на то основания, – что если он поддерживает США в их войне с террористами, то США перестанут критиковать Россию за действия в Чечне и вместо этого приравняют чеченских боевиков к другим исламистским террористам. Последующие события подтвердили этот вывод.

Вечером 22 октября 2002 года в Московском театральном центре на Дубровке 850 зрителей наслаждались постановкой мюзикла «Норд-Ост». Посреди представления в зал ворвалась группа чеченских террористов и захватила присутствовавших – а среди них было много семей с детьми – в заложники. Террористы потребовали прекратить вторую чеченскую войну и предоставить Чечне независимость. На протяжении двух с половиной дней, пока тянулись бесплодные переговоры, бандиты терроризировали несчастных заложников. Кончилось тем, что российские власти закачали в здание театра анестезирующий газ фентанил. Террористы были обезврежены и убиты. Заложники были освобождены. Однако власти не позаботились подготовить помощь заложникам, которые тоже попали под действие фентанила. В итоге 130 человек погибли, надышавшись газом, о котором спасателям не было предоставлено никаких сведений и от которого не было выдано противоядие. Буш возложил вину за гибель мирных граждан непосредственно на чеченцев. Какие же надежды возлагали на партнерство с Россией Соединенные Штаты? Сотрудники администрации Буша сходятся во мнении, что США не искали никаких ответных выгод. Свою главную задачу они видели в том, чтобы сохранить сотрудничество с Россией ради проведения операции «Несокрушимая свобода», то есть добиться согласия России на продолжение военных действий в Центральной Азии и обмена с Россией разведданными о «Талибане». Россия разделяла мнение США, что абсолютно приемлемо и правильно применять военную силу для уничтожения террористов, – разумеется, эта американская точка зрения использовалась для оправдания военной кампании, которую сама Россия разворачивала в Чечне{204}.

Администрация Буша пребывала в уверенности, что разгромом талибов США «расчищают задний двор России», укрепляют ее безопасность, уничтожая ячейки расползающихся из Афганистана террористических сетей, которые угрожают южным рубежам России и ее северокавказскому региону. Американцы исходили из того, что Россия признает, что проводимая США военная кампания отвечает ее интересам. Белый дом не искал благодарности – в международной политике этот товар часто в дефиците, – но рассчитывал на признание роли США в укреплении безопасности на соседних с Россией территориях. Помимо этого, Вашингтон готов был принять на себя обет молчания по поводу внутренней ситуации в России, от чеченской войны до ограничений свободы печати и атаки на отдельных олигархов, не пожелавших принести Путину клятву верности. Короче говоря, изначально администрация Буша после 11 сентября выстраивала с Россией отношения по принципу Realpolitik – реальной политики. В обмен на оказанную Россией поддержку Соединенные Штаты готовы были помогать Путину реализовать его первоначально объявленную цель – экономическую модернизацию страны и ее интеграцию в глобальную экономику, – предлагая ускорение переговоров по вступлению России в ВТО, вывод ее из-под действия дискриминационной поправки Джексона – Вэника и ряд других экономических стимулов. Была сформирована группа высокопоставленных чиновников для диалога по вопросам энергетики, продвижения совместных энергетических проектов и поиска возможностей более тесного экономического сотрудничества. Как рассчитывали американские власти, в ответ на эти шаги Россия согласится принять исходную посылку, что переговоры по модели холодной войны о контроле над вооружениями – пережиток прошлого, и в конечном счете изменит свои взгляды на противоракетную оборону.

Потребовалось десять недель, чтобы свергнуть власть талибов. Затем США и Россия переключились на другие насущные проблемы. Наследие, доставшееся обоим президентам от предшественников, требовало переговоров по вопросам, в которых на протяжении последних десяти лет сторонам никак не удавалось прийти к согласию, а именно о противоракетной обороне, расширении НАТО и отношениям России с Ираном.

Выход из договора по ПРО

Администрация Буша пришла в Белый дом с твердым намерением избавить страну от пут старых соглашений о контроле над вооружениями. На протяжении всей предвыборной кампании Буш и его советники заявляли, что Соединенным Штатам категорически необходимо развернуть систему противоракетной обороны, чтобы защитить себя от ядерной угрозы со стороны государств-изгоев («оси зла», как охарактеризовал их Буш в ежегодном послании Конгрессу «О положении в стране» в январе 2002 года), а также негосударственных организаций, вынашивающих намерение получить и задействовать ядерное оружие. Администрация Клинтона предпринимала попытки как-то увязать противоракетную оборону с положениями Договора по ПРО 1972 года, а вот администрация Буша с самого начала четко дала понять, что этот договор – лишнее препятствие на пути развертывания Соединенными Штатами элементов системы противоракетной обороны, способных предотвратить вероятные удары со стороны Ирана или Северной Кореи. Российская сторона выступала против, прежде всего потому, что Кремль считал принятый за тридцать лет до того режим контроля над вооружениями краеугольным камнем американо-советских отношений, который позволяет России на равных взаимодействовать с США даже в ее сильно ослабленном положении. Более того, с самого начала у российской стороны возникли подозрения относительно истинных целей противоракетных комплексов{205}. Действительно ли они будут нацелены на Иран и Северную Корею? Или истинная цель развертывания системы противоракетной обороны в том, чтобы взять на прицел российский ядерный арсенал и подорвать его жизнеспособность?

В декабре 2001 года администрация Буша объявила о выходе из Договора по ПРО 1972 года. Заместитель госсекретаря по контролю над вооружениями и международной безопасности Джон Болтон, который курировал вопросы ПРО, торжествовал: «Теперь, когда президент Буш объявил, что 13 декабря 2001 года США выходят из Договора по ПРО, опасный пережиток холодной войны официально утратил силу»{206}. Напротив, министр обороны РФ Сергей Иванов на встрече со своим американским визави Дональдом Рамсфельдом – который несколькими месяцами ранее заявил, что Россия «активно распространяет» технологии ядерного оружия в Иране и Северной Корее, – заявил, что «это одностороннее решение США не стало для нас сюрпризом. Мы по-прежнему убеждены, что оно ошибочно»{207}.

Реакция Путина на это событие была сдержанной. В официальном ответе он снова озвучил свое мнение, что это решение было ошибкой, но что Россия готова к дальнейшему сотрудничеству с США. В интервью, которое Путин дал в тот же день, он признал, что у Соединенных Штатов есть право выйти из Договора и он не собирается использовать это как повод для нагнетания «антиамериканской истерии». Путин признал также, что Буш с самого начала своего президентства не делал секрета из этого намерения и не обманывал его{208}. Джордж Буш, со своей стороны, заговорил о «новом стратегическом партнерстве» с Россией. В послании Конгрессу «О положении в стране» в 2002 году Буш отметил новую расстановку сил в мире: «В этот момент, когда открываются новые шансы, общая угроза гасит огонь прежних разногласий. И сегодня Америка во имя достижения мира и процветания как никогда раньше сотрудничает с Россией, Китаем и Индией»{209}.

Несмотря на внешнее хладнокровие по поводу выхода США из Договора по ПРО, российская сторона возражала против этого одностороннего шага. Еще и трех месяцев не прошло после 11 сентября, а уже прозвучал первый тревожный звоночек, что администрация Буша намерена проводить свой новый стратегический курс независимо от того, что думают по этому поводу в Москве. Опасаясь, что Белый дом отвергнет и другой столп контроля над вооружениями – Договор СНВ, – Путин еще в октябре 2001 года на саммите АТЭС в Шанхае заявил Бушу: «Мне нужен договор». В ответ Буш, решительно отметая советы тех сотрудников своей администрации, кто крайне скептически относился к идее контроля над вооружениями, дал согласие на новый договор{210}. «Я считаю, что мы должны сделать что-то, что переживет наши президентства. Стратегические отношения с Россией и есть то самое, что сохранит важность в последующие десять лет», – заявил Буш. Он также сказал, что «Путин подвергает себя колоссальному риску, он должен отбиваться от своих собственных троглодитов»{211}.

Следующим шагом администрации Буша с целью умалить значение договоренностей с Россией о контроле над вооружениями стало подписание Договора об ограничении стратегических наступательных потенциалов (СНП), известного также как Московский договор. Это произошло в мае 2002 года во время первого визита Джорджа Буша в Москву. Для Соединенных Штатов Договор об СНП открывал возможность предложить серьезное сокращение ядерных вооружений и при этом снять чрезмерное, как считали в Вашингтоне, регламентирование, которое предусматривали предыдущие соглашения по ОСВ и СНВ. Сам Московский договор представлял собой скупой трехстраничный документ (ряд американских критиков даже прозвали его «хайку»[25]), закрепивший обязательства каждой стороны к 31 декабря 2012 года сократить общее количество стратегических ядерных боеголовок, стоящих на боевом дежурстве, до 1700–2200 единиц{212} – в три раза меньше ограничения на количество боеголовок, установленного договором СНВ-1. Это было крупнейшее за всю историю ограничение на стратегические ядерные вооружения, закрепленное в международном договоре. Однако договор об СНП не обязывал ни одну из сторон уничтожить эти вооружения. Боеголовки можно было хранить и при необходимости снова развернуть. Кроме того, в Московском договоре отсутствовали механизмы постоянных взаимных проверок, содержавшиеся в договорах об СНВ{213}. По словам Евгения Примакова, «Россия подписала этот договор главным образом для того, чтобы положить конец практике односторонних решений США в вопросах безопасности»{214}.

В то же время Московский договор представлял собой одну из высших точек третьей перезагрузки. Буш и Путин дружно провозгласили, что это заря нового стратегического партнерства, сотрудничества на широкой основе по целому спектру глобальных политических и экономических вопросов{215}. В этот момент более масштабная задача Путина – закрепить признание значимости России посредством сотрудничества с США – возобладала над раздражением из-за того, что США последовательно умаляли значение контроля над ядерными вооружениями. Администрация Буша рассчитывала, что российская сторона молча проглотит обиды и примет новую повестку двусторонних отношений, заложенную в документах Московского саммита. На самом деле эта повестка – нераспространение ядерного оружия, противоракетная оборона, борьба с терроризмом, вступление России в ВТО – была все той же повесткой 1990-х, только слегка перелицованной, чтобы подчеркнуть новую ориентацию России после 11 сентября. После первоначальных заявлений о сокращении финансирования программы Нанна – Лугара администрация Буша сдала назад и объявила о выделении дополнительных средств. Более того, хотя администрация Буша в свое время не жалела критики в адрес Комиссии Гор – Черномырдин, США и Россия учредили двустороннюю Российско-американскую консультативную группу по вопросам стратегической безопасности, куда вошли министры иностранных дел и обороны обеих стран. Первое заседание группы состоялось в сентябре 2002 года. Нам нем был рассмотрен широкий круг вопросов, включая проблемы Северной Кореи, Ирака и Афганистана, а также дальнейшие действия в области контроля над вооружениями. Несмотря на это, архитектура североатлантической безопасности по-прежнему представляла главный камень преткновения в отношениях двух стран.

Нато устраивает «Большой взрыв»

Вскоре после прихода в Кремль Путин, как до него Борис Ельцин, высказался о возможности вступления России в НАТО. Помимо обсуждения этого вопроса с Биллом Клинтоном Путин также спросил, когда Россию могли бы принять в НАТО, генерального секретаря альянса Джорджа Робертсона и канцлера Германии Герхарда Шрёдера. Робертсон отвечал, что Россия должна подать заявку{216}. На пресс-конференции в июле 2001 года Путин заявил, что для альянса одна из возможностей состоит в том, чтобы «включить Россию в НАТО. Это позволит создать единую область оборонной безопасности». Российские чиновники высшего ранга полагают, что Путин всерьез изучал возможность членства в НАТО – пусть даже и не был твердо уверен, что это произойдет.

Эти идеи нашли отклик у ряда американских чиновников из команды Буша. Когда в начале его президентства администрация пересматривала политику США на российском направлении, отдел политического планирования Госдепартамента направил госсекретарю Пауэллу докладную записку, где отмечалось, что НАТО зарекомендовало себя как организация гибкая и что в НАТО XXI века может найтись место для России. В записке предлагалось подготовить официальное приглашение России вступить в НАТО вместе с «дорожной картой», расписывающей, как должны проводиться переговоры. Эту тему предлагалось обсудить в ходе дискуссии о дальнейшем расширении НАТО, вместо того чтобы сразу исключить Россию из этого процесса. В заключение говорилось: «В наших же долгосрочных интересах, чтобы Россия была нашим партнером, а не деструктивным фактором»{217}. Директор бюро политического планирования Ричард Хаас был твердо уверен, что это правильно: «Включить Россию в НАТО – великолепная мысль. НАТО уже превратилось в конгломерат разрозненных связей, и приближение России к НАТО совсем не будет противоречить сегодняшней сути этой организации». Впрочем, эта записка дальше стола Пауэлла не пошла. Вспоминая этот эпизод, Хаас отмечает: «По отношению к России мы нарушили принцип Ареты Франклин[26] – не выказали русским достаточно уважения»{218}.

Спустя несколько месяцев экс-госсекретарь Джеймс Бейкер опубликовал статью, где поддерживал идею предложить России в перспективе стать членом НАТО. Бейкер напомнил читателям, что НАТО представляет собой «коалицию бывших противников – а один из печальных уроков ХХ века в том, что отказывать разгромленным противникам в союзах еще опаснее, чем вступать с ними в союзы»{219}. Бейкер как человек, который внес свою личную лепту в окончание холодной войны, явно говорил со знанием дела. Но администрация Буша изъявила столь же мало интереса к этой идее, как и ее предшественники из администрации Клинтона. Всех их тревожили размеры России и тот факт, что она имеет общую границу с Китаем, а также ее вероятные претензии на особую роль в НАТО. А может, свою роль сыграло отсутствие у чиновников воображения и их нежелание творчески подойти к делу, которое обещало стать серьезнейшим вызовом.

И раз уж членство в НАТО не рассматривалось в принципе, администрация Буша стала подыскивать способы, которые позволили бы более плодотворно сотрудничать США и России. В 1997 году, когда учреждался Совместный постоянный совет Россия – НАТО, США и их союзники надеялись, что это некоторым образом ослабит антипатию России к альянсу и создаст площадку для обсуждения общих проблем европейской безопасности. Но особых результатов на этом пути достичь не удалось. Российские официальные лица так и не преодолели своего интуитивного недоверия к НАТО: альянс рассматривался как организация, которую подмяли под себя США, враждебно относящиеся к геостратегическим интересам России. После 11 сентября США и их союзники активно искали возможности вдохнуть новый импульс в отношения Россия – НАТО, надеясь, что это подстегнет сотрудничество. В результате в мае 2002 года на римском саммите НАТО был учрежден Совет Россия – НАТО. Обращаясь к только что созданному Совету с приветствием, генеральный секретарь НАТО лорд Робертсон отметил, что возможностей Совместного постоянного совета «просто было недостаточно» и «потребовался новый, более качественный тип взаимоотношений». Если Совместный постоянный совет работал в формате «19 плюс 1», то есть Россия встречалась с НАТО уже после того, как альянс принимал решения по вопросам, представлявшим взаимный интерес, то Совет НАТО – Россия, как предполагалось, перейдет на формат «двадцатки». Это означало, что Россия сможет озвучивать свое мнение до того, как НАТО примет коллективное решение, и что НАТО, как предполагалось, будет принимать в расчет мнение России. Это, впрочем, не развеяло подозрения российской стороны, что Совет НАТО – Россия в вопросах первостепенной важности по-прежнему работает по формуле «19 плюс 1». В реальности Совет НАТО – Россия представлял собой обновленную версию СПС и, как предполагалось, должен был действовать на основе консенсуса, тогда как перечень областей для сотрудничества оставался тем же, что и при Совместном постоянном совете, – борьба с терроризмом, реагирование на стихийные бедствия и катастрофы, нераспространение ядерного оружия, контроль над вооружениями, ракеты средней дальности, поисково-спасательные операции на море, сотрудничество в военной области, чрезвычайные ситуации гражданского характера и новые угрозы. На Римском саммите риторика руководства НАТО – да и президента Путина – отражала воодушевление, да и разговоров о новых начинаниях тоже хватало{220}.

При всех стараниях усовершенствовать отношения по линии Россия – НАТО администрация Буша была не менее привержена и другой цели, грозившей подорвать потеплевшие американо-российские отношения, – следующей стадии расширения НАТО. Дело в том, что альянс разработал План действий по членству в НАТО, программу принятия новых членов. Были установлены ориентиры, которых следовало достичь государствам-соискателям, чтобы получить право вступить в НАТО. Стоял вопрос, следует ли допустить в альянс три государства Прибалтики – Эстонию, Латвию и Литву. В случае положительного решения создался бы прецедент вступления в альянс государств, прежде входивших в состав СССР, – для Москвы это была особенно болезненная тема. Скептики в структурах НАТО задавались вопросом, большой ли вклад внесли Польша, Чехия и Венгрия с тех пор, как в 1999 году присоединились к НАТО. Однако господствующее мнение явно склонялось к тому, что вполне разумно было бы во втором раунде расширения НАТО включить в состав организации еще больше членов. В Сенате США обе партии решительно поддержали расширение НАТО за счет членства трех прибалтийских государств. Процесс набрал скорость, и его было уже не остановить. Утверждалось, что расширение НАТО необходимо для реализации зародившейся после 1989 года идеи «Европы единой и свободной». Представители США беспрестанно твердили, что Россия в любом случае не могла бы наложить запрет на планы НАТО, и подчеркивали, что «расширение НАТО никому не угрожает»{221}.

Мнения стран – членов НАТО относительно того, кто должен вступить в ряды организации, расходились, а Россия выступала против расширения состава НАТО в принципе. Как отмечал Евгений Примаков, «Россия непреклонна в своем несогласии с экспансией НАТО, поскольку это приводит военный альянс непосредственно к ее границам без каких бы то ни было реальных оснований»{222}.

В 2002 году, в преддверии окончательного решения о расширении НАТО, США выступили главным сторонником здорового расширения. Германия и Франция придерживались более осторожной позиции, озабоченные тем, как на это может отреагировать Россия. Осторожность проявляла и Великобритания, выступая за меньшее число участников альянса. Государства Северной, а также Центральной Европы были самыми ярыми сторонниками принятия в НАТО стран Балтии, тогда как государства Южной Европы упирали главным образом на необходимость укрепить южный фланг альянса. В итоге сформировалось три мнения – принять в альянс всех семерых кандидатов, только часть из них или вообще не принимать никого. Причем третье мнение не имело реальных шансов{223}. В конце концов альянс утвердил план «Большого взрыва»: выдал приглашение трем прибалтийским государствам – Эстонии, Латвии и Литве, – а также государствам Центральной Европы – Румынии, Болгарии, Словакии и Словении – вступить в НАТО в 2004 году. В Декларации пражской встречи НАТО на высшем уровне отмечалось: «Мы приветствуем значительные достижения Совета Россия – НАТО» и «полны решимости активизировать и расширять наше сотрудничество с Россией»{224}. Официальная реакция России была сдержанной. Однако за ней скрывались глубокая обида и возмущение, что Соединенные Штаты снова, в который уже раз, пренебрегли интересами России.

К концу 2002 года России пришлось мириться с тремя инициативами администрации Буша, против которых она раньше выступала: односторонний выход США из Договора по ПРО; Договор об СНП, умалявший значение контроля над стратегическими вооружениями; расширение НАТО за счет членства трех прибалтийских государств. В ответ на возражения российской стороны официальные представители США утверждали, что опасения Москвы по поводу расширения НАТО и планируемой США системы противоракетной обороны не имеют под собой почвы, поскольку ни то ни другое не направлено против России. Американские официальные лица полагали, что на личном уровне такие люди, как Сергей Иванов, Игорь Иванов и сам Путин, прекрасно понимают это. Тем не менее Кремль в высшей степени двойственно относился к проводимой США политике, и у российской стороны возник вопрос: а чего же, собственно, добилась Россия, когда поддержала военные действия США в Афганистане?

Сохранялись и другие проблемы двусторонних отношений. Вашингтон по-прежнему критиковал Москву за непрекращающуюся помощь Ирану в ядерной области, в особенности после того, как Путин заявил, что Россия выходит из соглашения по Бушеру, достигнутого в рамках Комиссии Гор – Черномырдин. В июле 2002 года Россия подписала с Ираном контракт на строительство в следующем десятилетии еще пяти ядерных реакторов гражданского назначения, что не могло не вызвать неудовольствие представителей американских властей{225}. А для России это была возможность получить миллиарды экспортных долларов. Путин пригласил посетить Россию с официальным визитом северокорейского лидера, известного затворническим образом жизни, Ким Чен Ира – главного, по мнению США, распространителя ядерного оружия и важной части той самой «оси зла». Позитивная риторика и более активное двустороннее сотрудничество могли лишь до некоторой степени сгладить существенное расхождение интересов, порожденное асимметрией в могуществе двух стран, а также тяжелым процессом внутренней трансформации России.

Путинская «вертикаль власти»

Если в бытность кандидатом в президенты Джордж Буш-младший критиковал внутреннее положение в России и осуждал войну в Чечне, заявляя о решимости поддерживать права человека и демократию, то после 11 сентября он редко когда касался внутренней политики России, а Путина постоянно называл реформатором и патриотом. И все же сотрудники администрации Буша отчетливо делились на две группы – те, кто больше сосредоточивался на интересах, и те, кого больше волновали ценности. Внутриполитическая эволюция России и в самом деле давала массу поводов для тревоги. В первые два года, что Путин находился у власти, он изгнал из страны двух олигархов, Бориса Березовского (который многое сделал, чтобы Путин пришел к власти) и Владимира Гусинского, и отобрал в пользу государства выстроенные ими медиаимперии, что усилило контроль властей над распространением информации. Путин был научен горьким опытом трагедии на подводной лодке «Курск»: в разгар драмы он не успел вернуться из отпуска, чтобы лично руководить спасением утонувшей подлодки, на борту которой погибло 118 моряков, за что СМИ обрушили на него ураганную критику. Это, видимо, и убедило Путина, что пришло время ограничить свободу слова{226}. Путин занялся централизацией политической власти, стягивая все нити управления в свои руки. Было сформировано семь федеральных округов, и Путин поставил руководить ими своих полномочных представителей, которые подчинялись непосредственно президенту. Он был полон решимости восстановить порядок и государственность в России. Так называемая «вертикаль власти» была задумана для того, чтобы сосредоточить беспрецедентные возможности контроля на самой верхушке политической пирамиды.

Самый знаменательный шаг по укреплению собственной власти Путин предпринял еще в 2000 году, когда пригласил богатейших российских олигархов в богато декорированный Голубой зал Кремля. «Вы сами формировали это государство, – обратился он к ним, – через подконтрольные вам структуры, поэтому не надо пенять на зеркало». Отныне, предупредил Путин, если они хотят сохранить свои активы, в большинстве своем добытые за счет непрозрачных схем 1990-х годов, им лучше держаться подальше от политики. При соблюдении этого условия «пересмотра итогов приватизации не будет»{227}. Стремясь упрочить собственную легитимность, Путин возродил некоторые символы советской поры, в том числе мелодию старого советского государственного гимна, правда, с новым текстом, – Борис Ельцин публично высказался против такого шага. К началу 2001 года Путин уже сосредоточил в своих руках почти все рычаги власти и нейтрализовал большинство влиятельных игроков, сохранивших свои посты со времен Ельцина. Вместо них Путин перевел из Санкт-Петербурга в Москву своих бывших коллег, многие из которых в прошлом были сотрудниками спецслужб и потому получили обобщенное название «силовики». Силовики, оказавшись на ключевых постах, начали утверждать свое влияние во всех органах власти, а также в некоторых сферах бизнеса. Они также стали энергично аккумулировать в своих руках активы, в том числе и те, что ранее были конфискованы у изгнанных олигархов{228}. Под знаменем спасения России от хаоса и нищеты 1990-х годов Путин начал подчинять регионы центру и взял под контроль информационные потоки в стране, апеллируя к таким исконно российским ценностям, как «державность».

Накануне войны в Ираке

В 2002 году стало окончательно ясно, что в администрации Буша наметились серьезные расхождения насчет того, какую политику следует проводить в отношении Москвы. По этому вопросу сложились как минимум три группы чиновников разных ведомств. В первую группу входили те, кто скептически относился к контролю над вооружениями, идеологические противники Договора по ПРО в Государственном департаменте, Пентагоне и аппарате вице-президента. Они считали, что США должны воспользоваться преимуществами, которые открывает слабость России («второразрядного смутьяна с бесполезными бомбами», как отзывались о России некоторые из представителей этой группы), и постепенно выхолащивать договоры о контроле над вооружениями, сохранившиеся со времен холодной войны. Внутренняя политика России и ситуация в стране представителей этой группы практически не интересовала. Ко второй группе относились сотрудники и представители руководства Госдепартамента, Совета национальной безопасности и Министерства торговли – умеренные прагматики, считавшие необходимым улучшать отношения с Россией. Они придавали большое значение сотрудничеству с Россией по широкому спектру политических и экономических вопросов и были убеждены, что относиться к России следует дипломатично, с уважением. Кондолиза Райс, в основном разделявшая эту позицию, считала: в сотрудничестве с Россией пора исходить из того, что холодная война уже закончилась, однако ее критиковали коллеги из других ведомств, не разделявшие ее убеждений.

Один высокопоставленный сотрудник Госдепартамента из числа умеренных описывает бесплодные межведомственные распри по поводу отношений с Россией: идеологические разногласия временами выливались в партизанскую войну вокруг того, докладная записка какого из противоборствующих лагерей ляжет на стол президента США. По этому поводу один чиновник задался вопросом: а не сидят ли в Вашингтоне сразу два разных правительства? В определенном смысле это были различия между идеологами и прагматиками. Но в администрации Буша существовала и третья группа – неоконсерваторы. Их интересовали события внутриполитической жизни России, и, по их мнению, президент Буш должен был критиковать Россию за войну в Чечне и нарушения в области прав человека. Правда, когда сами США допускали перегибы во время войны в Афганистане, в хоре осуждения голоса неоконсерваторов звучали не так уж громко.

Что же касается политики России в отношении Америки, то процесс принятия внешнеполитических решений при Путине был объектом оживленных обсуждений и домыслов как в России, так и в США. Считалось, что в окружении президента есть как люди идеологизированные, так и прагматики и что определенные круги в министерствах обороны и иностранных дел куда более критически, чем руководство кремлевской администрации, относятся к развороту Путина в сторону Запада и его поддержке Соединенных Штатов. Но не было никакой ясности по поводу того, с кем консультируется российский президент, прежде чем принимать решения. Может, в России и не существовало консенсуса по поводу политики в отношении США, но было ясно, что есть один-единственный «решающий голос», как Буш когда-то охарактеризовал свою собственную роль. Этот решающий голос – Владимир Путин – мог взять верх над своими критиками, продолжавшими лелеять обиды на дурное обращение Америки с Россией.

К концу второго года президентства Буша Путин все еще верил, что его перезагрузка принесет плоды. Американо-российские отношения на вид были вполне крепкими, несмотря на скрывающиеся под внешним благополучием трещины. Обе стороны возлагали надежды на качественное улучшение взаимоотношений. Главным двигателем этого нового партнерства служили личные связи между Путиным и Бушем, они также находили отражение в частых контактах между оборонными и внешнеполитическими ведомствами обеих стран. Российская сторона, судя по всему, восприняла аргумент Райс, что холодная война кончилась и что отношения с Америкой вступили в новую фазу. Американо-Российская консультативная группа по вопросам стратегической безопасности и Американо-Российский энергетический диалог стали попытками расширить круг заинтересованных сторон и развивать двусторонние отношения на основе более широкой, чем борьба с терроризмом, в таких областях, как арабо-израильский мирный процесс, проблема Северной Кореи, противоракетная оборона и дальнейшие вопросы контроля над вооружениями.

И все же у третьей перезагрузки были свои пределы. В двусторонних отношениях сохранялась напряженность из-за ряда нерешенных вопросов, и это все сильнее накладывало отпечаток на проводимую администрацией Буша внешнюю политику. Но, как вскоре выяснилось, имелось еще одно, куда более серьезное препятствие на пути к новому американо-российскому партнерству, в силу которого третья перезагрузка начала терять обороты: Москва не разделяла мрачных предчувствий Америки в отношении одного из элементов «оси зла» – государства Ирак во главе с Саддамом Хусейном – и, разумеется, не разделяла мнения США о том, какой участи предать этого диктатора.

Глава 4

Война в Ираке

После 2002 года путинская перезагрузка практически сошла на нет. Американо-российские отношения начали приходить в упадок по мере того, как обострялись споры вокруг двух проблем: применение военной силы для смены политического режима в третьей стране и законность военного вторжения на территорию другого государства без санкции ООН. Нараставшие разногласия между США и Россией по этим вопросам вносили все больший раскол в двусторонние отношения. Москва настаивала на незыблемости принципа суверенитета и невмешательства во внутренние дела другой страны, тогда как Вашингтон оправдывал применение военной силы для смещения режимов, рассматриваемых в качестве угрозы международной безопасности. В основе этих разногласий лежал вопрос о смене режимов на Большом Ближнем Востоке, а как следствие, и в других странах мира.

Разногласия США и России со всей очевидностью проявились в реакции России на лейтмотив президентства Буша – «Программу свободы» (Freedom Agenda). Основные идеи этой программы Джордж Буш обозначил во время инаугурационной речи в 2005 году, в начале своего второго срока, хотя его администрация еще задолго до этого проводила ее в жизнь: «Лучший шанс добиться мира в нашем мире – это распространение свободы по всему миру, и потому политика Соединенных Штатов состоит в том, чтобы находить и поддерживать ростки демократических движений и институтов в каждой стране и в каждой культуре с конечной целью искоренить тиранию в нашем мире»{229}. «Программа свободы» стала новым воплощением либеральных интернационалистических взглядов эпохи Клинтона: демократии не воюют с демократиями, и на США лежит обязанность распространять демократию по миру. Буш писал о «преобразующей силе свободы в регионах, подобных Восточной Европе», а также о том, что «сам рассматривал расширение НАТО как мощный инструмент продвижения “Программы свободы”». Он признал, что «Россия выбивается из «Программы свободы» как не оправдавшая надежды»{230}. Кондолиза Райс характеризует «Программу свободы» как «долгосрочный стратегический сдвиг в определении наших интересов» и «пересмотр понятия “реализм”»{231}. Москва же не считала эту доктрину новой формой реализма. Наоборот, «Программа свободы», обязывающая США поддерживать демократические движения по всему миру – и особенно под носом у самой России, – казалась богохульством в контексте того, как Кремль определял свои интересы.

Россия позиционировала себя как державу, которая стремится сохранить сложившееся статус-кво, а Соединенные Штаты, на ее взгляд, стремились подвергнуть пересмотру мировой порядок. В этом смысле расстановка сил времен холодной войны изменилась с точностью до наоборот. Канула в Лету готовность СССР добиваться смены режимов по всему миру. При Горбачеве советская внешняя политика избавилась от лишней идеологии и от прежней миссии нести дело коммунизма по всему миру. Теперь же, в отличие от Америки, Россия ратовала за невмешательство во внутренние дела других стран. И теперь уже не Москва, а Вашингтон желал перекроить мир по своим меркам. Администрацию Буша все сильнее раздражали продолжающиеся контакты Москвы с Ираном, Ираком и Северной Кореей – тремя государствами, которые президент Буш особо выделил в своем послании Конгрессу о положении в стране за 2002 год. «Подобные государства, а также их союзники-террористы, – заявил Буш, – составляют “ось зла”, они вооружаются, чтобы угрожать миру во всем мире»{232}. А Путина и его советников выводили из себя, по их мнению, безответственные дискуссии американцев о возможности свергать не нравящиеся им режимы, тем самым ставя под угрозу региональную безопасность. И команда Клинтона, и команда Буша никак не могли взять в толк, почему российская сторона так упорно протестует против предложений США о борьбе с жестокими диктаторскими режимами, которые намерены производить оружие массового поражения и поддерживают террористические сети.

Кремль оценивал всю эту ситуацию совсем иначе. Вашингтон, считали в Кремле, оказывает давление на Россию, чтобы принудить ее свернуть деловые отношения с государствами, которые США причислили к разряду изгоев и в которых у них если и есть экономические интересы, то самые незначительные, – а ведь Россия пользуется определенным политическим влиянием в этих государствах и поддерживает с ними широкие экономические отношения, начиная с продажи оружия и заканчивая нефтяными сделками. Учитывая непростую экономическую ситуацию в России, требования США представляли прямую угрозу интересам Москвы, особенно ввиду того, что американские энергетические компании должны были многое выиграть от свержения иранского или иракского режимов – хотя, как показала жизнь, все обернулось иначе. Мало того, высокопоставленные российские чиновники в приватной обстановке замечали, что как Москва, так и Вашингтон поддерживают «своего» диктатора – соответственно Саддама Хусейна и главу Египта Хосни Мубарака, – и обвиняли США в лицемерии, причем по мере реализации «Программы свободы» предъявляемый американцам счет рос. Наконец, своей односторонней политикой администрация Буша грозила еще сильнее уронить авторитет международной организации, где Россия и Соединенные Штаты имели равный вес, – Совета Безопасности ООН.

Путинская управляемая демократия

Несмотря на то что после 11 сентября администрация Буша приняла решение воздержаться от критики российской внутренней политики, с некоторых пор эта политика начала дурно влиять на двусторонние отношения. Российский президент продолжал консолидировать свой режим, который стали называть «управляемой демократией». В этой системе выборам придавалось слишком большое значение, чтобы пускать их на самотек, – этот урок Путин крепко усвоил после разгромного поражения Анатолия Собчака на выборах мэра в Санкт-Петербурге. А значит, всякую неопределенность в исходе выборов следовало устранить. Во время своего первого срока Путин взялся за нейтрализацию любой сколько-нибудь серьезной оппозиции своей власти. В феврале 2004 года, накануне собственного переизбрания, он отправил в отставку кабинет министров в полном составе, включая сохранявшего свои позиции со времен Ельцина премьера Михаила Касьянова. На освободившееся место премьер-министра Путин назначил Михаила Фрадкова, в прошлом возглавлявшего Министерство внешнеэкономических связей и имевшего отношение к разведке[27]. В этой новой системе власти, на фоне усиления централизации и авторитарных тенденций, оппозиция режиму существенно сдала позиции. Более того, хотя на словах Путин выступал за модернизацию России, на деле его экономические реформы уже через пару лет забуксовали.

Самый яркий и убедительный пример путинской консолидации власти – его взаимоотношения с олигархами ельцинской поры. В июле 2000 года, как уже упоминалось, Путин встретился с богатейшими российскими магнатами и предупредил, что они будут сохранять свои активы до тех пор, пока не вмешиваются в политику. Большинство приняли его условия, в особенности после высылки из страны Бориса Березовского и Владимира Гусинского и передачи их медиахолдингов в собственность близким к Кремлю компаниям. Но один из олигархов, богатейший человек России и глава нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский, не смирился и в 2003 году переступил границы дозволенного – прилюдно обвинил Путина в том, что тот мирится с коррупцией[28]. Инцидент произошел на встрече президента с бизнесменами и был заснят на видео{233}. Путин, намекая на активы, приобретенные Ходорковским в 1990-е годы практически за бесценок, парировал: «А некоторые компании, как ЮКОС, например, имеют свои сверхзапасы, и вот вопрос: как она их получила?» А затем не без едкости добавил: «То есть я вам возвращаю вашу шайбу»{234}.

В октябре 2003 года Ходорковский был арестован за хищения и неуплату налогов. Он не внял предостережениям Путина и не отошел от политики, тратил средства на то, чтобы усилить свое влияние в Думе, бросая вызов самому Путину, а также строил планы продажи ЮКОСа американской компании – и отмахивался от всех предложений по-хорошему эмигрировать из страны. Арест Ходорковского послужил жестким предупреждением олигархам, которые пытались при помощи своих капиталов влиять на политическую систему вопреки желанию Путина. На думских выборах в декабре 2003 года правящая партия «Единая Россия» получила большинство голосов; следом шли коммунисты и ЛДПР. «Яблоко», главная оппозиционная либеральная партия, не смогла преодолеть пятипроцентного барьера. В последовавшей за думскими выборами президентской кампании Путин заявил, что считает распад СССР «общенациональной трагедией огромного масштаба». В марте 2004 года на президентских выборах Путин набрал 71 % голосов.

В сентябре 2004 года, в первый день нового учебного года, 32 чеченских и ингушских террориста захватили начальную школу в городе Беслан в Северной Осетии, взяли в заложники школьников, их родителей и учителей и выдвинули то же требование, что двумя годами ранее чеченцы, захватившие в заложники зрителей в театре на Дубровке, – прекратить войну в Чечне. Они в течение трех дней удерживали в заложниках 1100 человек. Потом российские военные штурмом взяли школу, но до этого погиб 331 заложник, в том числе 186 детей{235}. Сразу после снятия осады Путин обвинил внешние силы, которые «хотят оторвать от нас кусок пожирнее», в подстрекательстве к захвату заложников и подверг резкой критике западные средства информации за то, что они писали о северокавказских «сепаратистах», вместо того чтобы называть их «террористами»{236}.

Трагедия в Беслане произошла во время первой встречи Валдайского международного дискуссионного клуба. Это был проект государственного информагентства «РИА Новости»: группу международных экспертов по России пригласили для встреч и дискуссии с президентом Путиным. В ходе напряженной трехчасовой встречи, проходившей через два дня после освобождения заложников в Беслане, Путин критиковал двойные стандарты Запада в вопросе терроризма. Когда его спросили, почему Россия не предприняла попытки договориться с чеченскими повстанцами, он ответил: «А почему вы не ведете переговоров с бен Ладеном?»{237} Администрация Буша выражала солидарность с Россией и во время трагедии с заложниками, и после ее окончания. Когда президент Буш посетил российское посольство, чтобы оставить запись в книге соболезнований, он обвинил в нападении на школу террористов с Северного Кавказа{238}. Позже в комментариях к заседанию Генеральной Ассамблеи ООН Буш отметил, что «убийство террористами школьников в Беслане» заострило необходимость глобальных действий по борьбе с терроризмом{239}.

После бесланской трагедии Путин еще больше упрочил свою власть над страной, ликвидировав региональные центры власти. Во всех 89 субъектах федерации были отменены прямые выборы губернаторов, а также выборы в одномандатных округах[29]. Теперь кандидатов в губернаторы выдвигал сам Кремль. Кроме того, во имя борьбы с терроризмом Путин усилил государственный контроль за электронными средствами информации. Заместитель главы администрации президента Владислав Сурков, которого называли «серым кардиналом» Путина – хотя для этого звания он был слишком молод, – создал молодежное пропутинское движение «Наши» для борьбы с оппозиционно настроенной молодежью. Действия, которые Путин предпринял сразу же после бесланской трагедии с целью упрочить свою власть и контроль, поначалу вызвали в Вашингтоне лишь незначительную реакцию.

Но саммит Буша и Путина в Братиславе в феврале 2005 года четко высветил, насколько изменились американо-российские отношения с московского саммита 2002 года. Советник по национальной безопасности Стивен Хэдли охарактеризовал ситуацию как «нижнюю точку»{240}. Президент Буш в своей речи превозносил «Программу свободы», но Путин парировал, что российская демократия ничем не отличается от американской. А далее уподобил увольнение ведущего телеканала CBS Дэна Разера за ложную информацию о службе Джорджа Буша-младшего в национальной гвардии[30] увольнению российских журналистов, чьи политические взгляды Кремль не одобрял. Перепалка получила продолжение{241}. В том же 2005 году[31] на встрече в Сантьяго Путин прочел Бушу лекцию о своеобразии российской истории, объясняя{242}, что России требуется такой тип государственной власти, «который согласовывался бы с российскими историческими традициями»{243}.

Однако Конгресс США придерживался другого мнения о том, какими должны быть отношения с Россией. На протяжении всего президентства Буша Конгресс тормозил все попытки действующей администрации продвигать перезагрузку. После ареста Ходорковского сенатор-республиканец Джон Маккейн и член Палаты представителей от Демократической партии Том Лантос выступили с обличением «деспотического режима» России и призвали исключить ее из «Большой восьмерки». Американская неправительственная организация Freedom House, выступающая за свободу и соблюдение прав человека по всему миру, в первый раз с 1989 года отнесла Россию к «несвободным» странам. В самой России начали гибнуть журналисты, проводившие расследования и подвергавшие критике политический режим в стране. Например, был убит американский редактор русского издания журнала Forbes Пол Хлебников, расследовавший деятельность организованной преступности, и это убийство так и не было раскрыто. Другой известный журналист Юрий Щекочихин, который одним из первых в стране начал вести полноценные журналистские расследования, внезапно заболел и впоследствии умер – как считали некоторые, от отравления редким ядом{244}. Государственная дума связала по рукам и ногам действовавшие в России западные неправительственные организации (НКО, как их называют в России), приняв закон, ужесточающий требования к регистрации НКО и обязавший действующие организации пройти перерегистрацию. Советник Путина по национальной безопасности Сергей Приходько подытожил мрачный взгляд Кремля на американскую политику, заявив, что США без конца читают России нотации о демократии. «Хотят ли американцы нормального равноправного сотрудничества, или же мы, находясь за переговорным столом, должны чувствовать, что разговариваем с мессией?»{245} – задавался вопросом Приходько{246}.

Дорога к войне

После окончания войны в Персидском заливе 1991 года Москва и Вашингтон, выступая в Совете Безопасности ООН, по-прежнему придерживались разных позиций по отношению к Ираку. В 1997 году, после того как Ирак начал препятствовать действию системы инспекций ООН, призванной помешать стране производить и хранить оружие массового поражения, пятеро постоянных членов Совбеза ООН стали все более открыто расходиться во мнениях о том, как следует поступить с Саддамом Хусейном. Россия утверждала, что Ирак уже многое сделал по линии обязательств по разоружению, и вместе с Китаем и Францией воздерживалась от принятия резолюций, направленных на ужесточение режима инспекций. После того как Хусейн в 1989 году выслал из страны инспекторов ООН, администрация Клинтона провела военную операцию «Лиса пустыни» – серию бомбовых ударов по территории Ирака с целью лишить власти страны возможности производить ОМП. Борис Ельцин тогда резко осудил этот шаг и отозвал российского посла в Вашингтоне. После 1998 года действия Москвы преследовали две цели: сковать свободу действий США и сохранить авторитет России. Москва настаивала, что решения по Ираку следует принимать в рамках Совета Безопасности, что должно было сохранить российское влияние на Большом Ближнем Востоке. В 2003 году Россия была крупнейшим торговым партнером Ирака. Долг Ирака перед Россией – в основном за поставки оружия – исчислялся суммой порядка $8 млрд, что лишь усиливало стремление России сохранить режим Хусейна – ведь только в этом случае можно было рассчитывать на погашение долга{247}.

Администрация Буша пришла в Белый дом с твердым намерением разобраться с Саддамом Хусейном и завершить незаконченную миссию войны 1991 года. После того как в 1991 году иракские войска были выдворены из Кувейта, тогдашний президент Джордж Буш-старший остановил продвижение американских военных в рамках операции «Буря в пустыне» в 90 милях от Багдада и не стал уничтожать республиканскую гвардию, элитные войска в составе вооруженных сил Ирака. Новый президент США и его советники намеревались пересмотреть это решение Буша-старшего. Хотя Резолюция ООН № 687 требовала от Хусейна отказаться от обширной программы производства ОМП после 1991 года, он все упорнее сопротивлялся работе инспекторов ООН, а почти $2 млрд из средств ООН, направленных в Ирак в качестве линии гуманитарной помощи по схеме «нефть в обмен на продовольствие», пустил на личное обогащение и обогащение своих сторонников. Санкции ООН и введение бесполетной зоны над территорией страны не оказали никакого видимого воздействия на агрессивную политику Хусейна. В итоге иракский диктатор в глазах многих сделался главной угрозой региональной безопасности и интересам США – он не только стремился к производству оружия массового поражения, но и на государственном уровне поддерживал терроризм{248}.

Много написано о том, как и почему администрация Буша начала войну в Ираке. В правительстве единодушия по этому вопросу не было. Ряд должностных лиц, назначенных при администрации Буша, пришли на свои должности с твердым намерением силой отрешить Хусейна от власти. Другие высказывались за то, чтобы попытаться урезонить его дипломатическими средствами и с помощью ужесточения санкций. Террористические удары по США 11 сентября открыли в дебатах по проблеме Ирака новое измерение: в администрации Буша исходили из того, что между агентами иракской разведки и «Аль-Каидой» имеются некие связи. В представлении Буша и его советников поддержка Саддамом террористических групп была частью нарастающей после 11 сентября глобальной террористической угрозы, даже притом что достоверность утверждений о прямых связях между Ираком и «Аль-Каидой» служила предметом жарких споров{249}. Более того, некоторые чиновники очень подозрительно относились к ООН, считая ее коррумпированной, неэффективной бюрократической структурой с антиамериканской повесткой, подыгрывающей ряду самых неприятных режимов{250}. По мнению Дональда Рамсфельда, «к концу 2002 года ООН пала рекордно низко», выбрав Ливию председательствовать в Комиссии по правам человека, а Ирак – в Комиссии ООН по разоружению{251}. Невзирая на это, президент Буш счел за лучшее заручиться согласием ООН на военные действия. Отсутствие мандата ООН на военные действия в Косове в свое время разъярило Россию, и Буш в своих расчетах учитывал возможность, что Москва наложит в Совбезе вето на действия американской армии в Ираке. 12 сентября Буш с трибуны Генеральной Ассамблеи ООН призвал более решительно действовать в отношении Саддама и его режима. 8 ноября Совет Безопасности ООН принял Резолюцию 1441, в которой осуждал иракские программы производства ОМП, требовал, чтобы Ирак вернул на свою территорию инспекторов по вооружениям, а в случае неповиновения угрожал «серьезными последствиями».

В период с 8 ноября 2002 года по 19 марта 2003 года администрация Буша предпринимала все усилия, чтобы заручиться согласием России и ключевых европейских союзников США на военный удар по Ираку. В самом деле, сумел же Джордж Буш-старший в 1991 году создать коалицию из 34 государств, включая Советский Союз, которая поддержала военную операцию против Ирака «Буря в пустыне». Неужели такого же рода коалицию – а в 1991 году она пользовалась поддержкой ООН – нельзя создать снова? На первых порах Буш рассчитывал, что его позицию поддержит канцлер Германии Герхард Шрёдер. Но во время предвыборной кампании 2002 года в Германии Шрёдер использовал тему Ирака, чтобы расширить базу своей политической поддержки, и подвергал жесткой критике Америку за намерение применить силу к Ираку. Министр юстиции в правительстве Шрёдера Герта Дойблер-Гмелин зашла в своих высказываниях еще дальше и заявила, что Буш просто старается переключить внимание с внутренних проблем Америки на внешнего противника, добавив в заключение: «Гитлер тоже проделывал такое». Стоит ли говорить, что такое высказывание взбесило Буша, и его отношения со Шрёдером впоследствии так и не восстановились. После ноябрьского голосования в ООН по вопросу Ирака Шрёдер четко дал понять, что Берлин будет голосовать против военной операции, даже если Ирак не выполнит предъявленные ему требования Резолюции 1441, и в январе 2003 года Германия заняла место непостоянного члена Совета Безопасности ООН[32].

Еще одним крупным «уклонистом» оказалась Франция, постоянный член Совета Безопасности ООН. Президент Франции Жак Ширак, как и канцлер Шрёдер, выступал против применения военной силы к Ираку и без обиняков заявил Бушу: «Оба мы люди нравственные. Но в данном случае мы по-разному понимаем нравственность»{253}. 22 января Шрёдер и Ширак официально объявили, что выступят против применения силы для свержения Хусейна. На это министр обороны США Рамсфельд язвительно ответил, что в отличие от Франции и Германии, которые представляют собой «старую Европу», в «новой» Европе – недавно принятых в НАТО государствах Центральной Европы – по собственному опыту знают, что такое тирания, и поддерживают Соединенные Штаты{254}. «Успокойтесь, – отозвался министр обороны Германии Йошка Фишер, – мы с вами добрые друзья и союзники»{255}. Так наметились линии борьбы внутри альянса. Десять государств Восточной Европы заявили о поддержке планов США по свержению Саддама Хусейна. И в преддверии иракской войны Вашингтон уделял гораздо больше внимания попыткам заручиться поддержкой Франции и Германии, чем получить одобрение России{256}.

А с которой из двух Европ была сама Россия, с новой или старой? Россия желала поддержать Запад, но какой Запад? Администрация Буша, судя по всему, исходила из того, что, учитывая характер отношений с Россией после 11 сентября 2001 года, она может положиться на поддержку Москвы, как в 1991 году – на поддержку со стороны СССР, и не слишком добивалась одобрения России. Весьма показательно, что ни один высокопоставленный американский чиновник так и не приехал в Москву, чтобы убедить российские власти в необходимости начать войну{257}. Зато Франция и Германия, в отличие от США, усердно обхаживали Россию, понимая, что той предстоит сыграть ключевую роль в вопросе о том, получит ли война против Ирака одобрение ООН. Наконец, 5 февраля 2003 года Колин Пауэлл держал длинную речь перед Совбезом ООН, выдвигая аргументы в пользу военных действий против Саддама и в подробностях расписывая программы производства Ираком биологического, химического и ядерного оружия. Он несколько раз сказал о предполагаемой связи Ирака и «Аль-Каиды»{258}. Пауэлл напрямик заявил: «Факты и само поведение Ирака указывают на то, что Саддам Хусейн и его режим скрывают свои усилия по дальнейшему производству оружия массового поражения». Впоследствии Колин Пауэлл признал, что в глубине души таил сомнения в точности и достоверности информации, которую ему предоставили{259}.

Вскоре после речи Пауэлла в ООН Путин направился в Берлин для консультаций со Шрёдером, а после в Париж по приглашению Жака Ширака. Последний в буквальном смысле развернул красную дорожку для Путина и лично прибыл встречать того в аэропорт. Российские СМИ посчитали, что Париж оказывает Путину еще более теплый прием, чем Берлин, а журналист одной российской проправительственнной газеты объявил, что «Путин и Ширак выступили против Америки»{260}. Поскольку Путин обдумывал, не последовать ли примеру Китая и тихо, без лишнего шума отказать Соединенным Штатам в поддержке, Германия и Франция не упускали ни единой возможности перетянуть его на свою сторону{261}. Подозревая, что Путин может заколебаться, Шрёдер в конце февраля полетел в Москву уговаривать того не поддерживать вторую резолюцию Совбеза ООН, санкционирующую применение силы против Ирака. А в это время с Путиным по телефону уже связался Буш, чтобы заручиться поддержкой своей позиции; он сулил ряд выгод, в том числе включение ряда чеченских группировок в список международных террористических организаций.

Затем в самый последний момент в Вашингтоне объявился глава президентской администрации Александр Волошин – один из последних «могикан» в кремлевском окружении Путина, выступавших за сближение России с Западом, – в надежде, что еще удастся заключить сделку. Волошин встретился со всеми ключевыми представителями власти США и пришел к выводу, что Вашингтон ошибочно полагает, будто у России в Ираке имеются только материальные интересы. Тогда американцы не только пригласили Волошина на правительственный брифинг, чтобы ознакомиться с полученными США свидетельствами, что у Хусейна действительно имеются программы производства ОМП, но и предложили материальную компенсацию России в счет ее потенциальных экономических потерь в случае войны. Но при этом администрация Буша совершенно упустила из виду, что, учитывая внутренние проблемы России с радикальным исламистским терроризмом, Москву чрезвычайно беспокоило, что военное вторжение в Ирак может отрицательно сказаться на положении в соседних с Россией государствах, грозит дестабилизировать обстановку у ее южных соседей и на Северном Кавказе. У Волошина не было ни единого шанса добиться задуманной сделки{262}, как и у его коллеги Евгения Примакова. 22 февраля 2003 года Путин командировал Примакова (лично знакомого с Саддамом Хусейном еще с 1969 года) в Багдад уговаривать иракского лидера уступить и подчиниться требованиям ООН, чтобы избежать войны, в которой он едва ли мог бы рассчитывать на победу. Но все было бесполезно{263}.

5 марта «коалиция несогласных» в составе Шрёдера, Ширака и Путина объявила о несогласии с очередной резолюцией ООН, санкционирующей применение силы против Ирака. «Ширак и Шрёдер пошли против нас, – заметил один высокопоставленный представитель Госдепартамента. – Они привлекли Путина и убедили его объединиться с ними против нас»{264}. В день, когда началась война в Ираке, Путин осудил эту военную кампанию как незаконную и ненужную и заявил, что, вторгаясь в Ирак, Соединенные Штаты и их союзники подменяют международное право «кулачным правом»{265}. Таким образом, Россия приняла сторону старой Европы.

Почему администрация Буша не сумела убедить Россию поддержать операцию «Иракская свобода»? В своих мемуарах Джордж Буш дает весьма прямолинейный ответ: «Владимир Путин не считал Саддама угрозой. И мне представляется, что отчасти причина в том, что Путин не желал рисковать прибыльными российскими нефтяными контрактами»{266}. Кондолиза Райс тоже считала, что протесты российской стороны объясняются простыми мотивами и что они непосредственно связаны с экономическими интересами{267}. Высказывал же Путин одному из высокопоставленных государственных деятелей США свои опасения, что если начнется война, цены на нефть могут обвалиться{268}. Истинное объяснение куда сложнее и включает еще целый ряд существенных аспектов, в том числе возмущение России, что Вашингтон не слишком с ней советуется и пренебрежительно относится к ООН. Войну в Персидском заливе Россия поддержала лишь после того, как Евгений Примаков по поручению Горбачева трижды побывал в Багдаде, но так и не смог убедить Хусейна уйти из оккупированного Кувейта. До начала войны в Заливе и в период боевых действий администрация Буша-старшего проводила интенсивные консультации с Горбачевым, Шеварднадзе и другими советскими руководителями. По свидетельству Ричарда Хааса, который занимал должность в Совете национальной безопасности в администрации Буша-старшего и директора Бюро политического планирования в Госдепартаменте при Буше-младшем, Буш-старший «понимал, что к Советскому Союзу следует проявлять уважение». В отличие от старшего Буша, считает Хаас, администрация Буша-младшего далеко не так внимательно подходила к общению с Россией по поводу Ирака{269}.

Ряд обозревателей высказывали мнение, что за нежеланием России принудить Хусейна к выполнению обязательств по разоружению стояли гораздо более низменные мотивы. У администрации Буша имелись подозрения, что в течение некоторого времени российские фирмы поставляли иракским вооруженным силам генераторы помех для работы систем глобального позиционирования, противотанковые ракеты и приборы ночного видения и что впоследствии все эти средства использовались в боях с международными коалиционными силами{270}. Эти подозрения вызывали серьезную тревогу и у предыдущей администрации. В 1990-х годах всевозможные легальные и полулегальные коммерческие и научно-исследовательские структуры с ведома или без ведома государства вели сомнительные, а то и просто незаконные дела с государствами-«изгоями», в том числе продавали технологии военного назначения и оборудование таким государствам, как Ирак и Иран. Учитывая полный развал российского государственного аппарата в 1990-е годы, некоторые люди и организации вполне могли участвовать в таких сделках без ведома руководства страны. Хотя непрозрачность тогдашней системы рождала подозрения относительно того, кто на самом деле контролировал эти сделки и не закрывало ли высшее руководство страны глаза на деятельность этих организаций. Циркулировали слухи, что колоритный лидер ЛДПР Владимир Жириновский и его коллеги в течение нескольких лет консультировали органы безопасности Ирака. Когда же началась война, выяснилось, что среди советников Хусейна есть и бывшие советские чиновники, которые могли работать в Ираке на вольных хлебах. Путин опровергал эти подозрения и действительно прямо перед войной завернул делегацию российских бизнесменов и политиков, направлявшуюся в Багдад, – к вящему их недовольству{271}.

Накануне войны в Ираке перед Путиным встал тяжелый выбор. Теоретически у него было три возможности: поддержать США, поддержать Францию и Германию или последовать примеру Китая и ни во что не вмешиваться. Учитывая, что и Соединенные Штаты, и Германия с Францией старались склонить Россию на свою сторону, в этот период Россия имела больше всего рычагов воздействия на политических партнеров. Учитывая, что Россия вела войну в Чечне, а также мировоззрение Москвы, сам принцип применения военной силы для устранения угрозы сомнению не подвергался. Однако свободу действий Путина ограничивал ряд факторов внутреннего порядка, и в особенности его беспокоило, что одобрение Россией войны в Ираке может вызвать отрицательный отклик в российских регионах, населенных мусульманами. Более того, в среде российской элиты господствовало мнение, что Россия так ничего и не получила за поддержку США и их боевых действий после 11 сентября. В январе 2003 года 52 % россиян осудили возможную американо-британскую военную операцию в Ираке, а поддержали ее всего каких-то 3%{272}. За исключением горстки либералов, таких как лидер партии «Яблоко» Григорий Явлинский и нефтяной миллиардер Михаил Ходорковский, активно призывавших Путина поддержать США, мало кто в Москве считал допустимой военную операцию против Хусейна. Путин не желал мириться с единоличными действиями США, а также с перспективой свержения давнего клиента и партнера России. Америка снова была близка к тому, чтобы выставить напоказ все бессилие Организации Объединенных Наций и умалить роль России на международной арене.

Советники Путина – и особенно Евгений Примаков – хорошо понимали, что война в Ираке будет затяжной и кровопролитной. «Меня упорно называли “другом Саддама Хуссейна”, – писал Примаков, – в особенности после трех моих поездок в Багдад в 1991 году»{273}. Когда США все глубже увязали в затяжной войне в Ираке, Примаков заметил однажды, что, к несчастью, никто из американских чиновников не поинтересовался у эксперта вроде него, каким может быть исход войны, – а ведь этот эксперт сразу бы сказал, что конфликт будет чрезвычайно тяжелым. (Вообще говоря, очень сомнительно, чтобы кто-то в администрации Буша действительно обратился бы за советом к Примакову – в Вашингтоне он не пользуется особой популярностью.)

Характер действий Путина в преддверии войны в Ираке указывает, что он опасался слишком резко порывать с США, но что настойчивые «ухаживания» со стороны Шрёдера и Ширака во многом способствовали тому, что Путин утвердился в решении выступить против войны. Он надеялся, что, приняв сторону Франции и Германии, Россия получит конкретные блага, в том числе более тесные связи с Евросоюзом, облегчение визового режима и помощь в модернизации российской экономики. Кто знает, может, если бы администрация Буша обхаживала Россию так же энергично, как немцы и французы, ей удалось бы заручиться согласием Кремля на военную кампанию, но в принципе это маловероятно. Если принять во внимание экономические интересы России в Ираке, ее роль главного среди ведущих мировых держав переговорщика с Ираком, важность, которую Россия придавала ООН как средству реализации своих великодержавных амбиций, интуитивную антипатию к политической системе наподобие американской, где сменяемость власти является гарантией от авторитаризма, а также сомнения в исходе военной кампании, Россия очень мало выиграла бы, если бы проголосовала в пользу США за военные действия.

За подобными политическими расчетами крылись и застарелые обиды России на неуважение со стороны Америки – они начались еще во времена Ельцина, но разгорелись с новой силой в преддверии войны в Ираке. «Что же это мы за союзники такие? – раздраженно вопрошал Александр Волошин через два месяца после падения Саддама. – Россия сделала столько шагов навстречу США. Мы закрыли радиоэлектронный центр на Кубе, мы предложили обмен разведданными и обеспечили связь с Северным альянсом, чтобы ускорить их победу в Афганистане. И что получили взамен? США постарались выкинуть Россию вон из Афганистана и убрать из власти членов правительства Карзая, которые поддерживали нас. США выступали против интересов России в СНГ и науськивали «Радио Свобода» вещать на украинском языке. Все это на самом деле имеет целью ослабить позиции России. И поправку Джексона – Вэника так и не отменили, хотя с распада СССР прошло уже 12 лет. Это политический сигнал, что никакие мы не добрые партнеры. При встречах мы расточаем друг другу любезности, однако никаких реальных ощутимых шагов в нашу сторону не делается»{274}.

Если поначалу Путин полагал, что присоединение к «оси оппозиции» укрепит партнерство трех стран, то вскоре убедился, что эта коалиция не сулит никаких внятных благ и что овчинка выделки не стоила. Попытки играть на расколе и разногласиях Запада, сталкивая лбами США и Европу, принесли довольно тощие плоды. Спустя несколько недель после начала войны трое лидеров встретились в Санкт-Петербурге, чтобы еще раз подтвердить, что в послевоенном устройстве Ирака ведущую роль должна играть ООН. Путин подчеркнул, насколько важно уважать международное право, и подверг критике Соединенные Штаты, так и не сумевшие отыскать в Ираке какие бы то ни было следы наличия ОМП. Путин согласился с мыслью, что без Саддама Хусейна мир станет лучше, но при этом осудил войну: «Мы всегда утверждали, что режим Саддама Хусейна не отвечает принципам демократии и прав человека, – но ведь подобные проблемы не решаются военными средствами»{275}. Колин Пауэлл забраковал предложение «тройки» относительно судьбы Ирака в послеконфликтный период и подчеркнул, что решающую роль в этом сыграют США и их союзники по коалиции, а вовсе не ООН. Позже лидеры России, Франции и Германии провели встречи на заседании Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре, чтобы обсудить новую резолюцию ООН по Ираку, а также другие вопросы, и подчеркнули, что их партнерство имеет более широкую основу, нежели только осуждение войны в Ираке{276}. На следующий год они встретились в Сочи, но к тому времени Ирак уже не был главной темой повестки дня, круг обсуждаемых вопросов расширился, и трое лидеров переключились на другие проблемы{277}. Немецко-французско-российская Антанта рассеялась как дым, и отчасти причиной этого стало нежелание Путина, хотя и выступавшего против войны в Ираке, целиком и полностью разрушить американо-российское партнерство, которое он сам же отстаивал в 2001 году.

Вскоре после начала войны Путин позвонил Бушу и сказал: «Для вас это обернется чудовищными трудностями. И мне жаль вас». По воспоминаниям Буша, то был «звонок очень искренний, от чистого сердца. Без всяких там а-я-вас-предупреждал. Звонок был чисто дружеский. Я оценил это – кстати сказать, в той ситуации его звонок был единственным звонком такого рода»{278}. И кстати, когда война началась, Соединенные Штаты подсказали России, как лучше эвакуировать сотрудников ее посольства в Багдаде{279}. По окончании войны Буш озаботился восстановлением отношений с Россией. Райс поддержала его, кратко сформулировав свое мнение в афористичном совете, который, как она рассчитывала, не достигнет чужих ушей, хотя он в конечном счете все же просочился в прессу: «Наказать Францию, простить Россию, а Германию игнорировать». Через несколько недель после окончания войны Райс отправилась в Москву выяснять, как исправить двусторонние отношения, и провела продуктивную встречу с Путиным: как она сказала, «между нами установилось хорошее взаимопонимание». Путин просил, чтобы Соединенные Штаты, восстанавливая Ирак, приняли в расчет экономические интересы России{280}.

Официальные лица США в частном порядке не раз отмечали, что возлагали на Россию меньше ожиданий, чем на Францию и Германию, ведь, в конце концов, те были союзниками США по НАТО. Пока Путин резко критиковал действия США, американская сторона реагировала весьма сдержанно. В конце мая Буш прибыл в Санкт-Петербург принять участие в пышных торжествах по случаю 300-летия города, которые проходили в разгар знаменитых белых ночей. Во исполнение рецепта Кондолизы Райс Буш не встретился с Шираком, тоже приглашенным на празднование. Отговорившись напряженным графиком, Ширак дипломатично ретировался из Санкт-Петербурга, когда туда прибыл Буш{281}. По отношению к Шрёдеру Буш держался с ледяной холодностью. Быстро наступивший крах режима Хусейна и быстро одержанная военная победа укрепили уверенность Вашингтона в правильности решения начать войну и в оценке ее последствий. Еще до этого Буш в одном частном разговоре обронил: «Думаю, Герхард и сам понимает, что совершил ошибку»{282}.

Буш буквально сиял от восторга, пока смотрел красочный фейерверк и балетное представление в ослепительно прекрасном Летнем дворце в Петергофе. Похлопывая Путина по спине, Буш рассуждал о «своем добром друге Владимире» и приглашал того осенью приехать к нему в Кэмп-Дэвид. «Мы покажем миру, что друзья могут в чем-то не соглашаться, могут подняться над своими разногласиями и работать весьма конструктивно, чтобы беречь мир». Государственная дума наконец ратифицировала Договор 2002 года об СНП, и руководители США и России подписали ратификационные грамоты. Позже, в Кэмп-Дэвиде, Буш только что не благословил Путина на переизбрание словами, которые вызвали удивление у некоторых его советников: «Видение Путиным России вызывает у меня уважение – страна, которая живет мирно в своих границах и поддерживает мир с соседями, страна, где сохраняются демократия, свобода и власть закона»{283}.

Таким образом, осенью 2003 года американо-российские отношения вернулись к их предвоенному равновесию. Впрочем, равновесие это обнажило пределы партнерства, сложившегося после 11 сентября. При всем обилии позитивной риторики двусторонним отношениям не хватало сущностного наполнения. Пока российская сторона размышляла, выиграла ли администрация Путина что-то существенное, поддержав войну против терроризма, и продолжала жаловаться на то, что ей казалось пренебрежением, американская сторона обратила внимание, что Россия не держит своих обещаний не распространять ОМП среди государств, считающихся вне закона. Официальные представители США не желали соглашаться с тем, что Россия, учитывая ее неспособность держать слово, должна получать экономические выгоды или заслуживает, чтобы с ней обращались как с великой державой. Как отмечено в работе одного российского критика власти, «американо-российское партнерство превращается в богатый фасад, выстроенный мощными и эффективными дипломатическими и политическими машинами обеих сторон и удобный им обеим, однако ни одна из них ни за что не признает, что они по большому счету лишь притворялись партнерами»{284}.

События, назревавшие в соседних с Россией странах, вскоре подвергли это партнерство еще более серьезной проверке на прочность.

Глава 5

«Цветные революции»

В 2003 и 2004 годах развитие событий в сопредельных с Россией государствах показало, какие распри может спровоцировать «Программа свободы». Американо-российские отношения взбудоражила новая тема – роль Вашингтона в поддержке «цветных революций» на задворках России. Постсоветское пространство превратилось в арену боев между США и Россией.

Россия еще не до конца смирилась с потерей бывших советских республик и все еще верила, что имеет право на особые отношения с ними. Соединенные Штаты, напротив, настаивали, что эти государства независимы и имеют право выбирать свою геополитическую ориентацию. США никогда не признавали публично, что Россия обладает какими-то особыми правами на постсоветском пространстве, и потому отвергали применимость концепции сфер влияния в этом регионе. Эти две позиции расходятся фундаментальным образом, вплоть до того, что нет согласия, как необходимо называть эти страны.

Прошло более двадцати лет после краха СССР, а единой характеристики для территории бывшего СССР все так и нет. Да, еще 8 декабря 1991 года Россия, Украина и Белоруссия основали Содружество Независимых Государств (СНГ), и к 1993 году в состав СНГ вошли все бывшие союзные республики, за исключением Прибалтики. Хотя многие россияне изначально видели в СНГ лишь инструмент цивилизованного политического развода, век его оказался на удивление долгим.

Россияне нередко называют соседние государства «ближним зарубежьем», словно бы не считая эти страны настоящей заграницей – в отличие от стран «дальнего зарубежья». Кроме того, в России в ходу термин «постсоветское пространство», указывающий, что эти страны объединяет общее советское прошлое. Государственный департамент, с другой стороны, называл эту группу стран «новыми независимыми государствами». Но по прошествии двух десятилетий с распада СССР такая характеристика все больше становилась анахронизмом. В Вашингтоне этот регион предпочитали называть Евразией, однако многие украинцы ответят на это, что они никакие не евразийцы, а чистые европейцы. Безуспешность всех попыток придумать этим государствам новое обобщенное и признаваемое всеми название отражает гораздо более глубокую проблему, а именно что Москва рассматривает Вашингтон как соперника на близлежащем пространстве и полагает, что Соединенные Штаты стремятся подорвать ее влияние на этой территории. Вашингтон отрицает, что они с Москвой соперники в этом регионе, однако многие чиновники администрации Буша именно так и трактовали эту проблему.

Администрации и Клинтона, и Буша как заклинание повторяли, что холодная война закончилась и Россия не должна рассматривать взаимоотношения с Соединенными Штатами как игру с нулевой суммой. Вашингтонские чиновники часто и с удовольствием говорили о «взаимовыгодной ситуации», но Москва подозревала, что это лишь ширма и что США на самом деле конкурируют с Россией за влияние на постсоветском пространстве, по-прежнему навязывая ей свою повестку и обращаясь с ней как с младшим партнером. Представители российских властей уверились, что США не планируют уходить из Центральной Азии, а продолжающуюся войну в Афганистане используют как предлог, чтобы продолжить подрыв российского влияния в этом регионе. Эти подозрения усиливались по мере того, как эпидемия смены режимов с полей войны Ирака шагнула на улицы Тбилиси, Киева и Бишкека.

Москве и Вашингтону пришлось также иметь дело с так называемыми замороженными конфликтами в регионе. Все они возникли в ходе развала советской системы, при которой разные этнические группы были вынуждены сосуществовать в многонациональных союзных республиках и при этом копили обиды друг на друга – яркий пример сталинской политики «разделяй и властвуй». Как только рухнул Советский Союз, национальные меньшинства в трех новообразованных государствах принялись требовать независимости от новой центральной власти. В результате этнических войн, начавшихся в последнюю пору существования СССР, образовались четыре малых непризнанных государства. Первым стал Нагорный Карабах, область в Азербайджане, большинство населения которой составляют армяне. Они объявили о своей независимости после войны с Азербайджаном, породившей миллион азербайджанских беженцев. Вторым таким государством было Приднестровье, область, официально входившая в состав Молдовы, но с русскоговорящим населением, которое в 1992 году при поддержке еще советской 14-й армии объявило о независимости и создании нового государства с собственными национальной валютой и флагом.

Два других замороженных конфликта касались Грузии, вернее, формально входящих в ее состав Абхазии и Южной Осетии. Местное население этих областей при поддержке российских войск еще в начале 1990-х годов объявило о независимости от Тбилиси. Эти непризнанные образования вполне успешно функционировали как мини-государства{285}. Однако в любой момент насилие могло вспыхнуть с новой силой. Более того, три из четырех конфликтов разворачивались в Закавказье, в результате чего Армения и Азербайджан оставались в состоянии войны друг с другом, а территориальная целостность Грузии была нарушена. Хотя и США, и Россия принимали участие в многосторонних переговорах по урегулированию этих конфликтов, у Вашингтона имелись подозрения, что Москва не заинтересована добиться какого-либо окончательного решения, поскольку само затягивание переговоров сохраняло позиции России в данном регионе.

Постсоветский синдром

Несмотря на все попытки бывших советских республик создать национальную идентичность и функциональность независимого государства, в реальности они сохраняли между собой долгосрочные и крепкие связи. Одной из самых стойких особенностей, унаследованных ими после семи десятков лет коммунистической власти, был так называемый постсоветский синдром – он просматривался во всех бывших советских республиках, за исключением Прибалтики, быстро примкнувшей к Западу. Синдром этот проявляется в разной степени, он более выражен в государствах Центральной Азии, выстроивших авторитарные режимы, а в новых постсоветских государствах, расположенных западнее, менее заметен. Однако все двенадцать бывших советских республик, а ныне независимых государств имеют нечто общее, что роднит их между собой и отличает как от западных, так и от восточных соседей. В отличие от Центральной Европы демократия западного образца лишь только начала пробивать себе дорогу в каких-либо из этих государств.

Постсоветскими политическими системами управляют узкие группы представителей политических или семейных кланов; выборы если и проходят, то зачастую являются конкурентными лишь внешне, а на деле – управляемыми, и исход их заранее предрешен. Личные связи гораздо важнее, чем институты, которые еще недостаточно развиты. Власть закона слаба. Прозрачных механизмов обеспечения сменяемости власти практически нет. Экономику контролирует малочисленная элита, имеющая тесные связи с политическим руководством страны, и вместе они держат под контролем значительный объем активов. Коррупция и семейственность повсеместны и в порядке вещей. Свобода слова ограничена. Электронные средства информации, как правило, либо полностью подконтрольны государству, либо управлять ими поставлены лица, близкие к политическому руководству. Коммерческие связи между российскими олигархами и богатейшими бизнесменами в постсоветских государствах насаждают в них российскую манеру вести бизнес. Связи, скрепляющие эти государства, как правило, гораздо сильнее тех факторов, что разъединяют Россию и большинство ее ближайших соседей. При Путине Россия, чтобы вернуть влияние на своих соседей, все чаще и активнее начала применять «мягкую силу» – в виде языковых, образовательных и культурных связей, а также русскоязычного телевещания.

Спустя десять лет после развала СССР население в некоторых постсоветских государствах – в особенности там, где имело место стремление сблизиться с Европой, – начало восставать против постсоветского синдрома. Доведенные до крайности произволом и коррупцией в системе государственной власти, люди при помощи новых интернет-технологий и мессенджеров начали налаживать контакты с другими противниками режима в своих собственных странах, а также с зарубежными активистами борьбы за демократию и права человека. В начале XXI века на постсоветском пространстве возник новый феномен, для российских властей прозвучавший сигналом тревоги, – народные восстания, получившие название «цветных революций», которые один исследователь охарактеризовал как «недолгий и обнадеживающий момент в постсоветской, а также и в американской истории»{286}.

У всех «цветных революций» имеются общие черты. Они стали реакцией на выборы – президентские или парламентские, – которые народ счел мошенническими. Действовавшая власть не имела широкой поддержки в массах, но либо не желала, либо не имела возможности применить жесткую силу и подавить мятеж. К другим общим чертам «цветных революций» относятся наличие политической оппозиции, способной организовать и объединить людей; поддержка оппозиции общественностью и элитой в главных мегаполисах; наличие как минимум одного крупного средства массовой информации, которое принимает сторону оппозиции и позволяет ей широко транслировать свои воззрения. Сервисы обмена текстовыми сообщениями применялись для того, чтобы созывать активистов на массовые уличные акции в обход правительственной прослушки. Международные НКО с иностранным финансированием охотно помогали оппозиционным активистам советом и поддержкой. Коротко говоря, «цветные революции» имели успех, поскольку власти были неспособны насильственно подавить их, отчасти из-за того, что значительные группы сотрудников полиции и вооруженных сил перестали поддерживать власть, возмущенные произволом и коррумпированностью системы, а отчасти потому, что новые коммуникационные технологии позволяли избегать электронного наблюдения.

Кремль же увидел в «цветных революциях» угрозу для себя именно потому, что политические системы постсоветских государств во многом были схожи с политической системой России. Политику в постсоветских государствах Россия рассматривала как продолжение своей внутренней политики. В конце концов, если украинцы смогли выйти на улицу и свергнуть свое правительство, то и россияне могут сделать то же самое. А тот факт, что западные НКО активно способствуют построению гражданского общества и побуждают народ требовать большей прозрачности и подотчетности власти, облегчил Кремлю его планы изобразить эти движения как очередной пример попыток США ослабить позиции России в сферах ее законного влияния. Сотрудники администрации Буша, как и предшественники, расходились во мнениях о том, в какой мере политика США в отношении постсоветских государств должна учитывать заботы и интересы России. В аппарате вице-президента Дика Чейни выступали за жесткую политику по отношению к России, в целом поддерживали соседей России и с подозрением воспринимали намерения Москвы. Постсоветское пространство рассматривалось как полигон для проверки на состоятельность «Программы свободы», особенно после того, как стало ясно, что Ирак эту проверку, скорее всего, провалит. Мэтью Брайза, который в Белом доме курировал дела Закавказья, выразился так: «Нам надо потребовать, чтобы Россия играла по тем же правилам, что и все остальные, – мы не должны относиться к ней по-особому и давать поблажки»{287}.

А вот главный эксперт по России в администрации Буша Томас Грэм выступал за более реалистичную политику по отношению к России. Он признавал, что, вырабатывая политику в отношении постсоветских государств, США должны принимать в расчет интересы России. Грэм до 2002 года был первым помощником директора Бюро политического планирования Госдепартамента, а после перешел в Совет национальной безопасности, где проработал до 2007 года, занимая должность сначала директора, а потом и старшего директора Бюро по делам России. В период работы в Белом доме Грэм часто выражал несогласие с официальной позицией аппарата Чейни, а позже – со взглядами помощника госсекретаря по вопросам Европы и Евразии Дэниела Фрайда и его заместителя по делам России и западных новых независимых государств Дэвида Крамера. По мнению последних, интересы России не должны влиять на политику США в соседних с Россией государствах. Корень проблемы Грэм видит в том, что когда он отвечал за Россию в Совете национальной безопасности, его работа никак не координировалась с работой тех, кто в Совете отвечал за другие постсоветские государства. Так, в СНБ даже не обсуждался вопрос о том, как могут сказаться на американо-российских отношениях действия США в Грузии или на Украине. При Буше Совету национальной безопасности, считает Грэм, не хватало целостной и последовательной политики по отношению к постсоветскому региону{288}.

Разногласия существовали не только между различными ветвями исполнительной власти, но и внутри самих ведомств. Кадровые военные из Министерства обороны регулярно взаимодействовали со своими российскими коллегами и потому более оптимистично оценивали сотрудничество с Россией, чем политические назначенцы в аппарате министра обороны, хотя ни та, ни другая структура, разумеется, не были едины во мнении. Конгресс по-прежнему относился к России с большим подозрением, что явствует из самого факта провала попыток как клинтонской администрации, так и администрации Буша убедить Конгресс отменить дискриминационную поправку Джексона – Вэника. Широкий круг неправительственных организаций и этнических лоббистских групп искали возможности повлиять на политику действующей администрации, и те из них, кто ратовал за жесткий курс в отношении России, пользовались значительным влиянием. Так, украинско-американские группы, выступавшие за расширение финансовой и политической помощи Киеву, находили сочувствие в аппарате вице-президента. С другой стороны, Американо-российский деловой совет и Торговая палата США выступали за развитие более активных коммерческих связей США и отмену для России действия поправки Джексона – Вэника.

Неправительственные организации, поддерживаемые США, активно действовали в ряде соседних с Россией государств. Так, организация Джорджа Сороса «Открытое общество» потратила миллиарды долларов на усилия по укоренению демократии в государствах постсоветского пространства. Джордж Сорос, член Демократической партии, с некоторого времени с растущим неприятием относился к внутренней и внешней политике администрации Буша, а в 2003 году заявил, что «поражение Джорджа Буша – главная цель моей жизни»{289}. Однако Кремль – вероятно, в силу природы системы российской власти – так и не взял в толк, что Сорос действует независимо и по собственному почину, и причислял деятельность его организации к действиям правительства США. Такие организации, как Национальный демократический институт, Международный республиканский институт, Национальный фонд поддержки демократии, получали финансирование от американского правительства и активно содействовали организации политических партий и групп гражданского общества на всем постсоветском пространстве. Хотя у каждой НПО были свои цели и повестка, Кремль относился подозрительно к ним всем, а также к факту их иностранного финансирования и вскоре начал вводить меры ограничения их деятельности на территории России. Кроме того, в Кремле полагали, что правительство США координирует свою политику с представителями некоторых из этих НПО, и из-за этого глубокого непонимания принципов устройства политической системы США американская политика рисовалась Кремлю гораздо более последовательной, чем она была в реальности. Все эти подозрения достигли апогея, когда в Закавказье – в Грузии – повалилась первая «костяшка» в домино «цветных революций».

«Революция Роз»

Исторически российско-грузинские отношения всегда были более глубокими и серьезными, чем связи России с другими частями сначала царской империи, а потом Советского Союза. В культурном плане русских связывали с Грузией особые узы. Титаны русской литературы – Лермонтов, Пушкин, Толстой – провели немало времени в Грузии, а грузины, со своей стороны, преклонялись перед русской культурой. Российско-грузинские отношения восходят к первой половине XVIII века, когда Россия завоевала Грузинское царство, ставшее самым южным православным форпостом империи, и соперничала за влияние в этом регионе с Турцией и Персией. После недолгого периода независимости, с 1918 по 1921 год, Грузия снова вошла в состав одного с русскими государства, которое вскоре преобразовалось в Советский Союз. Этой многонациональной империей, насчитывавшей более ста различных этнических групп, управлял бывший комиссар по делам национальностей, недоучившийся семинарист Иосиф Сталин. Он превратил страну в пеструю мозаику союзных и автономных республик, выделенных по национальному принципу, а также национальных автономных округов, чтобы стравливать этнические группы друг с другом – это гарантировало, что ни одна нация не приобретет достаточной мощи, чтобы сопротивляться диктату Москвы.

В 1936 году, когда Москва установила новые территориальные границы для трех республик Закавказья, три района в составе Грузии, этнически к Грузии не относившиеся, – Абхазия, Аджария и Южная Осетия – получили статус автономий. Как и многие другие территориальные образования в составе СССР, эти автономии сохранялись, пусть и силой принуждения, но как только Советский Союз канул в Лету, исчезли и узы, связывающие эти образования. Между прочим, многие видные – и печально известные – советские руководители по национальности были грузинами, начиная со Сталина, правившего Советским Союзом целых четверть века. Его соратник и земляк Лаврентий Берия в самые мрачные годы СССР руководил НКВД, советской тайной полицией. Позже другой грузин, Эдуард Шеварднадзе, который, прежде чем стать министром иностранных дел СССР, занимал аналогичный пост в правительстве Грузинской ССР, совместно с Михаилом Горбачевым председательствовал при демонтаже советской империи. Отношения между Москвой и Тбилиси в советские времена, с одной стороны, были близкими и доверительными, а с другой – не чуждыми противоречий. Среди русских было немало тех, кто питал теплую симпатию к этой прекрасной, экзотической, очень напоминающей Средиземноморье стране, где можно было с удовольствием провести отпуск. Но были и те, кого злило объединявшее всех грузин сильное чувство национальной солидарности. После развала СССР русские особенно болезненно отреагировали на твердое желание Грузии вырваться из орбиты бывшего СССР. «Нас удручает несанкционированный политический выбор Грузии, решившей ориентировать свою политику на сближение с Западом», – жаловался один из представителей высшей российской власти{290}. Бывший американский посол сформулировал эту же мысль резче: «Отношения России и Грузии напоминают развод по-плохому»{291}. С точки зрения российского руководства президент Грузии Эдуард Шеварднадзе был фигурой очень неоднозначной. Ему приписывали решающую роль в развале СССР. В российском политическом истеблишменте многие считали Шеварднадзе предателем.

Когда Советский Союз развалился на куски, Грузия под властью нового президента Звиада Гамсахурдия погрузилась в хаос. Южная Осетия и Абхазия объявили о выходе из состава Грузии, и между ними и Тбилиси разразился военный конфликт. В ходе конфликта 230 тысяч грузин подверглись этническим чисткам в Абхазии, и по его окончании российский миротворческий контингент остался на территории как Абхазии, так и Южной Осетии. Шеварднадзе вернулся из Москвы в Тбилиси в 1992 году, и в 1995 году страна избрала его своим президентом. Государством он управлял по советским рецептам: правящая партия и исполнительная власть слились в единое целое.

С самого начала отношения с Москвой у Шеварднадзе складывались трудно. Как министр иностранных дел СССР он сыграл решающую роль в событиях, которые привели к краху ГДР; именно из-за этого офицер КГБ Владимир Путин почувствовал себя в Дрездене как в осажденной крепости. С одной стороны, возможностью так долго оставаться у власти Шеварднадзе был обязан России. С другой стороны, во времена, когда в правительстве Ельцина царили хаос и неразбериха, часть российских военных, хотя вряд ли с полного ведома Москвы, помогали абхазским и южноосетинским мятежникам, а кроме того, на самого Шеварднадзе было организовано несколько покушений. У Москвы же все больше обеспокоенности вызывала ситуация в Панкисском ущелье на границе с Грузией: оно все больше превращалось в прибежище для чеченских боевиков, а Тбилиси не мог – или не желал – что-либо предпринимать по этому поводу. Примаков обвинил Грузию, что она использует чеченских боевиков в борьбе с абхазскими и южноосетинскими сепаратистами. Правда, напряженность в этом вопросе разрядилась, когда грузинские силовики начали сотрудничать с российскими спецслужбами по выдворению чеченских боевиков из Панкиси на территорию России{292}. Но мирная передышка в отношениях с Грузией длилась недолго. Тбилиси активно противился более тесным связям с Россией, и это, как и активизация западных НПО на территории Грузии, определенно указывало, что готовится почва для новой конфронтации.

Грузия изо всех сил боролась за то, чтобы выстроить жизнеспособное государство. Требовалось обустроить беженцев из бывших грузинских территорий. Хотя Абхазия и Южная Осетия считались «замороженными конфликтами», любой из этих неразрешенных территориальных споров мог «разморозиться» и спровоцировать новый взрыв вооруженных столкновений. Между тем правительство Грузии демонстрировало целый ряд симптомов постсоветского синдрома. Поколение молодых грузинских политиков, честолюбивых и целеустремленных, преимущественно с западным образованием, все сильнее отдалялось от правительства Шеварднадзе. Накануне парламентских выборов ноября 2003 года их пути окончательно разошлись. Группы оппозиционной молодежи стали громче заявлять о себе, они выходили на демонстрации и требовали перемен.

Учитывая стратегическое положение Грузии и тесные связи, которые Вашингтон поддерживал с Шеварднадзе еще с 1980-х годов, вполне объяснимо, что в 1990-е годы Грузия была одним из крупнейших в мире получателей американской помощи на цели установления демократии и экономического развития в расчете на душу населения. В совокупности за 11 лет правления Шеварднадзе помощь США Грузии составила почти $1 млрд{293}. Вашингтон сделал солидные вложения в Грузию, как экономические, так и политические, и администрацию Буша все сильнее беспокоило недовольство, назревавшее в стране летом 2003 года по мере приближения парламентских выборов. В июле Буш попросил бывшего госсекретаря Джеймса Бейкера – человека, который с успехом отстоял сторону Буша при подведении итогов на спорных президентских выборах 2000 года, – отправиться в Грузию и попробовать примирить противоборствующие силы. У Бейкера сложились тесные взаимоотношения с Шеварднадзе еще в эпоху президентства Джорджа Буша-старшего, когда он и Шеварднадзе в ранге министров иностранных дел договаривались о мирном окончании холодной войны. Бейкер пустил в ход свою недюжинную переговорную силу и силу убеждения, чтобы повлиять на различные партии; он встречался и с Шеварднадзе, и с представителями оппозиции, предостерегая последних воздержаться от массовых уличных демонстраций{294}. Бейкер полагал, что добился согласия сторон; эти договоренности стали известны как «План Бейкера» и должны были снизить вероятность фальсификации выборов, обеспечить более широкое представительство оппозиционных партий во власти. Но после отъезда Бейкера грузинский парламент, где проправительственные силы составляли большинство, утвердил правила формирования Центральной избирательной комиссии, противоречившие положениям Плана Бейкера, и наводнил ее ставленниками Шеварднадзе.

Парламентские выборы в Грузии состоялись 2 ноября 2003 года. Бюро по демократическим институтам и правам человека (БДИПЧ) ОБСЕ и другие международные НПО направили наблюдателей на избирательные участки и в пункты подсчета голосов. Грузинская организация по защите гражданских прав «Кмара» (в переводе с грузинского – «хватит»), частично финансируемая Институтом «Открытое общество» Джорджа Сороса, а также другими НПО, вела параллельный подсчет голосов избирателей на основе данных экзит-полов. Центральная избирательная комиссия Грузии объявила, что Шеварднадзе получил большинство голосов. БДИПЧ заявил, что эти выборы не соответствуют международно признанным демократическим стандартам. В следующие три недели массовость и накал уличных демонстраций протеста непрерывно нарастали. Во главе протестующих стояло трио молодых политиков-реформаторов: Михаил Саакашвили, Зураб Жвания и Нино Бурджанадзе.

Рослый харизматичный политик Михаил Саакашвили, способный красноречиво и убедительно изъясняться на нескольких языках, окончил два университета, Колумбийский и Джорджа Вашингтона, и как дипломированный юрист практиковал в США, прежде чем вернуться на родину, где он примкнул к партии Шеварднадзе. Он был избран в парламент в 1995 году и занял кресло министра юстиции. Зураб Жвания и Нино Бурджанадзе тоже получили образование на Западе и в 1990-е годы также состояли в партии Шеварднадзе, но быстро растеряли иллюзии, насмотревшись на окружавшие их коррупцию и блат, порвали с партией Шеварднадзе и основали свои партии. Шеварднадзе и его сторонники пытались делать вид, что не замечают нараставших протестов. 22 ноября Шеварднадзе прибыл в парламент, намереваясь открыть новую сессию. Едва он открыл рот, в здание парламента внезапно ворвались Саакашвили и его сподвижники с розами в руках, нарушили ход сессии и принялись кричать, что Шеварднадзе должен уйти. В ответ Шеварднадзе приказал мобилизовать армию на разгон десяти тысяч протестующих, собравшихся на центральной тбилисской площади Руставели. Но войска отказались поддержать его. Тем временем один из двух центральных телевизионных каналов Грузии, «Рустави-2», перешел на сторону протестующих и предоставил им трибуну для публичного выражения своих взглядов. Встревоженная таким поворотом событий, Россия отрядила в Тбилиси своего министра иностранных дел Игоря Иванова – по происхождению наполовину грузина – урегулировать ситуацию. Иванов был близок как к Шеварднадзе, под началом которого служил в МИДе СССР, так и к лидеру оппозиции Зурабу Жвания{295}. Иванов убеждал Шеварднадзе пойти на компромисс, который позволил бы ему остаться у власти.

Но Шеварднадзе отказался от переговоров и был принужден подать в отставку{296}. После ухода Шеварднадзе были назначены новые президентские выборы, и 4 января 2004 года Михаил Саакашвили был избран президентом Грузии – свои голоса ему отдали 94 % избирателей. Таким образом, первая «цветная революция» свершилась при минимальном насилии и транслировала прочим постсоветским государствам четкий посыл: молодое поколение все больше возмущают коррупция, фальсификации на выборах и способы ведения бизнеса с чересчур отчетливым привкусом советского прошлого. Оказалось, что молодые политики способны мобилизовать на протест массы, перетянуть на свою сторону военных и изгнать действующую власть вместе с ее приспешниками.

Грузия стала источником больших раздоров в американо-российских отношениях и оставалась таковым большую часть президентского срока Буша. В глазах Вашингтона Саакашвили, Жвания и Бурджанадзе олицетворяли новое многообещающее поколение грузин, которые стремятся к интеграции с Западом и настроены проамерикански. Более того, Грузии придавалось большое значение в контртеррористических операциях, развернутых после 11 сентября, – как в качестве участника, так и слабого звена – ввиду ее географического положения в стратегически важной и опасной части мира. Из Закавказья США получали доступ в Центральную Азию и в Афганистан, а право на полеты над территорией региона позволяли США перебрасывать силы на главный театр глобальной войны с терроризмом. Грузия была значима и по другой причине: было известно, что порядка 700 чеченских боевиков окопались в Панкисском ущелье и используют его как базу для ведения боевых действий против России{297}. Администрация Буша начала программу обучения грузинских военнослужащих эффективным методам борьбы с чеченскими боевиками. Эта программа, известная под названием Georgia Train and Equip Program (GTEP, или «Научи и оснасти»), стала первым примером подобного сотрудничества в рамках контртеррористической борьбы. Кондолиза Райс характеризует американскую программу по обучению грузинских военнослужащих контртеррористическим операциям как попытку показать России, что Грузия могла бы стать полезным активом в войне с терроризмом.

В то же время Грузия имела стратегическое значение для Вашингтона и в плане обеспечения энергетической безопасности. Грузия – критически важное звено для транзита каспийской нефти и газа на мировой рынок, и по ее территории проходит нефтепровод Баку – Тбилиси – Джейхан (БТД). Этот нефтепровод, задуманный еще при администрации Клинтона и завершенный в годы правления администрации Буша, позволял транспортировать каспийскую нефть в Средиземноморье, минуя территорию России. Это обеспечивало диверсификацию поставок энергоносителей, что было одной из ключевых целей политики США.

Россия имела совсем другие виды на Грузию. Москва искала возможности блокировать ориентацию Грузии на Запад. Вопреки беспокойству Москвы из-за окопавшихся в ущелье Панкиси боевиков Евгений Примаков ясно дал понять, что Москва не желает присутствия в Грузии представителей вооруженных сил США, даже если те обучают грузинских военных тактике противодействия терроризму{298}. Министр обороны Сергей Иванов уничижительно отозвался о стараниях Грузии и пригрозил послать в Панкисское ущелье российские войска, чтобы разобраться с террористами{299}. Мало того, Россия выступала и против нефтепровода БТД. Ввиду того что цель строительства нефтепровода не оставляла сомнений – обеспечить транспортировку нефти в район Средиземноморья в обход России, – Москва рассматривала его строительство как часть стратегии США по ослаблению российского влияния в соседних странах и в Европе.

Сотрудник администрации Клинтона, ставший ярым сторонником Саакашвили, описывал его как «человека яркого, колоритного, нахального – бесшабашно-лихого удальца на земле, которая произвела на свет непропорционально много легендарных личностей»{300}. Сам Саакашвили считал себя наследником Давида Строителя, легендарного грузинского царя, уничтожившего врагов объединения Грузии, чья статуя сегодня украшает центр Тбилиси. Саакашвили стремился интегрировать Грузию с Западом и клялся в верности демократии. На его инаугурации над зданием грузинского парламента был поднят флаг Евросоюза, а «Ода к радости» Бетховена, являющаяся гимном ЕС, была исполнена сразу вслед за национальным гимном Грузии – что прямо-таки ужаснуло Россию. Когда Колин Пауэлл вместе с новоизбранным президентом направлялись в здание городского муниципалитета, выяснилось, что его украшают развевающиеся грузинский и американский флаги. Самого Пауэлла во время официальных торжеств до глубины души потряс контраст между двумя группами парадного воинского контингента: одна маршировала церемониальным «гусиным» шагом советской выучки, а другая, которую обучали по своей программе американцы, печатала шаг совершенно как американские солдаты{301}. И все же, невзирая на откровенно выпячиваемую проамериканскую позицию Саакашвили, администрация Буша на первых порах отнеслась к нему с подозрением. Посол США Ричард Майлс, многоопытный кадровый дипломат, в послужном списке которого среди прочего числилась и работа в Москве, поддерживал добрые отношения с Шеварднадзе. Вначале Майлс настороженно относился к Саакашвили, считая, что он националист и без всякой нужды ведет себя по отношению к России вызывающе. К тому же Саакашвили постоянно общался с официальными лицами Вашингтона через голову посла, что не могло нравиться Майлсу{302}.

После избрания президентом Саакашвили разбивался в лепешку, обхаживая США, и большинство сотрудников администрации Буша с энтузиазмом приняли его как первейший пример успешной реализации «Программы свободы». В то время как США стали объектом жестокой международной критики за вторжение в Ирак, Грузия поддержала США и в конечном счете направила своих солдат в Ирак и Афганистан воевать бок о бок с силами международной коалиции. Саакашвили и молодые политики из его кабинета министров прибыли в Вашингтон в начале 2004 года и за несколько дней насыщенного рабочего визита произвели хорошее впечатление на тех, с кем виделись, своими рассуждениями о реформах и демократии. Повестка Саакашвили великолепно вписывалась в повестку администрации Буша, и вскоре Саакашвили приобрел сеть горячих сторонников и в исполнительной ветви власти, и на Капитолийском холме{303}.

Несмотря на все подозрения России в адрес Саакашвили, первая реакция Путина на «революцию роз» была осторожной. Саакашвили пришел к власти, поклявшись улучшить отношения с Россией. И, вероятно, Путин поначалу надеялся, что ему удастся выработать такие условия сделки с новым грузинским президентом, которые позволят России усилить свое влияние на Тбилиси. Хотя первая встреча Саакашвили и Путина на первый взгляд прошла гладко, вскоре стало понятно, что Саакашвили не желал оказывать российскому президенту то уважение, которого тот, по его мнению, заслуживал{304}. И вскоре отношения ухудшились, как только стало очевидно, что главные цели грузинского президента – вернуть в состав Грузии «беглые» автономии и включить Грузию в евроатлантические структуры. Первую из этих целей Саакашвили реализовал вскоре после избрания на президентский пост – в состав Грузии вернулась Аджария. Возвращение было осуществлено быстро и без всякого насилия, при содействии Игоря Иванова. При этом Россия дала понять, что не потерпит подобного же с Абхазией или Южной Осетией. Как заявил Путин на заседании Валдайского клуба в 2004 году, точно так же как Грузия в свое время хотела выйти из состава СССР, Абхазия и Южная Осетия хотят выйти из состава Грузии{305}.

По мере того как Саакашвили все откровеннее заявлял о намерении Грузии примкнуть к Западу, реакция России на «революцию роз» принимала более отчетливые формы. Во множестве расплодились конспирологические теории, и их с радостью подхватили критики администрации Буша на Западе. «Революция роз», согласно этим теориям, не имела ничего общего с демократией и свободой, а служила образцом деятельности американских и европейских НПО по финансированию смены режима, которая должна была повернуть Грузию против России и дать Западу доступ в тылы России. США обвиняли в том, что они потратили миллионы долларов, чтобы привести к власти Саакашвили. Джорджа Сороса и ЦРУ выставляли как соучастников заговора – хотя представить себе заговор с их совместным участием было едва ли возможно{306}. Осенью 2004 года Москва окончательно уверилась, что на такие же отношения с Грузией, какие у нее были при Шеварднадзе – при всех их подводных камнях, – при Саакашвили надеяться не приходится, поскольку настроения грузинского президента становились все более антироссийскими. Российский проправительственный веб-сайт задавался сакраментальным вопросом: «Кто следующий?»{307} По мере приближения президентских выборов на Украине ответ становился все очевиднее – на очереди Киев.

«Оранжевая революция»

Украина стала главным источником разногласий между Вашингтоном и Москвой в период президентства Буша. По способности распалить напряженность между двумя странами и обнажить всю глубину различий во взглядах на мир двух столиц она уступала разве что Грузии. С точки зрения Кремля ставки на Украине были значительно выше, чем в Грузии: население Украины в десять раз превышало по численности грузинское; 80 % экспорта газа Россия поставляла в Европу транзитом через территорию Украины; российский Черноморский флот базировался в Крыму, принадлежавшем Украине, а почти шестую часть населения Украины составляли этнические русские. Украина выдвинулась в разряд ключевых приоритетов российской внешней политики ровно с того момента, когда президенты Ельцин и Кравчук подписали соглашение, разделившее СССР на отдельные государства. Хотя Ельцину понадобилось уничтожить СССР, чтобы отрешить от власти Горбачева, ни он, ни его коллеги не загадывали, какими могут быть долгосрочные последствия развала. Для России потеря Украины стала самым тяжелым ударом. Более того, у многих россиян попросту не укладывалось в голове, что Украина – это другое государство. Весьма запутанные отношения России с Украиной уходят корнями в глубину веков. Русские и украинцы неоднократно сталкивались лбами в попытке определить свою национальную идентичность. Русско-украинские прения касаются и авторства эпоса «Слово о полку Игореве» 1187 года, и трактовки последующих событий вплоть до 1654 года, когда часть Украины объединилась с Россией. С точки зрения Москвы российское государство началось с Киева, а украинцы – не отдельная этническая группа, а «малороссы», потомки тех же древних восточнославянских племен. Украинцы возражали{308}. После разделов Польши в XVIII веке западная часть Украины вошла в состав Австро-Венгерской империи, и население там говорило по-украински. Восточную часть прибрала к рукам Российская империя, и здесь население стало русскоговорящим. В 1918 году западная часть Украины превратилась в восточную окраину недавно получившего независимость польского государства. Однако в 1939 году, с началом войны, эта территория была оккупирована СССР во исполнение положений договора о ненападении между Германией и СССР.

В нынешнем виде границы Украины были установлены в 1945 году, когда по итогам Тегеранской и Ялтинской конференций Польша сдвинулась к западу, а СССР получил территории, составлявшие восточные окраины Польши, и включил их в состав Украинской ССР{309}. До 1991 года Украина лишь дважды в истории была независимой, и то недолго: в 1648–1654 и 1917–1921 годах. В советскую эпоху наблюдалось засилье украинцев в офицерском корпусе Вооруженных сил СССР; они и в целом отлично вписались в ряды советской элиты. Учитывая культурные и исторические различия между Восточной Украиной, долгое время подвергавшейся русификации, и Западной Украиной, присоединенной к УССР только в 1945 году, Украина пришла к независимости, так и не разрешив проблемы собственной идентичности, языка и отношений с Россией.

Начиная со времен президентства Клинтона, Вашингтон не упускал возможности усилить независимость Украины. Под влиянием активно действующей украинской диаспоры правительство США начало вливать в Украину значительные средства: страна стала тогда третьим по величине получателем американской помощи после Израиля и Египта. Тем не менее власти США все явственнее отдавали себе отчет, что у Украины развивается острая форма постсоветского синдрома: формируются группировки коррумпированных олигархов с криминальным прошлым и связями в политической элите, последняя же действует в рамках непрозрачной и не слишком демократической политической системы. При президенте Леониде Кучме ситуация усугубилась. В 2000 году было обнаружено обезглавленное тело журналиста и разоблачителя коррупции Георгия Гонгадзе, а позже появились свидетельства, что убийство было заказано кем-то из близкого окружения украинского президента. Молодежь все более критически относилась к власти и все нетерпимее – к отсутствию политической конкуренции. А поскольку президентский срок Кучмы подходил к концу, народные выступления под лозунгом «Украина без Кучмы» усиливались и конкуренция за место его преемника обострялась. Намеченного им преемника – хотя Кучма и сам от него был не восторге – звали Виктор Янукович. Этому бывшему премьер-министру Украины благоволила Москва, по молодости он был приговорен к тюремному заключению за грабеж, а теперь пользовался поддержкой донецкого олигархического клана, чьей базой поддержки служила русскоговорящая Восточная Украина. Против Януковича оппозиция выставила две кандидатуры – успешную бизнес-леди Юлию Тимошенко (известную в некоторых кругах как «газовая принцесса») и бывшего управляющего Центрального банка Украины Виктора Ющенко. Последний пользовался популярностью в Вашингтоне, а его американская супруга в годы президентства Рейгана работала в Белом доме. Базой поддержки этих двух кандидатов были западная и центральная части Украины, более тяготевшие к Западу и относившиеся к России хуже, чем сторонники противоположного лагеря{310}.

Москва, не желая, чтобы события снова застали ее врасплох, как в Грузии, составила упреждающую стратегию по отношению к украинским выборам. После того как Кучма в июле 2004 года выбрал себе в преемники Януковича, Кремль повел политику по двум направлениям: командировал на Украину своих лучших специалистов по пиару поддерживать предвыборную кампанию Януковича и предложил серию политических и экономических уступок, призванных убедить народ Украины в важности и нужности сотрудничества с Россией. Российские политтехнологи Глеб Павловский, Сергей Марков и Вячеслав Никонов развернули наступательную стратегию, которая принесла хорошие плоды в России: позволила сфокусировать внимание СМИ на узком круге заранее определенных тем и изобразить оппозицию как антипатриотическую силу, которая состоит на жалованье у Запада[33]. Марков признавал, что работал на Кремль и конкретно на главу администрации президента Дмитрия Медведева{311}. Чего в Москве недопоняли, так это того, что российские электоральные стратегии, годные для «управляемой демократии», вовсе не обязательно сработают на другой политической почве.

В мае 2004 года в Москву прибыла для встречи с Путиным Кондолиза Райс. На подмосковной президентской даче ее представили Виктору Януковичу. Путин всячески превозносил Януковича, чтобы у Вашингтона не осталось сомнений, что именно этот человек – угодный Москве кандидат в президенты Украины{312}. В период предвыборной гонки Путин семь раз приезжал на Украину и оказывал поддержку Януковичу. Кремль пустил в ход все возможные и доступные средства и не упускал ни единой мелочи, чтобы гарантировать украинским выборам нужный ему исход – примерно так же, как при перевыборах самого Путина в марте 2004 года. Впрочем, Кремль решил также подстраховаться и наладил связь с лагерем оппозиционного кандидата Ющенко. Представители Кремля провели серию тайных встреч с советником Ющенко Олегом Рыбачуком в надежде разведать, каких шагов можно ожидать от Ющенко в случае его избрания{313}.

Вашингтон тоже не остался в стороне от предвыборной гонки на Украине и усиленно призывал Киев обеспечить чистые и честные выборы, а также оказывал поддержку тем силам, которые ратовали за максимальную прозрачность. Европейские и американские НПО в сотрудничестве с грузинскими, сербскими и прочими общественными организациями обучали украинских гражданских активистов, как годом раньше грузин, таким тактикам, как мониторинг выборного процесса и параллельный подсчет голосов. Хотя США открыто не благоволили ни одному из трех кандидатов, Ющенко был довольно популярен в Вашингтоне еще с тех времен, когда руководил Центробанком Украины. Однако Вашингтон делал упор не на персоналии, а на процедуры. Видные политические деятели США – среди которых были Джордж Буш-старший, Мадлен Олбрайт, Збигнев Бжезинский и Ричард Холбрук – один за другим приезжали в Киев с одним и тем же посланием-призывом: украинские власти обязаны сделать все возможное, чтобы выборы были свободными, честными и прозрачными. Выборы на Украине служили проверкой возможности политической трансформации на постсоветском пространстве. Фонд Сороса на Украине передал украинским НПО $1,3 млн, а Агентство международного развития США (USAID) вложило в деятельность, связанную с выборами, $1,4 млн (в том числе в обучение Центральной избирательной комиссии, как это было сделано в Грузии){314}. Вместе с тем американские пиар-фирмы работали и на кампанию Януковича.

По мере приближения выборов рубежи боевых действий обозначались все четче. Пяого сентября Ющенко присутствовал на обеде с представителями силовых структур. После трапезы его внезапно поразила таинственная болезнь. Пока российские СМИ приписывали причину болезни Ющенко «недоброкачественным суши», его австрийские врачи – при содействии американских, которым на анализ передали образцы крови, – установили, что причиной болезни стал диоксин, смертельный яд, который мог убить Ющенко. Более того, экспертиза установила также происхождение этого яда: в чистом виде этот яд изготовлялся лишь в считаных советских лабораториях, доступ куда был строго ограничен. Возник серьезный вопрос о том, по чьему приказу было произведено это покушение{315}. В преддверии выборов изуродованное лицо Ющенко сделалось символом, который продемонстрировал, насколько крупные ставки были на кону и насколько агрессивные тактики задействованы в предвыборной гонке.

Первый тур президентских выборов на Украине не выявил победителя. Второй тур был назначен на 21 ноября. В промежутке между двумя турами Путин лично агитировал за Януковича, а сторонники Ющенко проводили уличные демонстрации. 22 ноября Путин поздравил Януковича с победой во втором туре выборов, хотя официально итоги еще не были объявлены. Их обнародовали 24 ноября, и в Центризбиркоме подтвердили, что Янукович действительно победил. А поскольку данные экзит-полов и проведенный силами НПО параллельный подсчет голосов ясно указывали, что победил вовсе не Янукович, а Ющенко, это подвигло оппозицию к решительным действиям. Сразу после 24 ноября тысячи людей устремились на заснеженную центральную площадь Киева – площадь Независимости, или майдан Незалежности, – и вскоре их численность достигла миллиона человек. При минусовых температурах протестующие раскинули палаточный лагерь, требуя перевыборов. Телеканал TV 5, принадлежащий одному из союзников Ющенко, транслировал в эфир требования протестующих. А они между тем взяли в осаду главные правительственные здания и на несколько недель фактически заблокировали работу правительства.

Все указывало на то, что складывается патовая ситуация. Однако в ключевой момент Вашингтон начал действовать. Государственный секретарь Колин Пауэлл заявил, что Соединенные Штаты не могут оставаться в стороне и что «мы не можем признать легитимными итоги выборов на Украине»{316}. Европа же по поводу выборов на Украине с самого начала раскололась на два лагеря. «Новая» Европа под предводительством польского президента Александра Квасьневского и президента Литвы Валдиса Адамкуса с большим сомнением отнеслась к итогам голосования. «Старая» же Европа опасалась ставить под сомнение исход выборов, который так явно приветствовала Россия. Однако протест нарастал, и к переговорам с противоборствующими украинскими партиями наряду с Квасьневским и Адамкусом подключился, хотя и неохотно, скептически настроенный верховный представитель ЕС по внешней политике и безопасности Хавьер Солана, а также спикер Государственной думы РФ Борис Грызлов{317}. В период напряженного противостояния в Вашингтоне не раз возникали опасения, что на Украину могут вторгнуться российские военные, чтобы оказать поддержку Януковичу. И хотя кое-кто в Москве приветствовал бы такой исход дела, Россия все же воздержалась от вооруженной интервенции, а Янукович осознал, что украинские военные в большинстве своем больше симпатизируют Майдану, чем ему. Пауэлл, со своей стороны, предостерег Кучму не отправлять внутренние войска на разгон толпы на Майдане{318}.

Посредничество европейцев привело к неожиданному результату: Верховный суд Украины объявил выборы недействительными. Переголосование в рамках второго тура было назначено на 26 декабря. На сей раз победителем объявили Ющенко, за него подали голоса 51,99 % проголосовавших, тогда как за Януковича – 44,2 %. 23 января 2005 года Виктор Ющенко принес присягу как президент Украины. Предвыборная стратегия России провалилась, а победу одержал прозападный кандидат. Благодаря осторожному и добросовестному посредничеству Запада на Украине состоялся свободный и честный второй тур выборов. В январе 2005 года все указывало на то, что Украина преодолела постсоветский синдром и взяла курс на расширение прозрачности, свободы и демократии – это был еще один триумф «Программы свободы».

Притом что правительство США и частные организации вложили немало средств в Украину, добиваясь большей прозрачности выборного процесса, сама «оранжевая революция» застала американское правительство врасплох. Мало кто из экспертов был готов поверить, что группа решительно настроенных оппозиционеров сумеет сковырнуть крепко окопавшиеся украинские элиты. Главная суть послания правящих кругов США – после того, как Колин Пауэлл и его советники приняли критически важное решение не признавать итоги выборов, – состояла в том, что необходим диалог и компромисс между партиями. В фокусе внимания было не то, кто победит на выборах, а то, как этот победитель будет избран. И все же в Вашингтоне восприняли с толикой удивления и с удовлетворением факт инаугурации Ющенко – казалось, действительно наметились перемены к лучшему. В апреле 2005 года Ющенко прибыл с визитом в Вашингтон. Когда он держал речь перед Конгрессом, ему аплодировали стоя.

Стоит ли говорить, что и для Москвы «оранжевая революция» стала полной неожиданностью. Для Путина, который вложил значительные средства в поддержку Януковича, это был персональный удар. «Оранжевая революция» послала тревожный сигнал, что если смена режима могла постигнуть крупнейшего соседа России, то, неровен час, она постигнет и саму Россию{319}. В России утвердилось мнение, что Запад – и прежде всего США – спровоцировали революцию, чтобы гарантированно привести к власти своего кандидата{320}. Сергей Марков, например, в мае 2005 года сообщил международной аудитории, что «ЦРУ платило каждому демонстранту на Майдане за протест по $10 в день»{321}. Разумеется, куда проще было уверовать в сплетенный Вашингтоном заговор, чем признать, что Россия встала на сторону неудачника. Тем не менее другой российский политический обозреватель, хорошо информированный благодаря своим связям, Станислав Белковский выдвинул куда более изощренную версию. Допуская, что Вашингтон проявил осторожность и не поддержал ни одну из сторон, Белковский утверждал, что Соединенные Штаты вмешались, только когда стало понятно, что Янукович по итогам выборов нелегитимен: «В этом смысле тактика Америки оказалась более искусной и подходящей, чем российская, которая до последнего момента исходила из абсолютно беспочвенных иллюзий, что победит Виктор Янукович»{322}.

Самый важный урок, который вынес для себя Кремль из «оранжевой революции» на Украине, состоял в том, что необходимо приложить все усилия, чтобы исключить самую возможность подобного сценария в России. Потому администрация Путина и сосредоточилась на создании прокремлевских молодежных групп и начала вводить меры по ограничению деятельности западных НПО. В то же время Россия получила и хороший внешнеполитический урок. Российские власти подозревали, что Америка старается вырвать Украину из некрепких объятий России. С точки зрения Москвы, «оранжевая революция» четко показала, что чем дальше, тем больше России придется конкурировать с США за влияние в ее собственном ближайшем окружении. И, несомненно, для обеих стран это была игра с нулевой суммой. И сколько бы Вашингтон ни отрицал этот настрой официально, чиновники администрации Буша – и особенно в аппарате вице-президента – все больше утверждались во мнении, что Украина и остальное постсоветское пространство становится испытательным полигоном «Программы свободы» и зоной конкуренции с Россией.

Далее – тюльпаны

Спустя месяц после инаугурации Ющенко определился следующий – хотя и более неожиданный – кандидат на «цветную революцию»: Кыргызстан. Правда, на сей раз Соединенные Штаты и Россия не находились по разные стороны политического спектра, и потому «тюльпановая революция» не вызвала крупных разногласий между ними.

После развала СССР Средняя Азия развивалась неравномерно. Этот регион, расположенный в сложной, но стратегически важной местности, располагающий существенными природными ресурсами, служил предметом серьезного интереса как для Москвы, так и для Вашингтона. Хотя все пять государств региона были авторитарными режимами с клановыми группировками во главе, Кыргызстан представлялся наиболее плюралистичным из них: управление многонациональным государством со значительной долей узбекского населения предполагало необходимость договариваться с конфликтующими кланами севера и юга, а также Ферганской долины, где ситуация была весьма нестабильной{323}. С момента обретения независимости Кыргызстаном руководил Аскар Акаев, физик по образованию; со временем страна все больше погружалась в авторитаризм и коррупцию, сыновья и дочь Акаева получили под свой контроль самые лакомые активы государства{324}. Продемонстрированное Акаевым неумение справиться с народными протестами 2002 года[34] и слухи, что на выборах 2005 года он намерен завести себе «карманный парламент» и внести изменения в конституцию, позволяющие ему снова избраться на пост президента, вызвали большие сомнения в том, что он добровольно уйдет из власти по окончании своего президентского срока. Страхи эти усилились, когда ведущие оппозиционные политики, например бывший посол Киргизии в США Роза Отунбаева, были отстранены от руководства. Пост Отунбаевой достался дочери Акаева – Бермет.

За двумя турами парламентских выборов в феврале и марте 2005 года – по общему мнению, сфальсифицированных – массовые протесты охватили столицу страны Бишкек, расположенный на юге город Джалал-Абад и город Ош в Ферганской долине. Протестующие захватили правительственные здания, полиция применяла против них силу, а в Бишкеке началось массовое мародерство. Протесты охватили всю страну. В отличие от Грузии и Украины в Кыргызстане не было очевидного лидера, а оппозиция была расколота по этническим мотивам. Более того, в столице бушевали насилие и хаос. Кончилось тем, что Акаев вместе со своим семейством через Казахстан улетел в Россию. В стране прошли новые президентские выборы, убедительную победу на которых одержал бывший премьер-министр Курманбек Бакиев. Он занимал президентский пост до 2010 года, когда его свергли в ходе очередной мини-революции. Как и на Украине и в Грузии, одна из группировок расколотой киргизской элиты одержала верх над другой{325}.

Интерес администрации Буша к Кыргызстану был обусловлен главным образом значимостью этой страны как места расположения военной базы для военных действий в Афганистане. Американская военно-воздушная база в аэропорту Манас близ Бишкека была открыта в 2001 году и служила жизненно важным звеном транспортной системы во время войны в Афганистане. Отношение общественности к американской базе было в целом положительное, поскольку она обеспечивала возможность трудоустройства. За пользование сооружениями и инфраструктурой базы США платили Кыргызстану по $50 млн в год. Кондолиза Райс охарактеризовала базу в Манасе как «передний край в войне с терроризмом», и администрация Буша поначалу тревожилась, как бы «тюльпановая революция» не поставила под удар присутствие США в Киргизии. Впрочем, вскоре стало понятно, что новое руководство проявляет такой же живой интерес к лакомым контрактам на обслуживание базы, как и его предшественники.

В первом приближении события в Кыргызстане вроде бы тоже подтверждали обоснованность «Программы свободы». Правда, в отличие от Украины и Грузии в стране не выявился однозначно прозападный оппозиционный лидер, а надеяться, что Курманбек Бакиев затеет реформы, особо не приходилось. Таким образом, в военном смысле ставки были высоки, однако «тюльпановая революция» не рассматривалась как предмет для соперничества между Россией и Западом, как это было в ходе «революции роз» и «оранжевой революции».

Для Москвы Киргизия представляла гораздо меньшую значимость, чем Грузия и Украина. В 2003 году Россия разместила военную базу в южной части Кыргызстана, в Канте, и рассчитывала, что она останется там навсегда. Ввиду того что президент Бакиев подчеркивал необходимость поддерживать близкие отношения с Россией, свержение режима Акаева, по словам чиновников из Москвы, не рассматривалось как антироссийский шаг. Государственное новостное агентство «РИА Новости» заявляло, что в Бишкеке «рука Запада» не столь очевидна, как в Тбилиси и Киеве, и значит, Райс и Лавров могли бы «найти общий язык» относительно событий в Кыргызстане{326}. Таким образом, «тюльпановая революция» и последовавшие за ней события не стали источником обострения напряженности между Вашингтоном и Москвой. Чего никак не скажешь о событиях, которые развернулись в том же году в Узбекистане.

Нет «Цветной революции»: Андижан и потеря Карши-Ханабада

С первых дней независимости лидер Узбекистана Ислам Каримов неустанно заботился о том, чтобы максимально расширить свою независимость и свободу маневра. Этого он добивался, поддерживая баланс в отношениях с США и Россией и стараясь дистанцироваться от обоих. Главное, что заботило Каримова после 11 сентября, – как долго военная база США пробудет на территории Узбекистана, не собираются ли американцы покинуть страну раньше срока. Каримов вызвал неудовольствие Москвы, когда примкнул к организации ГУУАМ, объединившей Грузию, Украину, Узбекистан, Азербайджан и Молдову. Это была единственная организация на постсоветском пространстве, в которой не участвовала Россия. С другой стороны, самого Каримова раздражали вечные нападки США по поводу положения дел с правами человека. Терзаемый подозрениями, что исламистские традиционалисты только и мечтают, как бы свергнуть его власть и по своим рецептам сменить режим в стране, Каримов причислял всех своих критиков к разряду опасных противников.

Заинтересованность администрации Буша в Узбекистане снова выдвинула на первый план старую проблему увязки противоречивых приоритетов внутренней и внешней политики после 11 сентября и разногласий в самом правительстве по поводу того, как относиться к Ташкенту. Как писал Рамсфельд, «по его собственному признанию, президент Ислам Каримов не является демократом в американском духе – таковых в регионе мало, а то и вовсе нет, – но он не проявил ни малейшей враждебности к интересам США»{327}. Рамсфельд в октябре 2001 года лично вел переговоры с узбекской стороной о размещении военной базы США в Карши-Ханабаде, и Министерство обороны США расценивало эту базу как важную составляющую глобальной войны с терроризмом. Более того, Узбекистан участвовал в инициированной администрацией Буша программе «чрезвычайной выдачи», по которой подозреваемых в терроризме помещали в тайные тюрьмы{328}. У Узбекистана плохо обстояли дела с правами человека, из-за чего Госдепартамент неодобрительно смотрел на отношения с ним. Согласно принятому в 1992 году «Закону о поддержке свободы», оказание помощи постсоветским государствам обусловливалось их соответствием определенным стандартам прав человека. Узбекистан получал финансирование по этой программе, и госсекретарю приходилось каждый год удостоверять, что Узбекистан добился очередного прогресса в деле соблюдения прав человека. В 2002 году Государственный департамент направил Пауэллу сводную справку с оценкой достижений Узбекистана в этой области. Бюро по делам Европы признало, что прогресс есть, а Бюро по вопросам демократии, прав человека и труду выдвинуло возражения. Пауэлл предпочел признать прогресс Узбекистана, но Каримов все равно жаловался на неуважение{329}.

Серьезные проблемы Узбекистану доставляли исламские экстремисты, в том числе Исламское движение Узбекистана (ИДУ). В 2000 году под нажимом узбекских властей администрация Клинтона включила ИДУ в перечень международных террористических организаций. Однако у США возникли сомнения по поводу других группировок подобного рода: действительно ли это террористические исламистские организации, или Каримов просто хочет причислить их к террористам из-за того, что они являются противниками его режима. Особенно острые разногласия возникли относительно статуса «Хизб ут-Тахрир». Эта организация со штаб-квартирой в Лондоне выступала за мирное создание халифата (исламского государства) во всем исламском мире, однако правительство Узбекистана и ряд западных экспертов считали ее террористической{330}. России внушал беспокойство исламский экстремизм в Узбекистане и угроза его распространения на Северный Кавказ, поэтому она поддерживала репрессивную политику Каримова. Кроме того, Москву все сильнее тревожило присутствие США в Узбекистане и старания американцев насаждать там демократию, которые, как полагали в Москве, могли спровоцировать дальнейший рост фундаментализма. К началу 2005 года узбекско-американские отношения омрачали трения по поводу условий пользования авиабазой, по плате за ее размещение, а также непрекращающаяся критика в связи с правами человека. Россия же после «тюльпановой революции» искала возможности укрепить свое влияние в регионе.

Узбекско-американские отношения пошли под откос из-за андижанского кризиса, который в итоге привел к закрытию американской авиабазы К-2 в Карши-Ханабаде. В июне 2004 года узбекская полиция взяла под стражу 23 частных предпринимателей из Андижана, города на востоке Узбекистана, по обвинению в «экстремизме, фундаментализме и сепаратизме». Все задержанные принадлежали к исламистской организации под названием «Акрамия» – она занималась благотворительностью и поддерживала возможности трудоустройства в регионе. Сами арестованные отрицали все обвинения. В 2005 году начался суд над ними, и ожидалось, что вердикт будет оглашен 12 мая. Накануне оглашения вердикта снаружи здания суда собралась толпа. В ночь с 12 на 13 мая в здание тюрьмы, где содержались обвиняемые, ворвалась группа вооруженных людей, освободила арестантов и направилась к зданию областной администрации; оно было захвачено, а представители власти взяты в заложники. Затем мятежники попытались захватить штаб-квартиру местных органов безопасности. На улицы вышли толпы митингующих. Они захватили и удерживали центральную площадь Андижана. Каримов лично прилетел в Андижан, чтобы оценить обстановку. Спустя сутки мятеж был жестоко подавлен, многие протестующие были убиты правительственными войсками. Данные о количестве жертв сильно расходятся: по официальной оценке властей Узбекистана, погибли триста человек, но реальное число жертв могло достичь полутора тысяч – такие данные привел сотрудник узбекских спецслужб, бежавший на Запад.

Спустя годы после мятежа в Андижане все еще сохраняются разногласия по его фактическим обстоятельствам, и однозначной трактовки этих событий нет. Спорят и о том, кто были эти 23 предпринимателя и их сторонники, и о том, насколько адекватной была реакция правительства. В своих мемуарах Дональд Рамсфельд утверждает, что предприниматели принадлежали к исламской экстремистской группировке. Видеоматериалы, отснятые «Акрамией», позволяют сделать вывод, что протестующие были вооружены. Однако с этим не соглашаются организация Human Rights Watch и другие НПО: по их версии, предприниматели были не фундаменталистами, а мирными исламистами, и правительственные силы без разбора применяли чрезмерную силу против гражданского населения.

Через две недели после кризиса в Андижане сенаторы Джон Маккейн и Линдси Грэм прибыли в Ташкент, осудили режим Каримова за убийство граждан своей страны и призвали правительство США задержать следующий транш платежей Узбекистану за пользование авиабазой. Правительство Узбекистана не дало согласия на прибытие международной комиссии по расследованию массового убийства мирных граждан, как предлагали Соединенные Штаты и Евросоюз. Россия и члены Шанхайской организации сотрудничества – куда входят помимо России и Китая государства Центральной Азии – в данном вопросе поддержали Каримова. Евросоюз наложил эмбарго на поставки вооружений Узбекистану, далее последовала эскалация взаимных обвинений между Ташкентом и властями стран Запада. В июле 2005 года правительство Узбекистана информировало Вашингтон о нежелательности использования Соединенными Штатами авиабазы К-2. В ноябре того же года Россия и Узбекистан подписали Договор о дружбе. Как в Вашингтоне, так и в Москве события в Андижане и их последствия рассматривались как потеря для интересов США в Центральной Азии и как чистая выгода для Кремля.

События в Андижане обнажили разногласия в администрации Буша относительно того, насколько далеко следует заходить в реализации «Программы свободы» и какими должны быть приоритеты США в Центральной Азии{331}. Правильно ли ставить интересы общей безопасности выше забот о внутреннем положении в другой стране? Насколько важны обязательства в области прав человека и следует ли ставить их выше борьбы с терроризмом и обеспечения безопасности, включая поддержку американских войск во время ведения боевых действий? В какой мере интересы России должны влиять на политику Соединенных Штатов? Рамсфельд выразил преобладающее в Министерстве обороны мнение по этим вопросам без всяких околичностей: «Права человека стали глобальным бизнесом заметных масштабов». Он признал, что правительство Узбекистана едва ли поступило в своих интересах, отказываясь предоставить сведения о том, что в действительности произошло в Андижане, и поддержал мысль о том, что с Ташкентом нужно вести тихую дипломатию, не устраивать публичных порок. Рамсфельд подчеркивал, что из-за войны, которую США вели в Афганистане, чрезвычайно важно сохранить добрые отношения с Каримовым, и спорил с Кондолизой Райс и ее заместителем Николасом Бёрнсом. Те заявили Рамсфельду: «Мы сделали четкий выбор, чтобы встать на сторону прав человека». Государственный департамент публично подвергал разносу узбекские власти за их действия. Рамсфельд позвонил Райс и попросил «сдать назад» с критикой Каримова. Она возразила, что «президент определенно хотел сохранить военную базу, но не просил меня смягчить тон, вот я и не стала»{332}. После того как США покинули базу К-2, Рамсфельд написал советнику по национальной безопасности Стивену Хэдли: «Русские выдворяют нас из Центральной Азии. Они гораздо успешнее запугивают эти страны, чем США противостоят этому запугиванию»{333}.

Для России значение Узбекистана было иного порядка, чем значение Грузии, Украины или даже Киргизии, и потому реакция Кремля на события в Андижане и на изгнание США с базы Карши-Ханабад была относительно спокойной. Заинтересованность России в отношениях с Ташкентом имела свои границы, поскольку Каримов стремился уменьшить зависимость Узбекистана от любой отдельно взятой державы. И потому события в Андижане стали для России нежданным подарком судьбы. За исключением независимой правозащитной организации «Мемориал», все российские СМИ поддерживали теорию, что мятежники, развязавшие беспорядки в Андижане, были исламскими экстремистами. И только маргинальные СМИ напрямую связывали Джорджа Сороса, ЦРУ и организацию «Акрамия». Российское правительство официально одобрило действия Каримова против протестующих.

В июне Путин встретился с Каримовым и прозондировал идею Договора о дружбе. Далее Узбекистан вышел из состава ГУУАМ и вновь присоединился к пророссийской Организации договора о коллективной безопасности (ОДКБ), хотя и опять приостановил свое членство в ней в 2012 году. Таким образом, Россия сумела использовать кризис в Андижане и его последствия, чтобы поставить заслон «Программе свободы», а заодно послала остальным правителям на постсоветском пространстве четкий сигнал: мы, в отличие от США, не станем вмешиваться в ваши внутренние дела; мы поможем вам поддерживать порядок в ваших странах, и наша помощь не будет обусловлена тем, как вы ведете себя внутри страны. Подвергая критике тех западных политиков, кто прикрывается «демагогической риторикой о свободе слова», Путин заявил на официальном обеде в сентябре 2005 года: «Мы не против изменений в бывшем СССР. Но мы боимся только, что эти изменения будут хаотичными. И возникнут банановые республики, где побеждает тот, кто громче кричит»{334}.

«Цветные революции» в перспективе

Непосредственно после «цветных революций» администрация Буша полагала, что события в Грузии, на Украине и в Кыргызстане отвечают интересам США на постсоветском пространстве. Как написал об этом Рамсфельд, «так называемые “цветные революции” привели к власти на Украине, в Грузии и Кыргызстане настроенных на реформы лидеров прозападной ориентации. Эти демократические перемены демонстрируют практическую и моральную ценность усилий президента Буша по распространению свободы»{335}. В мае 2005 года Буш побывал с визитом в Москве на праздновании 60-й годовщины окончания Второй мировой войны. Учитывая нараставшие трения в отношениях между США и Россией, его ждал прохладный прием. Затем Буш направился в Грузию, где тысячи горячих поклонников восторженно приветствовали его на улицах Тбилиси. В честь Буша решили назвать одну из центральных улиц грузинской столицы. Это доказывало, что его «Программа свободы» оправданна и приносит плоды. Вскоре после визита в Грузию Буш так описывал владевшие им чувства: «Это была фантастическая честь – стоять бок о бок с истинным почитателем свободы, Саакашвили. Невероятное, потрясающее переживание: стоять на площади Свободы в ознаменование мирной революции, свершившейся восемнадцать месяцев назад»{336}.

Но по прошествии нескольких лет стало ясно, что «цветные революции» не совсем то, чем они казались вначале. «“Цветные революции”, – писал один американский эксперт, – не стали событиями, ведущими к смене парадигмы, как это представлялось на первых порах. Вместо этого они обернулись очередной главой в посткоммунистической эволюции Грузии, Украины и Кыргызстана, и их совокупный эффект в целом оказался существенно меньше, чем думалось вначале и, безусловно, мечталось»{337}. Впрочем, летом 2005 года США все еще испытывали сильное воодушевление – не менее сильное, чем подозрения, которые питала Москва относительно намерений американцев на постсоветском пространстве. Американо-российские отношения ухудшились по сравнению с пиком взаимности, которого они достигли летом 2002 года. Соединенные Штаты по-прежнему удручало, что Россия не перестает помогать Ирану в реализации ядерной программы, а также поддерживает антидемократические силы на постсоветском пространстве. Впрочем, Россия была всего лишь одной из целого ряда внешнеполитических забот США; администрация Буша уделяла не в пример больше внимания Ираку, Ирану и Афганистану. Зато в приоритетах Путина Соединенным Штатам отводилось достаточно высокое место, и это несоответствие служило источником постоянного раздражения в Москве. Только Вашингтон был способен придать правлению Путина легитимность, престиж и статус. Но по той же самой логике Вашингтон обладал способностью задавить политические и экономические амбиции России и подорвать ее влияние в ее же ближайшем окружении.

С точки зрения российской стороны, целый ряд факторов – отказ США признать постсоветское пространство сферой исконного влияния России, продолжающееся военное присутствие США в Манасе, отказ принимать в расчет российские интересы в Ираке или Иране, а также постоянные провалы попыток Москвы вступить в ВТО или добиться отмены поправки Джексона – Вэника – еще больше усугублял горькое разочарование России из-за неоправдавшихся надежд, которые она возлагала на отношения с США. В сентябре 2004 года Путин чуть ли не агитировал за избрание своего «друга Джорджа» на второй президентский срок. Но пару лет спустя два лидера едва снисходили до разговора друг с другом.

Глава 6

Мюнхенская речь

Еще в ноябре 2003 года у Буша и премьер-министра Великобритании Тони Блэра состоялся разговор, в котором зашла речь о Владимире Путине. Оба пришли к выводу, что российский президент действует совсем не так, как они надеялись вначале, и потому было бы благоразумно относиться к нему с большей осторожностью{338}. В начале 2006 года это привело к полной переоценке отношений Соединенных Штатов с Россией. Выдворение американских военных из Узбекистана и непрекращающаяся критика Россией политики США на Украине и в Грузии утвердили Белый дом во мнении, что область двустороннего сотрудничества сужается. Как выразился Стивен Хэдли, советник по национальной безопасности во второй администрации президента Буша, «американо-российские отношения в ближнем зарубежье идут ко дну»{339}.

Нарастающие трения в отношениях США и России дали о себе знать как раз в тот период, когда международный престиж и влияние США шли на спад. В Ираке и речи не шло об успешном завершении миссии: в стране свирепствовала гражданская война с мятежниками, проливавшими все больше крови, и, похоже, от военного вторжения США в Ирак больше всего выигрывал Иран. В Афганистане талибы снова обрели силу и в своей партизанской войне получали поддержку от определенных сил в Пакистане. Антиамериканские настроения усиливались, многие давние союзники США в Европе по-прежнему дистанцировались от Вашингтона, пусть даже новые члены ЕС и продолжали поддерживать США. Сотрудники администрации задавались вопросом, какое место вообще должна занимать Россия в американской внешней политике. Здесь главными приоритетами оставались Афганистан, Ирак и Иран – и по всем этим странам у России имелись крупные разногласия с США. Россия перестала быть противником Соединенных Штатов, но их союзником так и не стала. Выделялись два главных вопроса: насколько Соединенные Штаты должны делать акцент на свою «Программу свободы» в отношениях с Москвой? И должны ли они сосредоточиться на общих с Москвой интересах, закрывая глаза на происходящее внутри России?

Переоценка двусторонних отношений, безусловно, происходила и в Москве. Пока Вашингтон, как становилось ясно, делал ошибки и пытался выпутаться из затруднений, Россия впервые за пятнадцать лет продемонстрировала, что набирает силу. В жизни российского народа наблюдались ощутимые перемены к лучшему. Доходы от нефти росли, и у страны было чем платить пенсии. Благодаря растущим ценам на нефть, увеличению финансовых резервов и осмотрительной макроэкономической и фискальной политике Россия переживала период быстрого экономического роста и вошла – наряду с Китаем, Индией и Бразилией – в число крупных развивающихся рынков, получивших обобщенное название БРИК. В знак признания нового, более высокого международного статуса России Германия в 2006 году уступила ей председательство в «Большой восьмерке» – а ведь еще десять лет назад Россия едва ли имела хоть какие-то шансы на членство в этом клубе. Осознавая свое возрастающее влияние как поставщика энергоносителей, Россия и сама начала задаваться вопросом, какого места заслуживают США в ее собственных приоритетах. У США все еще оставался на руках один козырь: никакая другая страна мира не могла так четко и однозначно подтвердить статус России как великой державы. Двусторонние американо-российские переговоры по ключевым вопросам – Иран, Афганистан, Ирак, противоракетная оборона и отношения Россия – НАТО – шли своим чередом. Путина разочаровала реакция США на начатую им в 2001 году перезагрузку, и потому он повернулся лицом к Европе, Китаю и к другим странам БРИК, желая сделать их альтернативными партнерами в противовес США. Отношения между Москвой и Вашингтоном становились все более поверхностными. Каналы коммуникаций – а в особенности неформальные, скрытые от глаз общественности контакты, которые и в лучшие-то времена были не слишком обширными, – совсем обмелели, зато набирала ход публичная «громкая» дипломатия, желчная и злобная.

В этой накаляющейся атмосфере старший директор по делам России в Совете национальной безопасности Томас Грэм, один из немногих во второй администрации Буша сторонников более тесных отношений с Россией, призывал сосредоточиться на прагматическом взаимодействии с ней. Вашингтон, утверждал Грэм, должен иметь дело с полудемократической Россией, какой она является в реальности, а не с гипотетической демократической страной, какой она едва ли станет в обозримом будущем. Публично критиковать Россию, считал он, непродуктивно, коль скоро США нуждаются в сотрудничестве с ней в таких вопросах, как Афганистан и Иран. Грэм старался поддерживать связи с Россией через самые разные каналы; среди прочего он инициировал диалог по постсоветскому пространству со своим коллегой Олегом Черновым из Совета безопасности РФ[35]. Грэм был убежден, что его усилия находят поддержку и у президента США, который и сам желал улучшения в американо-российских отношениях{340}. Кондолиза Райс и Стивен Хэдли поддерживали Грэма в его начинаниях. В начале 2007 года Грэм покинул пост в Совете национальной безопасности, и на его место назначили чиновника Госдепартамента Мэри Уорлик, которая продолжала поддерживать отношения с Россией по ряду проблем.

И все же сторонников более прагматической, основанной на интересах, политики по отношению к России все больше затмевали те, кто ратовал за политику, основанную на ценностях, и с возрастающим пессимизмом взирал на путинскую Россию и ее политику в отношении ближайших соседей. Сторонники этой позиции прежде всего сосредоточились в аппарате вице-президента США Дика Чейни, чье отношение к России было весьма скептическим, почти даже враждебным, как следует из его мемуаров. Этот лагерь предостерегал от развития отношений с Россией и настаивал на более тесных связях США с Украиной и Грузией, что рассматривалось как способ ослабить влияние России на соседние с ней государства. Некоторые представители этого лагеря изображали Ющенко и Саакашвили демократическими лидерами, которые отважно сражаются с имперской Россией, хотя сам Буш по-прежнему с некоторой осторожностью относился и к Саакашвили, и к Ющенко{341}. Буш любил выслушивать противоположные взгляды своих советников и, как правило, принимал сторону того, кто выступал за больший прагматизм в отношениях с Россией{342}. Конгресс США также придерживался более мрачных взглядов на Россию, как и разнообразные лоббистские группы, имевшие влияние на аппарат вице-президента и Конгресс[36].

Вообще же российская политика США сохраняла раздробленный характер, не было и единой политики по отношению к Евразии в целом. В феврале 2006 года отдел по делам Центральной Азии в Госдепартаменте был передан из Европейского бюро в только что созданное Бюро по делам Южной и Центральной Азии. Политический смысл этой реорганизации состоял в том, что Центральная Азия имеет больше общего с государствами Южной Азии, такими как Индия или Бангладеш, чем с постсоветскими государствами. Но это была скорее попытка выдать желаемое за действительное, сомнительная и даже довольно эксцентричная, что сделало американскую политику еще менее скоординированной. Процесс межведомственных согласований по политике в отношении России и Евразии разлаживался. Вдобавок к разногласиям между отдельными игроками возникли и структурные проблемы: не хватало механизмов координации между чиновниками, которые занимались Россией, и теми, кто отвечал за политику на остальном постсоветском пространстве{343}. Все это стало очевидно, когда свой вызов бросил Дик Чейни.

«Товарищ волк»

Советники Дика Чейни считали, что публичная критика России не только уместна, но и необходима в интересах последовательности проводимой политики, поскольку администрация Буша сделала «Программу свободы» краеугольным камнем внешнеполитического курса США. Ввиду того что шаги Путина по ограничению свободы слова и выборов шли вразрез со всем тем, о чем говорил Буш в своем обращении к Конгрессу «О положении в стране» в 2005 году, в его администрации полагали, что нельзя проходить мимо складывавшейся в России ситуации. Более того, в первый день нового, 2006 года Россия перекрыла подачу газа на Украину, на несколько дней лишив часть Европы тепла, причем при минусовых температурах. Это укрепило представление о России как агрессивно настроенной стране.

Все более ухудшавшееся отношение Чейни к Путину усугубил инцидент в Польше в январе 2006 года, когда он во главе американской делегации прибыл в Краков в честь годовщины освобождения лагеря смерти Освенцим. Путин был в числе приглашенных, в программе значилось его выступление. Однако он несколько раз откладывал свое прибытие из Москвы и опоздал к назначенному времени выступления, что другие участники восприняли как намеренное неуважение к президенту Польши Александру Квасьневскому и украинскому президенту Ющенко, о чьем избрании Квасьневский помогал договариваться во время «оранжевой революции». Когда Путин наконец прибыл, он достаточно бесцеремонно прервал ход мероприятия и выступил со своей речью. «Пока я наблюдал за его поведением в тот день, – позже отмечал Чейни, – мне стало понятно, почему российских лидеров до сих пор так не любят их соседи и почему наше решение расширить НАТО и предложить членство бывшим советским сателлитам вроде Польши и Румынии было правильным»{344}.

Спустя несколько месяцев, в мае 2006 года, Чейни в качестве главного докладчика принимал участие в Вильнюсской конференции, на которую собрались главы государств балтийского и черноморского регионов для обсуждения общих интересов, и в частности путей продвижения и укрепления демократии[37]. Чейни начал с похвалы государствам Балтии и Центральной Европы за их стойкую преданность демократии, затем похвалил Грузию и Украину за движение в сторону демократии. Далее он перешел к самой спорной части своего выступления – о России:

Америка и вся Европа желали бы видеть и Россию в числе процветающих, жизнеспособных демократий. Однако в сегодняшней России противники реформ стремятся повернуть вспять все достижения последнего десятилетия. <…> Никакими доводами о защите законных интересов нельзя оправдать превращение нефти и газа в орудие запугивания и шантажа, будь то манипуляции с поставками или попытки монополизировать систему транспортировки. И никто не может оправдать действия, которые подрывают территориальную целостность соседнего государства или ставят помехи демократическим движениям.

Хотя Чейни и заметил, что «никто из нас не готов поверить, что Россия обречена стать нашим противником», он очень недвусмысленно заявил, что, по его представлениям, все разговоры, которые велись после 2001 года о партнерстве, остались в прошлом{345}. И вся эта критика была озвучена Чейни не где-нибудь, а в Вильнюсе, столице Литвы, чье недавнее членство в НАТО и Евросоюзе было встречено в Москве с большим недовольством.

Речь Чейни спровоцировала острые дебаты не только из-за своего содержания и места, где она была озвучена, но также и потому, что сразу после нее состоялись два визита на высшем уровне, которые в очередной раз подняли проблему двойных стандартов в евразийской политике США и состоятельности «Программы свободы»{346}. Вскоре после выступления Чейни в Вильнюсе Вашингтон с визитом посетил президент Азербайджана Ильхам Алиев. Он выступил с трибуны Совета по международным отношениям[38] и встретился с президентом Бушем в Овальном кабинете. Буш отзывался об Азербайджане как о «современном мусульманском государстве, которое способно позаботиться о своих гражданах и понимает, что демократия – веяние будущего»{347}. Азербайджан весьма значим для США. Это светское мусульманское государство, важное с точки зрения энергетических интересов и интересов безопасности США, и занимает стратегически важное положение между Россией и Ираном, значительная часть населения которого – азербайджанцы. Азербайджан также стал активным участником программы региональной безопасности «Каспийский страж» – это составная часть антитеррористической программы США, – обеспечивая материально-техническое снабжение операций США в Афганистане. Азербайджан, кроме того, крупная нефтедобывающая страна, и именно здесь начинается нефтепровод Баку – Тбилиси – Джейхан. Таким образом, с точки зрения интересов национальной безопасности США тесное сотрудничество с Азербайджаном совершенно обоснованно. Но при этом Ильхам Алиев получил свой пост фактически по наследству от своего отца Гейдара, и президентские выборы в Азербайджане прошли, по мнению представителей ОБСЕ и Государственного департамента США, со многими нарушениями.

После выступления на Вильнюсской конференции вице-президент Чейни направился в Казахстан, который также играл ключевую роль для США в плане энергетики и безопасности. Лидер Казахстана Нурсултан Назарбаев, который в последние годы советской власти был первым секретарем ЦК Компартии Казахстана, незадолго до того был переизбран на третий срок, получив 91 % голосов; эти выборы на Западе критиковали как недостаточно демократические. Крупные запасы энергоресурсов Казахстана, его стратегическое местоположение между Китаем и Россией (граница Казахстана с Россией – самая протяженная в мире: более 7000 км). Если принять в расчет сотрудничество по линии контртеррористических операций, то понятно, что Казахстан вполне заслужил особое отношение со стороны США. Когда в столице Казахстана Астане Чейни задали вопрос, какого он мнения об изменениях внутри страны, вице-президент ответил: «Я и раньше выражал восхищение тем, что происходит в Казахстане на протяжении последних пятнадцати лет как в плане экономического развития, так и политического»{348}.

Администрация Буша старалась всячески поощрять эти богатые нефтью и стратегически значимые светские мусульманские государства, чтобы они и дальше успешно балансировали в отношениях с Россией и США (а в случае Казахстана еще и с Китаем), поддерживали сотрудничество с США по проектам диверсификации обеспечения энергоносителями и продолжали участвовать в контртеррористической кампании США. Россия же старалась завоевать расположение этих стран, поддерживая их политический статус-кво и предостерегая, что США со своими НПО готовят «цветные революции». Таким образом, с американской точки зрения было вполне рационально ради более широких интересов США приглушить критику политических систем этих государств. Однако этот подход давал пищу для обвинений в двойных стандартах и лицемерии, которые Россия выдвигала против США, а также позволял заявлять, что Москва точно так же, как Вашингтон, закрепляет свою сферу влияния.

Кремль указывал, что Белый дом рассуждает о «Программе свободы» лишь при контактах с Россией, но не вспоминает о ней, когда поет дифирамбы Азербайджану или Казахстану. Проблему усугубляли бюрократические проколы в Вашингтоне. Из-за того, что госслужащие, готовившие для Чейни вильнюсскую речь, не согласовывали свою работу с теми, кто готовил визит в Казахстан, отсутствовало единое понимание, как один визит в поездке Чейни скажется на другом{349}.

Кроме того, в Белом доме недооценили тот эффект, который произведет речь Чейни на Россию{350}. Россия же отреагировала немедленно и резко. Депутат Госдумы Андрей Кокошин заявил, что в Грузии и на Украине, двух государствах, удостоившихся таких похвал от Чейни, сохраняется исключительно высокий уровень коррупции и исключительно высокая степень переплетения бизнеса и политики{351}. Кое-кто в России указывал на сходство выступления Чейни со знаменитой фултонской речью Уинстона Черчилля, в которой тот говорил о существовании железного занавеса и которая, как считается, положила начало холодной войне. Впрочем, министр иностранных дел Сергей Лавров отказался считать речь Чейни объявлением новой холодной войны. При этом он несколько зловеще заметил, что встреча в Вильнюсе по вопросам демократии является попыткой создать организацию «против кого-то»{352}. В России многие политические обозреватели высказывали сомнения, можно ли считать Грузию или Украину, не говоря уже об Азербайджане или Казахстане, образцом демократии или прозрачности.

С точки зрения многих россиян, интересовавшихся политикой, Соединенные Штаты втянулись в традиционную геополитическую конкуренцию с Россией, на сей раз за постсоветское пространство, а риторика в духе «Программы свободы» – лишь часть их прагматичной и циничной стратегии. Российское руководство ни на йоту не верило, что Буш и его коллеги действительно принимают близко к сердцу судьбу демократии, и в качестве примера указывали на Ирак – про который в Белом доме заявляли, что он на пути к демократии, – как на вопиющий случай, заслуживающий осуждения. Тем не менее в российском руководстве были крайне раздражены критикой из уст вице-президента Чейни. Как заметил несколько дней спустя на собрании российских законодателей Путин, «как говорится, товарищ волк знает, кого кушать. Кушает и никого не слушает, и слушать, судя по всему, не собирается»{353}.

«Суверенная демократия»

Ответным шагом со стороны России было официальное оформление того тезиса, который Путин неоднократно и по разным поводам повторял Бушу, – что у России собственная уникальная история и потому она вкладывает в понятие «демократия» свой смысл, не такой, как у Запада; и оба этих смысла равноценны. Ввести в широкий оборот эту официальную позицию должен был Вячеслав Сурков, загадочный заместитель руководителя администрации президента, молодой «серый кардинал», который в прошлом работал на опального нефтяного магната Ходорковского. На Суркова была возложена задача курировать деятельность партии «Единая Россия» и ее молодежного крыла «Наши», которое сам же Сурков и задумывал. Во время «оранжевой революции» на Украине репутация Суркова дала трещину, и теперь ему требовалось восстановить свой авторитет{354}. В начале 2006 года Сурков впервые публично озвучил термин «суверенная демократия» в речи, обращенной к членам «Единой России», а в том же году сформулировал концепцию более обстоятельно в отдельной статье. Суверенная демократия, как следует из его определения, – «образ политической жизни общества, при котором власти, их органы и действия выбираются, формируются и направляются исключительно российской нацией во всем ее многообразии и целостности ради достижения материального благосостояния, свободы и справедливости всеми гражданами, социальными группами и народами, ее образующими»{355}. Иными словами, ни США, ни какая-либо другая страна не имеют ни права, ни оснований рассказывать России, что есть демократия, а политическая система России полностью отвечает потребностям и ожиданиям населения страны.

Суверенная демократия не только замышлялась как противовес «Программе свободы» и контридеология, заслон на пути попыток Запада продвигать демократию. Суверенная демократия составляла также сердцевину задуманного Россией проекта использования мягкой силы; такого рода рассуждения должны были подорвать представления об универсальности евроатлантического исторического опыта и доказать, что российская политическая система, основанная на уникальных традициях страны, не менее легитимна, чем американская или какая-либо из европейских. Иными словами, чтобы доказать миру, что «наше не хуже». На пресс-конференции в преддверии саммита «Большой восьмерки» Сурков заметил: «Когда нам говорят о демократии, то думают о наших углеводородах»{356}. На саммите G8 Путин развил эту мысль: «Нам бы не хотелось, чтобы у нас была такая же демократия, как в Ираке». На что Буш ответил: «В России есть демократия российского стиля, и я понимаю, что она не должна быть точно такой же, как в США»{357}. Годом позже Буш выразился более определенно: «Если говорить о том, можно или нельзя перепрограммировать нечто, что составляет основу русской ДНК, а именно централизованную власть, то сделать это трудно»{358}.

«Суверенная демократия» превратилась в мантру российского политического класса. Тем не менее сам Путин не всегда однозначно высказывался по этому вопросу. На встрече с участниками Валдайского клуба в сентябре 2007 года в Сочи он разъяснил: «Суверенная демократия, на мой взгляд, это спорный термин. Это все-таки небольшое смешение. Суверенитет – это нечто такое, что говорит о качестве наших взаимоотношений с внешним миром, а демократия – это наше внутреннее состояние, внутреннее содержание нашего общества». Проливая свет на смысл «суверенной демократии», он ясно дал понять, что здесь ключевым термином является суверенитет, а не демократия. «Если совсем откровенно говорить, не так уж много сегодня в мире стран, которые имеют удовольствие и счастье заявить, что они являются суверенными, их можно по пальцам пересчитать. Это Китай, Индия, Россия и еще несколько стран. Все остальные находятся в определенной и очень существенной зависимости либо друг от друга, либо от лидеров блока. Это не очень приятно, но это мое глубокое убеждение и это правда»{359}. Иными словами, истинным суверенитетом обладают только крупные страны, свободные от пут различных союзов, – разумеется, за исключением США.

Россия продемонстрировала свой укрепляющийся международный статус во всей красе в 2006 году, когда впервые принимала у себя саммит «Большой восьмерки» – это было нечто вроде первого бала дебютантки, – причем было это в родном городе Путина, Санкт-Петербурге. Путин желал продемонстрировать со всей убедительностью, что Россия «вернулась» в круг равных после более чем десятилетней слабости{360}. Россия не пожалела сил, чтобы произвести впечатление на участников G8, и потому местом проведения встречи выбрала Константиновский дворец в Стрельне – образец архитектуры барокко, – и поразила гостей красотами санкт-петербургских белых ночей, как и год назад на празднествах по случаю трехсотлетия города{361}. Буш встретился в приватной обстановке с Путиным, а после провел встречу с активистами-правозащитниками, о чем заранее проинформировал Путина, дабы не проявить неуважения к российскому лидеру{362}. Хотя ряд американских парламентариев – и прежде всего сенатор Джон Маккейн – настаивали, что Россию следует исключить из рядов «Большой восьмерки», собравшиеся на саммите сосредоточили внимание на широком спектре глобальных вызовов, от «жестких» военных проблем и вопросов безопасности – Северной Кореи, положения на Ближнем Востоке, энергетической безопасности – до более «мягких» вопросов, касающихся наркотрафика и образования. Российско-американская риторика была в целом довольно сердечной. Участники саммита пришли к общему мнению, что Россию следует «как можно быстрее» допустить в ВТО. Кое-кто в России задавался вопросом, какой смысл в элитном клубе G8. Но для большинства россиян участие их страны в «Большой восьмерке» служило доказательством, что с Россией теперь считаются как с уважаемым глобальным игроком, который вернул себе место на мировой арене.

После саммита «Большой восьмерки» российская сторона принялась зондировать почву в администрации Буша относительно новой встречи двух лидеров. Белый дом предложил Бушу сделать краткую остановку в Москве по дороге на ноябрьский саммит АТЭС в Ханое, чтобы дозаправить «борт № 1». Та встреча во Внукове была краткой. Российская сторона подготовила обширную повестку, но Буша слишком заботила ситуация в Ираке, чтобы вникать в интересовавшие Путина проблемы нераспространения ядерных вооружений и вступления в ВТО. Старший директор по делам России в Совете национальной безопасности Том Грэм придерживается мнения, что из-за озабоченности Белого дома чем угодно, но только не Россией Соединенные Штаты упустили ряд хороших возможностей наладить с Москвой более продуктивные отношения{363}. С этим соглашается бывший посол России в США Юрий Ушаков. Со своей стороны, россияне жаловались, что Буш часто держится на встречах довольно безучастно и что хотя Путин желает более длительных бесед, позволяющих добраться до сути вещей, американский президент всегда требует неукоснительно соблюдать график и ограничивает дискуссии с российским лидером более общими темами{364}.

В поисках преемника

Американо-российские отношения, безусловно, в определенной мере зависели и от внутриполитической ситуации в каждой из стран. По мере приближения конца второго президентского срока Путина на двусторонних связях все больше сказывались интриги по поводу выбора преемника российского президента, а также неопределенность в том, как именно Кремль организует вторую по счету в посткоммунистической России передачу власти. Согласно российской Конституции, Путин должен был оставить президентский пост, хотя ему не возбранялось в последующем снова претендовать на него. Система преемственности власти на протяжении тысячелетней российской истории была сложной. В царские времена трон переходил по наследству сыну или дочери царя (или царицы), хотя порой преемником оказывался кто-то другой вследствие заговора придворных или убийства законных наследников. В советскую эпоху пять лидеров страны занимали свой пост вплоть до смерти, одного – Никиту Хрущева – сместили собственные соратники в ходе переворота, и еще один – Михаил Горбачев – подал в отставку, поскольку государство, которым он руководил, перестало существовать. Были надежды, что в постсоветское время процесс передачи власти в России станет наконец прозрачным и получит институциональное закрепление. Хотя Путин и был формально всенародно избранным президентом, его кандидатуру заранее подобрала «семья» Ельцина в ходе совсем не прозрачных процедур и ему была гарантирована победа на выборах.

В период второго президентского срока Путина Кремль порядочно встревожили «цветные революции», и все внимание власти было сосредоточено на том, чтобы исключить малейший шанс, что народные волнения ослабят жесткую хватку Кремля. Процесс выбора преемника начался на фоне укрепления «вертикали власти» и растущей нетерпимости властей к критике. Ограничения на свободу печати и деятельность иностранных неправительственных организаций быстро усиливались. Те, кто позволял себе критиковать действия власти, исчезали с каналов государственного телевидения, а деятели оппозиции подвергались устрашению.

В 2006 году случились два резонансных убийства, вновь поставивших перед международной общественностью вопрос: куда же все-таки идет Россия? 7 октября 2006 года была застрелена Анна Политковская, влиятельный оппозиционный журналист и правозащитник, бескомпромиссный и последовательный критик российской политики на Северном Кавказе. Она была убита в подъезде своего дома, когда возвращалась с покупками из овощного магазина. Убийца явно был профессионалом. Запугать Политковскую пытались не раз, а двумя годами ранее, когда она летела в Беслан освещать захват в заложники учеников местной школы, ее попытались отравить. Особенно резко она критиковала жестокий режим, который установил в Чечне Рамзан Кадыров. Рамзан, только что отметивший тридцатилетие, стал по решению Кремля руководить разоренной войной Чечней. Он жестокими, диктаторскими методами насаждал порядок, опираясь на верные ему отряды силовиков, и особенно люто ненавидел Политковскую. Хотя многие горячие поклонники Политковской в России и за рубежом громко выражали негодование ее убийством, Путин вначале обошел это событие молчанием. Затем, через несколько дней, он высказал предположение, что журналистку убил кто-то из противников режима, чтобы бросить на него тень, а потом высказал во всеуслышание, что думает об Анне Политковской: «Ее влияние на политическую жизнь в России было минимальным… Это убийство наносит действующей власти больший урон и ущерб, чем ее публикации»{365}.

Еще больший резонанс, причем международный, вызвало убийство Александра Литвиненко, в прошлом офицера ФСБ, работавшего на изгнанного из России Бориса Березовского и получившего политическое убежище в Лондоне. Среди прочих дел Литвиненко расследовал обстоятельства убийства Политковской. 1 ноября 2006 года Литвиненко встречался в ресторане лондонского отеля Millennium с бывшим сотрудником КГБ Андреем Луговым и еще одним россиянином. Вскоре после встречи Литвиненко заболел, и его состояние начало быстро ухудшаться; тремя неделями позже он скончался. Люди, сочувствовавшие ему, обнародовали леденящую кровь фотографию Литвиненко на смертном одре. В последние минуты его жизни лондонские врачи поставили ему диагноз: отравление полонием-210. Это сильнодействующее радиоактивное вещество, которое производится практически только в одной лаборатории в России. Было установлено, что на авиалайнере, на котором вернулись в Россию собеседники Литвиненко на той роковой встрече, остались отчетливые следы полония, как и в лондонском гостиничном ресторане, где они разговаривали. Убийство Литвиненко было актом ядерного терроризма, совершенным на британской земле иностранными агентами. Британские службы безопасности заключили, что смерть Литвиненко – «спонсированное государством убийство, совершенное под руководством российских органов безопасности»{366}. Российские заговорщики намеревались замаскировать применение яда, чтобы никто никогда не узнал, чем вызвана смерть Литвиненко, но убийцы неправильно обращались с полонием. Тем не менее убийство прозвучало грозным предупреждением россиянам, которым вздумалось бы выступить против режима Путина как внутри страны, так и за ее пределами. Россия отклонила требование экстрадировать главного подозреваемого, Лугового, и оградила его от преследований мандатом депутата Государственной думы. Сам Литвиненко, будучи при смерти, заявил, что приказ о его убийстве отдал Путин. Кремль ответил на эти обвинения, что противники режима – люди, связанные с Борисом Березовским, на которого работал Литвиненко, – сами и заказали это убийство, чтобы опорочить Путина{367}.

На этом фоне ужесточения государственной машины и акций устрашения против его оппонентов возникли три претендента на президентский пост – министр обороны Сергей Иванов, глава «Российских железных дорог» Владимир Якунин и глава администрации президента РФ Дмитрий Медведев. Из этих троих самым вероятным кандидатом изначально считался Сергей Иванов, в прошлом генерал КГБ (Путин имел лишь звание подполковника). Иванов работал в Европе, бегло изъяснялся на английском языке – который, по его собственному признанию, освоил, слушая записи «Битлз», – и хорошо разбирался в вопросах безопасности. Кондолиза Райс вспоминает, как предсказывала дальнейшую судьбу Иванова в 2005 году, на праздновании 60-летия окончания Второй мировой войны, когда он, стоя на Красной площади, отдавал честь проходившим парадом российским войскам: «Путин ни за что не позволит ему стать президентом, – думала я. – Он не захочет иметь сильного преемника и соперника в притязаниях на Кремль, когда в конце концов решит вернуться»{368}.

Поскольку Путин, придя в Кремль, создал новую политическую систему, с трудом верилось, что если он отойдет от власти, система продолжит работать так же, как и при нем. У российской элиты имелись серьезные интересы, и Путин выступал их гарантом. Это дало пищу слухам, что Путин внесет изменения в Конституцию и останется в Кремле. Сам он раз за разом отрицал это, заявив на встрече с участниками клуба «Валдай» в 2007 году: «Меня самого беспокоит, что сегодня многое зависит в России только от одного человека. И я хочу расширить эту площадку. Но когда я сказал, что правы и те и другие, это значит, что я не собираюсь исчезать вообще куда-то. Я не собираюсь эмигрировать на постоянное место жительства в другую страну. Я люблю свою страну, я русский. <…> Моя цель заключается в том, чтобы власть в России была стабильной. И у меня есть все основания полагать, что так оно и будет»{369}.

Осенью 2007 года «игра в угадайку» приобрела еще больший накал. На парламентских выборах в декабре правящая партия «Единая Россия» набрала 64,3 % голосов избирателей, хотя присутствовавшие на выборах наблюдатели из ОБСЕ и Совета Европы объявили, что выборы были проведены нечестно, без соблюдения общепризнанных демократических норм. Вскоре после выборов Путин поразил своих сограждан и весь зарубежный мир, объявив, что президентом будет Дмитрий Медведев, а сам он займет пост председателя правительства. У власти в России будет «тандем». Это был неожиданный и умный ход. Путин не нарушил Конституцию, но все же ухитрился сохранить за собой место во власти.

Путинский залп

В феврале 2007 года, через несколько месяцев после саммита «восьмерки», когда вопрос о преемнике все еще стоял на повестке дня, Путин отбросил дипломатический политес и напрямую ополчился на Соединенные Штаты за то, что назвал односторонним и равнодушным отношением к миру. Для своего залпа по США Путин избрал трибуну форума, на который был впервые приглашен, – Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности. Это было регулярное собрание министров обороны евроатлантических государств, а также других официальных лиц и экспертов, на котором обсуждались самые злободневные проблемы мировой безопасности. Выступления Путина ждали с нетерпением как ответ «товарищу волку» Дику Чейни – но речь эта приобрела гораздо большее значение.

Вначале Путин предупредил аудиторию, что его рассуждения могут показаться «излишне полемически заостренными». В своем выступлении он собрал воедино все пункты, которые вызывали критику со стороны России. Прежде всего Путин подверг резкой критике идею однополярности, при которой существует «мир одного хозяина, одного суверена. И это в конечном итоге губительно не только для всех, кто находится в рамках этой системы, но и для самого суверена, потому что разрушает его изнутри. И это ничего общего не имеет, конечно, с демократией. Потому что демократия – это, как известно, власть большинства при учете интересов и мнений меньшинства. Кстати говоря, Россию, нас, постоянно учат демократии. Но те, кто нас учит, сами почему-то учиться не очень хотят». Путин не преминул назвать имена: «Сегодня мы наблюдаем почти ничем не сдерживаемое, гипертрофированное применение силы в международных делах, военной силы, силы, ввергающей мир в пучину следующих один за другим конфликтов. <…> Система права одного государства, прежде всего, конечно, Соединенных Штатов, перешагнула свои национальные границы во всех сферах». Решение, которое предлагал Путин, – вернуться к многосторонней дипломатии под руководством ООН и воздерживаться от применения военной силы. Он подчеркнул также, что с подъемом стран БРИК будущее несомненно принадлежит многополярности, а не однополярности{370}.

Членов делегации США – а в их числе были сенатор Джон Маккейн, Джозеф Либерман и Линдси Грэм, – ошеломила эта публичная полемика, и аплодисменты слушателей были весьма сдержанными. Министр иностранных дел Чехии Карел Шварценберг отреагировал колкостью: «Мы должны поблагодарить президента Путина, который не только хорошо позаботился о публичности этой конференции, но и ясно и убедительно доказал, почему НАТО должно расширяться»{371}. Тем не менее реакция участников конференции напомнила и России, и США, что кое-кто среди европейцев согласен с критикой, которую Путин обрушил на выстраиваемый Соединенными Штатами однополярный мир.

В надежде разрядить напряжение министр обороны США Роберт Гейтс на следующий день озвучил официальный ответ США. После того как республиканцы в 2006 году проиграли выборы в Конгресс, Гейтс, прежде занимавший пост директора ЦРУ и изучавший в свое время историю России, ушел с должности президента техасского университета A&M, чтобы занять место прямодушного Дональда Рамсфельда. Гейтс отличался прагматичностью и сдержанностью, он не был склонен вступать в публичную полемику. Признавая, что он, как и Путин, в прошлом был разведчиком, Гейтс заявил, что период четырехлетнего президентства в университете стал для него «лагерем по перевоспитанию». Подчеркнув, что «одной холодной войны вполне достаточно», Гейтс сообщил, что вскоре намеревается посетить Россию, поскольку, как он выразился, «Россия – партнер в наших предприятиях». При этом он конкретно поставил вопрос о поддержке Россией иранской ядерной программы{372}.

Белый дом тоже отреагировал на речь Путина взвешенно. Пресс-секретарь Белого дома Тони Сноу назвал Россию «ценным союзником»{373}. Почти через год после конфронтационной вильнюсской речи Дика Чейни администрация Буша, столкнувшись с обострением положения в Ираке и Афганистане, явно почла за лучшее не поднимать шума из-за мюнхенской речи Путина, а вместо этого сосредоточиться на вопросах, где требовалось содействие России, – Иран, противоракетная оборона и Косово. Более того, ряд аналитиков рассматривали мюнхенскую речь не только в плане влияния на внешнюю политику, но также и через призму внутренней ситуации в России: шел последний год президентства Путина, и, учитывая сплошную неопределенность в вопросе преемника, воскрешение призрака внешнего врага, угрожающего стране, могло быть просто практичным шагом в преддверии выборов{374}.

Мюнхенская речь возвестила о новой фазе в отношениях России с Западом, фазе, в которой богато обеспеченная энергоносителями Россия дала понять, что больше не желает мириться с повесткой, которую выработали в Вашингтоне. Хотя Путин высказывал все эти претензии и раньше, теперь он впервые обобщил их и выдал тщательно выверенный залп критики на престижном международном форуме{375}. Исключительно из желания поставить эффектную точку в этом деле по прошествии нескольких месяцев Путин на торжествах по случаю 62-й годовщины окончания Второй мировой войны уподобил внешнюю политику США политике Третьего рейха{376}. Видимо, благодаря этой новообретенной воинственной самоуверенности журнал Time в 2007 году назвал его «Человеком года». «Царь родился, – гласил заголовок передовой статьи в журнале. – Для него самым главным является стабильность – стабильность прежде свободы, прежде выбора, стабильность в стране, которая едва ли видела нечто подобное за последнюю сотню лет»{377}.

Дмитрий Тренин, пожалуй, один из самых проницательных внешнеполитических обозревателей России, обрисовал контекст, в который вписывается мюнхенская речь. Россия, по его словам, расстается с Западом: «До недавнего времени Россия видела себя планетой Плутон в западной Солнечной системе: пусть и очень далекой от центра, но все-таки частью этой системы. Сейчас Россия полностью сошла с этой орбиты: российское руководство отказалось от желания стать частью Запада и начало создавать свою собственную москвоцентричную систему». А потому, заключал Тренин, «Западу нужно успокоиться и принимать Россию такой, какая она есть: как крупного внешнего игрока, который не есть ни извечный враг, ни автоматический друг»{378}.

Была ли администрация Буша готова к тому, чтобы иметь дело с этой новой, более уверенной в себе Россией и переосмыслить вопрос о ее законных интересах? Вскоре Иран вновь выдвинулся на первый план как ключевая проблема и для Вашингтона, и для Москвы по мере их движения по разным орбитам. Эта тема постоянно входила в повестку дня президента США, была источником постоянных трений с Москвой, и здесь «перезагрузка» была бы затруднительна.

Иран

Хотя у администрации Буша давно уже не было сомнений, что Тегеран намерен в перспективе иметь ядерное оружие, Иран сотрудничал с США на ранних стадиях войны в Афганистане, в частности поставлял разведывательную информацию о движении «Талибан», в котором иранская сторона видела угрозу{379}. К 2004 году влияние Ирана на соседние страны было на подъеме. Заклятый враг Саддам Хусейн пал, как и режим талибов в Афганистане. Несомненно, Иран стал главным – хотя и непредвиденным – выгодоприобретателем от политики смены режимов, которую проводили США: теперь Тегеран мог укрепить свое влияние на шиитское большинство в Багдаде, которое при режиме Хусейна подвергалось гонениям.

В мае 2004 года группа реформаторов в иранском правительстве при посредничестве правительства Швейцарии передала Вашингтону предложение об улучшении иранско-американских отношений. По условиям этой «большой сделки» предполагалось, что Иран соглашается пойти навстречу Вашингтону по целому множеству проблем, заботящих США, от распространения ядерного оружия до терроризма и арабо-израильского конфликта, а взамен Вашингтон признает то, что в Тегеране называли законными интересами Ирана в сфере безопасности, а также снимает с Ирана экономические санкции{380}. В конечном счете ничего путного из этого предложения не вышло, и в 2005 году президентом Ирана был избран Махмуд Ахмадинежад. В администрации США возникли разногласия о том, следует ли налаживать общение с Тегераном, и если да, то как – ведь в конце концов Буш причислил эту страну к «оси зла». Из-за этого возникли расхождения в том, как следует взаимодействовать с Москвой по иранскому вопросу. В 2007 году Национальный совет по разведке опубликовал доклад национальной разведки по Ирану, в рассекреченном разделе которого говорилось, что в 2003 году, при президенте Хатами, Иран остановил свою программу разработки ядерного оружия. Этот вывод – хотя некоторые в администрации Буша оспаривали его – вроде бы подтверждал справедливость заявлений России о мирном характере иранских ядерных программ{381}.

Политика России в отношении Ирана была многоплановой и, как и у США, не всегда последовательной. В 2000 году Путин заявил, что США нарушили данные ими обещания, и аннулировал заключенное в 1995 году в рамках Комиссии Гор – Черномырдин секретное соглашение, по которому Россия обязалась прекратить поставки в Иран обычных вооружений. В начале 2001 года президент Ирана Мохаммад Хатами в ходе визита в Москву обсуждал вопросы военного и технического сотрудничества{382}. А вскоре после того как президент Буш заклеймил «ось зла», министр обороны России Сергей Иванов подтвердил намерение России продолжить военное и техническое сотрудничество с Ираном{383}. Объемы поставок российских вооружений в Иран выросли, а их ассортимент расширился, из-за чего некоторые американские политики назвали Россию «крестной матерью иранского ядерного оружия»{384}. Кроме того, Россия начала переговоры с Ираном о поставках ракетных комплексов класса «земля – воздух» С-300, что Израиль воспринял как непосредственную угрозу своей национальной безопасности{385}. Контракт на поставку ракетных комплексов С-300 Ирану был подписан в конце 2007 года{386}.

В мюнхенской речи Путин признал, что Россию беспокоят далекоидущие ядерные амбиции Ирана. По свидетельству Джона Болтона, Александр Румянцев, министр атомной энергетики РФ[39], не сомневался, что Иран развивает мощности по созданию ядерного оружия, и старался замедлить завершение строительства АЭС в Бушере. Однако в Кремле мало кто разделял его взгляды, а большинство представителей власти полагали, что с Ираном справятся и так. Москва считала также, что Иран представляет для США значительно большую головную боль, чем для России{387}. России было нежелательно, чтобы иранцы получили возможность производить ядерное оружие. Но не меньше Москва желала ограничить роль и военное присутствие США в регионе и при этом сохранить свое влияние. В Иране для России на кону стояли миллиарды долларов, и потому попытки США ввести против Ирана санкции Москва рассматривала как прямой удар по ее коммерческим отношениям.

У России имелись и внутренние причины относиться к Ирану с большой предосторожностью. Москва хотела сдержать распространение исламского фундаментализма среди мусульманского населения России и рассматривала поддержание отношений с Ираном как важную часть своих усилий по борьбе с внутренним экстремизмом. Москву беспокоило также, что любой военный конфликт Запада с Ираном усугубит и без того взрывоопасные настроения на Северном Кавказе.

Ключевым событием в отношениях России с исламским миром стало ее вступление в Организацию Исламская конференция (ОИК) в статусе наблюдателя как государства с меньшинством мусульманского населения. Это дало России основания предложить себя в качестве посредника и примирителя в отношениях между Ираном и Западом. Более того, в 2006 году Шанхайская организация сотрудничества (ШОС) предоставила статус наблюдателя Ирану. Москва последовательно выступала против международной изоляции Тегерана. В то же время, с тех пор как в 2002 году стало известно об иранском секретном заводе по обогащению урана в Натанзе, было все труднее обходить стороной вопрос о долгосрочных намерениях Тегерана. К тому же между Россией и Ираном, несмотря на все их заявления о «стратегическом партнерстве», существовали определенные трения. Стороны никак не могли прийти к взаимоприемлемому решению по вопросу демаркации Каспийского моря, что тормозило разведку энергетических ресурсов{388}. Кроме того, Тегеран резко критиковал Россию за поддержку политики США и ООН, направленной на ограничение иранских ядерных разработок. Тем не менее Россия отмечала и тот факт, что иранская ядерная программа – в числе тех проблем, в которых Западу следовало бы признать ее влияние, и потому не проявляла особой заинтересованности в разрешении ситуации. Так, по крайней мере, трактовали эту ситуацию в Вашингтоне{389}. «Россияне в большинстве своем не имели заинтересованности помогать нам в Иране», – отмечал Джон Болтон{390}.

На протяжении обоих президентских сроков Буша Россия последовательно отстаивала ту точку зрения, что отсутствуют свидетельства нарушения Ираном своих обязательств перед МАГАТЭ, подчеркивала, что Иран заинтересован развивать ядерную энергетику в сугубо мирных целях и что участие самой России в иранской ядерной программе с точки зрения безопасности не представляет ни малейшей угрозы. В 2005 году Россия ввела дополнительные меры безопасности на АЭС в Бушере и объявила, что достигнуто соглашение об обязательном возвращении в Россию отработанного атомного топлива с этой АЭС{391}. Но чем дальше, тем очевиднее становилось, что намерения Тегерана не такие уж и мирные: сначала Иран вышел из ранее подписанного соглашения с МАГАТЭ, потом активизировал работы по обогащению урана в Натанзе и вдобавок не выполнил соглашения с Россией об отправке отработанного топлива из Бушера.

В период с 2005 по 2008 год Москва проводила сложную стратегию, стараясь сначала смягчить осуждавшие Иран резолюции ООН, а потом поддерживала их. На пресс-конференции в октябре 2005 года министр иностранных дел РФ Сергей Лавров настойчиво заявлял, что вопрос могли бы решить инспекторы МАГАТЭ, тогда как Кондолиза Райс высказывалась за то, чтобы рассматривать проблему на уровне Совета Безопасности ООН{392}. По прошествии нескольких месяцев Россия предложила, чтобы Иран на время прекратил обогащение урана на заводе в Натанзе, но при этом сохранил бы возможность «ограниченных научных исследований» в области обогащения урана. Однако США последовательно отклоняли все предложения по Ирану, если они не подразумевали полного запрета на обогащение урана внутри страны{393}. Россия же выступала против введения любых дополнительных санкций против Ирана{394}.

Наконец после череды тяжелых трехсторонних переговоров между США, европейской «тройкой» (Великобритания, Франция и Германия) и Россией были приняты три резолюции Совета Безопасности ООН. Резолюция 1737 от 23 декабря 2006 года обязала Иран остановить всю деятельность, связанную с обогащением и переработкой урана, а до тех пор вводила запрет на импорт или экспорт любых ядерных материалов и заморозила все активы лиц и организаций, имевших отношение к иранским ядерным программам. Принятая в марте 2007 года Резолюция 1747 подвергла Иран критике за невыполнение Резолюции 1737 и ужесточила санкции. В Резолюции 1803, принятой 3 марта 2008 года, содержалась еще более резкая критика Ирана за невыполнение двух предыдущих резолюций и подтверждалось сохранение санкций в силе до тех пор, пока Иран не прекратит обогащение урана{395}.

В промежутке между этими тремя резолюциями выдался короткий период, когда казалось, что Россия и США могли бы более эффективно сотрудничать по проблеме Ирана. В сентябре 2007 года Кондолиза Райс предложила Сергею Лаврову обсудить вопрос о возможности открыть в Тегеране представительство США наподобие того, что действует на Кубе (на тот момент США никак не были представлены в Иране). Оно защищало бы интересы приезжающих в Иран граждан США. Лавров положительно воспринял это предложение, и Путин обещал затронуть этот вопрос в беседе с аятоллой Хаменеи на Каспийском саммите в октябре того же года. Однако иранцы так и не стали рассматривать этот вопрос, и, по свидетельству Райс, «к концу октября 2007 года отношение самих россиян к Ирану ухудшилось»{396}.

Таким образом, к концу президентства Буша Россия и США достигли следующего модус вивенди по отношению к Ирану: Россия поддерживает санкции ООН – хотя и в значительно более мягком варианте по сравнению с тем, за который выступали Вашингтон и Брюссель, – однако при этом продолжает строить АЭС в Бушере и ясно дает понять Тегерану, что поддержка России ему необходима, поскольку оберегает Иран от более жесткого, западного варианта санкций, а также что Тегеран не должен принимать эту поддержку как должное. Позиция России по-прежнему приводила в недоумение официальных представителей США. Как говорил российской стороне Джон Болтон, «Иран представляет больше опасности для России, нежели для Америки»{397}. Россию, безусловно, по-прежнему тревожили далекоидущие амбиции Ирана, но создавалось впечатление, что, по российским расчетам, Иран еще не скоро подойдет к реальной возможности производить ядерное оружие, то есть случится это куда позже, чем считали в США и Израиле. Кроме того, иранский ядерный вопрос был неразрывно связан с еще одной чрезвычайно болезненной проблемой – противоракетной обороной.

Противоракетная оборона

Американо-российские дискуссии по противоракетной обороне тянулись еще со времен саммита Путина и Буша на ранчо в Кроуфорде. Сколько ни заверяли США Россию, что противоракетная оборона направлена против Ирана, а не против нее, российские официальные лица никак не желали в это поверить. Хотя некоторые из них готовы были допустить, что изначально ПРО задумывалась Вашингтоном не как средство ядерного устрашения России, они настаивали, что нет никакой гарантии, что эта система со временем не превратится в более масштабную сеть ПРО, способную подорвать потенциал нанесения Россией ответного ядерного удара. Вопрос был отчасти в том, исходить ли здесь из намерений или из возможностей. В США считали, что противоракетная оборона – это система защиты страны от потенциального ядерного удара со стороны Ирана или Северной Кореи. Интересы США состояли не в том, чтобы противостоять колоссальному стратегическому и тактическому ядерному арсеналу России. В Москве же считали, что принимать в расчет следует не намерения, а возможности. Коль скоро США намерены разместить перехватчики в пределах досягаемости российской территории, нет никаких долгосрочных гарантий насчет того, как они могут быть использованы.

Решение Вашингтона разместить элементы системы ПРО в двух странах, ранее входивших в Варшавский договор, только усилило подозрения России. В 2004 году президент Буш одобрил выбранные для размещения элементов ПРО места дислокации в Польше и Чехии. Стивен Рейдмейкер, помощник госсекретаря по вопросам национальной безопасности и нераспространения ядерного оружия, полетел в Россию, чтобы информировать своих российских визави и разъяснить, что с Аляски сбить российские ракеты куда проще, чем с территории Польши. Но в Москве этот аргумент отклонили. «Корень проблемы в том, что мы создавали физическое присутствие США в стране, прежде входившей в советский блок», – сказал Рейдмейкер. С ним согласился помощник министра обороны по вопросам политики Эрик Эдельман: «Дело было не в не физике, а в географии»{398}.

В июле 2007 года США открыли переговоры по размещению радарных установок в Чехии и ракет-перехватчиков в Польше. Вашингтон объявил также о соглашениях с новоиспеченными членами НАТО, Болгарией и Румынией, о размещении на их территориях американских военных баз. Сотрудники администрации Буша в частных беседах выражали разочарование позицией России по противоракетной обороне и утверждали, что российской стороне прекрасно известно: американская ПРО направлена вовсе не против их страны и никак не может представлять угрозу российскому ядерному потенциалу. Однако американцы упускали из виду одну важную вещь. Дело не только в том, что планировалось разместить часть ПРО вдоль границ России, но и в том, что выбор пал как раз на те страны, с которыми у России были давние и временами напряженные отношения. Чехи и поляки желали иметь у себя на территории элементы ПРО, ибо для них это было материальное свидетельство поддержки со стороны США со всеми вытекающими отсюда благами. Но поскольку они в прошлом были членами организации Варшавского договора и союзниками России, сам факт поддержки противоракетного проекта США с их стороны приводил Москву в бешенство. Несомненно, именно этот символический аспект развертывания системы ПРО в Центральной Европе придал мюнхенской речи Путина такой демонстративно воинственный характер.

Администрация Буша начала реализацию своей программы, и тогда Кремль заявил о собственных, пока еще неопределенных планах противопоставить нечто разворачиваемой США системе ПРО. Как высказался пресс-секретарь Владимира Путина Дмитрий Песков, «мы чувствуем себя обманутыми. Потенциально нам придется создавать этому альтернативы, но с меньшими затратами и большей эффективностью». И, как добавил генерал Владимир Белоус, география развертывания не оставляет ни малейших сомнений: «главной мишенью являются ядерные силы России и Китая. Американские базы представляют реальную угрозу нашим стратегическим ядерным силам»{399}. Министр обороны Сергей Иванов проигнорировал разговоры о возможности американо-российского сотрудничества по ПРО: «Мы полагаем, что эта система – стратегическая противоракетная оборона – является, мягко говоря, чем-то весьма странным»{400}. В ходе своего первого после мюнхенской речи Путина визита в Москву Кондолиза Райс старалась излучать оптимизм и объявила о возрождении механизма 2 + 2, который обеспечит контакты между министрами обороны и иностранных дел России и США и поднимет на новый уровень как консультации, так и сотрудничество двух стран по ряду проблем безопасности, в том числе и по ПРО{401}.

Россия же прибегла к уже знакомой тактике – попыталась внести раскол между США и Европой по вопросу ПРО. Впрочем, на сей раз эта задача усложнялась тем, что по данному вопросу Европа и сама расходилась во мнениях. Польша, Чехия и другие государства «новой» Европы по большей части поддерживали планы США, тогда как Германия и остальная «старая» Европа опасались противостояния с Россией и высказывали сомнения в эффективности всей схемы ПРО. На встрече в рамках Совета Россия – НАТО в апреле 2007 года Лавров яростно возражал против ПРО. На закрытых встречах он говорил туманно и довольно угрожающе о контрмерах, которые предпримет Россия. Но его действия оказались непродуктивными – они, наоборот, сплотили «старую» и «новую» Европу и привели к тому, что члены ЕС дружно высказались за ПРО. Более того, попытки Лаврова добиться формального соглашения о сотрудничестве между НАТО и Организацией договора о коллективной безопасности (ОДКБ), где тон задавала Россия, встретили категорический отпор{402}.

В декабре 2007 года Путин выпустил еще один залп по ПРО, объявив, что Россия приостанавливает участие в ДОВСЕ – Договоре об обычных вооруженных силах в Европе, вводившем с 1990 года ограничения на количество вооруженных сил и военной техники, которые позволено разместить в Европе тридцати государствам-участникам. Этот шаг лишил Европу важного инструмента взаимного доверия, поскольку условия ДОВСЕ предусматривали регулярные инспекции в местах дислокации{403}. Москва и так уже долгое время уклонялась от выполнения положений ДОВСЕ под тем предлогом, что они налагают на нее несправедливые обязательства, теперь же Путин напрямую увязал выход из ДОВСЕ с развертыванием в Европе американской ПРО{404}.

В старании развеять тягостное впечатление от мюнхенской речи Путина президент Буш в 2007 году пригласил российского президента на неформальный «омаровый» саммит в родовое поместье Бушей, расположенное в городке Кеннебанкпорт, штат Мэн, на крохотном полуостровке, который выдается в Атлантический океан. Роль радушного хозяина взял на себя Джордж Буш-старший, и трое политиков с удовольствием гоняли на быстроходном катере, рыбачили и предавались другим развлечениям, чтобы снять напряжение (Путин единственный из них поймал рыбу). В целом в России с симпатией относились к Бушу-старшему, поскольку его имя ассоциировалось с окончанием холодной войны, причем в манере, не умалявшей достоинства ни России, ни ее лидеров.

В штате Мэн Путин развил свое предложение, которое сделал ранее в том же 2007 году на встрече «Большой восьмерки» в немецком городе Хайлигендамме: пусть Америка использует Габалинскую РЛС[40] в Азербайджане, оттуда и США, и Россия могли бы проводить совместный мониторинг вероятного запуска ракет Ираном. Россия арендовала Габалинскую РЛС до 2012 года, и тогда было еще неясно, согласятся ли азербайджанские власти продлить России аренду (они отказались). Предложение Путина было довольно продуманным: для США и России открывалась возможность сотрудничества в области ПРО. С российской точки зрения, использование Габалинской РЛС устранило бы необходимость разворачивать элементы американской ПРО в Чехии, хотя технические эксперты США отклонили этот довод. Россия также утверждала, что гораздо более оправданно разместить радары в Азербайджане, если цель ПРО – действительно Иран, как утверждают американцы. И Иран тут же выступил с критикой предложения. Путин также предложил США сотрудничество по размещенной на юге России, в Армавире, станции раннего предупреждения{405}. Буш ответил, что находит это предложение новаторским и стратегическим, но заметил, что Чехия и Польша все равно должны быть частью системы. Сергей Иванов, теперь в ранге вице-премьера, сказал в ответ, что если США не принимают компромиссное предложение Путина, Москва сделает вывод, что система противоракетной обороны и впрямь нацелена на Россию, и отреагирует соответственно{406}.

Кондолиза Райс уверена, что между Бушем и Путиным возникло недопонимание – предлагалась ли Габалинская РЛС как альтернатива или как дополнение к элементам, которые планировалось дислоцировать в Польше и Чехии, – но считает, что «у Джорджа Буша и Владимира Путина были хорошие отношения, что и позволило на сей раз утихомирить страсти – временно, правда, – в наших все более зыбких взаимоотношениях»{407}. Буш после саммита сказал журналистам, что, по его убеждению, Путин всегда правдив в общении с ним: «Верю ли я ему, спросите вы. Безусловно!»{408}

Американо-российские переговоры по Габалинской РЛС и возможности в перспективе совместно использовать станцию в Армавире шли урывками на протяжении всего следующего года, но ничем так и не кончились. Эрик Эдельман, который в составе делегации США проводил инспекцию Габалинской РЛС, вынес довольно тягостное впечатление: станция явно пришла в упадок, и не оставалось сомнений, что Россия рассчитывала с помощью американских технологий модернизировать объект. Мало того, станция в Габале не сумела зафиксировать несколько испытательных запусков ракет в соседнем Иране{409}. Группа инспекторов США пришла к заключению, что предложенная Россией Габалинская РЛС могла бы служить подспорьем в мониторинге угрозы ракетного удара со стороны Ирана, но не полноценной защитой{410}. Российские официальные лица выражают сожаление, что инициативы Путина не были восприняты с должной серьезностью. Бывший посол РФ в США Юрий Ушаков считает, что Путин в Кеннебанкпорте выдвинул «смелое предложение», которое американская сторона, увы, так и не приняла.

Противоракетная оборона стала главным вопросом на последнем официальном саммите Буш – Путин, прошедшем на сочинской даче последнего в апреле 2008 года. Обе стороны подтвердили заинтересованность в системе противоракетной обороны, «в которой Россия, США и Европа участвовали бы как равноправные партнеры». Чтобы задобрить российскую сторону, американцы предложили разместить российских военнослужащих в качестве наблюдателей на планируемых объектах системы ПРО – эту идею Чехия и Польша встретили, мягко говоря, без радости. Тем не менее на совместной пресс-конференции Путин еще раз заявил, что «наш основополагающий подход к американским планам не изменился». Сотрудники администрации Буша в частном порядке высказывали сожаления, что после стольких лет переговоров с Россией, бесчисленных предложений, призванных умерить ее беспокойство, и решений по сотрудничеству Вашингтон и Москва ни на шаг не продвинулись к компромиссу за шесть лет после встречи президентов в Кроуфорде{411}. Весной 2008 года, когда цены на нефть достигали исторического максимума, а валютные резервы России выросли до $450 млрд, Москва была не слишком заинтересована в договоренностях по противоракетной обороне, особенно из-за того, что Вашингтон упорно не желал отступить хоть на полшага в вопросе размещения элементов ПРО в Чехии и Польше.

Однако противоракетная оборона была не единственным камнем преткновения в отношениях Вашингтона и Москвы. Новые трения в американо-российских отношениях возникли вокруг территориальной целостности новых государств, образовавшихся в результате народных выступлений в Восточной Европе и краха Советского Союза. В частности, на первый план в двусторонних отношениях выдвинулись статус Косова и его последствия для прилежащих к России государств.

Глава 7

От Косова до Грузии: распад

Разногласия по Балканам постоянно подтачивали американо-российские отношения еще со времен краха СССР. Претензии на роль защитника православных сербов от проживающих на территории Югославии мусульман и католиков оказались убедительным аргументом для Кремля, желавшего во что бы то ни стало сохранить эту традиционную для России сферу влияния. При Ельцине Россия хоть и выступила партнером кампании НАТО в Боснии, а позже участвовала в работе международного миротворческого контингента, но делалось это весьма неохотно. Тем не менее Контактная группа, в рамках которой США, Россия и ведущие страны Европы обсуждали пути урегулирования конфликта, сыграла свою роль. Российский военный контингент служил под началом американского командования – 1200 из 20 000 миротворцев в составе Сил НАТО по поддержанию мира{412}. В ходе косовской кампании 1999 года разногласия обозначились значительно более явственно, а марш-бросок российских войск в Приштину чуть не поставил стороны на грань прямого конфликта. Теперь, когда Путин стал президентом, а Россия оправилась от экономической депрессии 1990-х, Кремль занял более неуступчивую позицию. Российские власти были твердо намерены заблокировать любые попытки Запада предоставить Косову независимость.

Многие в России – в том числе и критики Кремля – считают, что перезагрузкам Путина и Клинтона положили конец прежде всего события в Косове. По их мнению, действия Кремля в 1999 году, а особенно участие Виктора Черномырдина, уговаривавшего Сербию капитулировать, – это самая неприглядная глава в российской внешней политике ельцинской эпохи. Хотя российский контингент после окончания военного конфликта вошел в состав Сил для Косова (СДК)[41], служившие на Балканах российские офицеры по возвращении в Москву обнаружили, что участие в этой кампании – совсем не повод рассчитывать на карьерный рост. А в 2003 году министр обороны Сергей Иванов вообще вывел российские войска из состава СДК{413}. Особое раздражение Кремля вызывал тот факт, что НАТО, не имея мандата ООН (Россия наложила вето на его выдачу), действует за пределами своей традиционной сферы влияния и притом на территории, которую Россия относит к сфере своих особых интересов. С точки зрения НАТО, видимое безразличие России к бедствиям косоваров, которых сербы подвергли этническим чисткам, поднимало вопрос: действительно ли ценности России и Запада совпадают? А для самой России косовская история порождала ряд весьма болезненных проблем: если это отколовшаяся от государства территория может получить независимость, не применят ли затем эту логику к Чечне и другим российским регионам, где нарастали сепаратистские настроения? И если НАТО проявляет такую прыть в Косове, то кто знает, куда еще вздумает вторгнуться альянс без соответствующего мандата ООН!

По окончании войны Косово (с населением менее 2 млн человек) находилось под управлением Миссии ООН по делам временной администрации в Косове (УНМИК). Освободительная армия Косова была демобилизована, на территории края были созданы начатки системы управления. И все же в 2004 году возобновились столкновения между сербами и косоварами. В 2005 году Контактная группа приступила к обсуждению будущего статуса Косова. Большинство участников группы были едины во мнении, что возврат к прошлому невозможен, и на финского дипломата Мартти Ахтисаари, который в 1999 году вместе с Черномырдиным участвовал в переговорах о прекращении огня, была возложена незавидная миссия – разработать полноценное предложение по будущему статусу Косова. Кондолиза Райс называет свои прения с Сергеем Лавровым по статусу Косова одним из тех вопросов, где у США и России было больше всего разногласий, и «предвестием будущего: все большего напряжения в отношениях с Кремлем на все оставшиеся годы президентского срока Буша»{414}.

В 2006–2008 годах Россия блокировала все попытки ООН решить судьбу Косова, указывая, что в плане, предложенном Ахтисаари, не учтены возражения сербов и опасения России о последствиях признания независимости Косова для других непризнанных государственных образований. Тем не менее участники переговоров по Косову со стороны Запада, в том числе ветеран дипломатической службы Фрэнк Визнер, после тяжелых, продлившихся несколько месяцев переговоров пришли к выводу, что единственный способ положить конец многолетнему конфликту – это предоставить Косову независимость. Были серьезные опасения, что в противном случае межэтническое насилие вспыхнет снова. Сербы и косовары резко расходились в своих взглядах на конфликт, и история этих народов была слишком кровавой для компромисса.

Однако не все в администрации Буша придерживались единого мнения по Косову. И здесь снова заявил о себе недостаток координации – чиновники Госдепартамента, ведавшие делами Балкан, не проводили регулярных консультаций с теми, кто отвечал за российское направление и потому не смогли полностью просчитать вероятную реакцию России{415}. На саммите «Большой восьмерки» в 2007 году Путин повторил свои предыдущие заявления, что к праву народов на самоопределение должны применяться универсальные принципы, будь то Балканы или постсоветский Кавказ, – по его мнению, нет разницы между Косовом и постсоветскими сепаратистскими образованиями{416}. (Правда, Путин в этом контексте не упомянул Чечню.)

После того как Россия отказалась поддержать план Ахтисаари по Косову, стало понятно, что никакого решения конфликта, которое было бы приемлемо для его участников и получило бы поддержку ООН, в обозримом будущем не предвидится. Тогда в феврале 2008 года Косовский край в одностороннем порядке объявил о независимости от Сербии. США и 22 из 27 стран – членов Евросоюза, а также многие другие государства мира признали независимость Косова. Они четко обозначили, что ситуация в Косове представляет собой уникальный случай и не может считаться прецедентом. Тем не менее Россия, Сербия, Испания, Словакия, Греция, Кипр и Румыния не признали независимость Косова, главным образом потому, что все эти страны сами сталкивались с угрозой сепаратизма. Россия рассматривала декларацию Косова о независимости как действие, нелегитимное с точки зрения международного права, и Сергей Лавров настойчиво предупреждал, что это чревато угрозой для международной стабильности{417}.

Владимир Путин сформулировал свою позицию более откровенно: «Прецедент Косова – это страшный прецедент. Нельзя в отношении Косова применять одни правила, а в отношении Абхазии и Южной Осетии – другие»{418}. Со своей стороны, Сербия потребовала от Международного суда справедливости[42] вынести заключение о законности декларации независимости Косова. Суд высказал свое мнение в 2010 году: эта декларация не нарушает принципов международного права. Сразу же вслед за принятием декларации о независимости Косова Государственная дума и Совет Федерации России выступили с заявлением: если Косово имеет право объявить о своей независимости, то такое же право имеют Абхазия и Южная Осетия.

С точки зрения администрации Буша обструкционистская позиция России по Косову была частью более общей проблемы. Все указывало на то, что Москва хочет заблокировать большинство инициатив Вашингтона по европейским делам. Впрочем, утверждения России, что Вашингтон поддерживает группу, в составе которой есть экстремисты – речь шла об Армии освобождения Косова, – оказались отчасти оправданными: впоследствии Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии выдвинул против ряда представителей Армии освобождения Косова, в том числе премьер-министра, обвинения в военных преступлениях.

США и их европейских союзников разочаровывало, что Россия, категорически отклоняя все предложения Запада, ни разу не выдвинула ни одного альтернативного предложения по независимости Косова, кроме требования сохранить его в составе Сербии. Возможно, никакой жизнеспособной альтернативы не было в принципе, как не было и возможности компромисса между позицией США и Европы с одной стороны и позицией России – с другой. Заместитель госсекретаря США Николас Бернс заявил: «Я не вижу никакого рода кризиса в отношениях с Россией по этому вопросу. Я рассчитываю, что Россия будет способствовать поддержанию стабильности в этом регионе». Однако беспокойство вызывали заявления России, что решения, законные для Косова, в равной мере законны и для сепаратистских регионов Грузии{419}.

Последний саммит Буша и Путина состоялся в апреле 2008 года в Сочи, уже после избрания Дмитрия Медведева новым президентом РФ. Эта встреча сильно отличалась от первого саммита двух президентов в Любляне, когда Буш заглянул Путину в глаза. На сей раз два лидера старались сохранить хоть какие-то остатки отягощенных взаимным недовольством американо-российских отношений. Кондолиза Райс охарактеризовала саммит в Сочи как «несколько разочаровывающий». Буш и Путин затронули целый ряд как спорных, так и менее спорных вопросов и по итогам переговоров подписали свое прощальное соглашение – Декларацию о стратегических рамках российско-американских отношений.

Основные положения сочинской декларации были составлены ранее, еще к саммиту 2002 года в Москве, а в преддверии саммита 2008 года их реанимировали{420}. По утверждению Райс, эта декларация хотя и не была столь судьбоносной, как подписанные в 1972 году «Основы взаимоотношений между СССР и США»[43], но все же задавала рамки сотрудничества и была сосредоточена именно на кооперации{421}. Декларация состоит из четырех разделов: «Укрепление безопасности», «Предотвращение распространения оружия массового уничтожения», «Борьба с глобальным терроризмом», «Стратегическое экономическое сотрудничество». Это была подробная «дорожная карта» для сотрудничества по перечисленным вопросам, но при этом в документе признавалось, что у сторон есть разногласия по противоракетной обороне и ряду других проблем. Документ представляет собой обширную программу по улучшению отношений двух стран, и администрация Барака Обамы впоследствии следовала многим из его предписаний. Более того, Буш и Путин выразили согласие начать переговоры по соглашению, которое должно было заменить Договор СНВ-1, и администрация Обамы после его прихода к власти эти переговоры продолжила. Но сочинское соглашение было заключено слишком поздно, чтобы достичь значимых результатов, учитывая, что в обеих странах менялись президенты, а трения по Грузии нарастали{422}.

На совместной пресс-конференции Путин хвалил Буша за его «честность и открытость», хотя и повторил, что позиция России по ПРО осталась без изменений. Буш говорил о своих «замечательных отношениях с Путиным» и опять подчеркнул, что противоракетная оборона обращена не против России. Он благодарил Путина за предоставленные разведданные по терроризму и за «лидерство, проявленное в иранском вопросе». Буш пообещал склонить Конгресс к отмене поправки Джексона – Вэника: «Думаю, пришло время избавиться от Джексона – Вэника»{423}.

В Сочи Буш также имел встречу с Дмитрием Медведевым, которому месяцем позже предстояло занять президентский пост. Райс пишет в своей книге, что «сомневалась, будет ли он достаточно силен, чтобы бросить вызов своему политическому спонсору. Президент, ожидающий выхода на сцену, держался не слишком уверенно и стремился избегать серьезных вопросов». Вместе с тем Райс полагала, что раз новый президент принадлежит другому поколению и не имеет за плечами службы в КГБ, он сумеет изменить путь, которым идет Россия, если сможет действовать самостоятельно{424}. У Буша сложилось впечатление, что Медведев человек разумный и прогрессивный, хотя и довольно скрытный{425}. Буш проникся симпатией к Медведеву, что не помешало ему написать: «Конечно, оставался еще большой вопрос, будет ли он на самом деле править страной»{426}.

Находясь в Сочи, Буш провозгласил: «Холодная война кончилась». И все же от ее исторического наследия деваться было некуда.

И снова нато

Очевидное взаимопонимание, установившееся в Сочи между американским и российским лидерами, маскировало растущую пропасть между Москвой и Вашингтоном в вопросе о том, как увязать интересы России на постсоветском пространстве с интересами ее ближайших соседей. Прямо перед саммитом в Сочи с Путиным Буш участвовал в саммите НАТО в Бухаресте, и там американо-российские трения дали о себе знать в полную силу. Центральным на этом саммите был вопрос, следует ли предложить Украине и Грузии План действий по подготовке к членству в НАТО (ПДЧ). Это не было приглашением вступить в альянс; ПДЧ был подробной инструкцией о том, что предпринять государству-претенденту, чтобы получить право на вступление. На практике все страны, которым был предложен ПДЧ, в конечном счете вступали в НАТО.

Отношения России с НАТО по-прежнему оставались сложными. Созданный в 2002 году Совет НАТО – Россия должен был стать площадкой, где Россия ощущала бы, что НАТО относится к ней как к равной, чего не удалось сделать в рамках Совместного постоянного совета. Но прошло уже шесть лет, а Совет НАТО – Россия не мог похвастаться никакими существенными достижениями. «Совет достиг столь слабых успехов, потому что Кремль никогда в полной мере не принимал его», – пишет Кондолиза Райс{427}. Посол США при НАТО Виктория Нуланд утверждает, что практическое сотрудничество в ряде вопросов продвигалось хорошо, но диалог с Россией в рамках Совета всегда давался с большим трудом{428}. Хотя в НАТО предпринимали усилия, чтобы наладить связи с Россией, на повестке дня оставался вопрос о расширении альянса за счет постсоветских государств. С точки же зрения Москвы даже вступление в альянс государств Балтии было уже перебором, с которым Кремль примирился с трудом. А уж перспектива, что НАТО предложит членство Грузии и Украине, для Москвы была категорически неприемлема.

Оба этих государства уже подали прошение предоставить им ПДЧ, однако администрация Обамы отложила на время действия в этом направлении ввиду разногласий как в самой администрации, так и внутри НАТО. Решения по членству в НАТО предполагали ответы на два базовых вопроса: что именно соискатель даст альянсу и что альянс даст стране, желающей присоединиться к нему? Решение вопроса по Грузии осложнялось и тем, что в ноябре 2007 года Саакашвили после жестоких столкновений правительственных сил с оппозицией ввел чрезвычайное положение; внешние наблюдатели критиковали грузинское правительство за несоразмерное применение силы.

В этот период и у Райс, и Гейтса были сомнения насчет того, стоит ли предлагать Грузии ПДЧ{429}. Советник по национальной безопасности Стивен Хэдли, однако, выступал за это решение, как и постоянный представитель США при НАТО Виктория Нуланд. До саммита в Бухаресте состоялись три «глубоких погружения» – брифинга, на которых правительственные аналитики информировали президента и членов его кабинета по ПДЧ{430}. Некоторые аналитики усомнились в том, насколько Украина и Грузия действительно готовы к ПДЧ и что это даст альянсу, но в аппарате вице-президента резко их раскритиковали{431}. Окончательное решение по этому вопросу, безусловно, было за президентом, а он считал, что предоставление ПДЧ Украине и Грузии – это часть «Программы свободы». Кроме того, по мнению Буша, перспектива в один прекрасный день вступить в НАТО стала бы стимулом для демократических реформ в Грузии и на Украине. Райс в своей книге описывает, как на заседании Совета национальной безопасности, где рассматривался этот вопрос, она вдруг осознала, что не очень понимает, как действовать дальше: ведь до сих пор она полагала, что решение будет принято уже после ухода Буша из Белого дома. Однако и Ющенко, и Саакашвили прибыли в Вашингтон, чтобы лично изложить аргументы в пользу присоединения их стран к ПДЧ. И президент был твердо уверен, что Украина и Грузия должны получить ПДЧ. Райс поймала себя на мысли: «А ведь заниматься этим придется мне. И это будет ох как трудно»{432}.

Далее предстояло добиться общего согласия с этим решением. Увы, Белый дом недооценил, насколько сильным окажется сопротивление европейцев. Путин заявил Райс и Гейтсу, что принятие Грузии в НАТО – это «красная черта», о чем Россия также ясно дала понять европейцам. Резко отрицательная реакция России на вопрос о ПДЧ нашла понимание в столицах многих стран «старой» Европы, особенно в Берлине{433}.

В последние месяцы президентского срока Буша Россия становилась источником нарастающих трансатлантических разногласий. Для Европы Россия значила куда больше, чем для США. Россия выступала крупным поставщиком энергоносителей в Европу, а для Финляндии и стран Балтии она была единственным поставщиком природного газа и важным поставщиком нефти. Кроме того, для Европы Россия была и остается ведущим торговым партнером, на российских контрактах держатся сотни тысяч рабочих мест как в «старой», так и в «новой» Европе. Наконец, в Великобритании, Франции, Германии и Испании проживают и работают более полумиллиона российских граждан. Россия – самый крупный, пускай и не всегда удобный, сосед Европы, и Европе никуда от него не деться, а потому общение с этим соседом – необходимость, а не вопрос выбора{434}.

Германия как самая могущественная страна Евросоюза играла ключевую роль в дебатах о предоставлении ПДЧ Грузии и Украине. Германия выступала также главным европейским переговорщиком и защитником для России, главным образом в знак признания заслуг России в мирном воссоединении Германии{435}. Канцлер Германии Ангела Меркель, дочь пастора родом из Восточной Германии, поначалу более критически относилась к России, чем ее предшественник Герхард Шрёдер. Но со временем она осознала, что, учитывая обширные экономические интересы ее страны в России, а также особую историю отношений двух стран, политика в отношении России должна быть последовательной. Хотя Берлин и критиковал некоторые действия Москвы как внутри страны, так и на международной арене, многие немцы – как в правительстве, так и за его пределами – верили все же, что при Путине Россия развивается в правильном направлении и в конечном счете превратится в более современное общество. Германию роднил с Россией тот исторический факт, что обеим странам пришлось преодолевать наследие тоталитарного режима, и это побуждало Берлин оценивать действия Москвы через иную призму, чем та, что была у политиков в Вашингтоне. В Берлине более реалистично смотрели на темпы российской трансформации. Как подытожил эти расхождения один высокопоставленный германский политик, Америка в общении с Россией выказывает «патологический дефицит сопереживания»{436}.

Буш с симпатией и уважением относился к Ангеле Меркель. Но при этом они расходились во мнениях по ПДЧ. Позиция Германии основывалась на нежелании отталкивать Москву, а также на серьезных сомнениях в том, что Украина или Грузия действительно готовы к ПДЧ. После первоначальной эйфории «цветных революций» обе страны погрузились в пучину внутренних раздоров, и их лидеры во многом растратили первоначально накопленный политический капитал. У украинского президента Виктора Ющенко и премьера Юлии Тимошенко уходило куда больше сил на борьбу друг с другом, чем на проведение требуемых политических и экономических реформ.

А президент Грузии Саакашвили, как выяснилось, не отличается терпимостью к оппозиции. Было очевидно также, что он не понимает, зачем нужно выстраивать дружеские отношения с Ангелой Меркель. Первую встречу этих двух лидеров аналитики оценивали как «катастрофу», во многом из-за того, что Саакашвили пренебрежительно отнесся к предложению Меркель отрядить немецких судей для обучения грузинских юристов, чтобы помочь Грузии утвердить власть закона{437}. Кроме того, Меркель настаивала, что к НАТО не должна присоединяться страна с неурегулированными территориальным проблемами{438}. Чем больше нарастали сомнения Меркель относительно уместности предоставления Грузии ПДЧ, тем резче Саакашвили высказывался в ее адрес. На бухарестской конференции Германского фонда Маршалла[44], которая проходила за день до саммита НАТО, Саакашвили принялся обвинять Германию в том, что она попустительствует России, предает Грузию и служит для Москвы троянским конем. Такие выступления явно не способствовали ни получению Грузией ПДЧ{439}, ни укреплению доверия Меркель к Саакашвили.

Польша и другие страны, недавно ставшие членами НАТО, рассматривали вопрос о ПДЧ как лакмусовую бумажку, которая укажет направление дальнейшего развития НАТО. Будет ли НАТО подступать ближе к России, принимая в свои ряды все новые и новые постсоветские государства? Или же расширение НАТО, благодаря которому Центральная Европа интегрировалась с Западом, в основном завершено, а за Россией молчаливо признаются ее сферы влияния? Несколько недель перед саммитом НАТО, где должна была решаться судьба Грузии и Украины, прошли в интенсивных консультациях между Стивом Хэдли и его германским коллегой, помощником канцлера по вопросам внешней политики Кристофом Хойгеном, с целью отыскать компромиссное решение{440}. Разногласия среди союзников по НАТО были столь велики, что, отправляясь в Бухарест на саммит, они не имели представления, каким будет его исход.

Бухарестский саммит стал одним из самых драматичных в истории НАТО. В первый день прошли два обеда отдельно для глав государств и для министров иностранных дел. И там и там главным вопросом для обсуждения стала целесообразность предоставления ПДЧ Украине и Грузии. По отзыву Кондолизы Райс, это была «одна из самых резких и ожесточенных дискуссий с нашими союзниками из всех, в которых мне приходилось участвовать». Министр иностранных дел Германии Франк-Вальтер Штайнмайер заявлял, что украинское правительство слишком слабо, чтобы гарантировать исполнение ПДЧ, а замороженные конфликты Грузии препятствуют предоставлению ПДЧ Тбилиси. На это министр иностранных дел одного из центральноевропейских государств возразил, что у самой Германии в период холодной войны тоже имелся замороженный конфликт (он имел в виду разделенный Берлин и ограниченность суверенитета Германии в те годы), что не помешало Германии в 1954 году вступить в НАТО, даже не имея собственной армии. Польский министр Радек Сикорский обвинил Германию, что она больше печется об интересах Москвы, нежели об интересах своих союзников. Обед закончился безрезультатно, а Штайнмайер был ошеломлен критикой в свой адрес{441}.

Заседание Североатлантического совета[45] было назначено на девять утра следующего дня. На совещании, которое продлилось далеко за полночь, что само по себе было редкостью, президент Буш и его советники ломали головы, стараясь изобрести компромиссные формулировки, которые бы в равной мере удовлетворяли и сторонников, и противников предоставления ПДЧ. До самого последнего момента было неясно, чем все кончится. В конечном счете выход из тупика указала Ангела Меркель: ей удалось в последний момент добиться компромисса. Следующим утром Райс и одетая в яркое Меркель выступили перед группой «мужчин, убеленных сединами и в такого же серого же цвета костюмах»{442}. В заявлении говорилось: «Сегодня мы пришли к согласию, что Грузия и Украина однажды станут членами НАТО»{443}. О Плане действий по подготовке к членству в НАТО не упоминалось ни словом. Тем не менее это был первый случай, когда НАТО напрямую объявило, что такие-то страны присоединятся к альянсу. Каков был в действительности смысл этого вердикта?

В тот же день Путин прибыл на заседание Совета НАТО – Россия. Впервые в истории президент России лично присутствовал на саммите НАТО (Ельцин в 1997 году отклонил такое предложение, поскольку тогда как раз ожидалась первая волна расширения НАТО). Хотя ПДЧ так и не был предоставлен соискателям, российские участники саммита были чрезвычайно недовольны словами, что однажды Грузия и Украина вступят в НАТО. Путин в своей речи повторил длинный перечень претензий на неправильное отношение Запада к России и подчеркнул, что расширение НАТО за счет Украины и Грузии представляет угрозу безопасности России{444}. Особую порцию критики Путин приберег для Украины. «Ты же понимаешь, Джордж, – сказал он, обращаясь к Бушу, – что Украина – это даже не государство! Что такое Украина? Часть ее территорий – это Восточная Европа, а часть, и значительная, подарена нами!»{445} Тем не менее Путин подписал соглашение о транзите, разрешающее НАТО воздушную транспортировку грузов в Афганистан через российскую территорию по Северному логистическому маршруту{446}.

По завершении саммита НАТО развернулись дебаты о его последствиях для европейской безопасности. Совсем не на такой результат рассчитывали Грузия и Украина. Впрочем, Саакашвили сделал хорошую мину при плохой игре и объявил, что это положительный результат, потому что Грузии теперь гарантировано присоединение к НАТО{447}. Однако истинный вопрос был в том, не означает ли отказ в предоставлении ПДЧ, что Саакашвили предлагается разрешить территориальные конфликты с Абхазией и Южной Осетией силовым путем – и как можно скорее, – чтобы претендовать на ПДЧ, или же это следует расценивать как приглашение России навсегда перекрыть Грузии доступ в НАТО, расчленив ее на части? Четырьмя месяцами позже непредвиденные последствия одного из самых спорных саммитов в истории НАТО зримо проявили себя на улицах южноосетинского города Цхинвали – столицы крошечного отколовшегося от Грузии анклава.

Августовские пушки и танки

После «революции роз» отношения между Саакашвили и Путиным быстро ухудшились, поскольку грузинский президент открыто заявил о намерении вернуть в состав страны Южную Осетию и Абхазию, а также присоединиться к НАТО и Евросоюзу. Когда Буш посетил с визитом Тбилиси в мае 2005 года, он заявил, что «счастлив стоять рядом с президентом, который выказал такую силу духа, решимость и лидерство в деле свободы – сегодня Грузия суверенна и свободна, она как путеводная звезда на пути к свободе для региона и мира»{448}. А вот о чем не говорилось публично, так это что и в тот раз, и при всех последующих случаях Буш в открытую предостерегал Саакашвили не поддаваться на российские провокации и не пытаться вернуть силой отколовшиеся регионы. Он давал понять, что если Саакашвили все же поддастся на провокацию, США не придут на помощь Грузии{449}.

У России вызывали раздражение похвалы Буша в адрес Саакашвили и тот факт, что контингент грузинских войск принимает участие в боевых действиях в Ираке и Афганистане{450}. В 2006 году после инцидента с громким публичным выдворением из Грузии четырех российских разведчиков (грузинская сторона не захотела решать проблему кулуарно, как это обычно делается) Россия объявила бойкот грузинским винам и минеральной воде. В стране начали подогревать антигрузинские настроения и высылать трудовых мигрантов грузинского происхождения. Российские власти прекрасно понимали, какой у Саакашвили взрывной темперамент и что его можно спровоцировать, распространяя истории о его психической неустойчивости. Москва тем временем ускорила выдачу российских паспортов жителям Абхазии и Южной Осетии. Обличительные речи с обеих сторон сопровождались быстрым наращиванием военных сил.

На фоне эскалации напряженности между Россией и Грузией обе страны провели серию военных учений, которые растянулись до июля 2008 года. В рамках американской программы «Научи и оснасти» в Грузии присутствовали сотня военных советников, которым была поставлена задача обучать грузинских военнослужащих борьбе с терроризмом и подтянуть их подготовку, чтобы они могли воевать в Ираке и Афганистане. В середине июля 2008 года под Тбилиси проводились военные учения под руководством американских советников. В учениях был задействован военный контингент численностью в 1700 военнослужащих из Грузии, США, Армении, Азербайджана и Украины. Одновременно и Россия развернула масштабные военные учения в Северо-Кавказском военном округе на границе с Грузией.

В преддверии войны еще резче зазвучала российская риторика о том, что Южная Осетия и Абхазия вправе отделиться от Грузии, если опираться на косовский прецедент. Россия наращивала дислоцированный в Южной Осетии контингент российских миротворческих сил. Саакашвили же, придя к власти, существенно увеличил военные расходы и активно закупал вооружения за границей. Так, 20 апреля российский истребитель МиГ-29 сбил грузинский беспилотный самолет-разведчик израильского производства, который вел наблюдение за территорией Абхазии. Сразу вслед за инцидентом Москва пригрозила, что если Тбилиси откроет военные действия против Абхазии, в ответ «будут задействованы военные средства»{451}. Грузинские власти вплоть до последнего момента оставались в уверенности, что самая напряженная ситуация – именно в Абхазии, а не в Южной Осетии.

За несколько недель до начала вооруженного конфликта российские власти стали требовать от Грузии подписания обязывающего документа о неприменении силы в качестве необходимого предварительного условия деэскалации кризиса{452}. Госсекретарь США Кондолиза Райс и министр иностранных дел Германии Штайнмайер разработали план, в рамках которого конфликтующие стороны обязывались не применять силу, и 10 июля Райс отправилась в Тбилиси, чтобы заручиться согласием Саакашвили. «По натуре он гордец и склонен к импульсивности, – позже напишет Райс, – мы очень опасались, что он не устоит, если Москва будет провоцировать его, и применит силу». Саакашвили отказался подписывать соглашение. Перед отъездом Райс без околичностей предостерегла Саакашвили: «Господин президент, что бы вы ни предпринимали, не позволяйте Москве спровоцировать вас – знайте, никто не придет вам на помощь и вы проиграете»{453}.

Представители администрации Буша раз за разом посылали Саакашвили один и тот же сигнал: мы поддерживаем евроатлантические устремления Грузии, но не поддерживаем применение силы с целью восстановить территориальную целостность страны. И все же как в рядах самой администрации, так и вообще в американской элите находились люди, восхищавшиеся Саакашвили и подначивавшие его решительно противостоять давлению Москвы, подчеркивая, что США не дадут его в обиду. Главный вопрос тут был в толковании. Какие именно выводы сделал для себя Саакашвили, слушая разных представителей Вашингтона? Понял ли он, что администрация Буша ни в коем случае не поддержит его в войне против России? Рональд Асмус, еще один ярый сторонник Саакашвили, настаивает, что администрация Буша не сумела реализовать действенную стратегию упреждения: «Чего не хватало – это четкого и однозначного послания Москве, что любые военные действия против Грузии приведут к серьезным последствиям для отношений между США и Россией»{454}.

На протяжении нескольких месяцев Россия и Грузия неоднократно прибегали к провокациям друг против друга. В ночь на 8 августа 2008 года Грузия произвела по столице Южной Осетии Цхинвали «массированный артиллерийский обстрел», повлекший жертвы среди осетин и защищавших их российских миротворцев{455}. 8 августа российские войска вошли на территорию Грузии через 3,7-километровый Рокский туннель, соединяющий Северную и Южную Осетию. Боевые действия быстро охватили и другие районы Грузии. В следующие дни в Грузию вступил российской военный контингент численностью в 40 тысяч человек. Одновременно Грузия стала мишенью масштабной скоординированной кибератаки, которая вывела из строя веб-сайты ведущих государственных ведомств и финансовых институтов страны и затруднила грузинской стороне руководство военными действиями. Несмотря на наличие устаревшей боевой техники (в частности, у российских войск не было систем глобального позиционирования) и примитивные средства коммуникации (известно, что российские офицеры использовали для контактов сотовые телефоны), превосходящая по численности российская армия подавила сопротивление грузинских ВС. В какой-то момент казалось, что российская армия вот-вот захватит Тбилиси и свергнет режим Саакашвили. 12 августа, когда потери достигли 850 человек[46], а число беженцев перевалило за сто тысяч, было объявлено о прекращении огня{456}. 16 августа в телевизионном эфире были показаны кадры, где вконец растерянный Саакашвили нервно жует свой галстук{457}. 25 августа Россия признала независимость Южной Осетии и Абхазии. Два «замороженных» конфликта разморозились. Пятидневная война закончилась, население Грузии и сепаратистских анклавов понесло многочисленные потери, были уничтожены множество жилых домов и объектов инфраструктуры. Таким был ответ Москвы на приглашение к евроатлантической интеграции, которое сделали ее соседям Соединенные Штаты и Европа.

Грузинские власти заявляют, что их действия в ночь с 7 на 8 августа носили оборонительный характер и были вызваны российским вторжением, которое к тому моменту уже началось. Российская сторона квалифицирует действия Грузии как агрессию и геноцид населения Южной Осетии. Кондолиза Райс характеризует нападение России как «заранее спланированное», а в докладе независимого исследовательского института U.S. Cyber Consequences Unit сделан вывод, что кибератаки против сайтов органов государственной власти Грузии велись российскими гражданами, которые были заранее уведомлены о военных намерениях России и получили указание, когда начинать кибератаки{458}.

В сентябре 2009 года Европейский союз опубликовал трехтомный доклад независимой международной комиссии по выяснению обстоятельств конфликта в Грузии. В докладе указано, что вина за конфликт в равной мере лежит на обеих сторонах. Данный документ и по сей день остается самым авторитетным источником данных о конфликте, хотя и российская, и грузинская сторона категорически не согласны с рядом его выводов. В то же время и Россия, и Грузия заявляют: доклад подтверждает их заявления, что агрессором выступила противная сторона{459}. В докладе подчеркивается, что обстрел Цхинвали в ночь на 8 августа стал «кульминационным моментом длительного периода нарастающей напряженности, провокаций и инцидентов. Несомненно, что конфликт уходит корнями вглубь истории региона»{460}. В докладе выдвигается обвинение против России в непропорциональном применении силы в ответ на обстрел Грузией Цхинвали.

Во время этой скоротечной войны американские и российские войска подошли куда ближе к прямому противостоянию, чем за весь период холодной войны. Американский контингент находился в Грузии для обучения грузинских военнослужащих, которым предстояло воевать в Ираке и Афганистане. Этот отрезвляющий факт был в полной мере осмыслен, только когда закончилась война, однако сам конфликт наглядно продемонстрировал, что потепление американо-российских отношений после краха СССР имеет свои пределы, а власть и влияние США в сопредельных с Россией государствах ограниченны.

Коммуникации между Россией и США в период войны иллюстрируют, насколько ухудшились двусторонние отношения. Война разразилась в самый канун начала Олимпийских игр в Пекине, и президент Буш первым позвонил российскому президенту Медведеву, как того требовал протокол, с просьбой немедленно разрядить ситуацию. В ответ Медведев уподобил Саакашвили Саддаму Хусейну и заявил, что грузинский президент развязал неспровоцированные варварские боевые действия. Затем Буш связался по телефону с потрясенным Саакашвили и вновь уверил его в поддержке со стороны США. На церемонии открытия Олимпийских игр Буш сидел в том же ряду, что и Путин. Несмотря на обострившиеся в результате войны трения, Буш и Путин попросили чиновника, который сидел между ними, пересесть, чтобы они могли переговорить между собой{461}. Путин назвал Саакашвили военным преступником. Буш же сказал Путину: «А я ведь вас предупреждал, что у Саакашвили горячая кровь». «Ничего, у меня тоже горячая», – отчеканил в ответ Путин. Буш внимательно разглядывал собеседника. «Нет, Владимир, – молвил он, – вы-то как раз хладнокровны»{462}.

Когда вспыхнула война, выяснилось, что американо-российский диалог по военным вопросам – переживший все подъемы и спады в двусторонних отношениях – приносит неоценимую пользу. Хэдли попросил адмирала Майка Маллена, председателя Объединенного комитета начальников штабов, связаться с начальником российского Генштаба генералом Николаем Макаровым. Во время войны контакты Макарова и Маллена были единственным действующим каналом сношений между верхами России и США, тем более что первые несколько дней после начала военных действий Лавров отказывался общаться с Райс. У американского и российского военачальников состоялось семь разговоров, и в ходе одного из них Маллен попросил Москву не чинить препятствий возвращению грузинского военного контингента с театра боевых действий в Ираке. Макаров пошел навстречу{463}.

К тому времени председательство в Евросоюзе перешло к Франции, и Николя Саркози горел желанием принять на себя роль миротворца. Учитывая напряженность в отношениях Вашингтона и Москвы, представлялось вполне разумным переложить ответственность за прекращение конфликта на французов; правда, кое-кто в Вашингтоне встал на дыбы из-за того, что США оказываются на обочине в этом конфликте.

Когда Саркози отправился на переговоры о прекращении огня, у него состоялся разговор с Путиным, многое прояснивший. Сначала Саркози встретился с Медведевым, но быстро понял, что тот не подготовлен вести переговоры о прекращении огня. Тогда к переговорам присоединился Путин. Как сообщала французская пресса, «Путин заявил: “Я собираюсь подвесить этого Саакашвили за яйца”. “Повесить его?” – переспросил, не веря своим ушам, Саркози. “А почему нет? Американцы же повесили Саддама Хусейна!” – парировал Путин. “Но вы же не хотите закончить как Буш?” – вопросил Саркози. Путин не сразу нашелся, что ответить, и после некоторого раздумья заметил: “В этом что-то есть!”»{464}

За день до объявления о перемирии у Лаврова с Райс состоялся ключевой разговор. Среди прочего Лавров потребовал, чтобы Саакашвили ушел с поста президента – мол, таково одно из условий России. Райс резко возразила, что американский и российский министры иностранных дел не могут вести разговор о свержении демократически избранного президента. К вящему недовольству Лаврова, Райс впоследствии передала его требования союзникам США, а те позже вынесли их на обсуждение Совета Безопасности ООН{465}.

На следующий день состоялось совещание высших должностных лиц Белого дома, где сотрудники аппаратов Хэдли и Чейни дружно подняли вопрос о возможности ограниченного военного ответа в поддержку Грузии. «Готовы ли мы воевать с Россией из-за Грузии?» – прямо поставил вопрос Хэдли. Он опросил всех сидевших за столом участников совещания, и каждый согласился, что в этом нет смысла. «Я хотел, чтобы все присутствующие высказались о возможности военного ответа, – рассказал Хэдли. – Как советник по национальной безопасности я должен был быть уверен, что мы обсудили весь спектр возможных вариантов действий». В 2009 году на обеде у российского посла Сергея Кисляка кто-то из русских спросил: «Неужели вы и вправду обсуждали возможность послать американские войска в Грузию?» И был потрясен, услышав утвердительный ответ Хэдли{466}.

По окончании войны Райс приехала в Грузию и провела совместную с Саакашвили пресс-конференцию. Она просила его поблагодарить европейцев и американцев за то, что они приняли его сторону, но ни словом не упоминать о России. Стоит ли говорить, что Саакашвили и не думал идти навстречу ее пожеланиям: он обозвал россиян варварами, а что еще хуже, обвинил европейцев в соглашательстве и упомянул в своей тираде о Мюнхене[47]. Райс пришла в ярость и немедленно покинула Грузию. В сентябре того же 2008 года она коротко переговорила с Сергеем Лавровым в кулуарах Генеральной Ассамблеи ООН. Встреча прошла в ледяной обстановке. «Это был горький конец того, что при первой встрече в Словении виделось нам обнадеживающим началом для американо-российских отношений», – сетовала Райс. В своей прощальной речи в Германском фонде Маршалла Райс подвергла Москву критике за агрессию против Грузии и репрессивные меры внутри страны, однако порекомендовала своему преемнику продолжать работу с российским гражданским обществом{467}.

Война в Грузии добавила трений и в отношения США с некоторыми их европейскими союзниками. Представители «новой» Европы сочли, что «старая» Европа и США предали Грузию. Они были убеждены, что если бы Грузии в Бухаресте был предоставлен ПДЧ, Россия не стала бы вторгаться в Грузию. Французские официальные лица заявили, что США оказались «вне игры». По мнению министра иностранных дел Франции Бернара Кушнера, «американцев и видно не было – они направили свои военные корабли в Черное море, ну так что с того? Вот нам и пришлось самим останавливать Красную армию»{468}. Как только разразилась война в Грузии, между США и Россией вспыхнула словесная война. Практически все американские СМИ были враждебно настроены к России, многие ежедневно освещали пресс-конференции с Саакашвили. Градус антироссийских настроений с каждым днем повышался. Правда, спустя несколько месяцев западные представления об этой войне начали понемногу меняться, появились более критические оценки роли Грузии в конфликте. Но грузинская война пришлась как нельзя кстати в президентской кампании. Сенатор Джон Маккейн, ярый сторонник Грузии, обвинил своего политического противника Барака Обаму в «мягкотелости» по отношению к России. Российские СМИ, со своей стороны, были почти единодушны во враждебном отношении как к Грузии, так и к США{469}. И Путин, и Медведев не скупились на намеки, что войну спланировал и организовал Вашингтон{470}.

На встрече участников Международного дискуссионного клуба «Валдай» Медведев сказал, что Грузия затеяла войну «после достаточно серьезной подготовки, моральной, материальной и военной поддержки, которые были оказаны этому государству со стороны другого очень крупного государства, претендующего на то, чтобы устанавливать основные правила миропорядка»{471}. Заместитель начальника российского Генштаба Анатолий Ноговицын устроил подробный разбор военных действий, чтобы неопровержимо доказать грузинскую агрессию. Контролируемые государством российские телеканалы осенью 2008 года сравнивали Саакашвили с Гитлером, а студенты МГИМО, одного из самых престижных вузов страны, организовали сбор помощи «выжившим жертвам геноцида»{472}. В отличие от США, в России как официальная, так и неофициальная версии событий не претерпели каких-либо изменений. Даже россияне более или менее либеральных взглядов с осуждением относились к действиям Грузии, никакого переосмысления произошедшего не было и в помине. А некоторые союзники Путина в Европе, например бывший канцлер Германии Герхард Шрёдер, полностью приняли российскую точку зрения{473}.

По окончании войны администрация Буша предприняла шаг, беспрецедентный для постсоветской эпохи. Были свернуты все официальные контакты между США и Россией на всех уровнях выше помощника заместителя министра. «Российской стороне следовало бы понимать, что действия вроде вторжения в Грузию так просто ей с рук не сойдут», – прокомментировал этот шаг Хэдли{474}. Это означало, что новому послу США в Москве Джону Байерли и думать не стоило о каком-либо развитии двустороннего сотрудничества. Западные страны, как и все постсоветские государства и Китай, отказались признать независимость Абхазии и Южной Осетии. Среди стран и организаций, признавших независимость сепаратистских анклавов, были Никарагуа, Венесуэла и ХАМАС; позже их примеру последовали крошечные островные государства в Тихом океане Науру, Вануату и Тувалу (эти последние – в обмен на финансовые стимулы).

Режим прекращения огня сохранялся, хотя выяснилось, что поскольку соглашение заключалось в спешке, не было текста, одобренного всеми договаривающимися сторонами. Российская версия набора договоренностей не совпадала с версией французов. Более того, Саркози непонятно почему в начале переговоров не имел под руками действительной карты региона, что повергло в ступор американскую сторону{475}. Переговоры между Грузией, Россией и другими участниками процесса после войны велись в Женеве от случая к случаю. Хотя никто на Западе не собирался признавать независимость двух новообразований, всем было понятно, что территориальная целостность Грузии безвозвратно подорвана.

Ни одна из сторон не избежала репутационных потерь в этой войне. Грузию обвиняли в том, что она безрассудно развязала конфликт. Россию – в том, что она в ответ применила непропорционально большую силу. Европейцев – в том, что они отсиживались в сторонке, пока Саркози не развил бурную деятельность уже после начала войны. США же – в том, что, на словах поддерживая территориальную целостность Грузии, они не сумели удержать своего союзника от нападения, а когда боевые действия развернулись в полную силу, сдали назад. Победителей в той войне не было. Тем не менее российская сторона провела красную черту, и на Западе это отлично поняли. Государства Закавказья извлекли свои уроки из этой войны, которая напомнила им, в каком регионе они живут и кто здесь самый сильный. Что бы там ни говорил Буш о «Программе свободы», ни у кого не осталось сомнений, что евроатлантическая интеграция дальше границ бывшего Советского Союза не пройдет.

Августовская российско-грузинская война 2008 года уничтожила последние остатки перезагрузки Путина – Буша, и связи между Вашингтоном и Москвой свернулись до минимума со времен краха СССР. Кроме того, война привела к разрыву официальных контактов между Москвой и Тбилиси, и с тех пор Грузия остается одним из самых тяжелых и болезненных вопросов для Вашингтона и Москвы. Мы еще не скоро узнаем всех обстоятельств, которые привели к этой войне, и обе стороны продолжают излагать кардинально противоположные версии о ее начале. Сам же этот конфликт еще долго после прекращения огня эхом отзывался во взаимоотношениях США, Европы и России. Война стала крупным потрясением для европейцев, тешивших себя надеждами, что югославский конфликт – последнее серьезное столкновение по соседству с ними. Война также подчеркнула разногласия между США и ЕС по поводу стратегии взаимодействия с Россией и Грузией, обозначившиеся на саммите НАТО в Бухаресте.

В ноябре 2008 года, уже после президентских выборов в США, Буш побывал еще на одном саммите, в Лиме, где встречались страны – члены организации Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС). Прощальное замечание Буша по поводу российско-американских отношений было сдержанным: «Бывало, мы соглашались друг с другом, а бывало, что не соглашались. Я не жалел сил, стараясь сделать наши отношения сердечными, и потому, когда возникала необходимость поработать вместе и когда между нами возникали разногласия, мы могли действовать так, чтобы не уронить достоинства наших стран»{476}.

Российская политика администрации Буша с высоты оптимистических ожиданий партнерства, порожденных перезагрузкой после 11 сентября, рухнула в пропасть грузинской войны. Попытки Америки влиять на соседей России, как выяснилось, имеют свои пределы. Следующей администрации США вскоре предстояло усвоить этот урок, особенно в ходе ее собственной перезагрузки отношений с Россией.

Глава 8

Экономика и энергетика: проблема заинтересованных групп

Каждая администрация США за последние два десятка лет по-своему строила политические отношения с Россией. Зато экономические отношения двух стран никогда особенно не зависели от личности или партийной принадлежности президента США. Вообще говоря, после распада СССР каждая президентская администрация поддерживала и развивала экономические отношения США с Россией – и в каждой администрации не могли взять в толк, почему укрепление коммерческих и энергетических связей все время перерастает в такую проблему. Российская сторона тоже неизменно подчеркивала, что в области экономических отношений двух стран есть еще непочатый край возможностей.

В этой главе рассказывается, как начиная с 1991 года развивались коммерческие связи двух стран и как они вписываются в более широкий контекст эволюции российской экономики и становления России в качестве энергетической сверхдержавы. Все президенты последних лет – и Клинтон, и Буш, и Обама – неизменно выступали за развитие коммерческих отношений с Россией независимо от политического климата. Путин, со своей стороны, тоже последовательно старается расширять американо-российские экономические отношения и привлекать в Россию американские инвестиции. В то время как чиновников в Кремле больше всего заботило, как вернуть России утраченную роль великой державы и добиться, чтобы ее интересы уважали, американский и российский частный бизнес взаимодействовали по совсем другим правилам, свободным от тяжкого наследия холодной войны.

Когда Россия отказалась от государственного социализма, возник, как тогда казалось, гигантский потенциал для более глубоких, более обширных и принципиально новых коммерческих связей между США и Россией, чем те, что существовали между двумя странами в советские времена. И все же, хотя ряд американских фирм и инвесторов прекрасно работают на российском рынке, а ряд российских фирм и инвесторов не меньше преуспевают на американском, экономические отношения двух стран имеют весьма скромный масштаб, если принять во внимание размер рынков обеих стран и их потенциал для расширения коммерческих связей. В сухом остатке получается, что до сих пор ни в той ни в другой стране не сформировались заинтересованные группы сколь-нибудь значимых масштабов, способные доходчиво объяснить политическому руководству, что ухудшение политических отношений влечет серьезные последствия для экономики. В этой главе мы рассмотрим такие аспекты двусторонних экономических отношений, как торговля, инвестиции и энергетика, и постараемся ответить на вопрос, какие факторы способствуют, а какие ограничивают экономические связи между США и Россией и к каким последствиям это приводит.

В первые годы правления Путина Россия переживала экономический ренессанс, движущими силами которого выступали высокие цены на нефть и эффективная макроэкономическая и фискальная политика. На излете первого десятилетия нового века США обнаружили, что имеют дело с двумя ипостасями России – политической и экономической. Политическая проводила все более напористую внешнюю политику и ковала суверенную демократию внутри страны. Тем временем набирающая силу экономическая Россия добавила новое, более сложное измерение в американо-российские отношения. С одной стороны, представители частного сектора обеих стран, в том числе новый класс молодых российских предпринимателей, общались между собой, выходили на глобальные рынки, обычно не забивая себе голову стереотипами холодной войны. Изобилие энергоресурсов России и ее потребность в инвестициях, казалось бы, открывают хорошие возможности для сотрудничества. С другой стороны, Россия последовательно накачивала энергетические мускулы и время от времени пускала их в ход, из-за чего обострялись внешнеполитические конфликты с американским правительством.

На протяжении двух десятилетий деловые элиты США и России в один голос выражали сожаления, что хотя в двусторонних экономических отношениях кроется колоссальный потенциал, надежды на это все никак не оправдываются. Так, в 2012 году торговля с Россией не дотянула и до 1 % от совокупного внешнеторгового оборота США. По сравнению с Китаем, который с США связывают крепкие и стабильно развивающиеся экономические отношения, Россия выглядит экономической падчерицей. Объем американо-китайской торговли в 2012 году составил $555 млрд, а американо-российской – всего $41 млрд{477}. Отчасти такой ничтожный результат обусловлен особенностями российской экономики. Китай экспортирует в США широкий спектр промышленных товаров, которые пользуются хорошим спросом у американских потребителей, а кроме того, выступает производственной базой глобальных компаний. Главные же экспортные товары России – энергоносители и военная техника – представляют мало интереса для США. Наибольших успехов на российском рынке добились те американские компании, которые выпускают потребительские и промышленные товары, – например, Ford, General Motors или Procter & Gamble, – а также финансовые инвесторы. Но общий результат скромен, ему далеко до гораздо более обширных многосторонних экономических связей, какие Россия поддерживает с Европой. Конечно, свою роль здесь играют близкое соседство России и Европы, а также взаимодополняющая роль их экономик – в обмен на экспорт энергоносителей Россия импортирует из Европы промышленные товары, что и служит залогом прочных экономических отношений.

С точки зрения США, более тесным экономическим связям с Россией препятствуют два фактора. Первый – бизнес в России вести непросто: правила игры имеют обыкновение непредсказуемо меняться, а власть закона слишком слаба, не позволяет адекватно разрешать бизнес-споры и обеспечивать соблюдение контрактов. В 2012 году Россия оказалась на 79-м из 82 мест по качеству политики в области иностранных инвестиций и стала 120-й среди 183 стран по такому критерию, как регулирование предпринимательской деятельности{478}. В том же году на заседании Валдайского клуба Путин заявил о своей решимости существенно улучшить позиции России в этих рейтингах{479}. Второй же фактор – это взаимоотношения России с соседями и с Европой в области энергетики: здесь возникают вопросы о применении экономических рычагов в политических целях.

С точки зрения американского частного сектора Россия – это типичный развивающийся рынок, где нормой являются коррупция, слабость законов и главенство государства в ряде стратегических секторов экономики{480}. Однако в России набирает силу средний класс, его покупательная способность увеличивается, и он жаждет приобретать товары западного производства. По мере роста российской экономики расширяются и возможности зарабатывать на российском фондовом рынке и в секторе потребительских товаров. Таким образом, американские компании проявляют больше дальновидности и оптимизма – им есть с чем сравнивать – в отношении России и ее рынков, чем большинство экспертов по внешней политике, которые как правило, мало соприкасаются с частным сектором. Отсюда и разительное отличие во взглядах на Россию, которые высказываются в американской деловой прессе и в противовес им – в публикациях на политические и на научные темы{481}.

Russia inc.

Когда американские компании начали выходить на российский рынок, они столкнулись с непрозрачной и весьма своеобразной системой неформальных связей. При Путине эта система не только упрочилась, но и стала еще менее прозрачной, чем во времена Ельцина, особенно в таком ключевом вопросе, как механизмы принятия решений. Бесчисленные аналитики – как в правительстве, так и из неправительственных структур – пытались понять, что за «черный ящик» представляют собой Кремль и связанные с ним структуры. Некоторые считают, что это новое воплощение патримониальной царской России. Исторически сложившиеся особенности государственного строя России описал гарвардский историк Эдвард Кинан в статье «Политические обычаи Московии», которая вышла в свет в 1986 году, за пять лет до распада СССР{482}. В этой системе власти, отмечает Кинан, верховный правитель сосредоточивает в своих руках все богатства государства и заручается верностью приближенных, распределяя между ними имущество и блага.

Одна из родовых особенностей этой традиционной системы власти, которую так трудно понять чиновникам президентских администраций США, состоит в том, что формальные институты не объясняют, как и по каким правилам действует власть, и ключом к пониманию системы как были, так и остаются малопонятные неформальные механизмы. Человеку со стороны трудно определить, какие взаимоотношения царят внутри этой системы и какой логике они подчиняются. Это затрудняет ведение бизнеса в России, в чем некоторые иностранные бизнесмены уже имели случай убедиться. Кое-кто называет путинскую систему Russia Inc., утверждая, что в «корпорации» под названием «Россия» Путин выполняет функции генерального директора{483}, а политическая и деловая элита пребывают в симбиотической взаимосвязи. Кремль выполняет роль штаб-квартиры этой «корпорации»{484}. Высшие чиновники, управляющие делами государства, в значительной степени участвуют в управлении экономическими активами страны и осуществляют контроль над ними – причем чем дальше, тем больше, поскольку государственный контроль постепенно распространяется на всю экономику страны. В этой системе подчас очень непросто провести грань между политикой и коммерцией, особенно когда речь идет о компаниях с доминирующим участием государства, собирающих разного рода рентные доходы, в том числе энергетические. Как сформулировал один российский обозреватель, «Россией правят те же люди, которые ею владеют»{485}.

В первые годы правления Путин демонтировал основные структуры сформировавшегося при Ельцине олигархического клана – одних приструнил, сделал послушными своей воле, а других изгнал из страны, и эти последние превратились в самых непримиримых критиков Путина. Примером тому может служить олигарх Борис Березовский, который сыграл решающую роль в возвышении Путина и скончался в 2013 году, будучи в изгнании в Великобритании. Путин, хотя и унаследовал от предшественника систему олигархического капитализма, тесно связанного с политической властью, сильно изменил ее облик. Поворотный пункт настал в октябре 2003 года, когда был арестован Михаил Ходорковский. Вслед за этим сформировалась новая группа олигархов, многие из которых пришли из органов государственной безопасности и потому обязаны Путину своим богатством и высоким положением. При Путине государство начало последовательно возвращать себе командные высоты в экономике, и ярче всего этот процесс иллюстрирует тюремный срок Ходорковского и приобретение его нефтяной компании ЮКОС принадлежащей государству компанией «Роснефть».

В нынешней гибридной российской системе – нефтяное государство, скрещенное с развитой тяжелой промышленностью и кусочками высокотехнологичной экономики, – политическая и коммерческая элиты сосредоточены прежде всего на сохранении своего влияния и активов{486}. Неправительственная международная организация Transparency International в своем Индексе восприятия коррупции ставит Россию на 143-е место среди 180 государств мира[48] – ниже, чем африканские государства Эритрея и Сьерра-Леоне{487}. Несмотря на декларированную Медведевым решимость обуздать коррупцию, в период его президентства в этой области было сделано крайне мало – коррупция так и остается ключевой особенностью современной России, что признал и сам Путин в статье, датированной январем 2012 года{488}. «Кумовской капитализм» – визитная карточка российской системы{489}. Именно эта непрозрачная и часто непредсказуемая система, где государство контролирует многие сектора экономики, и создает главные препятствия для выхода американского бизнеса на российский рынок, хотя многим фирмам из США это все же удается.

Корпорация Russia Inc. по-разному влияла на экономические отношения России с США. Западные энергетические компании сталкиваются с огромными трудностями при заключении контрактов, поскольку ставки в этой сфере чрезвычайно высоки и в подобных сделках нередко участвуют персоны из высшего эшелона российской власти. Особенно тяжелые испытания пришлись на долю британского нефтяного гиганта BP, учредившего совместное предприятие с российской компанией ТНК – их детище пало жертвой борьбы между председателем совета директоров[49] «Роснефти» Игорем Сечиным и другими группами олигархов{490}. Вдобавок американским и европейским энергетическим компаниям приходится иметь дело с непредсказуемо меняющимися правилами игры; с целью вытеснить неугодного партнера из проекта, соглашение по которому уже подписано, могут использоваться нормы налогового, экологического и иного законодательства.

Российская экономика в 2000–2013 годы

Основополагающим фактором развития американо-российских экономических отношений в этот период стало улучшение экономической ситуации в России начиная с 2000 года. Когда Путин пришел к власти, Россия только-только начинала восстанавливать силы после дефолта 1998 года. В 1999–2008 годы российская экономика занимала одно из первых мест в мире по темпам развития. ВВП рос в среднем на 7 % в год, фондовый рынок увеличился двадцатикратно, доля населения, живущего за чертой бедности, упала с 30 % в 1998 году до 14 % в 2007 году. Заработная плата в реальном измерении увеличилась на 140 %. В 2001 году аналитики инвестиционного банка Goldman Sachs ввели в оборот аббревиатуру БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай) для обозначения самых, по их мнению, динамично развивающихся рынков; они предсказывали, что менее чем через 40 лет эти государства перегонят страны «Большой семерки»{491}.

Впечатляющий рост российской экономики главным образом был результатом неуклонного роста цен на нефть и удвоения объема ее добычи. В этом плане Путин оказался намного удачливее, чем его предшественники Горбачев и Ельцин, при которых цены на нефть падали, а государственные доходы скудели на глазах. Вместе с тем свою роль в экономическом росте России сыграла и грамотная экономическая политика. Министр финансов Алексей Кудрин, бывший коллега Путина в Санкт-Петербурге, который лично способствовал переходу Путина на работу в Москву, стал главным архитектором консервативной фискальной политики, которая и дала такие плоды. Кудрин исходил из того, что Россия больше не должна оказаться в положении крайней уязвимости, которое постигло ее в 1998 году. Выработанная Кудриным политика предусматривала, что к январю 2005 года Россия выплатит $130 млрд суверенного долга Международному валютному фонду – на три с половиной года раньше оговоренного срока – и что сверхдоходы, полученные за счет роста цен на нефть, пойдут на создание стабилизационного фонда по норвежской модели. К 2008 году Россия располагала валютными резервами в размере $600 млрд и занимала третье место в мире по величине золотовалютных запасов{492}.

Кроме того, в течение первого президентского срока Путин обеспечил проведение экономических реформ. Была рационализирована хаотическая до того времени система налогообложения, введена гладкая шкала подоходного налога в размере 13 %. Была реформирована судебная система с целью создания более предсказуемой бизнес-среды, принят Земельный кодекс, легализующий частное владение сельскохозяйственными угодьями, разработана более простая и эффективная таможенная система. После ареста Ходорковского в 2003 году реформы замедлились, а после 2005 года совсем заглохли; отчасти дело было в народном недовольстве пенсионной реформой, в знак протеста против которой на улицы вышли толпы возмущенных граждан престарелого возраста[50].

В 1997 году Россия учредила Санкт-Петербургский международный экономический форум, который начинался как скромное, не привлекавшее особого внимания событие. К 2008 году форум превратился в российский ответ Всемирному экономическому форуму в Давосе и приобрел формат трехдневной насыщенной мероприятиями встречи, которая проводится в выставочном комплексе «Ленэкспо» с великолепным видом на Санкт-Петербург, сопровождается пышными приемами в знаменитых исторических зданиях города и праздничными катаниями на лодках по Неве во время белых ночей. В число участников входят высшие официальные лица из США, государств Европы и Азии при солидном представительстве европейских и американских деловых кругов. Июньский форум июня 2008 года пришелся на период, когда Россия находилась в зените экономической мощи и уверенности в своих силах, как раз накануне кризиса. Новоиспеченный президент России Дмитрий Медведев выдвинул предложение сделать Москву мировым финансовым центром. Он превозносил успехи России и ее привлекательность для финансовых инвесторов и рекомендовал другим странам получше управлять своими экономиками{493}. Россия выглядела жизнерадостной и непотопляемой. Через несколько недель после выступления Медведева на Санкт-Петербургском форуме мировые цены на нефть достигли уровня в $147,27 за баррель. А затем набравший неистовую силу глобальный финансовый кризис в сентябре 2008 года возвестил о себе обрушением инвестиционного банка Lehman Brothers. Охваченные паникой экономики мира, казалось, замерли на грани очередной Великой депрессии. От этой участи не была застрахована и Россия. Глобальный финансовый кризис 2008 года нанес тяжкие травмы России. За каких-то полгода нефтяные цены упали до $35 за баррель, фондовый рынок потерял в стоимости 75 %, а валютные резервы России снизились с $600 млрд до менее чем $400 млрд. Темпы роста экономики сократились с прежних 7 % до 2–3%{494}. Безработица достигла 9 %, угрожая подорвать ту самую социальную стабильность, на которой зиждилась легитимность режима Путина. В конце концов, в том и состоял негласный уговор, который Путин заключил со своим народом: россияне соглашаются на усиление роли и активности государства, в обмен на что государство обязуется обеспечить рост, процветание и предсказуемость положения в стране.

До 2008 года российские лидеры не отдавали себе отчета, каких масштабов достигла интеграция новой, капиталистической России с глобальной экономикой. Кризис исправил это их упущение. Как заявил в 2010 году Дмитрий Медведев, «то, что произошло после начала кризиса в нашей стране, меня удивило, потому что степень глубины падения нашей экономики оказалась больше, чем я это предполагал»{495}. Со своей стороны, Путин тоже признал, что влияние кризиса «для российской экономики оказалось весьма чувствительным… Но наша экономика уже давно интегрирована в мировую… Как в народе говорят, за что боролись, на то и напоролись»{496}. Если во внешнеполитической риторике Путин позволял себе обвинять США в попытках подкопа под Россию, то обвинения в адрес тех же США, что эта страна в одиночку спровоцировала мировой финансовый кризис, выглядели бы неубедительно. Тем не менее Путин не преминул возложить вину за кризис на «паразитические» западные страны, и в частности на американскую индустрию субстандартной ипотеки{497}. «Все, что происходит в экономической и финансовой сферах, берет свое начало в Соединенных Штатах»{498}. Кроме того, Путин заявил, что доллар не может более оставаться главной резервной валютой мира и что роль таковой должен взять на себя рубль. В 2009 году Путин заявил участникам Всемирного экономического форума в Давосе о «провале сложившейся финансовой системы» и упомянул в связи с этим, что глобальный кризис, «конечно, затронул и нас самым серьезным образом». Путин пояснил далее, что «кризис обнажил имеющиеся у нас проблемы. Это чрезмерная сырьевая ориентация экспорта и экономики в целом, слабый финансовый рынок»{499}.

Когда в 2008 году цены на нефть рухнули, Россия столкнулась с отрицательными последствиями своей неспособности диверсифицировать экономику и покончить с зависимостью от нефти и газа. Выражаясь словами экономистов Клиффорда Гэдди и Бэрри Айкса, Россия «подсела на иглу ресурсной ренты». «Эта патологическая зависимость, – пишут они, – означает специфическую форму неэффективного распределения рент в экономике, поскольку отсталая структура производства, которую Россия унаследовала от Советского Союза, постоянно требует огромной доли этой ренты». Однако те же авторы утверждают, что для России зависимость от нефти и газа вполне рациональна, учитывая ее ресурсные богатства, и предлагать ей диверсифицировать свою экономику за счет отхода от нынешнего энергетического фокуса было бы экономически нецелесообразно{500}.

Санкт-Петербургский экономический форум 2009 года, по контрасту с прошлогодним, проводился не на такую широкую ногу – обошлось без пышных приемов, – да и настроения на нем звучали более реалистичные, что стало отражением потрясений прошедшего года{501}. К тому моменту Россия уже приняла быстрые и эффективные меры реакции на финансовый кризис, и если смотреть в среднесрочной перспективе, то она лучше многих других стран переносила этот кризис и имела гораздо более прочные шансы на выживание, чем десять лет назад после дефолта 1998 года{502}. С тех пор как Путин и Кудрин пришли во власть, они не покладая рук трудились над тем, чтобы России больше не угрожало повторение кризиса. 15 сентября 2008 года, на следующий день после банкротства Lehman Brothers, экономическая команда Путина приступила к разработке экстренного плана по недопущению банкротства российского бизнеса. Алексей Кудрин, которого журнал Euromoney впоследствии назовет «министром финансов года», предложил план, согласно которому Центробанк откроет кредитные линии, чтобы удержать на плаву российскую экономику{503}. Россия использовала крупные валютные резервы, скопившиеся в фондах национального благосостояния, чтобы влить деньги в экономику и тем ослабить наихудшие проявления кризиса. Впрыскивание ликвидности предотвратило коллапс банковской системы, а те банки, что все же лопнули, проходили процедуру оздоровления в установленном порядке. Крупной национализации частных компаний не понадобилось. И к олигархам за крупным вспомоществованием власть не обращалась[51].

Тем не менее российские телеканалы показали несколько сюжетов, где Путин распекал олигархов за их поведение. Самый яркий из них прошел в эфир в июне 2009 года, когда Путин, чтобы другим неповадно было, произвел показательную публичную «порку» одного из олигархов, которому прежде особенно благоволил, – алюминиевого магната Олега Дерипаски. Путин вызвал его в бастовавший провинциальный городок Пикалево, где рабочие вышли на улицы из-за невыплаты зарплат. Общий долг по зарплате на трех градообразующих предприятиях составил 41 млн рублей, владельцем одного из заводов был как раз Дерипаска. Отметив, что к его приезду собственники предприятий «забегали как тараканы», Путин на совещании швырнул Дерипаске свою авторучку и заставил подписать документ о немедленном погашении долгов по зарплате пятистам бастовавшим работникам завода{504}. Тот с угрюмой миной подписал. Присутствовавшие на совещании рабочие зааплодировали. В целом на рефинансирование убыточных компаний российское правительство потратило порядка $11 млрд{505}.

Глобальный финансовый кризис, кроме того, открыл перед Россией возможность усилить свою роль в международной экономике через многосторонний механизм «Большой двадцатки» (G20), которой, как одно время представлялось некоторым из ее участников, судьба назначила стать советом директоров мировой экономики. Россия рассматривала такой подъем престижа «Большой двадцатки» как подтверждение выдвинутого ею тезиса, что структуры новой глобальной экономики начинают заменять собой более малочисленные международные клубы, где верховодил Запад. Сдвиг в сторону G20, казалось, должен подчеркнуть и возрастающую важность стран БРИК. Более того, чем дольше мировая экономика переживала серьезные проблемы, тем убедительнее звучали заявления России, что расточительная американская политика дурно влияет на ее внутриэкономическую ситуацию. Дмитрий Медведев назначил Александра Волошина, возглавлявшего президентскую администрацию при Ельцине и Путине, координатором плана по превращению Москвы в новый мировой финансовый центр, который составил бы конкуренцию Нью-Йорку, Франкфурту и Лондону. Впрочем, эти амбиции так и не перешли из плоскости желаемого в плоскость действительного.

Американский бизнес в России

Американские инвесторы пришли на российский рынок еще до распада СССР. Возможность удовлетворить бездонный, до того умышленно сдерживаемый спрос миллионов граждан, которые семь десятилетий не видели нормальных потребительских товаров, была весьма соблазнительной. Как казалось вначале, сектор природных ресурсов был также открыт для бизнеса и явно нуждался в иностранных инвестициях и технологиях. Увы, вскоре Россия приобрела репутацию «Дикого Востока», чему способствовали стремительно проведенная непрозрачная приватизация и мафиозные структуры, которые как метастазы распространялись по всему телу практически нерегулируемой российской экономики. Коренной техасец Роберт Страусс, последний посол США в СССР и первый посол в России, а также первый председатель Американо-российского делового совета, рассказывал, что Россия чем-то напоминала ему Техас 1920-х годов, где прошло его детство, – такая же бедная, но с великими перспективами. Иными словами, Россия открывала привлекательные возможности молодым предпринимателям, которые были не прочь попытать счастье – и желали рискнуть.

Кто-то из объявившихся в России американцев принимал участие в первой волне приватизации – они покупали и продавали приватизационные ваучеры и зарабатывали, пользуясь бумом на фондовом рынке 1990-х годов{506}. Еще одним прибыльным сектором экономики была недвижимость. Но там имелись и свои опасности. Пол Тейтум, совместно с партнером-чеченцем владевший гостиницей «Рэдиссон-Славянская», первым в Москве отелем, созданным по западному образцу, в 1996 году был застрелен на станции метро после разногласий с партнером. Убийство явно было заказным. Иностранные инвесторы, будучи в полной уверенности, что заключили контракт с российским партнером, впоследствии обнаруживали, что их средства, переведенные в качестве инвестиций, ничем не защищены, а партнер успел скрыться в неизвестном направлении, прихватив с собой их капиталы. Кому-то удавалось наладить успешный бизнес, но затем его отбирал (случалось, что под дулом пистолета) российский партнер, причем без всякой материальной компенсации. И все же колоссальные возможности, которые предлагал свободный от оков социализма рынок страны со 143-миллионным населением, продолжали привлекать представителей американского частного сектора.

В новаторском исследовании советской экономической системы, опубликованном в 1957 году, Джозеф Берлинер выделил ключевые условия успеха в экономике с центральным планированием: знакомства и связи с нужными людьми{507}. Эта формула не утратила силы и для современных американцев, которые действуют в условиях российской экономики. Наибольшего успеха в России добивались те американские бизнесмены, кто систематически изучал и старался понять правила игры, кто устанавливал личные контакты с нужными людьми и верно определил, какие секторы российской экономики открыты для иностранного участия. Отличный пример американского предпринимателя, который понял правила игры и потому добился солидного успеха на российской экономической почве, – это Дрю Гафф, управляющий директор и соучредитель компании Siguler Guff. В начале 1990-х годов Гафф, русскоговорящий выпускник Гарвардского университета, трудился в инвестиционном банке Paine Webber, и его компания учредила совместное предприятие с некой нефтетрейдерской фирмой, которая частично принадлежала Русской православной церкви. Контакты фирмы с патриархом Алексием II обеспечивали выход на высшие этажи российского правительства, благодаря чему в 1994 году Гаффу удалось заключить соглашение с премьер-министром России Виктором Черномырдиным об учреждении первого в России фонда прямых инвестиций – государственно-частного партнерства, где ключевым инвестором стало российское правительство. В сентябре 1998 года, через месяц после обрушения рубля, Гафф наладил трансляцию телеканала «MTV Россия». Позже одна из портфельных компаний Гаффа – Siguler вышла на рынок облачных сервисов в интернете. Этот проект удалось запустить, так как Медведев и его коллеги, по словам Гаффа, «сами принадлежат к IT-поколению» и признают, что в данном секторе необходимо более широкое участие Запада{508}.

К реформам, которые Путин проводил во время своего первого срока, иностранные бизнесмены отнеслись одобрительно: перспектива большей стабильности компенсировала, на их взгляд, менее приглядные стороны системы. В целом американский бизнес воздает Путину должное за то, что он улучшил деловой климат в России для иностранных инвесторов. После того как в Кремль пришел Путин, было реформировано регулирование бизнеса, что улучшило защищенность иностранных инвестиций. Как заметил один американский инвестор, «в 90-е годы власти закона в этой стране не было. [Путин] утвердил в России верховенство закона – теперь в России иностранный бизнес ощущает себя комфортнее»{509}. При Путине американский бизнес успешно расширял свои операции на российском рынке. Стоимость российского бизнеса Boeing Company, например, оценивается примерно в $10 млрд. «У нас в Boeing простые виды на Россию, – объясняет Томас Пикеринг, в прошлом заместитель госсекретаря и посол США в России, впоследствии занявший пост старшего вице-президента по международным отношениям компании Boeing. – Нам для самолетов нужен титан, а у России он есть. Все это потому и работает, что мы зависим друг от друга»{510}. Кроме того, Boeing привлек на работу конструкторов и разработчиков программного обеспечения из России. Российские конструкторы участвовали в разработке авиалайнера Boeing Dreamliner 787.

Если взять автомобилестроение, то Россия, по всей видимости, решила нагнать Германию и поспорить с ней за звание самого крупного автомобильного рынка Европы. В нескольких российских городах работают заводы компаний Ford Motor Company и General Motors. Одна только General Motors намеревалась в течение пяти лет инвестировать в Россию $1 млрд. «Россию я бы отнес к той ж категории, что и Китай», – заявил глава международных операций GM на церемонии закладки фундамента завода в Санкт-Петербурге{511}. Вот уже два десятка лет россияне лакомятся гамбургерами в ресторанах McDonald’s и с удовольствием пьют пепси и кока-колу. Для компании Pepsi Россия является вторым по величине рынком после Соединенных Штатов.

Инвестиции шли в обе стороны: после того как российская экономика восстановилась, возросли и инвестиции российского капитала в США, начавшиеся в 1990-е годы с весьма скромных объемов. К наиболее видным инвесторам можно отнести стального магната Алексея Мордашова, чья компания «Северсталь» купила дышавшие на ладан сталелитейные заводы в индустриальном сердце США, и благодаря этому в тяжелые для экономики времена они продолжали работать. «Лукойл», одна из крупнейших в России частных нефтяных компаний, приобрела три тысячи бензозаправочных станций у американских компаний Getty Oil и Mobil и наладила продажу своего фирменного бензина американцам. Миллиардер Михаил Прохоров, безуспешно участвовавший в президентских выборах 2012 года, купил баскетбольный клуб «Бруклин Нетс». А основатель Facebook Марк Цукерберг в 2009 году продал 2 % акций своей компании российским миллиардерам Юрию Мильнеру и Алишеру Усманову. Учитывая подозрительность, с которой администрация Путина относится к социальным сетям, это была очень примечательная российская инвестиция. Двумя годами позже, в декабре 2011 года, именно Facebook помог мобилизовать больше 30 тысяч людей на протестные демонстрации, прошедшие в Москве после думских выборов.

В годы президентства Дмитрия Медведева, который хотя и на словах, но все же делал упор на модернизацию и инновации, Кремлю удалось вызвать интерес со стороны Кремниевой долины. Медведев объявил о создании иннограда в подмосковном Сколкове, и по его замыслу, Сколково со временем должно было стать чем-то вроде российской Кремниевой долины. Крупному российскому олигарху Виктору Вексельбергу была поручена организационная сторона проекта иннограда. А Массачусетский технологический институт стал партнером «Сколкова» в области научных исследований. Ряд ведущих американских компаний, в частности Microsoft и Cisco, инвестировали средства в проект «Сколково». Анатолий Чубайс, один из авторов приватизации 1990-х, позже возглавивший государственную корпорацию «Роснано», связался с российскими эмигрантами, работавшими в ведущих американских исследовательских университетах, и убеждал их подключиться к проекту «Сколково».

Однако сам подход к созданию иннограда Сколково изначально строился на противоречии. Американский высокотехнологичный сектор создавался частными предпринимателями, которые по своему усмотрению решали, в какие исследовательские проекты стоит вкладывать средства. Высокотехнологичные гиганты вроде Hewlett Packard, Apple и Google создавались буквально из ничего, в гараже своих основателей. Известно также, что многие ныне преуспевающие американские инноваторы добивались успеха не сразу – вначале их преследовали неудачи и их первые начинания оканчивались провалом. Возможно ли воспроизвести подобный опыт со всеми его перипетиями в России? Сама идея, что инноград может быть «создан» сверху вниз, исключая возможность поражений и провалов, противоречит общепринятым представлениям об инновациях, которые подразумевают развитие снизу вверх. Более того, хотя с начала реализации проекта прошло всего три года, над ним уже сгущаются обвинения в коррупции{512}.

Кроме того, российский рынок до сих пор скован множеством ограничений. Примерно в 2004 году развернулись дебаты о том, что считать «стратегическими секторами» российской экономики, в которых необходимо усилить государственный контроль. В конечном счете государство не только вернуло в свои руки многие отрасли экономики, объявив их стратегическими, но и последовательно расширяло их состав, тем самым отпугивая иностранных инвесторов. А в 2008 году в России был принят закон, ограничивающий иностранные инвестиции в сорока двух стратегических секторах экономики, включая космос, авиастроение, атомную энергию, телекоммуникации, средства информации и естественные монополии. Согласно закону, иностранная частная компания не может приобрести пятидесятипроцентную и более долю в какой-либо компании, относящейся к стратегическому сектору, если сначала не получит одобрения государства{513}. Этот закон вкупе с законом о недрах ограничил иностранные инвестиции в энергетику, а тем самым и деятельность американских компаний. Справедливости ради следует отметить, что США и сами в 1975 году приняли подобный закон, чтобы установить надзор за иностранными инвестициями в стратегические сектора экономики, а кроме того, был учрежден межведомственный орган – Комитет по иностранным инвестициям в США (CFIUS), который был вправе налагать запрет на предполагаемые инвестиции. Российская сторона жаловалась тогда на этот закон, хотя на самом деле не зафиксировано ни одного случая, чтобы комитет запретил предполагаемые российские инвестиции по соображениям национальной безопасности.

Энергетическая сверхдержава

Нигде так ярко не проявляется двусмысленное отношение России к иностранным инвестициям, как в энергетическом секторе. Россия соперничает с Саудовской Аравией за звание крупнейшей в мире нефтедобывающей страны и обладает самыми крупными на планете запасами добываемого обычными способами природного газа. Российские нефть и газ являются важнейшим дополнением к ближневосточным нефтегазовым запасам. Кроме того, и России, и США приходится иметь дело с общими вызовами глобального изменения климата. Понятно, что эта сфера не могла не испытать политического вмешательства, и энергетика стала источником споров между США и Россией по трем причинам: нежелание администрации Путина предоставить иностранным компаниям доступ к российским ресурсам; прекращение Россией поставок газа на Украину в 2006 и 2009 годах, что ударило по европейским союзникам США в самый разгар зимних холодов; а также неприятие Москвой нефте– и газопроводов, которые проложены при поддержке США в обход территории России для транспортировки каспийских углеводородов на Запад, – вопреки стремлению России монополизировать их поставки. За этими источниками разногласий просматривается более широкая проблема: существенное значение российского природного газа для Европы и политические последствия такого положения вещей. Нет сомнений, что международная политика России в области энергетики преследует две главные цели: влияние и прибыль.

Опора России на нефть как на источник роста и центральное место этого энергоресурса в российской политике – это относительно новые феномены: во времена СССР нефть не играла той центральной роли для руководства страны, какую она играет для властей современной России{514}. Что Россия имеет глобальное значение как поставщик энергоносителей – факт неоспоримый. В 2011 году на ее долю приходилось 18,5 % мирового производства газа и 12,8 % мирового производства нефти. России принадлежат 5 % мировых доказанных запасов нефти, 21 % глобальных, доступных для добычи традиционными средствами запасов природного газа и 18 % достоверных запасов угля{515}. Россия – ведущий поставщик трубопроводного природного газа и один из ведущих экспортеров нефти. Более 90 % экспорта российских энергоносителей приходится на страны Европы{516}. Владимир Путин неустанно подчеркивает, что у России свое понимание энергетической безопасности, которое не совпадает с трактовками Европы и США. Если Запад делает упор на безопасность поставок и диверсификацию поставщиков, то Россия ставит во главу угла то, что она именует «безопасностью спроса», которую обеспечивает посредством долгосрочных газовых контрактов, а также контроль за маршрутами транзита и приобретение евразийских и европейских газораспределительных активов{517}. В этом смысле не в нефти, а в природном газе кроется настоящий корень проблем между Европой и Россией и настоящий источник опасений США.

Острый интерес Путина к роли государства в энергетическом секторе России впервые проявился, когда он в 1990-х годах вернулся из Дрездена в Санкт-Петербург. Его представления о природных ресурсах России и о роли государства в управлении ими приобрели первые очертания в кандидатской диссертации, которую он защитил в 1997 году в Санкт-Петербургском государственном горном институте, а также в опубликованной впоследствии статье. После того как его патрон мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак потерпел поражение на перевыборах мэра в 1996 году, Путин, оказавшись не у дел, вероятно, имел время для учебы в аспирантуре. В своей диссертации «Стратегическое планирование воспроизводства минерально-сырьевой базы региона в условиях формирования рыночных отношений (Санкт-Петербург и Ленинградская область)» Путин исследовал роль стратегического планирования в эксплуатации сырьевых ресурсов Ленинградской области{518}. В статье, которая вышла в свет в 1999 году, когда Путин уже перешел на работу в Москву, он призывал государство вернуть себе контроль над природными ресурсами страны. Российские запасы нефти и газа, говорилось в статье, играют ключевую роль в восстановлении экономики, «вхождении России в мировую экономику» и восстановлении утраченного статуса великой экономической державы. Учитывая стратегическую важность этих ресурсов, они должны находиться под эгидой, если не под полным контролем, государства, считал автор статьи{519}. Это гарантирует России шансы на экономическое возрождение. Таким образом, Путин подошел к поре президентства с четким представлением, что энергетические ресурсы – фундамент для восстановления роли России в мире. Как самый стратегический из всех активов, они должны находиться под контролем государства.

На одном из заседаний Валдайского клуба автор этих строк спросила президента Путина, действительно ли Россия является энергетической сверхдержавой, на что он ответил:

Я бы предпочел уйти от терминологии прошлых лет… Зачем – «державность», «сверхдержавность»?.. Я, если вы обратили внимание, никогда не говорил о том, что Россия – какая-то энергетическая сверхдержава. Но у нас больше возможностей, чем почти у всех других стран мира. Это очевидный факт. Все должны понять, что это прежде всего наши национальные ресурсы, и не раскрывать на них рот, как на свои собственные.

Подчеркнув еще раз, что он не поклонник терминологии времен холодной войны, Путин переключился на описание обширных энергетических связей России с государствами постсоветского пространства, Европы и Азии и при этом демонстрировал впечатляющую осведомленность о деталях сделок по нефти и газу. Из его слов следовало, что России не так-то уж много нужно от Запада, поскольку как энергетическая сверхдержава она должна быть в состоянии сама определять повестку{520}. На последующих встречах в рамках Валдайского клуба Путин возвращался к этим темам. Он раскритиковал Евросоюз за ограничение спектра видов деятельности, в которых допускается участие Газпрома, и напомнил присутствующим, что у России есть альтернативный источник спроса на ее огромные ресурсы – в частности, их можно экспортировать не в Европу, а в Азию. На одной из встреч Путин твердо высказывался в пользу защиты окружающей среды и подверг критике ряд европейских стран, таких как Польша, за намерение разрабатывать сланцевый газ. Он рассказывал, насколько опасен c точки зрения экологии фрекинг – метод добычи, заключающийся в гидравлическом разрыве пласта. Путин даже набросал на салфетке схему, показывающую, как работает фрекинг, и передал гостям, чтобы они сами все увидели. Тем самым он послал недвусмысленный сигнал – Европа должна и дальше покупать природный газ у Газпрома и не пускаться в рискованные эксперименты со сланцевым газом{521}.

Роль Газпрома действительно служила камнем преткновения в отношениях с Россией как для Европы, так и для США. Огромный неповоротливый Газпром был основан в 1989 году на основе советского Министерства газовой промышленности, и будущий премьер Виктор Черномырдин стал его генеральным директором и президентом. В 1990-е годы Газпром был частично приватизирован, однако мажоритарным акционером оставалось государство. Пока Путин не пришел к власти, Газпром действовал главным образом по собственной инициативе и без пригляда со стороны государства. Когда кресло генерального директора занял Рем Вяхирев, руководство компании нажило огромные состояния посредством разного рода непрозрачных сделок{522}. Оказавшись у власти, Путин решил, что государство должно само руководить Газпромом. Черномырдина отправили послом в Киев, Вяхирева уволили, а в руководство Газпрома пришли новые люди – Дмитрий Медведев в качестве председателя правления, а Алексей Миллер – на пост генерального директора. Газпром стал считаться «национальным чемпионом», очень тесно привязанным к Кремлю. Государство владеет в Газпроме долей в 50,1 %, а налоги, которые платит эта компания, составляют примерно 15 % доходов федерального бюджета. На Газпром приходится 80 % всего добываемого в России природного газа; Газпрому принадлежит монополия на транспортировку газа внутри России, а также на весь экспорт газа{523}. Помимо того, Газпром – видный игрок в медийном бизнесе. Он приобрел телеканал НТВ после того, как его предыдущего владельца Владимира Гусинского вынудили покинуть страну, вследствие чего канал стал занимать отчетливо проправительственную позицию. Газпрому также принадлежит одна из ведущих ежедневных газет – «Коммерсантъ», – которая нередко позволяет себе высказывать более независимые суждения[52].

В ходе одной из встреч Валдайского клуба его участников пригласили посетить штаб-квартиру Газпрома, чтобы они своими глазами увидели живую картинку, отображающую самую сущность энергетической сверхдержавы. В центральной диспетчерской красиво подсвеченного здания штаб-квартиры Газпрома помещается огромный, во всю стену экран. На нем изображена карта с переплетением голубых линий, показывающих взаимосвязанную систему газопроводов – она охватывает огромную территорию от Тихого океана до Атлантического и от Арктики до Каспийского и Черного морей. На карте видно, по каким магистралям и в какие европейские страны транспортируется газпромовский газ. Каждая магистраль подсвечена, и подсветка показывает, в каком режиме осуществляется транспортировка газа; если на какой-то магистрали возникает проблема, на карте тотчас же начинают мигать сигнальные огоньки. Участникам Валдайского клуба эти огоньки кроме всего прочего ясно намекнули, что одним только поворотом тумблера на пульте Газпром может перекрыть газ любому из своих клиентов. Здесь, в нервном узле Газпрома, топ-менеджеры во всех деталях расписывали гостям, что их компания играет ключевую роль в поставках газа в Европу и Азию и крайне важна для энергетического будущего мира. «Что хорошо для Газпрома, – заявил зампред правления Газпрома Александр Медведев, – то хорошо и для мира»{524}.

Российская энергетика и администрация Буша

Ввиду того что тема энергетики имеет огромную важность для мира, а в особенности для России, неудивительно, что вопросы энергетики всегда были и остаются в центре внимания американо-российских отношений. В области энергетики эти отношения сводятся к трем главным аспектам: участие американского частного сектора в российской нефтегазовой отрасли; попытки правительства США наладить сотрудничество с Россией по ряду энергетических проектов; проекты США по диверсификации трубопроводов в Европу, имеющие целью ослабить монополию России на трубопроводную транспортировку. Последнее приводит к конфликтам с Россией, тогда как два первых компонента, напротив, способствуют развитию сотрудничества. Российский энергетический сектор по-прежнему привлекателен для американского бизнеса вследствие богатых ресурсов, которыми обладает Россия. Американские компании располагают передовыми технологиями, в которых нуждается российская нефтегазовая промышленность, а также накопили опыт реализации комплексных мегапроектов. Сами же они заинтересованы получить доступ к новым крупным нефтяным запасам.

При администрации Буша поставки российского газа в Европу были предметом острых раздоров, но это далеко не первый случай. Роль России как ведущего поставщика энергоносителей в Европу еще во времена холодной войны периодически приводила к серьезным трениям в отношениях между Москвой и Вашингтоном и между США и их европейскими союзниками. В начале 1960-х годов, при администрации Кеннеди, США безуспешно пытались не допустить строительства нефтепровода «Дружба» из СССР в страны Восточной Европы, для чего запретили своему союзнику ФРГ продавать в СССР трубы для магистрального трубопровода. Из этого ничего не вышло.

В следующий раз США предприняли попытку ограничить поставки советских энергоносителей своим союзникам в 1970-х годах, когда советский природный газ начал поступать в Западную Европу. В Вашингтоне опасались, что Кремль воспользуется зависимостью Европы от советского газа для политического давления. В начале 1980-х годов при администрации Рейгана Вашингтон пытался помешать своим союзникам продавать в СССР оборудование для строительства газопроводов из Западной Сибири. Но кончилось все тем, что самый надежный и антисоветски настроенный союзник Вашингтона, премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, лично отправилась в Шотландию демонстрировать солидарность с британской компанией, которая экспортировала в СССР оборудование для газопроводов{525}. В регионе, где производилось оборудование, безработица достигала 20 %, и Тэтчер не собиралась уступать требованиям американцев. Саму идею эмбарго на поставки оборудования СССР Тэтчер восприняла как личную обиду. «Мы чувствуем себя глубоко уязвленными нашим другом», – заметила она, имея в виду Рейгана{526}. По большому счету все попытки США уменьшить зависимость Европы от российского газа неизменно оканчивались провалом, что вполне объяснимо: Европа является естественным и экономически целесообразным рынком для российских энергоносителей, а также отводит природному газу определенное место в своей стратегии диверсификации источников энергии.

На протяжении всего периода холодной войны СССР оставался надежным поставщиком энергоносителей в Западную Европу – а вот с братскими странами Восточной Европы не все было так гладко: в их отношении поставки энергоносителей подчас использовались как рычаг политического давления{527}. Как до, так и после распада СССР зависимость Европы от российских источников энергии зачастую гораздо больше тревожила США, чем большинство европейских клиентов Москвы.

Российская энергетическая политика спровоцировала обострение в отношениях России и США, когда Газпром новогодним утром 2006 года отключил поставки газа Украине. Демонстративное прекращение подачи газа, ударившее не только по Украине, но и по европейским странам – а тогда 80 % российского экспортного газа поставлялись в Европу через территорию Украины, – стало высшей точкой в конфликте Москвы и Киева, разгоревшемся после «оранжевой революции». Вместе с тем российско-украинские газовые отношения вовсе не укладывались в примитивную схему «мы против них». Значительная часть так называемого «российского» газа, который экспортировался на Украину, на самом деле представляла собой газ из Средней Азии, который Газпром закупал в Туркменистане и перепродажа которого на Украине осуществлялась через непрозрачную посредническую компанию «РосУкрЭнерго АГ», созданную как российско-украинский совместный проект. Хотя принадлежность и само содержание деятельности «РосУкрЭнерго» тщательно скрывались[53], не оставалось сомнений, что ее российские и украинские владельцы отлично зарабатывали на этой торговле вне зависимости от политической ситуации{528}.

В период эскалации враждебной риторики между Путиным и Ющенко в 2005 году Газпром вел жесткие переговоры с Украиной по поводу цены на российский газ. После развала СССР Россия продолжала продавать своим соседям газ по меньшей цене, чем европейским клиентам. Когда же к власти пришел Ющенко, парадигма поменялась. Как сказал Путин на встрече с участниками Валдайского клуба, если Украина желает примкнуть к Западу и повернуться спиной к России, то у России нет резонов по-прежнему субсидировать ее энергетику. Украина в те времена платила за российский газ ничтожную цену в $50 за тысячу кубометров, Европа же за тот же газ платила примерно втрое больше. Когда 31 декабря подошел крайний срок для пролонгации газового контракта, Украина отказалась уступать по цене, и 1 января Газпром перекрыл газовую трубу. Всех тогда волновал вопрос – с учетом симбиотических отношений между Газпромом и Кремлем, – кто же на самом деле перекрыл газовый вентиль, Газпром или Путин? Был это политический шаг или экономический? На самом деле – и то и другое. Еще осенью 2005 года Украина сорвала переговоры по новому газовому контракту. Москва, взбешенная «оранжевой революцией» у соседей, искала способы повлиять на предстоявшие в марте выборы в Верховную раду. Когда морозным утром 1 января Москва публично объявила о прекращении поставки газа, причем без предварительного уведомления западноевропейских клиентов, это выглядело как попытка политического запугивания, хотя у этого шага имелось и экономическое обоснование. Бывший министр иностранных дел России Игорь Иванов заявлял: «Наши энергетические проблемы с Европой имеют чисто экономический характер. И не имеют никакого отношения к европейской безопасности»{529}.

Однако здесь Кремль просчитался. Украина вышла из положения, откачивая для себя часть газа, предназначенного для Европы, – и тем вызвала недопоставку газа ряду европейских клиентов. Сами же европейцы в нехватке газа обвинили не Украину, а Россию. Прекращение поставок газа пришлось ровно на тот день, когда Россия приняла на себя председательство в «Большой восьмерке», а Германия – президентство в Европейском союзе. Канцлер Германии Ангела Меркель выговорила Путину за то, что он не дал себе труда проконсультироваться с Европой, прежде чем остановить поставки газа. Поставки возобновились через пару дней. Госдепартамент призвал обе стороны вернуться за стол переговоров. В марте Дик Чейни выступил на Вильнюсском форуме и обвинил Россию в использовании энергоносителей в качестве орудия политического шантажа.

Спустя три года эта история повторилась: Газпром, не сумев добиться соглашения с Украиной по ценам на газ, снова – 1 января 2009 года – перекрыл поставки. Но и Украина, и Европа на этот раз подготовились к давлению Москвы и по большей части не ощутили перебоев с поставкой газа{530}. Даже когда в 2010 году к власти на Украине пришел более пророссийски настроенный Виктор Янукович, российско-украинские трения в вопросах цены за газ и собственности на газопроводы сохранились; это показывало, что причина газовых разногласий – не только в геополитике.

Российские энергетические поставки опять стали предметом трансатлантических споров, как и четверть века назад. «Новая» Европа была гораздо более зависима от российского газа и гораздо более озабочена тем, что Россия может использовать поставки энергоносителей в политических целях, чем «старая» Европа, у которой был более позитивный опыт импорта российского газа и связанных с ним политических отношений. Именно газ, а не нефть, был камнем преткновения. Клиент на том конце газовой трубы может импортировать газ только у одного поставщика, в данном случае – у Газпрома. В случае прекращения поставок заменить их покупкой газа у другого поставщика не представляется возможным. Главное, что заботило Вашингтон в этом вопросе, – повлияет ли осознание Европой своей зависимости от российских энергоносителей на политические решения, принимаемые в европейских столицах, особенно в Берлине, и не побудит ли эта зависимость европейские правительства воздержаться от ужесточения политики в отношении России, когда в этом возникнет потребность. Дебаты эти – учитывая некоторые заявления американских конгрессменов – навевали воспоминания об аналогичных спорах времен холодной войны.

Особенную обеспокоенность вызывал у администрации Буша газопровод «Северный поток», предназначавшийся для транспортировки российского газа в Германию по дну Балтийского моря, иными словами, в обход Украины и Польши. Это позволяло России сократить поставки газа и снизить плату за его транзит тем странам, в отношениях с которыми у Москвы имелись сложности. «Северный поток» оказался весьма противоречивой темой. Соглашение по этому проекту с Путиным заключил канцлер Германии Герхард Шрёдер, который вскоре после этого, в 2005 году, проиграл выборы Ангеле Меркель и тут же после ухода из власти занял пост председателя консультационного совета по «Северному потоку». Кроме того, по поводу самого длинного в мире подводного газопровода высказывались опасения экологического плана. Министр обороны Польши Радослав Сикорский отозвался о планируемом газопроводе как о новой версии пакта Молотова – Риббентропа 1939 года – российско-германского «предприятия», противоречившего интересам Польши. Впрочем, то было несколько преувеличенное выражение традиционных страхов Центральной Европы. При этом «Северный поток» отвечал политике диверсификации поставок газа. В конечном счете все возражения союзников Германии по ЕС удалось преодолеть, и в 2011 году газопровод был запущен в эксплуатацию. Администрация Буша недооценила то обстоятельство, что в области энергетики Европу и Россию связывают отношения взаимозависимости. Правда, это взаимозависимость неравноценная, поскольку Европа оказалась бы более уязвимой в случае прекращения поставок из России, чем сама Россия, если бы она лишилась доходов от экспорта газа в Европу. В то же время Россия также зависит и от ряда государств СНГ, через территорию которых осуществляется транзит российского и среднеазиатского природного газа. Таким образом, Россия и Европа зависят друг от друга, и в обозримом будущем такое положение вещей сохранится. В пользу этого говорит и тот факт, что после крупной аварии на японской АЭС «Фукусима-1» в 2011 году Германия объявила, что немедленно сворачивает свою программу атомной энергетики, – это может повысить зависимость страны от российского природного газа{531}. До 2008 года среди тех сотрудников администрации Буша, что более скептически относились к России, бытовало мнение, что процветающая и уверенная в себе Россия, получающая сверхдоходы при высоких ценах на энергоносители, вполне могла бы на время прекратить поставки в Европу без всякого экономического ущерба для себя. Стоит ли говорить, что власти Германии и других европейских стран не слишком хотели выслушивать нотации американских коллег про опасную зависимость от России{532}. У европейских лидеров также возник законный вопрос: с какой стати Вашингтон вмешивается в сделки с их крупнейшим соседом, который располагает огромными ресурсами и обширным рынком для европейских товаров?

После того как Буш покинул Белый дом, беспокойство США по поводу экспорта российского газа в Европу несколько поутихло. Зато на первый план в энергетике США выдвинулась тема извлечения нетрадиционного газа из сланцевых пород. В структуре добычи энергоносителей США доля сланцевого газа возросла с 2 до 44 %, и еще до конца десятилетия США начали экспортировать сжиженный природный газ (СПГ). Мощности, созданные под экспорт СПГ в США, теперь используются для поставки СПГ в Европу, поскольку самим Соединенным Штатам эти мощности не нужны; это, в свою очередь, сокращает европейский спрос на российский газ{533}. Более того, США вполне могут стать экспортером СПГ в Европу, что составит еще больше конкуренции Газпрому. В Газпроме настолько встревожились из-за «сланцевого бума», который может привести к снижению европейских закупок его газа, что на Санкт-Петербургском экономическом форуме в 2010 году председатель правления Газпрома Алексей Миллер во всех красках расписывал экологические риски, сопряженные с извлечением сланцевого газа{534}. Если говорить вкратце, то Европа стремится обеспечить себе на будущее несколько потенциальных альтернатив газпромовскому газу, рассчитывая среди прочего на запасы сланцевого газа в Польше и на Украине.

Каспийское дерби: чем больше трубопроводов, тем лучше

Каспийские энергоресурсы также служат источником раздоров в американо-российских отношениях. Администрации Клинтона и Буша старались укрепить мировую энергетическую безопасность за счет создания новых маршрутов для транспортировки в Европу нефти и газа Каспийского бассейна в обход России. Это позволило бы снизить роль последней как главного источника экспорта для добываемых в регионе энергоносителей. После развала Советского Союза Каспийское море стали образно называть ареной для «новой Большой игры». Но если Редьярд Киплинг под «Большой игрой» подразумевал геополитическое соперничество Британской и Российской империй за влияние в Афганистане, то новая «большая игра» помимо геополитического приобрела еще и геоэкономический аспект, а соперничество развернулось не только за влияние, но и за ресурсы, которыми так богат регион. Если раньше на Каспии было всего два прибрежных государства, то после 1991 года их стало целых пять – Россия, Азербайджан, Туркменистан, Казахстан и Иран. Ставки в этой игре для всех постсоветских государств существенно возросли, поскольку уже стало ясно, что бассейн Каспийского моря изобилует запасами углеводородов и, вероятно даже, сравним по их запасам с Северным морем. Для американцев задача состояла в том, чтобы помочь новым государствам в плане экономического развития и укрепить их самостоятельность. Россия же с самого начала заявила, что у США нет никаких оснований вмешиваться в дела Каспийского региона. Но США придерживались иной позиции: пока они связаны контрактными обязательствами по проектам как минимум с двумя прибрежными государствами, им не требуется одобрения России, чтобы действовать в регионе. Таким образом, у Соединенных Штатов и России изначально существовало фундаментальное расхождение во взглядах на статус Каспия{535}.

России было очень трудно примириться с этими новыми реалиями. Один из российских министров энергетики в 1990-х в ответ на вопрос о каспийской нефти, грохнув кулаком по столу, вскричал: «Это наша нефть!»{536} И все же с самого начала 1990-х годов Вашингтон последовательно оказывал поддержку строительству нефте– и газопроводов, связывающих Каспий со средиземноморским регионом через Турцию и Грузию, то есть в обход территории России и, кстати, Ирана тоже. Государственный департамент США еще в 1995 году назначил своего первого посла для специальных поручений по евроазиатскому газу – им стал посол Ричард Морнингстар. В этой роли он выступал при администрации Клинтона, а потом и при нынешней администрации Обамы, пока в 2012 году его не назначили послом США в Азербайджане. Россия рассматривала попытки США способствовать строительству альтернативных газопроводов как часть более масштабной американской стратегии по ослаблению влияния Москвы на ее ближайших соседей. После первой встречи Морнингстара в 1998 году с Игорем Ивановым последний отозвался о нем с некоторой язвительностью в голосе: «Мы знаем, кто он такой, и нам не нравится, чем он занимается»{537}.

Зато Вашингтон нашел готовых союзников в лице международных нефтяных компаний и на протяжении всего этого периода тесно сотрудничал с ними. Самым достойным плодом этого сотрудничества стала прокладка нефтепровода Баку – Тбилиси – Джейхан (БТД). Переговоры по проекту этого нефтепровода между правительством США, нефтяными компаниями, Азербайджаном и его соседями шли долго и тяжело. В итоге выбранный маршрут прокладки оказался самым длинным из существующих в мире; он пересекал труднодоступную горную местность и к тому же был чрезвычайно дорог. Россия возражала против строительства БТД, но сломить решимость международных игроков ей так и не удалось. Как заметила по этому поводу Мадлен Олбрайт, «мы не хотим через десяток лет биться головой об стену и спрашивать себя, какого черта мы не построили этот трубопровод»{538}. После нескольких лет жестких переговоров при значительном содействии со стороны США Азербайджан, Грузия и Турция подписали соглашение по трубопроводу, который будет поставлять нефть с бакинского терминала в Сангачале на Каспийском море через Грузию, затем по территории Турции до Джейхана на южном побережье Турции. Потребовалось четыре года и столько же миллиардов долларов, чтобы проложить нефтепровод БТД длиною 1768,7 км. В проекте были задействованы 27 кредитных учреждений, документация насчитывала полторы тысячи страниц{539}. Первая партия нефти была прокачана по трубопроводу БТД в 2006 году. Доля British Petroleum в проекте БТД составила 30 %, у компаний ConocoPhillips, Amerada Hess, Lukoil и Unocal были меньшие доли. Впоследствии параллельно БТД был проложен еще один трубопровод для транспортировки газа с азербайджанского газового месторождения Шах-Дениз в Турцию.

Реакция России на строительство нефтепровода Баку – Тбилиси – Джейхан была именно такой, как ожидалось. Российские обозреватели заявляли, что это «политический проект», за которым стоят США, что проект несостоятелен с экономической точки зрения и отягощен рисками в плане безопасности, поскольку проходит по территориям Грузии и Азербайджана, где происходят межэтнические конфликты. Вашингтон изображался как главный инициатор и вдохновляющая сила данного проекта{540}. Тем не менее, когда трубопровод построили, Россия не чинила препятствий его функционированию. В период российско-грузинской войны 2008 года трубопровод не пострадал, хотя отдельные его участки находились в зоне боевых действий.

Следующим эпизодом в разворачивающейся большой игре стало соперничество вокруг южного маршрута транспортировки каспийского газа в Европу. При администрации Буша США и их европейские союзники начали изучать различные варианты маршрутов для трубопровода, самый амбициозный из которых получил название «Набукко» (по названию оперы Верди, которую однажды вечером слушали в венском театре участники рабочей группы проекта). По замыслу инициаторов проекта, трубопровод предназначался для транспортировки газа из Турции, а оттуда через Балканы в Южную Европу. Главная загвоздка состояла в том, откуда брать газ для прокачки по трубопроводу{541}. Изначально возникла идея качать туркменский газ, но позже открытие крупных месторождений газа в Азербайджане перевесило чашу весов в его сторону (однако пока шло время, обсуждались и другие источники газа, в том числе месторождения в иракском Курдистане).

Если Герхард Шрёдер выступал в роли главного агитатора за «Северный поток», то его бывший коллега, министр иностранных дел Йошка Фишер взял на себя такую же роль в отношении проекта «Набукко»{542}. Дискуссии по последнему растянулись на годы, но оставались вопросы относительно коммерческой жизнеспособности проекта, и было не до конца ясно, будет ли вообще построен этот трубопровод. Решительно не желая повтора истории с БТД, Россия внесла контрпредложение, еще один вариант обхода территории Украины – проект «Южный поток». Газпром привлек к соглашению в качестве главных партнеров итальянскую компанию ENI, германскую Wintershall и французскую EDF. Впрочем, этот проект тоже напоролся на препятствия, и возможность его строительства также оказалась под вопросом{543}. Как это ни странно, но в обоих случаях – и с «Набукко», и с «Южным потоком» – главным препятствием для строительства выступал Туркменистан, чем дальше, тем больше поворачивающийся лицом к Востоку. В 2009 году был пущен в эксплуатацию газопровод из Туркменистана в Китай, и по договоренности сторон планировалось строительство еще нескольких ниток. Европейцев же по-прежнему тревожила мысль, что газопровод «Южный поток» только увеличит их зависимость от российского газа. Как обмолвился высокопоставленный чиновник Евросоюза, «мы не хотим, чтобы эти энергетические проекты попали на стол Путину»{544}. Что касается администрации Обамы, то посол Морнингстар высказался так: «Мы не рассматриваем это как игру с нулевым результатом, а они [российская сторона] – да»{545}. В 2013 году Азербайджан отдал предпочтение участию в проекте Трансадриатического газопровода, по которому газ будет поступать в Италию.

Американские энергетические компании в России

Опыт работы американского бизнеса в российском энергетическом секторе довольно неоднозначный. Несколько крупных американских нефтяных компаний в начале 1990-х годов начали инвестировать в российские энергетические проекты, и им удалось закрепиться в стране, несмотря на все трудности. Главных трудностей было две. Во-первых, следовало убедить российскую сторону, что нефтяной отрасли нужен крупный западный капитал. Во-вторых, отыскать взаимоприемлемые правовые механизмы, дающие разумное соотношение рисков и прибыли. Первая задача оказалась более фундаментальной и сложной. Это объясняет, почему на долю американских компаний приходится всего 5 % производства нефти в России. Первыми рискнули Exxon и Conoco. Правительство Ельцина решило заключить с несколькими компаниями соглашение о разделе продукции. Компания, подписывающая такое соглашение, направляет прибыль на возмещение всех своих затрат, прежде чем делиться ею с государством. Exxon получила тридцатипроцентную долю в консорциуме по разработке ресурсов на острове Сахалин – «Сахалин-1» (не путать с проектом «Сахалин-2»; участвующая в нем компания Shell впоследствии была оштрафована экологическими чиновниками, вдруг бросившимися на защиту окружающей среды[54]). В рамках проекта «Сахалин-1» Exxon сотрудничала с несколькими партнерами, в том числе с «Роснефтью», в значительной мере принадлежащей государству. Позже компания Conoco с разрешения Путина выкупила 20 % частной нефтяной компании «Лукойл». Но впоследствии Conoco продала свою долю в «Лукойле» и ушла из России.

Когда Путин пришел к власти, то, учитывая его убежденность, что энергетические ресурсы должны находиться под контролем государства, стало понятно, что ни одна крупная энергетическая сделка с иностранной компанией не может быть заключена без благословения президента. Дело Михаила Ходорковского особенно наглядно показало, что отныне игра пойдет по новым правилам. Ходорковский осмелился нарушить пакт, который российские олигархи заключили с Путиным после прихода того к власти, и бросил ему политический вызов. Ходорковскому удалось «купить» достаточно голосов в Думе, чтобы провалить кремлевский законопроект об увеличении налогов на нефтедобывающие компании. Ходили слухи, что Ходорковский вынашивает амбициозные планы сменить Путина у власти и стать президентом России или же превратить ее в парламентскую республику и стать премьером России{546}. Ходорковский нарушил и еще одно правило. Он начал переговоры с компаниями ExxonMobil и Chevron о продаже принадлежащего ему контрольного пакета акций ЮКОСа. В сентябре 2003 года глава Exxon Ли Реймонд встретился с Путиным, и у него возникло впечатление, что Путин не станет возражать против этой сделки{547}. Как показали дальнейшие события, впечатление это было ложным.

25 октября 2003 года, когда самолет с Ходорковским на борту сел в новосибирском аэропорту для дозаправки, скрытно переброшенная к посадочной полосе группа вооруженных агентов ФСБ ворвалась в салон. Ходорковского в наручниках вывели из самолета и арестовали. После ареста Ходорковского «Роснефть» приобрела основные активы ЮКОСа в ходе непрозрачной сделки, состоявшейся в Твери{548}. Меньше чем через год после раздробления ЮКОСа на части Путин позвонил близкому другу президента Буша Дональду Эвансу, занимавшему в его администрации пост министра торговли, и предложил пост председателя правления «Роснефти». Эванс отклонил предложение, но этот эпизод проливает свет на несколько аспектов американо-российских отношений. Путин, несомненно, полагал, что дело ЮКОСа мало повлияло на отношения России и США. Так оно и было{549}. Хотя у Ходорковского имелись сторонники и сочувствующие в США и особенно в Конгрессе, в его защиту активно проводились пиар-мероприятия, все же представители американского частного сектора, непосредственно соприкасавшиеся с Ходорковским, считали его бизнесменом неуступчивым и безжалостным. Поэтому после его ареста американские предприниматели не торопились бежать на помощь.

Путин между тем все-таки дал добро на ряд партнерских проектов российских нефтяных компаний с западным бизнесом. Первым из них стало слияние British Petroleum и российской ТНК (Тюменской нефтяной компании). В результате сделки, подписанной в 2003 году в присутствии премьер-министра Великобритании Тони Блэра и российского президента Путина, была создана компания ТНК-BP, в которой каждый из участников получил 50 %. Впоследствии Путин говорил, что это была ошибка и что сделки в формате «50 на 50» не работают. Новая компания принесла значительные прибыли обеим сторонам, однако с самого начала ее подтачивали разногласия, то и дело возникавшие между партнерами. С российской стороны ведущими акционерами стали олигархи Михаил Фридман, Виктор Вексельберг и Герман Хан (четвертый партнер, Лен Блаватник, несколько десятков лет как эмигрировал в США). В конце концов после череды коллизий между партнерами генеральный директор ТНК-BP американец Роберт Дадли был вынужден покинуть страну и удалиться в «неизвестное место». Впрочем, позднее, 14 января 2011 года, Дадли как ни в чем не бывало появился на публике в компании премьер-министра Путина и вице-премьера Игоря Сечина возле сияющей новогодними огнями елки; они объявили о договоренности BP и «Роснефти» учредить совместное предприятие для разработки нефтегазовых месторождений на российском арктическом шельфе. Очевидно, что эта сделка получила одобрение Путина. Однако российские партнеры ТНК-BP опротестовали сделку, заявляя, что у BP есть юридическое обязательство предоставить им право первого выбора в любом ее проекте, предполагающем разработку энергоресурсов в России{550}.

Тогда «Роснефть» обратила взоры на других потенциальных партнеров. 16 апреля 2012 года в присутствии Владимира Путина и Игоря Сечина президент Exxon Рекс Тиллерсон и президент «Роснефти» Эдуард Худайнатов в Москве подписали соглашение на сумму $3,2 млрд о совместной разведке месторождений в Арктике{551}. Сделка предусматривала приобретение «Роснефтью» тридцатипроцентной доли в некоторых материковых и морских проектах Exxon Mobil в США и Канаде{552}. Кроме того, Exxon обязывалась оказать «Роснефти» помощь в добыче трудноизвлекаемой нефти в Западной Сибири. На следующий день после подписания соглашения Игорь Сечин отправился в свое первое путешествие в США, чтобы рассказать о проекте акционерам{553}. Новый проект, заявил Сечин, преодолел «излишнюю политизированность» и «исторически сложившиеся стереотипы, которые осложняли» американо-российские отношения. Сделку он охарактеризовал как «реальное большое окно возможностей»{554}. Станет ли это эпохальное соглашение началом новой фазы в американо-российских отношениях? Учитывая сложность самого проекта, а также непростые природные условия Арктики, ответ станет ясен не раньше чем через несколько лет.

Через десять лет после создания совместное предприятие ТНК-BP было свернуто. BP продала свою долю «Роснефти», получив в обмен на нее чуть менее 20 % акций российского нефтяного гиганта. Вскоре после этого и российские акционеры продали свои доли той же «Роснефти».

Энергетическое сотрудничество в госсекторе

Государственное сотрудничество США с Россией в области энергетики началось при администрации Буша, но стало более значимым уже при Обаме. На саммите в Москве в мае 2002 года Буш и Путин объявили, что учреждается Американо-российский диалог по вопросам энергетики, призванный открыть новые области для совместных проектов. Первый российско-американский деловой энергетический саммит прошел в университете Райса в Хьюстоне в октябре 2002 года. В нем участвовали высшие чиновники обеих стран, а также руководство 70 американских и российских компаний; основными докладчиками выступили Михаил Ходорковский и президент «Лукойла» Вагит Алекперов. Среди прочего на саммите обсуждались американские инвестиции в российский энергетический сектор, а также перспективы импорта Соединенными Штатами российской нефти{555}. И все же формат энергетического диалога дал очень скромные результаты, главным образом потому, что не удавалось найти достаточное количество взаимовыгодных совместных проектов, особенно после ареста Ходорковского и отнесения нефти и газа к «стратегическим» секторам российской экономики. Хотя диалог продолжался, американские компании считали, что рискованно ввязываться в совместные проекты в ситуации, когда российское государство становится все более крупным и сильным игроком в секторе энергетики. Министр торговли Эванс вначале возлагал большие надежды на энергетический диалог двух стран. «У меня было ощущение, что наши дела идут в гору, – сказал он. – Но потом цены на нефть пошли на взлет, и становилось все труднее убеждать их [участников диалога] сделать те простые вещи, которые они должны были делать»{556}.

В 2009 году в рамках только что созданной Российско-американской двусторонней президентской комиссии администрация Обамы учредила Рабочую группу по энергетике. В круг задач группы вошли не только совместные проекты, но и ряд проблем, в том числе эффективность использования энергоресурсов, новые технологии, такие как обогащение угля и умные электросети, а также изменение климата и атомная энергетика. «Наметилось реальное сближение интересов, – рассказывал Дэниел Понеман, – но это только начало процесса»{557}.

Арктика

2 августа 2007 года Кремль отправил в Арктику экспедицию в составе атомного ледокола и двух подводных лодок, чтобы установить российский флаг на дне Северного Ледовитого океана в точке Северного полюса. Это мероприятие стало возможным благодаря таянию арктического ледяного покрова, который уже некоторое время сокращается в размерах (специалисты утверждают, что лет через тридцать летняя ледовая «шапка» Арктики может полностью исчезнуть). После того как российский триколор был установлен в точке Северного полюса, известный полярник и депутат Государственной думы от правящей партии «Единая Россия» Артур Чилингаров заявил: «Арктика наша, и мы должны обозначить здесь свое присутствие»{558}. Спустя несколько дней российские стратегические бомбардировщики осуществили несколько облетов акватории Северного Ледовитого океана впервые со времен холодной войны. Это вызвало возмущенную реплику министра иностранных дел Канады: «Послушайте, сейчас не пятнадцатый век. Вы не можете просто идти по миру, расставлять флаги и говорить: “Это наша территория”». Превратится ли Арктика в новую арену острого соперничества России и Соединенных Штатов?

Потенциальные ставки в таком соперничестве очень высоки. По данным Геологической службы США, в Арктике располагается примерно четверть пока не разработанных мировых запасов нефти и газа; сообщается также о наличии алмазов, золота, платины, оловянных, марганцевых, никелевых и свинцовых руд. Если таяние арктических льдов продолжится нынешними темпами, то уже через пару десятилетий значительные площади Северного Ледовитого океана лишатся ледяного панциря, что существенно облегчит задачу морской разработки минеральных ресурсов и откроет альтернативный, северный морской путь между Атлантикой и Тихим океаном. Для США, России и других государств региона (Канады, Норвегии и Дании) Арктика очень тесно связана с ключевыми вопросами национальной безопасности – это территориальный контроль, доступ к энергоресурсам, доступные способы транспортировки. Китай также заявляет о себе как об арктическом государстве. Главная цель арктической политики России пока что состоит в обосновании претензий страны на территории континентального шельфа, лежащие за пределами 200-мильной экономической зоны, установленной Конвенцией ООН по морскому праву. Россия планирует разрабатывать богатые шельфовые ресурсы, и, по мнению Москвы, основная часть арктических запасов энергоносителей приходится именно на российский сектор. Этот регион уже обеспечивает российской экономике от 12 до 15 % ВВП{559}.

В 2009 году Москва обнародовала основы своей политики в отношении Арктики. В документе подчеркивалось твердое намерение России осваивать значительные запасы арктических углеводородов, а также развивать Северный морской путь как единую транспортную систему, связывающую Европу и Азию. В документе рассматривался также вопрос о необходимости военного присутствия в Арктике для обеспечения безопасности региона. В целом документ выдержан в довольно умеренном тоне и лишь вскользь затрагивает острые вопросы безопасности. Арктическая стратегия России демонстрирует как твердую позицию Кремля в отношении региона, так и готовность сотрудничать с другими арктическими государствами{560}. Россия по-прежнему утверждает, что подводные арктические хребты имеют континентальное происхождение и являются продолжением российской зоны континентального шельфа, а значит ее территорией, что оспаривается другими арктическими государствами. Тем не менее США и их партнеры, в том числе и Россия, работают вместе в рамках Арктического совета, учрежденного в 1996 году для развития сотрудничества в регионе. В Арктике Соединенные Штаты и Россия, а также другие прибрежные государства вот уже некоторое время мирно и спокойно решают коммерческие и геостратегические проблемы – видимо, по той причине, что это сложное переплетение общих и частных интересов препятствует потенциальным двусторонним конфликтам.

Изменение климата

Владимир Путин не раз отмечал, что глобальное потепление полезно России, поскольку в результате температура на территории Сибири повысится на два-три градуса. На самом деле Россия как выиграет, так и пострадает от изменения климата. Высказывания президента Дмитрия Медведева в 2009 году на проходившей в Копенгагене Конференции ООН по изменению климата и его обещание, что к 2020 году Россия собирается сократить выбросы углерода на 25 % по сравнению с уровнем 1990-х годов, явно свидетельствует, что часть российского руководства серьезнее, чем раньше, относится к проблеме изменения климата. Не может ли эта проблема послужить полем для сотрудничества США и России? В конце концов, Россия занимает третье место в мире по объему выбросов углекислого газа в атмосферу, уступая по этому показателю только США и Китаю, но опережая Индию.

По общему мнению экспертов, глобальное потепление будет иметь самые разнообразные последствия для России – крупнейшей страны на планете с широким разнообразием климатических условий и рельефа. Однако в любом случае долгосрочные последствия могут быть достаточно серьезными{561}. С одной стороны, вследствие потепления площади сельскохозяйственных земель на севере России расширятся, а отопительный сезон сократится, что, в свою очередь, снизит спрос на энергию. С другой стороны, таяние вечной мерзлоты на территории Сибири создаст дополнительную нагрузку на устаревающую транспортно-энергетическую инфраструктуру России. Учитывая, насколько высока роль экспорта энергетических ресурсов в поддержании экономического роста России, а также пагубные последствия изменения климата для ее энергетического сектора, у Москвы есть немало серьезных стимулов, чтобы присоединиться к США, Китаю и Индии в вопросе сокращения выбросов углерода.

Как стало ясно на конференции ООН в Копенгагене, Россия не претендует на лидерство в борьбе с изменением климата и до недавнего времени не играла сколько-нибудь существенной роли в данном вопросе. Тем не менее Медведев заявил о готовности России поддержать дальнейшие международные переговоры в этой области. В ноябре 2009 года Путин в довольно осторожных выражениях сообщил, что поддерживает датскую инициативу по выбросам углерода, которая, как предполагалось, заменит Киотский протокол[55], – но лишь в той мере, в какой эта новая инициатива будет учитывать особенности России, прежде всего огромные площади лесов, поглощающие CO_2 из атмосферы. Учитывая российскую готовность к сотрудничеству, администрация Обамы вышла с предложением совместно работать в области сокращения выбросов углерода и торговли квотами на выбросы вредных газов; в поддержку решения этих вопросов уже высказались «Роснефть» и другие крупнейшие российские компании. В период президентства Медведева Белый дом и Кремль придерживались единого мнения, что работать по проблеме изменения климата очень важно, хотя некоторая часть российского политического истеблишмента упорно подвергала сомнению актуальность проблемы. Не совсем понятно, какой подход к этим проблемам изберет Кремль в дальнейшем. Вашингтон относит изменение климата к числу своих главных приоритетов, чего пока не скажешь о России.

Мирный атом

Применение атомной энергии для гражданских нужд – это еще одна область, где США и Россия обсуждают сотрудничество и где у России имеется сравнительное преимущество. В этой отрасли у России есть солидный опыт, а США свой опыт постепенно утрачивают: старое поколение инженеров и конструкторов, создававших американскую атомную энергетику, постепенно уходит на покой, а смены у них нет. Переговоры о сотрудничестве в области мирного использования атомной энергии Вашингтон и Москва начали еще до распада СССР в 1991 году. Тогда стороны впервые обсудили возможность заключения так называемого «соглашения 123». (В Законе США об атомной энергетике статья о международном сотрудничестве имеет номер 123, и у США заключены «соглашения 123» с рядом стран.) Переговоры, проходившие в начале 1990-х годов, споткнулись на проблеме Ирана. Вашингтон был готов допустить коммерческое сотрудничество в атомной энергетике с Россией только при условии, что последняя прекратит ядерное сотрудничество с Ираном. После того как Россия в 1995 году заключила с Ираном соглашение о завершении строительства реактора для Бушерской АЭС, американо-российские переговоры по вопросам атомной энергетики были временно свернуты. В 2005 году, когда администрация Буша признала, что реактор АЭС в Бушере не представляет угрозы для режима нераспространения ядерного оружия, переговоры по гражданскому использованию атомной энергии возобновились. В мае 2008 года было подписано американо-российское соглашение о сотрудничестве в области мирного использования атомной энергии. Однако тогда оно не вступило в силу: его должен был ратифицировать Конгресс США, но в августе 2008 года вспыхнула российско-грузинская война, и администрация Буша отозвала соглашение из Конгресса.

Администрация Обамы повторно внесла соглашение на рассмотрение в Конгресс, и в конечном счете оно вступило в силу в январе 2011 года{562}. Еще рано судить о возможностях, которые открывает «соглашение 123», но на сегодня самыми перспективными направлениями представляются научно-техническое сотрудничество по усовершенствованному ядерному топливному циклу и по разработке инновационных энергетических ядерных реакторов{563}. Заместитель министра торговли США Дэниел Понеман объясняет, что «соглашение 123 не есть подарок. Оно служит интересам безопасности обеих стран. Обе стороны намерены добиваться, чтобы оно работало. Мы убедились, что сотрудничество в области мирной атомной энергии не должно зависеть от взлетов и падений в двусторонних политических отношениях»{564}.

ВТО и конец поправки Джексона – Вэника

Хотя в России возникла рыночная экономика и страна интегрировалась в мировые рынки, до августа 2012 года она все еще оставалась за порогом ведущей торговой организации мира – ВТО. Вступление в эту организацию стоило России 18-летних утомительных и напряженных переговоров – рекорд в истории ВТО. Переговоры затянулись в том числе из-за наличия внутрироссийской оппозиции – бизнесов и министерств, не заинтересованных в выходе на рынки с более высокой конкуренцией, на что обрекло бы их членство в ВТО{565}. До самого момента ратификации Государственной думой протокола о присоединении в России кипели жесточайшие споры о том, разумно ли вступать в ВТО. 31 мая 2012 года в адрес Медведева и Путина поступило прошение руководителей 81 российской компании отсрочить вступление России в ВТО – это, мол, больно ударит по российским производителям и приведет к «массовой» безработице в обрабатывающей промышленности и сельском хозяйстве{566}. Путин признал, что вступление в ВТО – «очень острый вопрос», и заметил: «Он и меня очень волнует, не скрою»{567}.

Другим препятствием для вступления России с ВТО были возражения Грузии, которая уже состояла в этой организации и хотела исключить возможность поставок Россией оружия в Южную Осетию и Абхазию. Россия настаивала, что США должны оказать давление на своего партнера Грузию, чтобы она сняла возражения против членства России в ВТО. Добиться компромисса стоило огромных трудов, после чего частная швейцарская фирма взялась наблюдать за пограничными пунктами пропуска, ставшими предметом споров{568}.

И республиканские, и демократические администрации США всегда были едины во мнении, что, несмотря на недостаток прозрачности в ведущих секторах российской экономики, все же лучше, чтобы Россия состояла в организации, где работают внятные правила, чем оставалась бы за пределами этой структуры. Со вступлением России в ВТО американо-российская торговля могла бы удвоиться – хотя и в этом случае на нее все равно приходилось бы всего 2 % от внешнеторгового оборота США.

Однако главное препятствие все еще не было устранено. Соединенные Штаты Америки остались единственным членом ВТО, так и не установившим для России статус постоянных нормальных торговых отношений. Поправка Джексона – Вэника, которая увязывала статус постоянного торгового партнера с проблемой эмиграции из СССР (и России), формально еще действовала. Это было ненормальное положение дел. Поправка Джексона – Вэника, принятая еще в 1974 году, разрешала американо-российскую торговлю при условии, что советским гражданам еврейской национальности будет предоставлено право эмигрировать из СССР. В 2012 году поправка явно была лишена уже всякого смысла: выезд из России больше никак не ограничивался, Путин несколько раз побывал с официальными визитами в Израиле, между Москвой и Тель-Авивом действовало ежедневное авиасообщение, а россияне и израильтяне вовсю пользовались благами безвизового въезда-выезда в обе страны (между США и Россией такого режима нет). Но при всем этом Конгресс с завидным упорством отказывался отменить ограничение, поскольку оно, как считали американские конгрессмены, дает рычаг воздействия на Россию. В период первой администрации Буша Конгресс США был весьма близок к тому, чтобы отменить злосчастную поправку, но тут началось дело ЮКОСа и российская сторона наложила ограничения на импорт из США свинины и курятины, что погубило переговоры о снятии поправки. Белый дом все же не готов был растрачивать весь свой политический капитал ради отмены поправки.

В 2012 году, когда вступление России в ВТО стало уже вопросом практически решенным, президентская администрация опять начала лоббировать в Конгрессе аннуляцию поправки Джексона – Вэника. Администрацию поддерживали группы, представляющие американские интересы в России, например Американо-российский деловой совет и Американская торговая палата в России. Их главный аргумент заключался в том, что когда Россия станет полноправным членом ВТО, американский бизнес окажется в невыгодном положении, поскольку США так и не предоставили России статус постоянного торгового партнера. Россия, утверждали они, наверняка предпочтет вести дела в странах, которые не облагают ее дополнительными тарифами, как это происходит в США. Америке это будет стоить еще и рабочих мест, которые уплывут от нее к европейским и азиатским странам{569}.

Некоторых конгрессменов не поколебал и этот аргумент. Так, председатель комитета по иностранным делам Палаты представителей Конгресса США Илеана Рос-Лейтинен в июле 2012 года назвала нормальные торговые отношения «подарком» для России, хотя на самом деле это пошло бы на пользу американскому экспорту и увеличило бы число рабочих мест в экспортных отраслях. Но тут произошел неожиданный поворот – возникла идея увязать предоставление России искомого статуса с принятием другого закона. Палата представителей и Сенат выразили общее мнение, что отмена поправки Джексона – Вэника должна быть увязана с принятием «Закона Магнитского» (о нем речь пойдет в главе 10). Белый дом не желал такой привязки. Тем не менее стало очевидно, что добиться аннулирования поправки Джексона – Вэника без принятия «Закона Магнитского» не удастся. После серии интенсивных переговоров «Закон Магнитского» получил одобрение обеих палат Конгресса, а России был предоставлен статус постоянного нормального торгового партнера.

Как отразится членство России в ВТО на американо-российских отношениях, покажет будущее. Однако разгоревшаяся в 2012 году перебранка по поводу статуса торговых отношений с Россией продемонстрировала, что двусторонние экономические отношения по-прежнему сталкиваются с препятствиями и что у четвертой перезагрузки были свои границы.

Глава 9

Перезагрузка или перегрузка? Инициатива Обамы

В марте 2009 года во время своей первой встречи с министром иностранных дел России Сергеем Лавровым в Женеве государственный секретарь США Хиллари Клинтон вручила ему маленькую подарочную коробочку. Под жадными взглядами репортеров Лавров открыл ее и обнаружил внутри красную кнопку, поверх которой красовалось написанное латиницей слово: peregruzka. Бегло взглянув на сувенир, Лавров удивленно обратился к Хиллари Клинтон: «Вы написали неправильно»{570}. По замыслу американской стороны, на кнопке должно было значиться слово perezagruzka, а вовсе не «перегрузка». Не смутившаяся этой досадной путаницей, Клинтон отшутилась, и обе стороны в том же шутливом тоне признали, что повестка у них и правда перегружена{571}. На следующий день российская газета «Коммерсантъ» вышла с таким заголовком: «Сергей Лавров и Хиллари Клинтон нажали не на ту кнопку»{572}.

Так что же означало это понятие «перезагрузка»? Вопрос не только в буквальном значении, но и в философском. Означало ли это нажать на кнопку и вернуться к прежнему статус-кво? Если так, то к какому именно статус-кво? Перезагрузка включает в себя все то, что было прежде, ничего нового она не предполагает. Разнообразие метафорических трактовок «перезагрузки» было столь же широким, как и ее политический смысл. Некоторые российские обозреватели утверждали, что peregruzka куда лучше отражает суть и перспективы американо-российских взаимоотношений, чем правильное слово perezagruzka{573}. В конечном счете российское правительство никогда не воспринимало перезагрузку как свое детище и все время настаивало, что инициатором перезагрузки выступило не оно, а американская сторона. Как высказался по этому поводу замминистра иностранных дел России Сергей Рябков, «”перезагрузка” как термин – это не наш слог, не наш язык, не наше слово, мы предпочитаем говорить о том, чтобы продолжить позитивную тенденцию последнего времени»{574}. К тому времени, как Медведев покинул Кремль, освободив президентское кресло для Путина, неправильное слово на той пресловутой кнопке, казалось, лучше отражало положение дел, чем изначально подразумевавшееся. Российско-американские отношения и в самом деле были перегружены раздорами и недоверием времен холодной войны и последующих десятилетий; но все же администрация Обамы в свой первый срок ухитрилась нажать кнопку перезагрузки и улучшить как атмосферу, так и содержание двусторонних отношений.

Притом что инициатива возобновления более дружеских отношений с США после 11 сентября исходила от российской стороны, идея в четвертый раз после окончания холодной войны перезагрузить американо-российские отношения зародилась в Вашингтоне. Администрация Обамы пришла к власти в период очередной напряженности в американо-российских отношениях и заявила, что улучшение отношений с Москвой – один из ее внешнеполитических приоритетов. С точки зрения России предложенная Обамой перезагрузка представляла собой всего лишь корректировку американского политического курса, и из этого следовало, что именно на американской стороне лежит ответственность за ухудшение двусторонних связей. Перезагрузка привела к тому, что США в большей степени изменили свою политику по отношению к России, чем Россия – по отношению к США, и это признавали как критики, так и сторонники этой идеи в обеих странах. Этому способствовало и то, что и Белый дом, и Кремль обрели новых хозяев.

Представители американских властей подчеркивали, что у перезагрузки были ограниченные цели, большинство которых достигнуто, и что к 2012 году понятие «перезагрузка» перестало отражать суть американо-российских отношений{575}. Путин и сам заявил в ходе почти пятичасовой пресс-конференции в декабре 2012 года, что война в Ираке отравила отношения двух стран, и в очередной раз повторил, что термин «перезагрузка» придумали в Вашингтоне и что в отношениях двух стран нет ничего такого, что требовало бы перезагрузки{576}. Подобно Клинтону и Бушу, Обама и его администрация на старте второго президентского срока убедились, что Россия партнер куда более трудный, чем им представлялось.

Президентская кампания 2008 года и избрание Обамы

Наступивший после войны с Грузией почти ледниковый период в отношениях США и России по времени совпал с самой горячей порой президентской гонки в США. Как и в предыдущих кампаниях, тема России и на этот раз вторглась в политические дебаты. Однако скорее косвенно. В 2000 году республиканцы обвиняли демократов, что те строили слишком личные отношения с ельцинской Россией и подвели российский народ. В 2008 году уже демократы обвинили республиканцев в том, что те строили слишком личные отношения с путинской Россией и вели безответственную политику, которая поставила две страны на грань прямой конфронтации в Закавказье. Политики и политические обозреватели спорили, как развивать отношения с Россией, не поступаясь ни американскими ценностями, ни американскими интересами. Кандидат от Республиканской партии Джон Маккейн, с его репутацией непримиримого критика России, делал все возможное, чтобы выставить своего соперника Барака Обаму как неопытного и наивного политика, не понимающего, что делать с Россией. Обама же в период президентской кампании очень осторожно высказывался в адрес России. После избрания новому президенту требовалось не обмануть ничьих ожиданий в части отношений с Россией и убедить склонный к скепсису Конгресс – особенно когда республиканцы в 2010 году вернули себе большинство в Палате представителей, – что американо-российские отношения действительно вступили в более продуктивную фазу. Могла ли новая президентская администрация теперь, по прошествии двух десятков лет после распада СССР, повернуть вспять сложившуюся за десятилетие практику «вздорных» отношений и добиться конкретного результата?

Если за плечами у Джона Маккейна был многолетний опыт в вопросах международной безопасности и оборонной политики, то Барак Обама располагал весьма скромным внешнеполитическим опытом. Хотя он и председательствовал в сенатском подкомитете по делам Европы, но провел всего несколько слушаний, и о его взглядах на Россию было мало что известно. Впрочем, он посетил Россию в 2005 году в бытность сенатором. Тогда Обама сопровождал своего однопартийца Ричарда Лугара в поездке по России и Украине, чтобы обсудить реализацию программ Нанна – Лугара по снижению ядерной угрозы и укреплению безопасности на российских ядерных объектах.

Они посетили тогда Саратов и Пермь, где вели демонтаж ракетных комплексов «Молодец» и «Тополь». По причинам, до сих пор неясным, самолет двух сенаторов на несколько часов задержали с вылетом из Перми и лишь потом позволили самолету вылететь в Москву. Несмотря на эту непредвиденную задержку, напомнившую Обаме времена холодной войны, он вынес из своего визита впечатление, что «судя по всему, процесс экономической, если не политической, интеграции Востока и Запада приобрел необратимый характер»{577}.

Во время первых телевизионных дебатов Обама позволял себе резкие высказывания в адрес России. Весь ход двусторонних отношений, утверждал он, следует оценивать с учетом только что завершившейся войны в Грузии. Россия, заявил Обама, «не может считаться сверхдержавой или державой XXI века и при этом вести себя как диктатура XX века». Далее он говорил, что у Соединенных Штатов и России определенно имеются общие интересы, например в области нераспространения, и что следующий президент США, выстраивая отношения с Россией, должен не «заглядывать в глаза и постигать душу», а руководствоваться интересами США в области национальной безопасности{578}. В ходе вторых дебатов он повторил многие из этих пунктов, но заметил, что центральным вопросом для США на ближайшие годы станет «восстающая Россия», и обещал, что окажет «моральную поддержку» и конкретную помощь Польше, Эстонии и Латвии, а особенно Грузии, в их стараниях противостоять российскому давлению{579}. В комментариях к этим дебатам российские эксперты высказывали серьезные сомнения, так ли уж различается политика двух кандидатов в президенты США насчет России{580}.

Тем временем Обама созвал группу советников и поставил им задачу продумать, как улучшить отношения с Россией и перестроить американо-российские связи, чтобы они были более последовательными, продуктивными и основательными{581}. Участники группы резко критиковали Буша за то, что тот так и не сумел добиться от России сколько-нибудь серьезных шагов по ядерным вопросам, и со своей стороны выдвинули целый ряд инициатив по ядерным вооружениям. В том числе они рекомендовали администрации подходить к проблеме противоракетной обороны «жестко, прагматично и дипломатически» и заручиться сотрудничеством России в период развертывания ПРО. Эксперты признали, что «Соединенные Штаты не располагают достаточно мощными рычагами, чтобы воздействовать на ход внутренних перемен в России мерами принуждения», и потому рекомендовали проводить двоякую дипломатию: вовлекать Россию в сотрудничество по вопросам, касающимся жизненно важных интересов США, особенно в ядерной сфере, и в то же время продолжать программы поддержки демократии. В части отношений России с постсоветскими государствами рекомендовалось продвигать проекты новых трубопроводов на территории Евразии и поддерживать демократию на Украине и в Грузии. Перечисленные рекомендации представляли собой часть более широкой стратегии, призванной оживить сотрудничество с союзниками США и привлечь великие державы, такие как Россия, к решению глобальных проблем{582}.

В период предвыборной кампании началась бурная активность в ведущих экспертных центрах США, как в республиканских, так и в демократических. Многие горели желанием предложить будущему президенту свои рекомендации, как улучшить связи с Москвой и как вообще быть с Россией. Многие их предложения были аналогичны тем, что выдвигались в преддверии президентских выборов 2000 года, разве что на сей раз они звучали более настоятельно: в результате грузинской войны американо-российские связи сильно пострадали. Тем не менее тон в этом хоре советчиков задавали два политических тяжеловеса – бывшие государственные секретари США Генри Киссинджер и Джордж Шульц. Оба осудили отсутствие контактов двух стран на высшем уровне после российско-грузинской войны, призывали к выжидательной политике в деле дальнейшего расширения НАТО и были единодушны во мнении, что «изоляцию России нельзя считать жизнеспособной политикой с дальним прицелом»{583}.

Перезагрузка и тандем

Первая реакция России на избрание Барака Обамы была, мягко говоря, необычной. На следующий день после победы Обамы на выборах президент РФ Дмитрий Медведев огласил свое первое послание Федеральному собранию Российской Федерации. В первых строках он осудил грузинскую агрессию, присутствие военных кораблей НАТО в акватории Черного моря и планы США в области противоракетной обороны. Завершалось послание президента обещанием, что Россия развернет в Калининграде ракетный комплекс «Искандер», чтобы нейтрализовать американскую систему ПРО. Вместе с тем президент России отметил: «Но, подчеркну, у нас нет проблем с американским народом, у нас нет врожденного антиамериканизма»{584}. Медведев ни словом не обмолвился, что в Соединенных Штатах буквально накануне избран новый президент. Не сказать, чтобы это было сколько-нибудь благоприятное начало отношений между двумя президентами. Еще через десять дней Медведев отправился в Вашингтон на саммит «Большой двадцатки», посвященный глобальному финансовому кризису. Он специально выкроил время в своем графике, чтобы выступить перед Советом по международным отношениям, и экс-госсекретарь США в администрации Клинтона Мадлен Олбрайт задала ему ряд вопросов. На сей раз риторика Медведева звучала более примирительно и он заявил, что приветствует избрание Обамы. Один из участников встречи спросил, специально ли Медведев высказал угрозы развернуть свои ракеты сразу после того, как в США был избран новый президент. Медведев объяснил, что до этого он уже дважды откладывал дату оглашения послания и потому изрядно торопился, просматривая текст. А по поводу дня обращения Медведев сказал следующее: «При всем моем уважении к Соединенным Штатам я начисто позабыл, что накануне состоялось такое важное политическое событие»{585}.

Вскоре после прихода в Белый дом администрация Обамы сосредоточила внимание на отношениях с Россией и заявила укрепление отношений с ней в качестве одного из приоритетов своего первого срока. И с самого начала Белый дом столкнулся со сложной проблемой: как строить отношения с властным тандемом, этим уникальным российским феноменом, который возник в результате договоренности о разделении сфер власти. В январе 2009 года, когда началось президентство Обамы, Медведев находился у руля России чуть более полугода. Если Путин принадлежал к переходному поколению россиян, заставшему и советские времена, и постсоветские, то Медведев однозначно принадлежал к постсоветскому поколению. Медведев был 1965 года рождения, и взросление его, как и Обамы, пришлось на последние годы холодной войны. Пока Путин служил агентом КГБ в Дрездене, Медведев учился в Ленинградском государственном университете, и поскольку это были перестроечные времена, он находился в гуще студенческого брожения умов. В отличие от Путина Медведев происходит из обеспеченной профессорской семьи и никогда не служил в органах государственной безопасности. С Путиным Медведев познакомился в начале 1990-х годов в аппарате мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака и с тех пор неизменно работал с ним. Так Медведев, хоть и не был выходцем из силовых структур, стал человеком Путина и, будучи юристом, активно участвовал в деятельности Путина на ниве экономики в Петербурге. В 1999 году Медведев переехал на работу в Москву, чтобы занять место в Администрации Президента РФ, которую впоследствии возглавил, а также стал председателем совета директоров Газпрома.

С первого дня в Кремле Дмитрий Медведев старался подчеркнуть свою политическую индивидуальность. Он подчеркивал, что намерен искоренить «правовой нигилизм» и модернизировать страну. Его риторика по внутренним проблемам страны казалась прогрессивной, и в этом Медведев не изменял себе все четыре года, что находился у власти. Выглядело все так, что Медведеву поручена внешняя политика, особенно в отношении США, тогда как Путин взял на себя экономический блок проблем. Как и прочие лидеры западного мира, Обама с самого начала решил поймать Медведева на слове и строить с ним отношения так, словно тот – не только формальный, но и реальный лидер России, искренне желающий модернизировать российское общество и добиться верховенства закона. Словом, администрация Обамы решила делать ставку на Медведева и сосредоточить усилия на этой части тандема в надежде, что Медведев в конце концов сумеет политически утвердиться и сосредоточить власть в своих руках. В те времена у американских чиновников приобрело популярность выражение «подбодрить Медведева»; Вашингтон явно преувеличивал потенциальное влияние США на внутреннюю политику России. Внешнеполитический советник Путина Юрий Ушаков критиковал администрацию Обамы за то, что ее представители не слишком часто встречались с Путиным в годы его премьерства{586}. Хотя действительно было бы правильнее и предусмотрительнее поддерживать отношения с обоими участниками тандема, в официальных кругах США подчеркивают, что несколько раз предпринимались попытки организовать встречу президента Обамы с премьер-министром Путиным, но все они неизменно наталкивались на отказ{587}.

Высокопоставленные американские чиновники заверяли, что с их точки зрения ключом к успеху перезагрузки должны были стать личные отношения между Обамой и Медведевым. Эти двое – люди одного поколения, у них просматривается общий стиль, и в личном плане они совместимы друг с другом. Притом оба предпочитали избегать пышного официоза и определенно нашли общий язык. Обама потратил немало времени и усилий на переговоры с Медведевым, и в ряде случаев его личное вмешательство сыграло решающую роль, например при заключении нового Договора по СНВ. Хотя и было очевидно, что ни одно важное решение российской стороны не может быть принято без согласия Путина, для американского президента ключевым собеседником оставался Медведев.

В феврале 2009 года на Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности, традиционном ежегодном форуме представителей высшего руководства оборонных и внешнеполитических ведомств, вице-президент США Джозеф Байден провозгласил новый курс американской политики. Кстати, именно с этой трибуны двумя годами ранее Путин устроил разнос Соединенным Штатам. Но в 2009 году на Мюнхенском форуме царила совсем иная атмосфера. Начать с того, что Сергей Иванов, уже в ранге вице-премьера РФ, произнес гораздо менее конфронтационную речь{588}. Следующим на трибуну взошел Джо Байден, «ветеран» мюнхенских встреч. Он заявил о решительном намерении администрации Обамы избегать односторонности в политике и искать сотрудничества со всем миром. А затем перешел к России: «В последние несколько лет в отношениях между Россией и членами нашего альянса наблюдается опасная тенденция. Пришло время – тут я перефразирую слова президента Обамы, – пришло время нажать кнопку перезагрузки и заново обдумать те многочисленные области, в которых мы можем и должны работать совместно с Россией»{589}. Сергей Иванов расценил высказывания Байдена как «очень позитивные», а правительственная «Российская газета» в комментариях к Мюнхенской конференции написала: «В России американцы видят важного партнера. И готовы сотрудничать с нами по многим, в том числе спорным, вопросам»{590}. Вот так одной короткой фразой американский вице-президент изменил характер дебатов и предложил возобновить сотрудничество с Россией.

Перезагрузка Обамы строилась на осмотрительном управлении ожиданиями. В этом смысле политика Обамы больше напоминала политику Джорджа Буша-старшего, чем Клинтона или Буша-младшего. Команда Обамы осознавала, как опасно обещать слишком много. С самого начала Обама, Байден и другие высшие официальные лица высказывались в умеренных выражениях и старались задавать только такие ожидания, которые чувствовали себя в силах оправдать. Они решили внимательно прислушиваться к тому, что, по их мнению, заботит Россию, и сдержанно реагировать на словесные провокации российской стороны. Вашингтон значительно больше, чем при Клинтоне и Буше-младшем, был настроен общаться с Россией в прагматичном ключе, на основе конкретных интересов. Особенно явно это проявлялось в двух сферах: в отношениях с постсоветскими государствами и в продвижении демократии. Памятуя, какое фиаско постигло американо-российские отношения после грузинской войны, команда Обамы гораздо тщательнее подбирала слова и осмотрительнее действовала в Грузии и на Украине и по большей части помалкивала насчет дальнейшего расширения НАТО – за исключением самых общих заявлений, что вопрос не закрыт.

В рамках той же логики впервые за несколько лет в официальном пространстве практически не звучала критика внутренней политики России, внешнеполитические связи не увязывались с тем фактом, что в России недостаточно демократии. Подход был более процедурным и прагматичным. Белый дом пустил в ход политику двойного участия: контакты на межгосударственном уровне следовало подкреплять контактами с негосударственными структурами, от общественных до коммерческих организаций, тем самым расширяя отношения{591}. Это также означало, что развитие отношений США и России во внешнеполитической области в открытую не привязывается к положению дел внутри России. США проводили схожую политику и по отношению к Советскому Союзу – в том и состояла суть разрядки. То же делала администрация Буша на протяжении своего первого срока, а вот во время второго вопросы внутренней и внешней политики опять стали тесно увязываться. Как любили говаривать официальные представители администрации Обамы, в сфере национальной безопасности Россия должна быть частью решения, а не частью проблемы. Соединенные Штаты нуждались в сотрудничестве с Россией по нескольким ключевым вопросам: нераспространение ядерного оружия, Афганистан и Иран. В противном случае Россия могла бы вмешиваться в важнейшие для национальной безопасности США вопросы, как это не раз случалось с тех пор, как развалился Советский Союз. По сравнению с временами Буша при Обаме политика на российском направлении вызывала меньше внутренних расхождений.

2009: Лондон и Москва

Перезагрузка была провозглашена во время встречи Обамы и Медведева в Лондоне 1 апреля 2009 года в преддверии саммита G20. Первая официальная встреча двух президентов проходила на фоне разыгравшегося мирового финансового кризиса. На встрече были затронуты многие вопросы, начиная с противоракетной обороны, контроля над вооружениями, Ирана и Афганистана и заканчивая проблемой глобального финансового регулирования. Для Обамы стало приятным сюрпризом, когда Медведев неожиданно предложил расширить Северный логистический маршрут для переброски американских невоенных грузов в Афганистан. Обама и Медведев обсудили и будущее американской авиабазы Манас в Кыргызстане{592}. На этом саммите, в отличие от первой встречи Путина и Буша в Словении, не было места для экспансивной риторики. Обама признал, что между двумя странами существует «реальное расхождение во мнениях», но объявил о «новом прогрессе» в американо-российских отношениях и поблагодарил Медведева за его вклад в этот прогресс. Тональность встречи была сердечной, но при этом сдержанной, в духе самой перезагрузки{593}. Отзываясь об этой встрече, Медведев на своем сайте заявил, что полон оптимизма, и заметил, что у двух стран намного больше сходств, чем расхождений{594}. Выступая с публичной лекцией в Лондонской школе экономики, Медведев объявил, что администрация Обамы, в отличие от предшествующей, теперь прислушивается к мнению Москвы{595}.

Состоявшийся через три месяца визит Обамы в Москву обозначил как потенциал, так и пределы новой перезагрузки, учитывая сложность и непрозрачность политики тандема. Визит Обамы очень скупо освещался в подконтрольных государству электронных российских СМИ. Для Обамы самым непростым испытанием в программе визита стал двухчасовой завтрак с Путиным в его резиденции Ново-Огарево. Эта встреча так и осталась единственной между Обамой и Путиным за все годы, что последний пробыл премьер-министром России. За неделю до встречи Обама высказался, что Путин «одной ногой стоит на старых принципах ведения дел». В общении с Путиным Обама допустил оговорку совершенно по Фрейду: по старой памяти он назвал Путина президентом, а не премьер-министром, хотя тут же поправился{596}.

Обама начал встречу с вопроса: «Как мы умудрились дойти до такой ручки – до столь низкой точки, в какой пребывают американо-российские отношения в последние годы?»{597} В ответ Путин разразился полуторачасовым монологом, где по очереди припомнил все, что было не так в отношениях двух стран, подробно излагая историю американо-российских отношений, а также все обиды и невыполненные обещания администрации Джорджа Буша-младшего. Выражаясь языком холодной войны, «встреча носила откровенный и деловой характер». Выйдя после этого завтрака, Обама сказал: «Путин – умный, жесткий и проницательный, он очень несентиментальный, очень прагматичный. Он исходит из того, что хорошо для России, и будет напористо отстаивать интересы России»{598}. Вскоре после этого на встрече Валдайского клуба Путин в сдержанных выражениях отозвался об Обаме, заметив, что его власть в принятии решений ограничена Конгрессом (у российских лидеров не было такой проблемы с Думой). С Америкой можно вести дела только после того, как американский президент добьется, чтобы Конгресс одобрил его повестку и предлагаемую им реформу здравоохранения, заметил Путин. Тем не менее Путин выразил «умеренный оптимизм» относительно взаимоотношений с США, добавив, что Россия заинтересована в «конструктивной и надежной работе» с Соединенными Штатами{599}.

На встрече Обамы и Медведева в Кремле обстановка была не в пример сердечнее. Двум лидерам удалось достичь нескольких соглашений, которые должны были определить повестку двусторонних отношений на предстоящие три года. Это был сигнал, что наступившие после грузинской войны заморозки в отношениях России и Америки кончились. Два президента согласились начать работать в направлении договора СНВ-3[56] и взяли на себя обязательства существенно сократить число как боеголовок, так и средств доставки. Они также решили расширить повестку в части ядерной безопасности, в том числе открыть совместный центр раннего предупреждения, чтобы делиться данными о запусках ракет. (В 1998 году Клинтон и Ельцин уже объявляли о подобном соглашении – как потом Клинтон и Путин в 2000 году и Буш с Путиным в 2007 году, – однако центр так и не был построен.) Они подписали соглашение, по которому США разрешалось ежегодно совершать до 4,5 тысячи транзитных перелетов через территорию России для переброски воинских контингентов и вооружения летального действия в Афганистан. Кроме того, Обама и Медведев объявили о создании Российско-американской двусторонней президентской комиссии, чтобы расширять и углублять отношения двух стран. Координировать работу комиссии назначили госсекретаря США Хиллари Клинтон и министра иностранных дел России Сергея Лаврова. Два президента признали, что у них разные точки зрения по ряду вопросов, например по Грузии и противоракетной обороне, но что оба готовы работать над улучшением связей между двумя странами. Когда кто-то из журналистов спросил Обаму, кто, по его мнению, на самом деле правит в России, американский президент дипломатично обошел каверзный вопрос: «Я так понимаю, что президент Медведев – это президент, а премьер-министр Путин – это премьер-министр, и они распределяют власть в соответствии с формой правления в России, точно так же как распределяются властные полномочия у нас в Соединенных Штатах»{600}. Некоторое время спустя высокопоставленный чиновник Государственного департамента в приватной обстановке подытожил, как администрация Обамы понимает эту ситуацию: «Медведев находился в невозможном положении. Он хотел выстроить собственную политическую базу. Но если бы он своего добился, это стало бы угрозой для Путина»{601}.

Во время визита в Москву Обама постарался расширить американо-российские отношения, наладив контакт с молодым поколением россиян. Он выступил с речью в российской Высшей школе экономики – перспективном молодом вузе со специализацией на экономике и управлении. Обама объяснил, что понимается под перезагрузкой, и заверил, что действительно хочет привлечь Россию к решению глобальных вопросов XXI века. Он наставлял молодое поколение активнее трудиться ради процветания своей страны и совершенствовать государственное управление{602}. Ни одно из государственных СМИ не транслировало это выступление. Кроме того, Обама посетил «параллельный» саммит лидеров институтов гражданского общества, который подготовили американские и российские неправительственные организации. Туда был приглашен и Медведев, но он отказался, а потенциальных участников форума с российской стороны Кремль доходчиво отговаривал. Основной смысл речи, с которой Обама обратился к активистам гражданского общества, прочитывался четко: «В сильном жизнеспособном государстве действует сильное жизнеспособное гражданское общество». Обама припомнил, что в свое время работал общественным активистом в Чикаго, и призвал участников форума продолжать ответственную гражданскую работу{603}. Более провокационной выглядела частная встреча Обамы с лидерами оппозиции, которым он постарался дать понять, что и в условиях перезагрузки на межгосударственном уровне США будут по-прежнему оказывать поддержку в продвижении демократии и защите прав человека в России. Главный советник Обамы по России Майкл Макфол, в свое время работавший в российском представительстве Национального демократического института, делал все возможное, чтобы перезагрузка не воспринималась Москвой или Вашингтоном как возврат к откровенной Realpolitik. Это оказалось чрезвычайно тонкое и затяжное дело.

На московском саммите – а это был единственный визит Обамы в Россию в ходе его первого президентского срока – было объявлено об учреждении Российско-американской двусторонней президентской комиссии, которая задумывалась как улучшенный вариант прежней Комиссии Гор – Черномырдин. После нескольких лет серьезных трений в отношениях с Москвой Белый дом чувствовал, что нужно срочно оживить сотрудничество в интересующих его вопросах. С приходом в Кремль Медведева, критиковавшего коррупцию и беззаконие, открылись возможности более активного обсуждения политических и экономических вопросов. Обама сосредоточил внимание на личных отношениях с Медведевым, хотя и понимал, что еще неизвестно, далеко ли зайдут эти отношения ввиду сложного процесса принятия решений в Москве. Словом, новый президент США столкнулся с той же головоломкой российской власти, какую до него пытались решить его предшественники. В отсутствие других механизмов личные контакты между лидерами двух стран так и оставались неотъемлемым инструментом развития двусторонних отношений. Однако в условиях тандема персональные отношения двух лидеров имели не двусторонний, а трехсторонний формат, просто одна из сторон зачастую оставалась вне поля зрения[57].

До избрания Обамы взгляды Медведева на США ничем не отличались от взглядов Путина. Но в 2009 году характер высказываний Медведева изменился, он стал отзываться о Соединенных Штатах и президенте Обаме более благожелательно{604}. Две причины побуждали Россию смягчить свою политику в отношении США – перемены в американской политике и глобальный финансовый кризис 2008 года. И дело не только в том, что кризис ударил по России больнее, чем первоначально рассчитывали в Москве, но и в том, что и правительство, и российский бизнес ясно осознали, насколько нуждаются в западном капитале и западных технологиях, чтобы пережить кризис и преодолеть его последствия.

Обама разгребает президентское наследие

Новый start – договор СНВ-3

Нераспространение ядерного оружия и контроль над вооружениями, в том числе приверженность идее глобального нуля[58], составили основу внешнеполитических приоритетов Обамы. Подписание нового договора по контролю над вооружениями числилось и в списке приоритетов Москвы, отчасти по той причине, что сокращение ядерных вооружений позволило бы высвободить часть экономических ресурсов и задействовать их в других проектах. Не менее важным был тот факт, что сами переговоры с США по контролю над вооружениями способствовали повышению международного престижа России; к тому же это была одна из немногих областей, где США и Россия как две ядерные сверхдержавы взаимодействовали друг с другом на равных. Если администрация Буша пренебрежительно относилась к соглашениям типа СНВ, почитая их за пережитки холодной войны, то администрация Обамы, напротив, находила их важными. На момент, когда Обама пришел в Белый дом, сроки действия договоров по СНП и СНВ подходили к концу: Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов (СНП) 2002 года истекал в декабре 2012 года, а заключенный в 1991 году Договор о стратегических наступательных вооружениях – в декабре 2009 года. В 2008 году администрации Буша не удалось договориться с Россией об условиях договора, заменяющего СНВ-1.

Даже притом что Москва и Вашингтон достигли согласия по условиям нового договора по СНВ и обе стороны признали, что он отвечает их взаимным интересам, восемь раундов переговоров проходили весьма тяжело. С американской стороны их возглавила Роуз Гёттемюллер, многоопытная в вопросах контроля над вооружениями сотрудница Госдепартамента, сыгравшая в начале 1990-х годов не последнюю роль в переговорах по денуклеаризации Украины и Казахстана; российской группой руководил еще один ветеран переговорного процесса – Анатолий Антонов. Как вспоминает Гёттемюллер, «порой меня посещали сомнения, что мы справимся с этим делом»{605}. Пока она вела переговоры по рамочной части договора, председатель объединенного комитета начальников штабов адмирал Майк Маллен и его российский контрагент генерал Николай Макаров утрясали технические детали договора{606}. Главным препятствием для переговоров служили настойчивые требования России привязать новый договор по СНВ к решению по американской программе ПРО. В декабре 2009 года, когда переговоры вступили в заключительную фазу, Путин выступил с жесткой речью во Владивостоке, предупредив, что если на программу ПРО не будут наложены ограничения, Россия не станет подписывать договор по СНВ. «Проблема в том, – пояснил Путин, – что наши американские партнеры создают себе противоракетный щит, а мы – нет»{607} (правда, он почему-то промолчал о том, что вокруг Москвы действует система ПРО по перехвату баллистических ракет). Под конец дело пошло так туго, что только напряженный полуторачасовой телефонный разговор между Медведевым и Обамой позволил в последний момент окончательно согласовать детали договора и убедить Москву пойти на попятный{608}. «Про договор СНВ-3 часто говорили, что этот плод висит низко и готов сам упасть в руки. А на деле мы были близки к тому, чтобы так и не сорвать его», – объяснял высокопоставленный чиновник администрации{609}. Представители американской стороны понимали, что у Медведева имеются разногласия с Путиным по поводу нового СНВ, но полагали, что именно Путин в конечном счете подключился к делу и убедил скептиков в подчиненном ему Министерстве обороны РФ все же поддержать договор.

В апреле 2010 года новый договор между Российской Федерацией и США о мерах по дальнейшему сокращению и ограничению стратегических наступательных вооружений – СНВ-3 – был подписан в Праге президентами США и России. Это стало самым крупным за жизнь целого поколения соглашением по ядерным вооружениям и первым – а вероятно, что и главным, – достижением перезагрузки. В высших кругах российской власти подписание договора было встречено почти с единодушным одобрением. Медведев отметил, что этот договор «в полной мере выдерживает баланс интересов России и США» и что американо-российские отношения теперь поднялись «на более высокий уровень»{610}.

Cтороны согласились, что число развернутых боеголовок следует ограничить 1550 единицами (прежде верхний предел составлял 2200 единиц), количество развернутых стратегических средств доставки ядерных боезарядов ограничивалось 700 единицами, а количество развернутых и неразвернутых пусковых установок – 800 единицами. Предусматривается, что нижний предел по этим показателям будет достигнут к февралю 2018 года. В договоре предусмотрены также меры взаимного контроля его исполнения, в том числе обмен данными, уведомления и инспекции на местах, чтобы своевременно выявлять значимые нарушения договора{611}. СНВ-3 принес немало выгод национальной безопасности США. Он гарантировал ограничение российских стратегических ядерных сил, предоставляя США больше свободы действий в развитии и развертывании собственных средств ядерного сдерживания. Меры контроля за исполнением договора также обеспечили больше прозрачности в отношениях двух стран.

В Соединенных Штатах новый договор натолкнулся на упорное противодействие группы несговорчивых конгрессменов. Процесс ратификации договора пришелся на 2010 год, совпав по времени с промежуточными выборами в Конгресс, и потому растянулся на месяцы и продвигался с огромным скрипом. Чиновник администрации признавался: непонятно, что было труднее – договориться с российской стороной или найти общий язык с республиканцами в Конгрессе. Кончилось тем, что Сенат принял постановление, требующее от администрации Обамы увеличить военные расходы, чтобы процесс разработки систем ПРО и модернизации ядерных вооружений продолжался и после вступления в силу СНВ-3{612}.

Российские официальные лица восприняли СНВ-3 как подтверждение их правоты: двусторонние переговоры по контролю над вооружениями очень важны, а администрация Буша, мол, всегда их принижала. Несмотря на провал попыток связать подписание СНВ-3 с американской программой по ПРО, российская сторона считала, что договор укрепляет притязания России на статус великой державы. Более того, договор СНВ-3 был выгоден и в экономическом плане, поскольку позволял России сократить стратегический ядерный потенциал и вместе с тем сохранить его на значимом уровне, не подрывая своих позиций крупной ядерной державы. Это первое достижение инициированной Обамой перезагрузки выставлялось как успех российской дипломатии. Как высказался по этому поводу замминистра обороны России Анатолий Антонов[59], «этот договор – “золотой стандарт” в решении проблем стратегической стабильности»{613}.

Для администрации Обамы переговоры по СНВ-3 были непосредственно связаны с твердым намерением усилить ядерную безопасность: сократить объемы ядерных материалов и обезопасить их хранение, гарантировать, что они не попадут в руки государств-изгоев или негосударственных политических сил. В 2004 году была учреждена Глобальная инициатива по снижению угрозы, а в апреле 2010 года в Вашингтоне был организован Саммит по ядерной безопасности. На саммите были представлены 29 государств, а центральным вопросом повестки дня стало предотвращение угрозы ядерного терроризма. В рамках достигнутого соглашения Вашингтон и Москва обязались утилизировать в общей сложности 68 тонн оружейного плутония – этого хватило бы для создания 1700 единиц ядерного оружия. Другие страны – участницы саммита взяли на себя обязательство сотрудничать с МАГАТЭ в деле захоронения отработанного высокообогащенного урана с гражданских АЭС{614}.

Новый договор по СНВ вступил в силу в 2011 году, после ратификации его Сенатом и Государственной думой. Договор поставил точку в деле, которое много лет оставалось нерешенным, и стал своего рода эпилогом переговорных процессов и тревог холодной войны. Судя по всему, СНВ-3 обещал стать последним в своем роде всеобъемлющим американо-российским соглашением по контролю над вооружениями. В ретроспективе ясно, что согласование СНВ-3 было самым простым и прямолинейным в ряду переговоров США и России по контролю над вооружениями; в этих переговорах обе стороны придерживались одинакового видения проблемы и имели общие интересы.

Тем не менее в команде Обамы твердо решили, что новый договор по СНВ должен стать первым шагом к более амбициозной цели – глобальному ядерному разоружению. В ежегодном послании к Конгрессу США «О положении в стране» 2013 года Обама заявил о намерении и дальше укреплять контроль над вооружениями: «Мы заручимся участием России в дальнейших поисках возможностей сократить наши ядерные арсеналы»{615}. Это означало, что на повестке дня несколько пунктов. Первый – попытаться договориться о дальнейшем сокращении развернутых стратегических боеголовок и средств их доставки. Причем если американская сторона проявляла желание обдумать такую возможность, то Россия скорее противилась этому из тех соображений, что ядерный арсенал компенсирует слабость ее обычных вооружений и вооруженных сил. Более того, Россию тревожили долгосрочные намерения Китая, и потому было разумно сохранять ядерные силы на уровне, достаточном для сдерживания будущих китайских амбиций. Ядерные вооружения в глазах Москвы оставались одним из последних ее атрибутов как великой державы, и было сомнительно, чтобы Кремль пошел на дальнейшее сокращение ядерных вооружений в условиях, когда сохранялась неопределенность относительно планов США в области противоракетной обороны. Вашингтон же сохранял заинтересованность в переговорах по сокращению тактических ядерных вооружений, где превосходство России было особенно очевидным, хотя, по мнению Москвы, ее тактические ядерные силы как раз могли восполнить дефицит стратегических вооружений. Самым же спорным вопросом оставалась противоракетная оборона{616}.

Противоракетная оборона

В период обоих президентских сроков Буша планы США в области ПРО, и особенно по части размещения радаров слежения на территории Чехии и развертывания десяти наземных ракет-перехватчиков в Польше, перешли в разряд самых тяжелых и губительных проблем для американо-российских отношений. Идеи по урегулированию напряженности – предложения Путина совместно использовать РЛС в Азербайджане и на юге России при условии, что США остановят развертывание элементов ПРО в Центральной Европе, и встречное предложение Буша допустить присутствие представителей российских властей на местах базирования элементов ПРО в Чехии и Польше – не решали вопрос. Москва продолжала настаивать, что американская система противоракетной обороны в действительности направлена против России, а вовсе не против Ирана или Северной Кореи, и что Вашингтон намерен нейтрализовать российские средства ядерного сдерживания. После неудавшихся попыток привязать решения по ПРО к подписанию договора СНВ-3 Россия в конце концов приняла тот факт, что договор не ограничит американскую ПРО, хотя у России оставалась возможность выйти из него в случае, если развертывание системы ПРО пойдет дальше. Ряд европейских союзников США из числа стран «старой» Европы скептически относились к самой необходимости и обоснованности развертывания элементов ПРО, отчасти из-за того, что их беспокоила негативная реакция России{617}.

Во время июльского саммита 2009 года в Москве Обама пообещал Медведеву пересмотреть планы по ПРО, полученные им в наследство от администрации Буша. Самыми острыми проблемами были развертывание элементов ПРО в Чехии и Польше. Вскоре после московского американо-российского саммита группа видных бывших лидеров стран Центральной Европы, в том числе экс-президент Чехии Вацлав Гавел и два бывших президента Польши Александр Квасьневский и Лех Валенса, встревоженные результатами саммита и возможными последствиями американо-российской перезагрузки для их национальной безопасности, предприняли ответный ход. Они обратились к администрации Обамы с открытым письмом, где высказали опасения, что «государства Центральной и Восточной Европы больше не являются предметом первой важности для американской внешней политики». Они выразили недовольство тем фактом, что НАТО стояло в стороне, когда Россия вторгалась в Грузию и попирала принципы Хельсинкского заключительного акта[60]. Россия, утверждалось в письме, «возвратилась на мировую арену в качестве ревизионистской силы, которая преследует свои цели времен XIX века тактикой и методами XXI века». Они настоятельно требовали от Обамы не отказываться от развертывания элементов ПРО без консультаций с Польшей или Чешской Республикой и предупреждали, что это подорвет доверие к США в регионе{618}.

И все же примерно через полтора месяца администрация Обамы именно это и сделала – изменила параметры программы ПРО, не проконсультировавшись со своими союзниками в Центральной Европе. Соединенные Штаты отменили свои планы разместить радары в Чехии и базы ракет-перехватчиков в Польше, мотивируя этот шаг тем, что, согласно новым исследованиям, иранская программа по ракетам большой дальности развивается более медленными темпами, чем предполагалось ранее, и что ракеты средней дальности представляют более серьезную опасность. Обама связался по телефону с руководителями Польши и Чехии, чтобы поставить их в известность о своем решении, прямо перед тем, как новость была публично объявлена. Он отметил, что новая программа США по ПРО берет на вооружение «поэтапный адаптивный подход», что в итоге обеспечит «более мощную, быструю и точную» защиту как для Вашингтона, так и для его союзников. Новая версия программы предусматривала, что развертывание будет осуществляться более гибко, в четыре этапа общей продолжительностью до 2020 года, и начнется с развертывания элементов ПРО на борту военных кораблей, после чего плавно перейдет к развертыванию наземных элементов{619}.

Российский представитель отметил, что этот шаг США – «определенно добрый знак для нас». Стоит ли говорить, что правительства Чехии и Польши выразили разочарование, что после всех политических усилий, потраченных ими, чтобы продвинуть идею размещения элементов ПРО на их территории, Вашингтон спасовал и под давлением Москвы отказался от их идеи. К хору критиков решения Обамы присоединили свои голоса и республиканцы{620}. И хотя в Белом доме это решительно отрицали, напрашивался вывод, что развертывание элементов системы ПРО в Центральной Европе – это для Обамы второстепенный по важности вопрос по сравнению с перезагрузкой американо-российских отношений. И все же многие страны – члены НАТО, как и генеральный секретарь альянса, приветствовали такой курс действий. Канцлер Германии Меркель усмотрела в этом шаге Вашингтона шанс «интенсифицировать сотрудничество с Москвой по международным вопросам»{621}.

Затем администрация Обамы намеревалась расширить план, подключив к нему НАТО и начав совместную программу по противоракетной обороне через переговоры с Россией по линии Совета Россия – НАТО, а также через двусторонние американо-российские переговоры. Американская сторона упорно добивалась соглашения, невзирая на очередную порцию возражений России. Постоянный представитель США при НАТО Иво Даалдер рассказывал, что «вторая половина 2010 года стала периодом особенно радужных надежд» и в администрации Обамы преисполнились оптимизма, что добиться такого соглашения вполне реально{622}. В ноябре 2010 года Медведев посетил Лиссабонский саммит НАТО, чтобы провести встречу в Совете Россия – НАТО, третью с момента учреждения Совета в 2002 году и первую после грузинской войны. Совет решил оценить угрозы для совместной программы обороны от баллистических ракет и возобновить сотрудничество двух стран в области противоракетной обороны театра[61] военных действий{623}. Хотя поэтапный подход администрации США к программе ПРО до некоторой степени рассеял опасения России по поводу ее развертывания в Центральной Европе, новый план Обамы позволял к 2018 году разместить на территории Польши более совершенные ракеты-перехватчики в случае, если Иран продолжит наращивать свои ракетные возможности. Россию больше всего беспокоил именно этот этап нового плана США, и кое-кто в российском руководстве разглядел в них угрозу ядерным средствам устрашения самой России{624}. Вопрос о создании совместной российско-американской системы ПРО обсуждался неоднократно, но это ни к чему не привело. Официальные представители России, начиная с министра иностранных дел Сергея Лаврова и заканчивая постоянным представителем России при НАТО и записным антагонистом альянса Дмитрием Рогозиным, все усерднее повторяли рефрен двух последних десятилетий: система ПРО на самом деле направлена вовсе не против Ирана или Северной Кореи, истинная мишень для ПРО – Россия. Предложенный Обамой поэтапный подход, указывали они, касается вопроса о военных возможностях США, но не оговаривает их намерения. И если мощь системы ПРО будет и дальше наращиваться, то в один прекрасный день она превратится в угрозу для российских ядерных сил сдерживания. Москва потребовала от Вашингтона юридических гарантий, что система ПРО не будет угрожать российским средствам сдерживания. Однако власти США разъяснили, что Конгресс в принципе не может одобрить такие гарантии.

В ноябре 2011 года на встрече Валдайского клуба Путин в очередной раз озвучил мысль, занявшую к этому времени центральное место во внешнеполитической риторике России: «Мы считаем, что размещение системы противоракетной обороны представляет угрозу для России». «Не угрожайте нам», – предупредил Путин. По его словам, если понадобится, Россия развернет собственную систему, чтобы противостоять американской ПРО. Путин сослался на Рогозина, заявившего, что весной 2011 года влиятельные сенаторы от Республиканской партии сказали ему, будто система противоракетной обороны действительно нацелена на Россию, добавив при этом: «Теперь ход за вами. Ходить будете?» История получила курьезный эпилог, когда Путин заметил, что Соединенные Штаты и СССР в 1940-е годы успешно «делились» друг с другом сведениями по атомным технологиям и это могло бы стать моделью для будущего сотрудничества. Его американских собеседников, мягко говоря, озадачило употребление слова «делиться» применительно к шпионской деятельности Юлиуса Розенберга и его коллег, передававших Советскому Союзу атомные секреты США{625}.

В конце ноября 2011 года президент Медведев объявил, что длившиеся год переговоры с США о совместной противоракетной обороне завершены. Москва так и не смогла выбить у Вашингтона юридические гарантии, что американская система ПРО не будет применяться против России. Медведев повторил угрозу развернуть в Калининграде ракетный комплекс «Искандер», впервые озвученную им на следующий день после избрания Обамы президентом. Медведев предупредил также, что Россия может выйти из ранее подписанного ею договора СНВ-3 и расторгнуть сотрудничество по Афганистану. Медведев указал, что дальнейшие переговоры будут возможны, если США пожелают принять в расчет «законные интересы безопасности» России{626}.

Бывший председатель объединенного комитета начальников штабов США адмирал Майк Маллен объяснил эту позицию Москвы страхами, что ПРО в конечном счете вырастет в угрозу стратегическим силам России, остающимся в глазах российской власти последним атрибутом крупной державы{627}.

Как ни подчеркивала американская сторона свою готовность продолжить переговоры по совместно используемой системе ПРО, все указывало на то, что в этой части перезагрузка потерпела фиаско. Как прокомментировал положение бывший советник по национальной безопасности Стивен Хэдли, «контуры договоренности есть. Пути сотрудничества ясны и понятны лет вот уже двадцать. Попытки делали и Буш-старший, и Клинтон, и Буш-младший, и Обама. Но политику не преодолеешь»{628}. Эту мысль подтвердил и Путин в своих высказываниях после встречи с Обамой в июне 2012 года в ходе саммита G20 в Мексике: «Думаю, проблема противоракетного щита не будет разрешена независимо от того, переизберут Обаму или нет»{629}. Отрезвляюще прозвучала реплика замминистра иностранных дел Сергея Рябкова: «Мы рассчитываем, что проблемы в области ПРО не разрастутся до масштабов, когда в наших отношениях начнется реальный откат, реальное, глубокое похолодание, не говоря уже о ледниковом периоде»{630}. Патовая ситуация в области ПРО завершилась забавным эпизодом: на саммите по ядерной безопасности в Сеуле в марте 2012 года, спустя несколько недель после переизбрания Путина президентом России, Обама, не заметив включенного микрофона, по секрету поделился с уходящим президентом Медведевым своими планами относительно ПРО: «После переизбрания я смогу позволить себе больше гибкости». На что Медведев отозвался: «Я понял. Я передам эту информацию Владимиру»{631}. Само собой, эта сценка вызвала едкие комментарии у соперника Обамы на президентских выборах 2012 года Митта Ромни.

В марте 2013 года министр обороны Чак Хейгел объявил, что администрация Обамы приняла решение отказаться от четвертого этапа программы ПРО, который предусматривал размещение на территории Польши и Румынии ракет-перехватчиков наземного базирования. Этот шаг обосновывался тем, что опасность вероятного запуска ракет Северной Кореей повысилась и потому необходимо увеличить количество ракет-перехватчиков, развернутых на Аляске{632}. Российская сторона, хоть и возражала против третьего и четвертого этапов предложенной Обамой в 2010 году программы, приветствовала эту новость весьма сдержанно. Замминистра иностранных дел Сергей Рябков заявил, что не ощущает «никакой эйфории»{633}.

Афганистан

Если в плане ПРО ситуация зашла в тупик, то по двум другим своим приоритетам в области безопасности – Афганистану и Ирану – США сумели наладить с Россией куда более плодотворное сотрудничество. Для Обамы победа в войне в Афганистане и скорейший вывод оттуда американского контингента были не просто предвыборными обещаниями, но и одним из высших приоритетов в политике с его первых дней в Белом доме. И роль России в этом деле была важна: она могла как помочь, так и помешать США в достижении этой цели. Хотя Путин и согласился поддержать американцев, когда администрация Буша только начинала афганскую кампанию, отношение Кремля к этой войне оставалось двойственным. С одной стороны, Россию пугали возможные последствия для стабильности соседнего с ней государства в случае, если НАТО выведет свои войска до того, как государственная власть в Афганистане окрепнет, сможет удерживать ситуацию под контролем и отражать натиск исламистского терроризма. С другой стороны, чем дольше затягивалось бы военное присутствие США в Центральной Азии, тем труднее было бы Москве консолидировать «сферу своих привилегированных интересов» в этом регионе. Более того, провал американской кампании в Афганистане пролил бы живительный бальзам Schadenfreude – злорадства – на сердце страны, у которой и по сей день не зажили раны от ее собственного поражения в Афганистане, приблизившего падение Советского Союза. Поэтому стремление сдержать влияние Запада в Центральной Азии умеряло желание России сотрудничать с НАТО{634}. Тем не менее двойственное отношение Кремля к военной операции в Афганистане начало сходить на нет по мере ухудшения ситуации, приближавшего неприятную перспективу возобновления действий мятежников и исламистского экстремизма на южных рубежах России. Если СССР завяз в Афганистане на долгие десять лет, то США, как прогнозировал Дональд Рамсфельд, задержатся там не более чем на десять недель. В итоге же Соединенные Штаты воюют в Афганистане даже дольше, чем СССР.

Вскоре после прихода Обамы к власти было объявлено о вводе в Афганистан нового военного контингента, и в конечном счете туда было дополнительно переброшено 50 тысяч американских военнослужащих. Однако возникли труднопреодолимые логистические проблемы: как организовать переброску живой силы и боевой техники на территорию страны, которая не имеет выхода к морю и со всех сторон окружена государствами, которые относятся к США враждебно или настороженно? До 2009 года снаряжение и горючее транспортировались главным образом через пакистанский порт Карачи, оттуда – через Хайберский проход и далее до Восточного Афганистана по суровой и неприветливой местности. Однако этот путь пролегал в опасной близости от очагов боевых действий мятежников на территории Пакистана, и случаи нападений на конвои и кражи военного имущества все учащались. В начале 2009 года НАТО открыло Северный логистический маршрут – альтернативный путь для транзита военных грузов на север Афганистана из Европы через Центральную Азию. Были заключены коммерческие соглашения о доставке грузов автомобильным, железнодорожным и воздушным транспортом, соединяющим балтийские и каспийские порты с Афганистаном через Россию, Центральную Азию и Кавказ. Нелетальное военное снаряжение доставлялось по железной дороге из рижского порта через Россию и Казахстан, а для транзита летальных вооружений был установлен воздушный коридор через российскую территорию.

На июльском саммите 2009 года в Москве Обама и Медведев подписали соглашение о транспортировке летальных и нелетальных грузов – Америка нуждалась в более надежных маршрутах снабжения своего контингента в Афганистане. Реализация соглашения шла мучительно медленно, к концу 2009 года удалось осуществить менее двух десятков полетов. Виной тому была российская бюрократия, по политическим мотивам устраивавшая искусственные проволочки, – и это свидетельствовало, что Россия сохраняет двойственное отношение к той роли, которую США взяли на себя в Афганистане{635}. Но по мере того как ухудшалась обстановка в Пакистане, помехи со стороны России ослабевали. К концу 2012 года объем транзита военных грузов через территорию России исчислялся уже 70 тысячами контейнеров{636}. В 2014 году, когда США объявили о сроках выхода из Афганистана, стало ясно, что Северный логистический маршрут будет использоваться для обратной переброски военных припасов в США и Европу.

Американо-российское сотрудничество в области противодействия афганской торговле героином расширилось до уровня совместных операций. После жалоб российской стороны, что с начала войны в Афганистане эта страна стала производить больше героина, вследствие чего сильно возросло потребление этого наркотика в России, было проведено несколько совместных с американцами операций, позволивших уничтожить ряд героиновых производств и перекрыть приток наркотиков. В области противодействия терроризму сотрудничество разведок двух стран, хотя и спорадическое, тоже продолжалось. Кроме того, Пентагон подписал контракт с «Рособоронэкспортом» о закупке 21 вертолета Ми-17 для использования в Афганистане{637}. Словом, к моменту истечения первого президентского срока Обамы американо-российское сотрудничество по Афганистану стало важнейшим после подписания СНВ-3 достижением перезагрузки. Отношения США с Пакистаном – и в лучшие-то времена достаточно хрупкие – чудовищно ухудшились в 2011 году после того, как американские спецназовцы ликвидировали на пакистанской территории Усаму бен Ладена. Как сообщил председатель объединенного комитета начальников штабов адмирал Майкл Маллен в своем выступлении перед сенатской комиссией по делам вооруженных сил, ряд сотрудников пакистанских разведслужб поддерживали движение «Талибан», оказывали помощь мятежникам и подстрекали их атаковать американские цели{638}. Чем менее надежным союзником для США становился Пакистан, тем больше возрастала роль России в обеспечении афганской кампании.

Это был причудливый кульбит истории, вывернувший наизнанку стереотипы холодной войны: место для перевалочного пункта грузов, предназначенных американскому военному контингенту в Афганистане, нашлось не где-нибудь, а в родном городе Владимира Ленина Ульяновске. Пока ульяновские коммунисты проводили демонстрации под лозунгами советских времен «НАТО, руки прочь от России!», бывший постоянный представитель России при НАТО Дмитрий Рогозин, регулярно критиковавший США, возражал: создание перевалочного пункта для транзитных грузов НАТО в Афганистане принесет городу миллиарды рублей и создаст рабочие места. Чем меньше времени оставалось до наступления 2014 года, тем сильнее беспокоил Россию вопрос ухода США из Афганистана. На встрече с участниками Валдайского клуба Путин сказал, что не нужно никакого «искусственного графика» выхода США из Афганистана и что Россия и США должны и дальше поддерживать сотрудничество в этой сфере. В торжественной речи по случаю открытия перевалочного пункта НАТО в Ульяновске Путин в очередной раз назвал НАТО «напоминанием о прошлом, о временах холодной войны», однако прибавил: «Мы должны помочь им»{639}.

Иран

Еще в начале первого президентского срока Обама обещал, что в отличие от своего предшественника, проводившего политику изоляции Ирана, постарается наладить диалог с Тегераном. Это обещание вписывалось в более общий новый курс на расширение контактов с исламским миром. В июне 2009 года Обама выступил в Каирском университете с речью, которая, по его мысли, должна была ознаменовать собой новый поворот в политике США. «Я приехал сюда, в Каир, чтобы попытаться открыть новую страницу во взаимоотношениях между Соединенными Штатами и живущими по всему миру мусульманами», – отметил Обама{640}. Российские политические обозреватели благосклонно встретили эти шаги администрации США и подчеркивали, что очень важно вести переговоры с иранцами. Увы, в том же месяце в Иране прошли президентские выборы, и народные протесты против их результатов были жестоко подавлены. Вашингтон подверг критике иранское правительство за его действия против собственного населения. Если раньше у Вашингтона теплилась хоть какая-то надежда на возможность проводить в отношении Ирана политику «двойного участия», то теперь она быстро увяла. Белому дому оставалось заняться разрешением главной проблемы в американо-иранских отношениях – ядерной программы Ирана. По иранскому вопросу, как и по афганскому, Россия имела возможность как чинить препятствия в плане безопасности Европы и США, так и оказать американцам содействие. Политика перезагрузки как раз и была направлена на то, чтобы заручиться поддержкой России в плане ограничения иранской ядерной программы и перебороть двойственную позицию России по отношению к Тегерану.

В период президентства Дмитрия Медведева Россия предпринимала усилия, чтобы расширить сотрудничество с США и общими силами сдерживать ядерную программу Ирана. Решающий момент наступил в сентябре 2009 года, когда советник Обамы по национальной безопасности генерал Джеймс Джонс показал своему российскому коллеге Сергею Приходько сделанные со спутника снимки секретного подземного объекта по обогащению урана в районе города Кум. В ответ россиянин покачал головой и сказал: «Это плохо, очень плохо»{641}. Два дня спустя на саммите «Большой двадцатки» в Питтсбурге Обама обсудил с Медведевым иранский объект в Куме – российская разведка, очевидно, проглядела его. Разговор этот повлиял на мнение Медведева о санкциях против Ирана. В октябре 2009 года российский президент внес коррективы в политику относительно Ирана, допустив, что «в некоторых случаях санкций не избежать», хотя объявил, что в целом остается противником санкций{642}.

В последующие несколько месяцев Вашингтон провел с Москвой серию интенсивных обсуждений, чтобы заручиться поддержкой Кремля в преддверии новых санкций против Ирана. На Пражском саммите в апреле 2010 года, где был подписан СНВ-3, Обама и Медведев львиную долю времени посвятили обсуждению санкций и вообще политики в отношении Ирана. В июне 2010 года Россия в числе пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН проголосовала за принятие Резолюции 1929, согласно которой ООН ввела четвертый, значительно более широкий пакет санкций против Ирана, предусматривавший в числе прочего ужесточение финансового контроля и расширение эмбарго на поставки оружия{643}. Столь же важное значение Белый дом придавал расторжению Россией контракта на поставку Тегерану зенитных ракетных систем С-300 на общую сумму $800 млн{644}. Продажа Ирану этих систем вызывала повышенное беспокойство у США и Израиля, и после расторжения контракта Иран обвинил Россию, что та уступила давлению со стороны американцев и израильтян. Вполне вероятно, что Медведев согласился расторгнуть этот контракт из желания активно продолжать перезагрузку; но не менее вероятно, что причиной стало нарастающее беспокойство самой России по поводу иранской ядерной программы.

И все же отношение России к Ирану так и оставалось двойственным. Москва по-прежнему утверждала, что Иран имеет право на программу мирного использования атома, и в который раз указывала на отсутствие доказательств, что Иран добился каких-либо успехов в производстве ядерного оружия. А тем временем строительство Бушерской АЭС в 2010 году после многочисленных проволочек все же завершилось, и в 2011 году она была введена в эксплуатацию{645}. Мало того, когда в ноябре 2011 года вышел доклад МАГАТЭ, где утверждалось, что на новом объекте Иран работает над созданием атомной бомбы, Россия заявила в ответ, что в докладе не приводится никаких новых доказательств и что дальнейшие санкции, за которые так ратуют ее американские и европейские партнеры, непродуктивны{646}. Близкие к правительству РФ СМИ обвиняли США в фальсификации доказательств существования ядерной программы Ирана и предупреждали об опасности ударов Израиля или США по иранским ядерным объектам{647}. В одной из предвыборных статей Путина, опубликованных в 2012 году, говорилось, что последствия военного удара по Ирану будут «поистине катастрофическими»{648}. Когда ситуация вокруг Ирана обострилась, встал вопрос о том, что Иран может перекрыть судоходство через Ормузский пролив, и о возможных мерах возмездия со стороны Запада, Россия предприняла попытку укрепить отношения с Тегераном. Администрация Обамы, как и до нее администрация Буша, на собственном опыте убедилась, что существуют пределы, дальше которых Россия не намерена дистанцироваться от одного из немногих своих оставшихся партнеров на Ближнем Востоке.

Команде Обамы стало ясно, что хотя США и Россия в рамках перезагрузки способны договариваться по целому ряду ключевых проблем, разногласия по другим вопросам сохраняются. И это стало еще очевиднее в 2012 году, в преддверии президентских выборов в России.

Глава 10

От Берлина до Дамаска: старые и новые разногласия

Бывшее советское пространство

Администрация Обамы пришла в Белый дом с твердым намерением не допустить, чтобы отношения США с соседями России подрывали американо-российскую перезагрузку. Если администрация Буша относила интеграцию Украины и Грузии в евроатлантические структуры к своим политическим приоритетам, то при Обаме Белый дом избрал другую линию – учитывать российские тревоги в отношениях с постсоветскими странами и вместе с тем настаивать, что это больше не игра с нулевой суммой. Ход событий на местах также указывал, что постсоветское пространство больше не является главным камнем преткновения в американо-российских отношениях, хотя фундаментальное расхождение интересов двух стран оставалось неизменным. Бюрократические препоны по-прежнему мешали администрации вести последовательную политику и принимать решения, как и при Буше. Старший директор Совета национальной безопасности по России Майкл Макфол, во время предвыборной кампании Обамы отвечавший за все постсоветские государства, после прихода в Белый дом стал отвечать только за Россию. Западные постсоветские государства, как и закавказские, перешли в ведение старшего директора по Европе, тогда как новые независимые государства Центральной Азии – в ведение старшего директора по странам Южной Азии. В 2009 году Макфолу удалось вернуть в число своих подопечных центральноазиатские государства, но в целом эти бюрократические стенки затрудняли выработку целостной и последовательной политики в отношении России и сопредельных с нею государств.

Благодаря событиям в Киеве Украина по большей части перестала быть проблемой в американо-российских отношениях. На президентских выборах в феврале 2010 года Виктор Янукович, отвергнутый населением Украины в ходе «оранжевой революции» 2004 года, одержал верх над своей соперницей Юлией Тимошенко, которая была в числе лидеров «оранжевой революции». Несмотря на многолетние попытки США и Европы утвердить на Украине демократию и торжество закона, «оранжевая революция» пала жертвой распрей между Тимошенко и бывшим президентом Виктором Ющенко, а также разгула коррупции в верхах украинской власти. Это отвратило многих бывших сторонников «оранжевой революции» и лишило всяких иллюзий широкие массы. Как резюмировал кто-то из украинских политических обозревателей, «люди хотят демократии, но они хотят и сильного лидера, который заботился бы о них»{649}. Как ни странно, Украина в 2010 году входила в число наиболее демократических государств Евразии, поскольку исход президентских выборов предсказать было невозможно. Западные эксперты посчитали прошедшие на Украине президентские выборы свободными и честными, и это не оставляло Вашингтону и Брюсселю иного выхода, кроме как признать их результаты и надеяться, что Янукович изберет путь интеграции с Западом. Но этого не случилось.

Спустя два месяца после избрания Янукович продлил соглашение с Россией по пребыванию российского Черноморского флота в Крыму до 2042 года. Янукович провозгласил также, что Украина останется нейтральным государством и не заинтересована вступать в НАТО. Юлия Тимошенко оказалась в тюрьме; изначально ей вменили в вину подписание в 2009 году газовых контрактов с Россией, обязывавших Украину платить очень высокую цену за российский газ. Хотя Янукович по-прежнему заявлял о благосклонном отношении к идее глубокого и всестороннего соглашения о свободной торговле и договору об ассоциации с ЕС, заключение Тимошенко в тюрьму стало крупным препятствием для более тесных связей с Брюсселем. Американо-украинские отношения ухудшились из-за политических репрессий против соперников Януковича. В свете этого неудивительны жалобы американских чиновников на «усталость» Вашингтона от Украины – Киев пропускал мимо ушей призывы к большей прозрачности и обеспечению власти закона. Но поскольку вопрос о членстве Украины в НАТО был снят с повестки, украинская политика США больше не вызывала раздражения в Москве.

Если Украина выпала из обоймы спорных вопросов в американо-российских отношениях, то события в Кыргызстане неожиданно открыли новые возможности для американо-российского сотрудничества. В начале первого президентского срока Обамы президент Курманбек Бакиев инициировал торг с Россией и США по арендной плате за авиабазу на территории Кыргызстана по принципу «кто даст больше». После того как в 2005 году США лишились авиабазы К-2 в Узбекистане, база в Манасе стала главным перевалочным пунктом для направляемого в Афганистан американского военного контингента: ежемесячно через базу проходили около 15 тысяч военнослужащих и 500 тонн грузов. Москва оказывала серьезное давление на Бакиева, чтобы он отказал американцам, и тот уступил, объявив в феврале 2009 года о закрытии базы в Манасе. В тот же день Россия, у которой в районе Бишкека была собственная авиабаза, предложила Кыргызстану заем в размере $2 млрд. Но США не сдавались; им удалось возобновить переговоры с Бакиевым по базе в Манасе, и в июне 2009 года они увенчались успехом. Бакиев изменил свое решение, соблазнившись предложением Вашингтона утроить арендную плату за базу, переименованную в Транзитный центр Манас. Москва, естественно, пришла в ярость от такого предательства со стороны Бакиева.

Год спустя Кремлю представился шанс поквитаться. В апреле 2010 года в ходе народных волнений Бакиев был смещен с поста; поговаривали, что здесь не обошлось без российского участия{650}. Сына Бакиева обвинили в том, что он лично наживался на поставках горючего для базы в Манасе. Бакиев от греха подальше улетел в Белоруссию, и власть в стране перешла в руки временного правительства. Однако после бегства Бакиева на юге Кыргызстана вспыхнули кровопролитные столкновения между киргизами и узбеками, и в этих условиях Вашингтон и Москва общими усилиями постарались стабилизировать обстановку. США предложили России сформировать совместные миротворческие силы, но в Москве заколебались. И все же администрация Обамы рассматривала сотрудничество по Кыргызстану как успех перезагрузки{651}.

Перезагрузка практически не способствовала смягчению разногласий Вашингтона и Москвы по Грузии. Однако хорошо уже то, что не дошло до новой российско-грузинской войны, которой некоторые опасались{652}. Тем не менее российские официальные лица продолжали критиковать администрацию Обамы за поддержку Саакашвили. И Путин, и Медведев резко критиковали грузинского президента во время встреч с участниками Валдайского клуба и прозрачно намекали, что тот психически неуравновешен. Кроме того, Россия предупреждала, что любая попытка перевооружить Грузию будет расценена как враждебное действие. Этот вопрос – в какой степени США должны помогать грузинской армии – стал предметом споров как внутри администрации Обамы, так и в отношениях между Россией и США.

Грузия по-прежнему направляла воинские контингенты в Ирак и Афганистан. В 2011 году общая численность грузинского контингента в Афганистане достигла одной тысячи солдат, и по числу военнослужащих, участвующих в афганской войне, на душу населения Грузия стала первой из союзников США. В руководстве Пентагона утверждали, что необходимо как продолжать программу обучения грузинских военнослужащих, так и помочь Грузии восстановить вооружения после войны 2008 года. Другие чиновники были против перевооружения Грузии, считая, что это очень щекотливый вопрос для американо-российских отношений – неизвестно, против кого Грузия может применить полученное оружие. Кроме того, Россия и Грузия обвиняли друг друга в поддержке сепаратистских сил на территории другой стороны. Администрация Обамы призывала обе стороны к сдержанности, однако признать независимость Южной Осетии и Абхазии отказывалась.

В октябре 2012 года партия Михаила Саакашвили неожиданно потерпела поражение на парламентских выборах, и пост премьер-министра отошел к лидеру оппозиции миллиардеру Бидзине Иванишвили. Заработавший свои капиталы в Москве Иванишвили обещал улучшить отношения с Россией и инициировал аресты и суды над государственными чиновниками из стана Саакашвили, а самого президента обвинил в «неадекватном» поведении в период войны 2008 года{653}. Соединенные Штаты наладили контакты с Иванишвили и с живым интересом – но и с тревогой – наблюдали за его попытками исправить грузино-российские отношения, а также делегитимировать Саакашвили и «революцию роз». Ситуация в Грузии по большому счету зашла в тупик. Эта безвыходность была следствием более общей проблемы согласования российских и американских интересов на постсоветском пространстве. А эта проблема, в свою очередь, была частью вопроса о том, как улучшить структуры евроатлантической безопасности через два десятка лет после окончания холодной войны.

Архитектура евроатлантической безопасности

Несмотря на перезагрузку, США и их союзникам так и не удалось добиться прорыва в решении более общей проблемы для НАТО – преодолении пропасти между российскими и западными представлениями о евроатлантической безопасности. Российско-грузинская война наглядно продемонстрировала, насколько беззащитны «промежуточные» государства – расположенные по соседству с Евросоюзом и Россией, но не принадлежащие к структурам НАТО и не входящие в ЕС. За два месяца до войны с Грузией президент Медведев в Берлине произнес свою первую зарубежную речь, в которой заявил, что существовавшие прежде структуры безопасности уже не работают и ОБСЕ не в состоянии эффективно участвовать в их обновлении. Он призвал заключить новое соглашение по европейской безопасности, которое подписали бы все присутствующие в регионе стороны{654}.

Свой проект договора по европейской безопасности Медведев выдвинул в ноябре 2009 года. В нем содержались традиционные для любого международного договора элементы – обязательные для всех участников правила и процессы принятия решений{655}. В то же самое время Лавров предложил Совету Россия – НАТО проект нового соглашения между НАТО и Россией, весьма похожего на документ, представленный Медведевым{656}. Западные страны отнеслись к этому в лучшем случае прохладно, а то и враждебно. С точки зрения США, не было никакой необходимости еще в одном евроатлантическом супердоговоре – достаточно ОБСЕ. Несколько статей в предложенном Медведевым договоре вызвали особенную озабоченность НАТО, поскольку подразумевали, что над обязательствами НАТО в области коллективной обороны должны превалировать общеевропейские обязательства по коллективной обороне. Но как определить, что такое угроза или нападение, в рамках нового договора? Российская сторона заявляла, что это Грузия напала на Россию. Из предложенного договора следовало, что страны НАТО можно было бы призвать на защиту России, если бы та была втянута в военный конфликт с соседним государством. Более того, договор ограничил бы возможности НАТО прибегать к статье 5 для защиты самих государств – членов альянса[62].

Предложенный Медведевым договор не имел перспектив и практически был бесполезен. В 2010 году госсекретарь США Хиллари Клинтон заявила в Париже, что США разделяют цель России сделать Европу более безопасным регионом, однако отметила: «Мы полагаем, что самое лучшее – добиваться этих целей в контексте существующих институций, таких как ОБСЕ и Совет Россия – НАТО, а не заключать новые договоры»{657}. Но следует иметь в виду, что в отличие от США европейская безопасность представляет для государств «старой» Европы вопрос жизненной важности и они гораздо больше заинтересованы в его решении. С точки зрения Вашингтона, Москва не играла центральной роли в разрешении проблем глобальной безопасности; в Европе считали иначе: без участия России невозможно обеспечить стабильность в регионе. Германия, Франция и Италия рассматривали Москву как своего главного партнера в вопросах безопасности и потому проявляли значительно больше дальновидности в полемике с Россией о евроатлантической безопасности, чем США или их союзники в Центральной Европе. Эту позицию доходчиво сформулировал редактор газеты Die Zeit Тео Зоммер, пользующийся авторитетом в германском истеблишменте:

Никто в Германии не станет воспринимать Путина как «безупречного демократа». Однако, как показали демонстрации, потрясшие Россию после недавних выборов, у России имеется огромный потенциал для перемен, пускай и медленных, но в правильном направлении. Добиваться новой холодной войны – на том основании, что Путин превратил страну с дряхлой экономикой и робкими ростками демократии в автократическое государство, враждебно настроенное по отношению к Соединенным Штатам и Европе, – не та идея, на которую готовы подписаться в Берлине{658}.

В качестве ответа на инициативу Медведева США и их союзники предложили вынести проблему евроатлантической безопасности на обсуждение в ОБСЕ – институт, в котором Россия все больше разочаровывалась из-за того, что он уделял особое внимание соблюдению прав человека и прозрачности выборов. В 2009 году в ходе саммита министров иностранных дел стран ОБСЕ, где в то время председательствовала Греция, на острове Корфу началось обсуждение путей укрепления евроатлантической безопасности. По месту своего проведения дискуссия получила название «процесс Корфу», и ее миссия состояла в том, чтобы «изучить положение дел в европейской безопасности и обновить наши механизмы реакции на традиционные и новые вызовы»{659}. Российская сторона повторила свои претензии, что Соединенные Штаты и их союзники так и не дали сколько-нибудь серьезного ответа на ее предложения, и на этом основании оставила без внимания «процесс Корфу»{660}.

В контексте перезагрузки во взаимоотношениях России и НАТО наметились скромные перемены к лучшему. После войны с Грузией Россия прекратила все контакты с НАТО, однако на встрече Совета Россия – НАТО в декабре 2009 года контакты на министерском уровне были восстановлены{661}. Вскоре после этого генеральный секретарь НАТО Андерс Фог Расмуссен нанес визит в Москву – первый со времен российско-грузинской войны. Он встретился с обоими участниками тандема, а также с рядом других высокопоставленных официальных лиц. Он заявил, что рассматривает Россию как один из высших приоритетов для себя и твердо намерен улучшать связи между Россией и НАТО. В ходе его визита затрагивались также вопросы территориальной целостности Грузии и возможности дальнейшего расширения НАТО. В своем видеоблоге Расмуссен назвал визит «новой страницей», невзирая на некоторые «разногласия и различия во взглядах». Медведев же охарактеризовал отношения России с НАТО как поднимающиеся «на новый уровень»{662}.

Итак, снова вырисовывался хорошо знакомый по прошлым временам шаблон. НАТО и Россия вполне эффективно сотрудничали в практической области – по таким вопросам, как поисково-спасательные мероприятия, борьба с пиратством, противодействие распространению наркотиков из Афганистана, контртеррористические операции. Однако расхождения во взглядах России и НАТО оставались фундаментальным препятствием к сотрудничеству. В конце концов, в российской военной доктрине 2010 года НАТО характеризуется как внешняя угроза номер один для России, тогда как в новой концепции стратегии НАТО говорилось о стремлении к дальнейшему сотрудничеству и «прочному партнерству» с Россией{663}. Оставался единственный, с точки зрения Вашингтона, способ двигаться вперед – продолжать контакты с Россией в формате Совета Россия – НАТО и попытки преодолеть антипатию России к альянсу. С другой стороны, в ряде вопросов администрация Обамы уже не могла позволить себе ждать дальше. В ноябре 2011 года Белый дом объявил, что США прекратят соблюдать свои обязательства по Договору об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ)[63] в отношении России. После трехлетних попыток склонить Россию вернуться в лоно ДОВСЕ США наконец осознали, что принятое в 2007 году Путиным решение выйти из договора было окончательным и бесповоротным. Перезагрузка, как снова выяснилось, имела свои пределы.

Шпионы и утечки

Разыгравшаяся сцена вполне могла бы войти в новую версию классического голливудского триллера «Третий человек»[64]. С разницей в считаные минуты в венском аэропорту Швехат произвели посадку два самолета – американский и российский. Оба вырулили со взлетно-посадочной полосы на изолированный участок бетонированной дорожки и встали параллельно борт к борту, носом к хвосту. Две группы людей – десять российских агентов, работавших под прикрытием в США в последние десять лет, и четверо россиян, отбывавших тюремное заключение за шпионаж в пользу США, – покинули борты, на которых прилетели, и пересели в самолеты напротив. В следующие несколько минут оба борта пошли на взлет, один взял курс на Вашингтон через Лондон, а другой направился в Москву.

Российские агенты представляли собой глубоко и надолго внедренных «кротов»: они учились в Соединенных Штатах и имели задачу вписаться в жизнь типичного американского пригорода, большинство – под вымышленными именами. Одна пара, пустившая корни в штате Нью-Джерси, жаловалась своему московскому куратору, что им требуется дом побольше и желательно с бассейном, чтобы не отставать от соседей. Гламурная Мата Хари в составе группы – Анна Чапман обменивалась со своей коллегой электронными письмами секретного содержания из кофейни Starbucks в Нью-Йорке. Еще один агент, Михаил Семенко, трудился в маленьком турагентстве в Арлингтоне, штат Вирджиния, и активно налаживал контакты – ведущие вашингтонские аналитические центры приглашали его на свои мероприятия{664}. Российские агенты участвовали в школьных родительских комитетах, их дети воплощали в жизнь американскую мечту. По крайней мере один из них, студент Университета Джорджа Вашингтона, с юности воспитывался как будущий шпион{665}. Агенты пользовались как стародавними шпионскими средствами вроде невидимых чернил и коротковолновых радиоприемников, так и современными технологиями, например стеганографией, когда послание скрытно помещают на заранее оговоренном веб-сайте, где только отправитель и адресат могут понять его смысл. Правда, было не слишком ясно, что за ценные секреты – помимо материалов, что находились в открытом доступе на сайтах экспертных центров и на прочих интернет-ресурсах, – отправляли эти агенты в Москву. Некоторые предполагали, что российская Служба внешней разведки (СВР) внедряла этих людей в США с тем расчетом, что они постепенно протопчут дорожку в круги деловой и политической элиты и сведут знакомство с персонами, которые в дальнейшем могут подняться к самой верхушке американской политической системы. Курьезные стороны шпионской жизни заслоняли те серьезные усилия и значительные расходы, на которые пошла СВР, чтобы внедрить своих агентов.

Шпионаж никак не назовешь новым явлением в российско-американских отношениях; это была непременная и неизменная составляющая в отношениях двух стран. Вспомним хотя бы, что первым шагом Колина Пауэлла на посту госсекретаря было выдворение из США полусотни агентов российской разведки, работавших под дипломатическим прикрытием. Другое дело, что для Обамы разоблачение этой шпионской сети случилось очень не вовремя. Визит Медведева в США ожидался 24 июня 2010 года. А 11 июня ФБР, отслеживавшее деятельность агентов в течение многих лет, известило президента о намерении немедленно арестовать их. В Бюро опасались, что кто-нибудь из этих агентов, заподозрив, что он раскрыт, успеет скрыться из страны. Однако Обама твердо решил, что шпионский скандал не должен подорвать ход перезагрузки. Он намеревался ободрить Медведева в реализации его модернизационных идей, для чего планировались визит российского президента в Кремниевую долину и развитие американо-российских деловых связей. Учитывая, что сроки визита Медведева передвинуть было невозможно, ФБР согласилось повременить с арестами российских шпионов до отъезда высокого российского гостя{666}. К тому времени вопрос с обменом шпионов уже был решен, и визит Медведева прошел гладко{667}. Это был самый крупный за несколько десятилетий обмен российских шпионов на американских. Советник по национальной безопасности Джеймс Джонс подчеркивает, что шпионы «не нанесли сколько-нибудь реального ущерба»{668}. Вскоре после возвращения разоблаченных агентов в Россию с ними встретился Владимир Путин – сам бывший агент КГБ. Он спел с ними патриотическую песню и раздал награды за заслуги перед Родиной{669}.

Визит Медведева воспринимался как большой успех. Но уже одно то, что «чизбургерный саммит» и разоблачение спящих агентов российской разведки произошли практически подряд, ясно показало, что перезагрузке найдутся и противоречия и что партнерство с Россией неизбежно будет ограниченным.

Еще одним испытанием для американо-российских отношений стала история с WikiLeaks. В конце ноября 2010 года основатель сайта WikiLeaks Джулиан Ассанж обнародовал тысячи секретных документов дипломатической переписки посольств США в Москве и других странах, где обсуждались в том числе вопросы, связанные с Россией. То были документы самого разного характера и содержания, начиная с описания диких с точки зрения американцев свадебных торжеств в Чечне, где авторитарный лидер Чечни Рамзан Кадыров будто бы потрясал позолоченным пистолетом и разбрасывал стодолларовые купюры, до политической оценки тандема: «Медведев играет роль Робина при Путине-Бэтмене». В обнародованных документах говорилось также, что Россия сползает в авторитаризм, что в верхушке российской власти широко распространена коррупция, и приводились оценочные суждения иностранцев, которые в разное время говорили официальным представителям США, что Россия «в сущности, является мафиозным государством»{670}. В интервью Ларри Кингу на американском телеканале CNN Путин расценил пассаж, сравнивающий отношения тандема с отношениями между героями комиксов Робином и Бэтменом, как неэтичный: «Заявления подобного рода, конечно, нацелены на то, чтобы оскорбить одного из нас, задеть чувство собственного достоинства, побудить к каким-то шагам, которые разрушили бы продуктивное взаимодействие по управлению страной»{671}. И все же, несмотря на взрывоопасное содержание ряда просочившихся в СМИ дипломатических депеш, инцидент с WikiLeaks не спровоцировал сколько-нибудь заметного ухудшения в американо-российских отношениях{672}.

Что важнее: существо или процедура?

Одна из ключевых целей американской перезагрузки состояла в том, чтобы расширять и в американском, и в российском обществе круг лиц, лично заинтересованных в американо-российских отношениях. Американо-российская двусторонняя президентская комиссия задумывалась как средство решения этой задачи. К началу второго президентского срока Обамы в рамках комиссии действовали многочисленные рабочие группы по следующим направлениям: сельское хозяйство, контроль над вооружениями и международная безопасность, военно-техническое сотрудничество, кибербезопасность, развитие деловых связей и торгово-экономических отношений, гражданское общество, противодействие незаконному обороту наркотиков, борьба с терроризмом, оборона, образование, культура, спорт и СМИ, сотрудничество в области предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций, энергетика, окружающая среда, здравоохранение, инновации, разведка, военное сотрудничество, ядерная энергетика и ядерная безопасность, разработка политического курса, верховенство закона, наука и технологии, сотрудничество в области космоса{673}. Больше всего дебатов вызывала группа, посвященная гражданскому обществу. До 2011 года ее сопредседателями выступали Майкл Макфол, старший советник президента США по России, и заместитель главы президентской администрации Владислав Сурков. Критики с американской и с российской стороны указывали, что именно Сурков разработал концепцию «суверенной демократии» и архитектуру управляемых выборов, создал молодежное движение «Наши», участники которого изводили своими акциями посольства Великобритании и Эстонии, а кроме того, был противником самостоятельного гражданского общества. Жалобы раздавались и от россиян, не входящих в официальные структуры власти, что процесс отбора тех, кто допускался на встречи этой рабочей группы, носил закрытый характер. Становилась ясна асимметрия двусторонней комиссии: государство, где гражданское общество независимо, должно вести диалог с государством, власти которого подавляют неугодную им гражданскую активность. Рабочая группа по гражданскому обществу была распущена в конце 2012 года. А Владислав Сурков, в то время занимавший пост вице-премьера, был уволен в мае 2013 года, вероятно, в связи с расследованием дела о коррупции в иннограде Сколково – проекте, запускавшемся в 2010 году, тем же летом, когда Медведев побывал в Кремниевой долине{674}.

Остальные рабочие группы в рамках двусторонней президентской комиссии вызывали меньше вопросов и развивали бурную деятельность{675}. Так, успехов добились рабочие группы по энергетике и образованию. Группы, занимавшиеся культурой, также работали очень активно, развивался обмен молодежными группами. Высокопоставленный чиновник Госдепартамента, работавший еще в Комиссии Гор – Черномырдин, отметил, что новая двусторонняя президентская комиссия работает лучше, чем ее инкарнация 1990-х годов, и что хотя некоторые рабочие группы оказались успешнее других, даже те, что занимались гражданским обществом, вопреки ожиданиям сумели добиться определенных успехов. Но в любом случае оценивать успехи комиссии по созданию широкой группы заинтересованных лиц следовало лишь по истечении продолжительного времени. И даже если конкретные результаты пока были не очевидны, важен был сам процесс. Учитывая, что областей для американо-российского взаимодействия в принципе не так уж много, а между сторонами сохраняются обоюдные подозрения, одно то, что попытка наладить отношения продолжается и в нее вовлечены сотни американцев и россиян, может в один прекрасный день привести к формированию ядра, вокруг которого выстроится платформа для более масштабного сотрудничества.

Конец тандема: Путин возвращается в Кремль

24 сентября 2011 года президент Дмитрий Медведев положил конец многомесячному периоду домыслов и предположений относительно следующего хозяина Кремля. Взойдя на трибуну съезда партии «Единая Россия», он озвучил поразившее многих, хотя и ожидаемое заявление: «Я считаю, что было бы правильно, чтобы съезд поддержал кандидатуру председателя партии Владимира Путина на должность президента страны»{676}. Под громкие аплодисменты Путин предложение принял, добавив, что они с Медведевым еще несколько лет назад договорились поменяться ролями{677}. Тандем исчерпал себя, и теперь 59-летний Путин мог оставаться у власти еще два срока – вплоть до 2024 года.

Но в 2011 году положение дел было не таким, как в 2007-м, и за те четыре года, что прошли со времени формирования тандема, президентство Медведева открыло для российского общества новые политические горизонты. Интернет-поколение – молодые, более обеспеченные горожане – не соглашалось принять прежний социальный договор: материальное благополучие в обмен на политическое бездействие. После заявления Медведева блогосфера бурлила: Путина сравнивали с Брежневым, досидевшим во главе страны до старческого слабоумия, зазвучали заявления, что россиянам нужны права реального голоса и реальный выбор. Немалая часть образованного среднего класса почувствовала себя оскорбленной этим маневром, который приобрел название рокировки (шахматный ход, позволяющий королю и ладье одновременно изменить свое положение на доске). После думских выборов 4 декабря 2011 года, на которых независимые наблюдатели зафиксировали широкомасштабные фальсификации, значительные толпы – по оценкам, от 30 до 100 тысяч человек, – в трескучий мороз мирно вышли на Болотную площадь с требованиями, чтобы Путин ушел. Многие протестующие носили белые ленточки. В ответ Путин позволил себе издевательскую шутку, что белые ленточки он сначала принял за контрацептивы{678}. Но какой бы окраски ни были ленты, Путин был намерен не допустить очередную «цветную революцию». Протесты продолжались и после президентских выборов 4 марта 2012 года, на которых Путин был объявлен победителем, хотя число митингующих постепенно сокращалось.

Перед переизбранием, в начале 2012 года Путин опубликовал серию газетных статей, в которых раскрыл свое видение будущего. В одной из них он фактически объявил свою миссию выполненной и подчеркнул, что поднимал Россию из руин и хаоса: «Однако нам потребовалось огромное напряжение сил… чтобы восстановить элементарную управляемость власти. Нам надо было возрождать авторитет и силу государства как такового… [Мы] вывели Россию из тупика гражданской войны»{679}. Самого себя Путин рассматривал как лидера, воплощающего российскую традицию державности – веру, что России суждено быть сильным государством и великой державой{680}. Послание, которое Путин адресовал несогласным, а также внешнему миру, состояло в том, что это он спас Россию, вытащил ее из бездны.

Протестная мобилизация городских элит напрямую отразилась на американо-российских отношениях и еще больше затруднила продолжение перезагрузки. Справившись с первоначальным потрясением от протестов, Путин нанес ответный удар, немедленно связав протесты с происками иностранных государств, и в первую очередь Соединенных Штатов: «Они хотят показать нам, что могут раскачать лодку». Демонизация Америки отвечала представлениям значимого сегмента политической базы Путина – провинциального рабочего класса, – хотя и подвергалась осмеянию в среде оппозиционно настроенного городского населения. Госсекретарь Хиллари Клинтон публично осуждала фальсификации на выборах, и потому на ее долю выпали особенно резкие нападки. Путин обвинил ее в спонсировании протестующих, что Клинтон решительно отрицала{681}. Когда в феврале 2012 года в Москву прибыл новый посол США – Майкл Макфол, первый американский посол в России, который активно вел аккаунт в твиттере, – он сразу попал под огонь безжалостной критики{682}.

Свои взгляды на Соединенные Штаты Путин в более систематической манере изложил в длинной статье в рамках своей предвыборной кампании. Статья называлась «Россия и меняющийся мир» и раскрывала суть мировоззрения Путина, перекликаясь с его мюнхенской речью 2007 года. Он обвинял американцев в том, что они «одержимы идеей обеспечить себе абсолютную неуязвимость». Однако, по Путину, «абсолютная неуязвимость для одного означала бы абсолютную уязвимость для всех остальных». Далее он повторял знакомые аргументы против односторонности в политике, против расширения НАТО и принижения роли ООН{683}. Вместе с тем Путин не отрицал возможности улучшения отношений с США – при условии, что Вашингтон избавится от стереотипов холодной войны.

Путин вернулся в Кремль, но будущее выстроенной им системы теперь было окутано большей неопределенностью. Обама, конструируя свою перезагрузку, опирался на личные отношения с Медведевым. Несколько высших представителей власти США признавались, что состоявшаяся 24 сентября «рокировка» вызвала досаду в Белом доме. Что сулило американо-российским отношениям новое президентство Путина? Первые сигналы мало обнадеживали. Саммит Обамы и Путина, первый после их встречи в июле 2009 года, намечался в Кэмп-Дэвиде, накануне саммита «Большой восьмерки». Но в последний момент Путин, по всей видимости, решил, что Соединенные Штаты не должны быть местом его первой зарубежной поездки после избрания. Вместо себя он отправил Медведева. Официально было заявлено, что Путин чрезвычайно занят формированием нового кабинета министров, однако многие сочли это за намеренное пренебрежение.

Встреча Обамы и Путина состоялась через несколько недель в кулуарах саммита G20 в мексиканском городе Лос-Кабос, и прошла она с большим скрипом. Президентам двух стран еле удалось выдавить улыбки для слетевшейся на саммит репортерской братии. Майкл Макфол постарался внести хоть какую-то позитивную нотку: «По-моему, возникла очень деловая и сердечная атмосфера». Затем Макфол дал комментарий по поводу угрюмого лица Путина: «Такова его обычная манера держаться, такова его манера поведения»{684}. Однако для натянутости и ледяных улыбок двух лидеров была весомая причина, которая впоследствии наложит отпечаток на американо-российские отношения после переизбрания Обамы, – народные волнения в арабском мире и особенно гражданская война в Сирии.

Соединенные штаты, Россия и «Арабская весна»

Брожение, которое с начала 2011 года быстро распространялось среди народов арабского мира, во многих аспектах было продолжением «Программы свободы», только теперь она переместилась на Ближний Восток. А поскольку Соединенные Штаты приветствовали народные восстания против автократических ближневосточных режимов – даже тех, которые всецело поддерживали много десятилетий, – Россия по заведенной традиции испытывала все больше тревоги из-за активной поддержки, которую Вашингтон оказывал смене власти в других странах. В целом же восстания в арабских государствах изобличили глубокие идеологические и философские противоречия между Россией и США. США и их союзники, наученные горьким опытом балканских конфликтов 1990-х годов, делали упор на два стержневых принципа: ответственность по защите[65] и гуманитарная интервенция. Россия же, в отличие от них, придерживалась классического мировоззрения времен XIX века и подчеркивала примат абсолютного суверенитета и невмешательства в дела других государств.

Более того, указывая на пример Ирака, по-прежнему страдающего от насилия и нестабильности, Россия весьма скептически относилась к дальнейшим перспективам и результатам восстаний в арабском мире. Москву страшили и непредвиденные последствия смены режимов на Ближнем Востоке. Если принять во внимание территориальную близость России к арабскому миру, а также значительную численность ее собственного мусульманского населения, которое росло быстрее славянского и при этом становилось все более религиозным, то глубинные страхи перед эпидемией радикального ислама были вполне объяснимы{685}. Другое дело США – они и территориально располагаются далеко от Ближнего Востока, и собственное мусульманское население в США в общем и целом хорошо вписано в американское общество. Кроме того, в Вашингтоне понимали, что какие бы силы ни пришли к власти в ближневосточных государствах, строить отношения с ними все равно придется.

Волна переворотов в арабском мире взметнулась в декабре 2010 года, когда тунисский торговец фруктами совершил самоподжог в знак протеста против произвола и насилия полицейских. В 2011 году волна протестов распространилась на Египет, Ливию, Сирию и другие государства ближневосточного региона. Этот каскад народных восстаний стал для мира полной неожиданностью. Администрация Обамы лишь после серьезных сомнений решилась отказаться от своего многолетнего союзника – президента Египта Хосни Мубарака. Но в конце концов симпатии США перешли на сторону повстанцев, которые решительно требовали свержения диктаторов и расширения демократии. «Арабская весна» привела за собой грозный призрак политической нестабильности, угрозу захвата власти исламистами, но Запад твердо решил больше не делать ставку на предсказуемых, но непопулярных авторитарных лидеров.

Москва же отреагировала на события «арабской весны» совсем иначе. У России исторически сложились плодотворные отношения со многими ближневосточными правителями, и Кремль опасался, что их свержение спровоцирует нестабильность и усилит исламский фундаментализм, что может представлять реальную угрозу самой России и ее соседям. Некоторые государственные деятели России усмотрели в египетских событиях руку Вашингтона и американских спецслужб, отказываясь принимать в расчет, что Мубарак много десятков лет был верным союзником США и получил от них в виде помощи миллиарды долларов. Но из «арабской весны» были сделаны выводы и по внутренней ситуации в России. Как утверждали противники тандема и многочисленные российские блогеры, события, развернувшиеся на площади Тахрир, с таким же успехом могли случиться и на Красной площади.

Первая проблема с Россией у администрации Обамы возникла после того, как в Ливии начался мятеж против Муаммара Каддафи. Желая поддержать повстанцев, НАТО и ряд арабских государств договорились установить над территорией Ливии бесполетную зону, и Вашингтон намеревался провести это решение через каналы ООН, чтобы придать ему правовой статус. У России имелись в Ливии значительные экономические интересы. После того как Москва в апреле 2008 года простила Триполи долг советских времен на $4,5 млрд, российские компании заключили в этой стране выгодные нефтяные и строительные контракты на общую сумму в $10 млрд. Существенную роль в отношениях с Ливией играли и поставки российского оружия. Москва продемонстрировала уже привычное нежелание участвовать в карательных акциях в этой части мира, не будучи готова растерять остатки постсоветского политического и экономического влияния. Но после того как Медведев выслушал представленные вице-президентом США Байденом аргументы в пользу поддержки повстанцев, он дал обещание, что Россия воздержится от наложения вето на Резолюцию Совета Безопасности ООН 1973, санкционирующую применение военной авиации для обеспечения запрета на полеты над Ливией. Непонятно, стало ли это решение результатом разногласий в тандеме. Некоторые американские чиновники посчитали, что Медведев не до конца понял, что означает бесполетная зона. Другие считали, что решение Медведева по Резолюции 1973 подтолкнуло Путина к решению вновь вернуться в президентское кресло. Отзываясь о Резолюции 1973, Путин отметил, что она «напоминает средневековый призыв к крестовым походам», когда кто-то кого-то призывает отправиться в то или иное место и кого-то освобождать, и затем подвергал последовательной критике действия НАТО{686}. Через месяц после принятия резолюции НАТО критиковал и глава МИД Лавров, указывая, что альянс вышел за границы своей миссии{687}. Представители российской власти в большинстве сурово осуждали ужасную гибель Каддафи, а Владимир Путин и вовсе назвал конец ливийского диктатора – того нашли в дренажном трубопроводе, вытащили, избили и застрелили – «варварским». Нерешительная поддержка ливийской кампании и нежелание признать новое правительство Ливии значительно ослабили позиции России в этой стране после окончания войны{688}.

Сирия стала источником значительно более острых разногласий между Россией и США, чем Ливия. Тянувшийся с марта 2011 года мятеж против сирийского лидера Башара Асада поставил перед Москвой неприятную перспективу лишиться последнего своего союзника в арабском мире, а также крупного источника влияния в регионе – при содействии НАТО Асад мог быть свергнут таким же образом, как и Каддафи. Кроме того, в сирийском порту Тартус базировался последний из остававшихся у России зарубежных пунктов материально-технического обеспечения ВМФ (и единственный незамерзающий порт за рубежом), хотя по всем меркам этот объект не имел серьезного значения и пребывал в запустении{689}. Сама Сирия входит в пятерку крупнейших покупателей российских вооружений{690}. Российские компании инвестировали в Сирию, главным образом в добычу природного газа, порядка $20 млрд. И потому как только международное сообщество стало готовиться к введению против Сирии жестких санкций, Россия тотчас же направила к сирийским берегам свой авианосец и объявила, что продаст Сирии реактивные истребители Як-130{691}. Россия продолжала поставлять режиму Асада сложные виды военной техники и после обострения конфликта.

Россия неизменно отказывалась поддерживать любые акции международного сообщества против ее последнего союзника в ближневосточном регионе. Россия наложила вето на резолюцию Совета Безопасности ООН, призывавшую Асада добровольно уйти от власти, на том основании, что она «несбалансированна»{692}. Россия последовательно блокировала любые действия ООН – поддерживаемые большинством арабских государств и Турцией, – которые могли бы помочь силам сирийской оппозиции{693}. А российские банки помогали Сирии обходить финансовые санкции. Бывший генеральный секретарь ООН Кофи Аннан покинул пост специального посланника ООН по Сирии и обвинил Россию в том, что она препятствует прекращению кровавой бойни{694}. Его преемник Лахдар Брахими подал в отставку на тех же основаниях. Между тем страны Запада и ряд региональных держав, в том числе Турция, все решительнее выступали за санкционированное ООН вторжение в Сирию в ответ на применение ею химического оружия и уничтожение десятков тысяч мирных жителей.

Путин же на очередной встрече Валдайского клуба заявил, что Запад должен быть аккуратнее в своих желаниях. Эти предостережения соответствовали позиции России за десять лет до того в преддверии войны в Ираке. Мятежи в арабском мире (а Путин, как и большинство представителей российской власти, избегал называть эти восстания «арабской весной») могли спровоцировать активизацию исламистских партий радикального толка. Россия, без сомнения, опасалась, что в государствах Ближнего Востока к власти придут представители радикального суннитского исламизма, поскольку это грозило дестабилизировать положение в регионе и спровоцировать на выступления беспокойное мусульманское население Северного Кавказа. По мнению Москвы, режим Асада служил защитным бастионом от распространения угрозы радикального исламизма. Пока США и их союзники предпринимали упорные попытки выработать резолюцию ООН, которая была бы приемлема для Москвы, Россия призывала организовать диалог между сирийской властью и сирийской оппозицией.

После переизбрания Обамы на второй срок в ноябре 2012 года американо-российские трения относительно Сирии (а также «Закона Магнитского» и его последствий) обострились. В течение нескольких месяцев ни одному официальному представителю Вашингтона не удавалось добиться встречи с Путиным. Но наконец поступил сигнал, что Россия готова возобновить контакты, и в апреле 2013 года в Москву отправился советник по национальной безопасности Томас Донилон. Он вез адресованное Путину письмо Обамы, где предлагалась повестка их контактов и предложение проводить встречи дважды в год{695}. Зато у государственного секретаря США Джона Керри, который в прошлом председательствовал в сенатском комитете по иностранным делам, по общим отзывам, сложились более теплые отношения с его российским визави Сергеем Лавровым, чем у двоих его предшественниц, Хиллари Клинтон и Кондолизы Райс. Керри прибыл в Москву в мае 2013 года, когда всеобщее внимание было приковано к свидетельствам применения химического оружия в Сирии{696}. Керри и Лавров объявили, что намереваются созвать международную конференцию по Сирии с участием представителей всех воюющих группировок, чтобы путем переговоров добиться урегулирования{697}. Правда, было непонятно, увенчаются ли успехом эти старания, да и вообще могут ли Америка и Россия найти общее решение для сирийского конфликта. Россия по-прежнему стояла на той позиции, что Совет Безопасности ООН не должен иметь касательства к смене режима в какой бы то ни было стране{698}. Путин очень точно сформулировал свои взгляды по Сирии во время очередной длинной пресс-конференции: «Безусловно, перемена востребована. Нас другое беспокоит: что дальше будет»{699}.

Перспективы перезагрузки

К моменту очередных президентских выборов в США в ноябре 2012 года четвертая перезагрузка в американо-российских отношениях уже исчерпала себя. Билл Клинтон когда-то верил, что с приходом в Кремль нового лидера удастся выстроить качественно новые отношения между США и Россией. Точно такие же надежды на Владимира Путина поначалу возлагал и Джордж Буш-младший. Барак Обама задумывал перезагрузку, исходя из той посылки, что при молодых лидерах, не заставших эпоху холодной войны, Соединенные Штаты и Россия сумеют выстроить свои отношения иначе. Словом, все три президента США изначально видели нечто многообещающее в своем российском коллеге, что и питало их надежды на улучшение отношений. Тем не менее к концу первого президентского срока каждого из них американо-российские отношения всякий раз оказывались в пучине разногласий. Во время второго срока Клинтона и Буша отношения двух стран еще больше ухудшались. Инициированная Обамой перезагрузка начала пробуксовывать, когда Путин объявил о своем возвращении в Кремль, и совсем заглохла к лету 2013 года.

Когда Обама вступил под своды Белого дома, еще верилось, что тандем может эволюционировать в желательную сторону и что Медведев в конечном счете станет главой страны не только де-юре, но и де-факто. Администрация Обамы с самого начала полагала, что улучшение американо-российских отношений поможет Медведеву обрести всю полноту власти. Два молодых президента общими усилиями старались разрешить самые сложные проблемы в двусторонних отношениях, но на деле Путин продолжал рулить Россией и во время медведевской интерлюдии. В Белом доме понимали, что без его согласия не будет принято ни одного крупного решения. Таким образом, Путин тоже оказался вовлечен в перезагрузку. Правда, акценты они расставляли по-разному – Медведев в целом был более позитивно, чем Путин, настроен к США, и временами, как при голосовании в ООН по Ливии, между участниками тандема возникали разногласия, – однако оба сходились в том, что нужно способствовать улучшению отношений с Америкой. И все же последовавшее 24 сентября 2011 года объявление, что участники тандема меняются местами, а также ужесточение политической риторики российской власти в период думских и президентских выборов, равно как и первые шаги Путина в качестве нового президента, ставили вопрос: как долго еще сможет продержаться перезагрузка? Ее конкретные достижения – новый договор по СНВ, сотрудничество по Афганистану и Ирану, вступление России в ВТО – никуда не денутся. Но состоится ли «перезагрузка номер два»? И насколько она будет зависеть от развития личных отношений двух лидеров?

В Белом доме предполагали, что коль скоро Медведев не стал бы предпринимать ни одного значимого шага без одобрения Путина, политика России в отношении США после возвращения в Кремль Путина пойдет тем же курсом. Нет сомнений, что представители власти США высказывали такую надежду своим российским коллегам. А когда выяснилось, что это предположение ошибочно, в Белом доме стали ломать голову: в чем же причина непоследовательного отношения России к Америке?

Со временем стало понятно, что путинская политика в отношении США чем дальше, тем теснее увязывается с внутренней политической ситуацией в обеих странах. Американо-российские отношения еще больше ухудшились в конце 2012 года, когда обе палаты Конгресса одобрили закон, призванный наказать российских чиновников и российские компании за нарушение прав человека. «Закон о правосудии для Сергея Магнитского» был принят как реакция на смерть в следственном изоляторе Москвы 37-летнего юриста Сергея Магнитского, который вскрыл крупномасштабные хищения, совершенные российскими правоохранителями и налоговиками. Утверждалось, что в СИЗО Сергею Магнитскому отказывали в медицинской помощи и подвергали пыткам, однако ни один из предполагаемых виновников этих преступлений так и не был предан суду{700}. Более того, Магнитского судили посмертно.

В декабре 2012 года, невзирая на все сомнения, возникшие в Белом доме, президент Обама подписал «Закон Магнитского», предусматривающий визовые санкции в отношении причастных к смерти Магнитского, а также замораживание их активов в США. Закон позволяет дополнять список лиц, в отношении которых вводятся санкции, именами тех, кто будет сочтен причастным к «внесудебным убийствам, пыткам или иным тяжким нарушениям прав человека»{701}.

Российская сторона высказывала резкие возражения против «Закона Магнитского» и грозилась в отместку составить собственные санкционные списки. Посол России в США Сергей Кисляк написал о «Законе Магнитского», что «нежелание проявить уважение, выслушать аргументы и работать над построением нормальных отношений, конечно же, удручает. Наши страны заслуживают лучшего»{702}. Когда же законопроект о Магнитском обрел силу закона, Путин заметил, что «это очень плохо. Это само по себе отравляет наши отношения [с США]»{703}.

Дальнейшая реакция России на «Закон Магнитского» вызвала удивление у американских властей. Государственная дума приняла так называемый «Закон Димы Яковлева», по имени российского мальчика, умершего в семье своих приемных американских родителей. Закон наложил запрет на усыновление американцами российских детей-сирот{704}. До введения запрета американцы усыновили 60 тысяч российских детей. Кремль также объявил, что составляет свой черный список чиновников и представителей государственной власти США, виновных в нарушении прав человека, и отныне запрещает им въезд на территорию России{705}. Кроме этого, Россия предприняла весьма необычный шаг – выслала из страны американского дипломата, которого заподозрила в шпионаже, причем российское телевидение показало, как его арестовывали, а также якобы принадлежавший ему светлый парик{706}.

Массовые протесты против Путина в российских городах и тот факт, что в Москве и некоторых других городах за его переизбрание не проголосовало большинство избирателей (победу на выборах Путин получил в основном за счет голосов провинциального рабочего класса), явно подтолкнули президента к решению разыграть антиамериканскую карту, чтобы укрепить симпатии населения и вернуть себе полный политический контроль. В свете этого после президентских выборов Россия приняла ряд законодательных мер, призванных оказать давление на гражданское общество, представителей несистемной оппозиции и их зарубежных сторонников. Каждую российскую НКО, получающую финансирование из зарубежных источников, обязали зарегистрироваться в качестве «иностранного агента». Сам этот термин воскрешал в памяти зловещий смысл, который вкладывался в него в советские времена. Закон ударил по финансированию целого ряда вполне солидных и устоявшихся НКО, таких как Московская Хельсинкская группа и широко признанная в мире правозащитная организация «Мемориал»{707}. В ответ на принятие закона об НКО Национальный демократический институт и Международный республиканский институт[66] перенесли свою деятельность из России в страны Балтии. Россия же аннулировала соглашение о сотрудничестве между правоохранительными органами и службами наркоконтроля России и США{708}. Москва потребовала также прекратить деятельность Агентства по международному развитию (USAID) в России; USAID работало в России два десятка лет и выделило помощь в общей сложности на $2,6 млрд{709}. Россия приняла также ряд законов, ограничивающих свободу в интернете под предлогом «борьбы с экстремизмом», перевела клевету в разряд уголовных преступлений и ввела неподъемные штрафы за участие в несанкционированных митингах. Был принят также спорный закон, запрещающий «пропаганду гомосексуализма», и расширено понятие государственной измены, под которое теперь можно было подвести оказание помощи иностранным организациям{710}.

Россия объявила также, что не заинтересована в продлении соглашения по программе совместного уменьшения угрозы Нанна – Лугара, которая в предшествующие 20 лет была краеугольным камнем американо-российских отношений. Российская сторона заявила, что соглашение отражает неравноправие в отношениях двух стран, существовавшее в 1990-е годы, и позже согласилась начать переговоры по новому соглашению, в котором России отводилась бы иная роль. Администрация Обамы взялась за проработку такого соглашения, которое позволило бы США и России сотрудничать по проблемам нераспространения ядерного оружия в третьих странах{711}.

Приоритеты России нашли отражение в новой Концепции внешней политики Российской Федерации, утвержденной президентом Путиным в 2013 году. В Концепции утверждалось, что Запад слабеет и все больше дестабилизирует международную систему и что Россия играет уникальную роль в многополярном мире. Концепция подчеркивала, что главным внешнеполитическим приоритетом России являются СНГ и создание Евразийского экономического союза бывших советских республик, и указывала на необходимость подведения под диалог с США «солидного экономического фундамента»{712}. В выступлении на коллегии Министерства обороны Путин обвинил США в том, что своей программой противоракетной обороны и расширением НАТО они подрывают стратегический баланс сил, и привел аргументы в пользу наращивания военной мощи России{713}.

Словесные выпады против США следовали один за другим. Помимо последовательного введения ограничений в гражданском обществе и остановки работы зарубежных институтов, еще со времен распада СССР поддерживавших установление демократии на российской почве, Путин твердо вознамерился продемонстрировать всем, что Россия как полностью суверенное государство, чья экономика эффективнее, чем у многих других стран, больше не нуждается в какой бы то ни было финансовой помощи Америки.

На все эти внутриполитические события в России администрация Обамы отвечала сдержанно. В период президентской кампании в США Россия играла незначительную роль. Кандидат от республиканской партии Митт Ромни в ходе своей кампании порицал Обаму – что звучало странно и архаически, – за проявление мягкотелости по отношению к Кремлю. Россия, по мнению Ромни, «геополитический противник номер один» для США, поскольку «отстаивает на международной арене интересы самых худших режимов»{714}. На протяжении года, предшествовавшего президентским выборам, администрация Обамы громче обычного критиковала российские власти за ужесточение мер против оппозиции в ответ на замечания справа и слева, что Белый дом игнорирует путинские репрессии. Зато на словесные нападки со стороны России администрация Обамы после выборов реагировала достаточно спокойно. Сложилось общее мнение, что США мало чем могут повлиять на действия администрации Путина внутри страны, тогда как у Вашингтона есть важные международные дела, которые нужно обсуждать с Россией.

После перевыборов Обамы главной задачей его администрации стало поддержание сложившегося после перезагрузки статус-кво, прежде всего по афганскому и иранскому вопросам, а также поддержание готовности России к сотрудничеству по Сирии. США по-прежнему намеревались искать общий язык с Москвой по программе ПРО и дальнейшему контролю над вооружениями, не возлагая на это, впрочем, больших надежд. Пока отношения Вашингтона и Москвы колеблются в диапазоне от двойственности до враждебности, возможностей для их качественного улучшения не так уж много{715}.

Глава 11

Пределы партнерства

Почему же после окончания холодной войны Соединенным Штатам и России так трудно наладить сколько-нибудь продуктивное партнерство? С крахом Советского Союза, а вместе с ним и двухполярного мира, главные препятствия на пути двустороннего сотрудничества, казалось, были устранены. Соединенные Штаты и Россия теперь уже не стояли по разные стороны идеологических баррикад и не сражались за влияние на мировой арене. У Вашингтона были весьма веские основания сделать шаг навстречу Москве и заново выстроить двусторонние связи с ней. И тем не менее к 1999 году первоначальные надежды на новое партнерство разбились вдребезги, хотя впоследствии и возрождались, сначала после трагической даты 11 сентября, потом – после избрания Обамы. Но они вновь испарились, когда четвертая перезагрузка достигла своих пределов. У двух стран есть общие и значимые интересы – в том числе противодействие терроризму и нераспространение ядерного оружия, – однако пропасть, что разделяет их представления об интересах и ценностях, сковывает их способность к сотрудничеству по ключевым глобальным вызовам.

Главная причина этих хронических трудностей – в том, что в ходе восстановления России после 1991 года Москва оказалась в неравном положении с Вашингтоном. Это положение России было невыносимо трудно принять, и Путин твердо решил добиваться большего равенства. Если США рассматривали крах советской системы как торжество свободы, то многие россияне восприняли его как унизительное поражение могущественной мировой сверхдержавы. Российская сторона винит американцев в том, что они обращаются с Россией как с побежденным противником, а не как с потенциальным партнером. Может быть, россиянам и импонирует идея «равноправного партнерства неравных», однако Вашингтон выстраивает отношения с Москвой на иной основе. А к распаду Советского Союза добавляются и другие, не менее важные факторы: исторически сложившаяся настороженность россиян по отношению к Западу, десятилетия изоляции от остального мира, горькое осознание экономической отсталости своей страны, а также хаос и обнищание, сопровождавшие крушение Советского Союза. Такова общая атмосфера, на фоне которой копились обиды россиян на Америку, равно как и непонимание и разочарования с американской стороны.

Выше уже обосновывался тезис, что в политике республиканцев и демократов по отношению к России на самом деле гораздо больше преемственности, чем большинство политиков готовы открыто признать. Более того, Конгресс США на протяжении более двух десятков лет с неизменным скепсисом относился к возможности углубления диалога с Россией, и это еще больше усложняло отношения двух стран. Многие ключевые проблемы, которые пытались разрешить стороны, по большей части и поныне остаются на повестке дня: это противоракетная оборона, контроль над вооружениями, нераспространение ядерного оружия, Афганистан и противодействие терроризму, Иран, вступление России в ВТО и урегулирование американо-российских отношений на постсоветском пространстве. Если принять во внимание различие американской и российской политических систем, а также различия в мировоззрении, становится понятно, что у двух стран довольно-таки узкий спектр возможностей сотрудничества в решении вышеназванных проблем. Более того, ввиду несоразмерности могущества и влияния Вашингтона и Москвы США до недавнего времени играли непропорционально большую роль в определении круга проблем, которые должны занять центральное место в двусторонних отношениях. Американо-российские отношения остаются анахронизмом в структурном плане, поскольку сфокусированы на проблемах «жесткой» безопасности[67]. Из-за своего статуса двух ядерных сверхдержав Россия и Соединенные Штаты угодили в западню искривленного времени, и из нее непросто вырваться.

Историческое прошлое по-прежнему накладывает свой отпечаток на перспективы американо-российских отношений. На них все так же влияют различия США и России в оценке 1990-х годов. Многие в России уверены, что Америке не дано понять весь масштаб потрясений и хаоса, в которые ввергло их страну крушение Советского Союза. Если оглянуться на прошлое, то можно заключить, что в 1990-е годы Россия добилась несомненного прогресса, совершив тройной прыжок: от коммунизма к квазидемократии, от государственного контроля над экономикой к квазирыночной системе и от имперского государства к постимперскому – пусть и с грузом глубоко въевшихся пережитков имперского сознания{716}. Администрация Клинтона причисляла к своим достижениям денуклиаризацию соседних с Россией государств, возникновение начатков рыночной экономики, конкурентные выборы, укрепление свободы слова и продолжение сотрудничества с Россией на Балканах. Вместе с тем США не смогли обеспечить России сколько-нибудь значимую роль – или значимую заинтересованность – в архитектуре евроатлантической безопасности. Истинная проблема кроется в том, что большинство россиян вспоминают 1990-е годы как времена хаоса, нищеты, слабости государственной власти, разгула безжалостного и мутного по своей природе олигархического капитализма, а также международного унижения, которому подвергли их страну Соединенные Штаты. В 2000-е годы в России восстановился порядок, уровень жизни населения вырос, сама жизнь стала более предсказуемой, а Россия вновь стала одним из ведущих игроков на мировой арене. Очевидно, горячим поборником этой трактовки событий выступает Владимир Путин. И спустя почти полтора десятка лет со времен Ельцина кардинальные расхождения США и России во взглядах на 1990-е годы по-прежнему остаются – особенно для россиян – больным местом.

В самих США периодически разгораются дебаты об оптимальном подходе к отношениям с Россией, но ни к какому решению они пока, увы, не приводят. И точка зрения не слишком зависит от партийной принадлежности дебатирующих. Сторонники подхода, основанного на реализме и учете национальных интересов, убеждены, что не нужно пытаться перестроить российское общество и укоренять в России демократию; именно это, по их мнению, и создает большинство проблем, омрачающих американо-российские отношения. Они считают, что отношения двух стран будут гораздо продуктивнее, если Вашингтон сосредоточится на прагматическом внешнеполитическом сотрудничестве с Москвой, на разрешении общих проблем, умерит критику политической системы России и будет проявлять к ней уважение. Представители противоположного лагеря, как левые, так и правые – в том числе и ряд конгрессменов, – критикуют этот курс и настаивают, что США должны поставить внешнеполитическое сотрудничество с Россией в зависимость от состояния ее политической системы и наказывать Москву за действия, которые, на их взгляд, ведут к усилению авторитаризма{717}.

В основе этих дебатов лежит непростой вопрос о том, в какой степени Соединенные Штаты должны учитывать в своей политике специфические постимперские тревоги России и ее постоянную подозрительность относительно намерений США. Этот сакраментальный вопрос – в какой мере российская политическая система обусловливает уникальность внешней политики России и вынуждает обходиться с Москвой не так, как с любой другой державой мира, – Джордж Кеннан[68] поднял еще в 1947 году, но он и по сей день остается без ответа{718}. Сторонники сближения с Россией утверждают, что США как более мощная держава могли бы позволить себе последовать примеру Германии и в отношениях с Россией учитывать ее особые заботы, проявлять к ней больше «сопереживания».

Многие участники этого спора переоценивают влияние США на внутриполитическую эволюцию России. На самом деле это влияние крайне незначительно. Даже в 1990-х годах, во времена наибольшей слабости, Россия упрямо следовала по своей собственной политико-экономической траектории, подстраивая рекомендации американских НПО и консультантов из частного сектора под свою уникальную ситуацию, которую человек со стороны едва ли мог постичь в полной мере. Россия второго десятилетия нового века далеко ушла от той страны, какой она была в 1990-е годы. И потому сегодня, когда Кремль исполнен решимости изжить какое бы то ни было иностранное вмешательство в свои внутренние дела – за исключением разве что торговли и инвестиций в ряд секторов экономики, – Соединенным Штатам гораздо труднее влиять на ход событий внутри России.

Проблемой в американо-российских отношениях остается и несоразмерное значение двусторонних отношений для Вашингтона и Москвы. Что касается Вашингтона, то отношения с Россией после краха СССР переместились в разряд приоритетов второго порядка, хотя США до сих пор придают важность сотрудничеству с Россией по приоритетным для Вашингтона проблемам, таким как нераспространение ядерного оружия, афганский и иранский вопрос, политические потрясения в арабском мире. Таким образом, Россия важна для США в той мере, в какой она может помочь Вашингтону добиваться более широких внешнеполитических целей, но не представляет особой важности во внутренней политике США – разве что для некоторой группы конгрессменов, политэмигрантов и экспертов. Гораздо более серьезное значение Россия, по крайней мере до недавнего времени, придавала США. Москва причисляет отношения с США к разряду своих высших приоритетов и отводит им ключевую роль в восстановлении статуса России как великой мировой державы.

Но сегодня Москва рассматривает США и как державу, которая постепенно теряет свою мощь из-за тяжелой экономической ситуации. Ввиду этого, считают в Москве, у России расширяются возможности выбора. Особенно очевидно это стало в марте 2013 года во время визита в Москву нового председателя КНР Си Цзиньпина – это была первая его зарубежная поездка в качестве главы КНР. Этим визитом китайская сторона желала подчеркнуть «первостепенную важность России для Азии» и тот факт, что Китай и Россия предлагают миру иную модель, чем США, строящуюся, в отличие от американской, на полном суверенитете сторон{719}. Путин особо подчеркивал в ходе визита Си Цзиньпина, что они, два президента, хотели бы сформировать новое, более справедливое мироустройство{720}.

В российской внутренней политике роль США – причем в негативном смысле – все возрастает. В апреле 2013 года во время пятичасового общения с народом России в телеэфире президент Путин заявил, что американо-российские отношения начали портиться с 2003 года, после войны в Ираке{721}. В политических высказываниях Путина[69], которые со временем приобретают все более резкий тон, одно из главных мест отводилось обвинениям в адрес США: мол, они повинны в проблемах России, поддерживают и подстрекают политическую оппозицию и создают угрозу территориальной целостности России, оказывая молчаливую поддержку чеченским сепаратистам. Риторика и действия Путина с тех пор, как он вернулся в Кремль, создают новые препятствия для развития более полноценного партнерства двух стран.

Уроки четырех перезагрузок

Урок, который за прошлое десятилетие преподали двум странам четыре перезагрузки в их отношениях, сводится к тому, что взгляды на этот процесс у каждой из сторон свои и что Россия и США придерживаются очень разных взглядов на все четыре перезагрузки. Скромные старания Джорджа Буша-старшего заново отрегулировать двусторонние отношения после крушения Советского Союза пришлись на времена наибольшей слабости России, и возникал вопрос, не стоило ли США более активно поддерживать правительство Ельцина в экономическом плане. Президент Клинтон предпринял более масштабную попытку выстроить партнерство с Ельциным и с точки зрения США добился большего успеха, однако нынешняя правящая элита России всячески старается умалить достижения клинтоновской перезагрузки. Новая перезагрузка, инициированная Путиным после 11 сентября, потерпела неудачу из-за того, что стороны очень по-разному представляли себе ее возможные плоды. Путин рассчитывал, что его старания наладить взаимопонимание с Бушем и помощь России в размещении американских авиабаз в Центральной Азии побудят США относиться к России как к партнеру, признать ее право на сферу влияния на постсоветском пространстве и обходиться с ней как с равной, проявляя к ней уважение, которого ей так не хватало в эпоху Ельцина. По мнению Москвы, Вашингтон отказался воспринимать Россию как равного себе партнера, не признал законность борьбы с террористами на Северном Кавказе и потому проводил политику, враждебную по отношению к интересам России, прежде всего на постсоветском пространстве. В общем, Путин и его окружение по-прежнему убеждены, что Вашингтон никогда не придавал должного значения их искренним попыткам наладить стратегическое партнерство с США.

Перезагрузка, инициированная администрацией Обамы, четвертая по счету, с точки зрения Вашингтона, достигла многих из намеченных целей – был подписан договор СНВ-3, велась совместная работа по ситуации в Иране и Афганистане. Но развитие сотрудничества в области ПРО и выработка совместных решений по сирийскому кризису оказались куда более трудными задачами. Своими успехами четвертая перезагрузка отчасти обязана тому, что в Вашингтоне перестали уделять так много внимания постсоветскому пространству, а кроме того, четко и недвусмысленно дали понять Москве, что больше не увязывают свою внешнюю политику с внутренними делами России. Российская сторона дает более сдержанную оценку перезагрузке, запущенной Обамой: в Москве рассматривают ее как корректировку политического курса США и признание Вашингтоном прошлых ошибок. Однако, как считают в Москве, перезагрузка не пойдет дальше, если США все так же будут настаивать на развертывании программы ПРО, отказываться от рассмотрения нового договора по европейской безопасности и поддерживать смену режимов в странах арабского мира{722}.

Кроме того, последние два десятилетия четко высветили, что в отношениях двух стран слишком велика роль личных контактов американского и российского лидеров. В ходе предвыборных кампаний и демократы, и республиканцы обвиняли оппонентов в том, что те, находясь у власти, допустили «чрезмерную персонализацию» отношений с Россией; однако и те и другие, приходя в Белый дом, немедленно начинали действовать по той же схеме, что и предшественники. Проще говоря, институциональная основа взаимоотношений двух стран по-прежнему оставалась слабой, и в отсутствие более широких кругов, заинтересованных в развитии двусторонних отношений, личные связи между президентами сохраняли большое значение, что и подтверждают события в период с 2009 по конец 2011 года. Отрицательная сторона этой персонализации явственно дала о себе знать, когда в Кремле сменился хозяин, и Белому дому при Обаме пришлось на ходу приспосабливаться к новому российскому президенту.

Внутриполитические расклады, связанные с политикой США на российском направлении, также способствуют преемственности. Сотрудники президентских администраций Буша-младшего, Клинтона, Буша-старшего и Обамы в один голос утверждают, что им стоило неимоверных трудов заинтересовать Конгресс в улучшении связей с Россией. На протяжении двадцати с лишним лет обычно было затруднительно найти в Конгрессе лидера, готового поддержать более конструктивную повестку американо-российских отношений. Отменить поправку Джексона – Вэника удалось лишь через двадцать лет с момента краха СССР и отмены запрета на эмиграцию евреев, и Конгресс практически пальцем о палец не ударил, чтобы активизировать американо-российские экономические отношения. Поправку Джексона – Вэника отменили только потому, что вместо нее Конгресс принял другой ограничительный закон – «Акт Магнитского», – который вряд ли мог способствовать более тесным связям с Россией. Российские власти понимают, что это Конгресс США ставит препоны на пути развития двусторонних отношений, однако, глядя из Москвы, трудно постичь всю сложность взаимодействия между исполнительной и законодательной ветвями власти США, в том числе потому, что в России никакого реального разделения властей не существует. Само российское правительство тоже не смогло донести до понимания Конгресса свою позицию.

Какая взаимосвязь существовала между политикой и экономикой на протяжении всего периода после краха СССР? В американском частном секторе сложилось мнение, что если при Буше ухудшение американо-российских отношений не так уж сильно отразилось на делах бизнеса, то улучшение политических отношений при Обаме явно пошло ему на пользу{723}. Несомненно, ограничения, введенные Конгрессом США, главным образом по политическим причинам, не способствовали оживлению коммерческих отношений двух стран, но и отсутствие у России статуса постоянного торгового партнера США не особенно влияло на них до вступления России в ВТО. Главные препятствия для более прочных экономических отношений двух стран имеют на деле не столько политический, сколько экономический и правовой характер. У США и России отсутствует та экономическая взаимодополняемость, на которой можно было бы выстроить крепкие экономические отношения, ведь Россия до сих пор экспортирует главным образом сырье и вооружение. Постоянным препятствием для бизнеса служило и отсутствие в России верховенства закона, хотя и Путин, и Медведев предпринимали серьезные шаги, чтобы улучшить правоприменительную практику в области бизнеса и коммерции. Вот если бы Россия реализовала амбициозную программу модернизации, которую на словах так горячо поддерживали и Медведев, и Путин, если бы она диверсифицировала свою экономику, тогда возможностей для развития американо-российских экономических отношений стало бы неизмеримо больше.

А если бы в экономических отношениях наметились существенные перемены к лучшему, могло бы это повлиять на политическое отношения двух стран? Как показывает опыт Германии, такое вполне возможно. Взаимозависимость Германии и России в экономической сфере определенно повлияла на характер их политических отношений. Россия сохраняет свое значение как поставщик энергоресурсов в Германию, с Россией работают тысячи средних и мелких немецких бизнесов. В этих условиях сотрудничество с Россией и поддержание добрых политических отношений остаются в числе императивов германской политики. И Ангела Меркель убедилась в этом вскоре после того, как заняла пост канцлера Германии. Оборот российско-германской торговли оценивается в 52 млрд евро и важен для Германии, экономика которой сильно зависит от торговли{724}. Несмотря на это, в 2013 году в германско-российских отношениях возникли трения, особенно после того, как Кремль в своих стараниях окоротить НКО ополчился против германских политических фондов, которые сотрудничали с российским гражданским обществом{725}.

Разумеется, Соединенные Штаты – крупная страна, для которой внешняя торговля не имеет такого же значения, как для Германии. Внешнеторговый оборот России с США составляет $41 млрд. Конечно, большую роль в таких отношениях играет географическая близость – и понятно, что крупнейшим торговым партнером для США является соседняя Канада. Но если бы и в США, и в России было больше людей, заинтересованных в двусторонних экономических отношениях, положение изменилось бы. Как заявляет бывший посол в России Джон Байерли, «нам необходимо больше сделок, которые создают заинтересованность с обеих сторон»{726}. В этом смысле Китай – явно противоположный пример. Хотя в политических отношениях США и Китая подчас проскальзывают нотки раздражения, американцы упрекают китайцев в несоблюдении прав человека, американский бизнес вполне успешно отстаивает свои интересы, прежде всего по той причине, что для США Китай очень важен как экономический партнер. В структуре внешней торговли США Китай занимает второе место после Канады. И Вашингтон не принимает в отношении Китая законов, подобных «Закону Магнитского», хотя налицо вполне очевидные свидетельства коррупции в Китае и жестокого обращения с заключенными в китайских тюрьмах. Этот факт вызывает особенно острое раздражение в России и, как считают в Москве, подтверждает наличие у США двойных стандартов.

Политика исполнительной власти США в отношении России временами грешит непоследовательностью. Бюрократические пертурбации времен Буша (в частности, упразднение в Госдепартаменте отдела по делам новых независимых государств, передача постсоветских государств в ведение европейского бюро, а государств Центральной Азии – в бюро по делам Южной Азии, а также аналогичные реорганизации в Совете национальной безопасности и Министерстве обороны, в результате которых ответственность за государства Евразии была разведена между разными структурными подразделениями) привели к тому, что чиновники, ответственные за российскую политику, лишились возможности оценивать ситуацию и свои решения в более широком контексте и больше не несли ответственность за политику в отношении соседних с Россией государств. А значит, отсутствовала координация действий между теми, кто отвечал за российское направление, и теми, кто отвечал за работу с другими постсоветскими странами. Национальный совет по разведке остается, пожалуй, последним из крупных американских ведомств, где Россия и Евразия до сих пор находятся в ведении одного подразделения, что помогает рассматривать регион как единое целое. За этой организационной перестройкой стояло политическое намерение принизить само понятие постсоветского пространства, где Россия до сих пор играет непропорционально большую роль. Понятно, какая логика стоит за отрицанием «сферы привилегированных интересов» России в Евразии, но реальность иная, по крайней мере в обозримом будущем, пока Путин настойчиво реализует свой внешнеполитический приоритет номер один – создание Евразийского экономического союза. Скрепляющие постсоветские страны узы пока еще достаточно прочны – это единый язык общения, торговые, образовательные, деловые, родственные связи, общие история и культура. Многие из соседних с Россией государств осознают необходимость балансировать свои отношения с Москвой и с другими иностранными державами, особенно в тяжелые для их экономики времена, когда Россия сохраняет значительное экономическое влияние в регионе.

Партнеры, но не во всем

Американо-российские отношения испытывали влияние и более общих внешнеполитических забот Москвы и Вашингтона. Так, при Путине Россия преследует четыре главные внешнеполитические цели{727}. Первая – и она становится все явственнее по мере того, как на Ближнем Востоке распространяется волна народных восстаний, – добиваться, чтобы ни одно крупное международное решение не принималось без участия России. Россия имеет право присутствовать за столом, когда решаются важные вопросы, мнение России следует уважать и прислушиваться к нему, а Совет Безопасности ООН должен служить площадкой для принятия всех крупных и значимых решений. Более того, американские чиновники замечают, что российская сторона чаще сосредоточивается на процессе, а не на результатах. Так, многосторонние переговоры по двум замороженным конфликтам, в Нагорном Карабахе и в Приднестровье, тянутся вот уже более двадцати лет, но Россия, судя по всему, не торопится найти выход из этих конфликтов. Дело в том, что пока конфликты не урегулированы, у России есть чем торговаться. Манера отдавать предпочтение разговорам вместо действий особенно ярко проявилась в процессе урегулирования ситуации в Сирии, и пока еще неизвестно, чем кончатся совместные американо-российские усилия по разрешению этого кризиса.

Второй целью российской политики является поддержание статус-кво на евроатлантической арене. Кроме того, Россия желает получить гарантии, что НАТО не будет расширяться на восток, а Евросоюз не станет включать в свой состав государства бывшего Советского Союза. Успешное создание Евразийского союза, включающего и Украину, означало бы успех стратегии России в этом вопросе. Еще одна внешнеполитическая цель – сдерживать и отбрасывать назад все попытки продвигать в России и соседних с ней государствах демократию западного типа, а также свести к минимуму возможность смены режима или нестабильности в каком-либо из государств Евразии. Себя Россия предлагает на роль охранителя автократических режимов в сопредельных государствах. Последняя цель, вернее группа целей, – как явствует из ряда документов Министерства иностранных дел, – продвигать экономические интересы России, в том числе и экономические интересы ее элиты, посредством привлечения западных инвестиций и технологий в проект модернизации России{728}.

В достижении всех четырех внешнеполитических целей России США играют ключевую роль – как положительную, так и отрицательную. Действуя в обход санкции Совета Безопасности ООН – как это было с Косовом и Ираком, поскольку в Вашингтоне понимали, что Россия наложит вето на соответствующие резолюции Совбеза, – США могут лишить Россию места за столом переговоров по важным международным вопросам. США по-прежнему приходится разгребать последствия ошибок 1990-х, когда они и их союзники не сумели найти России место в расширенной системе евроатлантической безопасности. Кое-кто из представителей власти времен Клинтона и Буша придерживается мнения, что США следовало бы всерьез отнестись к попыткам Ельцина и Путина прозондировать возможность вступления России в НАТО{729}. Само то, что США отказали России в возможном присоединении к НАТО, хотя в него без всяких трудностей вошли государства Центральной Европы и Балтии, лишь укрепило Кремль в убеждении, что он вытеснен за пределы евроатлантических структур, а значит не имеет по отношению к ним никаких обязательств{730}.

Внешнеполитические цели США после 11 сентября были сосредоточены на противодействии терроризму, свержении режима талибов в Афганистане и последующей стабилизации положения в стране, свержении Саддама Хусейна в Ираке, сдерживании иранской ядерной программы и нераспространении ядерного оружия в масштабах всего мира. А начиная с 2011 года к этим целям прибавилась еще одна – обеспечить устойчивый отход от автократических режимов в странах Ближнего Востока. В достижении большинства этих целей Россия выступает партнером США, хотя и не всегда охотно. В Вашингтоне отдают себе отчет, что Россия способна расстроить внешнеполитические усилия США в этих направлениях, и потому стараются заручиться поддержкой России в вопросах санкций против Ирана, при функционировании Северного логистического маршрута и в отношении Ливии и Сирии. Что касается перспектив совместной американо-российской повестки, то она обширна и сложна.

Американо-российские отношения так и остаются на уровне избирательного партнерства: Москва и Вашингтон сотрудничают по одним вопросам и расходятся по другим. Сохраняется глубокое взаимное недоверие, но и конструктивное партнерство по вопросам, представляющим обоюдный интерес, как оказалось, вполне возможно. Администрации Клинтона, Буша и Обамы неизменно наталкивались на антиамериканизм россиян, который бывший посол США в Москве и заместитель госсекретаря Уильям Бёрнс охарактеризовал как «проявление исторически обусловленной обидчивости России и подозрительности к чужакам»{731}. Впрочем, каждой из этих трех последних администраций США доводилось наблюдать и дальновидность российских политиков, и прагматизм Путина, и его готовность заключать сделки, которые, считает он, отвечают интересам России.

Отчасти источником постоянного раздражения России служит и активное участие американского правительства и американских НПО в продвижении демократии в России. Этой работе отводится важное место в американской внешней политике, хотя, как мы убедились, США в этих действиях не всегда последовательны. Тем не менее Россия (в отличие от Китая, например) при вступлении в ОБСЕ, Совет Европы и другие организации подписала ряд соглашений, обязывающих ее соблюдать основополагающие евроатлантические принципы, в числе которых верховенство закона, надлежащие правовые процедуры, соблюдение прав человека, свободы слова и собраний. И потому со стороны США вполне законно требовать от России соблюдения обязательств, которые она добровольно взяла на себя, вступая в эти структуры.

Если учесть опыт нынешних американо-российских отношений, которые насчитывают более двух десятков лет и пережили четыре перезагрузки, то кажется весьма логичным, что ожидания США должны быть умеренными, что им следует сформулировать определенные внешнеполитические приоритеты относительно России, систематически и последовательно добиваться желаемого по этим направлениям, не придавая чрезмерного значения внутриполитической траектории, по которой следует Россия. Примерно такая теория стояла за проводимой администрацией Обамы политикой двойного участия, и все получалось неплохо, пока в России не стартовал очередной избирательный цикл, начались активные выступления против Путина, который впоследствии обвинил США в подстрекательстве к ним. И после репрессий против НКО с иностранным участием США придется заново осмыслить свои отношения с российским гражданским обществом.

Как показывает опыт постсоветского периода, США следует более умеренно и реалистично оценивать степень воздействия своих программ на внутриполитическое развитие России. За последние два десятилетия представителям власти США следовало понять, что отход России от советской системы растянется на несколько поколений, а то и лет на семьдесят, как прогнозировали когда-то германские политологи. Американские представления о будущем задает четырехгодичный избирательный цикл, но Россия развивается в своем темпе и притом не всегда по прямой, о чем свидетельствуют прошедшие десятилетия. Перефразируя статью Джорджа Кеннана, США должны проводить долгосрочную последовательную политику взаимодействия с Россией – но не ожидать при этом каких-либо прорывов.

Аналогичные выводы можно сделать и относительно политики США на постсоветском пространстве. Учитывая вызовы, с которыми США сталкиваются в Иране, и еще более серьезные – на Ближнем Востоке и в Азии, можно заключить, что в перспективе Вашингтон будет уделять меньше внимания постсоветскому пространству. После ухода США из Афганистана Центральная Азия, скорее всего, перестанет быть одним из главных приоритетов американской политики. Администрация Буша уделяла достаточно серьезное внимание сопредельным с Россией государствам, рассматривая свою политику через призму России – чем дальше от России дистанцируется государство, тем лучше. И потому вступления Украины в НАТО администрация Буша желала больше, чем сама Украина. Администрация Обамы в своей политике по отношению к соседним с Россией государствам тоже отчасти оглядывалась на Россию, но уже иначе. В Белом доме не оставили без внимания беспокойство России по поводу возросшей активности США в соседних государствах и соответственно выстраивали политику по отношению к Грузии. Вопрос о том, в какой мере США должны прислушиваться к тревогам России, обоснованны они или нет, по-прежнему остается яблоком раздора среди представителей власти и экспертов и служит источником разногласий между Вашингтоном и некоторыми его ключевыми союзниками в НАТО.

Россия, разумеется, в целом поддерживает всех евразийских лидеров, выставляя себя гарантом несменяемости режимов, и прикладывает все усилия, чтобы добиться большего влияния в сфере своих интересов. Важным проектом для третьего президентского срока Путина является задуманный им Евразийский экономический союз, экономическая ассоциация постсоветских государств. Путин призывает к «более тесной интеграции на новой ценностной, политической и экономической основе» и характеризует новый союз как «мощное наднациональное объединение, способное стать одним из полюсов современного мира»{732}. Независимо от того, преуспеет ли Россия в реализации этого проекта, она сохраняет значительное влияние на большинство сопредельных государств. А Соединенные Штаты далеко и озабочены другими проблемами.

За рамками перезагрузок

Чего ждать дальше от американо-российских отношений? Если будет предпринята новая попытка улучшить связи между двумя странами, она натолкнется и на новые вызовы. Так, взрывы бомб на Бостонском марафоне 15 апреля 2013 года наглядно продемонстрировали и потенциал, и препятствия на пути американо-российского сотрудничества в вопросе борьбы с терроризмом, где у двух стран явно совпадают интересы. В День патриотов[70] на финишной прямой марафона в зрительской зоне взорвались бомбы. Трое человек погибли и многие десятки получили тяжелые ранения. Сотрудники ФБР установили личности злоумышленников, подложивших бомбы. Ими оказались двое братьев-чеченцев из России, получившие в США политическое убежище. Реакция на это известие в Вашингтоне и Москве была смешанной. С одной стороны, Соединенные Штаты и Россия согласились укрепить сотрудничество в борьбе с терроризмом. С другой стороны, сам факт, что подозреваемые по национальности чеченцы, снова открыл шлюзы для нервных реплик России о том, что американская сторона применяет двойные стандарты. Все представители высшей российской власти, с которыми автор этих строк беседовала в процессе написания книги, подчеркивали: главная претензия России к США с начала 1990-х годов состоит в том, что американская сторона постоянно критиковала Россию за ее действия в период двух чеченских войн, не желая признавать, что Россия оказалась лицом к лицу с серьезной угрозой, начавшейся как сепаратистское движение, а позже переросшей в терроризм. Поэтому никого не удивило, что после взрывов на Бостонском марафоне прокремлевский политолог Сергей Марков заявил, что «Соединенные Штаты сами поддерживали чеченский терроризм, а теперь эти самые террористы взрывают американцев»{733}. А официальные представители Кремля связывали террористический акт в Бостоне с недостатком сотрудничества двух стран в области противодействия терроризму{734}. Если бы только Вашингтон признал, что Россия в те годы столкнулась с чеченской террористической угрозой, говорили они, если бы США прекратили критиковать Москву за нарушение прав человека на Северном Кавказе и объединили с ней усилия в борьбе с терроризмом, Америка была бы менее уязвима для подобных угроз.

Реакция США столь же наглядно высветила все сложности сотрудничества в области борьбы с терроризмом. Официальные представители Вашингтона признали, что несколько лет назад один из братьев попал в поле зрения ФСБ, в связи с чем это российское ведомство запрашивало у ФБР информацию по нему. С другой стороны, российские разведслужбы явно не горели желанием делиться информацией об этом подозреваемом, особенно о подробностях его полугодового пребывания в Дагестане в 2012 году. Это ставило более общий вопрос о том, насколько спецслужбы двух стран все-таки готовы обмениваться разведданными. Хотя обе стороны и объявили, что углубляют сотрудничество по борьбе с терроризмом в преддверии зимних Олимпийских игр в Сочи, взаимная настороженность, препятствовавшая свободному обмену информацией и давшая о себе знать после 11 сентября 2001 года, сохранялась и десять лет спустя. Причиной тому было не только наследие холодной войны, но и разные подходы американской и российской сторон к определению понятия террористической угрозы.

Несмотря на все эти сложности, представители власти США по-прежнему стремятся отыскать более эффективные пути сотрудничества с Россией. В апреле 2013 года группа бывших послов США в России встретилась с группой бывших послов РФ в США, чтобы наметить новые пути развития двустороннего сотрудничества{735}. Как подчеркнули участники встречи, обеим странам следует иметь в виду, что ныне они действуют в более разнообразном мире с новым набором вызовов, и в заключение выразили общее мнение: «Мир больше не является заложником напряженности в отношениях между Москвой и Вашингтоном, однако мировое сообщество все еще обеспокоено и хочет убедиться, что эти отношения покоятся на прочном фундаменте»{736}. Бывший посол США в России Джон Байерли очертил пять областей, на которых следовало бы сосредоточиться администрации США. Она должна и дальше, пусть и с некоторой осторожностью, поддерживать гражданское общество и призывать Россию к большей открытости, но при этом не подыгрывать подозрениям Москвы относительно намерений США. Следует также продолжать поиск общего решения по вопросу о программе ПРО, вовлекая Россию в сотрудничество таким образом, чтобы она ощутила себя не частью проблемы, а участником ее решения. Нужно сосредоточить внимание и на расширении круга американцев, заинтересованных в сотрудничестве с Россией, а для этого следует развивать двустороннюю торговлю и инвестиции. Администрации стоит активнее привлекать Конгресс к обсуждению связанных с Россией вопросов. А кроме того, необходимо извлекать все возможное из той открытости, что сохраняется в России, чтобы стимулировать двусторонние обмены в области культуры и образования{737}.

Если бы США сосредоточили внимание на обозначенных Байерли приоритетах, то возможность реализовать эти идеи во многом зависела бы от заинтересованности российской стороны. Пока сигналы неоднозначны. Критика США в России не стихает, однако Путин не раз отмечал, что американо-российские отношения необходимо улучшать. Кремль продолжает воевать со своими политическими оппонентами – хотя их силы и раздроблены, – и эта внутриполитическая повестка продолжает давить на внешнюю политику России и задавать ее вектор. В подобных условиях со стороны США было бы разумно так ориентировать свою политику, чтобы и дальше сохранять области сотрудничества с Россией – Афганистан, нераспространение ядерного оружия и противодействие терроризму, – и при этом воздерживаться от попыток поднять двусторонние отношения на новый уровень, пока Россия не даст понять, что тоже заинтересована в этом. Повестка американо-российских отношений обширна, и у обеих сторон есть убедительные причины работать вместе.

После бостонского теракта Вашингтон и Москва в один голос признали необходимость улучшить двусторонние связи и строили планы их оживления. Центральным событием в этом плане должен был стать двухдневный саммит в сентябре 2013 года в Москве. Это был бы первый после 2009 года визит Обамы в Москву и их первый с Путиным расширенный двусторонний саммит. Кремль вроде бы с энтузиазмом относился к идее принять у себя саммит, поскольку он отвечал бы и более широкой цели – показать всему миру Россию в роли одного из ведущих игроков на мировой арене и подчеркнуть значимость Путина как глобального лидера. Саммит в Москве планировалось посвятить трем главным вопросам. Первый касался контроля над вооружениями и противоракетной обороны – в контексте июньской речи президента Обамы в Берлине, где он выдвинул новые инициативы, предполагающие существенное сокращение вооружений{738}. Вторым вопросом была Сирия и кровопролитная гражданская война в этой стране, в отношении которой США и Россия оказались по разные стороны баррикад. В качестве третьего вопроса стороны намеревались обсудить пути поддержки американской торговли и инвестиций в России – эту тему Путин не раз затрагивал по разным поводам. Дата саммита приближалась, а Белый дом и Госдепартамент никак не могли избавиться от неясной тревоги, вызванной вялой реакцией России на те меры, которые американская сторона предлагала зафиксировать по итогам встречи. При всей готовности Кремля провести саммит Москва, казалось, не очень-то старается продвигать его повестку{739}. Впрочем, это могло быть следствием запутанного процесса принятия решений в Москве, и все-таки ожидалось, что этот саммит на высоком уровне состоится.

Однако отношения двух стран всегда сильно страдали от воздействия внешних непредвиденных событий. Именно так и случилось 23 июня 2013 года, когда в московском аэропорту Шереметьево совершил посадку самолет «Аэрофлота», прибывший рейсом из Гонконга. На борту злополучного самолета находился беглый внештатный сотрудник Агентства национальной безопасности США Эдвард Сноуден, привезший несколько компьютеров с документами высшей степени секретности. Он начал раскрывать журналистам сведения о самых засекреченных программах АНБ и явно претендовал на место в одном ряду с сайтом WikiLeaks, ранее предавшим гласности колоссальный объем конфиденциальной переписки американского дипломатического ведомства. Сначала Сноуден объявился в Гонконге, но спустя несколько дней китайские власти, видимо, решили перевесить эту проблему на Россию и препроводили Сноудена на самолет до Москвы. Он привез массу файлов, касающихся американских программ прослушивания международных коммуникаций, и грозился, что раскроет еще больше сведений.

Тогда все снова воочию убедились, сколь непостоянна природа американо-российских отношений. Белый дом аннулировал заграничный паспорт Сноудена и настаивал на его выдаче в США для проведения над ним суда за разглашение секретной информации. Российская сторона тянула время, ссылаясь на отсутствие соглашения об экстрадиции. Накаленные дискуссии растянулись на пять недель, а Сноуден все это время пребывал в подвешенном состоянии, хотя в транзитной зоне Шереметьева его почему-то не было видно. Кончилось тем, что российские власти созвали для Сноудена пресс-конференцию с весьма странным составом участников – среди них были правозащитники – представители близких к Кремлю кругов. Они превозносили Сноудена как гражданского активиста, не побоявшегося продемонстрировать миру гнусные замашки американцев и изобличить все лицемерие Вашингтона, критикующего Москву за нарушение прав человека и одновременно шпионящего за собственными гражданами. Признав, что Сноуден сначала имел контакты с российскими дипломатами в Гонконге, Путин заявил, что Россия не получала от Сноудена «никакой информации», и намекнул, что предпочел бы не иметь этой проблемы. Как он заявил публично, «в любом случае я бы предпочитал не заниматься такими вопросами, потому что это все равно что поросенка стричь – визга много, а шерсти мало»{740}. Вместе с тем Путин назвал Сноудена «в известной степени новым диссидентом»[71] и по этому случаю сравнил его с известным советским диссидентом и Нобелевским лауреатом Андреем Сахаровым{741}. В итоге российская сторона объявила, что предоставляет Сноудену временное политическое убежище, хотя Путин настаивал, что беглому разоблачителю «придется прекратить свою работу, направленную на причинение ущерба нашим американским партнерам» на то время, что он находится в России{742}.

Реакция Вашингтона последовала незамедлительно. Ожидавшемуся сближению двух государств пришел конец. Белый дом объявил, что «в нашей двусторонней политической повестке с Россией в последнее время не наблюдается достаточного прогресса, чтобы проводить американо-российский саммит», и признал, что определенную роль в решении отменить саммит сыграло «вызывающее разочарование решение России предоставить временное убежище Эдварду Сноудену»{743}. Мало кто сомневался, что саммит был отменен именно из-за этого. В Белом доме добавили, что «этот шаг российского правительства подрывает длительную историю сотрудничества с Россией, сотрудничества, которое со времени бостонских взрывов переживало подъем»{744}. В двусторонних отношениях такого случая, когда глава одной из стран отменяет встречу на высшем уровне с главой другой страны, не бывало уже более полувека. В предыдущий раз это случилось в 1960 году: Никита Хрущев демонстративно прервал свою встречу с Дуайтом Эйзенхауэром в Париже после того, как над советской территорией был сбит американский самолет-шпион U-2. На сей раз причиной разлада был человек по имени Эдвард Сноуден.

После отмены сентябрьского саммита Обама призвал «сделать паузу» в отношениях с российской стороной, чтобы «заново оценить, в каком направлении движется Россия и каковы в связи с этим наши центральные интересы». Обама даже сделал несвойственный ему личный выпад, заметив, что Путин «иногда напоминает заскучавшего ученика на задней парте», но признал при этом, что его встречи с Путиным «обычно очень продуктивны»{745}. Российская сторона не заставила себя ждать с ответным выпадом. Министр иностранных дел Сергей Лавров на встрече с Джоном Керри в Вашингтоне бросил камешек в огород американцев: «Нам нужно работать по-взрослому». И язвительно добавил: «Мы надеемся, что это будет взаимно»{746}.

Как ни старался Обама преуменьшить значение того факта, что Медведева сменил Путин, язык жестов обоих лидеров во время их встреч никак не свидетельствовал о взаимной симпатии. Так повелось еще с их первой встречи в Москве, когда Путин был премьер-министром, и это стало особенно очевидно, когда в июне 2013 года Обама и Путин прибыли в Северную Ирландию на саммит «Большой восьмерки». Брюзгливые публичные реплики лишь подчеркивали новую реальность. Перезагрузка действовала успешно, пока в Кремле находился Медведев, по той причине, что у него с Обамой установились хорошие рабочие отношения. Именно это позволяло двум лидерам достигать согласия по самым спорным вопросам. В отсутствие личного взаимопонимания перезагрузка утратила устойчивость: как показывает эта книга, в американо-российских отношениях не происходит сколько-нибудь существенных подвижек, пока президенты двух стран лично не начинают продвигать двустороннюю повестку.

Пробуксовка инициированной Обамой перезагрузки выдвинула на первый план застарелую дилемму: как трактовать поступающие из Москвы неоднозначные сигналы. С одной стороны, Кремль безусловно желал встречи с президентом Обамой, главным образом из-за того, что этот саммит продемонстрировал бы значимое место России (и Путина) на мировой арене. С другой стороны, предоставлением убежища Сноудену Кремль послал Белому дому очень отчетливый сигнал. В Кремле вполне могли бы препроводить Сноудена из России в одно из латиноамериканских государств, предлагавших ему политическое убежище (правда, Вашингтон ясно дал понять, что тем это дорого обойдется), но предпочли оставить беглеца в России и выставить себя защитниками аутсайдера, который в одиночку воюет с антитеррористическими программами Америки. Какая жестокая ирония, если вспомнить, что в самой России полным ходом идут репрессии против оппозиции, в том числе под предлогом, что ее выступления способствуют росту экстремизма в стране. Краткосрочный политический выигрыш, который сулила поддержка Сноудена, очевидно, перевесил те выгоды, которые мог принести саммит с президентом США. Это ставит вопросы о том, как в Кремле устроен процесс принятия решений и каковы личные приоритеты президента Путина.

Призыв Обамы «взять паузу» показал, что установившийся в постсоветский период цикл двусторонних отношений – большие надежды и следующие за ними разочарования – повторился в четвертый раз подряд. Возвращение Путина в Кремль приблизило фазу отрезвления. При этом взаимодействие на более низких уровнях все равно должно было продолжаться, учитывая международные вызовы, на которые должны отвечать обе страны. Хотя Соединенные Штаты еще хлебнут трудностей, пытаясь выстроить более продуктивные отношения с Россией, следующему хозяину Белого дома поневоле придется продолжить попытки своих предшественников, но уже с учетом совершенных в прошлом ошибок и новых политических и экономических обстоятельств. Может быть, кнопка перезагрузки и отключена от питания. Но кнопка паузы – лишь временное средство.

Отношения США и России по-прежнему будут зависеть от внешних факторов. Если финансовый кризис в Европе продолжится или усугубится, это отрицательно скажется на российской экономике, поскольку Европа как была, так и останется важным экономическим партнером России. Ухудшение экономической ситуации и падение цен на нефть могут побудить Россию пересмотреть политику в отношении США и начать укреплять экономические связи. Впрочем, нельзя исключать, что Путин верит в возможность отделить политику от экономики в отношениях с США и что последние сами будут заинтересованы в более тесных экономических связях с Россией независимо от внешнеполитических дел.

После крушения Советского Союза бесчисленное количество российских и зарубежных экспертов разрабатывали для России сценарии будущего{747}. По большому счету таких сценариев три. Первый – это невнятная и непоследовательная модернизация: в России происходят скромные перемены, но основная траектория ее развития не меняется и модернизировать экономику и общество не удается. Второй сценарий предполагает неблагоприятное для России развитие событий. Нынешние тенденции, такие как демографический спад, разрушение инфраструктуры, коррупция, волнения на Северном Кавказе и возможное дальнейшее падение цен на нефть, толкают Россию на путь ослабления и авторитаризма или же хаоса. При этих двух сценариях Россия не станет более продуктивным партнером для Соединенных Штатов{748}. Третий сценарий – оптимистический. В нем Россия всерьез берется за модернизацию, диверсифицирует свою экономику, преодолевает сильную зависимость от нефти и газа, утверждает верховенство закона и усердно борется с коррупцией. В результате политическая система России становится более конкурентной и демократической, и в конечном счете Россия полностью вписывается в современный мир.

Проще ли будет Соединенным Штатам иметь дело с более модернизированной и демократической Россией? Это будет зависеть от целого набора факторов. Если Россия диверсифицирует экономику и преодолеет ориентацию на нефть и газ, она безусловно станет более привлекательной для США как экономический партнер. С другой стороны, у более современной, процветающей и прочно стоящей на ногах России появятся собственные внешнеполитические интересы, и было бы неверно предполагать, что они непременно будут более совместимы с интересами самих США. На самом деле Соединенные Штаты и Россия, скорее всего, останутся соперниками. Как показывают данные опросов, молодые россияне настроены не менее – а то и более – националистически, чем старшее поколение, и этот фактор может оказать свое влияние на политику Кремля, если президент страны будет избран в ходе конкурентных, а не «управляемых» выборов. Более того, Россия по-прежнему будет уделять огромное внимание сопредельным государствам. Несомненно, Россия, полностью вписавшаяся в современный мир, могла бы в конечном счете благотворно повлиять на своих соседей. Но она не обязательно при этом станет для США более подходящим и близким по духу партнером{749}.

Такие факторы, как финансовый кризис 2008 года и его последствия, стремительный рост Китая, затяжной кризис еврозоны и непрекращающиеся трудности в экономике США, уже сказались на относительной влиятельности России и США в мире. При Путине Россия стала более сильным игроком на международной арене, чем в 1990-е годы. Однако нельзя с уверенностью утверждать, что она так же быстро набирает силу, как и другие страны БРИК. Экономика России до сих пор сильно зависит от цен на нефть, трудоспособное население убывает, коэффициент смертности мужчин молодого возраста сопоставим с аналогичными показателями в странах Черной Африки, а инфраструктура деградирует{750}. Если Запад столкнулся с экономическими проблемами, то Россия достаточно успешно справилась со своим финансовым кризисом. Но согласно прогнозам, в ближайшие годы темпы роста российской экономики будут падать. Несмотря на это, в России полагают, что это как раз Запад находится в фазе спада и что факторы мирового развития меняются в сторону, благоприятствующую странам БРИК и «Большой двадцатки». Китай остается неизвестной величиной, особенно учитывая его растущую роль на слабо населенном российском Дальнем Востоке. Поэтому нельзя исключать сценарий, за который ратуют прозападно ориентированные россияне, – долгосрочное сотрудничество России с США с целью сдержать восхождение Китая. Но если все это и случится, то только в отдаленном будущем. А США и Россия уже сегодня прекрасно понимают, что облик мира меняется и что непременно изменится и общий контекст, в котором отношения двух стран будут развиваться в будущем.

Экс-госсекретарь Генри Киссинджер, регулярно встречающийся с президентом Путиным, объясняет некоторые непреодолимые проблемы в американо-российских отношениях тем, что американские чиновники неспособны в полной мере осознать исторические и географические особенности России и что они полагают, будто Россия определяет свои интересы в той же логике, что и США. Путина Киссинджер считает стратегическим мыслителем и реформатором экономики, желающим видеть Россию современной, всеми уважаемой державой. По мнению Киссинджера, Вашингтон должен стремиться к стратегическому партнерству с Россией, но при этом не вступать в дискуссии относительно политической системы России. «Не наша это забота переделывать их общество»{751}.

Бывший советник по национальной безопасности Стивен Хэдли однажды высказал следующее соображение: «Чем привносить свое прошлое в настоящее, России следовало бы достичь такого положения, когда она бы привносила будущее в настоящее. Иначе она так и останется пленницей прошлого»{752}. Америке и России, безусловно, придется что-то делать с наследием двух периодов: холодной войны и 1990-х годов, когда неравенство их сил было наиболее отчетливым. Сегодня, когда на дворе второе десятилетие XXI века, Россия гораздо сильнее, чем в прошлом, и потому ей стоит переоценить наследие 1990-х.

С момента распада СССР три президента США старались отыскать золотой ключик, отпирающий двери к более качественным американо-российским отношениям. Пока поиски так и не увенчались успехом. Однако не менее важна и внутренняя перезагрузка. И Соединенным Штатам, и России нужно пересмотреть свое отношение друг к другу и выработать подходы, отражающие реалии XXI века, в котором мир устроен сложнее и насчитывает несколько глобальных центров силы. Пока Вашингтон и Москва не сумеют преодолеть логику холодной войны и последовавших за ней лет, любая последующая перезагрузка – кем бы она ни была инициирована, Кремлем или Белым домом, – в лучшем случае позволит лишь эффективнее управлять двусторонними отношениями, которые так и останутся шаткими и ущербными.

Самый продуктивный путь, который могут избрать США в своих дальнейших отношениях с Россией, – это понять, что перед ними крупная страна, которая по-прежнему играет важную роль в мире, но имеет свои особенности в виде гибридной политической системы и серьезных внутренних проблем. Мировоззрение России в общем и целом явно расходится с американским, и в обозримом будущем изменений в этом плане ожидать не приходится. Вашингтону следует удерживаться от публичной оценки происходящего в России, какой бы эта оценка ни была, положительной или отрицательной. Лучше сосредоточить внимание на тех областях, где сотрудничество двух стран возможно и необходимо. Если Соединенным Штатам удастся отойти от шаблона последних двух десятилетий, когда великие надежды на улучшение отношений с Россией неизменно сменяются периодом глубоких разочарований, тогда Вашингтон и Москва, возможно, смогут обойтись без дальнейших перезагрузок в своих отношениях, которые по-прежнему остаются не более чем ограниченным партнерством.

Глава 12

От Сочи до Севастополя: кризис на Украине и конец перезагрузки

Владимир Путин решительным шагом прошел к трибуне в богато украшенном зале Кремля и оглядел взволнованные и полные радостного возбуждения лица собравшихся – видных политических деятелей, ведущих представителей российского бизнеса и культуры. Под частые и бурные аплодисменты он огласил планы воссоединения Крымского полуострова, прежде входившего в состав Украины, с Российской Федерацией. В обоснование присоединения Крыма Путин широкими мазками обрисовал главные вехи российско-украинской истории. «В Крыму буквально все пронизано нашей общей историей и гордостью… свято для нас, это символы русской воинской славы и невиданной доблести». Далее Путин подчеркнул, что передача Крыма в состав Украинской ССР в 1954 году была «вопиющей исторической несправедливостью», а теперь эта несправедливость исправлена. Судя по темам, которые Путин затронул в своем обращении, оно явно перекликается с его речью семилетней давности в Мюнхене, когда он подверг резкой критике Америку за высокомерие и односторонность действий. Теперь, с трибуны Кремля, Путин обвинил Соединенные Штаты и Евросоюз в том, что это их стараниями на Украине месяцем ранее произошла революция и был свергнут президент Виктор Янукович; он повторил свой привычный упрек в адрес Запада: «Наши западные партнеры во главе с Соединенными Штатами Америки предпочитают в своей практической политике руководствоваться не международным правом, а правом сильного». Прозвучал полный перечень претензий, которые Путин и раньше не раз предъявлял Западу: «Нас постоянно пытаются загнать в какой-то угол за то, что мы имеем независимую позицию, за то, что ее отстаиваем, за то, что называем вещи своими именами и не лицемерим»{753}.

Обращение Путина состоялось 18 марта 2014 года, через два дня после референдума, в ходе которого, как следует из приведенных Кремлем данных, более 96 % жителей Крыма высказались за воссоединение с Россией. Присоединение Крыма и нарушение территориальной целостности Украины можно расценить как сигнал Кремля, что он больше не желает принимать базовые установки, определявшие режим евроатлантической безопасности со времен окончания холодной войны. После распада Советского Союза Соединенные Штаты, Евросоюз, Россия и ее ближайшие соседи признали законность границ постсоветских государств, хотя в ряде случаев их конфигурация стала следствием перекройки этнических границ в угоду политическим соображениям. Это искусство Иосиф Сталин в совершенстве освоил еще в бытность народным комиссаром по делам национальностей и с его помощью добился надежных гарантий, что ни один этнос не сможет занять господствующего положения в той или иной республике. Кроме того, Сталин намеренно стравливал между собой разные народы, что позволяло Москве применять принцип «разделяй и властвуй».

В 1991 году было решено, что во имя сохранения мира и стабильности в Европе и Евразии границами 15 новообразованных постсоветских государств следует считать границы бывших союзных республик. Когда Россия отвергла те общепризнанные договоренности о нерушимости границ, в ее отношениях с Западом образовалась глубокая трещина, а связи России с США понесли тяжелейший ущерб и свернулись до исторического минимума со времен Горбачева. На сей раз перезагрузке пришел конец, решительный и бесповоротный.

За год с небольшим до этого, в январе 2013 года, Хиллари Клинтон, покидая пост государственного секретаря США, представила президенту Обаме докладную записку, где предсказывала, что отношения с Россией ухудшатся ввиду «опасности, которую он [Путин] представляет для своих соседей и для мирового порядка». Она рекомендовала Обаме сдать назад и «нажать на кнопку паузы»{754}. И действительно: год, прошедший с момента отмены американо-российского саммита, характеризуется беспрецедентным уровнем напряженности между Москвой и Вашингтоном. Как правы оказались те, кто в 2009 году пророчил, что ошибка в переводе слова «перезагрузка» на знаменитой кнопке, преподнесенной Клинтон Лаврову, неслучайна и что эта проблема еще даст о себе знать. Повестка двусторонних отношений действительно страдала от перегрузки. Они попросту не складывались. Вся сложность отношений США и России нашла наиболее зримое отражение в четырех узловых проблемах: Сноуден, Сирия, Сочи и Украина.

Дело Сноудена: долгоиграющий подарок

Решение Путина предоставить временное политическое убежище дезертиру из Агентства национальной безопасности Эдварду Сноудену, обернувшееся немедленной отменой американо-российского саммита, намеченного на сентябрь 2013 года, продолжало охлаждать отношения Москвы и Вашингтона и подпитывать раздражение Белого дома. С точки зрения Кремля же это был ход ловкий и дальновидный, который принес весомые выгоды – как заранее просчитанные, так и непредвиденные, – и России, и ее президенту. Путин, приютив у себя в стране беглого контрактника АНБ, мог и дальше выставлять себя защитником прав человека. «Россия не та страна, которая выдает борцов за права человека, – заявил Путин на Санкт-Петербургском экономическом форуме в 2014 году, – а Эдвард Сноуден считает себя борцом за права человека. Он так выстроил свою жизнь»{755}. Путин не упускал случая подчеркнуть то, что он именует лицемерием США; он заявлял, что Вашингтон постоянно бранит Россию за нарушение прав человека, тогда как сами США прослушивают телефонные разговоры своих граждан и читают их электронную переписку.

Действительно, история Сноудена спровоцировала в США лавину дебатов относительно причин слежки, которую ведет АНБ за гражданами страны, и мер, при помощи которых Конгресс мог бы ограничить эту деятельность. В октябре 2013 года Сноуден стал лауреатом премии «За честность в разведке», которую учредила небольшая группа бывших сотрудников американских разведслужб, в свое время разуверившихся в правоте своего дела и ставших их разоблачителями. Они специально прилетели в Москву, чтобы вручить Сноудену награду на церемонии, которая была показана по российскому телевидению{756}.

Местонахождение Сноудена по-прежнему держится в тайне, однако он время от времени выходит на связь с внешним миром по электронной почте, а похищенные им документы периодически публикуются сочувствующими ему журналистами. Журналисты газеты Washington Post в 2014 году разделили Пулитцеровскую премию с журналистами Guardian за публикацию серии разоблачительных материалов, в основу которых положены раскрытые Сноуденом секретные сведения{757}. А Россия возвела его на пьедестал как героя, который изобличает гнусную изнанку американской политики и служит веским контраргументом в ответ на обвинения России в авторитаризме.

Наверное, нет более циничной насмешки (учитывая, что при Путине в России не прекращаются травля инакомыслящих и удушение свободы высказываний в интернете), чем неожиданное, хотя и заочное, появление Сноудена на ежегодной марафонской прямой линии президента России с народом в апреле 2014 года. Неожиданный гость по видеосвязи уважительно обратился к Путину: «Я хотел бы задать вам вопрос о массовой слежке за онлайн-коммуникациями и массовом сборе частной информации разведывательными и правоохранительными службами… Я слышал мало общественных дискуссий по поводу вовлеченности России в политику массовой слежки. Поэтому я хотел бы спросить вас: занимается ли Россия перехватом, хранением или каким-либо анализом коммуникаций миллионов людей?» На что Путин дал такой ответ: «Прежде всего у нас существует строгая законодательная регламентация использования специальными службами специальных средств, в том числе и прослушивания телефонных разговоров, слежки в интернете и так далее… И поэтому массового характера, не избирательного, у нас нет и в соответствии с законом быть не может… Да и технических средств у нас таких и денег у нас таких нет, как в Соединенных Штатах»{758}.

Стоит ли говорить, что среди присутствовавших на прямой линии не нашлось никого, кто осмелился бы возразить на это заявление президента. Как не нашлось никого, кто задался бы вопросом: как человеку, который считает себя поборником прав человека, бросившему вызов деспотическому государству, где поставлена на поток слежка за гражданами, вообще могло прийти в голову избрать Россию своим прибежищем? Безоговорочные хвалы в адрес Сноудена и приютившей его страны, звучавшие в мире, зачастую отражали нарастание антиамериканских настроений, все более заметным выразителем которых становился Путин.

Разоблачительные откровения Сноудена возымели для Кремля и другие – вероятно, неожиданные – положительные последствия. Они дали толчок к серьезному ухудшению в отношениях между США и их ключевым европейским партнером Германией. Предоставив Сноудену политическое убежище, путинский режим добился того, что никак не удавалось прежним советским и российским лидерам: заставил Германию усомниться в фундаментальных основаниях союзнических отношений с США. Стало известно, что Агентство национальной безопасности США прослушивало личный мобильный телефон канцлера Германии Ангелы Меркель, а также собирало информацию о миллионах ее сограждан{759}. В итоге уважаемая правозащитная организация Германии присудила Сноудену награду, а в комиссию бундестага, специально учрежденную для изучения деятельности АНБ, вошли несколько законодателей, которые призывали предоставить Сноудену политическое убежище{760}. Негодование, поднявшееся в Германии из-за разоблачений Сноудена, резко контрастировало с относительным равнодушием по этому поводу во Франции или, например, Италии. Тому было несколько причин. Прежде всего, у немцев был печальный опыт во времена нацизма, а затем в период существования ГДР, когда разведслужбы (соответственно гестапо и Министерство внутренней безопасности ГДР Штази) грубо вторгались в личную жизнь граждан, ведя наблюдение за ними; это и обусловило бурную реакцию германского общества на разоблачения Сноудена. Факт прослушки, как стало известно, особенно разъярил Ангелу Меркель, чья молодость прошла в Восточной Германии. Другой вероятной причиной такой чувствительности могло стать то, что германские граждане были менее осведомлены о работе своих собственных разведслужб, чем население других европейских стран. Разоблачения Сноудена, кроме того, поначалу препятствовали полноценному сотрудничеству США и Германии, когда украинский кризис набрал полную силу; в германском обществе симпатизировали России отчасти и ввиду подозрений, что США в этом кризисе преследуют свои собственные цели, а также отсутствия доверия между Вашингтоном и Берлином.

В августе 2014 года Россия предоставила Сноудену вид на жительство сроком на три года, позволяющий ему оставаться в стране в обозримом будущем{761}. Однако возникли вопросы, не работал ли он и раньше на Россию и ее разведслужбы{762}. Хотя и Путин, и сам Сноуден уверяли, что он попал в Россию случайно, просто потому, что китайские власти вынудили его выехать из страны, и что он не передавал похищенные материалы российским спецслужбам, было очевидно, что Сноуден все же имел предварительные контакты с представителями российских властей и что свой тридцатый день рождения он провел в российском консульстве в Гонконге{763}. Как бы там ни было, обнародование секретных материалов, которые Сноуден передал журналистам до приезда в Москву, а также отсутствие ясности в том, где находятся еще порядка полутора миллионов скопированных Сноуденом секретных документов, причинили большой ущерб интересам США. Присутствие Сноудена в России, ущерб, который его действия нанесли отношениям США с их союзниками, а также неопределенность в том, какие еще материалы могли попасть в его руки и могут быть опубликованы, воздвигают серьезный барьер на пути улучшения американо-российских отношений.

Сирийская инициатива Москвы

Если Сноуден стал символом тупика, в который зашли двусторонние отношения, то сирийская проблема отражала другой их аспект: необходимость совместно решать многосторонние проблемы, в которых обе страны были серьезно заинтересованы. В августе 2012 года президент Обама сделал сирийскому президенту Башару Асаду предупреждение: не заходить за «красную линию» и не применять химическое оружие против собственного народа. В Сирии вовсю бушевала гражданская война, а Россия и Америка по-прежнему не могли договориться о том, как положить ей конец и какой должна быть дальнейшая судьба Асада. 21 августа 2013 года поступило сообщение, что в окрестностях Дамаска была предпринята газовая атака и в результате применения отравляющего газа зарина погибли более 1400 человек. Министерство иностранных дел России распространило заявление, что «донесение о предполагаемой газовой атаке может быть ложным и ее могли инсценировать повстанцы»{764}. США и их европейские союзники настойчиво утверждали, что отравляющий газ был применен войсками Асада, и приступили к обсуждению ответных шагов. В Америке некоторые политики требовали от администрации нанести военный удар по Сирии. Кремль же старался любой ценой избежать подобного развития событий, поскольку хотел обеспечить Асаду дальнейшее пребывание у власти. Британский парламент провалил внесенное правительством Дэвида Кэмерона предложение, чтобы Великобритания совместно с США участвовала в авиационном ударе по Сирии{765}. Это поставило США в неудобное положение: им пришлось бы в одностороннем порядке осуществлять бомбардировки Сирии, притом что американская общественность в большинстве своем противилась этому, а Конгресс мог и не поддержать этого шага{766}.

Действия Путина в последующие несколько недель продемонстрировали его тактические таланты. Он осознал, что члены «Большой двадцатки» расходятся во мнениях относительно авиаударов по Сирии, и использовал Санкт-Петербургский саммит G20, проходивший в сентябре 2013 года, чтобы изложить свои аргументы против бомбардировок Сирии. Министр иностранных дел РФ поставил под сомнение сам факт, что у Сирии имеется химическое оружие, и отметил, что даже если это и так, то применили его повстанцы, тогда как президент Обама настаивал, что химическое оружие применил именно режим Асада{767}. Вскоре после саммита «Большой двадцатки» Путин нашел мощную трибуну для изложения своей позиции по Сирии: он опубликовал в газете New York Times колонку под названием «Россия призывает к осмотрительности», где утверждал, что военный удар Соединенных Штатов по Сирии неизбежно спровоцирует «новую волну терроризма» и что «это чревато полной разбалансировкой системы международного права и миропорядка». Он также подверг критике идею исключительности США: «Считаю очень опасным закладывать в головы людей идею об их исключительности, чем бы это ни мотивировалось»{768}. Путин также занял непреклонную позицию: США не должны наносить ударов по Сирии без санкции ООН – а Россия, обладая правом вето в Совете Безопасности ООН, безусловно, не позволила бы США получить такую санкцию.

На фоне дальнейшего углубления сирийского кризиса и отчаянных попыток Белого дома найти выход госсекретарь Джон Керри высказал замечание чисто риторического, как считали в Госдепартаменте, свойства – что Сирия могла бы избежать удара авиации, если бы ее правительство за неделю передало запасы своего химического оружия под международный контроль. Российская сторона немедленно ухватилась за эту фразу, и Лавров выдвинул предложение, чтобы ООН взяла под свой надзор арсенал сирийского химического оружия, с тем чтобы в конечном счете полностью вывезти его из Сирии{769}. На совместной пресс-конференции Керри и Лавров заявили, что Сирия избежит бомбовых ударов, если сдаст свое химическое оружие{770}. 27 сентября 2013 года Совет Безопасности ООН принял Резолюцию 2118, которая одобрила программу ликвидации запасов химического оружия Сирии под руководством Организации по запрещению химического оружия. Этот шаг позволил предотвратить применение военной силы против Сирии, а Путин проявил себя миротворцем, как и подобает государственному деятелю. Через несколько недель в ходе дискуссий в рамках Валдайского клуба Путин удостоился похвал одного из участников с американской стороны, утверждавшего, что инициатива Путина по Сирии «позволила президенту Обаме сохранить лицо»{771}.

Этот шаг президента Путина – после того как Россия накладывала вето на все резолюции Совбеза ООН, осуждавшие режим Асада за массовое уничтожение собственного народа, – получил положительный отклик во всем мире. Издание Forbes объявило Путина самым могущественным человеком в мире, а лондонская газета Times – персоной года и отвела Путину третью позицию в списке персон, вызывающих наибольшее восхищение в мире, – после Билла Гейтса и Барака Обамы{772}. Путин был также выдвинут кандидатом на Нобелевскую премию мира{773}. По утверждению его сторонников, Путин спас мир от военной атаки США на Сирию и инициировал процесс уничтожения сирийского химического оружия. Сделав Асада одной из сторон переговоров по урегулированию сирийского конфликта, Путин укрепил его легитимность: представители американской власти оказались перед необходимостью иметь дело с сирийским правительством. Для России и лично для Путина это была беспроигрышная ситуация. Хотя процесс химического разоружения Сирии потребовал больше времени, чем ожидалось изначально, к июню 2014 года, похоже, весь арсенал химического оружия был передан для уничтожения{774}.

Зато второе направление американо-российских переговоров – в рамках Женевского процесса по урегулированию, который должен был найти выход из гражданской войны в Сирии, – потерпело провал. Стало ясно, что невозможно усадить все фракции, представляющие сторону повстанцев, за один стол с правительством Сирии для серьезных переговоров. Путинский расчет, что Асад в конечном счете одержит верх над оппозицией, оправдался в июле 2014 года, когда тот стал президентом в третий раз. Выборы осудили на Западе, Башар же в своей инаугурационной речи заявил, что Женевский процесс окончен, хотя боевые действия по-прежнему были в разгаре. Россия добилась своей цели сохранить Асада у власти и оказать поддержку светским арабским лидерам в то время, как Ближний Восток сотрясали новые военные конфликты, а в Сирии, Ираке и Ливии все громче заявляли о себе новые исламистские группировки еще более экстремистского толка. Как заявил Сергей Лавров на заседании Валдайского клуба в 2013 году, России нужна «сильная светская Сирия», а оппозиционные Асаду силы на три четверти контролируются «Аль-Каидой». События на местах, судя по всему, подтверждали его правоту. Умеренно настроенная часть сирийской оппозиции была слабо вооружена и все больше сдавала позиции набирающему силу движению ИГИЛ – «Исламскому государству Ирака и Леванта», – которое даже «Аль-Каида» осуждала за чрезмерную жестокость.

Олимпийские игры в Сочи

В 2007 году Владимир Путин отправился в Гватемалу, чтобы представить и поддержать российскую заявку на проведение зимних Олимпийских игр 2014 года. До этого Россия принимала у себя Олимпийские игры летом 1980 года, через восемь месяцев после вторжения советских войск в Афганистан. Те Игры успешными назвать никак нельзя: их бойкотировали многие страны во главе с Соединенными Штатами, в том числе Япония и Китай. На сей раз Путин твердо вознамерился победить в конкурсе претендентов и принять Олимпиаду в одном из своих любимых уголков страны – расположенном в субтропиках городе Сочи. Ради этого он обратился к Олимпийскому комитету с речью на нескольких языках, включая английский и французский. Кампанию он провел блестяще: Россия выиграла право стать хозяйкой Олимпиады. По общему признанию, эта победа стала частью более широкой кампании, задуманной Путиным и имеющей целью во всей красе продемонстрировать миру возродившуюся, уверенную в своих силах Россию{775}. Через несколько месяцев участники Валдайского клуба посетили Путина в его изысканной сочинской резиденции с великолепным видом на Черное море. Ближе к вечеру, когда заходящее солнце освещало живописный ландшафт за панорамным окном, Путин рассказал участникам группы, с каким удовольствием предвкушает, как его страна будет принимать у себя Олимпиаду; выигранное право на ее проведение – главное доказательство, что он помог своей стране восстановиться и занять в мире подобающее ей место. Многие из его гостей тогда пришли к выводу, что Олимпиада в Сочи станет частью наследия, которое оставит после себя президент Путин, когда в 2008 году покинет Кремль.

А дальше проект, который задумывался, чтобы подчеркнуть роль России как мировой спортивной и туристический державы, постепенно превратился в еще один крупный источник трений между Россией и США. Хотя сами Олимпийские игры увенчались несомненным успехом, события, предварявшие их и последовавшие непосредственно за ними, ясно показали, насколько углубилась трещина в отношениях между Москвой и Вашингтоном. Россия и Запад пререкались по поводу источников терроризма на Северном Кавказе, безопасности спортсменов-олимпийцев, по поводу коррупции, сопровождавшей строительство олимпийских объектов и их снабжение. Еще одним источником напряженности был принятый в России закон против «пропаганды гомосексуализма».

Сочи располагается в живописной местности, однако в опасном соседстве с границей между Грузией и Абхазией и совсем неподалеку от неспокойного российского Северного Кавказа. Соединенные Штаты сотрудничали с Россией и другими государствами, чтобы обеспечить безопасность места проведения Олимпиады. Однако противники Кремля на Северном Кавказе не преминули напомнить миру, насколько велика опасность, которая может угрожать Играм: за пять недель до открытия Олимпиады террористы-смертники привели в действие взрывные устройства на вокзале и в салоне троллейбуса в Волгограде (который находится примерно в 650 км от Сочи). В результате терактов погибли 34 человека{776}. Опасения за безопасность олимпийских объектов в Сочи нарастали по мере поступления сообщений о том, как легко злоумышленникам было бы проникнуть за взятку на охраняемые территории, невзирая на тщательные проверки служб безопасности. Российские же СМИ выставляли все это как очередную попытку Америки замарать репутацию России, особенно после того, как ряд зрителей отказались от поездки в Сочи из соображений личной безопасности{777}. А с точки зрения российского правительства, Запад не сумел по достоинству оценить способность России обеспечить надежную защиту всех, кто прибывает в Сочи.

Еще одним источником напряженности в отношениях России и США стали критические отзывы журналистов о процветающих на олимпийских стройках в Сочи коррупции и некомпетентности. За несколько недель до начала Олимпийских игр стали появляться материалы, высмеивающие недострой и недоделки на гостиничных объектах{778}. Но поскольку аналогичные проблемы отмечались и на предыдущих Играх, возник вопрос: не стала ли Россия объектом несправедливой критики? Более серьезными и убедительными выглядели истории о разгуле коррупции на строительстве олимпийских объектов, стоимость которых, по некоторым сообщениям, составила $51 млрд[72] – намного дороже, чем стоили спортивные объекты предыдущих Олимпиад, и намного больше, чем $40 млрд, потраченные Китаем на летнюю Олимпиаду 2008 года{779}.

По общему признанию, больше всего раздоров и разногласий вызвали события, последовавшие за тем, как Государственная дума в июне 2013 года приняла закон, предусматривающий наказание за пропаганду «богохульных» нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних. Хотя формулировки закона были размытыми, он явно принимался в интересах Православной церкви и чтобы нанести удар по правам представителей ЛГБТ-сообщества{780}. Реакция Белого дома последовала незамедлительно: «Я нетерпим к странам, где запугивают геев, лесбиянок и трансгендерных лиц или причиняют им вред», – заявил президент Обама{781}. Путин же на заседании Валдайского клуба посетовал на «избыточную политкорректность» и изобразил Россию защитником традиционных христианских ценностей перед лицом упаднического Запада:

Мы видим, как многие евроатлантические страны фактически пошли по пути отказа от своих корней, в том числе и от христианских ценностей, составляющих основу западной цивилизации. Отрицаются нравственные начала и любая традиционная идентичность: национальная, культурная, религиозная или даже половая. Проводится политика, ставящая на один уровень многодетную семью и однополое партнерство, веру в Бога и веру в Сатану{782}.

Белый дом, не поддержав призывов к бойкоту Олимпийских игр в Сочи, все же четко дал понять, как относится к недавно принятому в России закону: в состав официальной делегации США на церемонии открытия Игр были включены несколько выдающихся спортсменов, открыто признающих свою принадлежность к сексуальным меньшинствам. Делегацию возглавил бывший министр, и в ее состав не вошли члены семьи президента или вице-президента США – вразрез со сложившейся за многие годы традицией{783}. Большинство глав западных государств стран тоже отказались приехать на церемонию открытия Олимпийских игр, зато там присутствовал председатель КНР Си Цзиньпин{784}. Путин поспешил уверить мир, что Олимпиада в Сочи охотно примет спортсменов-геев, а выступая перед американской аудиторией на воскресном утреннем телевизионном шоу, особо подчеркнул, что законодательство, аналогичное российскому, есть более чем в семидесяти странах мира, «а в семи государствах за гомосексуализм предусмотрена смертная казнь»{785}. Всех, кто приедет в Сочи, ожидает самый радушный прием, подчеркнул Путин, «но только, пожалуйста, оставьте детей в покое»{786}.

Критика Кремля за нарушение прав человека стремительно нарастала, однако в декабре 2013 года Путин предпринял два шага, призванных умерить тревоги мира по этому поводу: он освободил из мест заключения двух участниц панк-рок-группы Pussy Riot, приговоренных к лишению свободы за исполнение святотатственной песни в храме Христа Спасителя, а также выпустил на свободу отбывавшего тюремный срок магната Михаила Ходорковского{787}. Последнее событие было обставлено в специфической манере, присущей российскому президенту. По завершении очередной длинной пресс-конференции с народом России Путин, покидая зал, вдруг будничным тоном сказал одному из журналистов, что намеревается освободить Ходорковского. Через считаные часы Ходорковского разбудили в его камере в Карелии и в сопровождении бывшего министра иностранных дел Германии Ганса-Дитриха Геншера самолетом переправили в Берлин, где бывший арестант воссоединился со своей семьей. Освобождение Ходорковского – за восемь месяцев до окончания тюремного срока по приговору и на фоне слухов о новом судебном процессе против него – было объяснено милосердными соображениями, что он должен навестить свою больную мать. Человек, десять лет назад арестованный и водворенный в тюремную камеру за то, что посмел бросить вызов Путину, наконец оказался на свободе. Вскоре Ходорковский перебрался в Швейцарию, где начал жизнь изгнанника. Путин явно счел, что тот больше не представляет угрозы.

Церемония открытия сочинских Олимпийских игр была экстравагантной одой российской истории, ее трагедиям и триумфам{788}. Красочное представление, прослеживающее перипетии тысячелетней истории России, насыщенное пиротехническими изысками и балетными номерами, в процессе которого на арене появилась копия разноцветных куполов собора Василия Блаженного, доставила зрителям большое удовольствие. Игры прошли без сучка без задоринки. С безопасностью проблем не возникло, и в целом публика – включая спортсменов и зрителей из США – вынесла весьма положительные впечатления. Путин дружески общался и шутил с американскими спортсменами. На церемонии закрытия он лучился радостью. Олимпийские игры 2014 года, несмотря на все их проблемы, вернули Россию в ряд мировых туристических и спортивных держав.

Но мало кто в мире отдавал себе отчет, что за фасадом олимпийского радушия и гостеприимства Кремль строит другие планы, наблюдая с возрастающими возмущением и тревогой за событиями в соседней Украине. Как только отгремели Игры, настало время для решительных действий, недвусмысленно показывающих, что Россия больше не заинтересована в перезагрузке в какой бы то ни было версии.

Присоединение Крыма

Среди всех проблем, осложнявших американо-российские отношения после 1992 года, самая тяжелая и спорная касалась постсоветского пространства и разногласий Москвы и Вашингтона по поводу их интересов в этом регионе. Запад полагал, что после 1992 года Россия постепенно смирится с утратой имперского статуса и двинется дальше. Оглядываясь назад, нельзя не заметить, что эти ожидания, как и многие другие, грешили чрезмерным оптимизмом. Драматические события 2014 года – присоединение к России Крыма и развязывание гибридной войны на востоке Украины – послужили напоминанием, что Соединенные Штаты и их союзники так и не смогли после холодной войны разработать такую архитектуру евроатлантической безопасности, в которой Россия имела бы свой интерес. Все попытки склонить Россию согласиться с новым мировым порядком через Совет Россия – НАТО, механизм Соглашения о партнерстве и сотрудничестве ЕС и России[73], а также участие в «Большой двадцатке» и в Совете Европы так и не убедили Кремль, что Россия должна тихо смириться с потерей того, что считала своей законной сферой влияния, и с расширением НАТО и Евросоюза чуть ли не до ее порога.

Наверное, Западу следовало бы помнить, что Россия на протяжении всей ее тысячелетней истории трактовала свою безопасность через призму контроля над соседями. В этом она отличалась от других государств – Османской, Австро-Венгерской, Британской, Французской империй, – которые в конце концов приспособились к утрате своих имперских владений, как сопредельных территорий, так и заморских. Для России колонизация сопредельных территорий и покорение соседних народов была процессом постоянным. На протяжении столетий Россия не раз сжималась, а затем вновь расширялась, «собирая земли» и восстанавливая свою евразийскую империю. Вспоминается крылатое изречение императрицы Екатерины II о том, что нет иного способа защищать границы России, кроме как расширять их{789}. Владимир Путин считает, что действует в традициях российских правителей, обеспечивавших безопасность России за счет господства над ее соседями.

Крымский кризис высветил целый ряд устойчивых проблем в американо-российских отношениях. Происходящее на Украине имеет для России неизмеримо большее значение, чем для США или их европейских союзников. Украина по-прежнему остается приоритетом для России, тогда как администрация Барака Обамы в ходе перезагрузки и после избрания президентом Виктора Януковича стала уделять Киеву значительно меньше внимания в надежде устранить этот источник разногласий с Москвой. В Вашингтоне рассчитывали, что Европейский союз возьмет на себя основную роль в отношениях с Украиной. Для Москвы Украина представляет собой объект ключевых интересов, как внутренних, так и внешних. У США же интерес к Украине возникает лишь периодически.

Другую неискоренимую проблему представляла живучесть постсоветского синдрома на Украине. Неэффективная политическая система, безудержная коррупция и неспособность выстроить работоспособные государственные институты не позволяли снизить напряженность между желавшей присоединиться к Европе Западной Украиной и Восточной Украиной, которая ориентировалась на Россию. Киевские власти палец о палец не ударили, чтобы восстановить согласие в стране, где возник серьезный раскол по вопросу о национальной идентичности. Вследствие этой разобщенности, а также из-за сомнительных украино-российских сделок по энергоносителям и в других отраслях Украина оказалась весьма уязвима к влиянию и нажиму со стороны России.

Непосредственные истоки крымского кризиса лежат в решимости Путина после возвращения в Кремль в 2012 году создать Евразийский союз – объединение бывших советских государств, которое привязало бы их к России как в экономическом, так и в политическом плане. Путин твердо намеревался не допустить, чтобы НАТО или Евросоюз еще ближе подобрались к границам России; Евразийский союз предполагался как бастион на пути этого вторжения. Хотя Казахстан и Беларусь уже подписали соглашение о таможенном союзе, ключевое место в новой структуре, которую выстраивал Путин, отводилось Украине. В Москве решили, что Украина непременно должна присоединиться к Евразийскому союзу. Но украинский президент, как и его предшественники, искусно разыгрывал то карту Евросоюза, то российскую.

В 2009 году Евросоюз усовершенствовал свою Политику соседства и по инициативе Польши и Швеции учредил Восточное партнерство, призванное способствовать укреплению связей с шестью государствами из окружения России – Украиной, Молдовой, Беларусью, Грузией, Арменией и Азербайджаном, – но не с самой Россией, что сильно задело Кремль. Программа Восточного партнерства задумывалась как альтернатива членству в ЕС, поскольку среди членов Евросоюза существовали крупные разногласия по поводу присоединения этих государств к ЕС; кроме того, Евросоюз только-только восстанавливался после экономического кризиса. Восточное партнерство предусматривало разнообразные программы, которые должны были способствовать становлению демократических и ориентированных на рынок обществ в странах, заинтересованных в более тесных отношениях с Брюсселем{790}.

Янукович, заняв пост президента Украины, начал переговоры с ЕС о подписании Соглашения об ассоциации и Соглашения о глубокой и всеобъемлющей зоне свободной торговли. Вначале Москва как будто безразлично отнеслась к этим переговорам. Именно НАТО, а не Евросоюз, с точки зрения Кремля, представляло главную угрозу России. Евросоюз же, главным образом под давлением Германии, настаивал на предварительном условии переговоров: Виктор Янукович должен освободить из тюрьмы своего политического противника Юлию Тимошенко. Она была приговорена к заключению за подписание газовых контрактов с Россией, которые, как утверждалось, были невыгодны Киеву. Но чем ближе были к завершению переговоры ЕС и Украины, тем больше они привлекали внимание Кремля. Затем наступил критический момент: в Кремле осознали, что соглашения эти влекут за собой куда более серьезные последствия, чем изначально предполагалось. Подписав эти соглашения, Украина уже не могла бы вступить в Евразийский союз, и объем ее экономических отношений с Россией сократился бы. Экономики России и Украины – и в особенности Восточной Украины – в значительной мере взаимозависимы. Евросоюз же предлагал Украине сделку, которая сулила ей серьезные экономические потрясения на время реформ, призванных в будущем сделать украинскую экономику более эффективной. Переговорщики со стороны Евросоюза подошли к переговорам с Украиной с достаточно узкой, технократической позиции и, видимо, не сумели оценить более широкие геополитические последствия своих действий.

В Кремле же развернули активную деятельность. Россия пустила в ход и кнут – например, ввела запрет на пересечение российской границы для большегрузных автомобилей с Украины, доставлявших украинские товары в Россию, – и пряник, стараясь разубедить Януковича подписывать с Евросоюзом Соглашение об ассоциации. Это сработало. 21 ноября 2013 года Украина объявила, что приостанавливает переговоры с ЕС{791}. На проходившем 28–29 ноября в Вильнюсе саммите Восточного партнерства соглашения с ЕС парафировали только Молдова и Грузия; Украина и Армения воздержались (а Азербайджан и Беларусь не рассматривались как кандидаты на подписание Соглашения об ассоциации){792}. Вскоре после этого было объявлено, что Москва предоставит Украине, экономика которой балансировала на грани дефолта, заем в размере $15 млрд, чтобы поправить дела. В Кремле явно вздохнули с облегчением, решив, что удалось избавиться от самого страшного кошмара – сближения Украины и ЕС.

Но Кремль не учел силу украинских уличных протестов. В ходе событий, которые представлялись Москве вторым пришествием случившейся девять лет назад «оранжевой революции», десятки тысяч украинцев заняли центральную площадь Киева майдан Незалежности в знак протеста против отказа правительства подписать соглашение с Евросоюзом. Тех, кто хорошо знает, что такое Евросоюз – а это огромная структура, весьма неповоротливая и забюрократизированная, – могло бы удивить, что желание подписать торговое соглашение с Брюсселем спровоцировало такой взрыв общественного негодования. Но следует учитывать, что Евросоюз в глазах противников режима Януковича олицетворял все то, чего они были лишены, – они видели в нем институт, чья работа основана на ценностях и верховенстве закона, заботящийся о своих гражданах. Разочарование итогами «оранжевой революции», неспособностью Ющенко и Тимошенко изменить к лучшему траекторию развития страны и возвратом к традиционной коррупции усугублялось ввиду резкой антипатии к России и ее попыткам поддержать непопулярного в народе президента. Протестующие на Евромайдане представляли собой весьма разнородную массу – от либералов и демократов до националистов умеренного и крайнего толка, – однако всех их объединяла ненависть к правящему режиму. Главным образом это были выходцы из Западной и Центральной Украины. С самого начала манифестаций на Украине Кремль окрестил протестующих «фашистами» и «неонацистами» (таковые на Майдане действительно присутствовали) и заявил, как и в 2004 году, что за массовыми демонстрациями стоят США и их «спецслужбы». Революция на Украине стремительно превращалась в американо-российскую проблему.

Когда же протестующие полностью овладели Майданом, сбросили с пьедестала памятник Ленину, а позже столкнулись с попытками жесткой зачистки со стороны правоохранительных органов, в Белом доме поняли, что Соединенные Штаты не должны оставаться в стороне. Помощник госсекретаря по делам Европы и Евразии Виктория Нуланд прибыла на Украину и, выйдя на Майдан, раздавала протестующим хлеб, о чем широко сообщалось в СМИ. Сенатор Джон Маккейн заверил собравшихся на Майдане в поддержке: «Америка с вами»{793}. Представители российских властей осудили «вмешательство» Америки в продолжавшийся украинский кризис, а выложенная в интернет запись телефонного разговора между Викторией Нуланд и послом США в Киеве еще больше обострила ситуацию. На аудиозаписи слышно, как Нуланд оскорбительно отзывается о Евросоюзе и говорит, что среди оппозиционных лидеров, которые могли бы претендовать на президентский пост на следующих выборах, отдает предпочтение боксеру-тяжеловесу Виталию Кличко{794}. Естественно, эта утечка лишь подкрепила все утверждения России, что США выступают в роли кукловода и манипулируют украинской оппозицией, что делало последнюю нелегитимной в глазах Москвы{795}. Таким образом, кризис на Украине с самого начала принял характер борьбы между Россией и Западом. И несмотря на все заверения американской стороны, что США в отличие от России не рассматривали постсоветское пространство как сферу игры с нулевой суммой, стало очевидно, что так оно и было, и дальнейшие события только подтвердили это.

Кризис обострился 19–20 февраля, когда в результате кровопролитных столкновений на Майдане погибли сто человек и еще больше получили ранения{796}. Россия обвинила митингующих, что это они развязали насилие, а те в ответ заявили, что первыми атаку начали подразделения особого назначения украинской милиции. В разгар массовых беспорядков Евросоюз отрядил в Киев министров иностранных дел Германии, Франции и Польши для переговоров с Януковичем. На переговорах присутствовал и и бывший посол России в Вашингтоне[74] Владимир Лукин[75]. 21 февраля Янукович и лидеры трех оппозиционных партий подписали соглашение, которое предусматривало проведение досрочных президентских выборов не позже декабря 2014 года, конституционную реформу и независимое расследование кровавой бойни на Майдане. Официальные представители ЕС покидали Киев в полной уверенности, что им удалось достичь компромисса и кризис теперь пойдет на убыль. Каково же было их изумление, когда на следующий день поступило известие, что накануне Янукович под покровом ночи бежал из Киева, а затем, как выяснилось позже, проведя несколько дней в районе Харькова, переправился в Ростов[76]. А тем временем в Киеве Рада проголосовала за освобождение из тюрьмы Юлии Тимошенко, за амнистию тем, кого режим Януковича обвинял в насилии, и за перенос президентских выборов на 25 мая текущего года{797}. Кроме того, Рада отменила закон о региональных языках, что лишило русский язык статуса второго официального языка страны, и это провокационное решение, хотя и было вскоре пересмотрено, спровоцировало мощную волну недовольства. Последний аккорд в плачевной саге Януковича прозвучал, когда простые украинцы начали толпами стекаться в Межигорье поглядеть на его помпезный президентский дворец, прежде надежно скрытый от глаз широкой публики, и дивились неумеренной роскоши, в которой обитал их беглый лидер. В его обширном имении с дворцом и садами обнаружились настоящий зоопарк с вольером для диких кабанов, богато отделанные, вычурно меблированные залы, мраморные лестницы, коллекция раритетных автомобилей – и унитаз из чистого золота{798}.

Вопрос о том, как и почему бежал Янукович, вызвал ожесточение в отношениях между Вашингтоном и Москвой, и стало ясно, насколько трудно будет погасить украинский кризис. Российская трактовка фактов, связанных с бегством Януковича, была прямо противоположна западной, и между Россией и Западом началась настоящая информационная война. Поскольку Кремль контролировал главные российские СМИ, те выдавали одинаковые, состряпанные по одному рецепту новостные выпуски: власть в Киеве захватила «фашистская хунта», незаконно свергнувшая демократически избранного президента. Российские СМИ гневно осуждали появившиеся в Киеве плакаты с портретом Степана Бандеры, сотрудничавшего в годы войны с нацистами[77]. Соединенные Штаты, по утверждению российских СМИ, выступали главным покровителем и спонсором киевской хунты. США же выдвигали предположение, что Янукович скрылся из страны, чтобы избежать суда и наказания, поскольку понимал, что ни при каком раскладе не сумеет победить на президентских выборах. Для Москвы его побег стал ударом. Кремль приложил уйму сил, чтобы не допустить ассоциации Украины с ЕС, но потерпел крупное поражение. Кандидат, на которого была сделана ставка, вышел из игры в ходе мятежа, за которым, по мнению Москвы, стояли Соединенные Штаты. Возвращалась история 2004 года, когда казалось, что происходящее в Киеве на Майдане может повториться и на Красной площади в Москве. Снова ожили страхи российского президента и его резкое неприятие самой идеи смены режима и каких бы то ни было революций. Теперь, когда по окончании Олимпиады рейтинг популярности Путина взлетел, пришло время действовать.

Крым на протяжении более двух столетий занимал особенное место в сознании российского народа. Полуостров еще с XIX века был популярным местом летнего отдыха для состоятельной части россиян, и этот образ обессмертил в своих рассказах А. П. Чехов. Крым в силу своего стратегического положения был ареной жестоких сражений и во время Крымской войны XIX века, и во Вторую мировую. В 1783 году его отвоевала у Османской империи Екатерина II, и с тех пор он оставался частью Российской империи, а после образования СССР вошел в состав РСФСР. В 1954 году в ознаменование 300-летней годовщины воссоединения Украины с Россией руководитель Советского Союза Никита Хрущев по не вполне понятным причинам решил «отдать» Крым Украинской ССР. На тот момент жест этот мало что значил, поскольку и Украина, и Россия были республиками в составе СССР. Но после распада Советского Союза тот административный маневр возымел самые серьезные последствия.

Крым служил яблоком раздора между Украиной и Россией с первых дней после распада СССР. Сразу после этого Россия и ее ближайшие соседи договорились, что будут рассматривать границы между бывшими союзными республиками как границы между новообразованными независимыми государствами. Но Крым воспринимался как исключение. В начале 1990-х годов Государственная дума России при поддержке русскоязычного населения Крыма заявляла, что полуостров должен воссоединиться с Россией. Однако в конечном счете ситуация вокруг Крыма разрядилась. В 1994 году Россия, Украина, Соединенные Штаты и Великобритания подписали Будапештский меморандум, в котором соглашались уважать суверенитет и территориальную целостность Украины в обмен на ее обязательство расстаться с ядерным арсеналом, находившимся на ее территории[78]. Россию, естественно, в особенности беспокоила судьба Черноморского флота, базирующегося в Севастополе – единственном в распоряжении России незамерзающем порте (помимо сирийского Тартуса, но тот очень скромных размеров). Первоначальное соглашение между Ельциным и Леонидом Кравчуком, которое предусматривало временное размещение Черноморского флота в Крыму на правах аренды базы у Украины, истекало в 2017 году. После прихода к власти Януковича договор аренды был продлен до 2042 года. Крымский вопрос, а заодно с ним и вопрос базирования Черноморского флота, как казалось, был урегулирован. Но так было лишь до тех пор, пока на улицы в украинских городах не вышли толпы протестующих.

Спустя несколько дней после бегства Януковича Путин объявил внезапные военные учения наземных и воздушных сил практически у порога Украины. Сотни российских военнослужащих в форме без опознавательных знаков (прозванные «зелеными человечками») вдруг стали появляться в Крыму. Министр обороны США Чак Хейгел предостерег Россию от интервенции на Украину{799}. Однако под лозунгом защиты русскоязычного населения Крыма от притеснений окопавшейся в Киеве «незаконной фашистской хунты» неопознанные люди в военной форме брали под охрану муниципальные здания по всему Севастополю и поднимали на них российский флаг. Затем подобные действия распространились на весь Крым, и начались угрозы в адрес размещенных в Севастополе военно-морских сил Украины. Контроль над Крымом постепенно сосредоточивался в руках людей, перешедших границу между Украиной и Россией. Джон Керри назвал действия России «небывалым актом агрессии» и добавил: «В XXI веке нельзя вести себя как в XIX веке и так запросто вторгнуться в другую страну под явно сфабрикованным предлогом»{800}. Изначально Россия отрицала, что те люди в Крыму – российские военнослужащие, но через полтора месяца Москва этот факт признала. Впрочем, крымская операция служила всего лишь началом куда более масштабной кампании, которая разворачивалась в серой зоне, где невозможно было установить, кто эти люди в военной форме и откуда они взялись. Государственный департамент в ответ на эти события распространил заявление под заголовком «Вымыслы президента Путина: десять ложных заявлений о ситуации на Украине»{801}.

На местах все развивалось стремительно. Уже 16 марта в Крыму прошел общекрымский референдум, и по данным, которые приводились Кремлем, 96 % населения Крыма высказали желание воссоединиться с Россией. Украина, Соединенные Штаты, Евросоюз а также крымско-татарское меньшинство населения полуострова, расценили общекрымский референдум как незаконный. Это не остановило Путина, и 18 марта он торжествующе объявил в Кремле о присоединении Крыма: «В Крыму буквально все пронизано нашей общей историей и гордостью». В этой же торжественной речи Путин раскритиковал тех, кто намерен умалить величие России, и обвинил в переживаемых Россией трудностях внутренних и внешних врагов: «Раз за разом предпринимались попытки лишить русских исторической памяти, а подчас и родного языка, сделать объектом принудительной ассимиляции». По словам Путина, присоединив Крым, Россия всего лишь исправила историческую несправедливость{802}. Так Кремль поставил мир перед свершившимся фактом. Большинство государств не признали присоединение Крыма, а Генеральная Ассамблея ООН осудила ее, но вернуться назад было уже практически невозможно.

Русский Мир

Путин оправдывал присоединение Крыма при помощи двух различных аргументов, и оба ясно показывали, насколько далеко зашла Россия в своих стараниях дистанцироваться от Запада. Присоединив Крым, Россия создала новую реальность, в которой правила игры, до недавнего времени превалировавшие в евразийско-атлантическом регионе, больше не действуют. Был нарушен Будапештский меморандум, а Путин поставил под вопрос легитимность роспуска Советского Союза, критически отозвавшись о передаче Горбачевым власти Ельцину. Путин фактически уведомил мировую общественность, что Россия больше не чувствует себя связанной договоренностями, достигнутыми после холодной войны.

Второй аргумент, внушающий не меньшую тревогу, заключался в том, что Россия имеет священное право брать под защиту этнических русских, где бы они ни находились, если им грозит опасность. В путинском мировоззрении появился новый элемент – он открыто высказал приверженность идее существования «русского мира», который выходит за пределы государственных границ России, и подчеркивал, что русская цивилизация отличается от западной. После присоединения Крыма Путин начал употреблять такие формулировки, как «разделенный народ» и «защита соотечественников за рубежом». Главный его аргумент сводился к тому, что после развала Советского Союза возникло несоответствие между государственными границами России и ее национальными или этническими границами и что это представляет как историческую несправедливость, так и угрозу безопасности России. Именно такие настроения нашли отражение в поздних трудах Александра Солженицына{803}. Отсюда и готовность защищать русских (каковое понятие определялось чрезвычайно широко и распространялось на всех, кто отождествляет себя с «русским миром») где бы то ни было и когда бы то ни было, если им, по их мнению, что-то угрожает. Для государств с многочисленным русским меньшинством – Украины, Казахстана, стран Балтии – это означало самые удручающие последствия, а сами разговоры о «русском мире» и защите «соотечественников» вызывали прискорбные исторические ассоциации с 1930-ми годами.

Американские власти, разумеется, во весь голос критиковали призывы Путина, обращенные к соотечественникам на постсоветском пространстве. Сразу же после присоединения Крыма Белый дом развернул активную работу со своими союзниками, чтобы заставить Россию поплатиться за ее решение и ясно дать понять, что ни одно западное государство не признает отделения Крыма от Украины. В Сочи должен был состояться саммит «Большой восьмерки», но страны «семерки» решили приостановить членство России в своем клубе и провели собственный саммит в Брюсселе. Против лиц, причастных к присоединению Крыма, были введены санкции. Президент Обама назвал Россию «региональной державой». Развернулись споры о том, является ли присоединение Крыма частью более обширной российской стратегии. Несомненно, у России должны были существовать планы оккупации. Скорее всего, Путин решил нанести удар, когда Янукович сбежал из страны в результате событий, которые представлялись Кремлю совершенным при поддержке США государственным переворотом, и он, вероятно, полагал, что новое правительство Украины способно вышвырнуть Черноморский флот из Севастополя. В переходном правительстве Украины, несомненно, были радикально антироссийские силы, и потому дальнейший ход событий оставался неясным. Замаскированное присоединение Крыма было осуществлено мастерски и застало врасплох мировую общественность. Внутри страны это было воспринято как грандиозный успех Путина: он воспользовался извечной обидой россиян, что после крушения Советского Союза с Россией обращаются неподобающе. Рейтинг одобрения Путина взлетел выше 80 % – и это через два года после того, как участники уличных протестов требовали его ухода от власти. Присоединение Крыма получило горячее одобрение не только рабочего класса в российской провинции, но и определенной части городской элиты, всегда считавшей Крым российским достоянием.

Вполне вероятно, что если бы Путин удовольствовался присоединением Крыма и не пошел дальше, Запад со временем вернулся бы к обычным отношениям с Россией – как случилось после грузинской войны 2008 года. Но у него явно были другие планы. Вскоре после Крыма началась гибридная война на юго-востоке Украины, которая привела к убийственным последствиям и отбросила американо-российские отношения к в худшие дни холодной войны.

Война за Новороссию

Едва завершилась эпопея с присоединением Крыма, как на юго-востоке Украины, преимущественно в Луганске и Донецке, начали объявляться новые, весьма разношерстные группы «зеленых человечков», состоявшие из ветеранов Афганистана, агентов российских разведслужб, пророссийски настроенных украинских граждан, рассерженных тем, что Киев пренебрег ими, русских из Приднестровья, а также чеченцев, направляемых Рамзаном Кадыровым. Они в точности повторяли крымский сценарий, методично захватывая одно за другим здания муниципальных властей. Их называли сепаратистами, поскольку они ратовали за отделение этих территорий от Украины. Однако на самом деле это были мятежники, получившие российские вооружения и действовавшие под предводительством русских командиров, зачастую враждующих между собой, но объединенных одним общим честолюбивым замыслом – вырвать Юго-Восточную Украину из-под власти Киева и воссоединить ее с матушкой-Россией. В начале апреля на территории Луганской и Донецкой областей были провозглашены Луганская народная республика (ЛНР) и Донецкая народная республика (ДНР). С прозрачным намеком на завоевания России в XVIII веке сепаратисты стали именовать этот регион «Новороссией»: так называлась территория к северу от Черного моря, отвоеванная Екатериной II у Османской империи. Юго-Восточная Украина имела тесные экономические связи с Россией, и многие проживавшие в этом регионе граждане считали себя русскими. Российская пропагандистская машина заработала на повышенных оборотах, поддерживая информационный шум вокруг сепаратистов и восхваляя их как героев, но при этом подчеркивая, что они действуют независимо от Москвы. Самое поразительное, что, когда президент Обама в течение полутора часов говорил по телефону с Путиным, обсуждая проблему столкновений на востоке Украины, Путин заявил в ответ, что это Запад разжигает конфликт, оказывая поддержку незаконному киевскому правительству. То есть два лидера разговаривали, не слыша друг друга{804}. В последующем подобная манера общения российского лидера повторялась все чаще. Именно это, судя по всему, заставило Ангелу Меркель после одного из ее звонков Путину сказать Обаме, что Путин утратил связь с реальностью и живет «в каком-то другом мире»{805}.

Поддержка Россией сепаратистов, которые отказывались раскрыть свое истинное лицо, составляла часть долгосрочной стратегии – обратить вспять то, что произошло после развала СССР. Замороженные конфликты в Приднестровье, Абхазии и Южной Осетии и так уже затрудняли Молдове и Грузии успешное превращение в независимые государства. Еще в 1992 году влиятельный эксперт по внешней политике Сергей Караганов в одном из выступлений предвидел, как Россия будет вести тайную войну на Украине. Он рассуждал, что после крушения Советского Союза русскоговорящее население в новых независимых государствах вроде Украины, Беларуси и государств Балтии станет главным гарантом политического и экономического влияния Москвы на эти страны, и предсказывал, что Москва в один прекрасный день, возможно, почувствует себя вынужденной применить силу для защиты русскоязычного населения, а тем самым и своих интересов на бывшем советском пространстве. Россия должна проявить инициативу и взять их под свой контроль, создавая мощный политический анклав, который станет фундаментом политического влияния России, говорил он{806}. Разжигание гибридной войны способствовало достижению двух целей России: дестабилизировать Украину и лишить новое правительство в Киеве всякой возможности контролировать собственную территорию, а также усилить российское влияние в ближнем зарубежье. В Кремле понимали, что после событий на Майдане Украина уже никогда не присоединится к Евразийскому союзу, и теперь собирались сделать все возможное, чтобы она не смогла вступить ни в Евросоюз, ни в НАТО.

После бегства Януковича переходное правительство Украины передвинуло президентские выборы на 25 мая 2014 года. А поскольку на Восточной Украине шли ожесточенные бои между прокиевскими и промосковскими силами, главный вопрос состоял в том, возможно ли вообще провести на Украине президентские выборы. В свете этого ключевой задачей Белого дома было добиться от Европы дальнейшей поддержки политики США на Украине – чтобы у Кремля не оставалось сомнений, что Запад выступает единым фронтом. Однако учитывая, что Европа делает куда более высокую экономическую и политическую ставку на отношения с Россией, решить эту задачу было непросто. На первой встрече по урегулированию кризиса на Украине, проходившей в Женеве, Россия, Евросоюз, США и Украина договорились о мерах по деэскалации конфликта и поисках его разрешения мирным путем{807}. Джон Керри – несомненно, под влиянием опыта предшествующих переговоров с Сергеем Лавровым по разным вопросам – высказал опасения относительно исхода переговоров и оказался прав: вскоре они потерпели неудачу. Однако при посредничестве ОБСЕ президентские выборы все же состоялись на большей части территории Украины – за исключением захваченных сепаратистами юго-восточных районов. Новым президентом Украины стал Петр Порошенко, придерживающийся центристских воззрений олигарх, сделавший состояние на кондитерском бизнесе (отсюда и прозвище «шоколадный король»). Он был избран с результатом 56 % голосов. Россия, скрепя сердце, признала итоги выборов. Вскоре Порошенко подписал соглашение об ассоциации с Евросоюзом, которым пренебрег его предшественник{808}. А 16 сентября 2014 года соглашение было ратифицировано Верховной радой Украины и Европейским парламентом.

После избрания Порошенко политика США в отношении Украины и России велась по четырем направлениям. Во-первых, Вашингтон оказывал поддержку новоиспеченному правительству Порошенко в форме займов, технического содействия и материально-технической военной помощи. Во-вторых, Вашингтон усилил присутствие НАТО на территории государств Балтии и Польши, чтобы приободрить своих взволнованных союзников. На сентябрьском саммите НАТО в Уэльсе было решено создать силы быстрого реагирования с целью укрепить безопасность стран – членов альянса. В конце концов, действия России против Украины имели одной из целей поставить под сомнение применимость статьи 5 Вашингтонского договора (о коллективной защите) к государствам Балтии. Что предпринял бы альянс в случае, если бы Россия решила взять под защиту своих притесняемых «соотечественников» в Латвии или Эстонии?

В-третьих, Соединенные Штаты инициировали серию все более жестких санкций против представителей российских властей, непосредственно причастных к присоединению Крыма или тесно связанных с Путиным еще со времен его жизни в Санкт-Петербурге{809}. Белый дом убедил глав ведущих американских компаний воздержаться от участия в ежегодном Санкт-Петербургском экономическом форуме, хотя региональные руководители этих компаний все же приняли в нем участие. Был и четвертый аспект: попытаться восстановить отношения с Россией, предложить ей «съезд» с трассы конфликта, чтобы разрядить обстановку. На торжествах по случаю 70-й годовщины высадки союзников в Нормандии Обама коротко переговорил с Путиным в кулуарах официальных торжеств. Другие лидеры Запада имели с Путиным более продолжительные беседы. Президент Франсуа Олланд, чтобы избежать неловкой ситуации, дал два отдельных обеда: один – для Обамы, другой – для Путина{810}.

Все шаги Вашингтона в отношении России и Украины согласовывались с ключевыми союзниками США, прежде всего с канцлером Ангелой Меркель. Европа также начала вводить против России санкции, хотя в Германии разгорелись серьезные споры о том, в какой мере можно винить Россию в событиях на Украине и следует ли вообще подвергать ее наказанию. Несмотря на многократные телефонные переговоры между Меркель и Путиным и ряд телефонных переговоров Обамы с Путиным, а также на многочисленные заявления Кремля о готовности принять участие в переговорах, если в них позволят участвовать представителям сепаратистов, никаких реальных сдвигов не наблюдалось. Это нагнетало безысходность и разочарование в Вашингтоне, Берлине и Брюсселе. Создавалось впечатление, что ситуация окончательно зашла в тупик. Разнородная группа сепаратистов под руководством рьяных русских националистов по-прежнему контролировала значительную часть территории Юго-Восточной Украины. Ходили слухи о массовых захоронениях погибших и применении пыток. Украинская армия понемногу наступала, шаг за шагом стараясь отвоевать занятые сепаратистами территории и изгнать их. А в стан сепаратистов через границу с Россией постоянно поступало подкрепление, и хотя широкомасштабного вторжения не было, Россия и Украина фактически находились в состоянии войны. Это была гибридная война, разворачивающаяся в серой зоне. Все задавались вопросом, как долго просуществует эта новая реальность. И тут грянул гром.

Крушение рейса MH-17

17 июля 2014 года «Боинг-777» авиакомпании Malaysia Airlines, следовавший рейсом из Амстердама в Куала-Лумпур, был сбит над территорией военных действий на востоке Украины. На борту находились 298 пассажиров и членов экипажа, в том числе около двухсот голландцев, а также австралийцы, малайзийцы и граждане других стран. Большинство пассажиров направлялись на международную конференцию по СПИДу в Мельбурне; среди пассажиров был один из выдающихся исследователей ВИЧ. Местные жители описывали, как с неба на усеянное подсолнухами поле с ужасающим свистом летели обломки и куски человеческих тел. Никто из находившихся на борту людей не выжил. В одно мгновение мирный сельский пейзаж превратился в поле смерти, охраняемое со всех сторон вооруженными до зубов сепаратистами, которые поначалу перекрыли доступ к месту катастрофы.

Кто или что стало причиной катастрофы рейса MH-17? Трагедия эта сразу же нашла применение в информационной войне между Россией и США. Президент Обама в первом заявлении по поводу катастрофы малайзийского «Боинга» недвусмысленно дал понять, что возлагает вину на Россию{811}. Позже официальные представители США говорили, что судя по имеющемуся в их распоряжении разведывательному снимку, самолет был сбит из зенитного ракетного комплекса «Бук» и что ракета прилетела со стороны России{812}. Правительство Украины получило запись телефонного разговора, предположительно между лидерами сепаратистов и их российскими кураторами, в котором сепаратисты сообщали, что по ошибке сбили самолет, который приняли за украинский военный самолет АН-26{813}. США и их союзники считали, что мятежники по ошибке взяли на прицел «Боинг», хотя у многих возник вопрос, возможно ли спутать пассажирский самолет с военно-транспортным. Россия преподносила эту трагическую историю совсем по-другому. По заявлениям Москвы, это украинские военные сбили пассажирский авиалайнер из находящегося у них на вооружении ЗРК «Бук»{814}. Выдвигались самые разнообразные теории, начиная с того, что рейс MH-17 был сбит по ошибке, и заканчивая предположением, что украинцы – при поддержке Соединенных Штатов – считали, что сбивают самолет, на котором Путин возвращался в Москву с саммита стран БРИК в Бразилии{815}. И действительно: на сайте «Правда.ру» был опубликован текст с провокационным заголовком «Неужели в НАТО пытались убить Путина?»{816} Появлялись и гипотезы совершенно фантастического характера, вплоть до того, что на борту сбитого самолета якобы находились тела пассажиров, погибших при катастрофе другого малайзийского «Боинга», бесследно исчезнувшего в начале года, – разумеется, все это ради того, чтобы «подставить» Россию. В атмосфере неразберихи и хаоса необъявленной войны было чрезвычайно трудно установить хоть какие-то неоспоримые факты{817}. В предварительном международном отчете о причинах катастрофы в небе над востоком Украины предполагаемые виновные в гибели лайнера не были названы{818}.

Владимир Путин мог бы воспользоваться крушением рейса MH-17, чтобы показать себя истинным государственным деятелем и миротворцем. Признав, что произошла трагедия, он мог бы предложить всем заинтересованным сторонам сесть за стол мирных переговоров и помочь работе следователей, пытавшихся попасть на место катастрофы. Вместо этого он занял еще более непримиримую позицию, обвиняя во всем Киев и Вашингтон. Тем временем западные тележурналисты, которым удалось попасть на место падения лайнера, описывали омерзительные сцены мародерства и сепаратистов, наставляющих автоматы на каждого, кто пытался приблизиться к месту катастрофы, включая и представителей ОБСЕ{819}. В конце концов группе международных чиновников удалось получить доступ к месту гибели самолета и вывезти тела погибших. Однако по ходу работы они все больше впадали в уныние. Казалось, что на место катастрофы специально не допускали экспертов и искажали вещественные доказательства, не желая объективного расследования катастрофы. Одновременно формирования мятежников стали получать все больше военной помощи. Украинская армия постепенно уничтожала опорные пункты сепаратистов, и бои ужесточались.

Поначалу европейцы прохладно восприняли идею ввести против России санкции, будучи весьма заинтересованы в экономических связях с Россией. Но гибель рейса MH-17 послужила решающим фактором, изменившим их отношение к России. Как высказалась Ангела Меркель, «ответственность России не вызывает сомнений»{820}. Гибель такого числа европейцев – а потери Нидерландов в относительном исчислении превысили потери Соединенных Штатов в ходе террористических атак 11 сентября – и упорное нежелание России обеспечить доступ экспертов к месту падения самолета под предлогом, что она-де не имеет контроля над сепаратистами, ужесточили отношение Европы к России и к самому Путину. Вполне возможно, что Путин действительно не имел возможности давать прямые указания сепаратистам – сообщалось даже о столкновениях между различными их группами. Но поскольку сепаратисты по-прежнему получали российское оружие, а на границе с Украиной стоял значительный контингент российских войск, а также из-за упорного отказа содействовать международному расследованию катастрофы многие делали вывод, что виноват в трагедии именно Кремль. Потоки брани и обличительных выпадов в российских СМИ, а также конспирологические теории о причинах гибели малайзийского авиалайнера тоже немало способствовали тому, что европейская общественность отвернулась от России. Еженедельник Der Spiegel в совсем несвойственной для себя манере написал: «Здесь, в степях Восточной Украины, Владимир Путин показал свое истинное лицо. Когда-то президент России считался настоящим государственным мужем, а теперь в глазах международного сообщества стал парией»{821}.

После крушения рейса MH-17 Соединенные Штаты и Евросоюз ввели против России гораздо более жесткие финансовые санкции, имевшие серьезные последствия. За первые семь месяцев 2014 года отток капитала из России и без того уже достиг $75 млрд, превысив аналогичный показатель за весь 2013 года, а рубль существенно обесценился. Новые санкции резко ограничили доступ российских государственных банков к рынкам западного капитала, то есть к главному источнику иностранных заимствований. В рамках санкций компаниям из Евросоюза и США было запрещено предоставлять ведущим банкам, находящимся в собственности российского государства, финансирование сроком более чем на 30 дней. Это резко ограничивает возможности банков финансировать крупные проекты. Запреты коснулись и энергетического сектора России. В 2011 году при горячей поддержке Белого дома Exxon-Mobil и «Роснефть» заключили свою историческую сделку по Арктике. Теперь же санкции ограничили доступ российского энергетического сектора к новым западным технологиям{822}. Кроме того, были введены новые санкции на экспорт продукции военного назначения{823}. Самые серьезные споры возникли вокруг российского контракта с Францией на строительство вертолетоносцев «Мистраль»: продолжать ли его выполнение? Если бы корабли такого типа находились на вооружении у России во времена российско-грузинской войны, разгром Грузии стал бы вопросом нескольких часов. Многие страны НАТО всегда выражали опасения по поводу этого контракта, который помимо строительства вертолетоносцев предусматривал обучение во Франции российских моряков. Однако президент Франсуа Олланд с самого начала настаивал на необходимости исполнения контракта, указывая, что на кону стоит тысяча рабочих мест для французов{824}. И все же Франция в конечном счете приостановила сделку[79]. Лидеры европейского бизнеса выразили несогласие с санкциями, но им просто не оставили иного выбора, кроме как принять их{825}. Это были самые серьезные по своим последствиям санкции против России со времен окончания холодной войны; они стали образцом союзнической солидарности, пусть и выстраданной{826}. Стало известно также, что администрация Обамы приостановила проект по разработке мер доверия, который создал бы условия для беспрецедентного по масштабам сотрудничества между американскими и российскими учеными-ядерщиками{827}.

В ответ на санкции Россия предприняла шаги, которые, судя по всему, вредили ей самой. Был введен запрет на импорт определенных продуктов из всех стран, присоединившихся к санкциям Евросоюза и США. Путин грозил «запретить все, начиная с ведущих западных аудиторских фирм до транзитных перелетов европейских авиакомпаний через территорию России и замороженных американских цыплят»{828}. Почти немедленно в российских премиальных супермаркетах опустели полки, и оставалось только гадать, сколько ресторанов ввиду этих запретов смогут продолжить свою работу. По Москве пошли гулять навеянные санкциями шутки. «Слышали, появился новый деликатес? Белорусские устрицы!» И более язвительная острота: «Москва вслед за Вашингтоном и Брюсселем тоже ввела санкции против России».

Между тем бои на востоке Украины развернулись с новой силой: украинские военные, судя по всему, добивались серьезных успехов в уничтожении формирований сепаратистов, и через российскую границу поступали все новые подкрепления в виде бойцов и техники, помогающие сепаратистам оказывать действенное сопротивление украинской армии. Наконец, когда счет жертв боевых действий пошел на тысячи, украинцы и россияне в начале сентября достигли-таки соглашения о прекращении огня. Однако оставалось неясным, каковы дальнейшие шаги сторон и превратится ли Восточная Украина в очередную зону замороженного конфликта или будет стремиться войти в состав к России.

Напряженная и нестабильная патовая ситуация в Восточной Украине, постоянные словесные пикировки между Западом и Россией, угроза новых санкций и тревога о том, какие еще планы могут быть у России в отношении соседних стран – все это означало конец перезагрузки. Что привело к разрыву? И как в дальнейшем России и Соединенным Штатам работать друг с другом? Не пришло ли время вернуться к политике сдерживания?

Новая холодная война?

В августе 2014 года отмечалась столетняя годовщина начала Первой мировой войны, «войны за окончание всех войн». На ум приходили удручающие параллели с ситуацией на Украине. Сто лет назад убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда дало толчок цепочке ответных шагов, которые привели к войне. Аналогичными угрозами чревата гибридная война на Украине: любой непредвиденный инцидент мог разжечь полномасштабную войну между Россией и Украиной, дальнейшие последствия которой трудно предсказать, но очевидно, что они весьма опасны. В 1992 году Соединенные Штаты и их союзники лелеяли надежду, что новая Россия отбросит свое имперское и советское наследие и станет современным постимперским государством, вольется в семью европейских народов. 22 года спустя эти надежды развеялись. Путин отвергал ситуацию, по его мнению, унижавшую страну в 1990-е годы: тогда Россия была вынуждена действовать в рамках повестки, которую задавал Вашингтон и которая, как считал сам Путин и многие россияне, не учитывала законных интересов России. Для улучшения американо-российских отношений Америка прежде всего должна была признать, что ближнее окружение России является сферой ее влияния.

Три круга России

Путин все активнее стремился добиться для России положения великой державы, не зависящей от США и не поддерживающей с ними партнерских отношений. Его стратегия возрождения России как великой державы строится на взаимодействии трех концентрических кругов. Первый круг – постсоветское пространство, т. е. государства, для которых Россия традиционно играла доминирующую роль и которые образуют сферу ее особого влияния и ответственности. Здесь цели России – не дать евроатлантическим структурам проникнуть на постсоветское пространство, а также сформировать собственную организацию, Евразийский союз, которая закрепит господство и droit de regard (право контроля) России в этом регионе.

Второй круг – партнерство с Китаем, в целом странами БРИК и другими развивающимися экономиками, в результате которого Россия должна занять место в набирающей силу международной группе, призванной стать противовесом могуществу США, и увеличить свое глобальное экономическое и политическое присутствие. Правда, экономические реалии подсказывают, что Россия окажется скорее младшим партнером и сырьевым придатком Китая. Третий концентрический круг – это восстановление авторитета России в тех регионах мира, где до 1991 года имел влияние Советский Союз, – это Ближний Восток, Африка, Латинская Америка и Юго-Восточная Азия. Главные инструменты Кремля в укреплении международной роли России – это две основные статьи российского экспорта, сырье и вооружения.

Путин больше не считает, что налаживание прочных связей с Западом – и особенно с Соединенными Штатами – сыграет ключевую роль в возрождении России как великой державы. Более того, именно дистанцируясь от Запада, Россия обретет свое утраченное величие в мире. Россия уже не заинтересована в том, чтобы с ней считались как со страной, равнозначимой США. Пускай лучше Россию воспринимают как соперника США – в этом, судя по всему, и заключается часть путинского плана. Россия намерена позиционировать себя «как страна, к которой могут обращаться все недовольные мировым господством США»{829}.

После присоединения Крыма, показавшего миру, что сложившийся после холодной войны статус-кво канул в прошлое, российская политика на Украине на протяжении многих месяцев следовала схеме «шаг вперед, два шага назад» – и это все сильнее удручало Соединенные Штаты и их союзников. Путин и Лавров лично или по телефону общались со своими американскими или европейскими коллегами и соглашались, что ситуацию на Украине необходимо разрядить и что хорошо бы добиться прекращения огня. Но никаких реальных шагов за этим не следовало, сепаратисты по-прежнему получали подкрепление в виде вооружений и бойцов. Боевые действия продолжались, а Москва по-прежнему отрицала, что поддерживает сепаратистов. Все указывало на то, что Восточная Украина в лучшем случае пополнит список замороженных конфликтов и превратится в мини-государство, управляемое сомнительными и хорошо вооруженными личностями, контролировать которое Киев не сможет. С точки зрения Вашингтона, никаких особых шагов к разрядке не предпринималось, а общаться с Москвой становилось все труднее. Президент Обама время от времени разговаривал с президентом Путиным, но публично отзывался о России все более пренебрежительно, заявив, например, что Россия ничего не производит и что в такую страну никто не рвется переселяться. Белый дом явно давал понять, что утратил интерес к попыткам вовлечь Россию в диалог.

Так что же изменилось? Почему Украина послужила причиной разрыва отношений между США и Россией, хотя после 2010 года администрация Обамы решила воздержаться от участия в делах этой страны? Причины были как внешнего, так и внутреннего порядка. После того как Россия резко вмешалась в украинские дела, отговаривая Януковича подписывать соглашение об ассоциации с Евросоюзом, в Белом доме начали осознавать, что отныне Кремль будет все более склонен к конфронтации. Однако переломный момент наступил, когда толпы украинцев захватили Майдан и началась революция. Администрация Обамы попала под давление Конгресса и ряда политических групп, требовавших что-то предпринять. В самой администрации спорили о том, как следует реагировать и целесообразно ли сохранять нейтралитет. Именно поэтому Виктория Нуланд отправилась в Киев, а Вашингтон дал знать, чью сторону примет в конфликте. Поддержка противников режима Януковича означала, что в Белом доме окончательно решили: перезагрузку с Россией уже не спасти.

В Москве же исчезли всякие сомнения в том, что США и их союзники твердо намерены придвинуть Запад к самым границам России, особенно когда стало ясно, что соглашение об ассоциации Украины с Евросоюзом ставит крест на идее Евразийского союза в задуманном им виде. Поездки в Киев Виктории Нуланд, а затем и главы ЦРУ Кремль воспринял как новое подтверждение вечных подозрений, что истинные намерения Вашингтона – это взять Россию в кольцо и способствовать смене режима в Москве{830}. Все это укрепило Путина в намерении представить Россию как альтернативу слабеющему и ревизионистски настроенному Западу. Россия, по его логике, – более достойная модель цивилизации. Одно время Путин поддерживал идеи консервативных русских мыслителей-славянофилов{831}. Призыв к консервативным, традиционным ценностям получает отклик как внутри России, так и за рубежом: эти идеи «консервативного интернационала» призваны апеллировать к мусульманским странам и разного рода правым и левым политическим партиям, включая крайне правых евроскептиков, которые являются рьяными сторонниками Путина. Хотя с формальной точки зрения можно говорить, что идеологическое противостояние времен холодной войны ушло в прошлое, Россия сегодня заявляет, что ее ценности и принципы отличны от американских и превосходят их. Россия позиционирует себя как оплот для сил, противостоящих революциям, хаосу и либеральным идеям.

Присоединение Крыма вызвало у многих россиян отклик, какого не ожидал Запад – а возможно, изначально не ожидал и сам Путин. Всплыли на поверхность глубокие обиды россиян за все страдания, что выпали на их долю во времена распада СССР, за национальное унижение 1990-х годов; теперь россияне испытывали гордость за свою страну, которая наконец-то встала на ноги и способна противостоять Западу. Еще в середине 1990-х годов Борис Ельцин учредил комиссию, чтобы установить, в чем заключается национальная идентичность России, но с тех пор вопрос «что такое быть русским» оставался открытым. Теперь, с присоединением Крыма, он, судя по всему, получил ответ, импонировавший традиционному русскому национализму и опасный в том смысле, что упор на этнических русских грозил охлаждением отношений со множеством проживающих в России национальных меньшинств. Но если смотреть в краткосрочной перспективе, то человек, против которого в 2011 году на Болотную площадь выходили рассерженные граждане, теперь купался в популярности и имел астрономические рейтинги. Действия в отношении Крыма и Украины могли привести к негативным последствиям во внешнеполитической сфере, но для внутренней политики это был выдающийся успех; антиамериканские настроения в России достигли уровня, не виданного с самых мрачных дней холодной войны.

А может быть, это и было начало новой холодной войны? Не придется ли США и России вернуться к сдерживанию и устрашению – политике, которая, как думали обе стороны, еще в 1992 году навсегда ушла в прошлое? Высказывания и с американской, и с российской стороны определенно навевают воспоминания о временах холодной войны. Но несмотря на внешнее сходство, новая ситуация имеет ряд фундаментальных отличий. Соединенные Штаты и Россия не вовлечены в глобальное противостояние, а лишь соперничают в пределах соседнего с Россией государства. США к этому моменту сильнее России в военном отношении, так что это уже не стратегическое соперничество, как прежде. К тому же Россия и США больше не идеологические соперники, хотя казалось, что идет именно к этому, – Россия стремится встать во главе «консервативного интернационала».

Но это не холодная война в ряде других отношений. Россия уже интегрировалась в глобальную экономику и больше не может позволить себе изоляцию от мировых рынков, а ее действия в Крыму и на Украине отрицательно сказались на ее экономике. Затем последовали западные санкции. Ограничения в отношении финансового и энергетического секторов России окажут значительный и долгосрочный эффект на и без того слабеющую российскую экономику. В то же время глобализация – улица с двусторонним движением. В отличие от времен холодной войны, европейские экономики достаточно тесно интегрированы с российской, российские контракты обеспечивают европейцам сотни тысяч рабочих мест, и на Россию приходится более трети общего объема поставок энергоносителей в Европу. Так что цена санкций высока и для России, и для Европы. Отсюда и сдержанность Европы в вопросе присоединения к жестким санкциям Соединенных Штатов. Впрочем, неуступчивость России вынудила даже Германию поддержать серьезные и чреватые долгосрочными последствиями банковские санкции.

Пусть отношения России с Западом и не стали новой холодной войной, США и их союзники вновь ведут до боли знакомые дебаты о том, как работать с Россией, которая явно не готова к сотрудничеству. Самое малое, до чего удалось договориться, – что следует сдерживать действия России в соседних с ней государствах и что предложение Путина защищать «соотечественников» в сопредельных странах, если вдруг они ощутят угрозу себе, может создать опасный прецедент для интервенций на постсоветском пространстве, в том числе в прибалтийские республики. Однако правда жизни состоит в том, что Россия находится рядом, располагает достаточным количеством войск и военной техники, чтобы оказать поддержку любой группе недовольных граждан в соседних странах, а Запад не ввяжется в войну с Россией из-за Украины или любого другого постсоветского государства. Поэтому Запад и прибег к санкциям, которые, несомненно, тяжело ударили по России, но судя по всему, лишь закалили решимость ее президента не сворачивать с взятого курса. Кроме того, в администрации Обамы возникли споры о том, стоит ли добиваться изоляции России. Наконец, члены НАТО согласились, что Запад должен вернуться к традиционной политике сдерживания, а само НАТО – к своей изначальной миссии, защищать Европу в соответствии с гарантиями, прописанными в ст. 5 устава НАТО. После крушения СССР в НАТО заговорили о новых задачах за пределами континента: казалось, в Европе воцарился мир. Но когда после вывода войск из Афганистана перед НАТО возникла перспектива кризиса идентичности, стало ясно, что альянсу следует вспомнить о своей изначальной миссии – защищать Европу от России. Правда, классическая политика сдерживания даст реальные плоды, только если все страны – члены НАТО согласятся тратить на оборону как минимум по 2 % своего ВВП в год – а от большинства союзников США ожидать этого не приходится.

При всех этих спорах о сдерживании России основные контуры решения украинского кризиса были понятны. Украина – как обещало новое правительство во главе с Порошенко – должна провести децентрализацию, которая обеспечит Восточной Украине больше финансовой и налоговой автономии и право избирать губернаторов. Это совсем не та радикальная федерализация, которой требовала Россия, но этого достаточно, чтобы те жители востока Украины, кто считал свои права попранными, поверили, что к их нуждам относятся с уважением. Русский язык также должен сохранить статус государственного. Украина соглашалась до поры до времени сохранять нейтралитет – тем более что членство в НАТО ей не предлагали – и в обозримом будущем не стремиться к членству в Европейском союзе, которое опять-таки не предлагается. Взамен Россия могла бы убедить сепаратистов выйти из игры, не поставлять им танки и живую силу и позволить правительству Порошенко приступить к восстановлению разоренной страны. Вопрос в том, как достичь точки, в которой такое решение конфликта станет осуществимым, и, разумеется, в том, заинтересована ли Россия в подобном исходе.

В конечном счете, невзирая на все нежелание США и Европы возвращаться к проблеме более общей архитектуры евроатлантической безопасности, Западу придется сесть за стол с Россией и ее соседями и разработать новую систему, в которой у России была бы своя заинтересованность. Понятно, что предложенный Медведевым еще в 2008 году проект договора по европейской безопасности для этой цели никак не подходит. Но пока Соединенные Штаты и Россия вместе с Европой не начнут договариваться о рамках, гарантирующих Европе целостность и свободу, угроза нестабильности и агрессии со стороны России по-прежнему будет нависать как над сопредельными государствами, так и над остальной Европой.

В обозримом будущем американо-российские отношения по-прежнему будут хрупкими и неустойчивыми. Сотрудничество по многосторонним вопросам, представляющим взаимный интерес, может продолжиться, однако ожидать двустороннего партнерства между Россией и США не приходится. Возможно, следующий президент США решится на новую перезагрузку. Возможно, новый президент России будет смотреть на мир иначе. Однако наиболее вероятный сценарий на будущее – это все более ограниченное партнерство, отягощенное грузом обманутых ожиданий.

Благодарности

На путь, который привел меня к написанию этой книги, я вступила в 1999 году. К тому моменту я выпустила две книги, в первой анализировались российско-германские отношения, а вторую я как «бывший советолог» посвятила теме возрождения России и Германии после 1989 года. Затем случилось так, что начальник отдела политического планирования в Госдепартаменте США Грегори Крейг пригласил меня в мир политических решений. Он выделил мне зону ответственности, которая включала и Россию, и государства Восточной и Центральной Европы. Я хотела бы поблагодарить его, а также Мортона Гальперина и Ричарда Хааса, которые после Крейга возглавляли отдел политического планирования и под началом которых я трудилась, и Дэниела Хэмилтона за то, что дали мне возможность участвовать в этом процессе.

Второй шанс внести свою лепту в формирование политики США по отношению к России представился мне, когда председатель Национального совета по разведке Роберт Хатчингс пригласил меня на работу и поручил курировать всю Евразию. Я очень признательна ему и моим коллегам по Совету за возможность сотрудничать с ними по целому кругу вопросов. Слова особенной признательности хочу высказать в адрес моего предшественника на этом посту, ныне покойного Джорджа Кольта, а также Дэвида Гордона, Мартина Шварца и Стидмена Хинкли. Благодаря этим двум должностям в правительственных структурах я сделала бесценные открытия, касающиеся российской политики США, – и мне стало ясно, что и почему не дает развиваться партнерству наших двух стран. Кроме того, благодаря этой работе я прониклась еще большим уважением к государственным служащим, которые самоотверженно штурмуют самые сложные и неоднозначные проблемы.

Долгие годы моим академическим домом остается Джорджтаунский университет. В новом веке мне посчастливилось возглавить в этом университете Центр по изучению Евразии, России и Восточной Европы. А поскольку я – ученый-практик, мои научные исследования сыграли решающую роль при написании книги. Я хотела бы поблагодарить руководство Джорджтаунского университета – его президента Джона Диджойю и деканов Школы дипломатической службы Роберта Галлуччи и Кэрол Ланкастер – за создание условий, способствующих моим научным исследованиям в области политики. Я очень обязана моей коллеге Марсии Моррис, которая на время двух моих длительных отлучек брала на себя руководство центром, а также первому помощнику директора центра Дженнифер Лонг, которая в мое отсутствие так мастерски руководила исследовательской программой. Я также очень признательна всем тем, чьими стараниями наш центр стал таким замечательно уютным местом для работы: Бенджамину Лорингу, Кристине Уоттс и Юджину Аймасу. Особую благодарность хотела бы выразить моим коллегам по Государственному департаменту и особенно Тэйну Густафсону и Роберту Либеру за их мудрые соображения и широкое видение проблем, о которых я писала.

Признательна я и всем тем людям и организациям, которые помогали мне проводить исследования для этой книги. Благодаря стипендии Фулбрайта мне удалось побывать в Москве, где я преподавала в МГИМО и занималась научными исследованиями. Хотелось бы поблагодарить Алексея Богатурова и Татьяну Шаклеину за возможность прочитать в этом учебном заведении курс по американо-российским отношениям. Я благодарна сотруднице Московского центра Карнеги Роуз Гёттемюллер, приютившей меня на время моего пребывания в Москве. Я очень ценю, что получила возможность поработать с директором Института мировой экономики и международных отношений Александром Дынкиным. Помощь в моих научных занятиях я получила и в Американской академии в Берлине, которая занимает великолепную виллу в Ванзее. Хочу поблагодарить президента академии Гэри Смита за его умение организовывать интересные дискуссионные встречи. Нельзя не выразить благодарность Деане Арсенян и Корпорации Карнеги в Нью-Йорке, взявшей на себя финансирование рабочей группы по американо-российским отношениям, где я сопредседательствовала, сначала с Юджином Румером, а потом с Фионой Хилл. Оба они – замечательные коллеги, и за годы совместной работы я очень многому научилась у них. Наши дискуссии с учеными и политиками, происходившие на протяжении всех трех лет совместной работы, открыли мне глаза на глубинную суть многих проблем, составляющих основу этой книги.

Моя особая признательность президенту Брукингского института, а в прошлом – заместителю госсекретаря США Строубу Тэлботту, который служил мне неиссякаемым источником знаний о России, а кроме того, неизменно поддерживал и подбадривал меня, и когда я работала в Госдепартаменте, и позже, когда работала над этой книгой.

Хочу сказать огромное спасибо всем, кто взял на себя труд целиком или частями прочитать рукопись моей книги и высказал ценнейшие замечания: Фионе Хилл, Роберту Ньюрику, Юджину Румеру, Бобо Ло, Лилии Шевцовой, Стивену Вейсману и Тэйну Густафсону. Я признательна Брукингскому институту, а также Мартину Индыку и Стивену Пайферу, за то, что позволили мне стать сопредседателем Форума Хьюитта по изучению постсоветской России, ежемесячные дискуссии в рамках которого помогли углубить мои представления о России и Евразии.

Хочу высказать слова глубокой признательности всем тем людям в правительственных структурах и за их пределами, кто согласился побеседовать со мной, когда я собирала материалы для этой книги. Их соображения и выводы сыграли решающую роль в реализации моего проекта, а кроме того, они щедро посвятили мне свое время. Спасибо им всем.

Благодарна я и моим неустрашимым ассистентам-исследователям: Аните Кондойяниди, Нику Народитски, Либерти Тиллеманн-Дик и Мартине Бозадзиевой. Сотрудники российского представительства фирмы IHS-CERA и его глава Ирина Замарина оказывали мне большую помощь на протяжении всех тех лет, когда я бывала у них с научно-исследовательскими целями.

Хотела бы также поблагодарить Светлану Миронюк и Сергея Караганова – благодаря их приглашению в последние десять лет мне довелось принимать участие в ежегодных встречах Международного дискуссионного клуба «Валдай». Наиболее познавательными для меня стали встречи с представителями высшего государственного руководства и другими коллегами с российской стороны. Наши продолжительные обеды с Владимиром Путиным позволили мне лучше понять его видение и оценку, которую он дает американо-российским отношениям.

Хочу выразить признательность за поддержку двум моим редакторам в издательстве Принстонского университета – Чаку Майеру и Эрику Крахану. Особенно высоко я ценю готовность Чака поделиться советом и редакторскими соображениями. Благодарна я и моему выпускающему редактору Натану Карру. Особо признательна я своему агенту Джорджу Борхардту и Валери Борхардт.

На этих страницах я хочу упомянуть также двух людей, чьи мысли оказали большое воздействие на меня. Прежде всего это мой наставник и научный руководитель моей диссертации Адам Улэм, чьи суждения во всем, что касается России, неизменно поражали меня своим проникновением в самую суть дела и так же неизменно оказывались пророческими, а его чувство юмора и критический взгляд на вещи, который он намеренно культивирует, помогли мне разобраться в событиях, происходящих в этой части мира. Второй человек, во многом повлиявший на мои воззрения, – мой друг и бывшая студентка Джойс Ласки Рид. Мы провели бессчетные часы, обсуждая происходящее в России. А кроме того, она пригласила меня войти в совет возглавляемого ею Фонда искусств Фаберже, благодаря чему я получила возможность через культурные связи лично поспособствовать более тесным американо-российским отношениям.

Особую благодарность хочу выразить моим родным, они неизменно поддерживали меня все то время, что я работала над книгой. Мои дети Александер и Ребекка умеют высказать свежий взгляд на все вопросы, что позволяет мне сохранять чувство пропорции между действительно важным и второстепенным. Глубочайшую благодарность я питаю к моему мужу Дэниелу Ергину, для меня он – источник величайшей поддержки, а заодно и жесточайшей редакторской критики. Он прочитал несколько черновых вариантов книги, поставил под сомнение каждую мою посылку и допущение, а мудрость и проницательные суждения, которыми на протяжении вот уже многих лет он щедро делится со мной, для меня поистине бесценны.

Перечень лиц, согласившихся дать интервью автору

Армитедж Ричард: заместитель государственного секретаря США в 2001–2005 годах.

Байерли Джон: заместитель директора отдела Госдепартамента по делам новых независимых государств, заместитель главы миссии в посольстве США в Москве, посол США в России в 2008–2012 годах.

Бёрнс Уильям: посол США в России в 2005–2008 годах; заместитель госсекретаря по политическим вопросам, 2008–2011; заместитель госсекретаря, 2011 – настоящее время.

Болтен Джошуа: глава администрации президента США, 2006–2009.

Болтон Джон: заместитель госсекретаря по контролю над вооружениями и международной безопасности, постоянный представитель США при ООН, 2005–2006.

Брайза Мэтью: директор по делам Европы и Евразии Совета национальной безопасности, 2001–2005; заместитель помощника госсекретаря США по европейским и евразийским делам, 2005–2009; посол США в Азербайджане, 2010–2011.

Верона Эдвард: президент Российско-американского делового совета, 2008–2013.

Вершбоу Александр: посол США в России, 2001–2005; помощник министра обороны США по вопросам международной безопасности, 2009–2012; заместитель Генерального секретаря НАТО с 2012 года по настоящее время.

Волошин Александр: руководитель администрации президента России, 1997–2003.

Гафф Дрю: управляющий директор компании Siguler Guff and Company с 1995 года по настоящее время.

Гёттемюллер Роуз: директор по делам Европы и Евразии, 1993–1994; помощник госсекретаря и и. о. заместителя госсекретаря по контролю над вооружениями, проверке и мониторингу исполнения условий договора, 2008–2013.

Грэм Томас: первый помощник директора отдела политического планирования Госдепартамента, 2001–2002; директор и старший директор по делам России в Совете национальной безопасности, 2002–2007.

Даалдер Иво: постоянный представитель США при НАТО, 2009–2013.

Джонс Элизабет: помощник госсекретаря США по Европе, 2001–2005.

Добрянски Пола: заместитель госсекретаря по демократии и глобальным вопросам, 2001–2009.

Донилон Томас: советник по национальной безопасности президента США, 2010–2013.

Иванов Игорь: министр иностранных дел Российской Федерации, 1998–2004.

Караганов Сергей: председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике, 1992–2012.

Касьянов Михаил: председатель правительства Российской Федерации, 2000–2004.

Киссинджер Генри: советник по национальной безопасности 1969–1975; государственный секретарь США, 1973–1977.

Коллинз Джеймс: посол США в России, 1997–2001.

Кортунов Андрей: президент фонда «Новая Евразия», Москва, с 2004 года по настоящее время.

Крамер Дэвид: сотрудник отдела политического планирования Госдепартамента, 2002–2005; заместитель помощника госсекретаря по делам России и Евразии, 2005–2008; помощник госсекретаря по вопросам демократии прав человека и труду, 2008–2009.

Лукьянов Федор: председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике с 2012 года по настоящее время, редактор журнала «Россия в глобальной политике».

Майлс Ричард: посол США в Грузии, 2002–2005.

Макдугалл Джеймс: заместитель помощника министра обороны США по Евразии, 2003–2007.

Макфол Майкл: старший директор по делам России (и Центральной Азии) в Совете национальной безопасности США, 2008–2011; посол США в России, 2012–2014.

Маллен Майкл: адмирал, председатель объединенного комитета начальников штабов США, 2007–2011.

Меркель Дэвид: заместитель помощника госсекретаря по делам Евразии, 2008–2009.

Морнингстар Ричард: специальный представитель Госдепартамента по вопросам энергетической дипломатии в Каспийском регионе, 1998–2001; специальный представитель Госдепартамента по вопросам энергетики в Евразии, 2009–2012; посол США в Азербайджане, 2012 – наст. время.

Нуланд Виктория: заместитель директора отдела по делам новых независимых государств в Госдепартаменте США, 1997–1999; первый заместитель советника по национальной безопасности, аппарат вице-президента США, 2003–2005; постоянный представитель США при НАТО, 2005–2008.

Олбрайт Мадлен: постоянный представитель США при ООН, 1993–1996; государственный секретарь США, 1997–2001.

Пайфер Стивен: посол США на Украине, 1997–2000; заместитель помощника госсекретаря по делам России и Евразии, 2001–2004.

Пикеринг Томас: посол США в России, 1993–1996, заместитель госсекретаря по политическим вопросам, 1997–2000.

Понеман Дэниел: старший директор по вопросам нераспространения в Совете национальной безопасности США, 1993–1996; заместитель министра энергетики США, 2009 – наст. время.

Примаков Евгений: министр иностранных дел РФ, 1996–1998, председатель правительства РФ, 1998–1999.

Рассел Дэниел: заместитель главы миссии в посольстве США в Москве, 2005–2008; помощник заместителя госсекретаря по делам России и Евразии, 2009–2013.

Рейдмейкер Стивен: заместитель помощника госсекретаря по вопросам международной безопасности и нераспространения ядерного оружия, глава бюро по контролю над вооружениями Госдепартамента США, 2002–2006.

Рогов Сергей: директор Института США и Канады.

Рубин Эрик: заместитель главы миссии в посольстве США в Москве, 2008–2011; заместитель помощника госсекретаря по делам Евразии, 2011 – наст. время.

Скоукрофт Брент: советник по национальной безопасности президента США, 1989–1993.

Тренин Дмитрий: директор Московского центра Карнеги, 2008 – наст. время.

Тэлботт Строуб: посол по особым поручениям, специальный советник президента США по делам новых независимых государств, 1993–1994; заместитель госсекретаря США, 1994–2001.

Уилсон Деймон: старший директор по европейским делам в Совете национальной безопасности США, 2004–2006.

Уолландер Селеста: заместитель помощника министра обороны США по вопросам России, Украины и Евразии, 2009–2012.

Ушаков Юрий: посол РФ в США, 1999–2008; советник по внешней политике председателя правительства и президента РФ Путина, 2008 – наст. время.

Финли Джули: посол США при Постоянном совете ОБСЕ, 2005–2009.

Форсайт Розмари: директор по делам России, Украины и Евразии в Совете национальной безопасности США, 1992–1995.

Фрайд Дэниел: старший директор по делам Европы и Евразии в Совете национальной безопасности США, 2001–2005; помощник госсекретаря по делам Европы и Евразии, 2005–2009.

Хаас Ричард: старший директор по делам Ближнего Востока и Южной Азии в Совете национальной безопасности США, 1989–1992; директор отдела политического планирования Государственного департамента США, 2001–2005.

Хилл Фиона: ведущий сотрудник Национального совета по разведке, где курировала вопросы, связанные с Россией и Евразией, 2006–2009.

Хэдли Стивен: заместитель советника по национальной безопасности, 2001–2005; советник по национальной безопасности, 2005–2009.

Чубайс Анатолий: первый заместитель председателя правительства РФ, 1992–1998.

Эванс Джон: генеральный консул США в Санкт-Петербурге, 2001–2004; посол США в Армении, 2004–2006.

Эванс Дональд: министр торговли США, 2001–2005.

Эдельман Эрик: помощник министра обороны США по вопросам политики, 2005–2009.

Юргенс Игорь: президент Института современного развития, 2008 – наст. время.

Явлинский Григорий: глава партии «Яблоко», 1993–2008.

Хронология основных событий в американо-российских отношениях

1991

31 июля: президенты Михаил Горбачев и Джордж Буш подписывают Договор СНВ-1.

18–21 августа: в СССР реваншисты устраивают неудачный путч против Горбачева.

8 декабря: Борис Ельцин встречается с руководителями Украины и Белоруссии в охотничьем домике под Брестом с целью учредить Содружество независимых государств.

12 декабря: Буш подписывает Закон о совместном уменьшении угрозы (Нанна – Лугара).

25 декабря: Михаил Горбачев объявляет о прекращении существования СССР.

1992

1 февраля: президент России Борис Ельцин посещает с визитом США и встречается с президентом Джорджем Бушем в Кэмп-Дэвиде.

23 мая: подписан Лиссабонский протокол по денуклеаризации Украины, Беларуси и Казахстана.

3 ноября: президентом США избран Билл Клинтон.

1993

2–3 января: Джордж Буш-старший и Борис Ельцин подписывают Договор СНВ-2.

28 марта: российский парламент предпринимает неудачную попытку объявить импичмент президенту Ельцину.

3–4 апреля: первый саммит Клинтона и Ельцина в Ванкувере.

21 сентября: Ельцин издает указ о роспуске Съезда народных депутатов и Верховного Совета и назначает выборы новых органов государственной власти на декабрь.

4 октября: Ельцин отдает приказ атаковать вооруженных противников его власти, засевших в здании российского парламента.

12 декабря: Либерально-демократическая партия Владимира Жириновского неожиданно получает на выборах 22,9 % голосов российских избирателей.

1994

15 января: Билл Клинтон, Борис Ельцин и Леонид Кравчук подписывают трехстороннее соглашение о выводе ядерного оружия с территории Украины.

27 сентября: саммит Клинтона и Ельцина в Вашингтоне.

11 декабря: объединенная группировка войск России вступает на территорию Чечни, объявившей об отделении от Российской Федерации.

1995

9–10 мая: Клинтон и Ельцин начинают диалог Россия – НАТО.

28–30 августа: боснийские сербы обстреливают Сараево, в ответ авиация НАТО наносит по ним бомбовые удары.

23 октября: Клинтон и Ельцин встречаются в Гайд-парке и договариваются о роли, которую Россия сыграет в урегулировании ситуации в Боснии.

1–21 ноября: переговоры в Дейтоне, штат Огайо, о прекращении гражданской войны в Боснии приводят к мирному урегулированию.

1996

Евгений Примаков назначен министром иностранных дел России и сменяет на этом посту Андрея Козырева.

Январь: заключен «Давосский пакт». Ведущие российские олигархи согласились выделить существенные финансовые средства в поддержку избирательной кампании Ельцина, соперником которого на президентских выборах был коммунист Геннадий Зюганов.

19–21 апреля: будучи в Санкт-Петербурге, президент Клинтон посещает конференцию по ядерной безопасности и рассказывает Ельцину о календарном графике расширения НАТО.

Июнь – июль: в первом туре президентских выборов Ельцин по количеству голосов незначительно опережает лидера коммунистов Зюганова. Во втором туре Борис Ельцин одерживает убедительную победу над Зюгановым.

5 ноября: Билл Клинтон избран президентом США на второй срок.

1997

20–21 марта: в Хельсинки Ельцин пытается убедить Клинтона не допускать в НАТО бывшие советские республики.

27 мая: Ельцин подписывает Основополагающий акт НАТО – Россия на саммите НАТО в Париже.

20–21 июня: Ельцин дает обещание расследовать вопрос о продаже российского оружия Ирану.

1998

23 марта: вместо Виктора Черномырдина Ельцин назначает на пост председателя правительства РФ Сергея Кириенко.

16–17 мая: Россия официально присоединяется к «Большой восьмерке».

14–17 августа: в России начинается финансовый кризис.

10 сентября: Ельцин назначает на пост председателя правительства РФ Евгения Примакова. Министром иностранных дел становится Игорь Иванов.

13 октября: кризис в Косово набирает силу.

1999

6–23 февраля: Соединенные Штаты возглавляют мирные переговоры по Косово в Рамбуйе, Франция.

23–24 марта: НАТО начинает наносить бомбовые удары по Сербии. Евгений Примаков, направлявшийся на встречу с Альбертом Гором в Вашингтон, дает приказ развернуть самолет и с полпути возвращается в Москву.

23–24 апреля: Польша, Венгрия и Чешская Республика присоединяются к НАТО.

12 мая: Примакова сменяет на посту премьера Сергей Степашин.

3 июня: президент Финляндии Марти Ахтисаари и Виктор Черномырдин согласовывают план окончания войны в Косово.

11–12 июня: российские войска совершают марш-бросок в Приштину, открыто нарушив подписанные Москвой соглашения.

16 июня: Россия и Соединенные Штаты договариваются об участии России в силах НАТО по поддержанию мира в Косово.

2 августа: чеченские мятежники вторгаются в Дагестан.

9 августа: на пост председателя правительства назначен Владимир Путин.

Сентябрь: в ряде российских городов, в том числе в Москве, происходят взрывы жилых домов, подозреваются чеченские террористы.

23 сентября: Россия вводит войска в Чечню.

18 ноября: Клинтон и Ельцин прибывают на саммит ОБСЕ в Стамбуле, их последняя встреча проходит в напряженной атмосфере.

31 декабря: Ельцин досрочно подает в отставку с поста президента РФ.

2000

6 февраля: российские войска занимают Грозный и восстанавливают контроль над Чечней.

26 марта: Путин выигрывает президентские выборы в России.

Июль: Путин встречается с российскими олигархами и предлагает свернуть дальнейшую политическую деятельность.

2001

20 января: Джордж Буш-младший официально становится президентом Соединенных Штатов Америки.

16 июня: первый саммит Буша и Путина в Любляне, Словения.

11 сентября: в ходе террористических атак «Аль-Каиды» на Всемирный торговый центр и Пентагон погибают три тысячи человек. Путин первым звонит Бушу, чтобы принести соболезнования в связи с трагедией.

14–15 ноября: в Кроуфорде, штат Техас, проходит второй саммит Буша и Путина.

13 декабря: США объявляют о выходе из Договора об ограничении систем противоракетной обороны.

2002

24 мая: подписан Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов (СНП).

29 мая: на римском саммите НАТО учреждается Совет Россия – НАТО.

23 октября: вооруженные чеченские террористы врываются в московский Театральный центр на Дубровке и берут в заложники 850 человек; 130 заложников гибнут после того, как российские силовики в ходе штурма закачивают в здание театра газ.

2003

5 февраля: госсекретарь Колин Пауэлл в речи перед Советом Безопасности ООН выдвигает против Ирака обвинение в разработке оружия массового поражения.

10 февраля: лидеры России, Франции и Германии принимают совместное заявление против вооруженной интервенции в Ирак.

20 марта: коалиция сил во главе с США вторгается в Ирак.

11–12 апреля: Путин, Ширак и Шрёдер встречаются в Санкт-Петербурге, чтобы выразить несогласие с войной, которую США ведут в Ираке.

26–27 сентября: Буш и Путин встречаются в Кэмп-Дэвиде.

25 октября: Михаил Ходорковский взят под арест по обвинению в уклонении от налогов и хищениях.

22 ноября: президент Грузии Эдуард Шеварднадзе смещен с поста президента Михаилом Саакашвили в ходе бескровной «революции роз».

2004

4 января: Михаил Саакашвили избран президентом Грузии.

12 февраля: Путин называет крах Советского Союза «национальной трагедией».

9 марта: Сергей Лавров назначен на пост министра иностранных дел России.

14 марта: Путин переизбирается на второй срок.

29 марта: в НАТО вступают семь европейских государств, в том числе три государства Балтии: Болгария, Эстония, Латвия, Литва, Румыния, Словакия и Словения.

1 сентября: захват заложников в бесланской школе. Вооруженные люди на Северном Кавказе берут в заложники учеников и учителей. Как минимум 380 заложников гибнут.

13 сентября: Путин укрепляет власть, отменяет выборы губернаторов, чтобы назначать их из центра.

2 ноября: президент Джордж Буш-младший переизбирается на второй срок.

21 ноября: на Украине после фальсификации выборов начинается «оранжевая революция».

26 декабря: на перевыборах президента Украины, назначенных Верховным судом, побеждает Виктор Ющенко.

2005

20 января: инаугурация президента США Джорджа Буша-младшего на второй срок. Он обнародует свою «Программу свободы».

23 января: Виктор Ющенко принимает присягу как президент Украины.

23–25 февраля: в Братиславе проходит третий саммит Буша и Путина. Лидеры двух стран вступают в словесную перепалку о демократии.

Февраль – март: в ходе «революции тюльпанов» в Кыргызстане президент Аскар Акаев отрешен от власти, ему на смену приходит Курманбек Бакиев.

2006

1 января: «Газпром» временно перекрывает подачу газа на Украину из-за спора о ценах.

4 мая: вице-президент США Дик Чейни произносит в Вильнюсе спорную речь с нападками на Россию.

7 октября: убита журналистка Анна Политковская, известная принципиальной и бескомпромиссной позицией.

23 декабря: Совет Безопасности ООН принимает Резолюцию 1737 о введении санкций против Ирана.

2007

Февраль: США начинают переговоры о размещении элементов противоракетной обороны в Польше и Чехии. Российское правительство усиленно возражает.

10 февраля: на 43-й Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности Путин произносит конфронтационную речь, где подвергает жесткой критике внешнюю политику США.

24 марта: Резолюция Совбеза ООН 1747 расширяет санкции против Ирана.

1–2 июля: Джордж Буш-старший и Джордж Буш-младший встречаются с Путиным на «омаровом саммите» в городке Кеннебанкпорт в штате Мэн.

2008

18 февраля: США признают независимость Косово от Сербии.

2 марта: Дмитрий Медведев избран президентом России.

3 марта: Совет Безопасности ООН принимает Резолюцию 1803 с более жесткими формулировками относительно ядерной программы Ирана.

4 апреля: Путин обращается к участникам Конференции НАТО в Бухаресте, высказывает возражения против предоставления Плана действий по подготовке к членству в НАТО (ПДЧ) Украине и Грузии и объявляет, что Украина – «это даже не государство».

6 апреля: последний саммит Буша и Путина проходит в Сочи, два лидера принимают Декларацию о стратегических рамках в отношениях США и России.

7 мая: Медведев приведен к присяге как президент Российской Федерации, а Путин занимает пост председателя правительства РФ. Они объявляют о создании «тандема».

7 августа: начинается российско-грузинская война из-за Южной Осетии.

11 августа: последняя встреча Буша и Путина происходит на Олимпийских играх в Пекине.

20 августа: Польша и США подписывают соглашение о развертывании ракет-перехватчиков в Центральной Европе.

15 сентября: крах банка Lehman Brothers провоцирует начало глобального финансового кризиса и подталкивает Россию к разработке плана защиты экономики.

27 сентября: Совет Безопасности ООН принимает решение надавить на Иран, чтобы принудить к соблюдению условий мониторинга его ядерной программы международным сообществом.

4 ноября: Барак Обама избран президентом США.

5 ноября: Дмитрий Медведев объявляет о планах развернуть в Калининграде ракетные комплексы «Искандер» в ответ на планы США разместить в Польше и Чехии элементы программы ПРО.

22 ноября: Джордж Буш проводит свою последнюю в качестве президента США встречу с Дмитрием Медведевым на саммите АТЭС в Перу.

2009

1 января: Россия снова перекрывает подачу газа на Украину.

20 января: инаугурация новоизбранного президента США Барака Обамы.

6 марта: Сергей Лавров встречается в Женеве с Хиллари Клинтон; та преподносит ему символическую кнопку, на которой должно было быть написано слово «перезагрузка», но из-за ошибки значится «перегрузка».

1 апреля: Медведев и Обама встречаются в Лондоне.

7–8 июля: в Москве проходит американо-российский саммит. Учреждается Двусторонняя президентская комиссия.

Сентябрь: Обама объявляет, что планы развертывания объектов ПРО в Польше отменяются.

24–25 сентября: на саммите «Большой двадцатки» в Питтсбурге Обама и Медведев обсуждают вопрос о секретном иранском предприятии по обогащению урана в Куме.

29 ноября: Медведев обнародует проект Договора о европейской безопасности.

2010

14 февраля: на президентских выборах на Украине Виктор Янукович одерживает победу над Юлией Тимошенко.

8 апреля: Обама и Медведев подписывают в Праге новый Договор по СНВ.

10 апреля: под Смоленском терпит катастрофу польский самолет, на борту которого находились президент Польши Лех Качиньский и другие высокопоставленные представители польского руководства.

15 апреля: Курманбек Бакиев в ответ на народные волнения снимает с себя обязанности президента Кыргызстана.

3 июня: украинский парламент заявляет о неприсоединении к какому бы то ни было военному блоку.

9 июня: Совет Безопасности ООН при поддержке России принимает Резолюцию 1929 о введении дополнительных санкций против Ирана в связи с его ядерной программой.

24 июня: Медведев и Обама встречаются в США, посещают знаменитую на весь округ Колумбия бургерную. Медведев совершает поездку по Кремниевой долине и открывает Twitter-аккаунт.

27июня: Анна Чапман и еще девять россиян арестованы по обвинению в шпионаже.

30 октября: Лавров и Клинтон встречаются на саммите АСЕАН в Ханое.

19–20 ноября: происходит первая после августовской российско-грузинской войны встреча Совета Россия – НАТО.

28 ноября: на сайте WikiLeaks выложены в открытом доступе материалы дипломатической переписки США.

2011

17 марта: Россия воздерживается при голосовании в Совете Безопасности ООН за Резолюцию 1973, отказываясь применить свое право вето, что могло бы предотвратить военные действия в Ливии и свержение Каддафи.

2 мая: Усама бен Ладен убит в Абботтабаде, Пакистан.

4 июля: Совет Россия – НАТО проводит встречу в Сочи.

4 сентября: вступает в строй Бушерская АЭС в Иране.

6 сентября: вступает в строй первая нитка газопровода «Северный поток».

24 сентября: Путин и Медведев объявляют «рокировку», чтобы в 2012 году поменяться местами.

26 сентября: министр финансов Алексей Кудрин уходит в отставку.

4 октября: Россия и Китай блокируют резолюцию Совбеза ООН о вмешательстве в сирийский конфликт.

Ноябрь: Медведев объявляет о прекращении переговоров по совместной программе противоракетной обороны.

23 ноября: США объявляют о прекращении обязательств по отношению к России в рамках ДОВСЕ.

10 декабря: тысячи россиян выходят на Болотную площадь в знак протеста против сфальсифицированных, как они считают, выборов в Государственную думу.

2012

5 февраля: Россия и Китай накладывают вето на резолюцию Совбеза ООН по Сирии.

4 марта: Путин одерживает победу на выборах президента России.

26–27 марта: в Сеуле проходит саммит по ядерной безопасности, на котором Обама обещает Медведеву, что после президентских выборов в США сможет позволить себе «больше гибкости».

16 апреля: компании ExxonMobil и «Роснефть» подписывают соглашение о совместном освоении российской Арктики.

20–21 апреля: в Чикаго проходит саммит НАТО, однако встреча Совета Россия – НАТО не проводится из-за тупика по вопросу ПРО.

6 мая: в Москве проходят масштабные акции протеста накануне инаугурации новоизбранного президента Путина.

7 мая: Путин принимает присягу президента РФ на третий срок.

18 мая: Путин отменяет визит в США на саммит «Большой восьмерки» и посылает вместо себя Медведева.

18–19 июня: прекращена деятельность Агентства по международному развитию (USAID) в России.

8 октября: в строй вступает вторая очередь газопровода «Северный поток».

6 ноября: президент США Барак Обама избран на второй срок.

14 декабря: в действие вступает «Закон Сергея Магнитского», предусматривающий визовые и финансовые санкции против ряда российских государственных чиновников.

21 декабря: в ответ Государственная дума принимает «Закон Димы Яковлева», вводящий запрет на усыновление российских сирот американцами.

2013

20 января: в инаугурационной речи Барак Обама объявляет в качестве фундаментальной цели поддержку демократии во всем мире.

16 марта: администрация Обамы отказывается от четвертого этапа планов по ПРО, ссылаясь на новые угрозы со стороны Северной Кореи.

14 апреля: советник по национальной безопасности Томас Донилон посещает Москву и передает Путину письмо Обамы с предложением возродить сотрудничество по целому спектру проблем. Саммит двоих президентов планируется провести в сентябре того же года.

15–19 апреля: чеченцы братья Царнаевы устраивают взрывы на Бостонском марафоне, в результате трое американцев убиты и десятки получили ранения. Путин и Обама дают слово усилить сотрудничество в области противодействия терроризму.

7 мая: государственный секретарь Джон Керри посещает с визитом Москву, встречается с Путиным и Лавровым. Россия и Соединенные Штаты договариваются о созыве многосторонней конференции для поиска путей разрешения сирийского кризиса.

8 августа: Белый дом отменяет запланированный саммит в Москве.

5 сентября: на встрече «Большой двадцатки» в Санкт-Петербурге Обама и Путин вступают в перепалку по поводу вмешательства в гражданскую войну в Сирии.

14 сентября: США и Россия достигают соглашения об уничтожении сирийского химического оружия.

21 ноября: граждане Украины выходят на улицы в Киеве после того, как президент Янукович объявляет, что приостановил переговоры об ассоциации с Европейским союзом.

11 декабря: помощник госсекретаря Виктория Нуланд раздает хлеб протестующим на Майдане в Киеве.

17 декабря: Путин предлагает Украине заем в размере $15 млрд для преодоления экономических трудностей.

21 декабря: Путин объявляет о помиловании Михаила Ходорковского.

30 декабря: Times провозглашает Путина персоной года.

2014

6 февраля: в интернете выложена запись телефонного разговора Виктории Нуланд с послом Джеффри Пайеттом, в котором обсуждается будущая стратегия США в отношении Украины.

7 февраля: в Сочи проходит церемония открытия зимних Олимпийских игр.

21 февраля: Янукович и министры иностранных дел стран Евросоюза подписывают в Киеве соглашение о проведении президентских выборов не позже декабря 2014 года.

21–22 февраля: Янукович тайно бежит из Киева и уезжает в Россию.

27 февраля: военнослужащие в форме без знаков отличия занимают административные здания в Севастополе.

1 марта: Государственная дума РФ дает Путину полномочия применить в Крыму военную силу.

14 марта: Джон Керри встречается с Сергеем Лавровым и на протяжении 11 часов пытается убедить Россию не присоединять Крым.

16 марта: на референдуме в Крыму порядка 96 % проголосовавших высказались за присоединение к России.

18 марта: Путин объявляет о присоединении Крыма, которое исправит «историческую несправедливость».

21 марта: США и Евросоюз вводят первый пакет санкций против России.

24 марта: участники «Большой семерки» приостанавливают членство России в «Большой восьмерке».

5 апреля: пророссийские сепаратисты захватывают административные здания в ряде главных городов Восточной Украины, включая Донецк и Луганск, и провозглашают в этих городах «народные республики».

22 апреля: вице-президент США Джо Байден посещает Украину и обещает помощь от США в размере $50 млн.

28 апреля: США вводят новые санкции против ближайшего окружения Путина.

21 мая: Россия и Китай подписывают газовый контракт на 30 лет.

25 мая: Петр Порошенко избран президентом Украины.

6 июня: Обама и Путин проводят короткую встречу во Франции на торжествах по случаю 70-летней годовщины высадки союзников в Нормандии.

16 июля: США вводят новый пакет санкций против России, затрагивающих энергетический и финансовый сектора.

17 июля: «Боинг» авиакомпании Malaysia Airlines терпит крушение над территорией боевых действий в Восточной Украине.

17 августа: Россия вводит запрет на импорт широкого ассортимента продуктов питания и сельскохозяйственной продукции из Европы и Соединенных Штатов. Вскоре по России начинают закрываться рестораны McDonald’s.

3 сентября: в Таллине Обама высказывается в поддержку Украины и заверяет о готовности НАТО защитить государства Балтии в случае нападения на них.

4 сентября: на саммите в Уэльсе НАТО подтверждает гарантии защиты странам-членам, предусмотренные ст. 5 устава организации, и предлагает Порошенко ограниченную помощь в украино-российском конфликте.

16 сентября: Верховная рада Украины и Европейский парламент одновременно ратифицируют Соглашение о создании глубокой и всеобъемлющей зоны свободной торговли и откладывают на год его реализацию.

18 сентября: Петр Порошенко обращается к совместному заседанию обеих палат Конгресса США.

Список литературы

Книги и статьи

Коржаков, А. Борис Ельцин: от рассвета до заката. М.: Интербук, 1997.

Крыштановская, О. Анатомия российской элиты. М.: Захаров, 2005.

Примаков, Е. Годы в большой политике. М.: Коллекция «Совершенно секретно», 1999.

Сурков В. Национализация будущего. Эксперт. 2009. № 43 (20 ноября). http://www.expert.ru/printissues/expert/2006/43/nacionalizaciya_buduschego/print.

Тренин, Д. Post-Imperium. М.: Российская политическая энциклопедия, 2012.

Эпоха Ельцина. М.: Вагриус, 2001.

Adomeit, Hannes. Russlands Iran-Politik unter Putin. Berlin: Stiftung Wissenschaft und Politik, 2007.

Albright, Madeleine. Madam Secretary. New York: Hyperion, 2003. (Олбрайт М. Госпожа госсекретарь. М.: Альпина Паблишер, 2004.)

Antonenko, Oksana. “Russia and the Deadlock over Kosovo.” Survival 49, no. 5 (Autumn 2007): 91–105.

Aslund, Anders, and Gary C. Hufbauer. The United States Should Establish Normal Trade Relations with Russia. Washington, DC: Peterson Institution for International Economics, 2012.

Aslund, Anders, and Michael McFaul. Revolution in Orange. Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 2006.

Asmus, Ronald. A Little War That Shook the World. New York: Palgrave Macmillan, 2010.

Asmus, Ronald. Opening NATO’s Door. Washington DC: Council on Foreign Relations, 2004.

Baker, James. The Politics of Diplomacy. New York: Putnam,1995.

Baker, Peter, and Susan Glasser. Kremlin Rising. New York: Simon and Schuster, 2005.

Balzer, Harley. “Vladimir Putin’s Academic Writings and Russian Natural Resource Policy.” Problems of Post-Communism 58, no. 1 (January – February, 2006): 48–54.

Berliner, Joseph. Factory and Manager in the USSR. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1957.

Bolton, John. Surrender Is Not an Option. New York: Simon and Schuster, 2008.

Borgerson, Scott. “The Scramble for the Arctic.” Foreign Affairs 87 (March – April 2008). http://www.foreignaffairs.com/articles/63222/scott-g-borgerson/arctic-meltdown.

Bumiller, Elizabeth. Condoleezza Rice: An American Life. New York: Random House, 2007.

Bush, George W. Decision Points. New York: Crown Publishers, 2011. (Буш Дж. Ключевые решения. М.: Олма Медиа Групп, 2011.)

Bush, George W. Newsmaker Interview. Newshour with Jim Lehrer, February 16, 2000. Edited by Jim Lehrer. www.pbs.org/newshour/bb/election/jan-june00/bush_2-16.html.

Bush, George W. Speech at International Republican Institute, May 18, 2005. http://connection.ebscohost.com/c/speeches/17275067/remarks-international-republican-institute-dinner.

Bush, George, and Brent Scowcroft. A World Transformed. New York: Vintage Books, 1999. (Буш Дж., Скоукрофт Б. Мир стал другим. М.: Международные отношения, 2004.)

Charap, Samuel. Assessing the “Reset” and the Next Steps for U.S. Russian-Relations. Washington, DC: Policy Center for American Progress, 2010.

Cheney, Dick. In My Time. New York: Threshold Editions, 2012.

Clinton, Bill. My Life. New York: Vintage, 2005. (Клинтон Б. Моя жизнь. М.: Альпина Паблишер, 2005.)

Cohen, Stephen. Failed Crusade: America and the Tragedy of Post-Communist Russia. New York: Norton 2001.

Cohen, Stephen. Soviet Fates and Lost Alternatives. New York: Columbia University Press, 2009.

Coll, Steven. Ghost Wars. New York: Penguin Press, 2004.

Collina, Tom. “The Lisbon Protocol at a Glance.” Arms Control Association. http://www.armscontrol.org/print/3289. Commission on Security and Cooperation in Europe. Lessons of “The Tulip Revolution”: Kyrgyzstan’s Revolution; Causes and Consequences. 2005. Cooley, Alexander. Great Games, Local Rules. New York: Oxford University Press, 2012.

Cordesman, Anthony, and Adam Seitz. Iranian Weapons of Mass Destruction. Washington, DC: Center for Strategic and International Studies, 2009.

Council on Foreign Defense Policy. US-Russian Relations at the Turn of the Century. Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 2000.

Daalder, Ivo. Getting to Dayton: The Making of America’s Bosnia Policy. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2000.

D’Anieri, Paul, ed. Orange Revolution and Aftermath: Mobilization, Apathy and the State in Ukraine. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2010.

Federov, Yury. “Russian Policy on Iran.” World Today 63, no. 2 (February 2007): 4–6.

Fitzpatrick, Mark. “Iran and North Korea: The Proliferation Nexus.” Survival 48, no. 1 (2006): 70.

Francois, Isabelle. Whither the Medvedev Initiative on European Security? Washington, DC: National Defense University, 2011.

Freeland, Chrystia. Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution. London: Abacus, 2006.

Gaddy, Clifford D., and Barry W. Ickes. “Russia after the Global Financial Crisis.” Eurasian Geography and Economics 51, no. 3 (2010): 281–311.

Gaidar, Yegor. Collapse of an Empire. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2007. (Гайдар Е. Гибель империи. Уроки для современной России. М.: Corpus, 2012.)

Gates, Robert. From the Shadows. New York: Simon and Schuster, 1996.

Gessen, Masha. The Man without a Face. New York: Penguin, 2013.

Global Trends, 2015: A Dialogue about the Future with Nongovernment Experts. Washington, DC: National Intelligence Council, 2000.

Goldfarb, Alexander, and Maria Litvinenko. Death of a Dissident. New York: Free Press, 2007.

Goldgeier, James, and Michael McFaul. Power and Purpose: U.S. Policy toward Russia after the Cold War. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2003.

Goldman, Marshall. Petrostate: Putin, Power and the New Russia. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Guseinov, Vagif, Alexei Denisov, and Alexander Goncharenko. “The Evolution of the Global Energy Market.” Russia Global Affairs 5, no. 1 (2007): 8–24.

Gustafson, Thane. Capitalism Russian Style. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Gustafson, Thane. Wheel of Fortune: The Battle for Oil and Power in Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press 2012.

Harding, Luke. Mafia State. London: Guardian Books, 2011.

Hill, Fiona, and Clifford D. Gaddy. Mr. Putin: Operative in the Kremlin. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2013.

Hoffman, David E. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia. New York: Public Affairs, 2002. (Хоффман Д. Олигархи. Богатство и власть в новой России. М.: Corpus, 2010.)

Holbrooke, Richard. To End a War. New York: Modern Library 1999.

Ivanov, Igor. The New Russian Diplomacy. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2000. (Иванов И. Новая российская дипломатия. Десять лет внешней политики страны. М.: Олма-Пресс, 2002.)

Jack, Andrew. Inside Putin’s Russia. Oxford: Oxford University Press, 2004.

Katz, Mark. “Iran and Russia.” In The Iran Primer: Power, Politics, and U.S. Policy, edited by Robin Wright, pp. 186–190. Washington, DC: United States Institute of Peace, 2010.

Keenan, Edward. “Moscovite Political Folkways.” Russian Review 45 (1986): 125–181.

Khlopkov, Anton, and Anna Lutkova. “The Bushehr NPP: Why Did It Take So Long?” Center for Energy and Security Studies, no. 20 (August 21, 2010).

King, Charles. “The Benefits of Ethnic War.” World Politics 53, no. 4 (July 2001): 524–552.

King, Charles. The Ghost of Freedom. New York: Oxford University Press, 2008.

Klein, Margarete. Russland und der Arabische Fruehling. Berlin: SWP Aktuelle, 2012.

Klein, Margarete, and Solvieg Richter. Russland und die euro-atlantsiche Sicherheitsordung. Berlin: SWP-Studie December 2011.

Kravtsev, Ivan. “Russia’s Post-Orange Empire.” Open Democracy, http://www.opendemocracy.net/2947.

Kuchins, Andrew, and Anders Aslund. The Russia Balance Sheet. Washington, DC: Peterson Institute for International Economics, 2009.

Larsson, Robert. Russia’s Energy Policy: Security Dimensions and Russia’s Reliability as an Energy Supplier. Stockholm: Swedish Defense Research Agency, 2006.

Litwak, Robert S. “Living with Ambiguity: Nuclear Deals with Iran and North Korea.” Survival 50, no. 1 (February – March, 2008): 91–118.

Lo, Bobo. “Evolution or Regression? Russian Foreign Policy in Putin’s Second Term.” In Towards a Post-Putin Russia, edited by H. Blakkisrud. Oslo: Norwegian International Affairs, 2006.

Lo, Bobo. Russia’s Crisis – What It Means for Regime Stability and Moscow’s Relations with the Word. Policy Brief. London: Center for European Reform, 2009.

Lynch, Allen. Vladimir Putin and Russian Statecraft. Washington, DC: Potomac Books, 2011.

Mann, James. The Rise of the Vulcans. New York: Penguin Press, 2004.

Matlock, Jack. Autopsy on an Empire: The American Ambassador’s Account of the Collapse of the Soviet Union. New York: Random House, 1995. (Мэтлок Дж. Смерть Империи. Взгляд американского посла на распад Советского Союза. М.: «Рудомино», 2003.)

Matlock, Jack. Superpower Illusions. New Haven: Yale University Press, 2010. (Мэтлок Дж. Сверхдержавные иллюзии. Как мифы и ложные идеи завели Америку не в ту сторону – и как вернуться в реальность. М.: Международные отношения, 2011.)

McGlinchey, Eric. “Autocrats, Islamists and the Rise of Radicalism in Central Asia.” Current History (October 2005): 336–342.

Medvedev, Dmitry. “Russia-U.S. Relations and Russia’s Vision for International Affairs.” Speech at Brookings Institution, April 13, 2010. www.brookings.edu/media/events/2010/4/13 /medvedev/20100413/pdf.

Mitchell, Lincoln. The Color Revolutions. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012.

National Intelligence Council. Global Trends, 2015: A Dialogue about the Future with Nongovernmental Experts. Washington, DC, December 2000.

NATO. Agreement on Basic Principles Governing Relations among NATO-Russia Council Member States in Security Sphere. Brussels, 2009.

NATO. Bucharest Summit Declaration. Brussels, 2008.

NATO. Meeting of the North Atlantic Council at the Level of Foreign Ministers Held at NATO Headquarters. Brussels, 2009.

NATO. “Prague Summit Declaration.” Press release. November 21, 2002.

NATO. Strategic Concept for the Defense and Security of the Members of the North Atlantic Treaty Organization. Brussels, 2010.

Nicholl, Jim. Central Asia: Regional Developments and Implications for US Interests. Washington, DC: Congressional Research Service, 2012.

Obama, Barack. The Audacity of Hope. New York: Vintage, 2006. (Обама Б. Дерзость надежды. М.: Азбука-классика, 2008.)

Obama, Barack. “Inaugural Address by President Barack Obama.” The White House. http://www.whitehouse.gov/the-press-office/2013/01/21/inaugural-address-president-barack-obama.

Obama, Barack. “Second Inaugural Address.” The White House, 2013. http://www.whitehouse.gov/the-press-office/2013/01/21/inaugural-address-president-barack-obama.

O’Neill, Jim. Building Better Global Economic BRICs. New York: Goldman, Sachs, 2001.

Pifer, Steven. The Next Round: The United States and Nuclear Arms Reductions after New START. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2010.

Pillar, Paul. “Intelligence, Policy and the War in Iraq.” Foreign Affairs 26 (March – April, 2006).

Primakov, Evgeny. A World Challenged. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2004.

Putin, Vladimir. First Person. New York: Public Affairs, 2000. (Геворкян Н., Колесников А., Тимакова Н. От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным. М.: Вагриус, 2000).

Putin, Russia and the West. TV film. Directed by Paul Mitchell and David Alter. BBC, 2011.

Rahr, Alexander. Wladimir Putin: Der “Deutsche” im Kreml. Munich: Universitaets Verlag, 2000.

Reddaway, Peter, and Dmitri Glinsky. The Tragedy of Russia’s Reforms. Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 2001.

Rice, Condoleezza. Extraordinary, Ordinary People. New York: Crown Archetype, Random House, 2010.

Rice, Condoleezza. No Higher Honor. New York: Random House, 2011.

Rice, Condoleezza. “Promoting the National Interest.” Foreign Affairs 79, no. 1 (2000): 45–62.

Roxburgh, Angus. The Strongman in the Kremlin: Vladimir Putin and the Struggle for Russia. London: I. B. Taurus.

Ruehe, Volker. “America and Europe: Common Challenges and Common Answers.” Speech at Georgetown University, March 2, 1993.

Rumer, Eugene. Russian Foreign Policy beyond Putin. Adelphi Paper. London: Routledge, 2007.

Rumer, Eugene, and Angela Stent. Repairing U.S.-Russian Relations: A Long Road Ahead. Washington, DC: Institute for National Strategic Studies and Georgetown University, 2009.

Rumer, Eugene, and Celeste Wallander, eds., Russia Watch: Essays in Honor of George Kolt. Washington, DC: CSIS Press, 2007.

Rumsfeld, Donald. Known and Unknown. New York: Penguin, 2011.

Russia and Eurasia Working Group. Policy Memos 1, 2, and 4, 2008. Memos in author’s possession.

Russia and the World, 2025. Geneva: World Economic Forum, 2005.

Russia: The Impact of Climate Change to 2030. Washington, DC: National Intelligence Council, 2009.

Sarotte, Mary Elise. 1989: The Struggle to Create Post – Cold War Europe. Princeton: Princeton University Press, 2009.

Schroeder, Gertrude, and Philip Hanson. The System versus Progress: Soviet Economic Problems. London: Centre for Research into Communist Economies, 1986.

Sestanovich, Steven. “At Odds with Iran and Iraq: Can the United States and Russia Resolve Their Differences?” Washington, DC: Century Foundation and Stanley Foundation, 2003.

Sestanovich, Steven. “Where Does Russia Belong?” National Interest 62 (Winter 2000–2001).

Sestanovich, Steven. Yeltsin’s Russia. Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 1999.

Simis, Konstantin. USSR: Secrets of the Corrupt Society. London: J. M. Dent & Sons, 1982.

Stent, Angela. “Berlin’s Russia Problem.” National Interest 68 (2006).

Stent, Angela. From Embargo to Ostpolitik: The Political Economy of West German – Soviet Relations, 1955–1980. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Stent, Angela. “Germany and Russia.” In Russia and Europe, edited by Kjell Engelbrekt and Bertil Nygren, 156–167. London: Routledge, 2010.

Stent, Angela. “Reluctant Europeans: Three Centuries of Russian Ambivalence toward the West.” In Russian Foreign Policy in the Twenty-First

Century in the Shadow of the Past, edited by Robert Legvold, pp. 393–443. New York: Columbia University Press, 2007.

Stent, Angela. “The Return of a Great Power.” In Russia 2010: And What It Means for the World, edited by Daniel Yergin and Thane Gustafson, pp. 210–233. New York: Vintage, 1995.

Stent, Angela. “Russia and Europe.” In The Global Politics of Energy, edited by Kurt Campbell and Jonathon Price, pp. 65–94. Washington, DC: Aspen Institute, 2008.

Stent, Angela. Russia and Germany Reborn: Unification, the Soviet Collapse and the New Europe. Princeton: Princeton University Press, 1999.

Stent, Angela. “Russia’s Economic Revolution and the West.” Survival 37, no. 1 (Spring 1995): 121–143.

Stent, Angela. Soviet Energy and Western Europe. New York: Praeger, 2003.

Stent, Angela. “US-Russian Relations in the Second Obama Administration.” Survival 54, no. 6 (Winter 2012–2013): 123–139.

Stent, Angela, and Lilia Shevtsova. “America, Russia and Europe: A Realignment?” Survival 44, no. 4 (Winter 2002–2003): 121–134.

Talbott, Strobe. The Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy. New York: Random House, 2003.

Tenet, George. At the Center of the Storm. New York: Harper Collins, 2007. (Тенет Дж. В центре шторма. М.: Эксмо, 2008).

Trenin, Dmitri. Getting Russia Right. Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 2007.

Trenin, Dmitri. “Posle ‘Perezagruzki.’ ” Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 2011.

Trenin, Dmitri. “Russia Leaves the West.” Foreign Affairs 85, no. 4 (July – August 2006): 87–96.

Treisman, Daniel. The Return. New York: Free Press, 2010.

U.S. Cyber Consequences Unit, Overview by the US-CCU of the Cyber Campaign against Georgia in August of 2008. Washington, DC, 2009.

Vershbow, Alexander. “The Transatlantic Partnership at the Crossroads: Meeting NATO’s Five Challenges.” Speech at the Netherland Institute of International Relations, Amsterdam, 2001.

Woodward, Bob. Bush at War. New York: Simon Schuster, 2002.

Yeltsin, Boris. Midnight Diaries. New York: Public Affairs, 2000. (Ельцин Б. Президентский марафон. М.: АСТ, 2000.)

Yeltsin, Boris. The Struggle for Russia. New York: Random House, 1994. (Ельцин Б. Записки президента. М.: Изд-во «Огонек», 1994.)

Yergin, Daniel. The Quest: Energy, Security, and the Remaking of the Modern World. New York: Penguin Press, 2012.

Yergin, Daniel. Shattered Peace: The Origins of the Cold War and the National Security State. Boston: Houghton Mifflin, 1976.

Yesin, Viktor. “Nuclear Disarmament: Problems and Prospects.” Russia in Global Affairs 6, no. 1 (January – March 2008). http://eng.globalaffairs.ru/number/n_10357.

Zeltser, Yuri, and Grace Cary Bickley. Spinning Boris. TV Film. Directed by Roger Spottiswoode. New York: Showtime Networks, 2003.

Zysk, Katarzyna. “Russia’s Arctic Strategy.” Joint Forces Quarterly 57, no. 2 (2010): 103–110.

Медиаресурсы

“Буш и Путин: идеальная пара”. Коммерсант Власть 25. 2001. 26 июня.

«Независимая газета».

«Президент России». http://kremlin.ru/

РИА «Новости».

“Agentura.Ru.” Relcom, accessed March 16, 2013. http://agentura.ru/.

“Biden’s Munich Speech: Obama Administration Foreign Policy Projects Weakness and Confusion.” Heritage Foundation, accessed March 20, 2013. http://herit.ag/vvtMlp.

Christian Science Monitor, 2013. http://feautres.csmonitor.com.

“CNS News.” CNS News, accessed March 25, 2013, http://www.cnsnews.com.

“Commission on 9/11.” The 9/11 Commission Report. Washington, 2004. http://www.9-11commission.gov/report/911Report.pdf.

“Commission on Presidential Debates.” Commission on Presidential Debates, accessed March 27, 2013. http://www.debates.org/index.php?page=2008-debates.

Congressional Digest.

Guardian.

“Meeting with President of the United States of America Barack Obama.” President of Russia, accessed March 25, 2013. http://eng.kremlin.ru/news/4045.

Moscow Times.

Newsru. Television, Moscow, 2005.

New Times Moscow.

“Nunn-Lugar Global Cooperation Initiative.” U.S. Department of Defense DTRA, accessed March 27, 2013. http://www.dtra.mil/Missions/nunn-lugar/nunn-lugar-home.aspx.

“Open Letter to President Obama on Central Europe.” The Foreign Policy Initiative, accessed March 27, 2013. http://www.foreignpolicyi.org/node/12519.

“Putin to Offer World Vision.” CNN, accessed March 27, 2013. http://edition.cnn.com/2001/WORLD/europe/09/25/gen.russia.germany1050/index.html.

“Russia Business Environment at a Glance.” Economist Intelligence Unit, accessed March 26, 2013, http://country.eiu.com/Russia.

Russia Today.

“September 26, 2008, Debate Transcript.” Commission on Presidential Debates, accessed March 27, 2013, http://www.debates.org/index.php?page=2008-debate-transcript.

Washington Post.

“Why Russia Protects Assad.” Financial Times, January 26, 2012.

Die Zeit Online, accessed March 27, 2013, http://www.zeit.de.

Сноски

1

Примечания, заключенные в фигурные скобки, – авторские библиографические примечания.

2

G20, или «Большая двадцатка», – группа, куда входят министры финансов и главы центробанков 20 ведущих в экономическом отношении стран мира. Группа была основана в 2008 году в период глобального финансового кризиса с целью решения международных экономических проблем. Прим. авт.

3

Тем не менее лидеры двух стран все же поговорили во время пленарного заседания саммита G20 в Стрельне 6 сентября 2013 года, после чего Путин и сделал приведенное в этом абзаце заявление. десь и далее, если это не оговорено особо, примечания даны переводчиком.

4

К «Большому Ближнему Востоку» американские эксперты относят, помимо традиционных арабских стран Ближнего Востока, также Иран, Турцию, Афганистан, Пакистан, ряд мусульманских стран Кавказа и Средней Азии, а также Северной Африки.

5

$478 млрд в июле 2014 года. Прим. ред.

6

Вероятно, автор включает в эту сумму и доходы от продажи нефтепродуктов. Прим. ред.

7

Книга была написана и опубликована до присоединения к России Крыма и военных столкновений на юго-востоке Украины.

8

Межправительственная организация, созданная в 1969 году с целью содействия экономическому, научному и культурному развитию исламских государств. Изначально именовалась Организация Исламская конференция. В настоящее время насчитывает более пятидесяти членов.

9

Республиканец Никсон, участник уотергейтского скандала, и левый демократ Клинтон должны были быть скорее политическими противниками, чем союзниками.

10

Полное название – Freedom for Russia and Emerging Eurasian Democracies and Open Markets Support Act (FREEDOM), или «О свободе для России и новых евразийских демократий и в поддержку открытых рынков».

11

Имеется в виду экономическая доктрина шоковой терапии, в основе которой лежит идея, что радикальные рыночные реформы приводят к быстрому оздоровлению и укреплению экономики. В разных формах шоковая терапия применялась в Аргентине, Польше, России и других странах.

12

Стипендия для обучения в Оксфордском университете, учрежденная в 1902 году политиком и предпринимателем Сесилем Родсом, одним из идеологов британской колониальной экспансии. Стипендия считается весьма престижной, поскольку к кандидатам, их академическим и лидерским качествам предъявляются высокие требования.

13

До этого назначения Тэлботт занимался главным образом профессиональной журналистикой и специализировался на Советском Союзе и советско-американских отношениях. Прим. авт.

14

Миллиардер-финансист Джордж Сорос внес свою лепту в оздоровление этой ситуации: он основал International Science Foundation – Международный научный фонд, – предоставлявший российским ученым гранты на продолжение исследований в новых научных направлениях. Прим. авт.

15

Госдума все-таки ратифицировала договор в апреле 2000 года, после победы Путина на президентских выборах. Однако в 2002 году, после выхода США из договора по ПРО, МИД России заявил о прекращении обязательств по Договору СНВ-2, отметив «отсутствие каких-либо предпосылок» для его вступления в силу.

16

В изначальной формулировке каждая сторона могла иметь одну систему ПРО вокруг столицы и еще одну – в районе сосредоточения пусковых установок МБР. Согласно дополнительному протоколу, подписанному в 1974 году, разрешалось иметь лишь одну систему, либо в районе столицы, либо в районе пусковых установок.

17

Так называемый иранский кризис произошел в марте 1946 года, после того как из страны были уже выведены американские войска. СССР не хотел терять контроль над иранскими нефтяными запасами, но к маю 1946 года под давлением все же вывел войска из страны.

18

Статья 5 Вашингтонского договора от 1949 года обязывает все входящие в НАТО государства осуществлять коллективную оборону. Если одно из государств – членов НАТО подвергнется нападению, это расценивается как нападение на все государства-члены. На самом деле единственный раз, когда Статья 5 была приведена в действие, – это после террористической атаки на США 11 сентября. Прим. авт.

19

Речь идет о старшем брате Путина Викторе, который в двухлетнем возрасте умер от дифтерии.

20

В 1975–1977 годах.

21

Эймс был завербован в 1985 году и, по разным данным, способствовал разоблачению от 12 до 25 агентов ЦРУ в КГБ и ГРУ.

22

Усама бен Ладен был одним из создателей пакистанской организации «Мактаб-аль-Хидамат», которая готовила боевиков для участия в афганской войне. В конце 1980-х большая часть членов этой организации перешла в «Аль-Каиду».

23

С его помощью советские, а затем и российские власти перехватывали данные с американских спутников связи, наземных сетей и центра управления полетами NASA. В июле 2014 года, как сообщила 16 июля газета «Коммерсантъ», с Кубой была достигнута договоренность о возвращении радиоэлектронного комплекса в пользование РФ. На тех же переговорах было объявлено о списании кубинского долга на $32 млрд.

24

Эта база просуществовала с 1979 по 2002 год и была крупнейшей военной базой России за границей. В 2013 году было подписано новое соглашение с Вьетнамом, по которому Россия обязалась передать вьетнамским властям шесть подводных лодок проекта «Варшавянка» и создать базу для их обслуживания и ремонта. Российские комментаторы оценили эту договоренность как возможность для возвращения российского флота в Камрань.

25

Стихотворная форма в японской поэзии, допускающая, как правило, не более 17 слогов в трех строках.

26

Имеется в виду хит Ареты Франклин 1967 года Respect («Уважение»).

27

Службу внешней разведки Фрадков возглавил уже после работы премьер-министром, а до тех пор считался человеком гражданским.

28

Речь шла о покупке «Роснефтью» компании «Северная нефть», на которую претендовал и ЮКОС. Ходорковский заявил, что «Северная нефть» была продана по завышенной цене и с нарушением законной процедуры.

29

До того момента в России действовала смешанная избирательная система. Половина депутатов Думы избирались по одномандатным округам, а вторая половина – по партийным спискам на основе пропорционального представительства. После описанных изменений для выборов в Думу стала использоваться только эта последняя система – по партийным спискам. Прим. авт.

30

В сентябре 2004 года ведущий Дэн Разер продемонстрировал в своей передаче на CBS несколько документов, якобы составленных начальником Буша-младшего в национальной гвардии и критикующих будущего президента. Разразился скандал: на кону была репутация американской тележурналистики как таковой. Подтвердить подлинность документов так и не удалось, руководство CBS принесло извинения, были уволены несколько высокопоставленных продюсеров. Сам Разер в начале 2005 года перестал вести вечерние новости, а еще через год контракт с ним был прекращен.

31

В 2005 году Путин не ездил в Чили; речь идет о встрече на саммите АТЭС в ноябре 2004 года.

32

Помимо пяти постоянных членов Совбеза есть еще десять непостоянных членов, которые избираются на двухгодичный срок.

33

Глеб Павловский – в прошлом советский диссидент, приближенный к Кремлю при Путине; его профессия на российском жаргоне именовалась «политтехнолог». Никонов, честолюбивый внук министра иностранных дел советской поры Вячеслава Молотова, возглавлял собственный экспертный центр в Москве. Марков в прошлом придерживался либеральных взглядов и работал в Московском центре Карнеги, а позже стал горячим сторонником Путина. Прим. авт.

34

В марте 2002 года в Аксыйском районе Киргизии произошли столкновения между населением и силовиками, за которыми последовали крупные митинги оппозиции в Бишкеке и других городах. В итоге Акаев отправил в отставку правительство во главе с премьером Курманбеком Бакиевым.

35

Заместитель секретаря Совбеза РФ в 1999–2004 годах, бывший сотрудник КГБ и ФСБ, ныне работает в «Ростехнологиях».

36

Двумя яркими примерами могут служить Брюс Джексон, глава проекта «Транснациональные демократии», который активно лоббировал расширение НАТО за счет Украины и Грузии, а также Рэнди Шейнеманн, лоббист грузинских интересов, который на президентских выборах 2008 года стал политическим советником Джона Маккейна. Те сотрудники администрации, кто выступал за менее конфронтационную политику в отношении России, иной раз убеждались, что у них меньше политического влияния, чем у этих лоббистов. Прим. авт.

37

Этот саммит был созван в продолжение учредительного форума Содружества демократического выбора («сообщество демократий балто-черноморско-каспийского региона»), который прошел 1–2 декабря 2005 года в Киеве. СДВ задумывалось как организация, альтернативная СНГ, в его учреждении участвовали Украина, Молдавия, Латвия, Литва, Эстония, Словения, Македония, Румыния и Грузия.

38

Влиятельная американская экспертная организация, выпускает журнал Foreign Affairs.

39

Румянцев руководил Министерством атомной энергии, а затем Росатомом с 2001 по ноябрь 2005 года.

40

Габалинская РЛС была одной из девяти главных станций советской системы ПРО, поставлена на боевое дежурство в 1985 году. Она позволяет засекать запуски ракет с территории большинства стран Африки, Ближнего Востока, Юго-Восточной Азии и других стран региона. В 2012 году станция была передана Азербайджану, оборудование демонтировано и вывезено в Россию.

41

Международные силы под руководством НАТО, ответственные за обеспечение стабильности в Косове.

42

Он же – Международный суд ООН; занимается рассмотрением и разрешением международных споров и ситуаций, которые могут привести к нарушению мира.

43

Соглашение о сотрудничестве, от которого часто отсчитывают начало разрядки в отношениях СССР и США. Было подписано Никсоном и Брежневым в мае 1972 года наряду с Договором по ПРО, ОСВ-1 и другими важными документами эпохи. Это был первый в истории визит американского президента в Москву.

44

Американская некоммерческая организация, которая занимается трансатлантическим сотрудничеством США и европейских стран и продолжает традиции послевоенного Плана Маршалла по восстановлению Европы.

45

Главный орган НАТО.

46

Данные о потерях с разных сторон очень разнятся. Если опираться на официальные данные России и Грузии, а также на данные Human Rights Watch о потерях в Южной Осетии, число погибших могло составить около 800 человек, раненых – значительно больше.

47

Намек на «Мюнхенский сговор» 1938 года – соглашение между Великобританией, Францией, Италией и Германией о передаче последней чехословацкой Судетской области. Оно положило начало разделу Чехословакии и фактически поощряло Германию к дальнейшей экспансии в Европе.

48

138-е место по Индексу 2013 года, в котором Эритрея все-таки опустилась ниже России.

49

С мая 2012 года – президент.

50

Наиболее яркие протесты того периода все же были связаны с монетизацией льгот, которая как раз и затронула пожилых людей.

51

Напротив, во время кризиса некоторые из них получили солидную помощь от государства.

52

Вероятно, под СМИ, высказывающими более независимые суждения, имеется в виду радиостанция «Эхо Москвы». ИД «Коммерсантъ» принадлежит предпринимателю Алишеру Усманову.

53

Скрывались не так уж долго. 50 % компании принадлежало Газпрому (сначала – через Газпромбанк), 50 % – украинцам Дмитрию Фирташу и Ивану Фурсину. В июле 2014 года было принято решение о ликвидации компании.

54

Вскоре после конфликта с Минприроды в 2006 году Shell была вынуждена уступить контрольный пакет в проекте Газпрому, что побудило многих аналитиков задаться вопросом об истинных целях чиновников.

55

Соглашение 1997 года, по которому ряд развитых стран, а также государства Восточной Европы и Прибалтики взяли на себя обязательства сократить определенным образом выбросы углекислого газа. Поскольку обязательства должны были быть исполнены к 2008–2012 годам, начата работа над новым соглашением, по которому, однако, договоренности еще не достигнуты.

56

Договор между Российской Федерацией и Соединенными Штатами Америки о мерах по дальнейшему сокращению и ограничению стратегических наступательных вооружений, подписанный в апреле 2010 года.

57

Вопросы, касающиеся тандема, поднимались и в ходе дискуссий Валдайского клуба. Медведев дважды встречался с участниками клуба, в 2008 и 2009 годах, а в следующие два года оказывалось, что он «слишком загружен» и не может присутствовать на заседаниях клуба. Имя Медведева больше ассоциировалось с Международным форумом в Ярославле – встрече лидеров политической и культурной сферы, где президент председательствовал. Прим. авт.

58

Полное ядерное разоружение и уничтожение всего ядерного оружия. Этой цели добивается Global Zero – международная группа из 300 политиков, ученых и бывших глав государств, в числе которых Михаил Горбачев и Джимми Картер.

59

В интервью «Коммерсанту», откуда взята эта фраза, Антонов говорит, что это слова главы МИД Сергея Лаврова.

60

Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, подписанный в 1975 году. С него началась работа СБСЕ (позднее ОБСЕ), документ закреплял политические и территориальные итоги Второй мировой войны, принципы нерушимости границ, территориальной целостности государств, невмешательства во внутренние дела иностранных государств.

61

Речь идет о системе противоракетной обороны, предназначенной для защиты войск, находящихся в другой стране, а также государств-союзников.

62

Статья 5 Устава НАТО предусматривает, что вооруженное нападение на одного из членов НАТО расценивается как нападение на всех членов НАТО и в случае такого нападения все государства-участники обязаны оказать помощь жертве нападения, включая применение вооруженной силы, с целью восстановления и последующего сохранения безопасности Североатлантического региона.

63

Договор, подписанный в 1990 году, устанавливал равновесие между НАТО и странами Варшавского договора по обычным вооруженным силам. В 2007 году Россия приостановила участие в договоре, ссылаясь на планы США по размещению объектов ПРО в Чехии и Польше.

64

Фильм 1949 года по сценарию Грэма Грина – нуар-детектив, происходящий в послевоенной Вене, оккупированной войсками союзников.

65

В документах ООН предусматривается ответственность государств за благосостояние своих народов и обязанность международного сообщества помогать государствам в защите населения от геноцида, военных преступлений, этнических чисток и преступлений против человечности.

66

Американские неправительственные организации, провозглашающие своей целью продвижение демократии в развивающихся странах.

67

То есть прежде всего на угрозах и силовом противостоянии.

68

Джордж Кеннан (1904–2005) – американский дипломат, политолог и историк, идейный отец «политики сдерживания» СССР во времена холодной войны. Cуть этой политики Кеннан изложил в своей знаменитой «длинной телеграмме» из восьми тысяч слов, которую направил в Госдепартамент США в 1946 году, когда был послом США в Москве. Кеннан был принципиально не согласен с официальной позицией Вашингтона, что со Сталиным можно договариваться, и высказал в «длинной телеграмме» свои соображения по стратегии в отношении СССР в послевоенный период. Его взгляды легли в основу политики сдерживания СССР ненасильственными политическими методами – война с Советским Союзом, считал Кеннан, должна быть «холодной».

69

То есть в его изложении развития событий и их интерпретации.

70

Праздник, который отмечается в третий понедельник апреля в штатах Массачусетс, Висконсин и Мэн, посвящен первым битвам в войне Америки за независимость. В этот день проводится и Бостонский марафон.

71

Точнее говоря, В. Путин сказал, что Сноуден ощущает себя таковым.

72

Председатель правительства РФ Дмитрий Медведев оценил стоимость строительства олимпийских объектов в $6,4 млрд и заявил, что оценки в $50 млрд включают строительство прочей инфраструктуры южных регионов (не только олимпийской). Согласно отчету компании «Олимпстрой», фактические расходы на подготовку Сочи к Олимпиаде составили 1,524 трлн руб.

73

Подписано в 1994 году и считается общей правовой основой для отношений ЕС и России.

74

Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации.

75

Однако посол Лукин намеренно не присутствовал при подписании соглашения между Януковичем и министрами иностранных дел стран ЕС.

76

Как сказал в беседе с автором присутствовавший на переговорах германский дипломат высокого ранга, представители ЕС пребывали в уверенности, что Янукович подписал соглашение вполне добросовестно. Прим. авт.

77

Степан Бандера – украинский националист. В период Второй мировой войны возглавлял ОУН – Организацию украинских националистов – и действовал заодно с нацистами, которые относились к нему неоднозначно. Часть националистически настроенных украинцев и по сей день чтят Бандеру как героя, и потому некоторые из них выходили протестовать на Майдан с портретами Бандеры. Прим. авт.

78

Франция также подтвердила приверженность большей части статей меморандума. На проходившем 13 сентября 2014 года в Киеве саммите «Ялтинской европейской стратегии» экс-президент Украины Леонид Кучма рассказал, что во время обсуждения Будапештского меморандума президент Франции Франсуа Миттеран предупреждал его: «Русские предадут вас». Прим. авт.

79

При этом контракт на момент написания этой главы не был разорван и российские чиновники заявляли, что все еще ожидают поставки первого «Мистраля» в Россию.

Источники

1

Этот саммит запечатлен в документальном сериале BBC Putin, Russia and the West [Путин, Россия и Запад], 2011 год, ч. 4.

2

Russia Today, June 20, 2012, http://rt.com/politics/putin-obama-mexico-g20-us-293/.

3

Remarks by President Obama and President Putin of Russia after Bilateral Meeting, The White House, June 18–19, 2012, www.whitehouse.gov/the-press-office/2012/06/18/remarks-president-obama-and-president-putin-rusia-after-bilateral-meetin.

4

Moscow Times, September 9, 2013.

5

Remarks by Senator Sam Nunn at Carnegie Corporation of New York Conference “The Future of Western-Russian Intellectual Cooperation,” Washington, DC, May 1, 2013.

6

Инаугурационная речь президента Обамы, www.whitehouse.gov/the-press-office/2013/01/21/inaugural-address-president-barack-obama.

7

www.nytimes.com/1991/12/26/wolrd/end-of-the-soviet-union-text-of-gorbachev’s-farewell-address.html?pagewanted+print&src=pm.

8

“End of The Soviet Union,” text of Bush’s address to nation on Gorbachev’s resignation, December 25, 1991 [ «Конец Советского Союза», текст обращения Буша к народу по случаю отставки Горбачева, 25 декабря 1991 года], http://www.nytimes.com/1991/12/26/world/end-soviet-union-text-bush-s-address-nation-gorbachev-s-resignation.html.

9

Из интервью с Брентом Скоукрофтом.

10

Robert Gates, From the Shadows (New York: Simon and Schuster, 1996), ch. 26.

11

В частности, см. статью Джорджа Кольта, главы управления ЦРУ по изучению Советского Союза, “The Soviet Cauldron,” перепечатана в Eugene Rumer and Celeste Wallander, ed., Russia Watch: Essays in Honor of George Kolt (Washington, DC: CSIS Press, 2007), p. 84.

12

Из интервью с Розмари Форсайт.

13

George Bush and Brent Scowcroft, A World Transformed (New York: Vintage Books, 1999), p. 505.

14

Там же, p. 515.

15

Из интервью с Брентом Скоукрофтом.

16

Bush and Scowcroft; James A. Baker, The Politics of Diplomacy (New York: Putnam, 1995).

17

Bush and Scowcroft, p. 564.

18

Gates, p. 552.

19

Когда автор в 2008 году преподавала в МГИМО, ни один из ее студентов не признавал, что причиной распада СССР стали его внутренние слабости. Они были убеждены, что коллапс был спровоцирован внешними силами, в частности США и их «спецслужбами».

20

Angela Stent, Russia and Germany Reborn: Unification, the Soviet Collapse and the New Europe (Princeton: Princeton University Press 1999), p. 74.

21

Gates, chs. 27–29.

22

Из интервью с высокопоставленным сотрудником администрации Буша.

23

Если вас интересует содержательное обоснование политики одного из главных реформаторов, см. книгу: Гайдар Е. Гибель империи. Уроки для современной России. М.: Российская политическая энциклопедия, 2007. Он описывает, в каком отчаянном положении находилась экономика России осенью 1991 года.

24

Там же.

25

James M. Goldgeier and Michael McFaul, Power and Purpose: U.S. Policy toward Russia after the Cold War (Washington, DC: Brookings Institution Press), p. 53.

26

Из интервью с послом Ричардом Гарднером.

27

“The Lisbon Protocol at a Glance,” www.armscontrol.org/print/3289; Amy Wolf, “Nuclear Weapons in the Former Soviet Union: Location, Command and Control, ”Congressional Research Service Brief, November 27, 1996, www.fas.org/spp/svarious/crs/91-144.htm.summ.

28

http://www.youtube.com/watch?v=NRY1DBLUJaw.

29

Интересующихся подробным обсуждением хода разработки и достижений программы адресуем к речи сенатора Сэма Нанна в Монтеррейском институте международных исследований 5 августа 1995 года “Changing Threats in the Post-Cold War World” («Меняющиеся угрозы в мире в период после холодной войны»).

30

“Nunn-Lugar Cooperation Initiative,” www.dtra.mil/Missions/nunn-lugar/nunn-lugar-hom.aspx.

31

Из интервью с Дэниелом Поунменом, заместителем министра энергетики в администрации Джорджа Буша-старшего.

32

Интервью Егора Гайдара, приведено в книге: Daniel Yergin and Joseph Stanislaw, The Commanding Heights (New York: Simon and Shuster, 1998), pp. 280–281.

33

См., например, Angela Stent and Daniel Yergin, “Send Help before It’s Too Late,” New York Times, December 15, 1991. http://www.nytimes.com/1991/12/15/opinion/send-help-before-it-s-too-late.html. Статья Анджелы Стент и Дэниела Йергина посвящена выдвинутой ими Strategic Food Initiative (Стратегической продовольственной инициативе), призванной гарантировать, что в Россию и другие республики поступает достаточное количество продовольствия.

34

“Nixon Urges More Aid to Russia,” Associated Press, January 6, 1992.

35

Goldgeier and McFaul, p. 79.

36

Из интервью с Брентом Скоукрофтом.

37

Из интервью с Ричардом Армитеджем.

38

Angela Stent, “Russia’s Economic Revolution and the West,” Survival 37, no. 1 (Spring 1995): 121–143.

39

Из интервью с Ричардом Армитеджем.

40

Из интервью с Анатолием Чубайсом.

41

Цитата из книги Строуба Тэлботта, Strobe Talbott, The Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy (New York: Random House, 2002), p. 42.

42

Из интервью с Ричардом Хаасом (Richard Haass).

43

Talbott, p. 5.

44

Из интервью со Строубом Тэлботтом.

45

Remarks by President Clinton to the American Society of Newspaper Editors, The White House, April 1, 1993, http://clinton6.nara.gov/1993/04/1993-04-01-presidents-speech-to-am-soc-of-newspaper-editors.html.

46

Гайдар Е. Гибель империи.

47

Цит. по: Daniel Yergin and Joseph Stanislaw, The Commanding Heights (New York: Simon and Shuster, 1998), p. 281.

48

Thane Gustafson, Capitalism Russian Style (Cambridge: Cambridge University Press, 1999).

49

См. Peter Reddaway and Dmitri Glinsky, The Tragedy of Russia’s Reforms (Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace 2001); Stephen Cohen, Failed Crusade: America and the Tragedy of Post-Communist Russia (New York: Norton, 2001).

50

Edward Keenan, “Moscovite Political Folkways,” Russian Review 45 (1986): 125–181.

51

Сведения получены от Строуба Тэлботта.

52

Из интервью с Розмари Форсайт.

53

Сведения предоставлены Строубом Тэлботтом.

54

Из интервью с высокопоставленным российским чиновником эпохи Ельцина.

55

Bill Clinton, My Life (New York: Vintage, 2005), p. 508.

56

«Во всяком случае, Ельцин, когда нетрезв, не делается буйным», – заметил Клинтон после саммита в Ванкувере. Talbott, p. 65.

57

Clinton, p. 882.

58

Boris Yeltsin, Midnight Diaries (New York: Public Affairs, 2000), p. 134.

59

Коржаков А. Борис Ельцин: от рассвета до заката. М.: Интербук, 1997. С .236.

60

О том, как менялись взгляды Ельцина, см.: Эпоха Ельцина. М.: Вагриус, 2001. Гл. 5.

61

Clinton, p. 549.

62

Из интервью с Томасом Пикерингом (Thomas Pickering).

63

Lilia Shevtsova, Yeltsin’s Russia (Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 1999), p. 91.

64

Talbott, p. 205.

65

David E. Hoffman, The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia (New York: Public Affairs, 2002); Chrystia Freeland, Sale of the Century: the Inside Story of the Second Russian Revolution (London: Abacus, 2006).

66

Из интервью со Строубом Тэлботтом.

67

Несколько домысленная и беллетризованная версия этих событий представлена в политическом триллере по сценарию Юрия Зельцера и Грейс Гэри Бикли Spinning Boris, в российском телепрокате – «Проект “Ельцин”».

68

Из интервью со Строубом Тэлботтом.

69

Angela Stent, Russia and Germany Reborn: Unification, the Soviet Collapse and the New Europe (Princeton: Princeton University Press 1999), p. 188.

70

Из интервью с Томасом Пикерингом.

71

Эпоха Ельцина. С. 471.

72

Из интервью с Сергеем Карагановым.

73

См.: Jack Matlock, Superpower Illusions (New Haven: Yale University Press, 2010); Stephen Cohen, Soviet Fates and Lost Alternatives (New York: Columbia University Press, 2009).

74

Из интервью с Александром Волошиным.

75

Примаков Е. Годы в большой политике. М.: Коллекция «Совершенно секретно», 1999. С. 212.

76

Talbott, pp. 194–195.

77

Из интервью с Дэниелом Поунменом.

78

Talbott, p. 114.

79

Из интервью с Дэниелом Поунменом.

80

Из интервью с Роуз Гёттемюллер.

81

Goldgeier and McFaul, p. 293.

82

Из бесед с Томасом Пикерингом и с Эриком Эдельманом.

83

Los Angeles Times, June 22, 1989.

84

Mark Katz, “Iran and Russia,” in Robin Wright, ed., The Iran Primer: Power, Politics and U.S. Policy (Washington, DC: United States Institute of Peace, 2010).

85

Anthony Cordesman and Adam Seitz, Iranian Weapons of Mass Destruction (Washington, DC: Center for Strategic and International Studies, 2009), pp. 209–210.

86

Goldgeier and McFaul, p. 301.

87

Talbott, pp. 65–66.

88

Goldgeier and McFaul, pp. 176–177.

89

Anton Khlopkov and Anna Lutkova, The Bushehr NPP: Why did it Take so long? (Moscow: Center for Energy and Security Studies, August 21, 2010), p. 7, www.ceness-russia.org.

90

Talbott, pp. 255, 258, 265, 294–295.

91

Angela Stent, “Reluctant Europeans: Three Centuries of Russian Ambivalence toward the West,” in Robert Legvold, ed., Russian Foreign Policy in the Twenty-First Century in the Shadow of the Past (New York: Columbia University Press, 2007), ch. 5.

92

См. Jack Matlock, Autopsy on an Empire: The American Ambassador’s Account of the Collapse of the Soviet Union (New York: Random House, 1995); Mary Elise Sarotte, 1989: The Struggle to Create Post – Cold War Europe (Princeton: Princeton University Press, 2011).

93

Angela Stent, “Gorbachev’s Reagan,” Weekly Standard, October 28, 1996, p. 22.

94

Stent, Russia and Germany Reborn, p. 225.

95

Там же, pp. 113–114.

96

George Kennan, “A Fateful Error,” New York Times, February 5, 1997.

97

“America and Europe: Common Challenges and Common Answers,” lecture by Volker Ruehe, Georgetown University, March 2, 1993, pp. 9–10.

98

http://usa.usembassy.de/etexts/ga6-890531.htm.

99

Clinton, p. 750.

100

Из бесед с послами Джеймсом Коллинзом и Томасом Пикерингом.

101

Ronald Asmus, Opening NATO’s Door (Washington, DC: Council on Foreign Relations, 2004).

102

Из интервью с Брентом Скоукрофтом.

103

Из интервью с Мадлен Олбрайт.

104

Primakov, A World Challenged, p. 242.

105

Из интервью с Анатолием Чубайсом.

106

Ivo Daalder, Getting to Dayton: The Making of America’s Bosnia Policy (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2000), p. 16.

107

Richard Holbrooke, To End A War (New York: Modern Library, 1999), p. 117.

108

Talbott, p. 76.

109

Holbrooke, p. 117.

110

Yeltsin, Midnight Diaries, p. 259.

111

Из интервью с Игорем Ивановым.

112

В самый разгар кризиса произошел один из наиболее примечательных эпизодов в российско-американских отношениях, когда Ельцин предложил Клинтону встретиться на подводной лодке и самим решить проблему. – Из интервью со С. Тэлботтом.

113

Yeltsin, Midnight Diaries, p. 266.

114

Там же, p. 349.

115

Talbott, pp. 361–362.

116

Из интервью с высокопоставленным российским официальным представителем, Talbott, pp. 362–363.

117

Washington Post, April 22, 1996.

118

Clinton, p. 869.

119

Из интервью с Александром Волошиным.

120

Fiona Hill and Clifford Gaddy, Vladimir Putin: Operative in the Kremlin (Washington DC: Brookings Institution Press, 2013), ch. 5.

121

Там же, p. 183.

122

Там же, p. 201.

123

Allen C. Lynch, Vladimir Putin and Russian Statecraft (Washington, DC: Potomac Books, 2011), pp. 22–24.

124

Vladimir Putin, First Person (New York: Public Affairs, 2000), pp. 69, 80.

125

Alexander Rahr, Wladimir Putin: Der “Deutsche” im Kreml (Munich: Universitaets Verlag, 2000).

126

Lynch, pp. 34–37.

127

По словам Киссинджера, Путин еще тогда говорил ему, что их объединяет то, что оба были офицерами разведки: Путин служил в КГБ, а Киссинджер – в военной разведке во время войны.

128

Из интервью с Доном Эвансом.

129

Из бесед с послами Джеймсом Коллинзом, Томасом Пикерингом и заместителем госсекретаря Ричардом Армитеджем.

130

Putin, p. 178.

131

Россия на рубеже тысячелетий // Независимая газета. 1999. 30 декабря. http://ww.ng.ru/politics/1999-12-30/4_millenium.html.

132

Hill and Gaddy, ch. 3.

133

Bobo Lo, “Evolution or Regression? Russian Foreign Policy in Putin’s Second Term,” in H. Blakkisrud, ed., Towards a Post-Putin Russia (Oslo: Norwegian Institute of International Affairs, 2006), p. 63.

134

Foreign Policy Concept of the Russian Federation, reprinted in Igor Ivanov, The New Russian Diplomacy (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2000), appendix.

135

Peter Baker and Susan Glasser, Kremlin Rising (New York: Simon and Schuster, 2005), ch. 2.

136

George W. Bush, Decision Points (New York: Crown Publishers, 2011).

137

Condoleezza Rice, Extraordinary, Ordinary People (New York: Crown Archetype, Random House, 2010), p. 163.

138

Elisabeth Bumiller, Condoleezza Rice: An American Life (New York: Random House, 2007), pp. 57–58.

139

Condoleezza Rice, No Higher Honor (New York: Random House, 2011), p. 262.

140

James Mann, The Rise of the Vulcans (New York: Penguin, 2004), pp. 204–205.

141

Bob Woodward, Bush at War (New York: Simon and Schuster, 2002), p. 6.

142

Condoleezza Rice, “Promoting the National Interest,” Foreign Affairs 79, no. 1 (2000): 45–62.

143

George Bush, “A Distinctly American Internationalism,” speech at Ronald Reagan Presidential Library, November 19, 1999, http://www.mtholyoke.edu/acad/intrel/bush/wspeech.htm.

144

Интервью Буша в передаче PBS’ Newshour with Jim Lehrer 16 февраля 2000 года. www.pbs.org/newshour/bb/election/jan-june00/bush_2-16.html.

145

Вторые президентские дебаты между губернатором Бушем и вице-президентом Гором, http://www.debates.org/?page=october-11-2000-debate-transcript.

146

Baker and Glasser, p. 126.

147

Donald Rumsfeld, Known and Unknown (New York: Penguin, 2011), pp. 306–307.

148

Members of the Speaker’s Advisory Group on Russia, Russia’s Road to Corruption, www.fas.org/news/russia/2000/russia/part00-cover.htm.

149

National Intelligence Council, Global Trends, 2015: A Dialogue about the Future with Nongovernmental Experts (Washington, DC, December 2000).

150

Интервью Колина Пауэлла для документального сериала BBC Putin, Russia and the West. Episode 1. “Taking Control”.

151

Из интервью с высокопоставленным российским чиновником.

152

Из интервью с бывшим заместителем госсекретаря Ричардом Армитеджем.

153

Из интервью с Игорем Ивановым.

154

Высылка российских дипломатов из США. Agentura.ru. 2001.

155

См. State 100169, June 8, 2001 (телеграмма с грифом «несекретно»): «У нас сливают два огромных управления». Автор в то время работала в управлении политического планирования Госдепартамента и разделяла позицию сотрудников отдела S/NIS, что их подразделение закрывать преждевременно. Россия и постсоветские государства все еще имели гораздо больше общего друг с другом, чем с любой из европейских стран. Новая администрация хотела продемонстрировать всем, что Россия не заслуживает особого внимания и что США не признают ее особых отношений с другими постсоветскими государствами. В период второго президентского срока Буша центральноазиатские государства были выведены из состава Бюро по делам Европы и переданы в Бюро по делам Южной Азии.

156

Из бесед с Элизабет Джонс.

157

http://www.washingtonpost.com/wp-srv/onpolitics/transcripts/bushtext022701.htm.

158

Bush, Decision Points, p. 195.

159

Rice, No Higher Honor, p. 63.

160

Bush, Decision Points, pp. 195–196.

161

В документальном сериале BBC Putin, Russia and the West Иванов и Райс вспоминают, как в мае 2004 года во время саммита в Москве они вдвоем улизнули с постановки балета «Щелкунчик» в Большом театре, дружно решив, что представление скучное, и вместо этого отправились смотреть неклассический авангардный балет [на репетиции в театре балета Бориса Эйфмана. Прим. пер.].

162

Rice, No Higher Honor, pp. 62, 174.

163

Расшифровка материалов пресс-конференции Буш – Путин 18 июня 2011 года. http://cnn.worldnews.printhtis.clickability.com/pt/cpt?expire=-1&title=CNN.com+-+Transcript%3A+Bush.

164

Из интервью с присутствовавшим на переговорах сотрудником Госдепартамента.

165

Bush, Decision Points, p. 196.

166

Rice, No Higher Honor, p. 63.

167

Интервью Пауэлла в документальном сериале BBC Putin, Russia and the West, part 1.

168

Буш и Путин: идеальная пара // Коммерсантъ Власть. 2001. 26 июня (№ 25).

169

Из бесед с высокопоставленными сотрудниками администрации Буша.

170

Peggy Noonan, “A Chat in the Oval Office,” Wall Street Journal, June 26, 2001.

171

Цит. по совместной пресс-конференции Владимира Путина и Джорджа Буша 13 ноября 2001 года в Вашингтоне.

172

Baker and Glasser, p. 121.

173

Steve Coll, Ghost Wars (New York: Penguin Press, 2004), p. 185.

174

См. отчет Комиссии 9/11: http://www.9-11commission.gov/report/911Report.pdf.

175

Evgeny Primakov, A World Challenged (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2004), p. 76.

176

Bush, Decision Points, p. 196; Woodward, p. 118.

177

Документальный сериал BBC Putin, Russia and the West, part 1.

178

http://www.ng.ru/politics/2001-09-20/insider.html.

179

Primakov, A World Challenged, p. 69.

180

Putin, Russia and the West. С. Иванов, в чем-то похожий на Путина, в 1999 году, после того как семья Ельцина выбрала преемником Путина, недоумевал в разговоре с одним американским чиновником: «Не понимаю, почему выбор пал на него. Я-то имел генеральское звание, а он был всего-то подполковником КГБ».

181

Baker and Glasser, p. 130.

182

Из бесед с Михаилом Касьяновым, тогда занимавшим пост премьер-министра.

183

Woodward, p. 118.

184

Из бесед с Григорием Явлинским.

185

“Putin to Offer Vision of Europe,” CNN online, September 25, 2001, http://edition.cnn.com/2001/WORLD/europe/09/25/gen.russia.germany1050/index.html.

186

Rumsfeld, pp. 372, 382–384.

187

Из интервью с Джоном Болтоном.

188

Независимая газета. 2001; 21 декабря. 2002. 15 января.

189

Andrew Jack, Inside Putin’s Russia (Oxford: Oxford University Press, 2004), p. 260.

190

Cited in Baker and Glasser, p. 138.

191

Речь Путина в Бундестаге: www.freerepublic.com/focus/f-new/532647/posts.

192

Rumsfeld, p. 397.

193

George Tenet, At the Center of the Storm (New York: Harper Collins, 2007), pp. 275–276.

194

Из бесед с некоторыми сотрудниками, работавшими по линии контртеррористического сотрудничества с Россией, в том числе с Ричардом Армитеджем.

195

Стенограмма пресс-конференции Буш – Путин 13 ноября 2001 года на PBS Newshour: www.pbs.org/newshour/bb/terrorism/july-dec01/excerpts_11-13.html.

196

Из интервью с послом Стивеном Пайфером. Российский посол сказал ему, что поездка в Кроуфорд была бы «перебором».

197

Высказывания президента Буша и президента Путина по поводу обмена российских школьников и учащихся средней школы в Кроуфорде 15 ноября 2001 года. George W. Bush Archives, http://georgewbush-whitehouse.archives.gov/news/releases/2001/11/20011115-4.html.

198

По свидетельству одного сотрудника Госдепартамента, когда головная группа российской делегации прибыла в Кроуфорд и их знакомили с территорией ранчо, кто-то спросил: «Когда же нам, наконец, покажут истинное жилище [американского президента]»?

199

Из интервью с Доном Эвансом.

200

Из интервью с Дмитрием Трениным.

201

Из интервью с Джоном Байерли.

202

Из интервью с Игорем Ивановым.

203

Из интервью с Александром Волошиным.

204

Angela Stent and Lilia Shevtsova, “America, Russia and Europe: A Realignment?” Survival 44, no. 4 (Winter 2002–2003):21–31.

205

В своих мемуарах Дональд Рамсфельд упоминает, что в августе 2001 года второй человек в иерархии российских вооруженных сил генерал Юрий Балуевский [первый заместитель начальника Генерального штаба ВС РФ] говорил, что, по мнению российской стороны, за самой идеей системы противоракетной обороны стоит не кто иной, как Линдон Ларуш. Rumsfeld, p. 309.

206

John Bolton, Surrender Is Not an Option (New York: Simon and Shuster, 2008), p. 74.

207

Secretary Rumsfeld Joint Press Availability with Russian Defense Minister, December 17, 2001, http://avalon.law.yale.edu/sept11/dod_brief132.asp.

208

Jack, pp. 2–3.

209

Text of President Bush’s 2002 State of the Union Address, January 29, 2002, www.washingtonpost.com/wp-srv/onpoliyics/transcripts/sou012.

210

Интервью со Стивеном Пайфером.

211

Bolton, p. 77.

212

Treaty between the United States of America and the Russian Federation on Strategic Offensive Reductions, May 24, 2002, www.state.gov/avc/trty/127129.htm.

213

Goldgeier and McFaul, p. 323; Victor Yesin, “Nuclear Disarmament: Problems and Prospects,” Russia in Global Affairs 6, no. 1 (January – March2008), http://eng.globalaffairs.ru/number/n_10357.

214

Примаков. Годы в большой политике. С. 67.

215

Полный текст совместного заявления о новом стратегическом партнерстве см. на http://www.state.gov/avc/try/127129.htm.

216

Putin, Russia and the West, интервью с лордом Робертсоном и канцлером Шрёдером.

217

“Why NATO Should Invite Russia to Join,” записка Ричарда Хааса, руководителя Отдела политического планирования Государственного департамента США, госсекретарю Колину Пауэллу 27 июля 2001 года. С разрешения Государственного департамента США.

218

Интервью с Ричардом Хаасом.

219

James A. Baker, “Russia in NATO?” Washington Quarterly 26 (Winter 2002): 95–103.

220

Сборник речей и новых положений, выдвинутых на саммите НАТО в Риме см. NATO – Russia Council, Rome Summit, 2002, NATO, www.nato.int/docu/basictext/b020528e.htm.

221

“The Transatlantic Partnership at the Crossroads: Meeting NATO’s Five Challenges,”speech by U.S. Ambassador to NATO Alexander Vershbow at the Netherland Institute of International Relations, March 23, 2001, http://european-security.com/index.php?id=868.

222

Евгений Примаков. Годы в большой политике. С. 64.

223

Из обсуждений, в которых автор участвовала в период работы в Бюро политического планирования Госдепартамента и в формате США – НАТО, а также на встрече Совета евроатлантического партнерства в Риге, 2001 год.

224

“Prague Summit Declaration,” www.nato.int/docu/pr/2002/p02-127e.htm.

225

Baker and Glasser, p. 221.

226

Hill and Gaddy, pp. 198–199.

227

Putin, Russia and the West, part 1; Baker and Glasser, p. 87.

228

Lilia Shevtsova, Putin’s Russia (Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 2005), pp. 114–120; Крыштановская О. Анатомия российской элиты. М.: Захаров, 2004. С. 372–376.

229

http://www.bartleby.com/124/pre67.html.

230

George W. Bush, Decision Points (New York: Crown Publishers, 2011), pp. 397, 430, 435.

231

Condoleezza Rice, No Higher Honor (New York: Random House, 2010), pp. 325, 328.

232

Bush, Decision Points, p. 233.

233

Выступление Ходорковского на встрече с российскими промышленниками см. в документальном сериале BBC Putin, Russia and The West, episode 1.

234

Цит. по: Daniel Yergin, The Quest (New York: Penguin 2012), p. 40.

235

Newsru, декабрь 2005.

236

Эти высказывания Путин сделал в ходе заседания Валдайского клуба в Москве 6 сентября 2004 года.

237

Автор лично присутствовала на той встрече с Путиным, которая затянулась до позднего вечера.

238

Независимая газета. 2004. 11 сентября.

239

Bush, “President’s Address to the U.N. General Assembly,” New York Times, September 21, 2004, http://www.nytimes.com/2004/09/21/international/21WEB-PTEX.html.

240

Интервью со Стивеном Хэдли.

241

Washington Post, February 24, 2005, http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2005/03/23/AR2005032300625.html.

242

Цит. по публикации «Газеты.ру» от 20 ноября 2004 года.

243

Peter Baker and Susan Glasser, Kremlin Rising (New York: Simon and Schuster, 2005), p. 377.

244

Daniel Treisman, The Return (New York: Free Press, 2010), p. 113.

245

Цит. по публикации «РИА Новости» от 27 января 2012 года.

246

Putin, Russia and the West, part 2.

247

Stephen Sestanovich, At Odds with Iran and Iraq: Can the United States and Russia resolve their differences? (Washington, DC: Century Foundation and Stanley Foundation, February 2003).

248

См. Donald Rumsfeld, Known and Unknown (New York: Penguin, 2011), ch. 30.

249

Dick Cheney, In My Time (New York: Threshold Editions, 2012); Rumsfeld; Paul Pillar “Intelligence, Policy and the War in Iraq,” Foreign Affairs 26 (March – April 2006).

250

John Bolton, Surrender Is Not an Option (New York: Simon and Shuster, 2008), pp. 442–447.

251

Rumsfeld, p. 441.

253

Bush, Decision Points, p. 245.

254

Rumsfeld, p. 444.

255

CNN, “Old Europe” Hits Back at Rumsfeld, January 24, 2003, http://www.cnn.com/2003/WORLD/europe/01/24/france.germany.rumsfeld/.

256

Интервью с Ричардом Хаасом.

257

Интервью с Ричардом Армитеджем и с Ричардом Хаасом.

258

См.: http://www.cnn.com/2003/US/02/05/sprj.irq.powell.transcript/.

259

Colin Powell in Putin, Russia and the West, part 1.

260

Газета. ру. 2003. 10 февраля; Известия. 2003. 11 февраля.

261

Baker and Glasser, pp. 224–225.

262

Интервью с Александром Волошиным.

263

Primakov, A World Challenged, pp. 91–93.

264

Интервью с Дэниелом Фрайдом.

265

James M. Goldgeier and Michael McFaul, Power and Purpose: U.S. Policy toward Russia after the Cold War (Washington, DC: Brookings Institution Press), p. 328.

266

Bush, Decision Points, p. 233.

267

Rice, No Higher Honor, p. 212.

268

Интервью с Доном Эвансом.

269

Интервью с Ричардом Хаасом.

270

Goldgeier and McFaul, pp. 106–328.

271

Baker and Glasser, p. 223.

272

Lilia Shevtsova, Putin’s Russia (Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace 2005), p. 267.

273

Примаков Е. Годы в большой политике. М.: Коллекция «Совершенно секретно», 1999. С. 240.

274

Andrew Jack, Inside Putin’s Russia (Oxford: Oxford University Press, 2004), p. 290; Baker and Glasser, p. 220.

275

PBS, “Putin, Chirac, Schroeder Discuss Post-Saddam Iraq,” Online Newshour, April 11, 2003, PBS.org, http://www.pbs.org/newshour/updates/meeting_04-11-03.html; Lenta.ru. 2003. 12 апреля.

276

Grani.ru. 2003. 24 сентября; Newsru.com. 2003. 23 сентября.

277

Независимая газета. 2004. 8 августа.

278

Цит. по: Baker and Glasser, p. 228.

279

Интервью с Ричардом Армитеджем и Стивеном Пайфером.

280

Rice, No Higher Honor, pp. 212–214.

281

Jack, pp. 294–295.

282

Это замечание сделано в разговоре с автором.

283

Baker and Glasser, pp. 229–230.

284

Shevtsova, Putin’s Russia, p. 272.

285

Charles King, “The Benefits of Ethnic War,” World Politics 53, no. 4 (2001): 524–552.

286

Lincoln Mitchell, The Color Revolutions (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012), p. 15.

287

Интервью с Мэтью Брайзой.

288

Интервью с Томасом Грэмом.

289

Washington Post, November 11, 2003.

290

Интервью с Джеймсом Макдугаллом.

291

Интервью с послом Ричардом Майлсом.

292

Evgeny Primakov, A World Challenged (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2004), p. 127.

293

Charles King, The Ghost of Freedom (New York: Oxford University Press, 2008), p. 230.

294

Интервью с Мэтью Брайзой.

295

Putin, Russia and the West, part 2.

296

Там же.

297

Интервью с послом Ричардом Майлсом.

298

Там же.

299

Rice, No Higher Honor, p. 356.

300

Ronald D. Asmus, A Little War That Shook The World (New York: Palgrave Macmillan, 2010), pp. 56–57.

301

Putin, Russia and the West, part 2.

302

Интервью с Ричардом Майлсом. В разговоре Майлс также критически отзывался о ближнем круге Саакашвили, включая его американского советника Дэниела Кунина.

303

http://www.eurasianet.org/departments/insight/articles/eav022404.shtml.

304

Angus Roxburgh, The Strongman in the Kremlin: Vladimir Putin and the Struggle for Russia (London: I. B Taurus, 2012), pp. 114–117.

305

“Johnson’s Russia List,” transcript of September 6, 2004, Valdai meeting, RussiaList.org, http://www.russialist.org/8369-putin.php.

306

“On the ‘Orange Revolution’ the U.S. has Spent Tens of Millions,” http://obozrevatel.com/news/2007/4/161/165939.htm.

307

Polit.ru. 2004. 6 мая.

308

Перипетии дискуссии можно найти в книгах: Timothy Snyder, The Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine and Belarus, 1569–1999 (New Haven: Yale University press, 2003); Andrew Wilson, The Ukrainians: Unexpected Nation (New Haven: Yale University press, 2002).

309

Daniel Yergin, Shattered Peace: The Origins of the Cold War and the National Security State (Boston: Houghton Mifflin 1976), ch. 2.

310

Paul D’Anieri, Orange Revolution and Aftermath (Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2010).

311

Putin, Russia and the West, part 2.

312

Rice, No Higher Honor, p. 358.

313

Roxburgh, p. 133.

314

Oleksandr Sushko and Olena Prystayko, “Western Influence,” in Anders Aslund and Michael McFaul, Revolution in Orange (Washington, DC: Carnegie Endowment For international Peace, 2006).

315

www.novgaz.ru/data/2005/17/06.html.

316

Sushko and Prystayko, p. 134.

317

Беседа с президентом Александром Квасьневским; Квасьневский рассказал BBC, что Путин сначала предложил на роль посредника при переговорах Бориса Ельцина, однако польский президент отклонил это предложение.

318

Putin, Russia and the West, part 2.

319

Ivan Kravtsev, “Russia’s Post-Orange Empire,” www.opendemocracy.net/2947.

320

Интервью с Андреем Кортуновым, который в то время работал у Джорджа Сороса в России.

321

Такой комментарий Сергей Марков сделал на конференции, которую проводило Deutsche Gesellschaft fuer Auswaertige Politik [Немецкое общество внешней политики], Берлин, 22 марта 2005. Автор присутствовала на заседании вместе с мистером Марковым.

322

Пресс-конференция Станислава Белковского для Federal News Service, новостной организации из Вашингтона, 17 мая 2005 года. Цит. по: Aslund and McFaul, p. 159.

323

Eric McGlinchey, “Autocrats, Islamists and the Rise of Radicalism in Central Asia,” Current History 104, no. 684 (October 2005): 336–342.

324

www.newsru.ru/world/28Feb2005/vote/html; Associated Press, “Kyrgyz President Akayev Flees,” Fox.com, http://www.foxnews.com/story/2005/03/25/report-kyrgyz-president-akayev-flees/; http://www.newsru.ru/world/28Feb2005/vote/html.

325

Martha Olcott, “Lessons of the Tulip Revolution,” Testimony, Commission of Security and Cooperation in Europe, Hearing on Kyrgyzstan’s Revolution: Causes and Consequences, April 7, 2005.

326

RIA Novosti, “Kyrgyzstan: Central Asian domino effect,” RIA.ru. http://en.ria.ru/analysis/20050330/39700822.html.

327

Rumsfeld, p. 633.

328

Alexander Cooley, Great Games, Local Rules (New York: Oxford University Press, 2012), p. 102.

329

Интервью с Джеймсом Макдугаллом.

330

McGlinchey, pp. 337–338.

331

Cooley, p. 38.

332

Rice, No Higher Honor, p. 458.

333

Rumsfeld, pp. 635–636.

334

Комментарии Путина на заседании Валдайского клуба, 5 сентября 2005 года. Цит. по: Время новостей. 2005. 7 сентября.

335

Rumsfeld, p. 640.

336

George W. Bush, speech at International Republican Institute, Washington, DC, May 18, 2005, http://www.iri.org/sites/default/files/President%20Bush’s%20speech.pdf.

337

Cooley, p. 2.

338

Интервью с Дэниелом Фрайдом. Разговор состоялся в Лондоне, куда Буш прибыл, чтобы выступить с речью в британском парламенте.

339

Интервью со Стивеном Хэдли.

340

Интервью с Томасом Грэмом. 28 сентября 2004 года негосударственный экспертный центр «Проект “Новый американский век”» [Project for a New American Century], где придерживались неоконсервативных взглядов, опубликовал подготовленное обеими политическими партиями открытое письмо к руководству государства с критикой России за отказ от демократии. Отсюда и первое сделанное Бушем осуждающее заявление в адрес России, которого, как считает Грэм, сам Буш делать не хотел.

341

Интервью с Джошуа Болтеном. Буш посетил Украину с визитом в апреле 2008 года И, судя по всему, заключил, что политическая ситуация в этой стране настолько мутная и запутанная, что сторонний наблюдатель никак не сможет в ней разобраться.

342

Интервью с Джошуа Болтеном.

343

Например, заместитель помощника госсекретаря по делам Центральной Азии и Кавказа Дэвид Меркель рассказывал автору, что для того, чтобы его материал был завизирован, ему не позволялось упоминать Россию.

344

Dick Cheney, In My Time (New York: Threshold Editions, 2012), p. 428.

345

Dick Cheney, speech at Vilnius Conference, Vilnius, 2006, http://georgewbush-whitehouse.archives.gov/news/releases/2006/05/print/20060504-i.html.

346

Автор получила противоречивые сведения от сотрудников Буша в Белом доме и из Госдепартамента о том, была ли речь Чейни согласована с кем-либо за пределами его аппарата.

347

http://oneworld.blogsome.com/2006/04/29/bush-meets-alieyv-in-washington.

348

Ilan Greenberg and Andrew Kramer, “Cheney, Visiting Kazakhstan, Wades into Energy Battle,” New York Times, May 6, 2006, http://www.nytimes.com/2006/05/06/world/europe/06cheney.html?pagewanted. В подтверждение, что в координации политики по отношению к России и к Евразии имеются структурные проблемы, Дэниел Фрайд рассказал автору, что хотя он и был знаком с вильнюсской речью вице-президента, его не посвятили в то, о чем тот планирует говорить в Казахстане.

349

Интервью с Дэвидом Меркелем.

350

Интервью со Стивеном Хэдли.

351

Вице-президент США Дик Чейни раскритиковал Россию за ограничение свобод. Newsru.com. 2006. 4 мая. http://www.newsru./com/Russia/04may2006/cheyne.html.

352

СМИ назвали выступление Чейни о России «возвращением холодной войны». Newsru.com. 2006. 5 мая. http://www.newsru.com/russia/05may2006/coldwar.html.

353

Phillippe Naughton, “Putin Takes Swipe at Hungry America’s ‘Comrade Wolf,’ ”The Times, May 10, 2006, http://www.thetimes.co.uk/tto/news/world/europe/article2602032.ece.

354

Интервью с Андреем Кортуновым.

355

Сурков В. Национализация будущего. Эксперт. 2006. 20 ноября.

356

Пресс-конференция Суркова на саммите G8 в Санкт-Петербурге в июне 2006 года. http://en.g8russia.ru/news/20060704/1168817.html.

357

Lenta.ru, “Путин предпочел российскую демократию иракской,” lenta.ru, http://lenta.ru/news/2006/07/15/democracy/.

358

Пресс-конференция Буша в Белом доме 17 октября 2007 года. Эта фраза Буша чрезвычайно уязвила деятелей российской оппозиции, как и намек Буша, что россияне вообще не способны к демократии.

359

Обращение Путина к членам международного дискуссионного клуба «Валдай», Сочи, 14 сентября 2007 года. www.kremlin.ru/eng/text/speeches/2007/09/14/1801_type82917type84779_144106.html.

360

Независимая газета. 2006. 29 июня.

361

Lenta.ru. 2006. 14 июля. http://lenta.ru/news/2006/07/14/html.

362

Интервью с Джошуа Болтеном.

363

Интервью с Томасом Грэмом.

364

Интервью с Юрием Ушаковым.

365

Цит. по: Newsru.com. 2006. 10 октября.

366

Angus Roxburgh, The Strongman in the Kremlin: Vladimir Putin and the Struggle for Russia (London: I. B Taurus, 2012), p. 178.

367

Alexander Goldfarb and Maria Litvinenko, Death of a Dissident (New York: Free Press, 2007).

368

Condoleezza Rice, No Higher Honor (New York: Random House, 2011), p. 363.

369

Встреча Путина с участниками Международного дискуссионного клуба «Валдай» 14 сентября 2007 года. www.kremlin.ru/eng/text/speeches/2007/09/14/1801_type82917type84779_144106.shtml.

370

Выступление Владимира Путина на 43-й Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности 12 февраля 2007 года. http://archive.kremlin.ru/appears/2007/02/10/1737_type63374type63376type63377type63381type82634_118097.shtml.

371

Newsru.com. 2007. 12 февраля. www.newsru.com/world/12Feb2007/putin.html.

372

Robert Gates, speech, Munich Security Conference, Munich, February 11, 2007, http://www.defense.gov/transcripts/transcript.aspx?transcriptid=3888.

373

Tony Snow, press briefing, The White House, Washington, DC, February 12, 2007, http://georgewbush-whitehouse.archives.gov/news/releases/2007/02/20070212-3.html.

374

Economist, “Not a Cold War, but a Tiff,” February 15, 2007, http://www.economist.com/node/8703054/.

375

Некоторые участники Мюнхенской конференции не скрывали, что разделяют взгляды Путина.

376

Andrew Kramer, “Putin Is Said to Compare U.S. Policies to Third Reich,” New York Times, May 9, 2007, http://www.nytimes.com/2007/05/10/world/europe/10russia.html.

377

Adi Ignatius, “A Tsar Is Born,” Time Magazine, December 19, 2007, http://www.time.com/time/specials/2007/article/0,28804,1690753_1690757_1690766,00.html.

378

Dmitri Trenin, “Russia Leaves the West,” Foreign Affairs 85, no. 4 (July – August 2006): 87–96.

379

Daniel Yergin, The Quest (New York: Penguin 2012), p. 302.

380

Robert S. Litwak, “Living with Ambiguity: Nuclear Deals with Iran and North Korea,” Survival 50, no. 1 (February – March 2008): 91–118.

381

Director of National Intelligence, “Iran: Nuclear Intensions and Capabilities, ”National Intelligence Council, Washington, DC, November, 2007, http://www.dni.gov/files/documents/Newsroom/Press Releases/2007 Press Releases/20071203_release.pdf.

382

Коммерсантъ. 2001. 12 марта.

383

smi.ru/text/02/02/04/11455.html.

384

Hannes Adomeit, Russlands Iran-Politik unter Putin (Berlin: Stiftung Wissenschaft und Politik, 2007).

385

Независимая газета. 2000. 19 октября.

386

Grani.ru. 2008. 24 августа.

387

Интервью с Джоном Болтоном.

388

Gazeta.ru. 2007. 20 июня.

389

Adomeit, pp. 30–41; Yury Federov, “Russian Policy on Iran,” World Today 63, no. 2 (February 2007): 4–6.

390

Интервью с Джоном Болтоном.

391

Mark Fitzpatrick, “Iran and North Korea: The Proliferation Nexus,” Survival 48, no. 1 (Spring 2006): 70; Eugene Rumer, Russian Foreign Policy Beyond Putin, Adelphi Paper 390 (London: Routledge, 2007), pp. 36–38.

392

К. Райс и С. Лавров, пресс-конференция в посольстве США в Москве 15 октября 2005 года.

393

Elaine Sciolino, “Russia and West Split on Iran Nuclear Issue,” New York Times, March 7, 2006, http://www.nytimes.com/2006/03/07/international/europe/07iran.html?pagewanted=print.

394

Steven Lee Myers, “Russia Says It Opposes UN Sanctions on Iran,” New York Times, August 26, 2006, http://www.nytimes.com/2006/08/26/world/middleeast/26russia.html.

395

UN resolutions 1737, 1747, 1803, http://www.un.org/sc/committees/1737/. Посол США при ООН Джон Болтон рассказывал автору, что с послом РФ при ООН Андреем Денисовым было гораздо проще найти общий язык, чем с его преемником на этом посту Виталием Чуркиным, которого Болтон охарактеризовал как «самого бесполезного эмиссара родом из времен холодной войны».

396

Rice, No Higher Honor, pp. 626–627.

397

Коммерсантъ. 2007. 20 августа.

398

Интервью со Стивеном Рейдмейкером и Эриком Эдельманом.

399

Luke Harding, “Russia Threatening New Cold War over Missile Defence,” The Guardian, April 10, 2007, http://www.guardian.co.uk/world/2007/apr/11/usa.topstories3. Цит. по: Российская газета. 2007. 11 апреля; Коммерсантъ. 2007. 12 апреля.

400

RIA Novosti, “Putin, Rice Agree to Tone Down Rhetoric, Turn to Real Issues,”en.ria.ru, May 15, 2007, http://en.ria.ru/world/20070515/65534640.html.

401

Condoleezza Rice, speech with Russian Foreign Minister Sergey Lavrov, Embassy of the United States, Moscow, May 15, 2007, http://iipdigital.usembassy.gov/st/english/article/2007/05/20070516083633idybeekcm0.501919.html#axzz2UjTgLQ4L

402

Rice, No Higher Honor, pp. 577–578. Райс характеризует ОДКБ как «жалкую попытку создать структуру наподобие Варшавского договора».

403

Wade Boese, “Bush, Putin Leave Arms Dispute Unsettled,” Arms Control Today, May 2008, http://www.armscontrol.org/act/2008_05/BushPutin.

404

C. J. Chivers, “Putin Proposes Alternatives to Missile Defense,” New York Times, June 9, 2007. http://www.nytimes.com/2007/06/09/world/europe/09azerbaijan.html.

405

Roxburgh, p. 203.

406

Fred Kaplan, “Putin’s Clever Missile-Defense Gambit,” Slate.com, July 5, 2007, http://www.slate.com/articles/news_and_politics/war_stories/2007/07/how_putin_played_bush_in_kennebunkport.html.

407

Rice, No Higher Honor, p. 580.

408

http://www.nytimes.com/2007/07/02/us/02cnd-putin.html?_r=0.

409

Интервью с Эриком Эдельманом.

410

Roxburgh, p. 204.

411

Peter Baker, “No Pact, but Bush, Putin Leave a Map,” Washington Post, April 7, 2008, http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/story/2008/04/07/ST2008040700729.html.

412

Oksana Antonenko, “Russia and the Deadlock Over Kosovo,” Survival 49, no. 5 (Autumn 2007): 93.

413

Там же, p. 94.

414

Rice, No Higher Honor, p. 579.

415

Интервью с Джеймсом Макдугаллом.

416

http://ria.ru/world/20070608/66931903.html.

417

Strategic Survey 2008 (London: IISS Press, 2008), pp. 200–201.

418

РИА Новости. 2008. 22 февраля; Коммерсантъ. 2007. 25 января.

419

Nicholas Kulish and C. J. Chivers, “Kosovo Is Recognized, but Rebuked by Others,” New York Times, February 19, 2008, http://www.nytimes.com/2008/02/19/world/europe/19kosovo.html?pagewanted=all.

420

Интервью с Фионой Хилл.

421

Rice, No Higher Honor, p. 636.

422

U.S.-Russia Strategic Framework Declaration, April 6, 2008, http://moscow.usembassy.gov/sochi-declaration-040608.html.

423

“President Bush Participates in Joint press Availability with President Putin of Russia,” www.whitrehouse.gov/news/repeases/2008/04/print/200080406–3.html.

424

Rice, No Higher Honor, pp. 678–679.

425

Интервью с Джошуа Болтеном.

426

George W. Bush, Decision Points (New York: Crown Publishers 2005), p. 434.

427

Rice, No Higher Honor, p. 670.

428

Интервью с Викторией Нуланд.

429

Ronald Asmus, A Little War That Shook the World (New York: Palgrave Macmillan, 2010), p. 244; Интервью с Эриком Эдельманом.

430

Интервью с Дэймоном Уилсоном.

431

Интервью с Фионой Хилл. На одной из встреч ее спросили: «А вы что, против демократии и свободы?»

432

Rice, No Higher Honor, p. 672.

433

Putin, Russia and the West, part 3.

434

Eugene Rumor and Angela Stent, Repairing U.S.-Russian Relations: A Long Road Ahead (Washington, DC: Institute for National Strategic Studies and Georgetown University, 2009).

435

Angela Stent, Russia and Germany Reborn: Unification, the Soviet Collapse and the New Europe (Princeton: Princeton University Press, 1999).

436

Angela Stent, “Berlin’s Russia Problem,” National Interest 88 (2006).

437

Asmus, A Little War That Shook the World, p. 120.

438

Roxburgh, p. 224.

439

Автор лично присутствовала на заседании 1 апреля 2008 года поздно вечером, где выступал заместитель помощника госсекретаря по делам Закавказья Мэтью Брайза.

440

Интервью со Стивеном Хэдли.

441

Rice, No Higher Honor, pp. 673–675. In Putin, Russia and the West, part III, Штайнмайер ссылается на тот факт, что некоторые политики из Центральной Европы позволили себе проводить прямые параллели между действиями современной Германии и Германии времен нацизма.

442

Asmus, A Little War That Shook the World, pp. 133–134.

443

Bucharest summit Declaration, April 3, 2000, http://www.nato.int/cps/en/natolive/offical_texts_8443.htm?mode_pressrelease; conversation with Steven Hadley; Putin, Russia and the West, part 3.

444

Выступление Путина на саммите НАТО в Бухаресте. www.unian.net/rus/news/news-247139.html.

445

Блок НАТО разошелся на блокпакеты // Коммерсантъ. 2008. 7 апреля. http://www.kommersant.ru/doc/877224.

446

Rice, No Higher Honor, pp. 675–676; Asmus, A Little War That Shook the World, pp. 135–136.

447

Grani.ru. 2008. 5 апреля. www.grani.ru/War/m .135278.html.

448

News.bbc.co.uk/2/hi/europe/4534267.stm.

449

Интервью с Джошуа Болтеном и Ричардом Майлсом.

450

Выступление Буша в Тбилиси 10 мая 2005 года. http://armenia.usembassy.gov/news051005.html.

451

Asmus, A Little War That Shook the World, pp. 147–148.

452

Putin, Russia and the West, part 3.

453

Rice, No Higher Honor, pp. 685–686.

454

Asmus, A Little War That Shook the World, p. 154.

455

Independent International Fact-Finding Mission on the Conflict in Georgia, www.ceiig.ch/report.html.

456

Roxburgh, p. 241.

457

YouTube, August 16, 2008, http://www.youtube.com/watch?v=syKMsDS2OzE.

458

Asmus, A Little War That Shook the World, p. 168; U.S. Cyber Consequences Unit, Overview by the US-CCU of the Cyber Campaign against Georgia in August of 2008 (Washington, DC: August 2009).

459

Саакашвили назвал доклад «дипломатической победой Грузии»: www.ria.ru/world/20091001/187164307.html. А председатель комитета Государственной Думы по международным делам Константин Косачев заявил, что доклад указывает на Грузию как на агрессора. www.ria.ru/politics/20090930/1870350.html.

460

Официальный сайт Independent International Fact-Finding Mission on the Conflict in Georgia (Независимой международной комиссии по выяснению обстоятельств конфликта в Грузии) www.ceiig.ch. Самое полное описание конфликта содержится в книге Асмуса A Little War That Shocked the World («Маленькая война, которая потрясла весь мир»). Асмуса критиковали за прогрузинский перекос в изложении событий, однако его книга содержит самую полную картину событий, приведших к войне. О чем до сих пор мало что известно, так это о позиции российской стороны.

461

Из интервью с Джошуа Болтеном.

462

Bush, Decision Points, p. 434.

463

Из интервью с Майклом Малленом.

464

Asmus, A Little War That Shook the World, p. 199.

465

Putin, Russia and the West, part 3.

466

Из интервью со Стивеном Хэдли.

467

Rice, No Higher Honor, pp. 686–693; Rice, speech to German Marshall Fund, Washington, DC, September 18, 2008.

468

Asmus, A Little War That Shook the World, p. 203.

469

Российские СМИ обвиняли Вашингтон в развязывании новой холодной войны. См.: Труд. 2008. 14 августа.

470

Независимая газета. 2008. 12 августа.

471

Стенограмма встречи участников Международного клуба «Валдай» 12 сентября 2008 года. www.kremlin.ru.

472

Когда автор осенью 2008 года читала в МГИМО курс по американо-российским отношениям, ее студенты организовали пункт сбора гуманитарной помощи «жертвам геноцида» в Южной Осетии.

473

Экономические новости. 2008. 16 августа.

474

Из интервью со Стивеном Хэдли.

475

Из интервью с Дэниелом Фрайдом.

476

Dan Eggen, “Bush Reflects on Russian Relations,” Washington Post, November 23, 2008, http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2008/11/22/AR2008112200502.html?nav=hcmodule.

477

База данных МВФ.

478

Economist Intelligence Unit 15 March 2012, “Russia business Environment at a Glance,” http://country.eiu.com.

479

Valdaiclub.com/economy/50600.html.

480

Болеее подробное обоснование этой точки зрения приводится в статье Andrei Shleifer and Daniel Treisman, “Russia as a Normal Country,” Foreign Affairs, March – April 2004.

481

Эрик Краус – один из самых примечательных экспертов, ведущих бизнес в России. В своем новостном бюллетене он последовательно хвалит экономическую политику Путина, противопоставляя ее некомпетентной политике стран Запада, и высмеивает критику, которую они высказывают в адрес России. См. для примера: “Enter Dragon, Smoking,” Truth & Beauty (& Russian Finance), January 31, 2012. http://www.truthandbeauty.ru/global-macro/enter-dragon-smoking/.

482

Edward Keenan, “Moscovite Political Folkways,” Russian Review 45 (1986): 125–181.

483

Fiona Hill and Clifford D. Gaddy, Mr. Putin: Operative in the Kremlin (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2013), ch. 9.

484

Clifford Gaddy and Andrew Kuchins describe Putin as “The CEO of Russia Incorporated.” “Putin’s Plan,” Washington Quarterly 31, no. 2 (Spring 2008): 122.

485

Dmitri Trenin, Getting Russia Right (Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 2007).

486

Hill and Gaddy, ch. 9.

487

РИА Новости. 2011. 12 января.

488

Путин В. Россия сосредотачивается – вызовы, на которые мы должны ответить // Известия. 2012. 16 января.

489

Подробнее см. Angus Roxburgh, The Strongman in the Kremlin: Vladimir Putin and the Struggle for Russia. London: I. B. Taurus), pp. 284–295.

490

Подробнее к истории с ТНК-BP мы вернемся ниже, в этой же главе.

491

Jim O’Neill, “Building Better Global Economic BRICs,” Goldman Sachs, New York, November 30, 2001, http://www.goldmansachs.com/our-thinking/archive/archive-pdfs/build-better-brics.pdf.

492

Clifford G. Gaddy and Barry W. Ickes, “Russia after the Global Financial Crisis,” Eurasian Geography and Economics 51, no. 3 (2010): 281–311; Anders Aslund and Andrew Kuchins, The Russia Balance Sheet (Washington, DC: Peterson Institute, April 2009), ch. 3.

493

Выступление на 12-м Петербургском международном экономическом форуме 8 июня 2008 года. www.archive.kremlin.ru/eng/speeches/2008/06/07/1338_type82914type127286_202288.shtml.

494

Bobo Lo, “Russia’s Crisis – What It Means for Regime Stability and Moscow’s Relations with the World,” Center for European Reform Policy Brief, February 2009.

495

Dmitri Medvedev, “Russia-U.S. Relations and Russia’s Vision for International Affairs,” speech, Brookings Institution, Washington, DC, April 13, 2010, http://www.brookings.edu/events/2010/04/13-medvedev#ref-id=20100413_medvedev1.

496

Newsru.com. 2008. 29 декабря. www.newsru.com/finance/29dec2008/putincrisis.html.

497

Эти обвинения Путин повторил в своей статье 2012 года «Россия сосредотачивается – вызовы, на которые мы должны ответить».

498

Roxburgh, p. 274.

499

Обращение Путина к Всемирному экономическому форуму в Давосе 28 января 2009 года. http://ria.ru/economy/20090129/160410501.html.

500

Gaddy and Ickes, p. 282.

501

www.rt.com/news/st-petersburg-world-economic-forum-day-2.

502

Комсомольская правда. 2010. 18 января.

503

Roxburgh, pp. 272–273.

504

Putin, Russia and the West, part 4.

505

Sergei Guriev and Aleh Tsyvinski, “Challenges Facing the Russian Economy after the Crisis,” in Anders Aslund, Sergei Guriev and Andrew Kuchins, ed., Russia after the Global Economic Crisis (Washington, DC: Brookings Institution, June 2010), ch. 1.

506

Thane Gustafson, Capitalism Russian Style (Cambridge: Cambridge University Press, 1999), pp. 64–65.

507

Joseph Berliner, Factory and Manager in the USSR (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1957).

508

Интервью с Дрю Гаффом.

509

Andrew McChesney, “Investing Millions of Dollars with Texan Sense,” Moscow Times, September 23, 2011, http://www.themoscowtimes.com/business/article/qa-investing-millions-of-dollars-with-texan-sense/444185.html.

510

Интервью с Томасом Пикерингом.

511

New York Times, December 25, 2012.

512

Reuters, February 13, 2013.

513

Moscow Times, June 3, 2008.

514

Thane Gustafson, Wheel of Fortune: The Battle for Oil and Power in Russia (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012), p. 6.

515

www.bp.com/livebp_internet/globalbp/globalbp_uk_english/reporets_and_publicaitons/statistical_enery_review__2011/STAGING/local_assets/pdf/statistical_reveiw_of_world_energy_repor_2012.pdf.

516

“The Evolution of Global Energy Markets,” Russia in Global Affairs 5, no. 1 (January – March 2007).

517

Daniel Yergin, The Quest (New York: Penguin Books, 2012).

518

Перевод этого научного труда на английский язык можно найти в Journal of Eurasian Law 2, no. 1 (2009): 27–174. Научный сотрудник Брукингского института Клиффорд Гэдди утверждает, что существенная часть диссертации является плагиатом из книги двух профессоров американской бизнес-школы, выдержки из труда которых обнаруживаются в диссертации Путина. См.: Chronicle of Higher Education, March 26, 2006.

519

Harley Balzer, “Vladimir Putin’s Academic Writings and Russian Natural Resource Policy,” Problems of Post-Communism (January – February 2006): 48–54.

520

www.kremlin.ru/eng/speeches/2006/09/09.

521

В 2011 году встреча Валдайского клуба проходила в изысканном ресторане Le Cheval Blank при подмосковном конноспортивном комплексе. В широкой дискуссии, которая затрагивала целый спектр вопросов, живой интерес у премьер-министра Путина вызвала только проблема сланцевого газа.

522

Marshall Goldman, Petrostate: Putin, Power and the New Russia (New York: Oxford University Press, 2008), pp. 58–60, 139–144.

523

Yergin, The Quest, pp. 335–336.

524

Заметки к встрече Международного дискуссионного клуба «Валдай».

525

Angela Stent, From Embargo to Ostpolitik: The Political Economy of West German-Soviet Relations, 1955–1980 (New York: Cambridge University Press, 1981); Angela Stent, Soviet Energy and Western Europe (New York: Praeger, 2003).

526

Yergin, The Quest, p. 337.

527

Robert Larsson, Russia’s Energy Policy: Security Dimensions and Russia’s Reliability as an Energy Supplier (Stockholm: Swedish Defense Research Agency, 2006).

528

Подробнее см.: Margarita Balmaceda, Energy Dependency, Politics and Corruption in the former Soviet Union (New York: Routledge, 2008).

529

Интервью с Игорем Ивановым.

530

Agence France Press, January 1, 2009.

531

Yergin, The Quest, p. 413. Германия планирует закрыть все свои АЭС к 2022 году.

532

Автор лично присутствовала при дискуссии, когда представитель высшей власти США выговаривал одному из государств – членов ЕС за слишком тесные связи с Россией в области энергоносителей, но получил категорический отпор от европейского чиновника.

533

Yergin, The Quest, ch. 16.

534

На Форуме в 2009 году Миллер заявил главам всех ведущих международных энергетических компаний, что если им не нравится иметь дело с Россией, она вполне может продавать свой газ кому-нибудь другому. После чего с гордым видом покинул трибуну, не удосужившись выслушать их ответ на свое заявление. Автор присутствовала на обоих заседаниях, и в 2009 году, и в 2010-м.

535

Из интервью с послом Ричардом Морнингстаром.

536

Yergin, The Quest, p. 47.

537

Из интервью с послом Ричардом Морнингстаром.

538

Yergin, The Quest, p. 60.

539

Из интервью с Ричардом Морнингстаром.

540

Коммерсантъ. 2002. 19 сентября. № 169; Ekho no. 208, October 31, 2002; Centrasia.ru, April 14, 2002.

541

Из интервью с Ричардом Морнингстаром.

542

www.centrasia.ru/newsA.php?st=1254129360.

543

Хронику событий см. на www.gazprom.ru/production/projects/pipelines/south-stream.

544

Из интервью с высокопоставленным чиновником Евросоюза.

545

Из интервью с Ричардом Морнингстаром.

546

Richard Sakwa, The Quality of Freedom: Putin, Khodorkovsky and the Yukos Affair (Oxford: Oxford University Press, 2009).

547

Из интервью с Дональдом Эвансом.

548

Gustafson, Wheel of Fortune.

549

Эванс говорил автору, что американский бизнес «не придал особого значения» аресту Ходорковского.

550

Gustafson, Wheel of Fortune, pp. 424–426.

551

www.rosneft.com/printable/news/pressrelease/30082011.html.

552

Yergin, The Quest, p. 43.

553

Wall St. Journal, April 18, 2012; Andrew Kramer, “In Bid for BP’s Stake of Venture, Russia Seeks to Boost Energy Assets,” New York Times, July 25, 2012, http://www.nytimes.com/2012/07/25/business/global/rosneft-opens-talks-on-buying-bps-stake-in-oil-joint-venture.html?pagewanted=all.

554

Yergin, The Quest, p. 42.

555

Полный отчет о мероприятии см. “U.S.-Russia Commercial Energy Summit, ”Baker Institute Study, no. 21, February 2003.

556

Из интервью с Дональдом Эвансом.

557

Из интервью с Дэниелом Поунменом.

558

Scott Borgerson, “The Scramble for the Arctic,” Foreign Affairs 87, no. 2 (March – April 2008).

559

Wojciech Lorenz, “Could the Arctic Warm Up NATO-Russia Relations?” Policy Paper no. 4 (52), February 2013, PISM (Warsaw: Polish Institute of International Affairs).

560

Katarzyna Zysk, “Russia’s Arctic Strategy,” JFQ, no. 57 (2010): 103–110.

561

National Intelligence Council, Russia: The Impact of Climate Change to 2030, Special Report NIC 2009–04 (Washington, DC, April 2009).

562

“The Agreement between the Government of the United States of America and the Government of the Russian Federation”, www.state.gov/r/pa/prs/2011/01/153418.htm.

563

Подробнее на эту тему см.: Anton Khlopkov, “US-Russian 123 Agreement Enters into Force: What Next?” Center for Energy and Security Studies, January 11, 2011, www.ceness-russia-org. [русскоязычный вариант: http://ceness-russia.org/data/doc/11–01–11-US-Russian-123-Agreement.pdf].

564

Из интервью с Дэниелом Понеманом.

565

Viatcheslav Evseev, “WTO Accession and Its Implications for the Russian Economy,” talk at Georgetown University Center for Eurasian, Russian and East European Studies, April 11, 2012.

566

Коммерсантъ. 2012. 31 мая.

567

Выступление Владимира Путина в Госдуме РФ, Москва, 8 мая 2012 года.

568

Rusiko Machaidze, “SGS to Monitor Goods across Russia-Georgia Border,” Democracy & Freedom Watch, November 9, 2011, http://dfwatch.net/sgs-to-monitor-goods-across-russia-georgia-border-71587; Eurasia Daily Monitor, December 5, 2011.

569

Anders Aslund and Gary Clyde Hufbauer, The United States Should Establish Normal Trade Relations with Russia (Washington, DC: Peterson Institute for International Economics, 2012).

570

http://rt.com/usa/news/clinton-and-lavrov-hit-the-peregruzka-button/.

571

На самом деле российские газеты, описывая речь Джо Байдена в Мюнхене, употребляли слово «перезагрузка», но, судя по всему, никто в Вашингтоне не обратил на это внимания. (Говоря об отношениях с Россией, Байден, в частности, отметил, что «пора нажать на кнопку перезагрузки». Прим. пер.)

572

Цит. по: Susan Glasser, “Minister No,” Foreign Policy, May – June 2013, p. 60.

573

http://vz.ru/politics/2009/3/6/262919.html.

574

Интервью Сергея Рябкова // Эхо Москвы. 2012. 26 января.

575

Интервью с Майклом Макфолом.

576

English.ruvr.ru .2012_12_19/Putin_to_give_Big_Press_Conferernce.

577

Barack Obama, The Audacity of Hope (New York: Vintage, 2006), p. 370.

578

www.debates.org/index.php?page=2008-debate-transcript.

579

www.debates.org/index.php?page=october-7-2008-debate-transcrip.

580

http://lenta.ru/artciles/2008/09/29/debate/; http://ria.ru/analytics/20080929/151678101.html.

581

Рабочую группу по делам России и Евразии возглавлял Майкл Макфол, профессор Стэнфордского университета; в 2008 году он был назначен старшим директором по делам России в Белом доме, а в 2012-м – послом США в России. Автор входила в состав упомянутой группы.

582

Интервью с Томасом Донилоном.

583

Henry A. Kissinger and George P. Shultz, “Building on Common Ground with Russia,” Washington Post, October 8, 2008.

584

http://www.kremlin.ru/transcripts/1968.

585

Специалисты американского пиар-агентства Ketchum, консультировавшего в то время Кремль, настоятельно рекомендовали президенту упомянуть об избрании Обамы в речи, подготовленной к 5 ноября, и произнести несколько обнадеживающих фраз, но этот совет не был принят во внимание. Angus Roxburgh, The Strongman in the Kremlin: Vladimir Putin and the Struggle for Russia (London: I. B. Taurus), 260.

586

Из интервью с Юрием Ушаковым.

587

По свидетельству высокопоставленного чиновника Госдепартамента, в нескольких случаях администрация Обамы делала попытки пригласить Путина посетить США с делегацией бизнесменов, но тот отклонял их.

588

http://www.securityconference.de/Sergej-B-Iwanow.224+M52087573ab0.0.html.

589

Текст речи Джо Байдена см.: http://germany.usembassy.gov/events/2009/feb-biden-security/.

590

“Russian Officials, Media Welcome Biden Munich Speech,” (Washington, DC: Open Source Center, February 9, 2009). См. также: Независимая газета. 2009. 9 февраля.

591

Программная речь Майкла Макфола в Институте мировой экономики Петерсона 15 апреля 2011 года.

592

Putin, Russia and the West, part 4; interview with Michael McFaul.

593

www.nytimes.com/2009/04/02/world/euopre/02arms.html.

594

www.kremlin.ru, April 1, 2009.

595

www2.lse.ac.uk/publoicevents/pdf/20090602RussianPMTtranscript.

596

Российские обозреватели не преминули прокомментировать этот маленький инцидент в том духе, что Обама знал, кто настоящий хозяин. www.ng.ru/politics/2009–07–08/1_obama.html. Такую же ошибку допускали и россияне. Автор присутствовала на Санкт-Петербургском экономическом форуме в июне 2008 года и лично слышала, как ведущий, когда Медведев прошествовал на сцену, хорошо поставленным басом объявил: «Президент Вла…», но тут же исправился на «Дмитрий».

597

Putin, Russia and the West, part 4.

598

http://feautres.csmonitor.com/globalnews/2009.07/07in-moscow-obama-charms-russians-%E2%80%93-but-not-Putin/.

599

Обсуждение с премьер-министром Путиным в Ново-Огареве 11 сентября 2009 года.

600

Пресс-конференция Обамы и Медведева в Белом доме. http://transcripts.cnn.com/TRANSCRIPTS/0907/06/cnr .04.html.

601

Из интервью с высшим чиновником Государственного департамента.

602

Выступление Обамы в Российской экономической школе 7 июля 2009 года. http://www.nytimes.com/2009/07/07/world/europe/07prexy.text.html?pagewanted=all.

603

Выступление Обамы на саммите лидеров институтов гражданского общества 7 июля 2009 года. http://www.whitehouse.gov/the-press-office/remarks-president-parallel-civil-society-summit.

604

Выступление Медведева в Брукингском институте 13 апреля 2010 года. http://www.brookings.edu/events/2010/04/13-medvedev#ref-id=20100413_medvedev1.

605

Из интервью с Роуз Гёттемюллер.

606

Из интервью с Майком Малленом.

607

Patrick Goodenough, “Putin Impedes Obama’s Plan for a World without Nuclear Weapons,” CNS News, December 30, 2009, http://cnsnews.com/news/article/putin-impedes-obama-s-plan-world-without-nuclear-weapons.

608

Roxburgh, pp. 267–268; Putin, Russia and the West, part 4.

609

Из интервью с высокопоставленным чиновником администрации.

610

Пресс-конференция Обамы и Медведева в Праге 26 марта 2010 года. http://www.whitehouse.gov/the-press-office/remarks-president-obama-and-president-medvedev-russia-new-start-treaty-signing-cere. Цитаты Медведева даны по http://www.vesti.ru/doc.html?id=351995&tid=79353.

611

Полный текст договора см. на http://news.kremlin.ru/ref_notes/512.

612

Congressional Digest, “Senate Ratifies New START Treaty”, December 22, 2010, http://congressionaldigest.com/senate-ratifies-new-start-treaty/.

613

Коммерсантъ. 2012. 6 февраля; http://eng.mil.ru/en/science/publications/more.htm?id=11730484@cmsArticle.

614

www.america.gov/st/peacesec-english/2010/April/20100413153843esnamfuako .2951624.html.

615

Obama, State of the Union Address, U.S. Capitol, Washington, DC, February 12, 2013, http://www.nytimes.com/2013/02/13/us/politics/obamas-2013-state-of-the-union-address.html?pagewanted=all.

616

Steven Pifer, The Next Round: The United States and Nuclear Arms Reductions after New START (Washington, DC: Brookings Institution, November, 2010).

617

Дальнейшее обсуждение этой темы см. в Missile Defense in Europe – The Political and Security Dimensions (Paris: EU Institute for Security Studies, February 2008).

618

“An Open Letter to the Obama Administration from Central and Eastern Europe, ”Gazeta Wyborcza, July 15, 2009, http://wyborcza.pl/1,76842,6825987,An_Open_Letter_to_the_Obama-Administrsation_from_central.html.

619

Подробнее см.: Tom Collina, “The European Phased Adaptive Approach at a Glance,” http://www.armscontrol.org/print/4392; http://www.state.gov/t/avc/rls/162447.htm.

620

“Open Letter to President Obama on Central Europe,” Foreign Policy Initiative, October 2, 2009, http://www.foreignpolicyi.org/content/open-letter-president-obama-central-europe.

621

Spiegel Online, September 17, 2009.

622

Из интервью с Иво Даалдером.

623

http://www.nato.int/cps/en/natolive/news_68876.htm.

624

Richard Weitz, “Illusive Visions and Practical Realities: Russia, NATO and Missile Defense,” Survival 52, no. 4 (August – September 2010): 99–120.

625

На встрече с Владимиром Путиным, 7 ноября 2011 г., ресторан Le Cheval Blanc, Москва.

626

Josh Rogin, “Medvedev announces failure of U.S.-Russia missile defense talks; threatens to withdraw from New START” Foreign Policy, November 23, 2011, http://thecable.foreignpolicy.com/posts/2011/11/23/medvedev_announces_failure_of_us_russia_missile-defense.

627

Из интервью с адмиралом Майклом Малленом.

628

Из интервью со Стивеном Хэдли.

629

“Putin Voices Pessimism on Missile Defense,” Moscow Times, June 20, 2012. http://www.russialist.org/russia-putin-pessimism-missile-defense-512.php.

630

http://www.interfax.ru/223080.

631

http://articles.washingtonpost.com/2012-03-26/politics/35449106_1_missile-defense-president-obama-russian-president-dmitry-medvedev.

632

http://rt.com/news/us-cancels-missile-interceptors-350/.

633

Moscow Times, March 19, 2013.

634

Обстоятельную дискуссию на эту тему см.: Uwe Halbach “Afghanistan in der Politik Russlands und Zentralasiens” (Berlin: SWP-Studie S31 November 2011).

635

Samuel Charap, Assessing the “Reset” and the Next Steps for U.S. Russian Policy (Washington, DC: Center for American Progress, 2010), pp. 10–11.

636

Данные предоставлены Элис Уэллс, старшим директором по России и Центральной Азии в Совете национальной безопасности, 8 марта 2013 года.

637

“US Helicopter Contract ‘In Place’ Says Russian Arms Firm,” December 3, 2012. http://en.rian.ru/world/20121203/177886242.html.

638

Elizabeth Bumiller and Jane Perlez, “Mullen – Pakistan’s Spy Agency Supported US Embassy Attack,” New York Times, September 22, 2011, http://www.nytimes.com/2011/09/23/world/asia/mullen-asserts-pakistani-role-in-attack-on-us-embassy.html?pagewanted=all.

639

Moscow Times, August 2, 2012.

640

http://www.whitehouse.gov/the-press-office/remarks-president-cairo-university-6–04–09.

641

Roxburgh, p. 266. Когда Лавров потребовал объяснить, почему Россию не информировали об этом, Макфол отвечал: «Мы думали, что вы в курсе. Это же ваши ребята, а не наши».

642

New York Times, October 14, 2009.

643

www.whitehouse.gov/the-press-office/fact-sheet-new-un-security-council-sanctions-iran.

644

“On Measures for the Fulfillment on UN Security council Resolution 1929 of 9 June 2010,” President of Russia, September 22, 2010, http://eng.kremlin.ru/news/980. На русском языке см. http://graph.document.kremlin.ru/page.aspx?1;1298288.

645

Путин не поскупился на похвалы – несколько чрезмерные, – поздравляя иранских и российских специалистов в связи с успешным завершением строительства электростанции. www.km.ru/v-mire/2011/09/13/yadernaya-programma-irana/putin/pozdravil-iran-s-puskom-pervoi-atomnoi-elektrstan.

646

www.reuters.com/assets/print?aid=USTRE7A857620111109.

647

http://nvo.ng.ru/concepts/2011-11-25/1_bomb_html.

648

Moscow News, February 27, 2012.

649

Paul D’Anieri, ed., Orange Revolution and Aftermath: Mobilization, Apathy and the State in Ukraine (Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2010), p. 127.

650

Alexander Cooley, Great Games, Local Rules (New York: Oxford University Press, 2012), pp. 127–129.

651

Jim Nichol, Central Asia: Regional Developments and Implications for US Interests (Washington, DC: Congressional Research Service), pp. 19–20.

652

Выступление Макфола в Институте Петерсона 12 марта 2012 года. http://www.iie.com/publications/papers/transcript_20120312mcfaul.pdf.

653

http://www.channelnewsasia.com/news/world/georgia-pm-backs-inquiry-into-president-/634584.html.

654

Выступление президента Медведева на встрече политических, парламентских и гражданских лидеров Германии в Берлине 5 июня 2008 года. www.ln.mid.ru/brp_4.nsf/0/C080DC2FF8D93629C3257460003496C4.

655

President of Russia, European Security Treaty, November 29, 2009, http://eng.kremlin.ru/news/275.

656

Agreement on Basic Principles Governing Relations among NATO-Russia Council Member States in Security Sphere, December 4, 2009.

657

Hillary Clinton, remarks, L’Ecole Militaire, Paris, January 29, 2010, http://www.state.gov/scertary/rm/2010/01/136273.htm.

658

Theo Sommer, “Germany’s Foreign and Security Policy,” address to the American Council on Germany, New York, December 12, 2011; Margarete Klein and Solvieg Richter, Russland und die euro-atlantische Sicherheitsordnung (Berlin: SWP-Studie, December 2011).

659

Джули Финли, посол США при Постоянном совете ОБСЕ в 2005–2008 годах, полагает, что, несмотря на проблемы ОБСЕ, США могли бы гораздо эффективнее использовать эту организацию. Из интервью с Джули Финли.

660

Isabelle Francois, Whither the Medvedev Initiative on European Security? (Washington, DC: National Defense University, December 2011).

661

NATO press release, “Meeting of the North Atlantic Council at the Level of Foreign Ministers Held at NATO Headquarters, Brussels, December 4, 2009.”

662

“Russian Leaders Hail NATO Secretary General’s Visit; Media Less Positive, ”Open Source Report, December 18, 2009.

663

Военная доктрина Российской Федерации от 5 февраля 2010 года; NATO Strategic Concept, www.natoint/lisbon2010/strategic_concept 2010-eng.pdf.

664

Michael Gaynor, “My Landlord Was a Russian Spy,” Washingtonian, September 2010.

665

Moscow Time, August 8, 2012.

666

Peter Baker, “Despite Arrests, Working to Rebuild Ties with Russia,” New York Times, June 30, 2010, http://www.nytimes.com/2010/07/01/world/europe/01reset.html.

667

В высшей степени маловероятно, чтобы кто-то из россиян, выпущенных из заключения, на самом деле был причастен к шпионажу.

668

Putin, Russia and the West, part 4.

669

“Putin Meets and Praises Agents After Swap with US,” New York Times, July 24, 2010, http://www.nytimes.com/2010/07/25/world/europe/25russia.html.

670

Luke Harding, Mafia State (London: Guardian Books, 2011), pp. 225–244. Люк Хардинг ознакомился со всеми обнародованными документами и написал для своей газеты материал про эти телеграммы.

671

Simon Shuster, “WikiLeaks’ Russian Cables: Bad for Reset, Good for Putin?” Time Magazine, December 2, 2010, http://www.time.com/time/world/article/0,8599,2034670,00.html.

672

По свидетельству посла Джона Байерли, «русские почли за лучшее не принимать в расчет эти материалы, что им очень быстро удалось». Из интервью с послом Джоном Байерли.

673

Два направления – военно-техническое сотрудничество и сотрудничество в области космоса – были добавлены позже, во время саммита G20 в 2012 году. Whitehouse.gov, June 18, 2012.

674

http://www.upi.com/Top_News/World-News/2013/05/08/Putin-dismisses-Deputy-Prime-Minister-Vladislav-Surkov/UPI-90181368053544/.

675

Подробнее об их работе см. http://www.state.gov/p/eur/ci/rs/usrussiabilat/.

676

http://www.guardian.co.uk/world/2011/sep/24/purin-proposed-russian-president-medvedev.

677

Многие обозреватели – как в России, так и за рубежом – задавались вопросом, так ли это было на самом деле, и полагали, что в 2007 году Путин мог еще и сам не знать, захочется ли ему снова пойти в президенты.

678

Putin, Russia and the West, part 4.

679

Путин В. Россия сосредотачивается – вызовы, на которые мы должны ответить // Известия. 2012. 16 января. http://izvestia.ru/news/511884.

680

См. Fiona Hill and Clifford Gaddy, Mr. Putin: Operative in the Kremlin (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2012).

681

«Дело не в США, а в российском народе» // Коммерсантъ. 2011. 15 декабря. http://kommersant.ru/doc/1838682.

682

Майкл Макфол, курировавший в Совете национальной безопасности Россию, еще в бытность профессором Стэнфордского университета много писал о нехватке демократии в России и активно общался с российской оппозицией.

683

Путин В. Россия и меняющийся мир // Московские новости. 2012. 27 февраля. http://mn.ru/politics/20120227/312306749.html.

684

Helene Cooper, “Face to Face, Obama Tries To persuade Putin on Syria,” New York Times, June 18, 2012, http://www.nytimes.com/2012/06/19/world/syria-dominates-as-obama-and-putin-meet.html.

685

“Russia’s Young Muslims Especially Devout,” Moscow Times, August 10, 2012, http://www.themoscowtimes.com/news/article/russias-young-muslims-especially-devout/466349.html. По данным Pew Research Center, молодое поколение российских мусульман более набожны, чем их родители.

686

RBC.ru. 2011. 21 марта. http://www.rbc.ru/fnews.open/20110321190605.shtml.

687

Andrew Osbourn, “Russia Denounces Libya Group as ‘illegitimate,’ ” Telegraph, May 13, 2011, http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/africaandindianocean/libya/8512454/Russia-denounces-Libya-contact-group-as-illegitimate.html.

688

Margarete Klein, Russland und der arabische Fruehling (Berlin: SWP Aktuelle, January 2012).

689

Economist, “Wait and Sea,” economist.com, January 14, 2012, www.economist.com/node/21542793.

690

Подробности см. на www.izvestia.ru/news/499505.

691

“Why Russia Protects Assad,” Financial Times, January 26, 2012;

692

www.mid.ru. 2012. 5 февраля.

693

Margaret Cocker and Jennifer Valentino-Devries, “Syria’s Russia Connection,” Wall St. Journal, August 14, 2012, http://online.wsj.com/article/SB10000872396390444130304577560810962055348.html.

694

Colum Lynch, “Kofi Annan resigns as envoy to Syria,” Washington Post, August 3, 2012. http://www.washingtonpost.com/world/national-security/kofi-annan-resigns-as-envoy-to-syria/2012/08/02/gJQAABj4RX_story.html.

695

Из интервью с Томасом Донилоном.

696

New York Times, May 18, 2013.

697

www.state.gov/pa/prs/ps2013/05/209000.htm.

698

Samuel Charap, “Russia, Syria and the Doctrine of Intervention,” Survival, 55, no 1 (February – March 2013): 35–41.

699

Tom Parfitt, “Vladimir Putin Goes on Offensive against US,” Telegraph, December 20, 2012, http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/vladimir-putin/9759260/Vladimir-Putin-goes-on-offensive-against-US.html.

700

Более обстоятельная дискуссия по этому делу приведена в Roxburgh, pp. 288–291.

701

http://www.frefl.org/articleprintview/24898980.html.

702

Sergei Kislyak, “On Normal Trade Relations and the Deficit of Normality,” The Hill, July 23, 20012.

703

New York Times, December 20, 2013.

704

http://rt.com/politics/official-word/dima-yakovlev-law-full-995/.

705

The Cable, February 27, 2013.

706

http://abcnews.go.com/blogs/headlines/2013/05/russia-unmasks-cia-station-chief-in-moscow/.

707

http://rt.com/politics/russia-issues-first-foreign-951/print/.

708

Moscow Times, January 30, 2013.

709

Washington Post, September 18, 2012.

710

Freedom House, Contending with Putin’s Russia: A Call for American Leadership (Washington DC: Freedom House, February 2013).

711

http://www.itar-tass.com/c154/747324.html.

712

Witold Rodkiewicz, “Russian Foreign Policy Concept” (Warsaw: Center for Eastern Studies, February 20, 2013), www.osw.waw.pl/en/publikacje/eastweek/2013–02–20/russian-federation-s-foreign-policy-concept.

713

Путин отвел Шойгу пять лет на вывод армии на новый уровень // РИА Новости. 2013. 27 февраля. http://ria.ru/defense_safety/20130227/924952020.html.

714

Jonathan Earle, “Romney: Russia Is America’s ‘No. 1 Foe,’ ” Moscow Times, March 28, 2012, www.themoscowtimes.com/mobile/news/article/455607.html. [русск. цитата по Newsru.com http://www.newsru.com/world/28mar2012/pro.html]

715

Angela Stent, “US-Russian Relations in the Second Obama Administration,” Survival 54, no. 6 (Winter 2012–13): 123–139.

716

Angela Stent, “The Return of a Great Power,” in Daniel Yergin and Thane Gustafson, Russia 2010: And What It Means for the World (New York: Vintage, 1995), pp. 210–233.

717

См., например, Robert Kagan and David J. Kramer, “A Bill That Cracks Down on Russian Corruption,” Washington Post, June 6, 2012, http://articles.washingtonpost.com/2012-06-06/opinions/35459957_1_sergei-magnitsky-rule-law-accountability-act-human-rights.

718

Mr. X, “The Sources of Soviet Conduct,” Foreign Affairs, no. 4 (July 1947): 566–582.

719

http://www.nytimes.com/2013/03/23/world/asia/xi-jinping-visits-russia-on-first-trip-abroad.html?pagewanted=all&_r=0.

720

http://rt.com/news/xi-jinping-visit-moscow-642/.

721

http://www.itar-tass.com/en/c142/720570.html.

722

Dmitri Trenin, “After the ‘Reset’ ” (Moscow: Carnegie Moscow Center), March 23, 2011, http://www.carnegie.ru/publications/?fa=43228.

723

Из интервью с Дрю Гаффом.

724

Der Spiegel, March 12, 2012.

725

http://www.nytimes.com/2013/04/08/world/europe/08iht-putin08.html?_r=0.

726

Из интервью с Джоном Байерли.

727

Следует иметь в виду, что когда президентом РФ был Медведев, он проводил политику, одобренную Путиным, за исключением Ливии. У Медведева не было собственной базы поддержки по вопросам внешней политики.

728

Русский Newsweek. Апрель 2012. Журнал опубликовал документ, полученный в результате «утечки» из Министерства иностранных дел, где утверждается, что Россия должна строить «модернизационные альянсы» с Западом, что подразумевает улучшение связей с США и Европой. См.: Программа эффективного использования внешней политики в интересах долгосрочного развития России; Концепция внешней политики Российской Федерации, Министерство иностранных дел РФ, 12 февраля 2013 года.

729

Из интервью с рядом чиновников, которые были причастны к этим вопросам в обеих администрациях.

730

Dmitri Trenin, Post-Imperium (Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace 2011).

731

Из интервью с Уильямом Бёрнсом.

732

Новый интеграционный проект для Евразии – будущее, которое рождается сегодня // Известия. 2011. 3 ноября. См. http://izvestia.ru/news/502761.

733

Радио «Эхо Москвы», эфир от 19 апреля 2013 года.

734

Интерфакс. 2013. 19 апреля.

735

Moscow Times, April 1, 2013.

736

http://carnegieendowment.org/2013/04/12/priorities-for-russia-u.s.-relations-statement-by-former-ambassadors-to-washington-and-moscow/fza1.

737

Из интервью с Джоном Байерли.

738

Текст речи Обамы в Берлине см. на http://www.whitehouse.gov/the-press-office/2013/06/19/remarks-president-obama-brandenburg-gate-berlin-germany.

739

Из интервью с высокопоставленными сотрудниками администрации.

740

http://www.newrepublic.com/article/113615/putin-wont-extradite-snowden-wont-shear-pig.eng.news.kremlin.ru/news/5935/print.

741

http://www.cbsnews.com/8301-202_162-57591783/putin-snowden-must-stop-damaging-our-american-partners/.

742

http://www.reuters.com/video/2013/07/01/putin-calls-on-snowden-to-stop-harming-o?videoId=243705385.

743

http://www.whitehouse.gov/the-press-office/2013/08/07/statement-press-secretary-president-s-travel-russia.

744

http://www.npr.org/blogs/thetwo-way/2013/08/01/207831950/snowden-has-left-moscows-airport-as-russia-grants-asylum.

745

www.whitehouse.gov/the-press-office/2013/08/09/remarks-president-press-conference.

746

http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/europe/russia/10234189/Russian-foreign-minister-tells-US-to-behave-like-grown-ups.html.

747

Автор и сама приложила руку к разработке подобных сценариев еще во времена Советского Союза, когда трудилась в Shell Group Planning, а также после краха СССР в рамках Всемирных экономических форумов.

748

Russia and the World, 2025 (Geneva: World Economic Forum, 2005).

749

Ivan Kravtsev, “Would Democratic Change in Russia Transform Its Foreign Policy?” www.opendemocracy.net/print/70826.

750

Nicholas Eberstadt, “The Dying Bear: Russia’s Demographic Disaster,” Foreign Affairs 90, no. 6 (November – December 2011): 95–109.

751

Из интервью с Генри Киссинджером.

752

Из интервью со Стивеном Хэдли.

753

http://kremlin.ru/news/20603.

754

Hillary Rodham Clinton, Hard Choices (New York: Simon and Schuster, 2014) p. 244.

755

http://www.novayagazeta.ru/news/1682480.html; http://en.ria.ru/russia/20140523/190078404/Russia-Will-Not-Give-Up-Fighters-for-Human-Rights-Putin-on.html.

756

http://www.commondreams.org/headline/2013/10/10-1?print.

757

http://www.washingtonpost.com/politics/washington-post-wins-pulitzer-prize-for-public-service-shared-with-guardian/2014/04/14/bc7c4cc6-c3fb-11e3-bcec-b71ee10e9bc3_story.html.

758

Оригинал: http://www.kremlin.ru/transcripts/20796.

759

http://ww.spiegel.de/international/germany/cover-story-how-nsa-spied-on-merkel-cell-phone-from-berlin-embassy-a-930205.html.

760

http://www.spiegel.de/international/world/the-political-debate-over-offering-snowden-asylum-in-germany-a-931497.html; http://rt.com/news/167572-snowden-german-bauer-award/.

761

http://www.themoscowtimes.com/news/article/edward-snowden-granted-3-year-stay-in-russia-lawyers-say/504728.html.

762

Greg Miller, “U.S. hoped Snowden would slip. He didn’t,” Washington Post June 15, 2014.

763

Edward J. Epstein, “Revisiting Snowden’s Hong Kong Getaway,” Wall Street Journal, June 29, 2014; Michael B. Kelley, “Snowden Wont’ Talk about his time in Hong Kong-And Now we know why,” Business Insider, June 30, 2014.

764

Jim Nichol, Russian Political, Economic and Security Issues and U.S. Interests. Washington DC: Congressional Research Service, January 2014, p. 71.

765

http://www.theguardian.com/world/2013/aug/30/obama-strike-syria-britain-vote.

766

http://www.people-press.org/2013/09/09/opposition-to-syrian-airstrikes-surges/.

767

http://www.whitehouse.gov/the-press-office/2013/09/06/remarks-president-obama-press-conference-g20.

768

Cм.: http://www.nytimes.com/2013/09/12/opinion/putin-plea-for-caution-from-russia-on-syria.html?pagewanted=all. Русский перевод: http://www.kremlin.ru/transcripts/19205.

769

Nichols p. 73.

770

http://www.cfr.org/syria/secretary-kerrys-russian-foreign-minister-lavrovs-remarks-syria-september-2013/p31389.

771

http://valdaiclub.com/politics/62880.html.

772

https://www.google.com/?gws_rd=ssl#q=putin+most+powerful+man+in+the+world+forbes; https://www.google.com/?gws_rd=ssl#q=putin+international+person+of+the+year.

773

http://www.nytimes.com/2013/10/02/world/europe/group-nominates-putin-for-nobel-peace-prize.html.

774

http://www.reuters.com/article/2014/06/23/us-syria-crisis-chemicalweapons-idUSKBN0EY18T20140623.

775

http://www.nytimes.com/2007/07/05/sports/05iht-SOCHI .4.6519083.html.

776

http://www.cbsnews.com/news/russia-beefs-up-security-after-bombings-raise-olympic-fears/.

777

http://www.cnn.com/2014/02/04/world/europe/russia-sochi-winter-olympics/.

778

http://www.washingtonpost.com/blogs/worldviews/wp/2014/02/04/journalists-at-sochi-are-live-tweeting-their-hilarious-and-gross-hotel-experiences/.

779

http://www.businessweek.com/articles/2014-01-02/the-2014-winter-olympics-in-sochi-cost-51-billion.

780

http://www.nytimes.com/2013/06/12/world/europe/russia-passes-bill-targeting-some-discussions-of-homosexuality.html?_r=0.

781

http://www.nytimes.com/2013/06/12/world/europe/russia-passes-bill-targeting-some-discussions-of-homosexuality.html?_r=0.

782

http://valdaiclub.com/politics/62880.html.

783

http://www.nytimes.com/2013/12/18/sports/olympics/obama-names-gay-athletes-to-delegation.html?module=Search&mabReward=relbias%3Aw&_r=0.

784

http://www.nytimes.com/2014/01/27/opinion/at-sochi-a-high-bar-for-putin.html.

785

http://abcnews.go.com/ThisWeek/full-week-interview-transcript-russian-president-vladimir-putin/story?id=21585835&page=8.

786

http://www.nytimes.com/2014/01/18/world/europe/lgbt-olympics-putin-russia.html.

787

http://www.theguardian.com/world/2013/dec/20/mikhail-khodorkovsky-germany-prison-pardon-putin.

788

http://parade.condenast.com/261214/linzlowe/olympics-opening-ceremony-sochi-games-kick-off-with-fireworks-and-musical-extravaganza/.

789

Marcel van Herpen, «Putin’s Wars: The Rise of Russia’s New Imperialism,» Lanham, Md: Rowman and Littlefield, 2014, p .2.

790

http://eeas.europa.eu/eastern/faq/index_en.htm.

791

http://en.ria.ru/russia/20131121/184845623/Ukraine-Rejects-Laws-to-Free-Tymoshenko-Jeopardises-EU-Deal.html.

792

http://www.eu2013.lt/en/news/statements/-joint-declaration-of-the-eastern-partnership-summit-vilnius-28-29-november-2013.

793

http://en.ria.ru/world/20131215/185581972.html.

794

http://www.nytimes.com/2014/02/07/world/europe/ukraine.html?action=click&module=Search&region=searchResults&mabReward=relbias%3Ar&url=http%3A%2F%2Fquery.nytimes.com%2Fsearch%2Fsitesearch%2F%3Faction%3Dclick%26region%3DMasthead%26pgtype%3DHomepage%26module%3DSearchSubmit%26contentCollection%3DHomepage%26t%3Dqry421%23%2FObama%2Bon%2BYanukovych%2Ffrom20140201to20140222%2F.

795

http://www.nytimes.com/2014/02/07/world/europe/ukraine.html?action=.

796

http://www.nytimes.com/2014/02/20/world/europe/ukraine.html.

797

http://www.nytimes.com/2014/02/23/world/europe/ukraine.html.

798

http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/europe/ukraine/10656023/In-pictures-Inside-the-palace-Yanukovych-didnt-want-Ukraine-to-see.html?frame=2834873.

799

http://www.nytimes.com/2014/02/28/world/europe/hagel-warns-russia-not-to-intervene-in-ukraine.html.

800

http://iipdigital.usembassy.gov/st/english/texttrans/2014/03/20140302295200.html#ixzz34QlAvkv8.

801

http://www.state.gov/r/pa/prs/ps/2014/03/222988.htm.

802

http://news.kremlin.ru/news/20603 [Оригинал: http://kremlin.ru/news/20603].

803

Alexander Solzhenitsyn, Rebuilding Russia [ «Как нам обустроить Россию»].

804

http://www.nytimes.com/2014/04/17/world/europe/between-obama-and-putin-a-game-of-he-said-he-said.html?_r=0.

805

http://www.nytimes.com/2014/03/03/world/europe/pressure-rising-as-obama-works-to-rein-in-russia.html?hp.

806

http://eng.globalaffairs.ru/book/The-man-behind-Putins-pugnacity-16532.

807

http://www.nytimes.com/2014/04/18/world/europe/deal-is-reached-to-ease-tension-in-east-ukraine.html?_r=0&assetType=nyt_now.

808

http://www.brookings.edu/blogs/up-front/posts/2014/06/27-poroshenko-signs-eu-ukraine-association-agreement-pifer.

809

http://www.nytimes.com/2014/05/21/world/europe/us-imposes-new-sanctions-on-12-russians.html.

810

http://abcnews.go.com/blogs/politics/2014/06/obama-and-putin-talk-at-d-day-celebration/.

811

http://www.whitehouse.gov/the-press-office/2014/07/18/statement-president-ukraine.

812

http://www.nytimes.com/2014/07/21/world/europe/malaysia-airlines-jet-ukraine.html?_r=0.

813

http://www.nytimes.com/video/world/europe/100000003007434/intercepted-audio-of-ukraine-separatists.html.

814

http://www.nytimes.com/2014/07/20/world/europe/with-jets-fall-war-in-ukraine-is-felt-globally.html?ref=world; http://rt.com/news/174412-malaysia-plane-russia-ukraine/.

815

http://english.pravda.ru/hotspots/disasters/18-07-2014/128077-putin_malaysia_boeing-0/.

816

http://english.pravda.ru/opinion/columnists/19-07-2014/128094-nato_putin-0/.

817

http://rt.com/news/174412-malaysia-plane-russia-ukraine/.

818

http://online.wsj.com/articles/malaysia-airlines-flight-17-hit-by-high-energy-objects-says-dutch-report-1410251123.

819

http://www.nbcnews.com/storyline/ukraine-plane-crash/mh17-wreckage-has-been-hacked-saws-osce-says-n161846.

820

http://www.nytimes.com/2014/07/19/world/europe/world-leaders-call-for-inquiry-into-ukraine-plane-crash.html.

821

http://www.spiegel.de/international/world/spiegel-editorial-time-to-impose-tough-sanctions-on-russia-a-983210.html.

822

http://www.rferl.org/content/russia-sanctions-explainer/25475746.html.

823

http://www.nytimes.com/2014/08/05/world/europe/germany-blocks-delivery-of-military-parts-to-russia.html?ref=europe&_r=0.

824

http://rt.com/news/174740-france-mistral-delivery-russia/.

825

Frankfurter Allgemeine Zeitung, September 15, 2014.

826

http://www.nytimes.com/2014/08/05/world/europe/germany-blocks-delivery-of-military-parts-to-russia.html?ref=europe&_r=0.

827

http://www.nytimes.com/2014/08/03/world/europe/us-nuclear-deal-with-russia-fails-as-tensions-rise.html?module=Search&mabReward=relbias%3Ar%2C%7B%221%22%3A%22RI%3A5%22%7D&_r=0.

828

http://www.nytimes.com/2014/08/06/world/europe/putin-urges-economic-retaliation-for-sanctions-over-ukraine-conflict.html.

829

http://inosmi.ru/nationalinterest_org/20140729/221998432.html?id=222001870.

830

http://rt.com/usa/158268-cia-brennan-ukraine-visit/.

831

Paul Robinson, “Putin’s Philosophy,” The American Conservative, March 28 2012 (Source for Ivan Ilyin). http://www.theamericanconservative.com/articles/putins-philosophy.

Content

Анджела Стент
Почему Америка и Россия не слышат друг друга? Взгляд Вашингтона на новейшую историю российско-американских отношений

От автора

Список сокращений

Пролог Джордж Буш и рождение новой России

Реакция на коллапс СССР

Умеренная перезагрузка

Как обезопасить ядерное оружие

Экономическая помощь: нет новому плану маршалла

Глава 1 Шоу Билла и Бориса

«Знаток России»

Вашингтон и Москва: новые перспективы

Как Ельцину помогали удержаться у власти

Российские контрагенты Вашингтона

Разработка основ двусторонней политики

Ядерное наследие

Иранская ядерная программа

Глава 2 Пересмотр взглядов на евроатлантическую безопасность

Балканы

Ельцин сходит со сцены: как Клинтон и Путин упустили из виду проблему терроризма

Глава 3 Буш и путин в эпоху терроризма

Новый человек в Кремле

На сцену выходит буш: выборы 2000 года

«Давайте перейдем к делу»

Первый контакт двух президентов

Теракты и предложение Путина

Кроуфордский саммит

Великие ожидания

Выход из договора по ПРО

Нато устраивает «Большой взрыв»

Путинская «вертикаль власти»

Накануне войны в Ираке

Глава 4 Война в Ираке

Путинская управляемая демократия

Дорога к войне

Глава 5 «Цветные революции»

Постсоветский синдром

«Революция Роз»

«Оранжевая революция»

Далее – тюльпаны

Нет «Цветной революции»: Андижан и потеря Карши-Ханабада

«Цветные революции» в перспективе

Глава 6 Мюнхенская речь

«Товарищ волк»

«Суверенная демократия»

В поисках преемника

Путинский залп

Иран

Противоракетная оборона

Глава 7 От Косова до Грузии: распад

И снова нато

Августовские пушки и танки

Глава 8 Экономика и энергетика: проблема заинтересованных групп

Russia inc.

Российская экономика в 2000–2013 годы

Американский бизнес в России

Энергетическая сверхдержава

Российская энергетика и администрация Буша

Каспийское дерби: чем больше трубопроводов, тем лучше

Американские энергетические компании в России

Энергетическое сотрудничество в госсекторе

Арктика

Изменение климата

Мирный атом

ВТО и конец поправки Джексона – Вэника

Глава 9 Перезагрузка или перегрузка? Инициатива Обамы

Президентская кампания 2008 года и избрание Обамы

Перезагрузка и тандем

2009: Лондон и Москва

Обама разгребает президентское наследие

Новый start – договор СНВ-3

Противоракетная оборона

Афганистан

Иран

Глава 10 От Берлина до Дамаска: старые и новые разногласия

Бывшее советское пространство

Архитектура евроатлантической безопасности

Шпионы и утечки

Что важнее: существо или процедура?

Конец тандема: Путин возвращается в Кремль

Соединенные штаты, Россия и «Арабская весна»

Перспективы перезагрузки

Глава 11 Пределы партнерства

Уроки четырех перезагрузок

Партнеры, но не во всем

За рамками перезагрузок

Глава 12 От Сочи до Севастополя: кризис на Украине и конец перезагрузки

Дело Сноудена: долгоиграющий подарок

Сирийская инициатива Москвы

Олимпийские игры в Сочи

Присоединение Крыма

Русский Мир

Война за Новороссию

Крушение рейса MH-17

Новая холодная война?

Три круга России

Благодарности

Перечень лиц, согласившихся дать интервью автору

Хронология основных событий в американо-российских отношениях

1991

1992

1993

1994

1995

1996

1997

1998

1999

2000

2001

2002

2003

2004

2005

2006

2007

2008

2009

2010

2011

2012

2013

2014

Список литературы

Книги и статьи

Медиаресурсы

Сноски