Дэниэл Брук

История городов будущего

Моим родителям

Daniel Brook

A history of future cities

Перевод с английского Дмитрий Симановский

English language edition published by W. W. Norton & Company, © Daniel Brook, 2013.

© Институт медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка», 2014

Предисловие к русскому изданию

Эта книга начинается в Петербурге – как буквально, так и метафорически. Прожив все детство в пригороде Нью-Йорка, в двенадцать лет я совершил свою первую поездку в Старый Свет. Мы с родителями отправились в Россию, где до сих пор живут мои дальние родственники. В Петербурге я узнал почти сказочную историю его создания. Интуристовский гид постоянно указывала на архитектурные детали и приметы ландшафта, из-за которых Петербург больше похож на западный, нежели на русский город. Будучи американцем двенадцати лет отроду, я не до конца понимал, что именно она имела в виду.

Более десяти лет спустя, по заданию редакции я оказался в Индии, где впервые посетил Мумбай (бывший Бомбей). Я бродил по улицам города, вглядывался в неоготические здания университета, суда, железнодорожного вокзала и снова и снова вспоминал Петербург. В жаркой, солнечной Индии странно было думать о России с ее туманами и снегами. Но Бомбей, куда британский колониальный губернатор Генри Бартл Эдвард Фрер пригласил ведущих архитекторов Англии, чтобы построить на берегу Аравийского моря тропический Лондон, однозначно напоминал придуманный Петром Великим арктический Амстердам-на-Неве. Так из прогулок по Мумбаю и воспоминаний о Петербурге родилась идея этой книги.

Поскольку сам я из Нового Света, а писать мне пришлось о Старом, эта книга написана с точки зрения постороннего. Новость о том, что ее решили перевести на русский, сделав мой взгляд постороннего доступным для тех, кто внутри, я воспринял с некоторым трепетом. Для меня большая честь, что издательство Strelka Press поверило в возможный успех моей книги у российской публики, но боюсь, что я, как образованный иностранец, чье знание русского языка ограничивается кириллическим алфавитом (слава богу, в русском немало французских заимствований: метрополитен, ресторан и т. д.), непременно упустил из виду многие реалии Петербурга, столь очевидные для местных жителей. Я надеюсь, что для российских читателей (как и для индийских, китайских и арабских читателей, которые знают Мумбай, Шанхай и Дубай куда лучше меня) диапазон поднятых в книге вопросов с лихвой восполнит ее недостатки. Невероятная история создания Санкт-Петербурга в XVIII веке смотрится рельефнее в свете головокружительного подъема Бомбея в следующем столетии. Понимание роли Петербурга как «окна в Европу» становится глубже, если знать, что Шанхай позже сыграл схожую роль для Китая. Взгляд на бурную историю принудительной модернизации России как на первый пример такого непростого процесса в незападной стране придает местным событиям глобальный контекст. Как и сам Петербург, эта книга может сделать своих русских читателей чуточку менее русскими, но, возможно, им не грех на это пойти ради расширения собственного кругозора.

Новый Орлеан, США, 2014

От автора

Из четырех городов, о которых пойдет речь в этой книге, два – Санкт-Петербург и Мумбай – по-разному назывались в разные периоды истории. Я буду употреблять имя, соответствующее описываемому периоду (например, «Санкт-Петербург времен Екатерины Великой»; «блокада Ленинграда»).

Больше всего в Петербурге, Шанхае и Мумбае привлекает то, что они во многом сохранили свой исторический архитектурный облик. О зданиях, которые все же были разрушены, я буду говорить в прошедшем времени (о колоколах Федоровского собора в Петербурге: «на них были выгравированы портреты всех членов императорской фамилии»); сохранившиеся здания будут описываться в настоящем времени («фасад [мумбайского] кинотеатра “Регал” украшен барельефами с масками трагедии и комедии»).

Все цитаты из внешних источников перечислены в примечаниях. Остальные цитаты взяты из проведенных автором интервью.

Карта мира в проекции Меркатора, 1840. 1. Санкт-Петербург 2. Дубай 3. Мумбай 4. Шанхай © Отдел карт им. Лайонела Пинкаса и принцессы Иордании Фирьял. Нью-Йоркская публичная библиотека, фонды Астора, Ленокса и Тилдена.

Санкт-Петербург, 1776. 1. Петропавловская крепость 2. Кунсткамера 3. Университет 4. Зимний дворец 5. Невский проспект 6. Храм Спаса на Крови 7. Фабрика «Красное знамя» 8. «Газпром-сити» (первоначально предложенное местоположение на Охте). © Библиотека Конгресса

Шанхай, 1862. 1. Конноспортивный клуб (теперь – Народная площадь) 2. Универмаги Sincere и Wing On на Нанкинской улице 3. «Весь мир» 4. Отель Cathay 5. Park Hotel 6. Телебашня «Восточная жемчужина» 7. Небоскреб Jin Mao. © Национальный архив Великобритании

Бомбей, 1909. 1. Университет 2. Вокзал Виктория (теперь – вокзал Чхатрапати Шиваджи) 3. Городской совет 4. Отель Taj Mahal 5. Спортивный клуб Willingdon 7. Резиденция Мукеша Амбани 8. Imperial Towers. © Imperial Gazetteer of India, Библиотека Чикагского университета

Дубай, 2010. 1. Dubai World Trade Center 2. Трудовой лагерь Сонапур 3. Emirates Towers 4. Dubai International Finance Center 5. Dragon Mart 6. Молл Ibn Battuta 7. Удвоенный Крайслер-билдинг 6. Burj Khalifa. © Ali S. Dubai: Gilded Cage. Yale University Press, 2010

Введение

XXI век. Ориентация

Актовый зал Университета Мумбая. © Дэниэл Брук

Где это мы?

Прогулка по Петербургу, Шанхаю, Мумбаю и Дубаю вызывает один и тот же вопрос. Эти мегаполисы выглядят так, будто построили их не в России, Китае, Индии или арабском мире соответственно, а где-то в другом месте, и каждый вызывает ощущение дезориентации, которое одновременно очаровывает и приводит в замешательство. В императорском дворце в сердце Петербурга есть пышная зала, панели на сводах и стенах которой точно повторяют ватиканские фрески, и только снегопад за окном мешает полностью отдаться иллюзии. Шанхайские гостиницы 1920-х годов в стиле ар-деко смотрятся как манхэттенские небоскребы эпохи джаза, чудесным образом перенесенные в город, настолько далекий от Нью-Йорка, что здесь даже не приходится переводить часы – просто два часа дня становятся двумя часами ночи. В Мумбае полуторавековое готическое здание университета напоминает странный, засаженный пальмами Оксфорд, а два одинаковых Крайслер-билдинга в Дубае заставляют задуматься: кому, интересно, пришло в голову, что если один поддельный небоскреб – хорошо, то два и того лучше?

Четыре таких разных города объединяет ощущение дезориентации. И ощущение это не случайно, поскольку дез-ориентация тут – часть замысла.

Ориент (orient) в английском языке – одновременно и существительное, и глагол. Существительное означает «восток»; глагол означает «осознать свое положение в пространстве», но здесь оба этих значения переплетаются. Человек, потерявшись в лесу, может определить свое местонахождение (сориентироваться) по солнцу, зная, что оно встает на востоке (ориент). Ощущение дезориентации, которое оставляют Петербург, Шанхай, Мумбай и Дубай, возникает оттого, что, находясь на востоке, они намерено строились по западному образцу.

Зачастую отношение западных путешественников к этим городам балансирует на грани любви и ненависти. Многие туристы с удовольствием отдыхают в Мумбае, самом космополитичном и развитом городе Индии, от чуждых и непонятных им реалий субконтинента. В центре, выстроенном во времена Британской империи, запрещены авторикши: грохочущие трехколесные повозки, выполняющие роль такси по всей Индии. Даже разгуливающие по улицам коровы, непременная примета индийского городского пейзажа, и те попадаются тут нечасто. Каждое утро, когда с вокзала, напоминающего Сент-Панкрас в британской столице, потоки живущих в пригородах брокеров и секретарей растекаются по неоготическим офисным зданиям, этот поддельный тропический Лондон практически сходит за настоящий. И тем не менее из этой эрзац-столицы с ее величественными банками и красными двухэтажными автобусами западные туристы нередко стремятся сбежать в провинцию, чтобы увидеть «настоящую» Индию.

Дубай, как правило, вызывает куда более суровые суждения. Местные обычаи стерты, арабскую речь вытесняет английский, вместо базаров – торговые центры, в супермаркетах продается свинина, в гостиницах наливают алкоголь; это город, где традиции арабского мира намеренно размываются, уступая место безликому, безвкусному глобальному будущему. В отсутствие очарования старины, которое превратило в памятники архитектуры подделки вроде мумбайского Оксфорда, этот «Лас-Вегас Среднего Востока» легко заклеймить как насквозь фальшивый мегаполис, полностью лишенный культуры.

Но как бы к ним ни относиться, с этими дезориентированными мегаполисами приходится считаться. Дело в том, что это города-идеи; это выраженные в камне и стали метафоры ясно сформулированной цели, имя которой – вестернизация. Вот почему тема телевизионных дебатов, устроенных на британском телевидении в 2009 году, могла звучать так: «Считаете ли вы, что Дубай – это плохая идея?»1 Ничего подобного про, скажем, Сент-Луис на Би-би-си снимать бы не стали, потому что Сент-Луис – это не идея, это просто место на карте.

Что бы туристы или гости телестудии ни думали о дезориентированных городах развивающихся стран, куда важнее, что о них думают их жители. Вопрос, беспокоящий туристов, – где мы находимся? – имеет куда меньшее значение, нежели вопрос, который ставят перед собой обитатели этих городов: кто мы такие? Эти открытые всему миру города заставляют задуматься, что значит быть современным арабом, русским, китайцем или индийцем и могут ли модернизация и глобализация быть чем-то большим, чем эвфемизмами вестернизации. За столетия существования Петербурга, Шанхая и Мумбая в их городском укладе находили выражение разные ответы на эти вопросы. Каждый их квартал отражает свойственное определенному периоду видение будущего России, Китая и Индии. Но какой бы богатой ни была их история, наибольший интерес там представляет не то, что уже существует, а то, что еще может быть создано. Значение этих городов именно в том, что начинались они с обещания построить будущее – и обещание это по-прежнему в силе.

Мир узнал о существовании Дубая всего несколько лет назад. Об этом городе написаны тысячи журнальных статей, где он преподносится Западу с совершенно разных сторон: он и богатый, и безвкусный, и странный, и угрожающий. Но чаще всего Дубай представляли как нечто новое. Построенный в считанные годы глобальный мегаполис с его «галлюцинаторными панорамами»2 привлек внимание всего мира небоскребами рекордной высоты, крытыми горнолыжными спусками и небывалым разнообразием населения. 96 % жителей Дубая – иностранцы^3, и по сравнению с этой цифрой меркнут даже 37 % иммигрантского населения Нью-Йорка^4. По словам двух американских обозревателей, «все и всё, что здесь есть, – роскошь, рабочие, архитекторы, акценты, даже мечты – доставлены сюда на самолете откуда-нибудь еще»5. Но, несмотря на восхищенные рассказы о беспрецедентном взлете Дубая, по-настоящему новой в этом проекте является лишь роль авиации. Он подавался как не имеющее аналогов явление, но в действительности это лишь самое недавнее воплощение довольно старой концепции. Три последних столетия города, построенные по западному образцу, вырастали в развивающихся странах по всему миру в дерзких попытках подтянуть отсталые регионы до уровня современного им мира. Если когда-то быстрота возведения этих городов определялась скоростью океанских лайнеров и поездов, то сегодня их рост обеспечивается межконтинентальной авиацией, способной доставить человека из одного крупного города мира в любой другой в течение одного дня. Так что, хотя город Дубай сам по себе и новый, идея такого города не нова – просто в эпоху работающей на авиационном керосине глобализации такая идея может быть реализована в невообразимые ранее сроки.

Эта книга про идею Дубая – идею, которая зародилась там, где одуряющей жаре Дубая дадут фору нечеловеческие морозы приарктических широт, там, где Нева впадает в Балтийское море. Там в 1703 году на бесплодных, зловонных болотах русский царь Петр Великий заложил город, который должен был во всем походить на города Западной Европы, – образцовый город с колоннами и классическими куполами, но без единой луковичной главки. Копируя свой любимый Амстердам, царь дал своей новой столице не русское, но голландское имя – Sankt Pieter Burkh – и согнал крепостных рыть каналы, чтобы она еще больше походила на великий голландский порт. Он выписал придворных архитекторов со всей Европы и позволил им строить на девственной земле самые современные, самые фантастические здания, какие они только могли спроектировать. Со временем Петербург заполнился иностранными специалистами, и русской знати пришлось научиться говорить на французском, международном языке того времени, подобно тому, как влиятельные подданные арабских эмиратов сегодня говорят по-английски.

Когда Петербург только закладывался, посетители салонов Лондона и Парижа посмеивались над молодым царем и его нелепой промерзлой Венецией, покрытой сетью непригодных для судоходства обледеневших каналов. Но смешки вскоре заглохли; за несколько десятилетий Петербург стал самым космополитичным городом Европы. Не прошло и века с его основания, как просвещенным европейцам уже приходилось ездить туда, чтобы посмотреть на шедевры, созданные их собственными соотечественниками, – столько искусства закупала и отправляла в свой петербургский дворец Екатерина Великая. Но вскоре и русским самодержцам пришлось начать считаться с современными людьми, которых породил этот город. Новая столица строилась как декорация современности, как экспериментальный мегаполис, где не стесненные бюджетом и существующей застройкой зодчие могли сооружать все, что позволяло их мастерство и воображение. Но этот современный город, с его свежевозведенными университетами и научными музеями, которые были построены и поначалу укомплектованы одними только иноземными специалистами, изменил своих обитателей. Чем шире становился их кругозор и чем больше распространялось там просвещение, тем меньше их устраивал общественный договор, обещавший им чудеса будущего в обмен на средневековую покорность.

Потрясенные взлетом Петербурга, шутившие над Петром европейцы принялись ему подражать, не вдаваясь в присущие его городу противоречия и конфликты. Сколотив к XIX веку громадные империи, великие державы начали создавать по всему миру поселения в западном духе, где оторванные от родины дельцы чувствовали себя как дома, а местные народы восхищались чужими технологическими достижениями. Самыми крупными из таких городов стали практически европейские мегаполисы Шанхай и Бомбей (ныне Мумбай), служившие воротами в Китай и Индию соответственно. В Шанхае, отхватив себе по куску земли, британцы, французы и американцы основали колонии, похожие на родные им города. Британцы построили оживленный порт без единой пагоды и приберегли луга для занятий спортом, французы засадили деревьями гармоничные бульвары с элегантными кафе, а американцы сварганили архитектурный винегрет в духе Дикого Запада и назвали его главную улицу Бродвеем. Для своих ворот в Индию британцы для начала создали собственно остров Бомбей, с помощью масштабной мелиорации превратив тесный архипелаг в просторный участок суши у побережья субконтинента. Затем на подготовленном таким образом холсте они изобразили в камне свой тропический Лондон, викторианский неоготический мегаполис с ощетинившимися горгульями вокзалами и университетскими корпусами.

Если Шанхай и Бомбей должны были стать для проектировавших их европейцев поселениями, где все удобно и знакомо, то у китайских и индийских обитателей эти непривычные новые здания, да и сами космополитичные города, напротив, вызывали попеременно недоумение, страх и воодушевление. Именно в Бомбее индийцы впервые познакомились с железными дорогами. Именно в Шанхае китайцы увидели первый небоскреб. Как правило, лишенные доступа в устроенные на их земле белые сообщества, китайцы и индийцы вскоре начали создавать собственные версии структур и учреждений, завезенных к ним с запада, но остававшихся им недоступными. Шанхайцы основали собственные торговые корпорации и первый в Китае выборный городской совет, а коренные жители Бомбея – самобытную киноиндустрию и антиколониальную ассамблею. Эти англоговорящие города стали горнилом китайского и индийского прогресса, где местные жители в спорах формулировали, что это значит – быть китайцем или индийцем в современном мире. Эти колониальные города породили мужчин и женщин, которым стало нестерпимым колониальное иго и которые в конце концов его свергли.

Петр Великий и модернизаторы последующих веков, будь то иностранные империалисты, из которых полностью состоял городской совет дореволюционного Шанхая, или местные автократы, как шанхайский мэр эпохи экономических преобразований Чжу Жунцзи, всегда старались перенести на новую почву только избранные элементы западного общества. Такая позиция подразумевает необходимость принимать решения о том, какие из характерных компонентов современности – развитие технологий, всеобщую грамотность, индустриализацию или, может, социальное равенство – стоит добавить в плавильный котел создаваемого общества. Разумеется, власть имущие предпочитают импортировать только то, что, по их мнению, будет укреплять и усиливать их господство, и отказываются от всего, что может поставить его под вопрос. Однако, несмотря на тщательную проработку мизансцен, которой самозваные режиссеры современности уделяют столько внимания, у руководимых ими народов есть удивительная склонность выходить за рамки сценария. В творческих импульсах, которые помимо архитектуры – небоскребов 1920-х годов в Шанхае, кинотеатров в стиле ар-деко в Бомбее – проявились и в петербургской литературе, шанхайской моде и мумбайском кинематографе, эти города-эпигоны породили потрясающие по своей оригинальности явления, ставшие результатами самоопределения, которое их правители так старались подавить. То, что началось как копирование западных городов, – реплика ватиканских лоджий Рафаэля, которую Екатерина Великая заказала для своей резиденции в Санкт-Петербурге, фасад венецианского Дворца дожей, который британские архитекторы прилепили к библиотеке Бомбейского университета, часовая башня Биг-Чинг в Шанхае, недвусмысленный ответ лондонскому Биг-Бену, – стало чем-то совершенно новым. Декларативная, мишурная современность этих городов стала настоящей, когда созданное ими разноликое, образованное, космополитичное население начало подвергать сомнению установленные для них правила.

Вместе с тем каждый из этих трех городов переживал периоды утраты веры в современность. Когда местные жители разочаровывались в возможности равноправного общения между народами, эти города отгораживались от внешнего мира. Не случайно именно Петербург породил большевиков, Шанхай – китайских коммунистов, а Мумбай – Индийский национальный конгресс: силы, которые в той или иной мере оборвали связи своих стран с остальной планетой. И если эти старшие города-побратимы дают хоть какое-то представление о будущем Дубая, то его правителям стоит задуматься об опасной игре во Франкенштейна, которую они затеяли, создавая свой город.

Идея Дубая – та же, что и у Петербурга, Шанхая и Мумбая, – это идея нашего времени: века Азии, века урбанизации. Перемещение из сельской местности в большой город, столь характерное для Петербурга на протяжении трех столетий и для Шанхая и Мумбая последних 150 лет, стало определяющим движением XXI века. Каждый месяц в развивающихся странах 5 миллионов человек переезжают из деревни в город^6, где они сталкиваются с западными потребительскими товарами, культурными нормами и архитектурными особенностями, которые когда-то были исключительной прерогативой этих трех городов. В начале XVIII века лишь русский царь-идеалист массово выписывал западных специалистов в помощь своему правительству; сегодня власти во всем мире прибегают к советам консультантов McKinsey и бюрократов из Всемирного банка. В середине XIX века только в Бомбее разнообразие населения и сопутствующее ему напряжение было так велико, что газетная карикатура на пророка Магомета могла спровоцировать охватившее весь город восстание мусульман против неверных; в последние годы подобные беспорядки вспыхивали в городах по всему миру. Сто лет тому назад Шанхай стал первым городом мира, где открылось отделение Гарвардского университета; сегодня кампусы ведущих американских университетов есть повсюду от Дохи (Корнелл) до Сингапура (Йель).

Когда-то не имевший аналогов дезориентированный вид этих городов, ставших местом встречи Востока и Запада, сегодня уже никого не удивляет. Торговые центры, как в Нью-Джерси, рассыпаны вокруг Бангалора и Ченнаи, а вдоль автомобильных эстакад Пекина и Чэнду выстроились подразделения крупных компаний, как в Калифорнии. Вырастают новые города вроде Шеньчженя, полностью состоящего из современных зданий и заселенного исключительно мигрантами, а старинные поселения, как Абу-Даби, который сравняли с землей и выстроили заново, выглядят немногим старше. Если сто лет назад устроенные по западному образцу Шанхай и Бомбей выделялись на фоне других центров развивающегося мира, то сегодня их значение как раз в том, что они теряются в общей массе. Исторические города-ворота перестали быть чем-то необычным; теперь они – первые примеры воплощения идеи, позднее захватившей весь мир. Из дня сегодняшнего историю этих опередивших время городов можно рассматривать как генеральную репетицию XXI века.

На нынешней все еще ранней стадии обратной глобализации после холодной войны быть современным китайцем – означает жить в «Округе Ориндж», созданном по калифорнийским лекалам охраняемом поселке в окрестностях Пекина, а быть современным арабом – значит жить в «Беверли-Хиллз» недалеко от Каира. Подобные декорации Запада стали сегодня концентрированным выражением современного мира, хотя со временем могут возникнуть и более интересные сплавы. Помня о критике, которой профессиональные историки подвергают сейчас примитивное представление о синонимичности «Запада» и современности, да и само противопоставление Востока Западу, придуманное европейцами, чтобы преподнести техническое превосходство как обоснование своей колонизаторской политики, эта книга тем не менее со всей серьезностью рассматривает исторически сложившиеся образы национального самовосприятия, включая и представления о собственной отсталости. Примеры, когда не-западные народы отказывались от привязки модернизации к всеобъемлющей вестернизации, как это случилось в Шанхае и Бомбее в 1920-е годы, будут разбираться тщательно, даже с удовольствием. Но не останутся без внимания и такие моменты, как франкоговорящий Петербург XVIII века или современный китайский «Округ Ориндж», где превалирует прямое копирование.

Причины, по которым после долгих веков отставания от арабского мира, Индии и Китая Западная Европа так резко ускорила развитие, остаются невыясненными; историки до сих пор ведут жаркие споры о том, как это произошло. Поскольку окончательного ответа нет и по сей день, это подстегивает тягу к подражанию. Подражание – это возможность догнать, точно не выяснив почему, как и до какой степени ты отстаешь; даже не поняв толком, что значит это «отставание». Исторический опыт показывает, что подражание – это чаще всего не цель, а лишь первый шаг в деле развития. Через двадцать лет после восстановления связей с внешним миром сегодняшний Шанхай больше походит на подражательный Шанхай 1860-х годов с его британскими, французскими и американскими поселениями, нежели на флагман передовой китайской современности – Шанхай 1920-х. Дело в том, что, несмотря на все нынешние небоскребы и поезда на магнитной подушке, сто лет назад Шанхай был куда больше похож на город будущего. Но к концу XXI века Шанхай вполне может побить все свои прежние исторические рекорды.

По-настоящему наш век уникален тем, что копии стали куда важнее оригиналов. Хотя в отпуск мы скорее съездим посмотреть на Дворец дожей в Венецию, в поддельном дворце дожей Мумбайского университета учатся будущие премьер-министры и главы корпораций идущей на подъем Индии. То, что происходит в элегантном Крайслер-билдинге на Манхэттене, когда-то построенном могущественным американским автопромышленником, а ныне на 90 % принадлежащем суверенному фонду эмирата Абу-Даби^7, куда менее важно, нежели происходящее в крайслеровских башнях-близнецах в Дубае – безвкусной подделке, где медиакомпании ежедневно проверяют на прочность границы свободы прессы в арабском мире. Пускай в Венеции и Нью-Йорке, в уюте благополучных развитых демократий, жить и проще, но судьба мира в XXI веке будет решаться в таких городах, как Мумбай и Дубай.

Чтобы как следует сориентироваться в новом веке и ответить на вопрос «Где это мы?» не только в пространственном, но и во временном контексте, историю петербургов и шанхаев мира нам нужно знать так же хорошо, как историю лондонов и нью-йорков. Каждый шанхайский школьник в курсе, что когда-то здесь была американская колония; то, что большинству американцев этот основополагающий факт китайско-американских отношений остается неведом, означает, что в будущее мы идем с завязанными глазами. Раз уж ключевое для XXI века событие произошло триста лет назад, когда Петр Великий, потрясенный Амстердамом, решил построить столицу, которую Достоевский позднее назвал «самым отвлеченным и умышленным городом на всем земном шаре»8, то будет правильно отсюда и начать.

1. Новый амстердам. Санкт-Петербург, 1703–1825

Фасад и разрез здания Кунсткамеры. Гравюра, 1741. © Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера). MЛ–890 и MЛ–891

В 1697 году Петр Великий, путешествуя инкогнито, прибыл в Амстердам – самый богатый город мира. Космополитичный мегаполис, покрытый паутиной каналов и застроенный красно-кирпичными домами на вбитых в болотистую почву сваях, был тогда центром мировой торговли. Это был красивый город, семнадцать островов которого связывали пятьсот мостов, но устройство его было продиктовано не только эстетическими соображениями. Форма здесь следовала за функцией, ведь свобода и независимость Голландии проистекали из силы ее торгового флота. Три главных канала, которые голландцы так предусмотрительно прокопали еще в самом начале XVII века, позволяли кораблям швартоваться прямо у купеческих складов, что ускоряло погрузку и разгрузку. Ко времени прибытия Петра Нидерланды могли похвастаться вторым по величине военно-морским флотом мира, а торговых кораблей у них было больше, чем у всех остальных стран вместе взятых^1. Из-за бесчисленных кораблей, рассекавших горизонт Амстердама своими мачтами, гавань казалась растущим из моря лесом, предвещавшим несметные богатства, которые как будто били ключом из местной болотистой почвы.

Разгуливая по улицам Амстердама, Петр завидовал богатству голландского города. Он захотел себе такой же. Наделенный практически неограниченной властью и средствами, Петр получил то, что хотел. По возвращении в Россию он построил свой Амстердам и сделал его новой столицей.

По словам одного современного историка архитектуры, «Санкт-Петербург был построен в соответствии с желаниями и по воле одного человека»2. Другой язвительно замечает, что Петр заказал себе город «как вы или я заказываем обед в ресторане»3. По русской легенде полностью отстроенный Петербург просто свалился с неба прямо на берега Невы. В действительности же молодой царь дал клятву: «Если Господь продлит мои дни… быть Петербургу вторым Амстердамом»4.

В Амстердаме Петр оказался, когда ему было двадцать пять, однако его страстное увлечение всем европейским началось еще в отрочестве. Его первым окном в Европу была Немецкая слобода в Москве, комфортабельное гетто, где по законам ксенофобской, теократической Руси, в которой был рожден Петр, должны были селиться все иностранцы столицы. По-русски немцами называли тогда любых иностранцев, а не только выходцев из Германии; это слово исходно значило «немой» – тот, кто молчит, потому что по-нашему не понимает. Немецкая слобода была островком Западной Европы всего в пяти километрах от Кремля, где рос Петр. 3 тысячи поселенцев, среди которых преобладали британцы, французы, немцы и голландцы, принесли с собой свою моду и архитектуру. В отличие от Москвы с ее извилистыми закоулками, где вкривь и вкось поставленные избы смотрели на улицу конюшнями и кухнями, отчего столица казалась гигантской деревней, Немецкую слободу составляли прямые, широкие, засаженные деревьями улицы с аккуратными кирпичными фасадами двух-трехэтажных домов. Почти у каждого из них были колонны и внутренний дворик с фонтаном. Чтобы не утратить связи с родиной и быть в курсе последних событий и технических новшеств, поселенцы регулярно получали из Европы газеты и книги. В Москве же за весь XVII век напечатали меньше десяти книг светского содержания и ни одной газеты^5. Юношей Петр часто заходил в местные таверны и разговаривал с иностранцами, стараясь научиться смотреть на Россию и все ее недостатки их глазами. Вскоре он уже завозил в страну иностранных специалистов, владеющих последними западными технологиями. В 1691 году двадцать корабелов со знаменитых зандамских верфей в Голландии отправились по его приглашению работать на Плещеево озеро недалеко от Москвы.

В конце концов визиты в Немецкую слободу уже не могли удовлетворить его интереса к Западу. Петр хотел увидеть Европу своими глазами. По старинным обычаям у царя был только один способ посмотреть чужие края – военный поход. За всю русскую историю мирно съездил на Запад один-единственный князь, и было это в 1075 году. Когда 6 декабря 1696 года Петр объявил о своем намерении, боярская дума пришла в ужас. На это царь мудро возразил, что путешествие в Европу необходимо, чтобы освоить ее технологии, а потом с их помощью ее завоевать. Позднее сам Петр подытожит: «Европа нужна нам всего лишь на несколько десятков лет, а после того мы можем повернуться к ней жопой»6. Воровать технологии он отправился не как Петр I, царь всея Руси, а как Петр Михайлов, простой русский плотник, желающий научиться корабельному ремеслу. Для пущей достоверности Петр взял с собой в полуторагодичное «Великое посольство», как впоследствии стало называться это путешествие, рекомендательное письмо от самого царя, который якобы остался в Москве. Своей состоявшей из 250 человек свите он дал понять, что любого, кто раскроет иностранцам его секрет, он казнит на месте. Царь даже придумал себе нецарскую печать: корабельный плотник с плотницкими орудиями по бокам и надписью: «Аз бо есмь в чину учимых и учащих мя требую» («Я ученик, и мне нужны учителя»)7.

Больше всего Петр желал посмотреть Голландию – крошечную страну с населением всего в два миллиона, которая была самой богатой и технически продвинутой нацией Европы. Все сокровища мира – французские вина, норвежский строевой лес, индийские пряности – проходили через голландские порты и торговые дома, на чем и богатела страна. Именно голландцы первыми в мире додумались, что в глобальной экономике больше всего прибыли получают не производители, но посредники и торговцы. Пока их соседи делали товары, они делали деньги.

В Нидерландах местный знакомец Петра, у которого были дела с Голландской Ост-Индской компанией, устроил ему четырехмесячную стажировку на ее знаменитых верфях. Голландская Ост-Индская компания была не просто торговой фирмой: учрежденная государством и финансируемая частным акционерным капиталом корпорация занималась завоеванием мира. Ост-Индская компания, получившая монополию на голландскую торговлю с Азией, имела значительно больше полномочий, чем импорт и экспорт. Она могла основывать колонии, вести межгосударственные переговоры, чеканить монету, собирать налоги и даже вступать в войну.

Мощь этой компании зиждилась прежде всего на технологиях: в Зандаме она сооружала огромные корабли, настоящие плавучие города, и отправляла их в самые отдаленные уголки мира. Именно на этих верфях и работал Петр Великий, обучаясь последним судостроительным технологиям как настоящий корабельный подмастерье. Человек, в личном владении которого находилась одна шестая часть суши, жил в крошечном деревянном домике, сам заправлял свою кровать, сам готовил скромную пищу и к восходу с радостью являлся на работу с топором и рубанком. Одевался он как подобает голландскому плотнику: фетровая треуголка, широкие свободные штаны, красный камзол без воротника. По окончании обучения мастер выдал ему патент, гласивший: «Питер участвовал в строительстве стофутового фрегата “Петр и Павел” с закладки до спуска и показал себя плотником умелым и дельным. Кроме того, под моим руководством он подробно изучил корабельную архитектуру и чертежное дело, в коих, по моему разумению, преуспел и ремесла эти освоил»8.

Несмотря на занятость на верфях, близлежащая столица влекла Петра, и он часто бродил по ее кварталам. В высоких изящных домах вдоль засаженных деревьями улиц и каналов жили амстердамские дельцы, управлявшие банками и страховыми компаниями, которые обслуживали Ост-Индскую компанию. Знаменитый своей терпимостью Амстердам дал приют испанским евреям и французским протестантам, подвергавшимся преследованиям на родине. Образованные и практичные горожане сами управляли своим обществом – это была не монархия, а республика.

Однако демократия Петра не интересовала, его увлекали технологии. Один день он посвятил изучению книгопечатания, наблюдая за работой типографского пресса с подвижными литерами, после чего приказал своей свите купить и отправить такой же в Россию. В другой раз отправился на лекцию по анатомии и наблюдал, как голландский профессор вскрывает человеческое тело, подробно разбирая систему артерий и вен, по которым циркулирует кровь. В Делфте он посетил Антона ван Левенгука, чтобы посмотреть его выдающееся изобретение – микроскоп. С помощью своего хитроумного оптического прибора Левенгук среди прочего изучал и собственную сперму, применяя научный метод для выяснения священных прежде тайн продолжения человеческого рода.

Петр всегда мыслил как инженер, технарь, самоделкин. Но в Голландии он даже людей стал воспринимать как машины. Подобно машинам, люди состоят из таких сложных, но в конечном итоге рациональных компонентов, как системы кровообращения и репродукции. И как в любой машине, изменение вводных данных приводит к изменению результата. Петр испытал это на себе: поменяв скипетр на треуголку, а золотой кафтан на штаны до колен, он из русского царя стал голландским плотником. И хотя начиналось это как маскарад, в какой-то момент многомесячной работы на верфи фетровая треуголка и красный камзол из костюма стали частью его самого. К концу он и вправду стал плотником. У него и патент имелся.

В своих прогулках по Амстердаму Петр также пришел к заключению, что не только мода, определяющая наш внешний вид, но и архитектурная мода, определяющая вид наших городов, влияет на становление людей. Это тоже вводные данные, которые можно менять. Таким образом, Амстердам был подобен фабрике по производству современных людей. Живя в Амстердаме, толкаясь на его людных улицах, пересекая каналы, встречая людей всевозможных вероисповеданий со всех концов света, человек сам собой становился более космополитичным, технически подкованным, современным. Подобно тому как на хорошо спроектированной лесопилке бревна превращаются в годные для строительства единообразные доски, так и правильно устроенный город может даже самых неотесанных варваров превратить в цивилизованных мужчин и женщин. Если человеческое общество – это рациональная система, то социальные изменения – это чисто инженерная задача.

Просто перевезти новые технологии и специалистов на свою подмосковную верфь было недостаточно. Петр задумал построить кузницу современности: новую столицу России по образу и подобию Амстердама, где он заставит своих подданных одеваться и вести себя по-европейски. Он решил не просто завезти к себе западные технологии, он решил импортировать Европу.

При этом Петр собирался сам решать, какие именно аспекты европейского уклада он хочет импортировать. Республиканские установления голландцев, по его мнению, для России не годились. Когда Петр собрался казнить двух своих придворных по обвинению в измене, его любезные хозяева сообщили к тому моменту уже не особо скрывавшему свое положение царю, что в Голландской республике действует принцип верховенства права и казнить можно только по решению суда. Как добрый гость, царь смилостивился, но ограничения его Богом данной власти произвели на него глубокое и неприятное впечатление. Спустя несколько недель Петр был в Лондоне, где осведомленный о его подлинном титуле король Вильгельм III пригласил царя на заседание парламента. Слушая с балкона, как члены палаты лордов задавали королю неудобные вопросы – Славная революция 1688 года возвела Вильгельма на трон при условии, что он подпишет ограничивающий его власть Билль о правах, – Петр заметил свите, что получать такие прямые, честные советы монарху, конечно, полезно, но сама мысль, что советы подданных могут стать для него обязательными к исполнению, кажется ему кощунственной. Это, уверил он придворных, ни за что не приживется в России.

В России самодержец мог менять все, что ему заблагорассудится, – вплоть до географии страны. Из своего голландского опыта Петр сделал вывод, что именно близость моря, открывавшего путь торговле и международному обмену, сделала Нидерланды современной державой. Точно так же российская отсталость объяснялась для него географическим положением – отсутствием удобного морского порта. Если все дело было в географии, самодержец мог просто приказать ее изменить. Чтобы получить выход к морю, Петр задумал довести боеспособность своей армии до современного уровня и завоевать обращенный к Европе порт в дельте Невы. Шведам, которым принадлежала эта территория, оставалось только подвинуться.

Когда в 1698 году Петр вернулся в Москву, он уже планировал новую столицу, но строить ее пока было негде. Отсутствие выхода к морю, однако, не мешало ему начать осуществлять свои планы: заставить подданных выглядеть по-европейски можно было уже сейчас. В первый же день по возвращении Петр собрал придворных в загородном дворце и, в соответствии с европейской модой, лично отстриг бороды и усы своим боярам. После этого он приказал держать брадобреев на всех московских заставах. С тех пор все приезжавшие в столицу дворяне и бояре проходили обязательную процедуру бритья, и только после этого их пускали в город.

Бороды были только началом. На первом же царском пиру, который Петр дал в Москве, самодержец появился с ножницами и один за другим укоротил длинные рукава боярских кафтанов. «Они вам только мешают, – увещевал он бояр. – То кубок опрокинете, то в соус по забывчивости своей окунете»9. Однако длинные рукава беспокоили Петра далеко не только как возможная причина боярской неопрятности за царским столом; непрактичность такого кроя символизировала все недостатки избалованной русской элиты. России нужны были новые лидеры, способные учиться на практике, как Петр на голландских верфях.

Ко времени воцарения Петра в руках династии Романовых сосредоточилась абсолютная самодержавная власть, поэтому неудивительно, что бояре полагали участие в роскошной, обильно напитанной алкоголем придворной жизни своей единственной столичной обязанностью. Царь (или «император», как позже стал величать себя неравнодушный к античным аллюзиям Петр) являлся непосредственным владельцем всех российских земель. Бояре же были хранителями выделенных им участков его собственности, включая живших на этих землях крепостных крестьян, которых можно было передавать от хозяина к хозяину и из поместья в поместье без их согласия. Не собираясь дать боярам ограничить его власть, Петр все же считал, что их атрофирующимся от безделья способностям можно найти какое-то применение. Он учредил Табель о рангах для военных и статских чинов, в соответствии с которой люди благородного происхождения – а также иностранцы и даже способные, но не знатные подданные царя – могли продвигаться по службе, доказывая свою состоятельность на экзаменах или получая повышения за выслугу лет. Вводя Табель о рангах, Петр хотел привнести в русскую жизнь меритократические ценности, присущие деловым кругам Амстердама, – но в пределах, безопасных для существующей системы наследственной власти, оставлявшей за ним последнее слово.

По тем же причинам Петр хотел снизить влияние церкви. Все в православии виделось ему устаревшим. Церкви строились по византийским канонам, тогда как саму Византию, когда-то оплот православия, турки стерли с карты мира еще в 1453 году. (Знаменитые луковичные главки русских церквей появились из необходимости приспособить высокий архитектурный стиль Малой Азии к северным зимам: снег, не скапливаясь, съезжал с них вниз.) Русские иконописцы стремились сохранить верность заветам средневековых византийцев, изображая статичные сцены из житий отрешенных от мира древних святых. В то же время в тысяче километров к западу – и, кажется, на тысячу лет впереди московской Руси – европейские живописцы учились максимально правдоподобно изображать окружавший их мир, прославляя новые завоевания всемирной торговли в драматических морских пейзажах, поразивших воображение Петра еще в Амстердаме. Вернувшись, Петр успешно провел реформу, в результате которой церковь стала подчиняться непосредственно государю, однако свободу вероисповедания, которой пользовались амстердамцы, вводить не стал, опасаясь реакции. Даже в своей новой столице он провозгласит терпимость только по отношению к христианским конфессиям. Иудеям, мусульманам и представителям других религий требовалось специальное разрешение, чтобы поселиться в городе.

Пожалуй, самым ярким примером петровской управляемой модернизации стало введение периодической печати. Когда в 1702 году на типографских станках, привезенных Петром из Европы с мыслью о необходимости включиться в начатую еще Гутенбергом информационную революцию, в Москве была отпечатана первая русская газета, ее редактором и цензором был поначалу сам царь. Пресса играла важную роль в модернизации страны, но о подлинной свободе печати никто даже не мечтал.

Пока Петр занимался переустройством московского общества, его армия приступила к задуманному им пересмотру российских границ. В 1703 году русские отвоевали у шведов небольшую крепость в устье Невы, где река впадает в Финский залив. Там Петр и задумал построить свою новую столицу. Тот факт, что земля эта плохо подходила для большого города, его как будто не беспокоил. Дельта Невы находилась в приарктических болотах (Нева по-фински и означает «болото»). Регулярным паводкам и наводнениям, отсутствию надежных источников свежей воды и нехватке строительного леса здесь сопутствовали вездесущие инфекции летом и суровые морозы длившейся полгода зимы. У этой точки было только одно преимущество: местный порт был обращен не к континентальной России, но к Западу, к современному миру. По Неве корабли попадали в Финский залив, оттуда в Балтийское море, далее мимо Дании в Северное, а затем могли причалить в гавани любого из величайших западноевропейских городов: Лондона, Парижа, а главное – Амстердама.

Первый камень новой столицы был заложен вечером 29 июня 1703 года, в разгар белых ночей по астрономическому календарю и в праздник святого Петра по церковному, в годовщину того дня, когда будущего царя крестили, дав ему имя в честь хранителя ключей от Царствия Небесного. В тот же день город был назван Sankt Pieter Burkh, что по-голландски означает «Город святого Петра». Русское название противоречило бы самому назначению новой русской столицы.

За строительством нового города Петр наблюдал из одноэтажной бревенчатой избы, которую сам же помог выстроить на берегу Невы. Как и в бытность свою учеником на верфях Голландской Ост-Индской компании, один из самых богатых и могущественных людей в мире не боялся черной работы и жил в деревенском доме, где, встав в полный рост, он едва не упирался головой в потолок. Петр распорядился, чтобы его трехкомнатная изба снаружи была сделана похожей на красно-кирпичный амстердамский дом. Поскольку кирпичей в наличии не было, бревна стесали и выкрасили под кирпичную кладку. Символом нового курса столицы стал возвышающийся над Петропавловской крепостью – первым реализованным в Петербурге проектом – позолоченный шпиль одноименного собора. Дело было не только в том, что собор больше походил на северо-европейскую протестантскую кирху, нежели на традиционную православную церковь с ее луковками, – у петропавловской иглы было и сугубо светское назначение: она служила ориентиром для прибывающих с запада кораблей.

Несмотря на все прилежное имитаторство, между петровской копией и голландским оригиналом были и существенные различия. Если Амстердам манил приезжих веротерпимостью, обилием работы и перспективой благосостояния, население Петербурга росло по царскому указу. Петр приказал боярам, а также купцам и опытным ремесленникам переселиться в новую столицу вместе с семьями. Хотя многие сомневались в здравом уме царя, затеявшего новую столицу в приарктических широтах, оспаривать высочайшее повеление не имело смысла. Заартачившегося было князя Голицына привезли из Москвы в Петербург в оковах.

Если в Западной Европе крепостная зависимость исчезла еще несколько столетий назад и современные города возводились оплачиваемым трудом строителей и ремесленников, петровскую столицу бесплатно строили крепостные. В 1704 году Петр приказал боярам присылать ему в год по 40 тысяч крестьян, каждый из которых исполнял полугодичную строительную повинность. Их силами в Петербурге забивались сваи в фундаменты, рылись каналы, строились дворцы. В период белых ночей крепостные посменно работали чуть ни круглые сутки – с пяти утра до десяти вечера^10. Несмотря на свое увлечение технологиями, Петр не стал импортировать с Запада даже простейшие устройства, которые могли облегчить труд этих несчастных. Россия не знала тачек: когда в европейском путешествии Петр со свитой впервые увидели это диковинное приспособление, они принялись катать друг друга наперегонки, изувечив хозяйский газон. Но, вместо того чтобы использовать тачки, петровские крепостные носили болотистый грунт из котлованов новой столицы в подолах собственных рубах. Даже лопат хватало не на всех, поэтому многим приходилось рыть землю палками и руками. Неудивительно, что Петербург стал известен как «город, построенный на костях». Сам царь не без гордости говорил, что строительство его города стоило 100 тысяч жизней^11.

Если простому народу предстояло еще полтора века страдать от деспотичной феодальной системы, то знать должна была осовремениваться в срочном порядке. Одев бояр в современную одежду, Петр пожелал заставить их вести современную жизнь. Ходить пешком, ездить верхом или в каретах – это все было старо; нынче все должны были ходить под парусом.

Чтобы поскорее превратить неотесанных провинциалов в космополитичных мореплавателей, Петр решил заменить петербургские улицы на каналы, переплюнув в этом смысле даже Амстердам. Он запретил строить в городе мосты. Для простого народа были организованы паромы, а знати бесплатно выдавались шхуны, размер которых соответствовал рангу. Пользование веслами считалось жульничеством, ведь на веслах можно плавать, не освоив современных достижений физики и метеорологии, необходимых для хождения под парусом. (Чтобы избежать тягостей антивесельного законодательства, иностранным вельможам приходилось пользоваться своим дипломатическим иммунитетом.) Увы, каналы быстро заиливались, а на зиму и вовсе замерзали, поэтому план Петра провалился. В 1711 году царь уступил, разрешив строительство постоянных переправ; возможно, он находил утешение в том, что украшенная множеством мостов русская столица стала еще больше походить на Амстердам.

Хотя транспортную концепцию Петра реализовать не удалось, его архитектурные планы воплощались с безоговорочным успехом. Как уже повелось, Петр сперва освоил последние достижения Запада, а затем применил их в масштабах, о которых европейцы могли только мечтать. Царь постоянно требовал от своих посланников в Амстердаме и Риме присылать ему «архитектурные книги, по которым искусство это можно изучать с самых азов»12. Царю были нужны «новые и лучшие архитектурные книги (лучше по-латыни, но если не найдется, сгодятся на любом другом)». В итоге около одной пятой его громадной коллекции иностранных изданий составляли книги по архитектуре и строительству.

Помимо книг, Петр импортировал людей. На строительство новой столицы из Западной Европы были выписаны сотни архитекторов и мастеров, а затем и сотни специалистов, требуемых, чтобы укомплектовать только что построенные учреждения^13. Первым главным архитектором Петербурга стал Доменико Трезини, швейцарец, начавший карьеру в датском Копенгагене. Трезини прибыл в город в 1703 году и прожил там всю оставшуюся жизнь, став близким другом царя.

Больше всего на облик Петербурга повлияло не какое-то конкретное здание Трезини, а типовые проекты «образцовых домов», заказанные ему Петром для того, чтобы придать новому городу целостный вид. Для простых подданных, или «подлых» (то есть податных, платящих налоги), Трезини сочинил одноэтажный дом с тремя окнами на равном расстоянии друг от друга и входной дверью сбоку от центра фасада. «Зажиточным» досталось более величественное двухэтажное строение с центральным входом под мезонином и декоративными наличниками на окнах. «Именитые» получили трехэтажные палаты с внушительной аркой по центру и несколькими декоративными круглыми окнами в чердачном этаже. Больше всего в этих домах поражает их единообразие. Они разнятся по степени пышности, но базовые элементы у них одни и те же. Все три образцовых проекта увязаны благодаря общей горизонтали окон первого этажа. Больше того, по планировочным нормам, установленным Петром и Трезини, здания, выходящие на улицу или набережную канала, отныне должны были выстраиваться вдоль обязательной для всех «красной линии». По сей день именно эта линия фасадов и окон, простирающаяся до горизонта или плавно изгибающаяся вдоль канала, создает в Петербурге атмосферу всеобъемлющей упорядоченности. У пешеходов – или пассажиров прогулочных катеров – создается ощущение, будто они находятся в идеальном городе, изображенном в ренессансной книге по теории архитектуры.

В некотором смысле в Петербурге и впрямь оказываешься внутри рисунка. Точки схода и идеальные пропорции зданий на иллюстрациях в европейских книгах по архитектуре были результатом идеализации итальянских городов, в которых ренессансные палаццо дополняли римские развалины. Ведущие теоретики архитектуры вроде Андреа Палладио вглядывались в окружавшие их старинные памятники, по крупицам отбирая правила форм и пропорций для зодчих будущего. В Риме теория архитектуры органически произрастала из местной почвы, но в Петербурге она была введена насильно, когда по палладианским правилам, преломленным в петровских указах и образцовых проектах Трезини, построили целый город. Если философия архитектуры шла от частного к общему, Петербург двинулся в обратном направлении – от общего к частному. И в этом смысле он, как гласит расхожая легенда, действительно был построен на небесах и упал оттуда в готовом виде. Поскольку сам город и его новейшие учреждения были основаны на ввезенной с Запада теории, а не на укорененном в местной традиции развитии, то и результаты тут обычно тяготели к двум противоположным крайностям: иногда это были лишенные всякой естественности механические имитации европейских оригиналов, а иногда – самые передовые институции, которые, легко найдя себе место на петербургской tabula rasa, в один присест оставляли Запад далеко позади.

Расположенное вниз по реке от Петропавловской крепости здание Двенадцати коллегий Трезини – настоящее чудо своей эпохи. Это протонебоскреб, положенный набок, чей выкрашенный в лососевый цвет полукилометровый фасад тянется до горизонта, как будто двенадцать поставленных в ряд трезиниевских домов для «знатных». Внутри здания, в одном из самых длинных коридоров в мире, кажется, будто у стен и впрямь есть точка схода. Здание таких размеров сложно представить себе в Риме или любой другой западноевропейской столице, где век за веком все новые слои города нарастали один на другом, но на девственной земле Петербурга построить его не составляло проблемы; точно так же расположившееся там учреждение могло обойтись без исторического багажа европейских университетов. Западные университеты возникли как религиозные школы, готовившие юношей к роли священников, и их постепенный разрыв с церковью занял сотни лет. Санкт-Петербургский университет, основанный в 1724 году как светское учебное заведение, давал студентам навыки, нужные им для работы в современном мире. Учредив университет, Петр, как главный архитектор нового общества, осуществил на пустом месте сверхсовременный проект, точно так же как это делал Трезини.

В квартале от здания Двенадцати коллегий Петр построил первый в мире общедоступный музей науки, прибегнув к услугам немецкого архитектора Георга Иоганна Маттарнови, который создал проект идеально симметричного трехэтажного здания с обсерваторией в расположенном посередине куполе. В залах музея, открывшегося в 1728 году и получившего название Кунсткамера («собрание редкостей»), была выставлена петровская коллекция научных диковинок. Посредством Кунсткамеры Петр хотел просвещать тех своих подданных, которым не светило обучение в университете. Музей был бесплатным и каждому посетителю предлагалась экскурсия. Когда один из советников царя пожаловался, что на его коллекцию уходит слишком большой процент бюджета, царь резко оборвал вельможу. Он положил музею 400 рублей ежегодно, чтобы впредь за просмотр коллекции не только не взимали плату, но и угощали всякого пришедшего чаркой водки и закуской^14. В том же здании, что и Кунсткамера, располагалась и новая Академия наук. Хотя все заседавшие там академики были иностранцами, Петр надеялся, что со временем в России появятся свои крупные ученые.

Подобно тому как Трезини создавал типовые проекты домов по европейскому образцу, Петр по европейским образцам устанавливал правила придворной жизни. Он стал устраивать концерты инструментальной музыки, которые были по-прежнему вне закона в теократической Москве. (В русской церкви славить Господа полагалось только человеческим голосом, что привело к созданию богатой традиции православного хорового пения а капелла.) В 1717–1718 годах Петр совершил второе турне по Европе, чтобы встретиться с главами государств, стремившимися заключить союз с набирающей силу на востоке державой. Вернувшись, он учредил новую форму светских собраний по образцу парижских салонов – так называемые ассамблеи, где присутствовали как кавалеры, так и дамы. Вводя новый придворный ритуал особым указом, Петр разработал для него подробный регламент. «Ассамблея – слово французское, которое на русском языке одним словом выразить невозможно, – говорилось в нем. Обстоятельно сказать – вольное в котором доме собрание или съезд… А каким образом эти ассамблеи отправлять, определяется ниже сего пунктом, покамест в обычай не войдет». Далее подробно разъяснялись все вопросы – кто, что, где, когда и как, – связанные с развлечениями на манер цивилизованных европейцев^15.

Однако письменные руководства по европейскому поведению нужны были все меньше, по мере того как на улицах новой столицы русские стали смешиваться с иностранцами. Создавая военно-морской флот, Петр нанимал европейских офицеров, чтобы они обучали русских курсантов. Петербургскими верфями, на которых к 1715 году работало 10 тысяч человек, управляли в основном голландские, британские и итальянские мастера. Иностранные специалисты жили в районе, известном как Немецкий квартал, немного восточнее Адмиралтейства, чей позолоченный шпиль не уступал высившемуся на другом берегу реки петропавловскому. И хотя выглядел Немецкий квартал примерно так же, как Немецкая слобода в Москве, это были явления совершенно разного порядка. В Москве Немецкая слобода располагалась в нескольких километрах от центра: иностранцев как бы держали в карантине, чтобы они не путались с местными и не развращали их своими чуждыми православию манерами. В Петербурге иностранцы жили в самом сердце города. В соответствии с петровской политикой терпимости ко всем христианским конфессиям в центре вскоре появилось несколько неправославных церквей, в которых даже службы проводились на иностранных языках. От Немецкого квартала начиналась Большая першпектива, позже названная Невским проспектом – прямая улица с многочисленными лавками заморских товаров. По сути, Петр взял любимое им, но маргинализированное московское гетто и, многократно увеличив масштаб, построил на его основе новую столицу России. Со своим космополитизмом, смешением культур и подчеркнуто европейской архитектурой Петербург в некотором смысле и был огромной Немецкой слободой.

К 1720-м годам, когда население города составляло уже 40 тысяч^16, Петр мог быть доволен своими достижениями. Напряжения и противоречия созданного им города до поры до времени можно было благодушно не замечать. Незадолго до кончины, выступая в Адмиралтействе на церемонии спуска корабля, Петр подвел итог своему правлению: «Кому из вас, братцы мои, хоть бы во сне снилось, лет тридцать тому назад, что мы с вами здесь, у Балтийского моря, будем плотничать в одеждах немцев и в завоеванной у них же нашими трудами и мужеством стране воздвигнем город, в котором вы живете; что мы доживем до того, что увидим таких храбрых и победоносных солдат и матросов русской крови, таких сынов, побывавших в чужих странах и возвратившихся домой столь смышлеными; что увидим у нас также множество иноземных художников и ремесленников, доживем до того, что меня и вас станут так уважать чужестранные государи? Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда (по превратности времен) они были изгнаны, перешли в Италию, а потом распространились и по всем европейским землям, но невежеством наших предков были приостановлены и не проникли далее Польши… Теперь очередь приходит до нас, если только вы поддержите меня в моих важных предприятиях и будете слушаться без всяких отговорок…17»

Петр умер в 1725 году. Похоронили его под золотым шпилем Петропавловского собора Трезини. При всем своем скепсисе в отношении религии Петр был уверен, что попадет в рай. В 1706 году из еще мало приспособленного для жизни города царь писал одному из своих подчиненных: «С радостью пишу тебе из этого рая. И правда, живем мы здесь прямо на небесах»18.

И все же в неоспоримом успехе нового города коренились и его уязвимые стороны. Как долго станут современные люди, сформированные самим Петербургом с его университетом и естественно-научным музеем, цель которых и состояла в том, чтобы научить горожан думать своей головой, терпеть самодержавие и крепостное право? В век, когда демократия Голландской республики, ограниченная монархия английского короля Вильгельма III и французский абсолютизм Людовика XIV вроде бы на равных боролись за будущее, Петр ради собственного удобства решил, что автократия является характерной чертой современности. Однако со временем становилось все более очевидно, что царизм – форма правления, годная разве только для варварского захолустья, а то и вовсе заслуживающая быть отправленной на свалку истории. Открыв Россию всему миру и пустив корабль государства по быстрым течениям современности, Санкт-Петербург грозил дестабилизировать всю страну.

Более непосредственная угроза исходила от тех, кто считал, что России нечему учиться у Запада и что стране нужны лишь ее традиционные установления и правила. Князь Голицын, которого привезли в новую столицу в цепях, говорил: «Петербург – что гангрена на ноге, которую поскорее надобно отнять, дабы все тело не заразилось»19. С этим мнением соглашался даже собственный сын Петра – Алексей. Вступая в заговор против отца, он клялся единомышленникам при дворе, что, если получит корону, «все станет по старому… Перееду в Москву, а Петербург лишу всех привилегий, и кораблей строить не велю»20. Алексей был приговорен к смертной казни, но в 1718 году умер под пытками, не дождавшись исполнения приговора. Ради спасения своего города царь принес в жертву сына.

После смерти Петра городу стали угрожать новые опасности – на этот раз со стороны тех, кто просто обожал Петербург, но только как источник собственных удовольствий. На пути развития города всегда имелась эта западня: в обществе, которым управляет человек, наделенный практически неограниченной властью, никуда было не деться от риска, что от высоких устремлений к модернизации проект скатится к удовлетворению царского тщеславия. Петр открыл России современный мир, желая вывести русское общество из застоя, однако другие представители династии и вельможи видели в современных достижениях лишь роскошные игрушки для собственного развлечения. В космополитичном городе возможен культурный прорыв, если живущие бок о бок представители разных народов готовы учиться друг у друга; однако в этой же ситуации нарастает опасность того, что из-за малого количества точек соприкосновения уровень культуры по принципу наименьшего общего знаменателя сведется к китчу.

Зимой 1739/40 года императрица Анна Иоанновна, взошедшая на престол в 1730-м после недолго правивших Екатерины I и Петра II, решила, что петровские верфи, музей и университет – это, конечно, хорошо, но чего по-настоящему не хватает Петербургу, так это самого большого в мире ледяного дворца. Для осуществления проекта был нанят немецкий физик. Стены складывались из ледяных кирпичей стандартного размера, а строительным раствором служила вода, слой которой моментально схватывался на приарктическом морозе. Затем фасад украсили ледяными копиями классических статуй. Тот же немецкий ученый разработал несколько ледяных пушек, которые при помощи настоящего пороха стреляли ледяными ядрами, и ледяного слона, из хобота которого бил семиметровый фонтан, причем по ночам воду там сменяло горящее масло.

Проект был во всех подробностях описан в монографии с чертежами дворца, опубликованной на немецком и французском языках Санкт-Петербургской Академией наук, располагавшейся тогда в Кунсткамере. В абсурдной основательности этой работы заложенные основателем города принципы поставлены с ног на голову. Лучшие европейские умы в самом деле работают в русской столице, но теперь перед ними ставятся мишурные, не имеющие практического смысла задачи, которые они покорно выполняют с присущим ученым педантизмом.

Однако даже когда европейцев нанимали строить ледяные дворцы, делать придворным дамам прически по последней парижской моде или ставить ходульные комедии в франкоязычных театрах, одно только их присутствие меняло неофициальную культуру города, даже когда официальная культура с ее льдом и пламенем балансировала на грани самопародии. По мере того как привечавшая иностранцев российская столица становилась самым пестрым городом Европы, неуклонно росло и количество считавших Петербург своим домом людей, для которых традиционный русский уклад уже не был нормой. Две сестрицы из Ирландии жаловались, что в Петербурге «французов, как саранчи… Учителя танцев, конечно же, французы, как и большинство лекарей… а также портные, скорняки, модистки, горничные, повара и продавцы книг»21.

Пусть русские дворяне учили французский, чтобы получать удовольствие от театральных представлений или из желания видеть себя идущими в ногу со временем глобальными русскими (низводя родной язык до диалекта, используемого лишь для распоряжений прислуге), но в итоге они оказались способны читать серьезные книги, изданные в Париже. Мысль, что, налаживая связи с внешним миром, приглашая тысячи иностранных специалистов, обучая образованный класс универсальному тогда французскому, правительство сможет по-прежнему контролировать круг чтения и интересов своих подданных, кажется на удивление спорной. Самая большая угроза для выстроенной Петром Великим зыбкой конструкции в итоге исходила не от открыто выступившего против отца царевича Алексея и не от малообразованной Анны Иоанновны, правившей до своей кончины в 1740 году, но от одной из самых пламенных поборниц его проекта Екатерины II – немецкой принцессы, которая, став женой Петра III (внука Петра I), сместила его с императорского трона.

Заняв Зимний дворец, главную царскую резиденцию в самом сердце столицы, которую построил для Анны мастер барокко Бартоломео Растрелли, сын итальянского скульптора, приглашенного в Петербург еще Петром Великим, Екатерина принялась за обновление его интерьеров. Любимые Анной позолоченные завитушки она зал за залом заменила на скромные гранитные колонны дорического ордера, которые должны были обозначить связь ее правления и ее столицы с колыбелью западной цивилизации – древней Грецией.

Приведя дворец в соответствие со своим более высоким и сдержанным вкусом, Екатерина затеяла амбициозную программу благоустройства Петербурга и остановиться уже не смогла. «Чем больше строишь, тем больше хочется, – позднее признавалась она. – Это похоже на пристрастие к выпивке»22. Екатерина изменила высотный регламент Петербурга, чтобы вместить растущее население, к началу ее правления достигшее 100 тысяч^23. При ней замостили центральные улицы, а уличные фонари стали привычным делом. Речка Кривуша, огибавшая центр города по дуге на расстоянии полутора километров от Зимнего дворца, была превращена в Екатерининский канал. Чтобы он был достоин носить имя императрицы, канал заключили в величественные гранитные набережные: к воде теперь спускались изящные каменные лестницы, а по всей его длине на равном расстоянии были вбиты железные швартовные кольца. Вскоре в знаковые для екатерининской эпохи набережные оделись все реки и каналы города, став символом человеческого гения, укротившего дикую природу. Приглашенный императрицей архитектор Джакомо Кваренги, приверженец точной палладианской симметрии, осуществил в Петербурге десятки прославленных проектов, среди которых и Смольный институт благородных девиц, передовое для своего времени женское образовательное учреждение.

Рядом с Зимним дворцом Екатерина повелела Кваренги построить театральное здание, интерьер которого был навеян палладиевским театром «Олимпико» в итальянской Виченце. В зал, где наряду с пьесами ведущих европейских драматургов ставили и сочинения самой Екатерины, пускали только по высочайшему приглашению.

Заботами взыскательной императрицы Зимний дворец стал храмом изящных искусств и литературы. Сюда свозились лучшие в мире полотна, съезжались величайшие умы эпохи. Считая себя просвещенной властительницей, Екатерина видела своим долгом выслушивать советы иностранных экспертов – даваемые опять-таки только по ее приглашению, – чтобы наиболее подходящие применить потом в приказном порядке по всей империи. Внутри Зимнего дворца велась открытая дискуссия, тогда как за его стенами царило полное единомыслие. Гордыня привела Петра к созданию современного мира в рамках одного города, но Екатерина превзошла его, создав современный мир в отдельном здании. Как великий куратор она желала собирать в своем дворце все самое лучшее в мире и, взвесив достоинства и недостатки каждого образца, что-то отвергать, а что-то оставлять себе.

Ее коллекционирование началось с искусства. Еще в отрочестве не по годам развитая принцесса выписывала рукописный журнал Дени Дидро «Письма о литературе и искусстве», где публиковались последние новости и сплетни Парижа – европейской культурной столицы того времени. В начале своего правления она наняла Дидро, человека, который знал художественный мир Парижа как никто другой, в качестве личного советника. Находясь в центре событий, он сообщал ей о продаже крупнейших коллекций. Екатерина покупала, покупала еще и снова покупала. Она собирала работы самых модных тогда мастеров – Рембрандта, Рубенса, Пуссена. Нашлось место в ее коллекции и ренессансным шедеврам Рафаэля и Микеланджело. За тридцать лет, в течение которых картины целыми партиями закупались на аукционах Лондона и Парижа и морем доставлялись в Петербург, Екатерине удалось стать обладательницей коллекции из 4 тысяч картин^24, которая могла поспорить с хранившимся в Лувре собранием французских королей, на создание которого ушло более четырех столетий. Чтобы просто разместить все приобретенные работы, Екатерине пришлось пристроить к Зимнему дворцу здания Малого и Большого эрмитажа.

Поскольку свою цель Екатерина видела в перенесении Запада на русскую почву, за все это время она приняла в свою коллекцию лишь две картины отечественных художников^25. В главной галерее страны практически не было русского искусства, как в величайшем городе России почти не было русской архитектуры. Сама Екатерина очень гордилась своими трофеями, но ей ни разу не пришел в голову вопрос, должен ее народ гордиться, что одна из величайших коллекций искусства собрана в России, или же стыдиться, что коллекция эта почти сплошь иностранная.

Если купить что-то не представлялось возможным, Екатерина безо всяких сомнений делала копии. Она мечтала обладать лоджиями Рафаэля – но длинный коридор Ватиканского дворца, расписанный великим ренессансным мастером, как это ни печально, не продавался. Тогда Екатерина велела своему придворному архитектору Джакомо Кваренги построить ей точно такой же. Кваренги, в свою очередь, нанял австрийского художника, чтобы тот скопировал на холсты рафаэлевские росписи и отправил их в Петербург. Вся «Библия Рафаэля» была точнейшим образом повторена, причем единственными отличиями от ватиканского варианта стали портрет Рафаэля, русский двуглавый орел и вензель Екатерины II вместо гербов рода Медичи и папы Льва X на центральной панели. С их чередой арок, сходящихся вдалеке почти в одну точку, и полусотней копий величайших западных шедевров лоджии были квинтэссенцией Петербурга – потрясающее великолепие пополам с болезненными амбициями.

Безогляднее всего Екатерина испытывала судьбу, приглашая к себе во дворец западных философов, мечтавших о мире без рабов и монархов. Тогда как Петр импортировал ученых, способных помочь ему в модернизации русской промышленности и транспорта, Екатерина ввозила социальных и политических мыслителей. Она делала это в уверенности, что может, ничем не рискуя, просить их частного совета о том, как модернизировать общество. Первой целью Екатерины стал самый знаменитый интеллектуал Европы – Вольтер. Императрица снискала расположение французского философа, предложив ему напечатать в Петербурге радикальную «Энциклопедию», публикация которой была приостановлена консервативными властями Парижа. Французские цензоры были недовольны статьями самого Вольтера и его соавторов на такие острополитические темы, как «права», «свобода» и «равенство». Впечатленный этим жестом, великий остроумец в ответ порадовал Екатерину, послав ей только что вышедший из печати очередной том своей восторженной «Истории Российской империи при Петре Великом». Вольтера завораживала история петровских реформ и созданная царем прекрасная столица; он восхищался тем, что «стольких людей [Петр] приобщил к цивилизации… и сделал полезными для общества»26. Для Вольтера правление Петра Великого в России было лучшей экспериментальной проверкой социальной теории Просвещения. Вольтер и другие деятели эпохи считали, что стоит людям освободиться от религиозных предрассудков и довериться науке, как они смогут творить чудеса на земле. (В своем эссе 1784 года «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?» немецкий философ Иммануил Кант определил это понятие как «выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине… причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого» и предложил латинское изречение «Sapere Aude!» («Дерзай знать!») в качестве «девиза Просвещения»27.)

Полное юношеской любознательности путешествие Петра по Европе было для Вольтера воплощением научного духа Просвещения. Вместо того чтобы слушать предвзятые рассказы бородатых попов о западных безбожниках, Петр захотел увидеть все своими глазами, а по возвращении ограничил власть православной церкви и реформировал страну, которую многие европейцы считали безнадежно варварской. В ответ на упреки в непрактичности и фантазерстве, звучавшие в адрес Вольтера и его соратников, он мог указать на Петербург, как будто говоря: «Съездите, посмотрите, потом поговорим».

В итоге Екатерине так и не удалось зазвать Вольтера к себе – в его преклонном возрасте такое путешествие было ему не по силам. Зато после кончины мыслителя она смогла приобрести на аукционе его личную библиотеку. Ее перевезли в Эрмитаж, где за ней присматривал мраморный двойник Вольтера, которого Екатерина заказала французскому скульптору Жан-Антуану Гудону. Его работа, ставшая одним из самых знаменитых экспонатов музея, изображает Вольтера сидящим в кресле, в классическом хитоне, скрывающем его хрупкую фигуру, – 80-летний философ насмешливо смотрит на мир с высоты своего опыта, который не подтвердил, но и не развеял его великих надежд.

С Вольтером ничего не вышло, но в 1773 году императрице удалось привезти в Петербург его соратника – своего парижского арт-консультанта и редактора «Энциклопедии» Дени Дидро. Приглашенный в качестве личного учителя философии ее величества, Дидро фраппировал русский двор радикальным эгалитаризмом и исключительно черными нарядами. Несмотря на свои шестьдесят лет, философ был более чем бодр. Особо разгорячившись при обсуждении какого-либо вопроса, он срывал с себя парик и швырял его через всю комнату. Настойчивость в продвижении радикальных политических реформ вскоре изрядно осложнила его положение. Подобно тому как Петербург был когда-то пустым местом на карте, где с нуля построили современный город, вся Россия казалась Дидро «чистым листом», где реформы должны были пойти куда проще, чем в западных странах.

Последней каплей стало предложение Дидро отменить крепостную систему, которую он называл «рабской». Екатерина, чья вера в крепостничество была настолько непоколебимой, что своим фаворитам она дарила крестьян в знак нежной привязанности, ответила, что «рабов» в России нет – только свободные если не телом, то духом крестьяне, прикрепленные к земле, которую они любят. Во время этого разговора в России бушевало крестьянское восстание. Екатерина отправила философа обратно в Европу. «Дорогой господин Дидро, – писала она ему, – я с огромным удовольствием выслушала все, что подсказывал вам ваш блестящий ум; но с вашими великими принципами, которые мне очень понятны, можно написать прекрасные книги и натворить дурных дел. В ваших планах реформ вы забываете разницу в наших положениях: вы работаете над бумагой, которая все стерпит, она такая гладкая, гибкая, не оказывает никакого сопротивления вашему воображению, а я, бедная императрица, должна работать над шкурой человеческой, а она очень и очень способна чувствовать и возмущаться»28. Однако за дворцовыми стенами все большему числу русских сложившееся положение казалось верхом унижения. Мало того что императрица просит совета у иностранцев, хотя по расчетам Петра Великого Россия должна была уже давно «повернуться к Европе жопой», так еще когда они ей советуют дать русскому народу больше свобод, Екатерина отказывается их слушать.

Свободно говорить с императрицей дозволялось только особо доверенным русским, и то лишь по ночам. Тщательно отобранные Екатериной гости созывались в рамках традиции петровских ассамблей. Для этого своего подражания парижскому салону Екатерина сама сочинила устав, приказав повесить его на дверях особого флигеля Зимнего дворца, построенного одним из ее любимых французских архитекторов. В соответствии с веяниями Просвещения она настаивала на полном равенстве между гостями. Первое правило гласило: «Оставить все чины вне дверей, равномерно и шляпы, а наипаче шпаги»; второе: «Местничество и спесь или тому что-либо подобное, когда бы то ни случилось, оставить у дверей». Екатерина установила и наказания нарушителям. Строже всего каралось неисполнение последнего правила – «Сору из избы не выносить, а что войдет в одно ухо, то бы вышло в другое прежде, нежели выступит из дверей»: провинившийся навечно лишался права посещать салон императрицы^29. Екатерина не сомневалась, что русские способны в течение одной ночи и в стенах одной комнаты общаться друг с другом на равных, а после возвращаться к своим ролям в сверхиерархическом обществе. Она считала, что социальное равенство можно создавать в Зимнем на один вечер и на соседние улицы оно не распространится.

Все изменила Французская революция 1789 года. Французский посол в России записал свои впечатления о том дне, когда новость о взятии Бастилии дошла до космополитичного Петербурга. «Не могу передать радостного возбуждения, охватившего купцов, ремесленников, горожан и некоторых молодых людей из высшего сословия, – писал он. – Французы, русские, датчане, немцы, англичане, голландцы, все поздравляли и обнимали друг друга, как будто их самих только что освободили от тяжких оков»30. Вскоре русскую столицу захлестнула мода на радикализм. Повсюду были слышны песни революционной Франции, а одну даму из высшего общества видели в Английском клубе с якобинским колпаком на голове. Хотя главный рупор государства, издаваемая Академией наук газета «Санкт-Петербургские ведомости» писала: «Рука дрожит от ужаса при описании событий, в которых люди могли выказать такое неуважение своему правителю и самой человечности»31, сама Екатерина поначалу не слишком волновалась на этот счет. Она объясняла беспорядки «фривольным, взбалмошным характером и врожденной бесшабашностью французов»32. Они просто вели себя как настоящие французы. Уж она-то знает этот народ. Сегодня они горячо отстаивают свою философию, называют тебя деспотом, швыряют парик в другой конец залы, а назавтра вы снова лучшие друзья.

Последствия, которые могла иметь для России Французская революция, стали ясны Екатерине, лишь когда в свет вышла книга Александра Николаевича Радищева. Радищев был ярким представителем того слоя глобальных русских, который создала новая столица. В 1766 году Екатерина отправила способного отпрыска благородного провинциального семейства изучать юриспруденцию и философию в немецкий Лейпциг. По возвращении Радищев сделал значительную карьеру на госслужбе, став в итоге главой Санкт-Петербургской таможни – учреждения, которое наиболее осязаемым образом связывало Россию и Запад. В свободное время Радищев переводил работы французских философов, а в оде «Вольность» даже откликнулся в стихах на взволновавшие его события революции в Америке.

Учась в Лейпциге, Радищев впитал ценности Просвещения и стал противником самодержавия. Он пришел к выводу, что институт крепостничества, позволивший построить современную столицу России, изжил себя. В Германии, где он учился, крепостное право ушло в небытие вместе с катапультами и рыцарскими турнирами еще в позднем Средневековье. Свои вольнодумные суждения Радищев изложил в «Путешествии из Петербурга в Москву», опубликованном без указания автора в 1790 году. В форме заметок о поездке по сельским просторам от новой до древней столицы он обрушился на бытующие там крепостнические порядки. Прибегнув к литературному приему найденного документа, Радищев даже предложил свой план освобождения крестьян. Европейские мыслители уже многие десятилетия твердили о необходимости отмены крепостного права, но первым из русских об этом заговорил именно Радищев.

Когда книга попала в руки Екатерине, императрица пришла в ярость. В дошедшем до нас экземпляре ее пометы на полях с каждой страницей все возмущеннее. «Темы поднятые в этой книге, – строчила она, – те же, из-за которых нынче рушится Франция»33. Екатерина приказала найти и арестовать анонимного автора, а весь тираж книги изъять. Радищева быстро отыскали, задержали, допросили и обвинили в публикации книги, «наполненной самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный… стремящимися к тому, чтобы произвести в народе негодование противу начальников и начальства и наконец оскорбительными и неистовыми изражениями противу сана и власти царской»34. 24 июля 1790 года петербургская Уголовная палата приговорила его к смертной казни. Однако Екатерина, дорожа своим образом просвещенной правительницы, заменила смертный приговор десятилетней ссылкой в Сибирь.

Когда из каземата Петропавловской крепости Радищева должным порядком отправили в Илимский острог, он стал первым в длинном ряду политических диссидентов. Полные надежд на обновление России, они приезжали в столицу, где мечты приводили их за решетку. Петропавловская крепость – первое строение петровской столицы – все мрачнее нависала над городом, по мере того как молва о ее пыточных камерах становилась громче славы позолоченного шпиля собора. Стараниями преданных самодержавию заплечных дел мастеров, пытавшихся загнать обратно в бутылку джинна современности, сооружение, задуманное как маяк русского прогресса, стало символом репрессивной машины.

От года к году Французская революция становилась все радикальнее, переходя от лишения аристократии властных полномочий к физическому ее уничтожению, а взгляды Екатерины соответственно делались все более реакционными, что привело к обрыву многих интеллектуальных связей с Западом, которые она же в свое время и наладила. В 1791 году императрица повелела, чтобы все книжные магазины Петербурга регистрировали каталоги предлагаемых товаров в государственной Академии наук. В 1793-м, узнав о казни короля Франции Людовика XVI, она запретила ввоз и распространение французских изданий, включая и книги Вольтера, чью библиотеку она сама приобрела, и «Энциклопедию», которую ранее предлагала издать. Екатерина разбила бюст Вольтера в галерее Летнего дворца, а скульптуру Гудона сослала на эрмитажный чердак. На склоне лет она отреклась от почитаемых ею когда-то философов, поскольку Французская революция возвела их в ранг святых гуманизма. В письме одному давнему другу она высказала сожаление, что не прислушивалась к предостережениям братьев-монархов, и вспоминала, как «покойный король Пруссии [Фридрих II] говорил, что… цель всех “философов” – ниспровержение европейских престолов, а единственный смысл создания “Энциклопедии” – уничтожение всех королей и религий»35.

В 1796 году Екатерина впервые за время своего правления учредила предварительную цензуру, заодно повелев проверять на границе каждую ввозимую иностранную книгу. В тот же год Екатерина, которая когда-то с таким оптимизмом несла факел просвещения, точно зная, что ее-то он не опалит, скончалась – озлобленной барыней, более не понимающей вышедшего из-под ее контроля мира.

Революция во Франции высветила внутренние противоречия петровского проекта. В это время население Петербурга составляло примерно 200 тысяч, включая 32 тысячи иностранцев^36. Такой космополитизм столицы делал Россию уязвимой для проникновения с Запада дестабилизирующих идей. Но назревала и другая серьезная, хоть пока и неосознанная проблема: глубокая и потенциально опасная пропасть между современной столицей – этим островком цивилизации в море русского средневековья – и остальной страной. Разрыв между столицей и провинцией не был таким значительным нигде в Европе. В 1790 году, когда европейские страны уже стремительно урбанизировались, более 95 % российского населения оставалось сельским. Грамотных среди мужчин в России было от 2 до 7 % против 47 % во Франции, 68 % в Британии и 80 % в Пруссии^37. Даже в обожающем книги Петербурге большинство простого народа оставалось безграмотным^38, что закладывало в стремящейся к современности столице основу для чудовищного общественного расслоения. Петр и Екатерина доказали скептикам, что образцовую современную столицу можно построить. Но долго ли она продержится?

Петр надеялся, что Россия войдет в современный мир на условиях самого царя: окно в Европу будет пропускать свет науки и технологий, но защитит от ветра политических перемен. В 1812 году в это окно вломилась армия революционной Франции под предводительством Наполеона Бонапарта – военного диктатора, который поднялся на вершину власти в вихре общественных потрясений. Наполеон допустил тактическую ошибку и, прежде чем атаковать административную столицу, Петербург, захватил духовный центр России – Москву. Пока в Москве бушевал пожар, русская армия смогла перегруппироваться и вместе с союзниками в итоге заставила Наполеона отступить на собственную территорию. Петербург война не затронула. В 1814 году русские взяли Париж, и внук Екатерины Александр I проехал на белом жеребце по Елисейским полям. Немногим более века назад Петр Великий обещал своему народу, что воспользовавшись европейскими технологиями, Россия может стать великой державой. Это было убедительное доказательство его правоты: русские победили самую мощную европейскую армию и заняли величайшую столицу континента.

После событий Французской революции подспудно предложенная Петром концепция современной, но не демократической России обрела четкую и недвусмысленную форму. Теперь Александр принял на вооружение новую модель – Римскую империю. Как Рим был когда-то центром величайшей империи древности, так Петербург должен был стать столицей современного колосса, распростершегося от Восточной Европы до Калифорнии. Подобно императорскому Риму, Россия видела себя технически продвинутой автократией. После триумфального возвращения Александра из европейского похода в Петербурге начался строительный бум – император обустраивал свою столицу в новом имперском стиле ампир.

Для сооружения своего Вечного города Александр привлек архитектора Карло Росси, который учился в Риме и смело заявлял, что русским не стоит «бояться сравнения [с римлянами] в величии»39. Александр назначил Росси главой «Комиссии по устроению против Зимнего дворца правильной площади», созданной, чтобы превратить пространство перед южным дворцовым фасадом в главный парадный плац столицы. Нужда в таком плацу была немалая. Как писал один из современников: «В тот период [после взятия Парижа]… Александра I больше всего заботили… парады и смотры. В Петербурге парады устраивались по следующим дням: в день Крещения Господня, 13 марта в память о сражении при Фер-Шампенуазе, 19 марта – в день взятия Парижа; майский парад; летний парад 17 августа в память о сражении под Кульмом; осенний и зимний парады. Помимо этого, парады проводились по особым случаям, к примеру – в честь прибытия короля Пруссии в Петербург. Наконец, парады устраивались всякий раз, когда Александр возвращался в столицу из своих многочисленных поездок по России и Европе^40».

Чтобы создать приличествующее главному плацу империи обрамление, Росси выстроил с противоположной от Зимнего дворца стороны площади новое здание Главного штаба. Его длина равна протяженности шести футбольных полей. Дабы не нарушать петербургской традиции, Росси сделал фасад абсолютно плоским. Светло-желтое здание полукругом огибает площадь, обозначая ее границы. Единственная яркая декоративная деталь – центральная арка – служила парадным входом, через который на площадь попадали марширующие по Невскому полки. Арка украшена барельефными изображениями римского оружия, а венчает ее скульптурная композиция ангела победы на колеснице, запряженной шестеркой лошадей. В правой руке ангел держит венок, которым готовится увенчать триумфатора. Когда здание было почти достроено, петербуржцы стали сомневаться, не обрушится ли такой массивный свод. В ответ перед торжественным открытием комплекса Карло Росси, розовощекий толстяк с густыми бакенбардами, решительно забрался на самый верх, чтобы наблюдать оттуда, как рабочие разбирают леса.

Человек по имени Карло Росси (в Италии это примерно то же самое, что Джон Смит), казалось, был предназначен самой судьбой для поставленной перед ним задачи – перестроить Петербург в новый Рим. Он старательно поддерживал свое реноме романтичного и пылкого, как оперные герои, итальянца. Однако он не был таким уж итальянцем. Росси родился в Петербурге[1]; его мать – осевшая в России итальянская балерина, а отец неизвестен, но ходили слухи, будто это был отец Александра император Павел I. Ученик любимого архитектора Павла Винченцо Бренна, на стажировку в Рим Росси отправился, когда ему было уже 26 лет. Вернувшись в разгар Наполеоновских войн, он начал свою карьеру в Москве, а обратно в Петербург перебрался как раз вовремя, чтобы преобразить родной город в фантастическую вариацию на тему столицы своего предполагаемого отечества. Не будучи до конца ни итальянцем, ни русским, Росси был настоящим петербуржцем – типичным порождением города, который создавался усилиями талантливых европейцев, среди которых была и его мать.

Одновременно с представлением о Петербурге как о новом Риме существовало и другое, правда, не имевшее никаких шансов на успех, – видение столицы как глобального города, в архитектуре которого могут отображаться не только лучшие европейские, но и лучшие мировые образцы. Именно так представлял себе Петербург французский архитектор Огюст Рикар де Монферран. Ветеран Великой наполеоновской армии Монферран счел службу русским победителям более перспективной, нежели разбитым соотечественникам, и после войны переселился в Петербург. В честь победы русского императора Монферран поставил у Зимнего дворца Александровскую колонну, которая совсем не случайно оказалась чуть выше Вандомской колонны в Париже. Но главным его проектом стало строительство Исаакиевского собора в западной части задуманного Александром гигантского парадного ансамбля. Чтобы заполучить этот заказ, Монферран создал целую серию потрясающих акварелей, демонстрирующих царю различные архитектурные стили, которые можно было бы использовать: греческий, римский, ренессансный, византийский, индийский и даже китайский. Такое разнообразие впечатлило императора, однако относительно окончательного выбора у него не было никаких сомнений. Александру нужен был неоклассический собор с большим позолоченным куполом. Во всех европейских столицах такой уже был – собор св. Павла в Лондоне, церковь св. Женевьевы в Париже (ставшая в годы Революции Пантеоном), а главное – собор св. Петра в Риме. Петербург должен был быть, как другие столицы Европы, только лучше. Вопрос решенный: городу нужна новая доминанта – купол.

Недопонимание, возникшее между императором и его архитектором, достойно более пристального взгляда. Когда Монферран приехал из Франции, российская столица произвела на него впечатление глобального города с огромным количеством иностранцев, разноязыким населением и франко-говорящей элитой. Русскость Петербурга – как одна из многих его культурных черт – сообщала ему оттенок восточной экзотики. Почему бы не разнообразить вид такого города лучшими образцами мировой архитектуры? Что мешает построить здесь величественное здание в китайском стиле или индийский храм? Но русские требовали, чтобы Петербург выглядел, как Европа, и Монферран старался соответствовать. В посвященной Исаакиевскому собору книге, которую архитектор опубликовал в 1845 году, – это было внушительных размеров, богато иллюстрированное издание, достойное императорского журнального столика, – Монферран давал краткий обзор западной культовой архитектуры: начав с древнегреческих и древнееврейских храмов, через шедевры церковного зодчества континента он подспудно преподносил петербургский собор как вершину всей европейской архитектурной традиции. В своем посвящении царю Монферран упомянул все гигантские купола Европы, но даже словом не обмолвился, что когда-то размышлял о строительстве в Петербурге храма в неевропейском стиле^41.

Наплыв иностранных специалистов из поверженной Франции принес Романовым немалую выгоду, однако оккупация русскими Парижа имела и другие, неожиданные последствия для их режима. Хоть русская армия и завоевала Францию, жизненные ценности парижан вскоре завоевали Петербург.

Представители военной элиты, обучавшиеся в Петербурге, самом многоликом городе Европы, привыкли думать, что у них есть все, что может предложить Запад. Тем сильнее поразил их опыт заграничного похода. При всем военном могуществе русских побежденные европейские общества, казалось, на несколько веков опережали Россию в развитии общественных отношений, образования, экономики и политики. Эти несколько месяцев проведенных в Европе в составе оккупационных войск, стали для русских офицеров неким подобием заграничной стажировки по программе университетского обмена. Они много читали, ходили на лекции. Даже для простых солдат это был незабываемый опыт. «Во время заграничных походов по Германии и Франции наша молодежь ознакомилась с европейской цивилизацией, которая произвела на нее сильнейшее впечатление, – писал русский офицер. – Теперь они могли сравнить все, что видели в Европе, с тем, что на каждом шагу встречается на родине: рабство, в котором прозябает большинство русских людей, жестокое обращение начальников с подчиненными, всяческие злоупотребления властью и вездесущая тирания»42. В других воспоминаниях читаем: «Во всей русской армии, от генералов до рядовых, была лишь одна тема для разговоров – как хороша жизнь за границей»43. Образцово-показательная современная столица их родины казалась теперь гигантских размеров потемкинской деревней.

В 1816 году шесть молодых офицеров императорской гвардии создали тайное общество с целью установить в России конституционное правление. Они считали, что власть в Петербурге должна быть такой же современной, как архитектура и жители. Более того, Петербург заслуживает того, чтобы им управляли петербуржцы: заговорщики планировали удалить иностранных экспертов из российского правительства. Когда Петр Великий приглашал иностранцев, он обещал своему народу, что в будущем русские научатся сами управлять своей страной. Однако прошло больше века, а в царском правительстве по-прежнему было полно иностранцев; некоторые даже толком не говорили по-русски. Офицеры готовы были позаимствовать у европейцев массу приглянувшихся им за границей идей социального и политического устройства, однако восстановление достоинства русских – это дело самих русских, считали они.

Был составлен следующий план: по смерти царя представители тайного общества объявят, что присягать новому царю станут только в том случае, если он упразднит самодержавие и создаст выборный законодательный орган. Полагаться на смену монарха – не самая решительная стратегия преобразований. Когда тайное общество создавалось, Александру I было всего 39 лет и он был совершенно здоров. Однако в 1825 году, во время путешествия по югу России, Александр внезапно заболел. От прописанных докторами слабительного и пиявок ему становилось только хуже. 19 ноября царь скончался. Современные специалисты предполагают, что к смерти привела какая-то тропическая болезнь – скорее всего, тиф или малярия.

Поскольку сыновей у Александра не было, его внезапная кончина привела к кризису. Армия присягнула брату Александра Константину – мало кто знал, что из-за морганатического брака он еще в 1823 году тайно и добровольно отказался от своих притязаний на престол. Младший брат Николай был совсем не прочь взять бразды правления в свои руки, но прежде просил Константина приехать в столицу, чтобы прояснить все сомнения и публично отречься от трона.

Когда 24 ноября известие о кончине государя достигло столицы, тайное общество оказалось вынуждено действовать. Они ждали этого момента почти десять лет, но четкого плана у них не было. Петербургские конспираторы решили прибегнуть к уловке, полагая, что растолковывать неграмотным солдатам политическую философию Просвещения – гиблое дело. (Только один из них, выросший во Франции Сергей Муравьев-Апостол, попытался вразумить своих подчиненных, призывая их к восстанию за «божественную свободу и священную справедливость»44.) Вместо того чтобы открыто объявить о своих целях и призвать к созданию республики или конституционной монархии, заговорщики решили выставить Николая узурпатором и поддержать Константина. Зная, что Константин не стремится к власти, они посчитали, что его легче будет вывести из игры и передать власть временному правительству.

13 декабря заговорщики, позднее названные декабристами, узнали, что на следующий день петербургский гарнизон будет присягать Николаю. Рано утром офицеры собрали вверенные им войска и в полном боевом обмундировании выстроили их на плацу перед Исаакиевским собором, вокруг конной статуи Петра Великого, установленной Екатериной II. Но ничего не произошло. Матросы Гвардейского экипажа, которые должны были взять Зимний дворец, просто толпились на улице. По легенде, солдаты, не до конца понимая цель своего выступления, выкрикивали: «Да здравствует Константин и его жена Конституция!»45 Другой сбитый с толку вояка все повторял: «Я всей душой за республику, но кто же будет нашим царем?»46

Николай наблюдал за этим смехотворным восстанием не без злорадства. О готовящемся заговоре его предупредили за два дня, и вокруг Сенатской площади были расставлены верные войска. Поначалу он надеялся на бескровный исход, но ранний зимний закат не позволил дальше оттягивать развязку. Николай отдал приказ открыть огонь. По толпе ударили картечью. Когда солдаты, спасая жизнь, побежали через замерзшую Неву, Николай приказал артиллерии стрелять по реке, чтобы вскрыть лед и утопить восставших. По официальным данным погиб 1 271 человек^47.

За ночь власти постарались скрыть следы восстания. С камней мостовых стирали кровь. Для ускорения процесса начальник городской полиции приказал скидывать трупы в невские проруби. Весной разбухшие тела всплывали по берегам реки. В центре площади медный Петр молча наблюдал, как его величественный проект заходит в тупик: его гранитный пьедестал теперь был обагрен кровью офицеров, которые осуществили его главную мечту, сделав Россию великой европейской державой, но и совершили страшнейшее для него преступление, предав самодержавие.

Памятник, открытый в 1782 году в сотую годовщину его коронации, изображает Петра верхом на вставшем на дыбы скакуне – аллегория просвещенного царя, приручившего дикую Россию. Монумент, прозванный Медным всадником, стал идеальной метафорой града Петра. Его автор – француз Этьен-Морис Фальконе, написавший статью «Скульптура» для «Энциклопедии». Как и всегда в Петербурге, в создании памятника новейшие технологии совмещались со средневековым варварством. Чудо инженерной мысли, эта скульптура имеет всего три точки опоры – ноги коня и его хвост; при этом ее постамент высечен из гранитной глыбы весом в 1 500 тонн, которую нашли в восьми верстах от города и, как во времена фараонов, волоком тащили на себе сотни крепостных. Как и подобает месту, где Восток встречается с Западом, надпись на постаменте «Петру Первому Екатерина Вторая» с восточной стороны сделана по-русски, а с западной – на латыни. Как и Вольтер, Фальконе видел в петровском проекте дело вселенской важности. Чтобы подчеркнуть свое отношение, он нарочно одел императора в нечто универсальное, «что мог носить представитель любого народа в любую эпоху»48. Философы Просвещения были убеждены, что Петербург подтолкнет Россию к рациональному знанию и прогрессу. Однако зрители до сих пор спорят, рвется конь вперед или пятится назад.

Новый царь решительно укротил непокорного русского коня. Суд над декабристами и последовавшая за ним казнь обозначили начало крупномасштабных репрессий. Какими бы опасными ни были идеи критиковавшего екатерининские порядки Радищева, он был одиноким писакой. Восстание декабристов было организованным заговором. В 1826 году Николай учредил Третье отделение Собственной Его Величества Канцелярии: такое громоздкое название получила простая по сути организация – царская тайная полиция. Третье отделение располагалось в величественном здании на гранитной набережной Фонтанки, откуда Россию начала опутывать шпионская сеть, простиравшаяся от столицы до самых отдаленных уголков империи. Здесь занимались цензурой и перлюстрацией. При Николае I обучение в Петербургском университете сконцентрировалось на технических дисциплинах в ущерб философии и свободным искусствам. Царь закрыл доступ в библиотеку Вольтера в Эрмитаже и жестко ограничил возможности обучения за рубежом, отметив, что русские студенты «возвращаются [из Европы] критиканами»49. Николай считал, что, прорубив окно в Европу, Петр совершил большую ошибку, и решил заколотить его наглухо.

2. Шлюха Азии. Шанхай, 1842–1911

Бунд в середине 1860-х годов. © Галерея Martyn Gregory, Лондон

Шанхай по-китайски означает «над морем»1; считается, что имя городу дал один из императоров монгольской династии XIII века. Император имел в виду географическое положение города, раскинувшегося на высоком берегу реки Хуанпу, притока Янцзы, всего в нескольких километрах от дельты, где Янцзы впадает в Восточно-Китайское море. Но в этом имени отразилась и более глубокая, пусть и менее очевидная суть: находясь на пересечении бесчисленных торговых путей крупнейшего водного пространства планеты, Шанхай царит над Тихим океаном. Если география – это судьба, то город, расположенный в месте, где Янцзы впадает в океан, – у ворот, связывающих с миром десятую часть человечества, – по праву должен быть одним из важнейших мегаполисов планеты.

Едва увидев Шанхай, чиновник британской Ост-Индской компании Хью Линдсэй немедленно оценил его потенциал. Во время первого визита в 1832 году Линдсэя впечатлили сотни джонок, лавировавших по Хуанпу, – некоторые из них приплыли аж из Сиама. В те годы Шанхай являлся провинциальным торговым центром и его 200-тысячное население родом со всех концов Китая теснилось внутри небольшого кольца городских стен, но он вовсе не был той рыбацкой деревушкой, о которой так любили вспоминать склонные к самовосхвалению западные империалисты^2. Тем не менее Линдсэй совершенно верно подметил, что город может занять куда более важное положение. Огромные пространства Азии, ее население и природные ресурсы таковы, рассуждал он, что Шанхай способен отодвинуть на второй план даже величайшие портовые города Европы – Ливерпуль и Амстердам. «Выгоды, которые иностранцы, и в особенности англичане, могут приобрести от свободной торговли с этим городом, не поддаются исчислению»3.

От британского чиновника не укрылась трагическая ирония географии: потенциально величайший портовый город мира располагался в самом обособленном и ксенофобском государстве на планете. Китайская империя не проявляла никакого интереса к торговле с ведущими странами мира. Когда-то китайцы бороздили океаны – еще в начале XV века мореплаватель Чжэн Хэ совершил несколько морских походов до Индии и Ближнего Востока; по сравнению с его флотом, три шхуны Колумба выглядели просто несерьезно. Однако к XVIII столетию империя полностью замкнулась в себе. Не желавшие видеть дальше собственного носа императоры закрыли самые передовые в мире верфи в Нанкине. Юношей, лучше всех сдавших государственные экзамены, заставляли зубрить канон герметичных конфуцианских текстов, а не отправляли на поиски новых технологий или частей света. В китайской системе толковые братья, сумевшие сдать экзамен, устанавливали правила для тупых братьев, которые вынуждены были зарабатывать себе на жизнь, занимаясь реальным делом. Внутренняя торговля жестко регулировалась императорской бюрократической машиной, а международная почти отсутствовала.

Британия изо всех сил искала новые рынки сбыта своих промышленных товаров, но китайцы ничего не хотели покупать. «У нас есть все, – сообщил император Цяньлун британскому послу, прибывшему к его двору в 1793 году. – Необычные или диковинные предметы не представляют для меня ценности, и я не вижу применения товарам вашей страны. Наша жизнь ничем не напоминает вашу»4. Единственным товаром, который британцы смогли успешно сбывать в Китае, оказался опиум. Этот наркотик, производившийся в принадлежащей им Индии, вызывает физическую зависимость и разрушает личность пристрастившихся к нему людей.

В начале XIX века те немногие торговые связи, которые император разрешил наладить с Западом, поддерживались через Кантон (ныне Гуанчжоу) в дельте Жемчужной реки, на полторы тысячи километров южнее Шанхая. Кантон издревле был воротами Китая. В Средние века сюда заходили арабские торговые суда. С подъемом Европы сначала португальцы, а затем голландцы, британцы, французы и американцы тоже стали торговать с Китаем через Кантон: сюда везли опиум, отсюда чай.

Европейские торговцы жили в Кантоне под строгим контролем. Поскольку китайцы считали себя единственным цивилизованным народом на земле, императорские законы предписывали пристально следить за иностранцами, чтобы они не развращали местное население своими варварскими нравами. Монопольное право на торговлю с ними принадлежало дюжине назначенных императором китайцев. В обмен на эту привилегию кантонские купцы – известные как гильдия «Гунхан» – обязались контролировать поведение иностранцев и собирать с них таможенные пошлины. Таким образом, даже просто соприкасаться с варварами могли только члены «Гунхана»; от соблюдения этого карантина зависела судьба самой человеческой цивилизации.

Каждый из купцов гильдии соорудил торговый дом на берегу Жемчужной реки, примерно в двухстах метрах от города. Во время летнего торгового сезона река заполнялась кораблями, а склады товарами. Богатеющие за счет прибыльной коммерции торговые дома вскоре превратились во внушительных размеров здания, над которыми развевались флаги разных иностранных держав; на их просторных верандах мокрые от жары европейцы искали спасения от субтропического климата Южного Китая. Когда наступал период муссонов, торговый сезон заканчивался и иностранцам надлежало покинуть Китай, отплыв если не домой, то по крайней мере в близлежащую португальскую колонию Макао.

Европейцы ворчали из-за такой политики китайского правительства, но деньги были хорошие и недовольство они держали при себе. Все изменилось в 1839 году, когда император запретил продажу опиума, который он совершенно справедливо считал угрозой здоровью нации и причиной экономического упадка Китая. Пекинские власти назначили в Кантон нового решительного губернатора, которому было предписано пресечь наркоторговлю. Британские поставщики и их союзники в палате общин пришли в ужас – если Китай прекратит закупать единственный товар, которым британцы смогли его заинтересовать, Британию ждет жуткий внешнеторговый дефицит. Им удалось пролоббировать силовое решение вопроса: три года королевский военно-морской флот при поддержке торговых кораблей сражался с далеко уступавшими ему китайскими силами. В 1842 году император запросил мира и подписал Нанкинский договор. Это был первый в череде так называемых «неравных договоров», по которым император сохранял трон, но делал все большие уступки западным державам. Переговоры проходили в нанкинском храме, посвященном мореплавателю Чжэн Хэ, а сам договор был подписан на борту новейшего британского крейсера – и то и другое было болезненным напоминанием о саморазрушительном изоляционизме, который в итоге привел Китай к военной катастрофе и череде унижений. По условиям договора для внешней торговли открывались пять китайских портовых городов. Среди них был и Шанхай.

Императорский переговорщик убедил своего государя, что хотя «притязания иностранцев и впрямь чрезмерны… главное для них – это доступ к портам и торговые привилегии. Тайных планов они не строят»5. Сложно представить себе более ошибочное суждение. Относительно Шанхая у европейцев была по настоящему смелая мечта: они задумали исправить ошибку природы, поместившей величайший порт мира в наименее заинтересованную в торговле империю. Для этого нужно было отобрать Шанхай у Китая и построить на его месте западный город, который принадлежал бы Дальнему Востоку лишь по стечению географических обстоятельств. Сначала предполагалось, что город должен был копировать Париж и Лондон, потом Чикаго и Нью-Йорк – но и это было еще не все. Западные торговцы, поселившиеся в Шанхае, физически должны были находиться в Китае, но вот юридически – в Европе или Америке.

С самого начала Шанхай был для европейцев не просто еще одним торговым портом. Императорские переговорщики надеялись сохранить систему ограниченных торговых сезонов, в промежутках между которыми европейцы жили бы на кораблях или возвращались к своим семьям в Макао; однако британцы решительно отринули это предложение. Они выбили себе право жить в Шанхае круглый год вместе со своими семействами и «любыми работниками, чье присутствие коммерсанты сочтут необходимым… для реализации своих торговых предприятий без каких-либо ограничений и неудобств»6. Эта статья договора оставляла огромное пространство для маневра и фактически означала, что иностранное население Шанхая будет неограниченным. В подписанном в 1843 году дополнении к Нанкинскому договору это положение было закреплено прямым текстом: британцам отныне разрешалось покупать или брать в аренду любое число строений и земельных участков. «Количество их не может быть ограничено, – говорилось в документе, – и определяется самими коммерсантами соразмерно необходимости»7. Кстати, опиум, из-за которого, собственно, и разгорелась война, в Нанкинском договоре не упомянут ни разу. Официально запрещенная торговля наркотиком стала в Шанхае секретом Полишинеля, регулировавшимся неформальными договоренностями с китайскими властями: те требовали лишь разгружать суда с опиумом не в самом Шанхае, а чуть ниже по реке.

В том же дополнении 1843 года был прописан принцип «экстерриториальности» – дипломатическая аномалия, породившая космополитичный Шанхай. Иностранных коммерсантов всегда тяготил суровый уголовный кодекс императорского Китая, с его полными нечистот тюрьмами и выбитыми под пытками признаниями. Выиграв Опиумную войну, они решили, что не станут больше подчиняться местным законам, как до них делали все путешественники и купцы по всему миру. По условиям дополнения к Нанкинскому договору уголовные дела британских подданных на территории Китая рассматривались в соответствии с британским же правом. В неравном договоре, подписанном с американцами в 1844 году, это положение распространялось и на гражданские дела. «Граждане Соединенных Штатов, – гласил его текст, – совершившие любое правонарушение на территории Китая, могут быть осуждены и наказаны только [американским] консулом… и в соответствии с законами Соединенных Штатов. Все споры в отношении прав, будь то личных или имущественных, возникающие между гражданами Соединенных Штатов на территории Китая, относятся к юрисдикции и регулируются уполномоченными лицами их собственного правительства»8.

Экстерриториальность вскоре обрела реальные очертания в пространстве: пригороды Шанхая были поделены на отведенные западным державам сектора, которые назывались иностранными поселениями или концессиями. В 1845 году у слияния Хуанпу и ее притока Сучжоу, в километре к северу от обнесенного стенами китайского города, появилось британское поселение площадью в 56 гектаров^9. Британцы выбрали себе место, думая об удобстве торговли, тогда как много веков назад китайцы, выбирая свое, руководствовались соображениями безопасности. В 1849 году на участке между городской стеной и каналом, отмечавшим южную границу британского поселения, возникла французская концессия. А в 1854-м к северу от англичан на другой стороне Сучжоу обосновались американцы.

Китайцы рассматривали иностранные концессии как еще несколько этнических анклавов в и без того многоликом городе. Ко времени начала Опиумной войны в Шанхае было уже двадцать шесть землячеств, где мигранты со всего Китая говорили на своих диалектах и сохраняли обычаи и кухню своих регионов^10, – но иностранцы видели свои поселения совсем иначе. Их конечной целью было сделать из Шанхая эдакий Кантон наоборот: если Кантон был крупным китайским городом с небольшим гетто для иностранцев, Шанхай должен был стать огромным западным городом, построенным вокруг китайского гетто. На ранних иностранных картах Шанхая огороженный стенами китайский город часто изображался белым пятном, фрагментом terra incognita. Если же его и отмечали, то подписывали словом «Чайнатаун», как будто это был иммигрантский квартал на другом краю света, а не китайский город на китайской земле.

Тогда как китайский Шанхай представлял собой исторически сложившийся клубок улиц, в британском поселении была распланирована регулярная сетка широких магистралей. По правилам землепользования, совместно установленным в 1845 году британской и китайской администрациями, полоса земли между рекой и британским поселением должна была остаться доступной для пешеходов и бурлаков. Англичане превратили древнюю тропу в настоящую набережную. Вскоре на Бунде – слово, которое на хинди и означает «набережная» и которое служащие Ост-Индской компании подхватили в своей самой ценимой колонии, – началось активное строительство. Нанятые за гроши китайские чернорабочие вбивали сваи в болотистую прибрежную почву, закладывая фундаменты торговых домов будущей Уолл-стрит азиатского континента. По воспоминаниям одного европейца, «похожие на стоны вопли “А-хо! А-хо!” гнетущими волнами прокатывались по Бунду»11, когда рабочие-кули (от китайского «квей-ли» – «тягостная мощь») вколачивали сваи в землю. Тягостной мощи суждено было оказаться характерной чертой Шанхая. Построенный на китайском горбу, он станет самым могучим мегаполисом Китая, одновременно являясь его величайшей гордостью и величайшим позором.

К 1843 году свои отделения на Бунде открыли уже одиннадцать иностранных торговых компаний. Местные мастера, строившие эти первые здания, снабдили их загибающимися кверху карнизами и дворами, типичными для архитектуры Поднебесной. Около 1846 года в городе начали появляться здания западного образца. Спроектированные по большей части кантонским строительным подрядчиком, известным под прозвищем Чоп Доллар, они напоминали торговые дома «Гунхана» в Кантоне – с огромными верандами, выходящими в сады, полные английских роз, магнолий и тюльпанных деревьев. Китайцам эти здания казались странными. Зачем, спрашивается, дом без внутреннего двора, где подышать свежим воздухом можно только у всех на виду? Как же уединенность, как же личное пространство? После нескольких суровых шанхайских зим иностранцам такая архитектура тоже разонравилась. В тропическом Кантоне просторные веранды – это хорошо, но в умеренном климате Шанхая лучше строить, как в Европе. Если в Петербурге западная архитектура стала частью грандиозного плана, намеченного самодержцем, европейская внешность Шанхая возникла методом проб и ошибок из стремления иностранных коммерсантов создать для себя практичный и комфортный город. В противоположность «самому отвлеченному и умышленному городу на всем земном шаре» Шанхай зарождался как весьма прагматичное поселение, облик которого постепенно определялся коллективным разумом его обитателей без единой мысли о том, что это будет значить для остального Китая.

К 1847 году Бунд выглядел, как центральная улица европейского городка. Кроме офисов торговых компаний, здесь появились гостиница, клуб и несколько магазинов. Торговля процветала: в 1844 году 12,5 % всех экспортируемых в Британию китайских товаров отправлялось из Шанхая; в 1849-м этот показатель составлял уже 40 %12. Британский путешественник, посетивший Шанхай в 1847 году, писал: «Шанхай – несомненно важнейший пункт международной торговли на китайском побережье. Для этого здесь больше преимуществ, нежели в любом из виденных мною городов: это распахнутые ворота, открывающие широкий путь в Китайскую империю… Несомненно, что через несколько лет Шанхай будет не только конкурировать с Кантоном, но и заметно превзойдет его по размаху и значимости»13.

Иностранные поселения росли не только экономически, но и географически: в 1848 году британцы воспользовались дипломатическим конфликтом, вызванным нападением на христианских миссионеров в сельской местности, и расширили свою концессию больше, чем в три раза^14. В 1850 году передовица англоязычной North China Herald – первой в истории шанхайской газеты – уже уверенно предрекала: «Кантон – колыбель нашей торговли с этой поразительной страной, [но] именно Шанхаю навсегда суждено стать главным местом соприкосновения между [Китаем] и прочими странами мира»15.

Вскоре европейские жители Шанхая уже называли город своим «восточным домом», а свою концессию – «образцовым поселением». И действительно, к 1850-м годам европейская часть Шанхая с ее непрерывно сменяющими друг друга разноязыкими обитателями была практически неотличима от западного города. Единственным оставшимся на Бунде зданием в китайском стиле была похожая на храм Императорская таможня, символ государственного суверенитета Китая. Сосредоточием власти иностранцев было британское консульство, расположенное на северном конце Бунда, в месте слияния Сучжоу и Хуанпу. Место было настолько авантажным, что, желая оставить его за собой, британский консул выложил 4 тысячи долларов из собственного кармана, когда в этом отказало его лондонское начальство. Открытое в 1849 году консульство было построено в актуальном в тогдашнем Лондоне неоклассическом стиле силами американского подрядчика и британского архитектора. В двух кварталах от Бунда британцы возвели англиканскую церковь – собор Святой Троицы. Спроектированная при участии сэра Джорджа Гилберта Скотта – ведущего теоретика и практика неоготической архитектуры – церковь с ее горгульями и стрельчатыми арками казалась целиком перенесенной из английской глубинки.

Однако, чем более европейскими на вид становились концессии, тем более китайским становилось их население. Ища убежища от разгоравшихся по всей стране столкновений и беспорядков, в иностранные поселения хлынули потоки беженцев. Неравные договоры продемонстрировали всему свету слабость китайской власти. Поэтому, когда харизматичный лидер по имени Хун Сюцюань, несколько раз проваливший экзамены на чиновничью должность, объявил себя младшим братом Христа, ему удалось собрать армию из сотен тысяч человек, грозившую ниспровергнуть власть слабеющей династии Цин. C 1851 до 1864 года силы Тайпинского восстания под руководством Хуна контролировали значительную часть Китая, результатом чего стали многомиллионные жертвы и сотни тысяч беженцев, наводнивших Шанхай. Таким образом, поселение иностранных торговцев из географического курьеза превратилось в самый быстро растущий город на планете^16.

Сперва и иностранные, и китайские власти Шанхая, пытаясь сохранить устоявшуюся систему сегрегации, сносили стихийные лагеря беженцев на территориях иностранных концессий. Вскоре, однако, европейские земле– и домовладельцы сообразили, что на жилье для беженцев можно заработать куда больше, чем на их принудительном выселении, и гонения прекратились. «Моя задача – как можно быстрее сколотить состояние, – объяснял один иностранный делец. – Сдача земли в аренду китайцам и… строительство для них жилья [приносит] от 30 до 40 % прибыли… Через два, максимум три года я надеюсь уехать отсюда. А что там дальше будет с Шанхаем, пожрет ли его огонь или затопит море, – меня не касается»17. Такие настроения преобладали среди иностранцев, поэтому к 1854 году на территориях концессий жило уже 20 тысяч китайцев^18. С тех пор и до конца существования иностранных поселений в Шанхае китайцы были там самой многочисленной этнической группой.

Для расселения беженцев был создан новый тип массового жилья, получивший название «лилонг». «Ли» по-китайски означает «район», «лонг» – «переулок»; соответственно каждая группа лилонгов представляла собой квартал, отгороженный от главных улиц внешними стенами и состоящий из рядов одинаковых домов, разделенных пешеходными проулками. Лилонги строились из камня, а не из традиционного для Китая дерева, и по структуре больше напоминали английскую террасную застройку, чем китайские дома с внутренним двориком. Однако как элемент городского планирования жилой квартал, обнесенный стенами и закрытый для сквозного проезда, был весьма характерен для Китая и напоминал околотки-хутуны, распространенные в Пекине и других древних китайских городах. К 1860 году в британском и американском поселениях было 8 740 лилонгов и всего 269 домов европейского образца^19. Сады и виллы, характерные для первых лет существования иностранных поселений, уступили место тесным кварталам лилонгов, и концессии больше ничем не напоминали роскошные городки колониальной эпохи. Вместо этого на кишащих людьми улицах Шанхая воцарилась атмосфера великого мегаполиса.

С наплывом китайских беженцев рухнул безумный план иностранцев построить западный город вокруг китайского гетто. Зато их мечта о создании на китайской земле города, который не был бы частью Китая, осуществилась целиком и полностью. Шанхай не просто выглядел как западный город; в течение 1850-х годов, когда императорская власть заметно ослабла, он начал функционировать как западный город. Шанхай стал автономным государством в государстве, со своими силовыми органами, налоговой службой и муниципальным советом. В 1853 году члены Общества малых мечей, местной группировки сторонников Тайпинского восстания, захватили огороженный стенами китайский город и прогнали оттуда императорских чиновников. Когда правительственные силы попытались вернуть контроль над городом, иностранцы объявили о нейтралитете в междоусобном конфликте и запретили войскам пересекать свою территорию на пути к китайскому городу. Запрет был проигнорирован, и тогда на защиту концессий вышел Шанхайский волонтерский корпус, состоявший из 250 британцев и 130 американцев. После небольшой стычки, в которой погибли 30 китайских солдат и четыре иностранца, императорские войска отошли к границам концессий. Хотя китайцы отступили скорее в результате дипломатической договоренности, чем из страха перед горсткой иностранцев, рассказы о «Битве на Болотной низине» передавались в концессиях из поколения в поколение. В соответствии с самым распространенным определением государства как структуры, обладающей монополией на насилие, к 1853 году иностранные поселения уже не являлись частью Китая.

В скором времени иностранцы присвоили себе и право налогообложения, еще один атрибут независимого государства. В 1854 году, когда Общество малых мечей разграбило китайскую таможню на Бунде, иностранцы заспорили, как на это реагировать. Многие западные коммерсанты считали, что это отличный повод, чтобы перестать платить импортные и экспортные пошлины, наложенные императорским правительством. Французский консул без тени смущения заявил: «До тех пор пока в Шанхае не появится признанный, постоянно действующий государственный орган, способный гарантировать соблюдение соглашений… я считаю себя вправе разрешить судам моей страны прибывать и отбывать без уплаты каких-либо пошлин»20. Иностранцы поизобретательней увидели в создавшемся положении еще более широкие возможности. Под предлогом того, что временный отказ от таможенных выплат будет равнозначен «аннулированию всех договоренностей и разрыву наших торговых отношений с Китаем»21, британские дипломаты создали систему, при которой иностранцы начали сами управлять таможней и собирать пошлины от имени китайского государства. По мере того как Шанхай утверждался в роли главного торгового порта страны, местные сборы достигли примерно половины всех таможенных поступлений в китайскую казну, что позволило британцам еще крепче ухватить императора за карман. Не желая афишировать свои новые полномочия, британцы продолжили работу в восстановленном здании китайской таможни. В 1893 году этот маневр исчерпал себя, и единственное китайское строение на Бунде уступило место конторскому зданию в псевдотюдоровском стиле, увенчанному часовой башней с курантами, бой которых полностью повторял звучание лондонского Биг-Бена. С тех пор Шанхай стал для британцев своим не только на вид, но и на слух.

От имени китайского правительства иностранцы собирали импортные пошлины с товаров, проходящих через шанхайский порт, однако их собственные, основанные в Шанхае компании не платили налог на прибыль. Хотя освобождение от корпоративных налогов не было зафиксировано ни в одном из договоров, экстерриториальные привилегии иностранцев означали, что привлечь их к ответственности за нарушение своего налогового законодательства китайцы просто не могли – вот они его и нарушали.

Венцом процесса обустройства западного города стало создание в 1854 году Муниципального совета Шанхая, состоящего исключительно из иностранцев. Полноценное суверенное правительство поселения было создано британцами для окончательного оттеснения китайских властей от управления и налогообложения и под личиной демократии обернулось олигархией крупных коммерсантов. Право голоса на выборах в Совет имели лишь те иностранные земле– и домовладельцы, от которых в бюджет концессии шли самые крупные налоговые поступления; имущественный ценз был так высок, что за бортом оставалось более 80 % иностранцев^22. Китайцем же и вовсе запрещалось голосовать просто потому, что они китайцы. Тем не менее налоги на содержание Совета собирались со всех жителей поселения – а китайцы на тот момент уже составляли большинство. В 1862 году во французской концессии был создан собственный муниципальный выборный орган. В том же году британское и американское поселения объединились в так называемый Международный сеттльмент (от английского settlement – «поселение») на условиях гарантии представительства американцев в Совете. С созданием полноценных органов управления закончилась трансформация шанхайских концессий, как пишет один современный историк, «из обычных жилых районов в настоящие самоуправляемые анклавы, успешно уклоняющиеся от действия китайского суверенитета»23. Иностранные зоны, вклинившиеся в территорию Китая, продержатся почти сто лет – период, который китайцы называют «веком унижений».

Иностранцы, прибывшие в Шанхай, чтобы сколотить состояние, изо всех сил старались создать тут деловой центр мирового масштаба, но космополитичное общество у них получилось почти вопреки собственным устремлениям. По признанию одного британского коммерсанта: «Торговля была смыслом, сутью и содержанием нашей жизни в Шанхае – то есть если бы не торговля, то, кроме миссионеров, туда бы не поехал ни один человек»24. Другой объяснял ситуацию еще более беззастенчиво: «От человека в моем положении не следует ждать того, что он обречет себя на длительное изгнание… Мы люди практичные, мы делаем деньги. Наша работа – наращивать капиталы как можно больше и как можно скорее»25. Соблазн быстрых денег привлекал в «Эльдорадо Востока» людей со всего мира. Эти охотники за богатством стали наполовину в шутку называть себя «шанхайландцами», чтобы обозначить границу между собой и местными шанхайцами.

Из-за своего экстерриториального статуса Шанхай стал самым открытым городом в мировой истории – чтобы там оказаться, не нужны были ни виза, ни паспорт. Здесь привечали всех – только на разных ступеньках местной иерархии. В 1870 году перепись населения Международного сеттльмента показала, что там живут представители гигантского количества разных народов. В дополнение к британцам, французам и американцам имелись австрийцы, пруссаки, шведы, датчане, норвежцы, португальцы, испанцы, греки, итальянцы, мексиканцы, японцы, индийцы и малайцы^26. Все они жили вперемешку, однако в экономике города царила клановость. Торговые дома строились по этническому и национальному принципу – фирмы бывали шотландские или американские, немецкие или еврейские.

Шанхайландцы были куда большими меритократами, нежели жители Лондона, Парижа или Бостона. Это был город людей, которые всего добились сами и чье прошлое, каким бы темным оно ни было, никого особо не волновало. «Шанхай – очень терпимый город, – писал местный житель. – Разноязыкое население настолько добродушно, что любой, за исключением разве что хладнокровного убийцы, может со временем заново заслужить тут доброе имя трудолюбием, раскаянием и смирением»27.

На вершине сбитого на скорую руку шанхайского общества находились «тайпаны» – крупные коммерсанты, капитаны бизнеса. Образцом тайпана считался шотландец Уильям Жарден. Доктор по образованию, Жарден оказался в Азии в качестве судового врача на одном из кораблей Британской Ост-Индской компании. Возможно, медицинская практика помогла ему осознать коммерческий потенциал опиума; оставив стетоскоп, он целиком посвятил себя наркоторговле. В Британии добропорядочное общество косо смотрело на подобные операции, однако своих потенциальных инвесторов Жарден уверял, что торговля опиумом «из всех известных мне коммерческих предприятий больше всего подходит истинному джентльмену»28. Со временем состояние его росло, а положение укреплялось. В итоге он получил дворянский титул и место в британском парламенте, а его фирма Jardine, Matheson and Co. распространила свою деловую активность на вполне легальные сферы текстильной промышленности, недвижимости и страхования. Надежда повторить стремительное превращение Жардена из деклассированного наркоторговца в землевладельца-аристократа привлекала в Шанхай все новых охотников за удачей.

Стекавшихся в город будущих тайпанов называли «грифонами». Это были молодые люди, недавно поступившие на службу в надежде произвести впечатление на своих боссов и когда-нибудь унаследовать их дело. По традиции новичок оставался грифоном один год, один месяц, один день, один час, одну минуту и одну секунду с тех пор, как сошел на землю Шанхая^29. Ступенью ниже грифонов стояли «гузеры» – по сути, конторские клерки. Их иногда иронично называли «белыми парнями» – чаще всего это были метисы из Макао, наполовину португальцы, наполовину китайцы. Кроме того, западным торговцам помогали компрадоры. Дословно comprador по-португальски означает «покупатель»; это были китайцы, которые отвечали за связи с императорскими чиновниками, а также помогали при контактах с местными подрядчиками и клиентами. Компрадорами служили, как правило, выходцы из Кантона, семьи которых переехали в Шанхай, когда новый порт потеснил традиционный центр торгового обмена между Западом и Востоком в дельте Жемчужной реки.

В европейском городе царила четкая расовая иерархия, на вершине которой были белые, а в самом низу – китайцы. Даже после отмены сегрегации по месту жительства, когда китайцам позволили селиться в иностранных концессиях, в общественных пространствах продолжила действовать система, схожая с американскими законами Джима Кроу[2]. Когда британцы разбили «общественный парк» на берегу реки возле своего консульства, несмотря на название, китайцам, составлявшим в этом обществе большинство, вход туда был закрыт. Вплоть до конца 1920-х годов единственным исключением из этого правила были китайские няни, сопровождавшие иностранных детей.

Между китайскими низами и белой верхушкой располагались остальные этнические группы, часть из которых британцы с определенными целями привезли сюда из других колоний. Из Индии доставляли сикхов, которых британцы ценили за боевые традиции, не говоря уже о статности, тюрбанах и великолепных усах; сикхи служили в полиции. Среди прочих своих обязанностей они должны были патрулировать общественный парк и не пускать туда китайцев. Была в Шанхае и небольшая диаспора парсов – персидских зороастрийцев, которые в Средние века осели в Индии, откуда и последовали вслед за британцами по их торговым путям. В качестве «иностранцев» парсы могли пользоваться и общественным парком, и прочими заведениями, куда китайцам вход был воспрещен. Корни еврейской диаспоры Шанхая уходили в Багдад, однако шанхайские евреи позиционировали себя как сефардов. Сефард на иврите – «испанец», этим словом обозначают потомков евреев, изгнанных из Испании в 1492 году. Как бы сомнительна ни была историческая связь между Багдадом и Испанией, причина, по которой шанхайские евреи связывали свою историю с Пиренейским полуостровом, ясна: они хотели, чтобы их воспринимали как белых из Европы, а не как арабов с Ближнего Востока^30.

Каждая диаспора принесла с собой свой мир. «Перуанцы ведут себя не так, как немцы, французы отличаются от янки, – рассказывал житель Шанхая. – Когда в городе обитает более двадцати национальностей, угодить каждому невозможно, и в итоге все покоряются неизбежному – живут как знают, и не мешают жить другим»31. В иностранных концессиях американцы продолжали праздновать День независимости, французы – День взятия Бастилии, а британцы – день коронации королевы Виктории. Когда немец эмигрировал в Милуоки в американском Висконсине, он становился американцем, но если он переезжал в Шанхай, он оставался немцем.

Предприниматели богатели на импорте товаров, воссоздающих в Шанхае обстановку далекого дома. Британские владельцы одного универмага гарантировали своим клиентам, что у них они найдут все, что нужно для рождественского ужина «как дома» – так, во всяком случае, гласила реклама в газете North China Daily News^32. Американцы валом валили в Getz Bros. & Co. – основанный в Сан-Франциско универмаг, который в 1871 году открыл шанхайское отделение. Его рекламное объявление 1903 года сулило посетителям «все разнообразие американских товаров и производителей»33. Помимо импорта западных товаров, самые успешные торговые фирмы завозили шеф-поваров, чтобы они готовили настоящую западную еду. Специализировавшаяся на торговле опиумом американская фирма Russell & Co. нанимала в штате Миссисипи негров-поваров, чтобы было кому готовить южные деликатесы типа барбекю, жареных зеленых томатов или кукурузной каши. Не желая отстать от конкурентов, шотландские торговцы опиумом Jardine, Matheson & Co. открыли в своей штаб-квартире на Бунде столовую залу для всего иностранного общества Шанхая; опасаясь пустых столов они, однако, предпочли шотландскому шефу француза.

Для большинства шанхайландцев организации и клубы собственной диаспоры составляли ядро местного общества и значили больше, нежели какие-либо официальные учреждения. Немцы собирались в клубе «Конкордия», основанном в 1865 году; стена над баром была там расписана сочными фресками с видами Берлина и Бремена. Французы посещали спортивный клуб Cercle Sportif Français, а шотландское Общество святого Андрея славилось Каледонским балом, где сотни мужчин ежегодно отплясывали в килтах.

Как и положено, Британский клуб Шанхая, открывшийся на Бунде в 1864 году, был первым среди равных. После ремонта помещения на рубеже веков здесь появилась 30-метровая барная стойка, которая считалась самой длинной в мире^34. Бар Британского клуба был мерилом положения в шанхайском обществе: тайпаны рассаживались в его дальнем конце, а грифоны кучковались ближе к выходу. Карьера в этом городе обозначалась постепенным движением вдоль барной стойки.

Однако важнее всякого клуба был ипподром, который, по словам современного историка, был «сердцем британской общины Шанхая»35. Первая скромных размеров скаковая арена за Бундом была устроена еще в 1840 году, сразу после Опиумной войны, чтобы западные торговцы, сколотившие состояния на поставках чая, могли поразвлечься и спустить хотя бы часть заработанного. Вторую построили в 1854-м, а в 1863 году открылся ипподром еще большего размера, где в овале беговой дорожки поместилось полноценное поле для крикета. Со временем дела у владевшего ипподромом Шанхайского конноспортивного клуба (Shanghai Race Club) пошли так хорошо, что он оказался в тройке самых богатых иностранных корпораций Китая^36. Само его название ненароком обозначало правила этого клуба, членами которого могли стать только представители белой расы. Поскольку китайцев не допускали ни в главный городской парк, ни на основную площадку светских развлечений, весь этот мегаполис в каком-то смысле тоже был таким клубом только для белых, рассматривать который местные жители могли исключительно снаружи.

Шанхайские иностранцы шумно восторгались ипподромом с его идеальными дорожками, вылизанными лужайками, величественным зданием и немыслимыми ставками, но старались не распространяться о другой своей страстишке – проституции. Мечты о быстрой наживе влекли в Шанхай молодых людей со всего света, и к середине XIX века эмигрантская община на 90 % состояла из мужчин^37. В официальной справке британского консульства за 1864 год говорится, что на территории концессий действовало 688 борделей^38. Однако продажная любовь в тогдашнем Шанхае – это не просто возможность преклонить одинокую голову вдали от дома; проституция стала сутью города. Никто не называл Шанхай «азиатской столицей шлюх», хотя с точки зрения статистики это было бы вполне корректно. Его заклеймили «Шлюхой Азии».

Все, что интересовало тут западных пришельцев, – это зарабатывание денег для удовлетворения собственных страстей. На их напыщенном, полном двусмысленных экивоков викторианском английском это обозначалось как «раскрытие» Шанхая для «сношений»39. За исключением миссионеров, которые стремились спасти туземные души и искоренить варварские традиции вроде бинтования девичьих ступней, мало кто из иностранцев утруждал себя изучением китайского языка. Отношение большинства шанхайландцев к городу было примерно таким: приехать, получить желаемое и уехать. Поскольку европейцы обустраивали Шанхай как фантазию об идеальном городе, его иностранная часть стала похожа на мир грез бойкого подростка. Это был комплекс аттракционов, где главным открытым пространством служит не парк, а ипподром, а предметом общегородской гордости является не самый большой в мире музей, а самая длинная в мире барная стойка.

Чтобы иностранцы могли вести коммерческие дела, не изучая китайский, из смеси английского, португальского и разных диалектов китайского и хинди возник понятный всем местным жителям диалект – пиджин-инглиш. В современном английском сохранилось всего несколько фраз на пиджине – к примеру, no can do («так не пойдет») и chop chop («скорей-скорей»), – однако в старом Шанхае это был полноценный язык делового общения^40. В 1930-х годах американский журналист проиллюстрировал языковую ситуацию в городе, предложив своим читателям на родине следующий воображаемый диалог. Тайпан спрашивает компрадора: «How fashion that chow-chow cargo he just now stop godown inside?» На что компрадор отвечает: «Lat cargo he no can walkee just now. Lat man Kong Tai he no got ploper sclew». Тайпан интересуется, почему его смешанный (chow-chow) груз все еще на складе (godown). Компрадор отвечает, что груз невозможно отгрузить (no can walkee), поскольку покупатель не внес необходимого залога (ploper sclew)41.

Этот диковинный язык стал воплощением ни на что не похожего шанхайского мультикультурализма. Очевидно, что за основу тут взят английский, а уступки китайскому делаются только в случае крайней необходимости. Однако, поскольку это была не сугубо английская колония, а смешение людей со всего мира, в пиджин-инглише видны и иберийские, и южноазиатские влияния. Иностранцы хотели создать здесь подобие своего дома, а получился не имевший прецедентов глобальный город с собственным ломаным эсперанто. В дисциплине «прыжок в будущее» Шанхай опередил даже Петербург, элита которого, стремясь к внешнему сходству с европейцами, идеально говорила по-французски.

Общая для всех диаспор Шанхая языковая база для ведения бизнеса и отчаявшиеся китайские беженцы как неиссякаемый источник дешевой рабочей силы создали предпосылки для экономического бума. Для шанхайского предпринимателя главным было местоположение – это правило тут действовало даже беспрекословнее, чем в любом другом крупном деловом центре. За каменными столбиками, обозначавшими границы иностранных поселений, экономические законы были куда либеральнее, чем в бюрократическом Китае. Больше того, иностранные державы, контролировавшие концессии, обеспечивали такой уровень стабильности, который на тот момент и не снился многострадальной империи. С мощным развитием торговли в очевидно лучшем для этого месте Китая поднялся и метабизнес купли-продажи самого города – то есть спекуляции с недвижимостью. Как сформулировал это в своей истории города один шанхайландец начала XX века, началась «земельная лихорадка»42. На территории концессий лилонги росли как грибы, а цены на землю подскочили до небес. С 1840 по 1860 год стоимость гектара земли увеличилась на 3 000 %, а если участок граничил с Бундом, то еще вдвое от этого^43. Ведущие банки города переводили капиталы из опиума в недвижимость, оттуда в морские грузоперевозки, а потом обратно – причем каждый шаг этого заколдованного круга приносил все более высокие прибыли. В 1858 году собственное отделение в Шанхае открыл Чартерный банк Индии, Австралии и Китая (ныне Standard Chartered); Банковская корпорация Гонконга и Шанхая (ныне банк HSBC) возникла в городе в 1865-м.

Но всякому экономическому буму рано или поздно приходит конец. Когда императорская армия наконец подавила Тайпинское восстание (не без помощи европейских командиров, которых доведенный до крайности император привлек для руководства своими войсками), в Китае воцарился мир. Беженцы, наплыв которых спровоцировал скачок цен на недвижимость, стали возвращаться в родные места. Меньше чем за год китайское население Международного сеттльмента снизилось с 500 до 77 тысяч человек^44. Утрата такого дохода вызвала в шанхайландцах бурю негодования в адрес отбывавших восвояси постояльцев. Газета North China Herald глумливо рассуждала, что «отеческая забота местных властей и невозможность делать все по-своему – ходить грязными, орать на улицах, делать лужи перед каждой дверью, пускать петарды и бить в барабаны посреди ночи, а также выгуливать своих божков в сопровождении дудок, гонгов и лязгающих цепей – все эти абсурдные запреты, которыми Муниципальный совет заметно ограничивал их свободу и комфорт, привели к тому, что китайцы с нетерпением ждали того счастливого дня, когда милостивые небеса позволят им наконец вернуться в их зловонную грязь с ее болезнями и прочей скверной»45.

Пузырь недвижимости лопнул буквально за ночь. Ценности, производимые многими шанхайландцами, существовали исключительно на бумаге. По словам очевидца, «значительную часть населения составляют оборотистые личности, которые называют себя брокерами, – и земля очевидно ушла у них из-под ног»46. Описывая последствия обвала, Herald писала, что «спекулянты земельными участками, многие из которых инвестировали заемные капиталы, уже привыкли к пурпуру и шелку, к ежедневным роскошным обедам. Счастлив тот, кто, улучив момент, успел спихнуть груз ответственности за земельные владения на плечи ближнего до наступления полного краха, когда очертания рынка внезапно изменились до неузнаваемости. Не стало больше покупателей с горящими глазами, на каждом углу слышны только предложения “продать по дешевке”»47.

Недавний центр кипучей деловой активности стал похож на город-призрак. Склады и причалы вдоль реки опустели. Шесть из одиннадцати банков Международного сеттльмента приостановили выплаты. Лишившись всего, потерянные шанхайландцы бродили по безлюдным улицам меж недостроенных зданий в лесах из бамбуковых бревен, на которых уже не было видно рабочих. «Внезапно остановилось все строительство, – писала Herald в итоговом выпуске за 1864 год, который стал для Шанхая annus horribilis, «годиной бедствий». – Нижние этажи домов, где еще месяц назад во множестве обитали трудолюбивые туземцы, зарастают травой и сорняками… Длинные ряды деревянных жилищ брошены на произвол разрушительных сил стихии»48.

Экономическая паника поставила Муниципальный совет Шанхая перед угрозой кризиса суверенного долга. В период подъема, когда налоговые поступления текли рекой, Совет брал еще больше в виде кредитов – деньги нужны были на строительство современного мегаполиса для миллионов жителей, которые, конечно же, в скором времени захотят поселиться в Шанхае. Но теперь люди покидали город сотнями тысяч. «Совет попал в прескверную финансовую ситуацию, – признавал британский консул. – Пока здесь искали убежища толпы запуганных китайцев, готовых щедро платить за собственную безопасность, деньги доставались Совету легко и так же легко им тратились. Теперь же с падением доходов он оказался по уши в долгах»49.

Подобного бума в Шанхае не будет до 1920-х годов. Тем не менее для китайцев Шанхай, несмотря на банкротство и расистские порядки, все равно был воплощением нового, современного Китая. Иностранный город, сам того не подозревая, создавал новый тип китайца-космополита – шанхайца, который говорил на смешанном языке и был знаком с культурами многих далеких народов. Подобно дававшим им кров лилонгам, характерным только для Шанхая, но возникшим из сочетания западных и традиционно китайских архитектурных форм, люди, сформированные этим городом, отличались от своих собратьев, чахнувших в стоячих водах конфуцианской империи. Дело в том, что для китайского населения жизнь в этом управляемом иностранцами городе была полна не только беспрецедентных унижений, но и беспрецедентной свободы. В Шанхае китайцы знакомились со всеми особенностями и учреждениями современного общества, даже если им самим они были по-прежнему недоступны. Хотя планировался Шанхай европейцами и для европейцев, в долгосрочной перспективе важнее всего он оказался именно для китайцев.

Контакты с иностранцами меняли китайское население города – шанхайцы отдалялись от традиционной китайской культуры своих деревенских предков и становились ближе к современному миру торговли, путешествий и технологий. Хотя на ипподроме, ставшем центром социальной жизни европейцев, царила сегрегация, это не означало, что китайцы не были знакомы с этим новым развлечением. Как сообщает автор американского журнала Harper’s Weekly в своем репортаже со скачек 1879 года, китайские мужчины и женщины, которым путь на трибуны был заказан, придумали собственные гонки по улицам города. «Во время скачек огромные толпы черноволосых людей обоих полов и всех возрастов высыпают на улицы, ведущие к ипподрому, – сообщал репортер своим заокеанским читателям. – Большей частью пешком, некоторые верхом на чахленьких пони, многих везут в тачках; публика в платье поприличнее выдвигается на экипажах всех видов и мастей. Среди них тут и там видны роскошные кареты европейцев… На обратном пути со скачек это занятное скопище ведет себя так, будто они прониклись теми же чувствами, что жокеи на арене… На тачках или в экипажах они устраивают гонки и соревнуются друг с другом, стараясь первыми добраться до дома»50. Китайцы, не допущенные в ворота Конноспортивного клуба, создали эрзац западного общественного пространства прямо на улицах своего города. Взрослые участвовали там в играх, которые в любой другой части страны посчитали бы ребячеством, а мужчины и женщины смешивались в единую толпу, что в императорском Китае само по себе стало бы неслыханным скандалом.

Зарождение китайского капитализма проходило в той же подражательной манере: амбициозные китайские бизнесмены занялись распространением самопальных копий западных товаров. Уже в 1863 году британская продовольственная компания Lea & Perrins опубликовала в North China Herald объявление, где предостерегала шанхайских потребителей от покупки «кустарных подделок знаменитого Вустерширского соуса с этикетками, едва отличимыми от настоящих»51 и угрожала судебным иском каждому, кто осмелится производить или продавать поддельный продукт. Однако совсем скоро китайские предприниматели переросли уровень изготовления дешевых фальшивок. Со временем они начали выстраивать настоящие корпорации, воспринимать себя как тайпанов, сколачивать не меньшие, чем у иностранцев, состояния и вести схожий с ними образ жизни.

Пользуясь преимуществами этого обустроенного иностранцами островка капитализма с его экстерриториальной правовой системой, компрадоры поначалу преумножали свои состояния, удачно вкладывая деньги в западные компании. Существенная часть средств для местных операций банка HSBC поступала от китайских инвесторов. Когда американская фирма Russell & Co., рассчитывая ослабить свою зависимость от опийной торговли, объявила о создании Шанхайской компании парового сообщения, призванной перенести на Хуанпу передовую технологию, так хорошо зарекомендовавшую себя на Миссисипи, треть всех инвестиций для этого проекта компания получила от собственных компрадоров^52. Заработав солидные дивиденды, китайские бизнесмены вскоре стали организовывать собственные компании. В 1877 году местные инвесторы полностью выкупили молодое пароходство, переименовав его в Китайскую купеческую компанию парового сообщения (сейчас – китайская государственная корпорация China Merchants Group). «Китайские купцы» заполучили не только флот шайнхайландцев, но и их расположенную на Бунде штаб-квартиру, став первой незападной компанией, разместившейся на этой престижной набережной.

В Кантоне компрадоры были всего лишь ценной прислугой из местных – они решали вопросы с императорскими чиновниками, переводили документы, подготавливали сделки. Какое бы состояние ни нажил компрадор своим ремеслом, в конфуцианском обществе, где ученость ценилась выше деловой хватки, общественное положение его не повышалось. А вот в Шанхае компрадор вроде Тонга Кинг-синга, который стоял за созданием Китайско-купеческой компании парового сообщения, сам мог стать тайпаном. Закончив миссионерскую школу в Гонконге, юный Тонг, о котором известно, что он «говорил по-английски, как британец»53, переехал в Шанхай и поступил в торговую фирму Jardine, Matheson & Co., где от лица своих шотландских начальников заключал сделки с поставщиками сырья в провинциях вверх по Янцзы. К 1863 году он получил должность главного компрадора фирмы. Когда десять лет спустя Тонг покинул свой пост ради управления пароходством, он уже был одним из богатейших людей Шанхая, контролировавшим целую торговую империю с интересами в банковском секторе, страховании и газетном бизнесе. Ху Джун, также начав карьеру компрадором британской торговой фирмы, впоследствии занялся чаем и шелком, затем основал банк, а к концу XIX века создал целый синдикат недвижимости, которому принадлежало более 2 тысяч домов в Международном сеттльменте^54. Сам Ху к тому времени уже жил, как магнат-шанхайландец, в роскошном особняке с полированными мраморными полами на улице Бурлящего источника – самой престижной жилой улице европейского Шанхая. Удовлетворением нужд Ху в соответствии с его строжайшими требованиями занимался штат из 18 слуг^55.

Богатых китайцев становилось все больше, и улица Бурлящего источника стала променадом, где представители китайской элиты могли и себя показать, и других посмотреть; это относилось и к женщинам, чьи ровесницы в императорском Китае, как правило, не выходили из дома, не в последнюю очередь из-за изувеченных бинтованием ног. «По этой дороге катались небесные красавицы, разряженные в роскошные шелка по последней китайской моде», – восторгался один шанхайландец^56.

Добившись таких успехов, состоятельные китайские коммерсанты Шанхая стали видеть в своем обществе микрокосм современного Китая. Если они смогли перенять некоторые аспекты западной цивилизации – новые технологии, нравы, деловые практики – и, более того, обыграть европейцев на их же поле, значит, по этому пути может пойти и весь Китай. «Освоить лучшие технологии варваров, чтобы управлять этими варварами», – так выразил эту мысль один китайский сторонник реформ^57.

Даже консервативные императорские чиновники, обычно исповедующие изоляционизм, больше не могли игнорировать происходящее. Фракция сторонников модернизации в правительстве династии Цин поддержала движение за «самоусиление», центром которого был Шанхай. Лидером этого движения стал Ли Хунчжан, императорский чиновник и одновременно деловой человек, способствовавший созданию нескольких совместных предприятий между местными властями и шанхайскими коммерсантами. Первым таким предприятием стал новый арсенал, где китайцы работали на самом современном американском оборудовании. Перенося на китайскую почву западные технологии и методы производства, арсенал одновременно порождал мечты, что произведенное там оружие будет когда-нибудь обращено против западных захватчиков. Кроме прочего, Ли основал Шанхайский колледж переводчиков, где способная китайская молодежь училась западным языкам и наукам. В 1868 году издательство колледжа начало выпускать переводные книги по различным отраслям науки, права и истории – это был источник знаний, имевший огромное значение для растущего сообщества реформаторски настроенных интеллектуалов Шанхая.

И все же влияние европеизированных китайских коммерсантов, чьи состояния становились все внушительней, было ограничено. В своих смелых проектах – первый китайский целлюлозно-бумажный комбинат, первые китайские верфи, первая телеграфная компания – они видели первый этап самоусиления всей страны, однако ни одно из этих начинаний так и не вышло на общенациональный уровень. Пекинские консерваторы, одновременно и завидуя успехам шанхайских коммерсантов, и весьма скептически относясь к их идее самоусиления Китая путем подражания иностранцам, ограничили их деятельность квазигосударственными монополиями в самом Шанхае, отказавшись от шанса модернизировать всю страну.

Если китайская элита, пользуясь всеми благами современной экономики Шанхая, ограждала себя от характерных для этого города унижений (недоступность общественного парка не так задевает, когда за твоим собственным домом разбит парк вдвое больше), у китайских масс таких возможностей не было. Для них Шанхай стал соблазнительным современным миром, который они построили своими руками, но для других. Шанхай был самым передовым городом Китая, но порядки для большинства китайцев там были отнюдь не передовые.

Поскольку правом голоса на выборах в Муниципальный совет Шанхая обладала только небольшая группа иностранцев, основной целью его членов было сохранение низких налогов на прибыль и собственность своих избирателей, а не создание современного города для всех. За пределами Бунда и нескольких главных магистралей, дорожным строительством должны были заниматься сами жители. Поэтому богатые улицы были отлично вымощены, а в бедных кварталах повсюду были грязь и выбоины. Современные удобства – газовые фонари в 1862 году, электричество в 1882-м, водопровод в 1883-м, трамвай в 1902-м – появлялись в Шанхае почти одновременно с подобными нововведениями в ведущих городах мира вроде Лондона и Нью-Йорка. Но поскольку поставщиками этих услуг были не коммунальные предприятия, а частные компании, современность оказывалась доступной только тем, кто в состоянии был за нее платить. Большинство китайцев не могли себе позволить ни водопровода, ни газа, ни электричества, и потому к ним их просто не проводили. В окружении ярких огней одного из величайших городов мира основная часть шанхайцев буквально жила впотьмах.

Поскольку английские семьи обычно посылали своих детей учиться в частные школы Соединенного Королевства, Муниципальный совет Шанхая, хоть и гордился своим суверенным статусом, считал, что строительство школ не входит в его полномочия. Считанные образовательные учреждения для местного населения открывали западные миссионеры. Только в 1900 году Совет, наконец, построил муниципальную школу для китайских детей и муниципальную больницу для пациентов-китайцев.

Пожалуй, ярче всего философия власти ради наживы, которую исповедовал Муниципальный совет, проявилась в том, что в XX век Шанхай вошел без канализационной системы. Люди выставляли ведра с экскрементами на улицу, откуда их забирала компания, продававшая нечистоты фермерам в качестве удобрения. Компания, в свою очередь, платила Муниципальному совету за право собирать бесплатный кал. Все, казалось, было устроено как нельзя лучше: вместо того чтобы тратить деньги на строительство канализации, власти Международного сеттльмента зарабатывали на ее отсутствии. Не стоит уточнять, что вместе с выращенными на экскрементах овощами к жителям Шанхая регулярно попадали холера, брюшной тиф и дизентерия. Тем не менее такая система продержалась до 1920-х годов, и этот диссонанс вызывал кривую усмешку не только у обозревателя Far Eastern Review, который в 1919 году писал, что Шанхай может похвастаться «всеми современными удобствами, кроме канализации»58.

Если в Шанхае современные удобства были доступны не всем, то в остальном Китае их вовсе не было. Иностранное влияние и необычная для империи забота о бизнесе со стороны местных чиновников вроде Ли Хунчжана давали Шанхаю силы и средства для модернизации, которых не было больше нигде в Поднебесной. Под флагом китайского культурного шовинизма император использовал свою власть для изоляции всех технологических нововведений в пределах Шанхая; современный мир строился в отдельно взятом городе. Десятилетиями император отказывал иностранным тайпанам в разрешении на строительство железных дорог, опасаясь, что с их помощью иностранцы оберут его страну до нитки, как это, казалось, происходило в Индии. В 1863 году иностранные коммерсанты предложили построить железную дорогу между Шанхаем и Сучжоу, городом в 100 километрах от побережья, но получили отказ. Предложенный на следующий год проект сети железных дорог для всего Китая также был отвергнут. В 1876 году иностранцы без разрешения проложили трамвайные пути вдоль дороги от концессий на окраины, построенной ими по заказу китайских властей. Когда спустя несколько недель под колесами вагона погиб пешеход (возможно, покончивший жизнь самоубийством), китайские власти инициировали принудительную продажу трамвайной компании, выкупили ее и немедленно разобрали рельсы.

Схожим образом «таотай», главный представитель императора в Шанхае, делал все возможное, чтобы телеграфная связь и электрическая сеть не выходили за пределы концессий. В 1866 году американская компания Russell & Co. построила телеграфную линию, связывавшую французское поселение с бывшим американским, которое совсем недавно объединилось с британским. Поскольку провода шли исключительно по иностранным территориям, согласия китайских властей тут не требовалось. Однако стоило компании приступить к созданию региональной сети, выходящей за границы иностранных концессий, таотай распорядился прекратить строительство из-за того, что в тени телеграфного столба скончался человек. Вина телеграфа, по его мнению, заключалась в нарушении фэншуй этого несчастного. Более того, таотай пытался (правда, безуспешно) запретить пользоваться электричеством даже тем немногим шанхайским китайцам, которые могли себе это позволить, под предлогом того, что эта уже повсеместно используемая в концессиях технология является непроверенной и опасной.

Пока китайцы жадно разглядывали современную жизнь через витрину Шанхая, между ними назревал спор: как поступить с западным обществом на их территории – взять за образец для развития или уничтожить? При этом в условиях иностранного господства у них было больше свободы в обсуждении этого вопроса, нежели где бы то ни было в Китае. Экстерриториальная правовая система Международного сеттльмента давала невиданные для Китая возможности не только местным бизнесменам, но и интеллектуалам. Хотя в неравных соглашениях это никак не оговаривалось, китайские жители иностранных концессий тоже начали пользоваться некоторыми экстерриториальными привилегиями, в том числе большей свободой слова, мысли и печати, нежели их материковые сограждане. В 1864 году был создан особый судебный орган, рассматривавший дела подданных китайского императора на территории Международного сеттльмента. Он получил название Смешанного суда, поскольку наряду с китайским судьей в нем заседал сотрудник консульства страны – обладательницы концессии. Со временем этот «помощник» стал обладать большими полномочиями, чем сам судья, а к началу XX века императорские власти и вовсе потеряли право арестовывать своих подданных в иностранных поселениях или даже требовать их экстрадиции за преступления, совершенные в Китае.

В иностранных поселениях, вне досягаемости императорских законов, газеты, финансируемые крупными шанхайскими коммерсантами, печатали критические статьи, которые ни за что не пропустила бы китайская цензура. Когда на рубеже веков было подавлено традиционалистское Боксерское восстание, по итогам которого Китай был вынужден платить многомиллионные репарации западным державам, а династия Цин еще более дискредитировала себя, стало казаться, что выступающие против императорского правительства шанхайские реформаторы предлагают вполне реализуемый план действий.

Подготовив общественное мнение редакционными статьями в своих прогрессивных газетах, китайские лидеры Шанхая принялись за создание параллельного западному современного мира, копирующего учреждения Международного сеттльмента. Для начала традиционные гильдии и сообщества взяли на себя задачу приведения инфраструктуры китайской части города в соответствие с западными стандартами. Общество «Справедливость и бескорыстие» создало систему уборки улиц, а силами благотворительного братства «Деятельная помощь» была создана пожарная команда из пятидесяти человек. В 1895 году для поощрения экономического развития на общественных началах было сформировано Бюро по вопросам коммерции. Тогда же возникло и Бюро дорожного строительства, занявшееся продлением Бунда на юг от иностранных поселений, по береговой полосе у китайского города.

В 1905 году китайские граждане сделали следующий шаг, потребовав представительства в Муниципальном совете Шанхая. В Международном сеттльменте толпы взбунтовавшихся китайцев вступили в стычки с британскими и сикхскими полицейскими, спалив дотла один из участков. Ради восстановления порядка Муниципальный совет впервые в истории согласился встретиться с представителями коренного населения. На этой встрече белые начальники дали понять, что никакого представительства в самом Совете китайцы не получат, однако пообещали рассмотреть возможность создания при нем «Китайского консультационного комитета». Как только порядок в городе был восстановлен, иностранные налогоплательщики проголосовали против чего бы то ни было в этом роде.

Хотя попытка китайцев войти в Совет встретила решительный отпор, внутри обнесенного стенами китайского города они вполне успешно создали свои органы самоуправления. В 1905 году Бюро дорожного строительства стало Главным управлением общественных работ – муниципальным советом китайского Шанхая. Сформированное по тем же принципам, что и Муниципальный совет Международного сеттльмента, Главное управление общественных работ представляло собой собрание из шестидесяти членов, избираемых китайскими налогоплательщиками. Этот представительный орган не имел никаких аналогов в китайской истории. Ведомый коммерсантами и компрадорами, он приступил к созданию исполнительных учреждений, среди которых были полиция, насчитывавшая 800 сотрудников, и китайский добровольческий корпус, откровенно скопированный с иностранного ополчения. Как вспоминал один из ветеранов первых лет корпуса, его основатель «предложил, чтобы в китайском Шанхае было организовано такое же добровольческое ополчение, как в Международном сеттльменте»59. Кроме того, Главное управление начало работы по благоустройству города: расчистку каналов, строительство дорог и мостов, установку уличного освещения, создание системы сбора мусора. Такой модернизационный энтузиазм отчасти объяснялся унижением, которое китайцы испытывали от постоянных сравнений зловонных проулков старинного города с современным мегаполисом, начинавшимся буквально за его стенами. Как писала одна из китайских газет в редакционной статье: «Впервые попав в Шанхай, путешественник поражается, как чисты и широки улицы Международного сеттльмента. Из его груди вырывается вопрос: “Что ж за сила способна сотворить такое?” “Иностранцы” – отвечаем ему мы… Сравнивать с этим чудом китайские кварталы – все равно что перечислять различия между небесами вверху и морским дном внизу»60.

Конечной целью создания собственных версий западных учреждений было изгнание иностранцев, однако вопрос о том, каким именно образом вернуть себе город, разделил китайскую элиту Шанхая. Одни хотели, чтобы императорская власть окрепла и восстановила независимость страны, другие мечтали свергнуть династию Цин и создать Китайскую республику. В начале XX века антиимператорская фракция взяла верх.

Призыв к революции прогремел из Шанхая в 1903 году, когда двое диссидентствующих журналистов Цзоу Жун и Чжан Бинлинь опубликовали программную статью, обличавшую существующую китайскую власть и призывавшую к физическому уничтожению императора. Самым острым риторическим приемом их памфлета стало заявление, что и сам император тоже является иностранцем, откуда следовало отождествление его власти с западным засильем. На самом деле династия Цин была основала северными завоевателями, покорившими Китай в XVII веке. Правящая прослойка по-прежнему состояла из маньчжуров, народности, отличной от китайского этнического большинства хань. С течением веков основная масса китайцев признала их законными правителями страны, которые ничем принципиально не отличались от предыдущих династий. Однако, по мере того как начиная с Опиумной войны на Китай обрушивалось унижение за унижением, в интеллектуальном пространстве страны возникла возможность любить родину, но осуждать императорскую власть. С распространением экстерриториальных привилегий на живущих в концессиях китайцев, которые могли теперь критиковать династию и избирать своих представителей, Шанхай стал физическим пространством для свободного выражения таких убеждений. Когда императорский суд заочно приговорил Цзоу Жуна и Чжан Бинлиня к смертной казни, Смешанный суд, в котором давно заправляли иностранцы, отказался выдать их китайским властям. Смертная казнь, посчитал он, – слишком суровое наказание за инакомыслие, и приговорил их к небольшим тюремным срокам. Невозможно не заметить иронию ситуации: ненависть к императору была вызвана как раз тем, что он позволял иностранцам унижать Китай, но иностранные концессии были единственным местом, где подобные взгляды могли быть выражены или опубликованы. Китайский национализм как протест против иностранного господства зародился в подконтрольном иностранным державам Шанхае.

Первые китайские газеты Шанхая выпускались западными миссионерскими организациями, и основной их задачей было обращение китайцев в христианство (хотя одна английская газета пыталась просвещать своих китайских читателей, знакомя их с достижениями великих реформаторов вроде Петра Великого или японского императора Мэйдзи). Однако к первому десятилетию XX века на газетном рынке Шанхая уже доминировали прогрессивно настроенные издания, принадлежавшие самим китайцам. Деятели Революционного альянса – антиимператорской партии, основанной китайскими эмигрантами в Японии под впечатлением от быстрой модернизации приютившей их страны, – со временем перебрались в иностранный сектор Шанхая, где наладили издание целого ряда газет. «Народный вздох», «Народный вопль» и «Народная трибуна» информировали шанхайцев о новостях в манере, которая была просто немыслима в других частях Китая. Местные газеты стали рупором протестов против любого унижения китайцев иностранцами: в 1904 году это было убийство рикши российским морским офицером в споре о плате за проезд, а в 1905-м – продление соглашения между императорским правительством и Соединенными Штатами, запрещавшего эмиграцию китайцев в Америку. В прокламациях, которые печатали радикально настроенные студенты, тщательно проработанные концепции националистов-интеллектуалов упрощались до подстрекательских лозунгов. «Все вперед!.. Бей! Убивай!» – говорилось в одной из таких листовок, призывавшей китайский народ стереть с лица земли и западных колонизаторов, и незваных правителей-маньчжуров^61. «Революция! Революция! Начни ее и тогда ты сможешь жить… А если ее подавят – хоть честно умрешь!» – призывала другая^62.

Спор вокруг права строить железные дороги в Китае объединил в едином антиимператорском и антиколонизаторском порыве бизнес-элиту, националистов-интеллектуалов и радикальное студенчество Шанхая с народными массами остальной страны. В 1898 году ослабевшее императорское правительство наконец позволило иностранцам начать сооружать железные дороги за пределами их концессий. Однако рост богатства и кругозора шанхайских магнатов привел к тому, что к 1905 году китайские фирмы могли и сами построить железнодорожную сеть. Сам факт, что современные китайцы Шанхая, способные создать современную страну, символом которой стали железные дороги, снова оттеснены на второй план альянсом иностранцев и маньчжурской династии, привел к демонстрациям по всей стране. И хотя к 1907-му эти выступления были подавлены, всего через четыре года тот же союз города и деревни свергнет императорскую власть.

Китайская революция 1911 года, покончившая с 2 000-летним правлением императоров, разразилась на материке, но во многом это была шанхайская революция. Газеты и политические группы города создали интеллектуальную почву для революции; образ современного Китая, рожденный в Шанхае, стал ее путеводной звездой; организована она была базировавшимся в городе Революционным альянсом; финансировал ее шанхайский бизнес. Когда весть о восстании в провинциях дошла до Шанхая, ее встретили с ликованием: этот номер «Народной трибуны» пользовался таким спросом среди разгневанных горожан, что его стоимость взлетела в десять раз^63. Всего через три недели после начала революции восставшие легко захватили арсенал, построенный Ли Хунчжаном несколько десятилетий назад, и китайский Шанхай объявил о независимости от императорского правительства. События, вошедшие в историю как «Шанхайское восстание», прошли практически бескровно. Менее чем через месяц из-под контроля династии вышла большая часть страны, и 1 января 1912 года была провозглашена Китайская республика.

С падением императорской власти китайские коммерсанты Шанхая наконец получили возможность полностью осуществить свои планы по модернизации города, которым так долго мешали луддиты из запретного города. Стены, отделявшие китайский город от иностранных поселений, снесли. Трамвайные линии, построенные иностранцами в своих концессиях, продлили и в китайскую часть. Разделенный в течение 70 лет город наконец стал единым – по крайней мере физически.

Китайский и западный Шанхай сблизились и в социальном плане. Узнав о падении империи, китайские мужчины немедля принялись отрезать свои длинные косички – обязательный символ подчинения маньчжурским императорам, в мультикультурном Шанхае подчеркивавший различия между китайцами и иностранцами. Тем, кто не поторопился, скорее по неведению, нежели из симпатий к империи, помогали китайские полицейские, выходившие на патрулирование с ножницами. «Многих безвинных крестьян-бедолаг, и слыхом не слыхавших о революции, грубо хватали и остригали сразу по прибытии на рынок», – писал один шанхайский миссионер^64. Тем временем более продвинутые горожане наслаждались только что обретенной свободой, приглаживая волосы маслом по последней западной моде. Какими бы подражательными ни были эти первые шаги, в них зарождались новые типы самовыражения, что в итоге привело к появлению гибридной моды ультрасовременного Шанхая 1920-х годов.

Хотя сам послереволюционный Шанхай был един как никогда, именно в этот период стало очевидно, как бесконечно далек от остального Китая единственный глобальный мегаполис в стране. Лучшим выражением этой дистанции был образ ничего не понимающего крестьянина, которому насильно отстригают косичку посреди огромного города. Большая часть страны была не готова к идеалистическим проектам шанхайских националистов, которые, в отличие от соотечественников, уже имели опыт выборной демократии хотя бы на местном уровне. В начавшейся сваре между различными фракциями к власти пришла самая авторитарная из всех, вступившая в сговор с западными державами, которые по-прежнему контролировали львиную долю доходов китайского бюджета.

Череда политических убийств потрясла Шанхай и проложила дорогу к диктатуре. В январе 1912 года молодой офицер Чан Кайши, который впоследствии станет военным правителем Китая, убил соперничавшего с ним революционера Тао Чэнчжана, который лежал на излечении в шанхайском госпитале Сан-Мари. В марте 1913 года лидер националистической партии Гоминьдан Сун Цзяожэнь, готовившийся стать премьер-министром по итогам первых общекитайских демократических выборов, был убит на железнодорожном вокзале в Шанхае, откуда он должен был отправиться в Пекин для принятия присяги. В этот момент мечты о республике окончательно уступили место жестокой реальности диктатуры, в которой один деспот сменял другого.

Китайские коммерсанты Шанхая, столько сделавшие для разжигания революции, в итоге предпочли демократии стабильность. «Поскольку Шанхай является торговым портом, а не полем боя… любая партия, первой прибегнувшая к насилию, будет считаться врагом народа», – заявил председатель Торговой палаты Китая^65. Бизнесмены решили, что в стране, по-прежнему безуспешно пытающейся догнать Запад, альтернативы сильной центральной власти просто не было. С жизнью при диктатуре можно было смириться, лишь бы никто не мешал им делать деньги.

3. Urbs Prima in Indis. Бомбей, 1857–1896

Бомбейский городской совет (слева) и вокзал Виктория. © Dwivedi Sh., Mehrotra R. Bombay: The Cities Within. Eminence Designs, 2001

Вечером 13 октября 1857 года сотни европейцев и тысячи индийцев собрались на Эспланаде – широком, поросшем травой пространстве между Аравийским морем и бомбейским фортом Британской Ост-Индской компании. Вскоре на середину вывели двух сипаев – индийских солдат, которые служили под началом британских офицеров. По приказу капитана королевской артиллерии Болтона с мусульманина Сайада Хусейна и индуиста Мангала Гадия сорвали мундиры, а потом привязали их к жерлам заряженных пушек. «Последовала вспышка, – писала газета The Bombay Times, – и несчастные отправились в вечность. Тела изменников разорвало на части, и окровавленные куски плоти попадали на землю. Это было отвратительное и ужасающее зрелище. В этот момент сердца жалких негодяев, затевающих против нас предательство, должны были содрогнуться от страха»1.

Британские власти Бомбея считали, что им еще повезло – бунт сипаев, как они называли это событие, в большой мере обошел их город стороной. В тот год Бенгальская армия, штаб которой располагался в Калькутте, а подразделения были расквартированы по всей северной Индии, подняла восстание против своих офицеров после того, как среди солдат пошли слухи, что новые картонные гильзы пропитаны свиным и коровьим жиром. Поскольку, чтобы засыпать порох в винтовку, солдат должен был откусить верхний кончик гильзы, это было бы нарушением религиозных норм как мусульман, которым запрещено есть свинину, так и индуистов, которым нельзя есть говядину. После того как отказавшиеся заряжать ружья солдаты подверглись публичному унижению, а некоторые были с позором уволены, бунт быстро охватил состоявший из индийцев рядовой состав.

Когда известия о восстании достигли бомбейского форта, главной причиной для беспокойства располагавшегося там местного руководства Ост-Индской компании стала многочисленная и беспокойная мусульманская община города. Всего пять лет прошло со дня кровавого бунта, охватившего Бомбей из-за карикатуры на Магомета. В 1852 году принадлежавшая парсу бомбейская газета опубликовала статью о жизни основателя ислама, которую сопровождало непочтительное изображение пророка. Во время пятничной молитвы агент-провокатор прилепил картинку на дверь главной мечети города Джама-Масджид. Выйдя из мечети, прихожане так разъярились, что бросились убивать всех парсов без разбора^2. Мало того, оказавшись под влиянием ваххабизма – детища консервативного теолога с Аравийского полуострова по имени Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб – мусульмане Британской империи проявляли непокорность на протяжении всего XIX века. Британцы считали, что бомбейская община вполне заслужила то отношение, которое они сами обозначали как «ваххабифобия»3 – имперский ужас перед радикальными антизападными настроениями среди мусульман; в особенности теперь, когда повсюду распространялись слухи, что британцы заставили правоверных ненароком употребить в пищу свиной жир. Тем не менее праздник Курбан-байрам, во время которого мусульмане вспоминают пророка Ибрагима и его готовность принести в жертву собственного сына, летом 1857 года обошелся без происшествий.

Многие коренные жители Бомбея активно поддержали британцев во время конфликта. Городской бытописатель Говинд Нараян, которого родители привезли из Гоа в Бомбей в возрасте девяти лет, писал в 1863 году об эпохе восстания сипаев: «Трижды все общины собирались в своих храмах помолиться за победу англичан, чтобы они могли, как и прежде, править страной»4. Когда заговор нескольких сипаев, которые планировали общегородское восстание во время индуистского фестиваля огней Дивали, был раскрыт лично шефом британской полиции города, зачинщики встретили свою смерть на Эспланаде за два дня до начала праздника, и этим дело и кончилось. Поскольку Бомбейская армия сохранила верность британцам, ее соединения перебрасывались в охваченные волнениями части Индии для восстановления порядка.

Хотя в итоге британцам удалось подавить сипаев, к такому массовому восстанию империалисты были явно не готовы. Целый век после битвы при Плесси в 1757 году Индия тихо дремала под властью Ост-Индской компании. Созданная по особому решению британского парламента компания издавна гордилась умением обходиться минимальным вмешательством в дела своих владений. Даже установив контроль над всем Индийским субконтинентом, она для вида оставила на делийском троне династию Великих Моголов. Британцы не стали навязывать индийцам свои юридические и социальные нормы – напротив, приложили немало усилий для формализации правовых традиций индуистов и мусульман. Вне закона объявлялись лишь самые неприемлемые для европейцев обряды вроде сати – самосожжения вдовы на погребальном костре усопшего супруга. Однако восстание, во время которого огромные области северной Индии в течение целого года не признавали власти британцев, подорвало доверие к управленческим навыкам руководителей компании. 2 августа 1858 года британский парламент принял «Акт об управлении Индией», по которому могольская династия лишалась своего положения, а вся полнота суверенитета над Индией передавалась от Ост-Индской компании непосредственно королеве Виктории. Так началась длившаяся девять десятилетий эпоха прямого управления жемчужиной империи – Британский Радж (от «радж» – «власть» на хинди).

1 ноября 1858 года со ступеней выстроенного Ост-Индской компанией неоклассицистского здания городского управления торжественно зачитали королевскую прокламацию. В этом документе королева Виктория обещала своим индийским подданным терпимость ко всем религиям и обновление страны (то, что она обозначила словами «общественное благо» и «миролюбивое прилежание», мы бы сегодня назвали «развитием»). Выстроенные неподалеку полки салютовали залпом в воздух, и собравшиеся увидели, как над зданием поднимается «Юнион Джек» – прикрепленный, из-за своей малозаметной для непосвященных асимметричности, вверх тормашками^5. На первых же аккордах «Боже, спаси королеву» ошибку исправили, однако образ города под перевернутым британским флагом прямо-таки идеально характеризовал Бомбей, которому суждено было стать величайшим мегаполисом колониальной Индии. Ведь как ни старались британцы, построить свой тропический Лондон-на-Аравийском-море им все же не вполне удалось. Являясь вторым по величине городом империи, Бомбей обернулся эдаким Ноднолом, где педантично спланированные усилия британцев преломлялись в кривом зеркале густонаселенного и многоязыкого Индостана.

Архипелаг у побережья Индии, на котором позднее вырос Бомбей, еще в XVI веке заняли португальцы. Бухта показалась им хорошей (по-португальски bom bahia), так ее и назвали. Когда острова отошли англичанам в качестве приданого португальской принцессы Екатерины Брагансской, сочетавшейся браком с королем Карлом II, название стали произносить на английский манер – Бомбей. В 1668 году корона отдала острова в аренду Ост-Индской компании за смехотворную сумму в десять фунтов в год.

Таким образом компания заполучила отличный порт, но места для крупного портового города там не было. Семь островов были полностью отделены друг от друга водой только во время прилива. В отлив между зелеными холмами пролегали заболоченные низины. Наблюдая за колебаниями уровня моря, практичные хозяева архипелага пришли к выводу, что, перекрыв устья проток, они увеличат арендуемую территорию втрое – без повышения арендной платы. На отвоеванных у моря болотистых землях со временем вырастет один из величайших городов мира. По словам Салмана Рушди, лучшего писателя, рожденного в Бомбее, британцы «превратили Семь островов в длинный полуостров, похожий на вытянутую, что-то хватающую руку, указующую на запад»6.

Осушение началось в 1708 году, когда нанятые компанией индийские работники построили солидную каменную дамбу в одном из тех мест, через которые в протоки между островами поступал основной объем воды. Самое важное из таких мест перекрыли в 1782 году по приказу губернатора Уильяма Хорнби, местного представителя Ост-Индской компании. Необходимость осушения казалась Хорнби настолько очевидной, что он отдал распоряжение о начале работ, не дождавшись подтверждения от лондонского совета директоров компании. Директора отвергли его план, пожалев запрашиваемой суммы в 100 тысяч рупий, однако к тому времени, когда они уволили Хорнби за самоуправство, дамба уже была построена^7. Реабилитация бывшего губернатора произошла посмертно: главную торговую улицу выросшего на осушенных им болотах великого города назвали в его честь.

Чтобы заселить свой гигантский остров, Ост-Индская компания обещала всем вновь прибывшим физическую защиту каменной крепости и душевный покой конфессиональной терпимости. Религиозные общины неспокойного Ближнего Востока, которые уже многие столетия искали в Индии убежища, хлынули в Бомбей – среди них были и персидские зороастрийцы (парсы) и йеменские евреи. Осознав, что обращенный к Западу порт станет основным связующим звеном между Европой и Индийским субконтинентом, британцы принялись привлекать сюда купцов со всех концов страны. Жители Кералы везли в Бомбей тиковое дерево с юга, обитатели Гуджарата – драгоценные камни северных гор. Портовый город рос, обогащаясь бесчисленными товарами, языками и традициями; в поисках новых возможностей туда съезжались представители всех народов Индии. Как свойственно центрам экономической активности, Бомбей привлекал непропорционально большее количество мужчин: первая же перепись, проведенная в 1864 году, выявила, что мужчины составляют почти две трети его населения^8.

Для молодых мигрантов Бомбей был чем-то вроде пожарной лестницы в обход неработающих социальных лифтов. В традиционных деревнях континентальной Индии закостеневшая общественная иерархия была возведена в ранг религиозной нормы, представляя собой систему каст потомственных священников, торговцев, землевладельцев и работников. Сын должен был заниматься тем же, что делал его отец. Как правило, это означало обрабатывать клочок земли, чтобы прокормить семью. При наличии в лучшем случае нескольких примитивных орудий и одного буйвола плоды трудов всей жизни составляла простая, по большей части вегетарианская пища – чечевица, рис, пшеница. Дочери шли по стопам матерей: взбивали масло, пекли хлеб и пряли хлопок с помощью простейшей ручной прялки. В воспитании детей акцент делался не на поиске лучшей жизни, а на выполнении предназначенного судьбой. Но пока большая часть Индии двигалась со скоростью телеги, Бомбей прямо-таки несся в будущее: в 1853 году первая в Азии железная дорога связала островной город с материком. В Бомбее сын крестьянина имел шанс стать торговцем или клерком. Человек тут мог повысить свой социальный статус с помощью образования, богатства или личных заслуг. Успешность значила здесь больше, чем происхождение. Как писал Говинд Нараян в 1863 году, «тот, кто раньше был чернорабочим, сейчас учит английский. Многие оставили традиционное ремесло и обучаются языку, чтобы получить новую работу»9. В какое бы замешательство ни приводил новичка современный город, магнетизм этого места гарантировал, что здесь он найдет немало уже перебравшихся сюда земляков.

На самой вершине бомбейского общества безраздельно господствовали европейцы, однако у каждой этнической группы тут имелись свои лидеры и авторитеты, делая структуру мегаполиса куда более многовариантной. Даже сегрегация в Бомбее была не такой беспощадной, как в других индийских городах. Здесь было слишком много людей вроде парсов, которых сложно было встроить в бинарные расовые оппозиции «белый/черный» или «местный/иностранец». Ко времени восстания 1857 года Бомбей уже представлял собой уникальную для Индии смесь различных этносов и культур – его космополитизм был зафиксирован в самой структуре города. Хотя Бомбейская крепость, построенная еще в 1769 году, своими грозными бастионами и тщательно охраняемыми воротами напоминала британские укрепления в других крупных индийских городах, в ней тем не менее отразилась специфика бомбейского социума. Если в большинстве поселений Ост-Индской компании территория форта принадлежала только белым, а туземцы обитали за его пределами, Бомбейская крепость была поделена на две части. Указом 1772 года граница была установлена по идущей с востока на запад Черчгейт-стрит: европейцы жили к югу от нее, а индусы – к северу.

Благодаря сравнительно светлой коже и торговым связям со своими единоверцами по всей Азии, парсы доминировали в не-европейском сообществе внутри крепостных стен, составляя 46 % населения форта^10. Парсам было проще общаться с британцами, потому что, в отличие от других религиозных групп Бомбея (мусульман, индуистов, буддистов и иудеев), у них не было пищевых табу. Более того, для правоверных индуистов европейцы были фактически неприкасаемыми, так как не принадлежали ни к одной касте, и общение с ними нужно было сводить к минимуму, чтобы избежать угрозы для своего духовного благополучия.

Другие разномастные сообщества индийцев сформировались в шумных торговых районах к северу от крепости – на «базарах», где у каждой этнической группы был свой особый квартал. По воспоминаниям Говинда Нараяна, на этом рынке были представлены все народы города и все товары мира. «В ранние утренние часы можно тут было увидеть целую процессию уличных торговцев, каждый из которых громко расхваливал свой товар… на разных языках», – писал он^11. Любовно перечисляемый Нараяном ассортимент действительно широк – от кориандра и куркумы до ключей и китайских браслетов; но больше всего гордости у него вызывали настоящие, по всем правилам устроенные магазины, где продавались доставленные морем в бомбейский порт европейские и американские промышленные товары. «Настенные и наручные часы стали столь привычны в Мумбае, что во всей Индии вы едва ли найдете и треть от того, сколько их тут», – писал Нараян, щеголяя вестернизированной искушенностью города, ставшего его второй родиной 12.

Однако людское разнообразие поражало наблюдательных бомбейцев даже больше бесконечного выбора товаров. Используя оборот «шляпный народ», по контрасту с ходившими в тюрбанах соотечественниками, Нараян причислял к этой категории, кроме англичан, «португальцев, французов, греков, голландцев, турков, немцев, армян и китайцев»13. Французского путешественника Луи Руссле, посетившего Бомбей в 1860-х годах, тоже ошеломил «целый мир народов и рас во всем разнообразии их внешностей и костюмов, который уместился на улицах этой столицы… Помимо и без того бесчисленных племен Индии, здесь запросто встретишь персов в высоких каракулевых папахах, арабов в библейских одеяниях, томалийских негров с тонкими чертами умных лиц, китайцев, бирманцев, малайцев. Эта пестрота делает Бомбей не похожим ни на один другой город мира. Такого всеобъемлющего собрания представителей человеческой расы не было, наверное, даже у подножия Вавилонской башни»14. Но еще больше Руссле удивляло то, до какой степени эти народы смешивались между собой. «В тавернах и буфетах толпятся европейцы, малайцы, арабы, китайцы, – писал он, – и песни там не стихают до поздней ночи»15.

Огромное разнообразие Бомбея служило питательной почвой для новой культуры, встречающейся лишь в самых космополитичных городах мира. «Калейдоскоп необычных одежд различных племен не только не дает заскучать, но и наводит на определенные мысли, – писал Нараян. – Ни в одном другом городе вы не найдете столько различных каст. Не ошибется тот, кто назовет Бомбей плавильным котлом всех мировых культур»16. Однако, если судить по бомбейским индийцам, с удовольствием поглядывающим на свои новенькие карманные часы, чтобы не пропустить поезд и не опоздать на занятие по английскому языку, в этом плавильном котле местные приобретали больше европейских черт, нежели европейцы – индийских. Руссле заметил эту тенденцию: «Богатые индусы живут совсем не так, как их предки. Сохраняя верность своим религиозным традициям, они в полной мере усвоили нормы европейской роскоши»17. Британская Ост-Индская компания осознанно не желала навязывать подданным европейские порядки, однако в Бомбее вестернизация шла полным ходом благодаря самим индийцам, жаждавшим даваемых ею социальных и экономических преимуществ.

Примечательно, что распространение роскошного образа жизни европейского типа случилось еще до реконструкции Бомбея, в результате которой он стал походить на богатый европейский город. Путешественники удивлялись тому, что при всей своей самобытности Бомбей не выглядел как город в привычном понимании. Несмотря на высотную застройку – а здесь попадались и шестиэтажные здания, – неизвестную в остальной Индии, в Бомбее не было общественных сооружений, соответствующих его стремительно растущему статусу. «Бомбей нельзя назвать настоящим городом, – писал Руссле. – Это скорее скопление многолюдных поселений, расположенных неподалеку друг от друга на одном острове, который и дал им общее имя»18.

Француз оказался здесь всего на несколько лет раньше срока. Он обратил внимание, что крепостные стены в центре города были уже «в процессе сноса»19, но и представить себе не мог размаха и великолепия сменивших их зданий. На обломках форта новый губернатор Бомбея сэр Генри Бартл Эдвард Фрер задумал построить город, достойный уже сложившегося на острове общества.

Сэр Бартл Фрер мечтал превратить Бомбей в величайший город Британской империи задолго до своего назначения на пост губернатора Бомбея в 1862 году, когда у него, наконец, появилась такая возможность. Фрер прибыл в Индию за несколько месяцев до своего 20-летия и, быстро продвинувшись по службе, вскоре был уже личным секретарем губернатора Бомбея от Ост-Индской компании. В 1844-м он ввел в обращение новый девиз для ставшего ему родным города urbs prima in Indis. В этом латинском изречении, означающем в переводе «первый город в Индии», была емко выражена мечта Фрера: сделать Бомбей не только ведущим центром страны, но и первым индийским городом в полном смысле этого слова – самоуправляемым городским организмом, который по праву встал бы в один ряд с Лондоном и Амстердамом. Для такого молодого человека это было весьма смелое устремление, особенно если учесть, что Бомбей, при всем его потенциале, оставался на тот момент далеким торговым форпостом, архитектурной доминантой которого по-прежнему являлся могучий оборонительный форт.

Между своими бомбейскими должностями личного секретаря и губернатора Фрер успел побывать членом совета при вице-короле в Калькутте – городе, из которого Ост-Индская компания правила Индией. Занимавшая там несколько зданий в неоклассическом стиле компания мечтала стать наследницей великих империй Греции и Рима, территории которых так же располагались и в Европе, и в Азии. Британский путешественник писал о Калькутте в 1781 году: «Длинные колоннады с открытыми портиками и плоскими крышами [создают] впечатление, напоминающее о… греческом городе эпохи Александра Македонского»20. В 1820-е годы англиканский епископ Калькутты сравнивал город с Петербургом, в котором Карло Росси как раз возводил свой новый Рим. Однако если Калькутта и являлась тропической сестрой российской столицы, как на том настаивал епископ, ее внешность была не более, чем бледной тенью великолепия Северной Венеции. До введения прямого правления Британской короны Индия оставалась скорее торговой факторией, управляемой межнациональной корпорацией, нежели полноценной колонией под властью монарха, и потому размах архитектурных амбиций здесь неизменно сдерживался рачительными счетоводами Ост-Индской компании.

Когда парадный зал построенного в 1803 году правительственного комплекса в Калькутте украсили мраморными бюстами двенадцати цезарей, члены лондонского совета директоров сделали своим коллегам в Индии выговор за разбазаривание средств компании на собственные прихоти. И хотя некий британский лорд, побывавший на открытии здания, парировал, что Индией «следует управлять из дворца, а не из конторы»21, куда более распространенным было мнение, что служащие компании должны жить, как государственные чиновники, а не как римские императоры или магараджи.

Подобно тому как он объявил Бомбей первым городом Индии за несколько десятилетий до того, как город заслужил это звание, в Калькутте Фрер придерживался усвоенных им в Бомбее взглядов, предвосхищавших патерналистскую идеологию эпохи Раджа. Их суть сводилась к убежденности в том, что с помощью европейской культуры и образования даже индийцев можно привести в цивилизованное состояние. Сэр Бартл Фрер и его супруга прославились на всю Калькутту своими добрыми отношениями с европеизированной индийской элитой, представителей которой они даже приглашали на ужины, где были с ними так же учтивы и обходительны, как и со своими белыми гостями. Чета Фрер, наряду с горсткой других британцев, раньше прочих сделала выбор в пользу политики, которая, по выражению одного империалиста, «[создавала] слой подданных, которые, оставаясь индийцами по крови и цвету, обладали английскими эстетическими предпочтениями, моральными установками, мнениями и образом мысли»22. Тем не менее эта панибратствующая с туземцами парочка удостоилась немалого количества косых взглядов – пока не случилось восстание. Британцы извлекли из сипайского бунта главный урок: политика Ост-Индской компании, в соответствии с которой западная культура не навязывалась индийцам в надежде, что так им будет проще мириться с иноземным присутствием, полностью провалилась. Самыми преданными индийцами оказались как раз наиболее вестернизированные из них.

Восстание заставило британцев заняться анализом своих просчетов, и в результате они избрали линию поведения, которая куда больше напоминала бомбейские манеры Фрера. Высказанная в 1853 году мысль Джорджа Кэмпбелла, молодого британского чиновника в Индии, была, как выяснилось, пророческой: «Нам пока не следует бояться того слоя, представители которого дальше других продвинулись в английском образовании и бегло говорят языком газет; напротив – наше правление принесло им одни только выгоды, и к тому же ни интересы, ни наклонности не располагают их к дерзновенным деяниям, связанным с риском для собственного благополучия»23. После восстания англоговорящие индийцы получили возможность занимать более высокие должности на военной и государственной службе – и тем самым куда активнее влиять на управление Индией. Сам Фрер выдвинул идею «допуска в законодательные органы неофициальных делегатов-индийцев», настаивая, что они могут «просветить нас относительно мнения и нужд наших туземных подданных»24. Став губернатором Бомбея, он немедленно сделал нескольких предпринимателей и образованных людей индийского происхождения своими советниками, тем самым заручившись их моральной и материальной поддержкой в осуществлении намеченной им модернизации.

Относительное спокойствие Бомбея в период восстания подтвердило эффективность опробованной тут комбинации: религиозной терпимости, наличия местной элиты из состоятельных торговцев и технологического прогресса. С точки зрения англичан эксперимент удался, и из аномалии город стал примером для подражания. Собственно, система Раджа во многом сводилась к попытке распространить бомбейскую модель на все прочие крупные города Индии. Власть короны отныне должна была зиждиться на уважении местным населением британских достижений в технической и общественной сфере, а не на ужасе перед их военным превосходством, привязывании непокорных к дулам заряженных пушек и тому подобном. Ставка была сделана скорее на любовь, нежели на страх, и поэтому эпоха прямого правления стала практически непрерывной кампанией по завоеванию индийских умов и сердец. Хоть сипаи и восстали против западного владычества в Индии, вестернизация субконтинента в результате их действий не приостановилась, а, наоборот, ускорилась.

Фрер сделал из Бомбея что-то вроде фабрики по производству вестернизированных индийцев – людей, которые, оставаясь в лоне своих нехристианских религий и сохраняя присущие им традиции, становились англичанами по сути. Любовь местного населения Фрер завоевал тем, что построил величайший город величайшей колонии величайшей империи за всю мировую историю – новый Лондон, полный зданий, достойных Ее Величества. В конце своего губернаторства Фрер беззастенчиво объявлял, что до него ни о какой британской архитектуре в Индии не стоило и говорить^25.

Лихой усач сэр Бартл Фрер сочетал грандиозные градостроительные планы со спартанским стилем жизни и ручным управлением муниципальными учреждениями – всем этим он походил на Петра Великого. Фрер ежедневно объезжал индийские районы Бомбея, чтобы почувствовать пульс города. Будучи убежденным патерналистом, он считал, что опеку над индийскими подданными короны ему поручил сам Господь – при посредничестве Ее Величества. Британцам в Индии «самим Господом было доверено доброе управление миллионами Его созданий, – объявлял Фрер. – Какой бы твердой ни была уверенность Англии в том, что никакая сила не сможет вырвать из ее рук Индийскую империю, в основании этой уверенности всегда лежало глубокое убеждение, что отдать эту империю означало бы обмануть высокое доверие»26.

Ради превращения торгового форпоста в urbs prima in Indis Фрер разрушил Бомбейскую крепость, наделив особый Комитет по сносу укреплений всеми полномочиями для сноса стен и проектирования нового города. Чтобы стать первым современным мегаполисом Индии, Бомбею нужны были современные учреждения, поэтому Фрер составил список из четырнадцати общественных зданий первой необходимости, которые должны были «обеспечить наиболее острые нужды военной и гражданской администрации»27. В этом списке были телеграф и железнодорожный вокзал, больница и суд, таможня и городской архив. Если в Европе подобные учреждения создавались и развивались веками, в Бомбее все они появились одновременно. Современный Бомбей целиком возник в воображении сэра Бартла Фрера.

Проектировать новый город Фрер позвал ведущих английских архитекторов, среди которых был Томас Роджер Смит – преподаватель престижного Королевского института британской архитектуры в Лондоне. Смиту и его коллегам из Комитета по сносу укреплений Фрер поручил разработку новых градостроительных и архитектурных норм для Бомбея. Хотя сам Смит полагал, что его задача состоит в простом переносе европейской архитектуры на индийскую почву, только в больших масштабах и в несколько более актуальной форме, нежели это делалось в Калькутте, помимо его воли вышло так, что им была заложена основа для нового смешанного стиля архитектуры. В одной из своих лондонских лекций Смит описывал свой стиль как сугубо европейский: «Поскольку наше управление зиждется на европейских идеалах правосудия, порядка, законности, предприимчивости и чести – и основы эти крепки и нерушимы, – здания наши должны соответствовать высшим образцам европейского искусства. Они должны быть европейскими и для того, чтобы сплачивать нас самих, и как зримый символ нашего присутствия, который местное население должно воспринимать с уважением и даже с восхищением»28. Тем не менее Смит с самого начала понял, что просто взять и перенести популярную на тот момент в метрополии британскую неоготику с ее средневековыми шпилями и горгульями не позволяет бомбейский климат. Вместо этого он решил воспользоваться архитектурными стилями, которые «сформировались в солнечных регионах, – [такими, как] готическая и ренессансная архитектура южной Италии и Испании или же ранняя готика южной Франции»29. Однако Бомбей с его непереносимой жарой и муссонными ливнями едва ли походил на Венецию или Ниццу. Осознавая это, Смит увеличил толщину стен, чтобы сохранять в помещениях прохладу, а на каждом этаже разместил открытую галерею. Галереи эти не походили на веранды, где распивали джин-тоник западные обитатели Кантона или раннего шанхайского Бунда; скорее, это были гипертрофированные подобия тенистых сводчатых клуатров средиземноморских монастырей. Разработанные Комитетом по сносу укреплений градостроительные нормы в сочетании с влиянием таких индийских архитекторов, как Мунчерджи Ковасджи Марзбан (парс, назначенный Фрером помощником секретаря комитета), искусством индийских мастеров, строивших эти здания по европейским планам, а также цветовой палитрой строительного камня из местных каменоломен привели к созданию гибридного архитектурного стиля Бомбея, который не встречается более нигде – ни в Британии, ни в материковой Индии. Этот стиль стал известен как бомбейская готика.

Вскоре крепостные стены начали исчезать и одержимый жаждой созидания губернатор Фрер принялся самолично выбирать участки для запланированных им величественных зданий. Для создания впечатления отрытого, мирного города, в котором гармонично сосуществуют всевозможные культуры и нации, Фрер превратил в череду парков пустовавшее прежде по настоянию заботившихся об обороноспособности форта военных пространство Эспланады. Полюбившиеся горожанам зеленые массивы, возникшие на том самом месте, где состоялась жуткая публичная казнь 1857 года, назвали «майданами» (от персидского «мейдан» – площадь); сюда бомбейские массы бежали из тесноты своих кварталов, чтобы почувствовать морской бриз или развлечься игрой в крикет.

Самые важные учреждения Фрер расположил на 700-метровом отрезке вдоль Овального майдана. Эти здания в прямом смысле слова смотрели на запад – в сторону моря. Ровный ряд готических фасадов – «как выстроившееся на парад войско», писал путешественник XIX века^30 – стал первым целостным архитектурным ансамблем, построенным в колониальной Индии. В его центре располагался Бомбейский университет.

Открыть университеты в крупнейших городах Индии – Бомбее, Мадрасе и Калькутте – в последние годы своего правления решила еще Ост-Индская компания. Но лишь в правление Фрера Бомбейский университет поставил перед собой грандиозную задачу – стать главной кузницей индийской элиты по типу Оксфорда и Кембриджа, жемчужин системы высшего образования Британии. Фрер видел в университете «основной рычаг, способный сдвинуть с места огромную массу народного невежества»31. В своей речи на выпускной церемонии 1862 года он объяснял, что университет, как и сам город, призван создавать нового человека, который, сохраняя внешность индийца, будет мыслить, как британец, и сможет, в свою очередь, вестернизировать все индийское общество: «Помните, молю вас, что обучение здесь – это священное доверие и великая ответственность, возложенная на вас ради процветания ваших соотечественников. Знания, которые здесь могут получить несколько сотен, в лучшем случае несколько тысяч студентов, вы на своих родных наречиях должны будете донести до многомиллионного народа Хиндустана [Индии]. Подавляющее большинство ваших соотечественников может обучаться лишь на родном языке, впитанном с молоком матери: и, пользуясь именно этим языком, вы должны будете передать им достижения европейского просвещения и науки… Помните, что именно от вас во многом зависит не только будущее университета, но и будущее вашего народа»32.

До того как были достроены корпуса университета, Говинд Нараян жаловался на низкий уровень участия индийского населения в интеллектуальной жизни города. О бомбейском отделении Азиатского общества он писал: «Количество членов из местных так невелико, что мне даже совестно его приводить»33. Однако уже следующему поколению англоговорящих индийцев с университетским образованием было суждено изменить как общественную, так и материальную ткань города.

Для строительства университета, не уступающего Оксфорду и Кембриджу, Фрер привлек сэра Джорджа Гилберта Скотта, архитектора британской неоготической школы. Такое удачное приобретение стало возможным благодаря связям британских архитекторов, которых Фрер ранее пригласил на работу в бомбейский Комитет по сносу укреплений. От Скотта требовалось перенести британский университет на индийский субконтинент – так, во всяком случае, он понял свое задание. Успев поработать и в Оксфорде, и в Кембридже, Скотт отлично знал, как проектировать британский университет, поэтому посещение места строительства показалось ему лишней тратой времени. Скотт просто начертил план, построил макеты и отправил их в Бомбей морем. В результате на Овальном майдане вырос обсаженный пальмами Оксфорд.

Два главных спроектированных им университетских здания – библиотеку и актовый зал – Скотт решил в стиле английской готики, отсылающем к средневековым колледжам Оксфорда и Кембриджа. В отличие от подчеркнуто светского Петербургского университета, отмежевывавшегося от религиозных корней своих западных прародителей, Бомбейский университет с энтузиазмом признает это родство, но преподносит его в новом ключе. Актовый зал Скотта похож на готический собор, однако религиозный символизм здесь вытеснен светским. В витраже окна-розы вместо символов четырех евангелистов изображен фамильный герб сэра Бартла Фрера; на каменных барельефах – не святые, а условные представители народов Европы и Индии. В плане помещение представляет собой не характерный для соборов крест, но прямоугольник, который лучше подходит для лекционной аудитории.

В центре заложенного в конце 1860-х годов здания библиотеки возвышается 85-метровая колокольня. Построенная по мотивам неосуществленного проекта флорентийской башни Джотто, колокольня в свое время была самым высоким сооружением города и воспринималась как бомбейский ответ Биг-Бену. И действительно, как Бомбей мог претендовать на роль тропического Лондона без высотной доминанты в виде башни с часами?

Фасад библиотеки – практически точная копия нижней части фасада Дворца дожей в Венеции: два этажа тенистых галерей в обрамлении готических арок. Единственное отличие – в очертаниях арок верхнего яруса. В Венеции в их плавном изгибе отразилась связь республики с исламскими странами восточного и южного Средиземноморья; в Бомбейском университете они заменены на более характерные для английской готики стрельчатые арки. Историки архитектуры склонны предполагать, что венецианские арки были на вкус Скотта слишком мусульманскими^34. Есть некая ирония в том, что автор проекта университета, где всегда училось немало студентов-мусульман, посчитал необходимым так подчеркнуть его европейскую принадлежность. Проект Скотта – зримое воплощение общепринятой в эпоху Раджа идеи о том, что Восток и Запад – это две совершенно отдельные культуры: одна безраздельно господствует, другая нуждается в руководстве. Университет, в соответствии с этой картиной мира, оказывается лишь проводником того, что Фрер назвал «европейским просвещением и наукой». Таким образом, искоренялся всякий намек на то, что культуры христианского Запада и мусульманского Востока, как пишет современный историк, «пересекались, заимствовали друг у друга и сосуществовали в значительно более сложных и насыщенных взаимоотношениях, нежели это допускается при ограниченном или предвзятом анализе»35.

Однако, несмотря на все старания архитекторов, Бомбейский университет никогда не был исключительно британским учреждением. Финансировался он не только британским правительством, но и индийскими предпринимателями, на чьи пожертвования были построены несколько зданий комплекса. Выделение средств на новые светские учреждения позволяло местным филантропам занять более высокое общественное положение, выражаемое в титулах, которыми их за это награждали англичане. Одновременно ими покупалась и близость к иноземным правителям, в результате чего строительство колониального Бомбея оказывалось в меньшей степени навязанным сверху, но, как сформулировал один современный ученый, отчасти напоминало «совместное предприятие» между британскими властями и местной элитой^36.

Основным спонсором строительства библиотеки стал крупный купец и биржевой брокер из общины джайнов Премчанд Ройчанд; актовый зал оплатил его деловой партнер, судовладелец сэр Ковасджи Джехангир. (Этот парс-филантроп со временем уступил давлению общественного мнения и признал восхищенное прозвище «сэр Редимани» – «сэр Деньги-наготове» – своей официальной фамилией.) Хотя чертежи готовились в Лондоне, откуда импортировались и многие строительные материалы, включая плитку для пола и стекло для витражей, но строили здания индийские рабочие. Местные резчики по камню, работавшие над интерьерами библиотеки, получили полную свободу в изображении местной флоры вокруг бюстов Шекспира и Гомера.

Мастера, занятые на строительстве университета, в свою очередь, обучались в бомбейской Школе искусств сэра Джемшеджи Джиджибоя, которая тоже была своего рода совместным предприятием. Это образовательное учреждение финансировал магнат морских грузоперевозок, опять-таки из парсов. После того как в 1842 году он первым из индийцев получил рыцарский титул, его стали называть не иначе как «сэр Джей-Джей». Свое состояние сэр Джей-Джей нажил, экспортируя опиум в Китай. В «китайскую торговлю», как тогда стыдливо именовался наркобизнес, он попал совсем молодым человеком, когда, отправившись в Поднебесную на корабле, ему посчастливилось подружиться с судовым врачом – не кем иным, как шотландцем Уильямом Жарденом. Когда пронырливый доктор забросил медицину ради торговли наркотиками и основал Jardine, Matheson & Co., будущий сэр Джей-Джей стал его индийским поставщиком. Сколоченное на опиуме состояние и позволило ему основать Школу искусств. Ее задачей он сделал модернизацию индийских художественных ремесел, необходимую, чтобы они смогли выжить в эпоху господства европейских промышленных товаров. Именно питомцы его школы создавали самобытный архитектурный декор, во многом определивший образ зданий бомбейской готики.

При всем великолепии неоготических сооружений Бомбея для успеха его кампании по завоеванию умов и сердец Фреру было мало, чтобы город казался не хуже европейских – он должен был не уступать им по сути. Если бы британцев можно было уличить в том, что индийцам они предлагают нечто, не соответствующее их собственным стандартам, схема не сработала бы. Пока Фрер был губернатором, последние технологические новшества появлялись в Бомбее одновременно с Западом. Газовые фонари появились на улицах города уже в 1865 году. Контролируемая британцами бомбейская газета The Times of India с изрядной дозой патернализма сообщала тогда о «толпах любопытствующих индийцев, которые следовали за фонарщиками от фонаря к фонарю, в немом восхищении взирая на новое западное чудо, появившееся в их краях»37.

Небывалого улучшения санитарных условий удалось добиться с помощью целого комплекса мер вроде централизованного сбора нечистот, найма дворников и создания общественных мясных рынков, лотки которых мылись каждый вечер. В 1850-х годах Бомбей считался одним из самых зловонных городов планеты, «где 700 тысяч обитателей живут среди ими же производимых гниющих нечистот и где лихорадка таится за каждым углом каждого проулка»38. Но со временем Фрер удостоился полного восторгов письма от самой основательницы современной сестринской службы Флоренс Найтингейл: «За последние два года уровень смертности в Бомбее стал ниже, чем в Лондоне – самом здоровом городе Европы. Это целиком и полностью ваша заслуга»39.

Важнее всего было то, что Фрер понимал – будущее Бомбея зависит от упрочнения его ключевого положения в глобальной сети торговых путей. Город уже был основным узлом первой в стране железной дороги, однако для облегчения товарообмена с материковой Индией Фрер непрерывно работал над продлением путей все дальше в глубь плодородных индийских равнин. О разнообразии устремляющихся в Бомбей и из Бомбея потоков можно судить по опубликованному в 1865 году алфавитному указателю грузов, перевозимых бомбейскими железными дорогами. Брошюра включает в себя буквально все от А («Абрикосы») до Я («Ядра пушечные»), между которыми уместились и «Опиум» с «Оранжадом», и «Цинковая руда» с «Циновками»40. Все тот же Фрер обеспечил Бомбею и оперативную связь с метрополией: телеграфный кабель Бомбей – Лондон заработал 1 марта 1865 года, раньше чем линия между Соединенным Штатами и Британией. Дальновидный губернатор сделал все, чтобы его urbs prima in Indis соответствовал этому амбициозному девизу.

Грандиозные планы Фрера по преображению Бомбея удачно совпали с небывалым экономическим подъемом. Новым источником процветания стал хлопок, который из-за Гражданской войны в Америке стал приносить Бомбею даже большие прибыли, чем опиум. И хотя на самом острове Бомбей никогда не собрали ни единой коробочки хлопчатника, город стал экспортными воротами для всего несметного индийского урожая. Когда груженые хлопком корабли перестали ходить между Новым Орлеаном и Ливерпулем в результате установленной северянами блокады, в поисках нового источника сырья Британия обратила свой взор на Южную Азию. В 1862 году в The Times без обиняков писали: «Американские “сложности” обернулись великолепными “возможностями” для Индии»41. Колониальный мегаполис Фрера строился на доходы от торговли хлопком, поскольку он умело направлял в нужное ему русло состояния сэра Редимани, Премчанда Ройчанда и прочих. Некий бомбейский британец уже тогда считал эту связь очевидной: «За четыре года войны [в Америке] по всему городу выросли великолепные здания»42.

С 1859 по 1864 год цена на хлопок взлетела в четыре раза, а экспорт из Индии в Европу увеличился более чем вдвое^43. Поговаривали, что некоторые бомбейцы принялись распарывать свои матрасы, чтобы продать хлопок по небывало высокой цене. Хлопковый бум привел к огромному наплыву жителей материка, искавших работу в быстро растущем порту Бомбея. Между 1852 и 1864 годами население города увеличилось более чем вдвое и превысило 800 тысяч человек^44. Вместе с ростом спроса на жилье подскочили до небес и цены на недвижимость. Участки в одном из самых престижных районов города, расположенном на вершине врезающегося в Аравийское море и потому отлично продуваемого Малабарского холма, в 1830-х не стоили и 500 рупий, а в 1864-м продавались по 30 тысяч^45. Даже за самые обычные участки в менее фешенебельных кварталах теперь просили в пятнадцать раз больше, чем два десятилетия назад^46. Вскоре строительный бум стал подпитывать сам себя, поскольку привлекал в город все новых рабочих, которым требовалось все больше жилья. Рано или поздно кому-то в голову должна была прийти безумная идея: «Если земля так высоко ценится, почему бы не сделать побольше земли?»

В Бомбее уже имелся опыт масштабного осушения для объединения архипелага в единый остров. Но на этот раз отвоевывать землю у моря собирались исключительно ради спекулятивной выгоды. Наряду с банками и страховыми компаниями, на волне бомбейского экономического бума возникло и несколько корпораций по осушению территорий. Самой крупной из них стала Back Bay Reclamation Company, планировавшая отвоевать землю у Аравийского моря для строительства железнодорожного вокзала и жилого квартала. Компания, во главе которой стоял британский партнер сэра Редимани и Премчанда Ройчанда, начала с масштабного открытого размещения акций в 1864 году. «Все население города, как иностранцы, так и местные, буквально помешались на… планах осушения залива Бэк-Бэй. Безудержные спекуляции привели к тому, что прибыль на одну акцию составила 2,5 тысячи фунтов еще до того, как в залив высыпали первую тачку гравия», – писал очевидец^47.

Ройчанд стал главной движущей силой этого проекта, да и всего бомбейского бума в целом. Недаром получив прозвище «первоиерарха биржевых спекуляций»48, он одинаково свободно чувствовал себя и в официозном европейском мире Бомбейской биржи, и на неформальном «базаре акций», где в тени раскидистого баньяна возле здания городского совета каждый день собирались туземные торговцы ценными бумагами. Всегда готовый поделиться своим мнением о бумагах любого из 62 акционерных обществ, появившихся в Бомбее с 1855 года^49, он особенно любил расхваливать собственный инвестиционный портфель, в котором имелись доли дюжины банков и компаний по осушению территорий. Как ведущий предприниматель бомбейского бума Премчанд Ройчанд де-факто встал во главе учрежденного правительством Банка Бомбея. Тем самым он получил в свое распоряжение стопку пустых вексельных бланков, на которых мог проставлять любую сумму, – нередко используя их как дополнительное обеспечение стоимости прочих своих компаний.

По мере того как «биржевая лихорадка» охватывала город, все большее распространение получали «пари на время» – сегодня мы назвали бы их фьючерсными контрактами или деривативами. Они позволяли делать ставки на будущих колебаниях стоимости, скажем, хлопка или акций Back Bay Reclamation Company. Спекулянты, которых мало интересовало само владение реальными активами, попросту перепродавали такие контракты как товар. На гребне бума бомбейские юристы, способные составить устав корпорации и залоговый договор, оказались настолько востребованными, что взяли за правило требовать место в совете директоров и опционы от каждой консультируемой компании. Фрер пытался обуздать безудержную спекуляцию, но даже когда ему удалось провести закон, запрещавший «пари на время», его начальство в Лондоне не спешило его утверждать. Наблюдатель записывал: «Все вдруг стали миллионерами… Соблазну поддался весь город»50.

К счастью, Ройчанд и другие бумажные миллионеры на протяжении всего бума откладывали часть своих прибылей и занимались филантропией. Ройчанд пожертвовал крупную сумму на нужды университетской библиотеки в 1864 году, а годом раньше то же самое сделал сэр Редимани. В том же 1863 году еврейский судовладелец Дэвид Сассун выделил средства на новую библиотеку для архитекторов и инженеров, построенную на главной улице созданного Фрером города.

Те, кто вовремя не обналичил свое состояние, лишились всего в апреле 1865 года, когда генерал Роберт Ли капитулировал в Аппоматтоксе на другом конце света. С окончанием Гражданской войны в Америке мировой рынок хлопка неузнаваемо преобразился за одну ночь. Индия уже не была ни единственным, ни лучшим поставщиком сырья. Цены на индийский хлопок рухнули в четыре раза^51. На горизонте замаячили массовые увольнения, и стали понятно, что бомбейские рабочие вот-вот начнут возвращаться в свои деревни на материке, а здешний рынок недвижимости схлопнется. Первым из богатеев разорился парс Байрамджи Хормусджи Кама. Крах его империи вызвал эффект домино и обрушил всю бомбейскую спекулятивную пирамиду. Очередной срок подведения итогов «пари», пришедшийся на 1 июля 1865 года, вошел в историю как «Черный день»: биржевая лихорадка закончилась. Такие контракты уже никто не покупал, а недотепы с ними на руках были разорены, поскольку им достался только дешевый хлопок и уже не особо ценные бумаги акционерных обществ. В своем репортаже о «Бомбейском кризисе» The Economist писал: «“Горе последнему владельцу” – вот девиз охваченной паникой биржи»52. «Люди, которых раньше все считали миллионерами… остались без гроша. Адвокаты бросились греть руки на пепелище», – вспоминал очевидец^53.

В 1866 году власти Бомбея частично выплатили долги Back Bay Reclamation Company, предварительно скупив ее акции за малую толику их максимальной стоимости. В тот же год рухнул Банк Бомбея, многие займы которого обеспечивались акциями Back Bay. Премчанд Ройчанд, когда-то знаменитый благотворитель и воротила бизнеса, теперь стал печально известен как «лучший враг Бомбея»54.

И тем не менее, несмотря на все издержки, бомбейский бум заложил основу будущего благосостояния. За это время Фрер построил общественные учреждения, среди которых был и университет, а также вложил деньги в новую железную дорогу и телеграф; эта инфраструктура позволила Бомбею прочно занять положение индийских ворот в мир. С открытием в Египте Суэцкого канала в 1869 году после длительного экономического спада в Бомбее наконец появились признаки подъема. Новый короткий путь между Европой и Азией поместил Бомбей точно в центр мировой торговой системы. Заслуги Фрера были признаны в Лондоне, и он получил повышение – пост в Индийском совете, управлявшем жемчужиной империи из столицы. Отплывая из Бомбея в Британию, он видел на горизонте силуэты заказанных им зданий, которые со временем станут называть «городом Фрера». Вскоре по приезде в Англию Оксфордский университет удостоил его почетной степени доктора. Как выяснилось, его эрзац-Оксфорд на Аравийском море вполне соответствовал тамошним стандартам.

В 1870-х годах один из ветеранов западной журналистики в финансовом центре Индии сетовал на невозможность объяснить молодым жителям Бомбея, на что был похож город до начала стремительных преобразований. «Нынешнему поколению, – писал он, – очень сложно растолковать, как выглядел Бомбей в 1822 году. Приходится обходиться одними отрицаниями. Не было… никаких образовательных учреждений для местных, ни гостиниц, ни банков… ни ежедневных газет… ни паровых двигателей, ни железной дороги… Цивилизация, как мы теперь понимаем, была в полном застое»55.

Фредерик Уильям Стивенс впервые увидел Индию как раз тогда, когда сэр Бартл Фрер готовился отплыть на родину. Молодой архитектор из английского города Бат, коротко стриженный брюнет с усами подковой, прибыл в страну в 1867 году на незавидную должность младшего инженера Департамента общественных работ Пуны – провинциального города в 150 километрах от Бомбея. Через полтора года Стивенса перевели с повышением в urbs prima in Indis — в город, который за три следующих десятилетия он станет считать родным и где его похоронят. Архитектура была его страстью. «Его профессиональные занятия, – писал друг Стивенса, – были для него не только ремеслом, но и наслаждением всей жизни. Даже на отдыхе он чувствовал себя неуютно, если рядом не было чертежной доски. Отдых для ума, который другие находят в беседах или чтении, для него состоял прежде всего в размышлении о разного рода проектах»56. И наслаждение, и страсть Стивенса видны в его собственноручных планах, которые стирают грань между чертежами и искусством, заставляя вспомнить о том, что мастера Ренессанса не видели различия между профессиями художника, инженера и архитектора.

По приезде в Бомбей молодой Стивенс поработал на нескольких проектах Комитета по сносу укреплений – лучшего занятия для человека, разделявшего страсть своего руководства к неоготическому стилю, и не придумаешь. Приобретенная им в этот период отличная репутация заставила учрежденную властями частную железнодорожную корпорацию Great Indian Peninsula Railway просить городское правительство отрядить Стивенса в ее распоряжение. Железнодорожники поручили ему строительство нового вокзала (совмещенного с дирекцией компании) на обширном участке в северной части центра, на месте Базарных ворот старой крепости. Вокзал должен был стать самым большим и дорогим зданием, когда-либо построенным в Бомбее, – величественнее всего, что было возведено при Фрере. На чертежах Стивенса он обозначался просто как Главный вокзал Великой Индостанской железной дороги, но на Золотой юбилей королевы (в пятидесятую годовщину ее восшествия на престол, отмечавшуюся в 1887 году) его переименовали в вокзал Виктория.

То, что железнодорожный вокзал удостоился такого статуса, много говорит о том, как воспринимали Бомбей британские власти эпохи прямого правления. Прежде всего город был для них транспортным узлом, соединяющим Индию с Британией. Здесь пришвартовывались корабли из Европы, отсюда отходили поезда вглубь Индостана. Когда Стивенсу поручили этот проект, Бомбей был вторым по величине городом империи после Лондона, а ежегодный оборот его международной торговли составлял невероятную по тем временам сумму в 45 миллионов фунтов (несколько миллиардов в сегодняшних ценах)57.

Ради реализации такого важного проекта правительство предоставило Стивенсу отпуск, и в 1878 году он отплыл в Европу, чтобы осмотреть последние новинки железнодорожной архитектуры. В Лондоне тогда только что открылся совмещенный с отелем вокзал Сент-Панкрас, спроектированный сэром Джорджем Гилбертом Скоттом. Там Стивенс почерпнул несколько практических идей по размещению главного здания относительно железнодорожных путей и оценил эстетический контрапункт шпилей, задающий ритм огромному неоготическому сооружению. Возможно, еще большее впечатление на молодого архитектора произвел неосуществленный проект Рейхстага в Берлине, в котором Скотт предлагал увенчать деловое по функции неоготическое здание массивным центральным куполом. Наконец, желтый, как мед, камень зданий родного Бата мог подсказать ему цветовую гамму для вокзала, который он собирался возвести в Бомбее.

За исключением нескольких реверансов в сторону Востока – вроде двухцветных арок над подъездом зала пассажиров первого класса, напоминающих арки Кордовской соборной мечети в Испании, – проект у Стивенса получился чисто готическим. Материалы использовались как местные, так и европейские: итальянский мрамор здесь соседствует с ярко-желтым известняком и сине-серым базальтом из каменоломен Западной Индии. По устоявшейся к тому времени бомбейской традиции британцу Стивенсу помогали два индийских чертежника, а вся резьба по камню осуществлялась силами выпускников Школы искусств сэра Джей-Джея. В резных узорах, покрывающих любой свободный клочок здания, английские горгульи и грифоны резвятся среди индийских павлинов и кобр. Именно сочетание величественности и замысловатости заставляет вокзал производить такое сильное впечатление. Ровные ряды сужающихся кверху оконных проемов и повторяющихся арок в сочетании с таким разнообразием резьбы по камню создают практически музыкальное переживание. Как метко подытожили два современных историка архитектуры, «внимание зрителя постоянно переключается тут от общего к частному: от вздымающихся шпилей, арок, галерей, балюстрад и колонн – к резному изобилию цветов, животных, геральдических эмблем и бесчисленных горгулий»58.

Самые крупные и престижные скульптурные композиции доверили Томасу Ирпу – видному викторианскому мастеру, который вырезал их из индийского камня в своей лондонской мастерской и отправил в Бомбей морем. Парадный подъезд к дирекции железнодорожной компании охраняют две скульптуры Ирпа: лев символизирует Британию, а тигр – Индию. Его же работы украшают фронтоны вокзала – среди прочих это «Наука» и «Торговля», изображенные в виде облаченных в тоги женщин.

Здание венчает восьмиугольный купол в дюжину метров в диаметре – первый в истории каменный купол на готическом здании. На его вершине установлена статуя Ирпа «Прогресс»: четырехметровая небожительница держит в руках два первых великих изобретения человечества – факел и колесо^59. Александр I считал, что силуэт Петербурга нуждается в гигантском куполе, чтобы сравняться с великими городами Европы. Подобный купол требовался и Бомбею. Но, поскольку, беря на себя правление Индией, королева Виктория гарантировала терпимость ко всем практикуемым на субконтиненте религиям, купол христианского собора тут был бы некстати. В итоге Бомбей увенчан куполом истинной церкви британцев – идеи прогресса. Если над Рио-де-Жанейро возвышается статуя Иисуса, символ европейской империи, сделавшей своей целью обращение местного населения в христианство, над Бомбеем царит богиня Прогресса. Вокзал построен не для того, чтобы обращать души ко Христу, а чтобы проповедовать западную веру в прогресс.

Неудивительно, что кассовый зал стивенсовского вокзала похож на интерьер собора: крестовые своды потолка переходят внизу в толстые, крепко стоящие на полу мраморные колонны. Вдоль стен вместо исповедален расставлены билетные кассы. Витражи в стрельчатых окнах купола, созданные в Лондоне и доставленные в Индию морем, прославляют не Бога, но железнодорожную компанию. Рядом с монограммой GIPR размещены слон и локомотив с корпоративной эмблемы. Слон напоминает о том, каким транспортом пользовались в Индии до прихода британцев. Сколь внушительное, столь и тяжеловесное животное олицетворяет архаичное величие Индии до завоевания, тогда как новенький локомотив символизирует принесенный британцами прогресс, осовременивающий жизнь субконтинента. На другом витраже красуется латинский девиз компании Arte non ense («Искусством, а не мечом»). Он подошел бы и всей эпохе Раджа. Еще не так давно на том самом месте, где вырос вокзал, британцы устраивали публичные казни, но в соответствии с новой идеологией прямого правления их власть не навязывалась силой, но доставалась им в награду за модернизацию. Витражи вокзала Виктория – по сути пропагандистские плакаты в куда более роскошном исполнении.

Надежды британцев обратить жителей Бомбея в религию прогресса оправдались – и даже слишком. Современный город формировал современных людей, которые ездили на поездах и читали самые свежие английские книги. Но со временем они стали задумываться: если Бомбей идет в ногу с Лондоном, почему его жителями по-прежнему помыкают, как детьми? Британцы утверждали, что им придется править Индией до тех пор, пока их индийские ученики не проникнутся духом цивилизации настолько, чтобы самостоятельно управлять субконтинентом. Но по мере того как все больше представителей индийской элиты обучались в учреждениях вроде Бомбейского университета, а уровень их образования становился все выше, дискуссия о том, какие властные полномочия им достанутся и когда это наконец случится, делалась все острее. Консерваторы, как всегда, полагали, что торопиться тут не следует; по словам одного британского чиновника, «равенство европейцев и местных – идея сама по себе замечательная, но если бы ее в самом деле можно было осуществить на практике, то что мы вообще делаем в этой стране?»60. Сторонники же перемен, как в Индии, так и в Англии, постоянно требовали передачи индийцам как можно более широких полномочий – и чем раньше, тем лучше.

Даже среди британских чиновников в Индии были такие, что принимали имперскую идеологию прогресса и ученичества за чистую монету. Если для многих рассуждения про прогресс были не более чем прикрытием для европейского господства и разграбления индийских ресурсов, значительная часть управленческого аппарата хотела, чтобы риторика Раджа не расходилась с делом. Одним из таких чиновников был Аллан Октавиан Юм. Сын британского политика левых взглядов, Юм все 32 года своей карьеры посвятил Индийской гражданской службе. В 1883 году он направил нескольким недавним выпускникам индийских университетов секретное послание, в котором предложил им собрать конференцию образованных англоговорящих индийцев. Такое объединение, писал он, могло бы «стать зачатком Национального парламента, который, если направить его в нужное русло, через несколько лет станет неопровержимым ответом на бытующее утверждение, что Индия совершенно не готова к какой-либо форме представительной власти»61. Такая организация казалась ему необходимой для достижения «социального и политического прогресса в Индии»62. Юм предлагал новый вариант главного обоснования прямого правления Британии в Индии: прогресс для него был не технологическими достижениями, воплощенными в вокзале Виктория, но общественным развитием, выраженным в избираемом законодательном органе. Юм считал, что вслед за железными дорогами британцы должны экспортировать в Индию и представительное правление.

Момент для создания такой группы был самый подходящий. Реакционная политика лорда Литтона, который был вице-королем (высшим должностным лицом Индии) с 1876 по 1880 год, вызвала серьезное недовольство в среде образованных индийцев. Сильнее всего их разозлил драконовский закон о прессе на местных языках, который вводил цензуру и запрещал критику Британии в неанглоязычных газетах и журналах, которых в одном только Бомбее было несколько десятков^63. В 1885 году секретное послание Юма возымело результат – в Бомбее собралась учредительная конференция Индийского национального конгресса в составе 72 делегатов.

Целью конференции в официальном приглашении значилось «обсуждение вопросов общегосударственной важности»64. Хоть эта фраза и звучит как заурядный бюрократический штамп, она свидетельствует о том, какими глубокими были осуществленные британцами в Индии перемены. Гостей со всей страны удалось пригласить в Бомбей только благодаря отлаженному механизму колониальной почтовой службы; возможностью оперативно собраться вместе они обязаны построенным британцами железным дорогам; даже то, что они могли обсуждать что-то между собой, тоже было результатом британского империализма, поскольку многоязыкому субконтиненту было навязано единое средство общения – английский язык, который знали элиты всех регионов и на котором выходило более сотни газет^65. Сама идея «обсуждения вопросов общегосударственной важности» несет на себе печать Британской империи, поскольку до завоевания Индия представляла собой не единое государство, а множество враждующих царств и княжеств. Именно британцы стали рассматривать субконтинент как одну огромную колонию, что и привело к появлению у его коренных обитателей национального самосознания, к пониманию того, что все они живут в одной стране.

Большинство делегатов конференции были адвокатами, многие из которых учились в Англии. Были здесь и редакторы газет, и преподаватели; попадались и промышленники – как правило, из многонациональной деловой элиты Бомбея. Собравшихся едва ли можно было называть радикалами; они и не думали требовать независимости Индии, и приложили все усилия, чтобы уверить власти в своей благонадежности и верности престолу. Единственное их пожелание состояло в том, чтобы принцип ученичества, провозглашенный с введением прямого правления, из риторической фигуры стал руководством к действию. По словам одного из делегатов, Британия дала Индии «порядок, железные дороги, а главное – бесценное благодеяние западного образования»66. Недоставало одного – чтобы метрополия начала действовать в Индии «в соответствии с преобладающими в Европе представлениями о современных методах правления»67.

Для делегатов этой конференции британское правление в Индии было недостаточно британским – вот и все. Даже Бомбей был еще незаконченной копией Лондона. Да, тут был свой Биг-Бен, но венчал он не парламент, как в Лондоне, а университет. Почему? Потому что парламента в Бомбее не было – и такое упущение в составленном Фрером списке современных общественных учреждений начинало казаться весьма подозрительным. Когда спустя некоторое время один из делегатов от Бомбея Дадабхай Наороджи сочинил развернутую отповедь британцам, свою главную претензию он обозначил прямо в заглавии: «Не-британское правление в Индии»68.

Собравшиеся выдвинули весьма скромные требования более полного представительства индийцев в законодательных советах. Один делегат призвал к созданию индийского «неофициального парламента», который бы изучал законы и бюджет, спускавшиеся из настоящего парламента в Лондоне, и вносил предложения по их усовершенствованию^69.

Однако, несмотря на все уверения в верности королеве, некоторые представители британских властей восприняли учредительную конференцию Индийского национального конгресса, политической партии, которая со временем приведет Индию к независимости, как угрозу. «Чтобы править Индией, без силы не обойтись, – писала The Times of India в посвященной конференции редакционной статье. – Если мы и уступим свое первенство, то не самому бойкому языку или самому острому перу, но более сильной руке и более острому мечу»70. Автор того же материала высмеивал как совершенно нелепую идею об управляемой индийцами Индии. «Если Индия способна к самоуправлению, то наше присутствие тут более не требуется. Нам остается только проконтролировать создание новой системы и, удостоверившись в ее работоспособности, удалиться восвояси. Адвокаты, школьные учителя и редакторы газет займут освободившиеся после нас места и станут вести дела без какой-либо помощи с нашей стороны. Люди, не понаслышке знакомые с Индией, первыми признают всю абсурдность и неосуществимость такого плана»71.

Британцы подальновиднее понимали, что вернуть расположение ими же созданной англоговорящей образованной элиты можно, только предоставив ей больше прав. Требования конференции были частично удовлетворены в 1888 году путем увеличения количества выборных представителей в муниципальном совете Бомбея, а символом предлагаемого компромисса стало открытое в 1893 году эклектичное здание этого самого совета, спроектированное Стивенсом. Расположенное прямо напротив вокзала Виктория, новое здание вторит его готике в нижнем ярусе, но чем выше, тем ярче расцветает в неудержимом танце минаретов и пышных куполов, отсылающих к шедеврам архитектуры Великих Моголов вроде Тадж-Махала. К концу XIX века репрезентативные сооружения Бомбея становятся все менее готическими, обогащаясь мотивами самобытной индийской архитектуры. Сформировавшийся таким образом стиль отражал вкусы и растущую уверенность в себе местного населения Бомбея. Архитекторы названного индо-сарацинским стиля облачали современные здания в декоративные одежды добританской архитектурной традиции – как индуистской («индо»), так и мусульманской («сарацин» – устаревшее европейское обозначение арабов).

В 1890-х годах часть огромной территории, отвоеванной у моря силами выкупленной правительством Back Bay Reclamation Company, была, наконец, использована по изначально планируемому назначению – то есть под строительство нового вокзала для компании Bombay, Baroda and Central India Railway (BB&CI). На этот раз Стивенсу было заказано здание в отчетливо индийском стиле. В своем проекте для BB&CI Стивенс использовал схожую с вокзалом Виктория схему с роскошным дворцом дирекции, сбоку от которого расположены пути и платформы. Однако, в отличие от вежливого отсыла к Востоку, каким воспринимался декор вокзала Виктория, здание дирекции BB&CI прямо-таки кричит о своем географическом положении. Сдержанный неоготический цоколь из местного серо-голубого камня отходит на второй план, уступая авансцену ослепительно белым куполами и луковкам. Без «Прогресса» снова не обошлось – на этот раз богиня венчает главный фронтон с локомотивом в руках, – но тут он совершенно теряется на фоне пышной башни в стилистике Великих Моголов, центральный купол которой окружен целым лесом минаретов.

Хотя Бомбей никогда не был точной копией европейского города, как того хотели архитекторы Комитета по сносу укреплений, на заре эпохи прямого правления он строился как город, где англичанин сможет почувствовать себя как дома. Прибывающий в гавань британец первым делом видел башню сэра Джорджа Гилберта Скотта, которая напоминала ему о Биг-Бене. После швартовки океанского судна гостя везли на пароме мимо университета, обсаженного пальмами Оксфорда, откуда доносились звуки карильона, выводившего «Правь, Британия». Прибыв на вокзал Виктория, он не мог не вспомнить о лондонском Сент-Панкрасе. Только когда поезд пересекал узкий пролив между островом Бомбей и материком, британец мог ощутить, что теперь он и в самом деле в Индии.

На рубеже веков ситуация изменилась. Архитекторы круга Стивенса проектировали город, который являлся физическим выражением социального слоя, созданного эпохой Раджа, слоя, с которым британцам все сложнее было управляться, – индийцев снаружи, европейцев внутри. В путеводителе, опубликованном Великой Индостанской железной дорогой в самом начале прошлого века, пояснялось: «Человек в домотканой рубахе и дхоти (длинной набедренной повязке, которая прикрывает ноги до щиколоток), с черной шапочкой на голове, тихо бредущий по улице, может держать в своей памяти целую библиотеку, и очень вероятно, что если бы он взял слово на заседании муниципального совета… то поразил бы приезжего уровнем владения английским, и более того – знанием западных политических учреждений и процедур»72. Та же тема продолжается и в рассуждениях об архитектуре: «В просторных и красивых общественных зданиях Бомбея арки, купола и башни Востока сочетаются с телефонами и картотеками Запада».

«На что была бы похожа Индия, если бы она была современной страной?» – таким вопросом как будто задавались Стивенс и его коллеги. Конечно, там было бы не обойтись без современных учреждений – железнодорожных станций, городских советов, почтовых отделений, банков – но они вовсе не обязательно выглядели бы, как их западные прототипы. В эклектичной архитектуре Бомбея рубежа веков проглядывает новая мысль, суть которой в том, что у азиатской современности может быть свое особое лицо; мысль, логично подводящая к следующему умозаключению: азиаты могут создавать свою современность сами. И вот это уже было бы настоящим прогрессом.

4. Город на крови. Петербург/Петроград/Ленинград, 1825–1934

Храм Спаса на Крови во время строительства и в наши дни. © Библиотека Конгресса; Майк Томшинский

Петербург, который задумывался как город управляемой модернизации, со временем стал порождать современных людей – образованных, светских русских, управлять которыми становилось все труднее, что и продемонстрировало Восстание декабристов. В результате Николай I приложил немало усилий, чтобы превратить Петербург в город принудительного застоя. Он рассчитывал довести динамично развивавшуюся столицу до социологической температуры абсолютного нуля – до состояния, когда прекращаются любые перемены. Николай принял на вооружение реакционную государственную идеологию официальной народности, высшей ценностью которой была вечная стабильность державы с опорой на три столпа: православие, самодержавие и народность. При Николае I те самые признаки отсталости, над которыми потешались европейские витии, – суеверие, авторитаризм, ксенофобия – стали для России предметом гордости.

Его великие предшественники – Петр и Екатерина – считали своей заслугой то, что столичная инфраструктура при них не отставала от городов Запада, а то и опережала их, но Николай скорее тормозил развитие Петербурга. В 1837 году царь с невероятной помпой открыл первую российскую железную дорогу, но она, будто в насмешку, лишь соединила Петербург и загородную императорскую резиденцию в Царском Селе. На пригородной станции были устроены танцзал и ресторан, что дало повод одному критику сострить, что «в других государствах железными дорогами связывают важные промышленные пункты, а у нас выстроили такую в трактир»1. Построенная по проекту английского архитектора станция в Царском Селе даже была названа в честь знаменитого лондонского сада развлечений Воксхолл. Русский вариант этого топонима – «вокзал» – вошел в язык как слово, означающее крупную железнодорожную станцию, и заодно как напоминание об откровенной вторичности отечественной модернизации. Короче, в николаевской России железная дорога из системообразующей технологии превратилась в царскую забаву. С ветерком катаясь в свою загородную резиденцию, император тем не менее постоянно отклонял предложения по созданию всероссийской железнодорожной сети, изолируя страну от транспортной революции, преображавшей тогдашнюю Европу. Петербуржцам эта одинокая железнодорожная ветка причиняла муки сродни танталовым: они видели плоды прогресса, но никак не могли ими воспользоваться.

Запрет на распространение железнодорожного транспорта был частью более широкой стратегии, целью которой было оградить Россию от современного индустриального мира. Тогдашний министр финансов не скрывал, в чем, на его взгляд, состоит недостаток железных дорог: расширяя кругозор населения за пределы деревни или округи, они способствуют переменам и угрожают существующему общественному укладу. Строительство железной дороги, считал министр, будет способствовать «частым и бессмысленным перемещениям, еще более бередя неспокойный дух нашего времени»2. Практичный Николай понимал, что социальные преобразования лишь расшатают его власть. Во Франции экономическое развитие привело к образованию среднего и рабочего классов, которые были одинаково враждебны по отношению к старому аристократическому правлению. Поскольку промышленная и политическая революции шли рука об руку, Николай твердо решил не допустить в России ни ту, ни другую.

Определяющим для Петербурга середины XIX века можно назвать противоречивое переживание больших возможностей и не меньшего разочарования. То был город, чье население было слишком рафинированным как для своих властителей, так и для собственного народа. Основной же сценой, где разыгрывались эти диссонансы, стал Невский проспект – одна из главных торговых улиц планеты. Задолго до появления парижских бульваров барона Жоржа-Эжена Османа Невский уже был средоточием всего города, да, пожалуй, и всего мира. Первоначально известный как Большая Перспектива, проспект стал Невским во времена Анны Иоанновны – в честь князя, боровшегося с западными захватчиками. Переименование было, мягко говоря, неуместным, ведь именно на этой улице перед многими поколениями русских людей открывалась самая большая перспектива увидеть заграничный, и прежде всего западный, мир.

Для Николая и петербургской аристократии Невский проспект исполнял куда менее сложную функцию: в здешних магазинах они привыкли приобретать предметы роскоши европейского производства, не перенимая опыта индустриальной экономики, которая позволяла все это изготавливать, но угрожала существующему укладу. Так они могли придерживаться утонченных привычек дореволюционных французских аристократов, зимой посещая роскошные придворные балы, а лето проводя в богатых имениях, – и при этом не отказывать себе в плодах промышленной революции. На Невском продавались товары со всего мира – от механических часов до экипажей последней модели. На отпечатанной в 1830-х годах литографии с полной панорамой проспекта видно, что более половины вывесок на Невском были либо двуязычными, либо только иностранными; это была улица французских книжных (librairies) и цирюлен (coiffeurs)3. В плохую погоду – а хорошая петербуржцев не балует – покупатели укрывались в Гостином Дворе. В этом построенном по проекту Растрелли огромном, в целый квартал, неоклассицистском здании, главным фасадом выходящем на Невский проспект, разместился один из первых в мире торговых пассажей – предшественников современных мегамоллов. Но если совершать покупки на Невском могли только люди высокого происхождения и достатка – праздношатающихся крестьян не жаловали в крытых, хорошо протопленных залах Гостиного Двора, – то сам проспект был открыт для всех. На Невском можно было наблюдать всю общественную панораму Петербурга XIX столетия.

Даже в отсутствие промышленных рабочих и промышленников это было поразительно пестрое собрание. К 1840-м годам население Петербурга вдвое превысило московское^4. Несмотря на николаевскую ксенофобию, город по-прежнему был на одну десятую иностранным^5. На вершине социальной пирамиды вольготно расположились 50 тысяч аристократов^6, чьи роскошества обеспечивались доходами их провинциальных поместий. Крепостные, составлявшие более 40 % населения города^7, по 16 часов в день трудились на масштабных строительных проектах, которые, подобно монферрановскому Исаакиевскому собору, затягивались на десятилетия. На площадях столицы ежедневно маршировали полки – многие рекруты из провинции прежде ни разу не видели мостовых. Однако в первую очередь Петербург середины XIX века был городом бюрократов. Каждый день с восхода до заката тысячи государственных чиновников строчили тут свои циркуляры. Между 1800 и 1850 годами численность имперской бюрократии увеличилась в пять раз^8. В 1849-м одно только Министерство внутренних дел произвело на свет 31 миллион официальных документов^9.

Штат ведомств пополнялся молодыми амбициозными провинциалами – при этом исключительно мужчинами (из десяти жителей Петербурга семь были мужского пола^10). Многие из них были сыновьями докторов и учителей провинциальных больниц и школ, которые открыла желавшая просветить свою погрязшую в варварстве империю Екатерина II. Для молодых карьеристов притягательность столицы была столь велика, что об этом почти иррациональном магнетизме Салтыков-Щедрин писал так: «Мы, провинциалы, устремляемся в Петербург как-то инстинктивно… Как будто Петербург сам собою, одним своим именем, своими улицами, туманом и слякотью должен что-то разрешить, на что-то пролить свет»11.

Привлекая способную молодежь со всей империи, Петербург не мог вполне соответствовать их чаяниям. Каким бы толковым ни был сын уездного доктора, на нем лежало несмываемое пятно происхождения, не позволявшее ему опередить сына уездного аристократа. Выражение некоторых современных мыслей тоже было чревато неприятностями. Грамотные жители Петербурга, подобно обитателям других европейских городов, читали ежедневные газеты, однако самая популярная из них, «Северная пчела», подвергалась такой цензуре, что в ней редко можно было прочесть хоть что-то существенное. Редактор «Пчелы», пресмыкавшийся перед властями карьерист, однажды спросил у начальника жандармского корпуса, о чем же ему писать. «Театр, выставка, Гостиный Двор, толкучка, трактиры, кондитерские, – был ответ, – вот твоя область, и дальше ее не моги ни шагу»12.

Устремившиеся в Петербург в расчете на свои способности молодые люди вскоре разочаровывались, упершись в прозрачный, но непроницаемый потолок – на следующий этаж вход был только аристократам. Некоторые уходили в политику (опасный выбор), в то время как другие искали себя в искусстве. Ограниченный в естественном росте город порождал целый мир грез.

Среди прочих амбициозных провинциалов в имперскую столицу с Украины прибыл Николай Гоголь. В написанной в 1835 году повести «Невский проспект» рассказчик начинает с восхвалений всех прелестей петербургского променада. Гуляя по Невскому с приятелем, главный герой встречает некую красавицу и тайком следует за ней по улицам города, углубляясь во все менее благополучные кварталы. Любовь с первого взгляда оборачивается отчаянием, когда погоня за казавшейся воплощенной невинностью избранницей приводит его в публичный дом. Дело кончается самоубийством несчастного, и в финале рассказчик уже обвиняет в двуличии и сам Невский проспект, и весь город. «О, не верьте этому Невскому проспекту!» – умоляет он читателя^13.

В гоголевском мире Петербург – это мираж, сотканный из прекрасных фасадов. А петербуржцы, под стать своему городу, настолько увлечены соблюдением внешних приличий, что существенные вопросы отходят для них на второй план. Гоголь обожал высмеивать рабское подражание французской моде. Когда-то Петр Великий заставлял подданных бриться, чтобы выглядеть по-западному, и точно так же, стоило европейцам начать носить бороды, петербуржцы тут же принялись их отращивать. В «Невском проспекте» Гоголь описывает различные виды растительности на лице, которые можно «встретить» на одноименной улице: «Здесь вы встретите усы чудные, никаким пером, никакою кистью не изобразимые; усы, которым посвящена лучшая половина жизни, – предмет долгих бдений во время дня и ночи, усы, на которые излились восхитительнейшие духи и ароматы и которых умастили все драгоценнейшие и редчайшие сорта помад, усы, которые заворачиваются на ночь тонкою веленевою бумагою, усы, к которым дышит самая трогательная привязанность их посессоров и которым завидуют проходящие»14.

Гоголь высмеивал абсурдность бюрократического деления на разряды и подразряды, сообщая читателям, что «черные как соболь или уголь» бакенбарды «принадлежат, увы… только одной иностранной коллегии. Служащим в других департаментах провидение отказало в черных бакенбардах, они должны, к величайшей неприятности своей, носить рыжие». Для Гоголя и людей вроде него созданная Петром Великим бюрократия с ее Табелью о рангах только сделала всю систему еще коварнее, придав ей видимость законности и современного устройства: петербургские аристократы теперь притворялись меритократами. Свою беспощадную сатиру он направлял на общество, в котором почти все кичились своими эполетами, и каждый только и помышлял, что о повышении собственного статуса. В романе «Мертвые души» Гоголь рассказывает историю захудалого дворянина, который жульническим путем преувеличивает количество принадлежащих ему «душ», чтобы повысить свое положение в обществе. В сюрреалистической повести «Нос» заглавная часть тела оказывается отделена от протагониста и начинает собственную жизнь в столице. Когда оставшийся без носа герой наконец настигает своенравный отросток в Казанском соборе на Невском проспекте, тот, каким-то образом оказавшись в более высоком чине, чем его бывший хозяин, заявляет ему, что между ними «не может быть никаких тесных отношений». Сумасшедшее дробление общественного организма Петербурга по бесчисленным признакам чинов и сословий Гоголь считал достойным предметом для фарса. Однако в результате продолжавшейся десятилетиями стагнации именно это дробление стало в итоге грозить городу распадом.

Имея в своем распоряжении лучшую в мире торговую улицу, постоянно посещая премьеры местных русских, французских и немецких театральных трупп, читая захлебывающиеся от восторга рецензии на последние развлечения в «Северной пчеле», петербургская элита могла тешить себя иллюзией, что ее город по-прежнему числится среди ведущих европейских столиц. Всю несостоятельность этого представления показала Крымская война, которую Россия с треском проиграла альянсу Британии, Франции и Турции. Подписанный в Париже мирный договор 1856 года был тем более болезненным, что после триумфальной победы русской армии над Наполеоном прошло всего несколько десятилетий.

Николай I умер в 1855 году, когда поражение России в войне уже казалось неизбежным. Надежды на реформы и обновление возлагались отныне на его сына Александра II – обладателя пышных бакенбардов, который первым делом отменил наиболее репрессивные установления предшественника. Столица постепенно просыпалась от сытой дремоты, цензура была ослаблена, выезд за рубеж упрощен, наложенные на университеты ограничения сняты, а политические узники, в том числе и дожившие до этого дня декабристы, амнистированы. Но главное, Александр инициировал целый пакет реформ, которым со временем суждено было превратить Петербург в крупнейший промышленный центр.

Молодой царь понимал, что без индустриализации, развитой инфраструктуры и корпоративного капитализма России за Западом не угнаться. Ради обеспечения рабочей силой будущей российской промышленности он сделал то, на что не решались его предшественники, – отменил крепостное право. Манифестом от 19 февраля 1861 года Александр освободил от личной зависимости 22 миллиона человек, которыми владели 100 тысяч дворян^15.

Если для американцев эта дата может показаться вполне нормальной – Прокламация об освобождении рабов Авраама Линкольна появилась через два года после Александровского манифеста, – в европейском контексте отсталость России в этом отношении была куда заметнее. Крепостное право в Западной Европе перестало существовать многие столетия назад, причем в результате экономических изменений, а не по высочайшему повелению (хотя наделять всеми правами жителей своих колоний европейские державы по-прежнему не собирались). В Британии к слому крепостной системы привела нехватка рабочих рук после «Черной смерти», эпидемии чумы середины XIV века: лорды не в состоянии были удерживать крестьян на земле в условиях повышенного спроса на их труд. Во Франции Людовик XVI официально объявил об отмене крепостного права в 1779 году, однако это было лишь закреплением существовавшего уже несколько веков положения. В Германии многовековой процесс переселения крестьян в города снизил количество крепостных до минимума. По традиции, проведя в городе один год и один день, беглый крепостной получал свободу. Первым в немецких землях статус вольного города получил Бремен – в 1186 году^16. В Западной Европе свободный труд был основой современного городского уклада. В деревне крестьяне несли бремя традиций и обычаев, поколение за поколением работая на поколения одной и той же владетельной семьи, но в городе жизнь была устроена совсем по-другому. Люди брались за любую доступную работу, а если появлялось предложение повыгоднее, принимали его, не раздумывая. Освободительный дух города выразился в немецкой поговорке «Stadtluft macht frei» («Городской воздух делает свободным»).

Однако в России городской воздух явно не обладал такими свойствами. Для сооружения своего Амстердама-на-Неве Петр свозил крепостных на полугодичную строительную повинность, после чего, если они еще были живы, возвращал их хозяевам. Ключ к успеху стремительной модернизации России, секрет, позволивший ей буквально на глазах построить сверхсовременную столицу, как раз и заключался в использовании средневековых трудовых отношений. Теперь же, на новом вираже модернизации, Россия отправила эти трудовые отношения на свалку истории примерно так же резко, как в начале XVIII века променяла древнюю столицу Москву на новенький Петербург.

Петербургские прогрессисты из интеллигенции и чиновничества, так же как и местные крепостные, поначалу встретили манифест с ликованием. Однако, по мере того как выяснялись подробности, ликование сменялось разочарованием. По деревням прокатилась волна бунтов; крестьяне были недовольны, что реформа оставляла им меньше земли, чем они обрабатывали, будучи крепостными. Испугавшись последствий, Александр попытался дать задний ход прежним преобразованиям, что, в свою очередь, лишь озлобило разочарованных столичных либералов, которые вскоре стали призывать к более радикальным переменам: к настоящей революции.

1 сентября 1861 года по Невскому проспекту проскакал таинственный незнакомец, оставив за собой вихрь листовок. Воззвание «К молодому поколению» не стеснялось в формулировках: «Нам нужен не царь, не император, не помазанник божий, не горностаевая мантия, прикрывающая наследственную неспособность. Мы хотим иметь главой простого смертного, человека земли, понимающего жизнь и народ, его избравший. Нам нужен не император, помазанный маслом в Успенском соборе, а выборный старшина, получающий за свою службу жалованье»17.

Спустя три недели по Невскому прошла первая политическая демонстрация. Группа студентов Петербургского университета, среди которых были и женщины, прошла по проспекту и через мост к зданию Двенадцати коллегий. Они протестовали против новых правил, запрещавших студенческие собрания и отменявших пособия для бедных учащихся, которых начальство воспринимало как потенциальных бунтовщиков. Участник тех событий вспоминал: «Ничего подобного никто не видывал. То был прекрасный сентябрьский день… Когда мы шли по Невскому, французы-парикмахеры выбегали из своих заведений, потрясали кулаками и радостно выкрикивали “Révolution! Révolution!”»18.

Власти, как обычно, ответили репрессиями. Начались забастовки, исключения, аресты. Противостояние студентов и администрации привело к тому, что университет попросту закрыли на два года. Самые способные молодые люди, приехавшие в столицу за высшим образованием, остались без дела и занялись созданием тайных политических обществ, строивших планы по свержению самодержавия.

Левая петербургская интеллигенция видела предназначение самого передового в стране города в том, чтобы указать верный путь всей консервативной Российской империи. В 1870-х годах группа студентов-радикалов, вошедших в историю как «народники», выдвинула концепцию хождения в народ с целью разжигания крестьянской революции. «Безумным летом» 1874 года более 2 тысяч студентов^19 разошлись по русским деревням. На общем собрании, состоявшемся еще зимой, студенты постановили освоить какое-нибудь ремесло в качестве прикрытия для передвижений от села к селу. Голосованием было выбрано сапожное дело, и даже нашелся некий политически сознательный мастер, который провел с ними несколько практических занятий. По весне столичные студенты отправились из столицы в Россию, с которой были едва знакомы.

Чтобы не выделяться в сельской глубинке, они сменили одежду: вместо петербургских нарядов по западной моде мужчины надели крестьянские рубахи и поддевки, женщины – простые платья и косынки. На смену очкам библиотечных умников пришли лапти деревенской бедноты. Как петербургская архитектура копировала лучшие западные образцы, так и сами петербуржцы копировали европейские моды и манеры. Но теперь, отказавшись от своего костюма, жители столицы осознали, что европейский наряд больше не является ширмой, что он стал частью их существа. А вот в русском наряде они смотрелись не особенно достоверно.

В деревнях народники столкнулись с непредвиденными трудностями. Сапожников в сельской России было предостаточно, поэтому их услуги оказались никому не нужны. В качестве запасного варианта они представлялись сведущими в других ремеслах, но на поверку оказывалось, что они в них ничего не смыслят. В надежде развить политическое сознание масс студенты распространяли воззвания революционного содержания, но поскольку большинство крестьян не умели читать, проку от них было мало. Наконец, попытки возбудить народ крамольными речами против царя привели к тому, что крестьяне стали массово доносить на студентов в царскую охранку. К 1877 году было арестовано более полутора тысяч народников^20. Многие из них оказались в Петропавловской крепости.

Поскольку народническое движение не привело к желаемым результатам, радикалы приняли на вооружение новую стратегию: раз уж крестьянам не хватает сознательности, чтобы восстать, петербургская интеллигенция должна восстать за них. Небольшая, тщательно законспирированная группа мужчин и женщин, многие из которых приехали в столицу, чтобы получить высшее образование, назвалась «Народной волей» и начала строить планы по физическому уничтожению самых видных представителей власти. Народовольцы полагали, что в строго иерархической системе Российской империи достаточно обезглавить государство, чтобы страна получила свободу. 26 августа 1879 года, в годовщину коронации Александра II, они вынесли ему смертный приговор. Будучи непримиримыми врагами самодержавия, эти радикалы были в своем роде прямыми наследниками Петра Великого и верными детьми его города. Петербург был создан с целью мгновенной модернизации России сверху; террористы тоже решили подтолкнуть Россию в будущее решительными действиями в столице. «Народная воля» состояла из людей пытливых и образованных – именно таких современных русских и производил Петербург.

К ноябрю 1880 года Александр II пережил уже с полдюжины покушений – его как будто хранило проведение. «Охота на императора», как беззастенчиво окрестили свою террористическую деятельность народовольцы, внушала Александру ужас и отвращение, и он решил попробовать умиротворить противника с помощью реформ. Царь поручил либеральному министру внутренних дел подготовить пакет новых законов, которые подразумевали ослабление цензуры, упразднение тайной полиции, а также создание совещательного органа из избранных народом представителей.

13 марта 1881 года Александр возвращался в своем экипаже в Зимний дворец, чтобы продолжить работу над указами. После традиционного воскресного смотра гвардейских караулов в Манеже он заехал во дворец своего брата великого князя Михаила Николаевича. Бомбисты «Народной воли» поджидали царя на всех возможных путях следования к Зимнему дворцу. Когда царский кортеж повернул на Екатерининский канал, народоволец Николай Рысаков бросил бомбу под императорскую карету. Грянул взрыв, поднялись клубы белого дыма – но когда он рассеялся, из кареты, осеняя себя крестным знамением, вышел царь, цел и невредим, как и после шести предыдущих покушений. Походил он при этом, по воспоминаниям очевидцев, «на чудотворный образ, плывущий на облаке». Охрана быстро схватила нападавшего. Император собственной персоной подошел к нему и погрозил пальцем очередному неудавшемуся цареубийце.

Хотя сопровождающие настаивали, чтобы царь сел в неповрежденные сани и отправился домой, Александр задумчиво побрел вдоль канала. На этой же гранитной набережной стоял еще один молодой бомбист, Игнатий Гриневицкий. Дождавшись, когда царь подойдет поближе, он бросил ему под ноги вторую бомбу. На этот раз, когда дым рассеялся, все увидели, как из раздробленных ног самодержца рекой хлещет кровь. Свита уложила Александра в сани и отправила в Зимний дворец. Умирающего императора несли через залы гигантского растреллиевского дворца, а в самом конце процессии следовал его 13-летний внук Николай. Царь скончался в той же комнате, где чуть менее четверти века назад подписал манифест об освобождении крестьян. Либеральные реформы, подготовленные его министром внутренних дел, умерли вместе с ним.

Народовольцы рассчитывали, что за удавшимся покушением последует революция. Вместо этого, как писала заговорщица Дмитриева, «народ проявил полное равнодушие к факту цареубийства. Ничего не случилось: ни баррикад, ни революции. И глухая тоска о несбывшемся черной тучей вползала в сердце»21. Петербург был полон радикалов, но за пределами столицы вся Россия оделась в траур.

Для взошедшего на отцовский престол 36-летнего консерватора Александра III эта катастрофа была именно следствием вестернизации. В его окружении были и те, кто требовал перенести столицу в Москву, но у нового царя было свое, более тонкое решение: он решил перенести Москву в Петербург. В самом сердце великого европейского города Александр вознамерился построить памятник допетровской Руси, который вечно будет напоминать Петербургу о его несмываемой вине.

Церковь, официально называемая Собором Воскресения Христова, но известная в народе исключительно как «Спас на Крови», была бы обычной поминальной часовней, если бы не личное требование императора – здание должно вмещать не менее тысячи молящихся. Спустя всего несколько недель после покушения Александр III объявил конкурс проектов храма на месте убийства своего отца. Рассмотрев поступившие предложения, он, однако, отказался выбирать из такого архитектурного разнообразия и потребовал от участников конкурса взять за образец одинединственный стиль – русское церковное зодчество XVII века.

Архитекторы послушно пересмотрели свои проекты с учетом стилистических предпочтений государя, но в итоге Александр выбрал проект, предложенный не архитектором, а архимандритом – в православии этот сан следует сразу за епископским. Архимандрит Игнатий Малышев признавался, что, когда он готовился к службе в первый страстной четверг после гибели императора, его «вдруг осенила мысль начертить проект». Как будто в исступлении, он чудесным образом закончил работу в один присест, хотя, помимо нескольких прослушанных им еще в молодости лекций по архитектуре в Императорской Академии художеств, никакого специального образования у него не было. Царя тронула история его высокопреподобия, да и ностальгический набросок здания пришелся ему по душе. Императорский архитектурный комитет одобрил эскиз архимандрита при условии, что Альфред Парланд, профессиональный архитектор, занявший в конкурсе второе место, доведет проект до ума, после чего представит его на окончательное рассмотрение Давиду Гримму – профессору архитектуры Императорской Академии художеств.

Архитектурный истеблишмент Петербурга воспринял итоги конкурса без энтузиазма, зато большинству русских было приятно, что священник Малышев выиграл у всяких высокоученых парландов и гриммов. (Парланд, которого в тогдашних газетах представляли британским подданным, на самом деле был коренным петербуржцем, сохранившим фамилию и англиканскую веру своих давно перебравшихся в Россию предков.) Эти ксенофобские настроения удивительным образом соответствовали моменту, поскольку сама идея собора была именно такой: то был принципиальный разворот от Амстердама к Москве. Даже Парланд не думал скрывать того, что и так было очевидно самым несведущим в архитектуре наблюдателям: внешний облик Спаса на Крови был во многом позаимствован у собора Василия Блаженного на Красной площади.

Зато внутри они совершенно разные. В соответствии с пожеланиями императора интерьер Спаса на Крови представлял собой единый просторный неф, способный запросто вместить тысячу молящихся, тогда как пространство Василия Блаженного поделено на несколько укромных приделов. Во фресках и мозаиках на тему Воскресения, украшающих стены собора, прослеживается параллель между жертвой Христа, принесенной во имя всего рода человеческого, и жертвой, которую Александр II принес русскому народу. Почетное место в куполе колокольни отведено выложенному в мозаике фрагменту молитвы св. Василия Великого с просьбой Господу о прощении за людские грехи. По словам одного историка архитектуры, собор молит о прощении за «слабость, терпимость и распущенность, которые, по-видимому, и позволили совершиться цареубийству. Собор – это акт раскаяния за приверженность западной культуре»22.

Возвышаясь над Екатерининским каналом и отражаясь в его водах, краснокирпичный собор – «поразительно неуместная достопримечательность», как назвал его другой историк архитектуры^23, – разительно выделяется на фоне пастельной штукатурки Петербурга, а его луковки диссонируют с треугольными неоклассицистскими фронтонами. Но даже помимо намеренного стилистического контраста, это здание в буквальном смысле выходит из ряда вон. Изначально принятый в рассудочном Петербурге порядок предполагал, что все дома выстраиваются вдоль улиц и каналов в одну линию, но Спас на Крови не просто выламывается из строя – он выпячивается прямо в воду. Залитый императорской кровью участок мостовой находится внутри храма и отмечен украшенным цветами балдахином, срисованным с шатра царского места Ивана Грозного в Успенском соборе Московского кремля. Снаружи набережная Екатерининского канала теперь огибает церковь сбоку. Из-за того что Спас на Крови был избавлен от необходимости следовать строгим петровским правилам, со стороны Невского на него теперь открывается единственный в Петербурге вид, где композиция зданий, канала и набережной лишена симметрии. Собор разрывает ткань города с его ренессансными перспективами, как будто бросая ему упрек: вот к чему приводят западные ценности гуманизма и равенства – к цареубийству. Спас на Крови – это рана на теле города, или, по словам нашего наблюдательного современника, «преднамеренное вторжение “настоящей” России в центр Петербурга»24.

Несмотря на ностальгические мечты Александра III, воплощенные в его новом старинном храме, в конце XIX века Петербург продолжил меняться. После отмены Александром II крепостного права вместе с возможностью покидать своих хозяев без спросу крестьяне получили наделы, которые были слишком малы, чтобы на них прокормиться; мигранты из деревни наводнили город в поисках работы. С 1860 по 1900 год население столицы удвоилось, перевалив за миллион^25. К началу XX века более двух третей петербуржцев родились за его пределами^26.

Рабочих мест для вновь прибывших в столице хватало. Стимулируя экономический рост, Александр II субсидировал тяжелую промышленность и наконец построил общенациональную железнодорожную сеть, от которой так упорно открещивался Николай I. Кроме прочего, Александр направил своего министра финансов Михаила Рейтена в Европу, где тот должен был энергично продвигать Россию как быстро растущую экономику. Рейтен давал понять западным промышленникам, что в Петербурге к их услугам будут все те современные технологии, которыми они пользуются у себя, минус неудобства, связанные с более демократичными европейскими порядками. У российских рабочих, расписывал он, нет ни свободы печати, ни свободы собраний, ни права голосовать. И работают они за гроши.

Такие аргументы возымели действие. В 1870 году иностранные инвестиции в российскую экономику были в десять раз выше, чем в 1860-м, а в 1890-м – уже в сто раз^27. В 1890-х годах российская экономика росла в среднем на 8 % в год^28 – что было тогда, скорее всего, самым высоким показателем в мире. Международные корпорации строили в российской столице огромные предприятия; на одной только российско-американской резиновой мануфактуре «Треугольник» было занято 11 тысяч рабочих^29.

Индустриализация принесла в Петербург те же диккенсовские условия, что и в города Западной Европы, только в еще более суровом варианте. В Британии, на родине промышленной революции, она охватила сразу множество городов – Манчестер и Ливерпуль, Бирмингем и Лестер. В России, где современный город был только один, крупные промышленные предприятия сосредоточились почти исключительно в Петербурге, туда же отправились и трудовые мигранты.

Центром пролетарского Петербурга стал Сенной рынок, расположенный в нескольких кварталах от Невского проспекта. Он был основан еще при Екатерине Великой, чтобы крестьяне близлежащих деревень продавали там свой жизненно необходимый для города товар. Заставленная телегами площадь вечно кишела лоточниками и карманниками. Больше похожий на ближневосточный базар, нежели на европейский рынок, Сенной разоблачал тщательно скрываемый секрет чопорного города: несмотря на красивые фасады и современную инфраструктуру – водопровод к 1862 году, электрическое уличное освещение на Невском в 1880-х, – Петербург был мегаполисом крестьян. В этом городе всегда присутствовал пасторальный элемент, не имевший параллелей в западноевропейских столицах. Казалось, что петербургскую жизнь разыгрывают деревенские актеры, которым раздали роли искушенных горожан.

Вдали от толп Сенного рынка внешний вид Петербурга времен индустриализации какое-то время оставался прежним; мигранты заполняли пустоты городского тела. К 1871 году 300 тысяч человек ютились в подвалах^30, зачастую сырых и кишащих крысами. Одинокие мужчины по очереди спали на топчанах под лестничными пролетами и в коридорах. Поскольку годовая аренда солидной квартиры примерно равнялась заработку рабочего за десять лет, мигранты набивались в дома, предназначавшиеся для более состоятельных жильцов. В одном из полицейских отчетов того времени зафиксирован случай, когда в одной комнате жили пятьдесят мужчин, женщин и детей^31. Вскоре в петербургских квартирах той же площади жило в среднем вдвое больше людей, чем в парижских, берлинских или венских^32. За выстроенными в линию фасадами аристократического города прятались нищенские муравейники.

По мере того как индустриализация набирала обороты – с 1840 по 1880 год количество заводских рабочих увеличилось с 12 до 150 тысяч^33 – зловонное кольцо фабрик и лачуг все плотнее смыкалось вокруг столицы. Город, построенный как остров для немногих избранных – царской семьи, аристократии, высших военных и гражданских чинов, – захлестывало море неприглядных трущоб. Уровень смертности в бедных районах был в три раза выше, чем в центре^34. При этом воздухом с изрядной долей дыма из заводских труб дышали как бедные, так и богатые.

Петербург стремился стать городом высших мировых достижений и мог похвастать крупнейшим университетским зданием и величайшим художественным собранием, но теперь он все чаще занимал первые места в весьма непривлекательных категориях. На 1870-е годы пришлось самое сомнительное достижение российской столицы – смертность здесь превысила показатели всех крупных европейских городов^35. Санитарные условия были чудовищны. Проведенное тогда исследование одного из рабочих районов показало, что лишь у одного из каждых четырнадцати жителей был доступ к проточной воде^36, и чаще это была колонка во дворе, а не водопровод в доме. В отчете санитарной службы за тот же период говорится, что во дворах Петербурга скопилось приблизительно 30 тысяч тонн человеческих экскрементов^37.

Тяжелый труд и мрачное существование способствовали распространению пьянства. К 1865 году в Петербурге было 1 840 трактиров^38, а уровень потребления водки на душу населения тут был самым высоким в стране^39. «Пьянство получило размах, беспримерный даже для России, – писал наблюдатель. – Нередки были случаи смертельного отравления… даже среди четырнадцати-пятнадцатилетних подростков»40. В отсутствие домашнего уюта, а то и собственной койки, на которую можно рассчитывать дольше восьми часов в сутки, пьянство в общественных местах стало хронической проблемой; в 1869 году за подобные провинности было арестовано 35 тысяч человек^41. Пышным цветом цвели и прочие виды преступности. В 1866 году за решеткой побывали 130 тысяч петербуржцев – почти четверть населения^42.

Проституция была легальной и повсеместной. В середине XIX века в городе было 150 зарегистрированных борделей^43. Количество официальных проституток в 1870 году составило 4 400 человек^44. К началу XX века примерно на сорок петербуржцев приходилась одна обладательница «желтого билета»45.

Люди, управлявшие городом, как правило, относились к его социальным проблемам с пагубным безразличием. Властвовал в Петербурге император, однако повседневным управлением занималась купеческая олигархия. В результате реформ Александра II мужчины старше двадцати пяти лет, владевшие недвижимостью или собственным делом, имели право голосовать на выборах городской думы, депутаты которой уже избирали орган исполнительной власти – управу. Такая система представляла интересы тех, кому беспросветная нищета петербургских рабочих была только на руку, поэтому попытки улучшить их положение практически не предпринимались. Единственной по-настоящему успешной социальной программой, запущенной в городе в конце XIX века, стало открытие целого ряда новых общеобразовательных школ. К 1910 году грамотные составляли 80 % населения Петербурга^46 – по этому показателю город значительно опережал Москву^47, не говоря уж о сельской России. Со временем, однако, петербургская элита горько пожалеет, что допустила такое новшество, как всеобщая грамотность.

Петербург эпохи промышленного роста – это по сути два города, один для богатых, другой для рабочей бедноты. Но эти города существовали бок о бок. Мир блошиных рынков, проституток и пьяного беспамятства находился всего в нескольких кварталах от куполов Спаса на Крови на Екатерининском канале и дорогих магазинов Невского проспекта. Самая интернациональная улица страны в индустриальную эпоху стала еще более роскошной: новых богатеев манили сюда превосходные французские рестораны и расположенный неподалеку ювелирный магазин Фаберже, где родившийся в Петербурге потомок французских гугенотов продавал свои знаменитые пасхальные яйца. Такое яйцо стоило дороже особняка в Париже или Нью-Йорке^48 – характерная деталь для Петербурга, который был одновременно и богаче, и беднее любого западного города.

Промышленный рост сделал Петербург местом, где состояния не только проматываются, но и создаются. Среди дорогих магазинов на Невском появились российские отделения международных компаний вроде Singer Sewing Machine Company и International Harvester. В открывшемся в 1904 году на углу Невского и Екатерининского канала шестиэтажном доме Зингера было установлено три лифта системы Отиса. Фасад здания украшен огромными бронзовыми валькириями в шлемах, большинство из которых держат оружие, и только одна – швейную машинку, а также громадной скульптурой американского орла. Над фасадом возвышается купол из металла и стекла, увенчанный прозрачным же глобусом, символизирующим всемирное влияние компании. Здесь и привет Америке, и хвалебная песнь ненасытным амбициям мирового капитала, однако в целом здание, спроектированное Павлом Сюзором – главным на тот момент архитектором города, – вполне почтительно относится к своему петербургскому окружению. При всем обилии современных материалов вроде стали и стекла характерные для стиля модерн вьющиеся орнаменты из цветов и виноградных лоз на фасаде дома Зингера – не более чем современный извод завитушек, которыми Растрелли украшал свои шедевры русского барокко.

Промышленность нуждалась в капитале, и к рубежу веков вдоль Невского уже выстроились двадцать восемь банков^49. В одном ряду с такими международными гигантами, как Crédit Lyonnais, стояло элегантное здание петербургского Русско-азиатского банка. Его фасад привлекает внимание скульптурной головой бога торговли Меркурия, а также двумя корабельными рострами с гипертрофированными, богато украшенными якорями внизу и кадуцеями – магическими жезлами Меркурия – сверху. Отсылы к теме мореплавания, впрочем, казались анахронизмом уже при открытии здания в 1898 году, поскольку куда важнее для торговли и промышленности России давно были железные дороги. Да и сам Русско-азиатский банк владел большой долей в жемчужине российских железных дорог – Транссибирской магистрали.

В итоге банк был приобретен Путиловыми – ведущим промышленным кланом Петербурга – и стал краеугольным камнем их бизнес-империи. То, что Путиловы, сколотившие состояние на производстве рельсов и паровозов, приобрели банк, финансировавший строительство железных дорог, было вполне закономерно. Инженер Николай Путилов стал известен во время Крымской войны как организатор производства паровых канонерских лодок, а когда Александр II развернул в России программу индустриализации, именно он смог получить несколько важнейших правительственных контрактов. Вскоре Путиловы могли поспорить богатством с главными аристократическими семействами России.

В растущем промышленном поясе Петербурга Путиловский машиностроительный завод был одним из крупнейших – на нем трудилось более 12 тысяч рабочих^50. Это было передовое производство, чьи технологии могли поспорить с западными. Но если судить по его внешнему виду, может создаться впечатление, что завод стеснялся быть таким современным. Огромные цеха из стали и кирпича спрятаны за крашеной в зеленый цвет каменной оградой с повторяющимися арками и элегантными металлическими уличными фонарями, как будто хозяева хотели сделать вид, что никакого завода там и нет, что это всего лишь очередной роскошный особняк. Путиловский завод, как и весь город тех лет, казалось, страшно стеснялся сам себя и своего быстрого роста. Двухуровневая церковь в неорусском стиле, выстроенная рядом с заводом в память о Николае Путилове, лишь усиливала это ощущение. Это была одна из нескольких церквей, строительство которых было инициировано правительством (но финансировалось в данном случае на «пожертвования» путиловских рабочих) с целью укрепления религиозности в фабричной среде. Как и старомодная ограда, церковь строилась в надежде, что пролетарий, давно покинувший деревню своих предков ради работы в городе, останется верным традициям русским мужиком, преданным отчизне и православной вере.

Эта политика возымела весьма печальные последствия, когда лояльный режиму священник Григорий Гапон с ведома властей занялся созданием рабочей организации. Государство поддерживало гапоновское Собрание российских фабрично-заводских рабочих, рассчитывая таким образом обуздать протестные настроения в пролетарской среде, однако вскоре организация начала проявлять своеволие. Когда с Путиловского завода уволили четверых состоявших в Собрании рабочих, Гапон попытался договориться с начальством. Однако дирекция отказалась идти на уступки, и 3 января 1905 года 12,5 тысячи путиловских рабочих объявили забастовку^51. К концу недели стачка охватила 382 предприятия столицы; на работу не вышло 120 тысяч петербуржцев^52. Квалифицированные и грамотные рабочие, которые гробили свою жизнь за возможность восемь часов в сутки занимать койку под лестницей, наконец решили, что с них хватит.

В разгар стачки Гапон, харизматичный священник родом с Украины, обладатель проницательного взгляда и копны черных как смоль волос, сочинил петицию и решил организовать массовое шествие к Зимнему дворцу, чтобы доставить ее государю. В петиции содержались требования гражданских прав, включая свободу слова, собраний и печатных изданий; социальных прав, включая всеобщее бесплатное образование; и трудовых прав, включая восьмичасовой рабочий день, установление минимальной заработной платы и легализацию независимых профсоюзов. «Мы, рабочие и жители города С.-Петербурга, разных сословий, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители, пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать… А не… отзовешься на нашу мольбу, – мы умрем здесь, на этой площади, перед твоим дворцом»53.

Воскресным утром 9 января в разных частях города начали собираться рабочие. Они решили пройти по Невскому и другим ведущим в центр улицам, чтобы собраться у стен Зимнего, на просторной россиевской площади под уходящим в небо монферрановским победным столпом. Царем, которому была адресована петиция, был Николай II; мальчиком он стал свидетелем страшного конца своего деда, а накануне коронации в 1894 году признавался своему кузену, что не чувствует в себе готовности управлять страной. К началу 1905 года народное недовольство царем окрепло из-за череды позорных поражений в войне с Японией: Россия, в теории будучи европейской державой, оказалась неспособна справиться с азиатским соседом. Если в начале войны Николай с удовольствием приветствовал ура-патриотические демонстрации с балкона Зимнего дворца, то теперь он старался как можно реже бывать в Петербурге, предпочитая проводить время со своей семьей в Царском Селе. Узнав о готовящемся шествии, верный себе Николай отбыл за город, оставив столицу на полицейских и военных. Новые хозяева положения немедля распорядились об аресте Гапона.

Облаченный в белоснежную рясу и епитрахиль священник вел тысячи путиловских рабочих из прилегающих к заводу трущоб. Наряженные по-воскресному рабочие несли иконы и портреты царя. У Нарвских ворот, триумфальной арки в древнеримском стиле, обозначавшей границу города, их встретила кавалерия. Последовал приказ разойтись. Когда шествие не остановилось, послышался сигнальный рожок, затем грянул залп. Один из соратников Гапона был ранен и рухнул, свалив его с ног. «Нет у нас царя!» – успел прокричать священник перед тем, как его отвели в безопасное место^54.

Подобная встреча с полицейскими и солдатами ждала и другие колонны рабочих, направлявшихся к Зимнему, однако выжившие в этих стычках все же добрались до Дворцовой площади. На Невском к 5-тысячному маршу^55 присоединились приехавшие за покупками горожане и просто любопытствующие прохожие. Вскоре перед Зимним собралось 60 тысяч горожан^56, но к двум часам пополудни, когда Гапон должен был вручать петицию, священника среди них не оказалось. Потрясенная толпа молча стояла в окружении войск. Снова прозвучал сигнальный рожок и выстрелы стали косить мужчин, женщин и детей. Толпа дрогнула и побежала, оставляя на снегу кровавые следы. Столкновения, в ходе которых, по разным оценкам, погибло от 129 человек до нескольких тысяч^57, продолжались в городе весь остаток дня, вошедшего в историю как Кровавое воскресенье.

В течение следующего месяца Петербург, а за ним и всю Россию, охватил хаос. Один за другим выходили из строя так и не пустившие глубоких корней современные институты. Заводы парализовали забастовки. Закрылась биржа. Занятия в университетах были прерваны. Врачи, адвокаты, а за ними и балерины Императорского Мариинского театра – бастовали все.

Перед лицом кризиса Николай II не мог принять никакого решения: либералы призывали к установлению конституционной монархии, радикалы – к созданию республики, а консерваторы видели спасение в военной диктатуре. В августе Николай распорядился созвать Государственную думу – парламент с высоким избирательным цензом и небольшими полномочиями, – однако протесты и забастовки не прекратились. Царь обратился к своему дяде великому князю Николаю Николаевичу с просьбой взять на себя диктаторские полномочия. Великий князь отказался. Наконец, 17 октября Николай, скрепя сердце, подписывает манифест о превращении России в конституционную монархию и об избрании Думы путем посословного голосования мужского населения страны. Революция 1905 года покончила с неограниченным самодержавием. Конституционная форма правления, наблюдая которую в Лондоне, Петр Великий однозначно решил, что его стране она не подойдет, волей выращенных градом Петровым людей два столетия спустя наконец установилась в России.

В апреле 1906 года члены первого российского законодательного органа прибыли в Петербург. Однако для многих петербуржцев это стало разочарованием. В принципе они были рады, что у России, как у любой нормальной европейской страны, есть теперь свой парламент, но вот состав Думы еще раз напомнил им, что Россию едва ли можно назвать нормальной европейской страной. Почти половина из примерно пяти сотен народных представителей были деревенскими крестьянами, которые были по-настоящему чужды Северной Венеции. Один из симпатизировавших реформам чиновников назвал новую Думу «собранием дикарей… Казалось, что русская земля послала в Петербург все, что было в ней дикого, полного зависти и злобы»58.

Николай, со своей стороны, так и не примирился с концом своего всевластия. Спустя всего 72 дня после начала заседаний царь распустил Думу и назначил новые выборы. В течение следующего десятилетия Николай распускал парламент еще два раза, а кроме того, незаконно вмешивался в порядок его избрания, чтобы искусственно ограничить растущее число депутатов-социалистов.

Даже чаще, чем прежде, Николай старался теперь спрятаться от современного мира, в котором никогда не чувствовал себя уверенно. Он уединенно проводил время в царскосельской резиденции вместе со своим болезненным сыном, четырьмя дочерьми и женой Александрой. Всю свою жизнь Николай тосковал по допетровской Руси. Про Петра он отзывался так: «Это предок, которого менее других люблю за его увлечение западною культурою и попирание всех чисто русских обычаев»59. При коронации Николай предпочел старинный русский титул «царь» введенному Петром западному «император». Своего единственного сына он назвал Алексеем в честь последнего выдающегося русского царя, правившего из Москвы. На придворные балы Николай наряжался в принятые в Московском царстве шитые золотом кафтаны, непрактичная длина рукавов которых вызывала такое раздражение у Петра. Больше того, он отрастил бороду, весьма схожую с теми, что Петр самолично стриг два века назад.

После революции 1905 года либералы и радикалы напирали со всех сторон, и одними переодеваниями стало явно не обойтись. Николай II начал в буквальном смысле уходить в прошлое. У себя в Царском Селе он распорядился построить Федоровский городок – миниатюрное обнесенное стенами поселение в духе русского XVII века. «Как по волшебству вы переносились в эпоху первых Романовых. Ступни утопали в мягких коврах. Солдаты на дверях были в русских костюмах», – писал очевидец^60. Могло сложиться впечатление, будто Николай задумал обратить петровские реформы вспять, переселившись в свой собственный «Петербург наоборот». Петр намеревался модернизировать Россию, построив в ней современный европейский город, Николай же хотел вернуть страну к ее корням с помощью копии средневековой деревни. Только вот крохотному Федоровскому городку явно не хватало отчаянных амбиций имперского Петербурга. Он был не более чем убежищем. Николай надеялся, что этот проект станет символом возрождения самодержавия, но глядя на то, как заграничные автомобили не притормаживая проносятся мимо белокаменных стен и башенок, невозможно было не осознавать всю бессмысленность и нелепость этой затеи. Петр понимал, что над его безумными планами будут смеяться, если не сделать их настолько грандиозными, что с ними придется считаться. Незадачливый Николай не обладал и долей честолюбия своего предка.

В честь 300-летия дома Романовых Николай II велел воздвигнуть в центре Петербурга собор, архитектор которого Степан Кричинский открыто заявлял: «Задача была в том, чтобы создать в городе уголок XVII века»61. Уголок, а не целый город – таким был замах Николая. Кричинский построил увеличенную копию старинных ростовских церквей, но в качестве материала использовал современный железобетон, благодаря чему собор мог вместить 4 тысячи молящихся. На одной из стен было изображено громадных размеров родовое древо Романовых. На колоколах были выгравированы портреты всех членов царской фамилии вместе с их небесными покровителями. Собор, открытый в 1913 году, стоит неподалеку от Невского проспекта, прямо позади Николаевского вокзала, куда приходят поезда из Москвы. Пассажира, отправившегося из древней столицы в новую, при подъезде к конечной станции теперь приветствовал огромный памятник ностальгии по давно исчезнувшей Московии.

В июле 1914 года начавшаяся Первая мировая война позволила царю еще решительнее развернуть Россию в прошлое. Когда Николай и Александра показались на балконе Зимнего дворца после объявления войны Германии и Австро-Венгрии, 250 тысяч человек в едином патриотическом порыве упали на колени и запели «Боже, царя храни». Несколько дней спустя толпа разгромила немецкое посольство, скинув гигантскую бронзовую статую Диоскуров, держащих под уздцы своих коней, с крыши здания на Исаакиевской площади. Еще через месяц Николай воспользовался разгулом ксенофобии, чтобы переименовать Петербург в Петроград. Тот факт, что первоначальное название города было голландским, а не немецким, и что с Голландией Россия не воевала, никого уже не волновал.

Националистические настроения продержались недолго. Победоносной войны не получилось. В течение первых десяти месяцев на фронте протяженностью в полторы тысячи километров потери русской армии составили почти четыре миллиона убитыми и раненными^62. На улицах столицы появились дезертиры. Суровой зимой 1916/17 года снежные бури нарушили железнодорожное сообщение, что вызвало перебои с доставкой в Петроград продовольствия. Путиловский завод, выполнявший огромные государственные заказы на изготовление артиллерийских снарядов, в феврале прекратил выпуск продукции из-за недостатка топлива. Город охватили хлебные бунты. 24 февраля неподалеку от недавно открывшегося Федоровского собора прошла массовая демонстрация под лозунгом «Долой самодержавие!»63. На следующий день столицу парализовала всеобщая забастовка. Студенты устроили шествие по Невскому проспекту, распевая «Марсельезу» – гимн Французской революции.

Однако Николай II и петербургская знать как будто ничего не замечали. Субботним вечером 25 февраля сливки общества собрались в спроектированном Карло Росси здании Александринского театра на премьеру новой постановки пьесы Лермонтова «Маскарад». В то время как город страдал от недостатка продовольствия, императорское казначейство выделило 30 тысяч рублей золотом на одни только декорации^64. Позднее историк напишет об этом моменте: «Самодержавная Россия разваливалась на глазах… со всеми торжественными придворными ритуалами, великолепными мундирами, чинопочитанием, строгим этикетом, несокрушимой преемственностью традиций, высокомерной аристократией, гербами, орденами, эполетами, парадами»65.

За стенами театра власти теряли контроль над заводскими окраинами, где уже горели полицейские участки. Утром, несмотря на официальный запрет, на Невский вышли толпы народу. На Знаменской площади солдаты открыли огонь по толпе, около сорока демонстрантов было убито. Беспорядки продолжались весь день, а к ночи батальоны, вместо того чтобы стрелять по соотечественникам, один за другим стали переходить на сторону восставших. На следующее утро толпа спалила здание окружного суда на Шпалерной улице. Вечером Николай II получил тревожную телеграмму от начальника Петроградского военного округа: «Прошу доложить Его Императорскому Величеству, что исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог. Большинство частей, одни за другими, изменили своему долгу, отказываясь сражаться против мятежников. Другие части побратались с мятежниками и обратили свое оружие против верных Его Величеству войск»66.

Тем временем в Таврическом дворце руководители Думы объявили о создании временного комитета для восстановления порядка в столице. 2 марта Николай отрекся в пользу своего брата Михаила. Понимая, что одним из лозунгов петроградских демонстраций было «Долой Романовых», Михаил отказался от принятия престола на следующий день^67. Всего через три года после открытия храма в честь 300-летия династии ее правление закончилось.

Временное правительство Александра Керенского, выпускника Петербургского университета, адвоката и депутата Думы, с самого начала было недееспособным, и за несколько месяцев его правления положение в столице только усугубилось. Буквально через несколько дней после Февральской революции петроградские рабочие добились права на восьмичасовой рабочий день, что было зафиксировано в соглашении между Петроградским обществом фабрикантов и заводчиков и Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов. Однако на этом прогресс и остановился. К середине мая 40 тысяч петроградских рабочих были безработными, реальная заработная плата неуклонно снижалась, а увольнения становились все более массовыми^68. В довершение всего Временное правительство решило продолжать крайне непопулярную в народе войну. Петроградцы недоумевали – неужто это и есть та новая Россия, ради которой они восстали?

Раздавленная и униженная европейскими военными машинами Германии и Австро-Венгрии, Россия снова оказалась готовой сделать ставку на харизматического лидера, движимого мечтой вывести страну на новый виток стремительной модернизации. И такой лидер нашелся в среде амбициозных, образованных русских, которых столица манила своими возможностями и в то же время душила ограничениями. Владимир Ильич Ленин (урожденный Ульянов) впервые приехал в Петербург, чтобы экстерном сдать экзамены за курс юридического факультета столичного университета, после того как был отчислен из Казанского университета за участие в студенческих волнениях. Его ранняя страсть к революции объяснялась казнью его брата Александра, который, будучи членом одной из разрозненных народовольческих групп, был арестован на Невском с предназначавшейся для Александра III бомбой. Преследуемый охранкой, Ленин был вынужден эмигрировать и много лет провел в Западной Европе, однако город, где он сформировался как революционер, преподал ему незабываемый урок: импортированные в Россию с Запада идеи все-таки могут раз и навсегда обновить отсталую страну.

Свои ключевые политические идеи этот революционер с козлиной бородкой и волчьими глазами обозначил в опубликованной в 1902 году статье «Что делать?». Принимая марксистскую критику капиталистической эксплуатации и разделяя веру Маркса в грядущее коммунистическое будущее, Ленин не соглашался с ним в том, что коммунизм можно построить только в наиболее экономически развитых странах. Наоборот, утверждал Ленин, революционный авангард способен навязать коммунистический режим развивающимся странам вроде России. Признавая, что развитие его родины поверхностно и что в социальном, техническом и экономическом плане страны Запада оставили ее далеко позади^69, Ленин верил, что вооруженная правильной идеологией группа единомышленников сможет привести Россию к коммунизму небывалыми темпами. В ленинском призыве к революции сверху слышны отголоски идей Петра Великого, убежденного, что он может своей царской волей вытянуть Россию в современный мир, не дожидаясь, пока страна дорастет до этого естественным путем. Ленинизм сформировался как преломление марксистской теории в образцовом городе, построенном специально для коренной модернизации отсталой страны. Революционная гордыня ленинизма вторила революционной гордыне самого Петербурга.

Чтобы осуществить свою идею революции сверху, Ленин вывел своих последователей из широкого социал-демократического движения России и создал партию большевиков. Другие левые фракции верили, что российские массы сами могут создать лучшую жизнь путем проб, ошибок и открытой дискуссии, но большевики целиком брали эту задачу на себя.

В 1917 году, зная, что большевистская платформа предполагает выход России из войны, но не вдаваясь в остальные подробности его идеологии, германские власти позволили Ленину, направлявшемуся из Швейцарии в Петроград, проехать по своей территории в опломбированном вагоне. Едва оказавшись в городе своей молодости, он принялся за подготовку переворота.

Поскольку условия жизни в городе после свержения царя только ухудшились, в петроградских рабочих Ленин нашел благодарных слушателей. В ночь с 24 на 25 октября большевистские отряды солдат и вооруженных рабочих взяли под контроль ключевые учреждения по всему городу, включая вокзалы, главный телеграф и телефонную станцию. Бесцеремонно заняв эти современные учреждения столицы, чаще всего без боя, большевики по сути захватили Россию. Хотя на полное подчинение огромной страны ушли годы гражданской войны, Россия была развита столь неравномерно, а ее нервные центры были настолько плотно сосредоточены в столице, что взять под контроль эти точки и означало совершить революцию.

В 9 утра следующего дня Александр Керенский бежал из Зимнего на машине, предоставленной американским посольством. В ту же ночь поддерживавшие большевиков войска дали залп по слабо защищенной бывшей царской резиденции. Только два снаряда попали в здание. К половине третьего ночи Зимний был взят. В три часа ночи на другом конце города, в Смольном институте, основанном Екатериной Великой пансионе благородных девиц, в котором большевики устроили свой штаб, Ленин объявил о низложении Временного правительства и установлении советской власти.

Большевики выполнили свое обещание выйти из мировой войны и в марте 1918 года подписали мирное соглашение. Но мир в России не наступил. В стране разразилась гражданская война между большевистской Красной армией и белыми – широким альянсом от конституционных демократов до непоколебимых монархистов, который поддерживали несколько западных антикоммунистических держав, включая Британию, Францию и Соединенные Штаты. Теперь, когда Запад представлял угрозу, географическое положение Петербурга стало недостатком; в 1918 году, в разгар гражданской войны, Ленин переносит столицу в Москву.

Даже когда Красная армия одержала полную победу, Москва так и осталась столицей, поскольку во второй по значимости город Советского Союза Петроград разжаловали далеко не только из соображений безопасности. Ленин никогда не доверял колыбели революции. Город Петра был окном в Европу, через которое в страну заносило новые идеи, в том числе и марксизм, но как только Ленин захватил власть, новые идеи стали представлять угрозу. Город, чей космополитичный воздух и передовые учебные заведения заставляли многие поколения русских размышлять о лучшем будущем для своей страны, нужно было присмирить, иначе его революционный потенциал грозил сбросить с пьедестала и новый режим. Правительство снова засело в Кремле, откуда страной когда-то правила бородатая теократическая элита, руководствовавшаяся неколебимыми истинами православия. Вскоре за теми же краснокирпичными стенами всю полноту власти присвоит себе новый класс людей в серых френчах – людей, намеренных править Россией в соответствии с непререкаемым каноном большевистской доктрины.

Советизация Петрограда началась немедленно. На следующий день после октябрьского переворота с улиц города исчезли все небольшевистские газеты. Спустя несколько недель за углом от Невского была создана Чрезвычайная комиссия – большевистский наследник печально известной царской охранки. Перед ЧК, в частности, стояла задача расправиться с теми жителями Петрограда, которых Ленин называл «озлобленной буржуазной интеллигенцией»70. За либеральными интеллектуалами вскоре последовали и те самые петроградские рабочие, которые осуществили революцию; партийные лидеры жестоко подавляли любые их протесты, вызванные хаосом гражданской войны и усугублявшиеся суровыми зимами. Катастрофическое снижение доходов и нехватка продовольствия заставили рабочих, которые перебрались в город в поисках работы в период довоенного промышленного бума, вернуться в деревни своих предков. С 2,3 миллиона в 1918 году население Петрограда снизилось до 720 тысяч в 1920-м^71. Оставшиеся открыто критиковали большевистскую диктатуру. В 1918 году рабочие национализированного Путиловского завода поставили на голосование в Петроградском совете резолюцию за восстановление свободы слова и независимости профсоюзов. На четвертую годовщину свержения царя на улицах появились листовки с требованиями свободы слова, прессы и собраний. «Рабочим и крестьянам нужна свобода, – говорилось в воззвании. – Они больше не желают подчиняться большевистским декретам»72. Но когда в городе начались хлебные бунты, подобные тем, что привели к Февральской революции, рабочих на Невском встретили большевистские войска, а сотни бастующих были арестованы ЧК^73.

Наконец, зимой 1921 года против большевиков восстали 10 тысяч балтийских матросов Кронштадта, которых ближайший соратник Ленина, главнокомандующий Красной армией Лев Троцкий называл «красой и гордостью революции»74. Печатный орган восстания газета «Известия Временного Революционного Комитета матросов, красноармейцев и рабочих г. Кронштадта» писала: «Дружным напором моряков, армии, рабочих и крестьян в октябре 1917 года буржуазия была отброшена в сторону. Казалось, трудовой народ вступил в свои права. Но полная шкурников партия коммунистов захватила власть в свои руки, устранив крестьян и рабочих, во имя которых действовала… Стало душно. Советская Россия обратилась во всероссийскую каторгу»75.

Большевики жестоко подавили Кронштадтское восстание, однако волнения вынудили Ленина ослабить партийный контроль над экономической и общественной жизнью города. Это дало шанс тем, кто надеялся, что очищенный от царистской косности Петроград наконец выполнит свое предназначение стать местом зарождения новой общемировой культуры. Когда после смерти Ленина в 1924 году город переименовали в его честь, пути дальнейшего развития Ленинграда были еще отнюдь не определены. Несмотря на жестокость большевиков, в новом советском государстве многие видели невероятный потенциал. После Октябрьской революции, как и во времена Екатерины Великой, на Россию начали возлагать надежды самые прогрессивные мыслители планеты. Они снова увидели в ней огромное пустое пространство, где одним махом можно построить будущее. Блестящие архитекторы и философы Запада устремились в Россию, полные амбициозных планов поучаствовать в создании сверхсовременного общества. Но теперь, в отличие от XVIII века, куда более важную роль в этих проектах играли талантливые русские.

В начале XX века авангардные архитекторы, многие из которых были связаны с основанной в 1919 году в немецком Веймаре школой архитектуры и дизайна «Баухаус», создали новый стиль, известный как модернизм. Вдохновленные промышленными технологиями модернисты экспериментировали с новыми материалами, делая стулья из стальных трубок и проектируя жилые и деловые здания, в которых форма следовала за функцией так откровенно, как прежде допускалось только в проектах заводов и фабрик. Авангардисты от архитектуры сознавали, что модернизм способен приводить в замешательство людей, привычных к тихой гавани традиции, и может стать причиной обезличивания рабочих до состояния винтиков непрерывно работающего конвейера. И все-таки они надеялись, что в конечном итоге прогресс приведет к освобождению человечества. Только бы обуздать новые машины, чтобы они обслуживали нас, а не наоборот, и найти способ делить плоды общего труда на всех – и вот тогда, считали они, нас всех ждет достойная жизнь. Какое-то время эти надежды связывались именно с советским государством. В период, когда прогрессивные интернационалисты еще обладали влиянием в большевистской партии, в Россию хлынули идеалистически настроенные архитекторы-модернисты, а крупнейшие строительные проекты доставались местным представителям этого направления.

В 1921 году в городе на Неве планировали провести конгресс Коммунистического Интернационала, и продвинутые партийные руководители поручили авангардному архитектору Владимиру Татлину создать по этому случаю грандиозный монумент. Проект памятника III Интернационалу, который вошел в историю искусств под названием башни Татлина, автор воспринимал как ответ парижской Эйфелевой башне – как конструкцию, также способную вытолкнуть погрязший в ностальгии и безвкусице исторический город на передовой рубеж современности. Татлин придумал стальной зиккурат в 400 метров высотой – выше Эйфелевой башни, – стоящий под углом, как готовая к старту ракета. Его спираль, по словам Татлина, воплощала собой «путь развития свободного человечества»76. Внутри этого каркаса Татлин планировал разместить три объема: кубической формы зал съездов, пирамидальное здание исполнительных органов Интернационала и цилиндрический информационный центр. Все они должны были вращаться, причем скорость вращения определялась частотой собраний в каждом из них. Куб должен был делать один оборот в год, пирамида – в месяц, цилиндр – в день. Хватит Петрограду быть каким-то там окном в Европу; обскакав весь мир, город должен был стать центром новой современности.

Башня Татлина признана одним из важнейших проектов XX века, но так и не была построена. Советскому государству слишком тяжело далась Гражданская война, и на такой проект просто не было денег. Но хотя ее самое знаменитое здание так и осталось в макетах, колыбель революции обогатилась немалым количеством произведений передовой архитектуры раннесоветского периода. За Нарвскими воротами, неподалеку от национализированного Путиловского завода, городские власти соорудили образцовый микрорайон для рабочих, которые сыграли столь важную роль в революционной борьбе 1905 и 1917 годов. Вдоль улицы, переименованной в проспект Стачек, выстроились институции нового мира в не менее новом стиле конструктивизма. Конструктивизм, как самобытный российский вариант модернизма, впитал в себя многовековую архитектурную традицию имперской столицы, главными постулатами которой были строгая геометричность и приоритет перспективы. В конце 1920-x – начале 1930-х годов по всему этому району возводились здания, воплощавшие идею нового справедливого общества. Вскоре в самом начале проспекта Стачек вырос Дворец культуры с изогнутым застекленным фасадом, в котором работали «кружки», где рабочие могли повысить свой культурный уровень. На другой стороне проспекта открылось серое индустриального вида здание фабрики-кухни – массовое производство пищи должно было освободить женщин от тягот домашнего труда. На той же улице в честь десятилетия Октябрьской революции была построена школа в форме серпа и молота. Обучение там основывалось на новейшем лабораторно-бригадном методе, поощрявшем командную работу: школьников делили на группы, в которых они сообща решали поставленные задачи и получали общие оценки.

В имперском центре старого города огромные квартиры состоятельных петербуржцев превращались в коммуналки, а в рабочем районе у Нарвских ворот городские власти строили первый в Советском Союзе пролетарский жилой массив на Тракторной улице, названной так в честь производимых на Путиловском заводе машин. В отличие от бездушных коробок, характерных для более позднего периода советского жилого строительства, дома на Тракторной улице были новаторским, адаптированным под нужды человека продолжением классических петербургских форм. Трехэтажные здания, выкрашенные в типичный для Петербурга бледно-розовый цвет, хоть и нарушают традиционную красную линию, но делают это очень упорядоченно. Каждый следующий подъезд выступает вперед лишь на шаг, что позволяет разместить в получившемся углу просторные балконы. С другой стороны эти выступы плавно скруглены, что придает всему комплексу вид продуманного промышленного механизма. Если смотреть от конца улицы, уступчатый ряд зданий производит тот же эффект схождения перспективы, что характерен для центра города, но на новый конструктивистский лад. Похожим образом и декоративные полуарки, отделяющие угловые дома от зеленых дворов, представляют собой современную интерпретацию неоклассицистских арок Росси.

Архитекторы раннего советского Ленинграда экспериментировали и с производственными зданиями. Если Путиловский завод стыдливо прятался за непроницаемой стеной тоски по прошлому, новые советские фабрики почти с восторгом стремились предстать самобытным воплощением индустриализации. Для проектирования трикотажной фабрики «Красное знамя» в 1925 году в Ленинград был приглашен выдающийся представитель «Баухауса» Эрих Мендельсон. Мендельсон придумал здание, похожее на огромный, устремленный в будущее океанский лайнер; его скругленный нос поднимается вверх уступами, как бы разрезающими воздух. Для Мендельсона промышленное здание вовсе не обязательно должно быть массивным и приземистым. Его фабрика в любой момент готова отправиться в дальний путь.

Однако вскоре власть в партии окончательно перешла к консерваторам. Несколько смелых проектов, реализованных в первые годы советской власти, остались лишь напоминанием об идеалистических устремлениях революции, которые так и не были воплощены в жизнь. Сегодня дома на Тракторной улице и фабрика «Красное знамя» считаются символами короткого расцвета ленинградского архитектурного авангарда и вообще надежд на новую общемировую культуру, разрушенных теми вождями, прежде всего Сталиным, чьи мечты ограничивались собственной абсолютной властью.

В 1933 году Ленинград посетил коллега Мендельсона по «Баухаусу» Вальтер Гропиус. «Гропиус вернулся из Ленинграда в ужасе от того, что он там увидел и пережил. Бюрократия задушила великую идею», – писал Мендельсон^77. Глубоко разочарованный архитектор пришел к выводу, что большевики – это «разрушители социализма». Как и в век Просвещения, Петербург, породив мечты, вскоре разрушил их до основания. Вместо чудесного будущего для всего человечества город так и ограничился несколькими футуристическими диковинами.

5. Весь мир. Шанхай, 1911–1937

Шанхай – это Париж Востока!

Шанхай – это Нью-Йорк Запада!

Шанхай – самый космополитичный город мира.

«Все о Шанхае», англоязычный путеводитель, 1934^1

Бунд в середине 1930-х годов. Справа – отель Cathay. © Галерея Picture This, Гонконг

После свержения императора в 1911 году Шанхай, как известно, разделенный на китайский, французский и англо-американский сектора, стал, наконец, единым городом. Стены вокруг исторического китайского города снесли, а канал, отделявший французскую концессию от Международного сеттльмента, засыпали и превратили в проспект, который назвали в честь английского короля, но на французский манер – Авеню Эдуарда VII.

Китайцы, долгие годы бывшие людьми второго сорта в этом открытом в соответствии с неравными договорами портовом городе, в новом веке принялись создавать тут свой равнозначный мир. В 1911 году группа состоятельных шанхайцев учредила свой Международный конноспортивный клуб в противовес прославленному Шанхайскому, куда китайцев не допускали. Растущий город теперь воспринимался как один из ведущих мировых центров. Когда в 1912-м недавние выпускники Гарвардской школы медицины открыли первый в истории иностранный филиал своего учебного заведения, они выбрали для него самое очевидное место – Шанхай. Современному миру, опутанному сетью маршрутов торговли и путешествий, требовалось несколько международных узловых пунктов, и Шанхай как самый открытый город в мире, для въезда в который не требовалось ни визы, ни паспорта, подходил на эту роль как нельзя лучше.

Однако к 1920-м годам Шанхай был уже не просто городом, куда, как по волшебству, переносились западные учреждения типа Гарвардской школы медицины и где китайцы создавали свои варианты западных учреждений вроде Международного конноспортивного клуба. Город стал плавильным котлом, в котором созидалась самобытная китайская современность. А десятилетием позже в Шанхае уже ковалась по настоящему всемирная современная культура, выплескивавшаяся на его улицы зданиями в духе модернизма, ар-деко и эклектики. Если модернизм пользовался скупой эстетикой индустриального века, то архитекторы более пышного ар-деко обращались непосредственно к технологиям, объединявшим мир, применяя обтекаемые формы океанских лайнеров и аэропланов в своих зданиях с балконами-крыльями и окнами-иллюминаторами. Этот стиль получил свое название после прошедшей в 1925 году в Париже Международной выставки современного декоративно-прикладного искусства (Exposition Internationale des Arts Décoratifs et Industriels Modernes) и вскоре распространился по всему миру, оказав на быстрорастущие города Америки и Азии даже большее влияние, чем на Европу. Эклектика, в свою очередь, вбирала декоративные элементы разных эпох и континентов, переплетая их в самых замысловатых комбинациях. Эта манера, которую часто считают архитектурной инновацией постмодернизма 1970–1980-х годов, процветала в Шанхае за полвека до того, как вошла в моду на Западе. После Первой мировой войны европейские соперники Шанхая вошли в период упадка, в то время как великие города Америки страдали то от религиозного фундаментализма, ставшего причиной сухого закона 1919 года, то от изоляционистского и ксенофобского закона об иммиграции 1924 года, то от Великой депрессии, начавшейся после биржевого обвала в 1929-м. Докоммунистический Шанхай был не просто самым современным городом Китая – он был самым современным во всем мире.

При этом от унизительной дискриминации китайское население окончательно так и не избавилось. Экстерриториальные привилегии, позволявшие американцам и европейцам, живущим в Шанхае, не подчиняться китайским законам, слегка ограничили, но до конца не отменили. Кроме того, непреодолимая пропасть между богатыми и бедными была характерной чертой местной ситуации на протяжении всей эпохи расцвета. Шанхай тех лет жил двойной жизнью. Путеводитель «Все о Шанхае» писал в 1934 году так: «Это город небоскребов и соломенных хижин ниже человеческого роста»2.

В динамичном Шанхае первых десятилетий XX века начала рушиться привычная иерархия, в которой европейцы стояли по определению выше азиатов. Теперь в лимузинах последней модели, разгонявших сигналами рикшей, все чаще разъезжали азиатские магнаты, а в толпе рикшей попадались и обнищавшие белые. Среди богачей-азиатов больше всего было японцев, которые попали в Шанхай сравнительно недавно, но уже успели преобразить экономику города. Если торговый Шанхай был создан Британией, Францией, Америкой и прочими западными державами, шанхайская промышленность – это изобретение японцев. Японские императоры, которые как и их китайские коллеги, долго придерживались политики изоляционизма, во второй половине XIX века со всей решительностью взялись за индустриализацию. В эпоху Мэйдзи («мэйдзи» по-японски означает «просвещенное правление») император даровал стране конституцию и пригласил в страну тысячи иностранных специалистов. К последнему десятилетию века Япония была уже куда более развитой страной, нежели Китай, что и продемонстрировало его поражение в Японо-китайской войне. Подписанный в 1895 году Симоносекский договор давал японским компаниям право «вести торговлю и создавать промышленные производства»3 во всех открытых портах Китая. Таким образом, отчаянно сопротивлявшаяся всему новому Поднебесная была силком втянута в эпоху индустриализации. По принципу «режима наибольшего благоприятствования» те же права, что японцы выбивали для себя силой, европейцы получали автоматически. Практически мгновенно в Шанхае начался промышленный бум, в результате чего население за пятнадцать лет удвоилось^4, а на окраинах вырос пояс промышленных районов, самым крупным из которых стал Пудун на восточном берегу Хуанпу прямо напротив Бунда. Как только до Японии дошли вести, что недалеко от родного архипелага открылся новый, полный возможностей рынок, жить и работать на котором можно без бумажной волокиты, японские бизнесмены наводнили Шанхай. Признавая их растущее влияние, в 1918 году представители Запада выделили им два места в шанхайском Муниципальном совете, куда китайцев по-прежнему не допускали. К 1925 году в городе насчитывалось уже почти 14 тысяч японцев^5, которые теперь составляли самую крупную иностранную диаспору Шанхая. Японские бригадиры, которые, в отличие от западных управляющих, как правило, выучивали китайский, стали пользоваться репутацией высококлассных организаторов производства, с которыми не могли тягаться полагавшиеся на пиджин-инглиш шанхайландцы с их китайскими подручными-компрадорами. Впрочем, то, что в бухгалтерских книгах выглядело как эффективное управление, в цеху больше походило на суровость надсмотрщика; неудивительно, что отношения между китайцами и японцами становились все напряженнее.

Не успели китайцы привыкнуть к существованию высокопоставленных азиатов, как им пришлось столкнуться с не менее шокирующим феноменом малоимущих белых – русских, бежавших от большевизма и Гражданской войны. Многие вполне европейские по виду беженцы, в особенности деревенские мужики, не владели никакими полезными в новых условиях навыками. Нередко они просто спивались и оказывались без крыши над головой. Другие брались за любую черную работу и становились, к примеру, рикшами, чего раньше европейцы себе не позволяли. Для женщин большим искушением становилась проституция, тем более что русские, с их экзотической для здешних мест внешностью, могли назначать за свои услуги повышенную таксу. В исследовании Лиги Наций за 1930 год сообщалось, что каждая четвертая русская эмигрантка в Шанхае занята в секс-индустрии^6.

Петербуржцы, как правило, устраивались лучше, чем их соотечественники из сельских районов. К их собственному удивлению, шанхайская жизнь не казалась им такой уж экзотикой, и в местных реалиях они разобрались достаточно быстро. Бывший жандарм Анатолий Котенев поступил на службу в муниципальную полицию Шанхая, поскольку охрана порядка в самом космополитичном городе России отлично подготовила его к схожей деятельности в Китае. Русско-азиатский банк, венец коммерческих достижений династии промышленников Путиловых, владельцами и управляющими которого по-прежнему были русские, проработал в Шанхае еще добрый десяток лет после того, как его головной офис на Невском проспекте был экспроприирован в соответствии с ленинским декретом^7. Бежавшие из России банкиры, разместившиеся в похожем на ренессансное палаццо здании на Бунде, где, к слову, был установлен первый в Китае лифт, имели богатый опыт кредитования компаний, работающих на быстрорастущем и не особо регулируемом рынке.

Появление привилегированных азиатов и неимущих белых дало состоятельным китайцам повод потребовать, чтобы на смену расовой сегрегации в шанхайских учреждениях пришло разделение по социальному положению. В конце концов, «респектабельные» китайцы были явно важнее нищих европейцев. А в первые десятилетия XX века таких китайцев становилось в Шанхае все больше, и состояния их делались все значительнее. После того как Симоносекский договор открыл город для иностранных промышленных компаний, императорские власти ослабили ограничения в этой сфере и для собственных подданных; в конце концов, никто уже не сомневался, что Шанхай ждет индустриализация, и вопрос заключался только в том, кто на этом разбогатеет. Революция 1911 года окончательно разрушила все барьеры. В то время как белые брались за работу, ранее оставляемую только китайцам, китайцы все чаще занимали позиции, на которые прежде могли претендовать исключительно белые; выходя далеко за пределы отведенных им в XIX веке ролей компрадоров и финансистов, местные предприниматели вели и соответствующий своему новому положению образ жизни.

Западные универмаги появились на Нанкинской улице – шанхайском Невском проспекте – еще в XIX веке, однако после Первой мировой войны собственные магазины здесь стали открывать китайские торговые кланы. Первый, Sincere, заработал в 1917 году, а его главный конкурент Wing On открылся на другой стороне улицы на следующий год. Практически зеркально повторяющие друг друга массивные, вдохновленные итальянским ренессансом здания универмагов, увенчанные элегантными шпилями, были спроектированы конкурирующими архитекторами-шанхайландцами. Ярко освещенные по ночам, они напоминали двух солдат, бдящих по разные стороны спорной границы, в то время как остальная улица утопала в сверкающих и переливающихся вывесках, которые со временем станут характерной особенностью городов Дальнего Востока. Порядка 200 тысяч человек проходило каждый день по улице между универмагами, расположенными рядом с пересечением основных трамвайных линий^8. Внутри продавались товары со всего света – лучший китайский шелк и тончайший фарфор соседствовали с шотландским виски, немецкими фотоаппаратами и кожгалантереей из Англии. Помимо магазинов, в обоих зданиях располагались элегантные рестораны, театры и даже гостиницы. «Называть Wing On универмагом – это все равно что считать труппу Барнума бродячим цирком», – восклицал один из посетителей^9.

Sincere и Wing On были заведениями, созданными новой европеизированной китайской элитой для новой европеизированной китайской элиты. И основатели Sincere, семейство Ма, и клан Го, построивший Wing On, были эмигрантами из Кантона, которые усвоили азы западной розничной торговли – фиксированные и четко обозначенные цены, распределение товаров по категориям, учтивое обслуживание, – живя в Австралии. Обе торговые империи возникли в колониальном Гонконге, а затем открыли свои флагманские магазины в процветающем Шанхае, где после революции 1911 года экономическая ситуация стабилизировалась под властью западных держав, в отличие от остальной территории Китая, раздираемой конфликтами между различными милитаристскими кликами.

Универмаг Wing On процветал, и семья Го перебралась в роскошный особняк в тюдоровском стиле, расположенный на территории иностранных концессий. Вскоре ее члены взяли себе английские имена. На парадном семейном портрете того времени несколько поколений Го красуются на просторной лужайке как английские аристократы. В первом ряду нога на ногу сидит неприступного вида молодая красавица с моднейшим перманентом, а на ее кресло залихватски облокотился молодой человек в стильном галстуке-бабочке и с платком в нагрудном кармане. В своем заведении Го предлагали клиентам тот элегантный стиль жизни, которого придерживались сами.

Журнал Far Eastern Review пояснял своим англоговорящим читателям, что отель Oriental, принадлежащий группе Sincere, обслуживает китайских постояльцев, «усвоивших иностранные манеры»10, тогда как Great Eastern в Wing On обеспечивает непревзойденный уровень обслуживания для «местных приверженцев восточных традиций». В кабаре отеля Great Eastern китайские любители развлечений приобщались к охватившей шанхайландцев джазовой лихорадке. Китайские женщины, воспитанные в конфуцианских правилах, которые запрещали проявления привязанности на людях, сперва сторонились танцзалов, но вскоре преодолели эти предрассудки.

Для обычного китайца, приехавшего в Шанхай на заработки, единственным доступным в Sincere или Wing On развлечением было разглядывание витрин. Ему город предлагал вариант подешевле: в нескольких кварталах от Нанкинской улицы, рядом с ипподромом, работало заведение «Весь мир», которое окрестили «универмагом развлечений»11. Этот откровенно коммерческий увеселительный комплекс открылся в 1923 году стараниями предпринимателя Хуан Чуцзю, а спроектировал его Чжоу Хуэйнан, который считается первым шанхайским архитектором китайского происхождения. Плавный изгиб здания изящно обыгрывает его угловое расположение, а декоративный, похожий на свадебный торт, шпиль зазывает прохожего в четырехэтажный лабиринт театров, кинозалов, тиров вроде тех, что встречаются на пляже, и всевозможных закусочных. Тут был и каток для роликовых коньков, и борцовский ринг. Внутри предсказатели, фокусники, кукловоды, специалисты по иглоукалыванию и акробаты пытались привлечь внимание и деньги посетителей. Если изысканная клиентура Sincere и Wing On была знакома со всеми европейскими новшествами, то «Весь мир» не стеснялся учить своих покупателей азам западной материальной культуры: на одном из этажей было выставлено несколько унитазов, и специальный сотрудник объяснял привыкшей к традиционным китайским отхожим местам публике, как пользоваться этим хитроумным изобретением. В этой «мешанине из наиболее деклассированных элементов Востока и Запада»12, как назвал «Весь мир» один историк, в самой неприкрытой форме выражалась сущность явления, которое стало известно как «хайпай», – коммерциализированной, космополитичной китайской современности по-шанхайски.

Ключевым понятием хайпая стал местный неологизм «моденг» – транслитерация английского modern («современный») в удобном для китайцев произношении. В Шанхае 1920–1930-х годов словом моденг обозначалось все новое и модное – от яркой безвкусицы «Всего мира» до элегантных кабаре в дорогих районах. Центральным персонажем этой новой культуры была «шанхайская девушка» – одинокая молодая женщина, ставшая ответом на образ курящей, независимо мыслящей и обожающей ночные клубы эмансипе западного мира. В шанхайской девушке все было моденг – и ее перманент, и работа вне дома, и личная жизнь с влюбленностями и свиданиями (в противовес браку по решению родителей, принятому в консервативной китайской деревне). А когда шанхайская девушка все-таки выходила замуж за своего избранника, она надевала моденг белое платье с фатой, а не традиционный красный наряд с диадемой. Для свиданий китайцы ввели в обиход новое слово «далинг» – от английского darling («дорогуша»).

Если отвлечься от белого свадебного платья, хайпай вовсе не был простым усвоением западных манер. В одежде шанхайских мужчин европейские элементы смешивались с китайскими – традиционные черные рубахи поверх европейских брюк. Для женщин Шанхая высшим достижением в мире моды были не последние парижские коллекции и не традиционные наряды имперского Китая, но появившееся здесь «ципао» – приталенное по фигуре платье с высоким воротником-стоечкой и смелыми, зачастую прямо-таки откровенными разрезами вдоль ног. Созданное по мотивам древнего маньчжурского наряда, ципао было и современным, и определенно китайским платьем. Точное происхождение ципао вызывает споры, но городская легенда гласит, что одна китайская актриса пожаловалась руководителю джаз-банда отеля Majestic, что длинное платье мешает ей танцевать чарльстон, покоривший тогда город, на что музыкант посоветовал ей сделать внизу разрезы. Все разнообразие ципао лучше всего отражено в рекламных плакатах той эпохи, которые для западных компаний обычно рисовали китайские художники. Реклама сигарет, как правило, выглядела так: изящная шанхайская девушка в ципао прикуривает на фоне главных городских достопримечательностей – ипподрома, Бунда или Нанкинской улицы.

Реклама в печатных изданиях подстегнула развитие китайских журналов, подавляющее большинство которых издавалось в Шанхае. Это, в свою очередь, сместило центр тяжести китайской литературы из Пекина в шанхайские иностранные концессии. К началу 1930-х годов большинство китайских издательств и практически все журналы были сосредоточены в Международном сеттльменте Шанхая. Образованные люди перебирались сюда и из-за вечной политической нестабильности в Пекине, но важнее было то, что старый порядок, приковывавший всю интеллектуальную жизнь страны к столице, был сломан. Веками самые талантливые китайские ученые, с блеском сдав экзамен по конфуцианской классике, переезжали в Пекин, чтобы получить непыльную государственную должность, оставлявшую время для занятий поэзией, драматургией и философией. Теперь же писатели жили продажей своих работ шанхайским журналам и издательствам. Кроме того, стиль жизни многонациональных концессий, где крошечные квартиры были куда распространеннее семейных домов с несколькими поколениями, живущими под одной крышей, и где ночная жизнь не замирала до утра, отлично подходил писателям, привыкшим работать в самые необычные часы дня и ночи и готовым сегодня пировать, а завтра класть зубы на полку.

Чтобы привлечь шанхайского читателя, эти новые писатели использовали в своем творчестве повседневный язык и писали о жизни в большом городе с позиции индивидуалистических ценностей мегаполиса. «Я сиянье луны / Я сияние солнца», – провозгласил шанхайский поэт Го Можо^13; противопоставляя коллективистскому смирению свой необузданный индивидуализм, он переносил на китайскую почву идеи Уитмена и ставил под сомнение конфуцианскую доктрину. Светило шанхайского литературного небосклона Лу Синь жил в обставленном на западный манер доме в престижной части Международного сеттльмента. Там он писал о своем взрослении в глухой провинции и вел хронику города, ставшего его второй родиной. Полагая себя шанхайским Гоголем, он озаглавил свою дебютную книгу «Записки сумасшедшего», позаимствовав название у петербургского мастера. В его «Записках» протагонист сходит с ума от заскорузлых конфуцианских традиций, подобно тому как психика гоголевского героя рушилась под давлением отсталой иерархической системы России. Но, несмотря на острую критику конфуцианства, Лу Синь любил Китай не меньше, чем Гоголь Россию. Он просто надеялся, что модернизация позволит Китаю стать сильным и наконец освободиться от иностранного господства. Свои литературные произведения – современные по языку и полные беспощадной социальной критики – он воспринимал как подспорье в этом модернизационном проекте.

Лу Синь и его шанхайские единомышленники являлись, по определению одного современного историка, «космополитичными националистами», чьи взаимоотношения с городом были «амбивалентными, на грани любви и ненависти». Они «критиковали империализм, воспринимая неравные договоры и существование иностранных концессий как национальное унижение, но ни в узости, ни в ксенофобии их было никак нельзя заподозрить»14. Перебравшиеся в Шанхай китайцы получали доступ к американским фильмам и русским романам, ходили во французские кафе и английские пабы. Перед ними выступали с лекциями разъезжавшие по всему миру знаменитости – среди прочих американский философ Джон Дьюи, феминистка Маргарет Сэнгер, британский писатель Олдос Хаксли и индийский поэт Рабиндранат Тагор. Китайским интеллектуалам, хлынувшим в Шанхай, нравилось в самом динамичном городе Китая, однако унизительное осознание того, что этот город создан западными империалистами, отравляло им жизнь.

Хуже того, работая над созданием современной китайской культуры, они вовсе не были уверены, что день, когда их соотечественники смогут ее оценить, вообще когда-нибудь настанет. Хайпай, оставаясь чисто шанхайским феноменом, выглядел неуместным на широких просторах континентального Китая, а просторы эти начинались сразу за каменными столбиками, отмечавшими границы Шанхая. «Путешествие от второго по величине банковского здания в мире до самой убогой мазанки здесь занимает не более пятнадцати минут», – писал наблюдатель^15.

Что уж говорить о просторах, если шанхайские интеллектуалы вслух недоумевали, можно ли донести достижения хайпая до рабочего класса в самом Шанхае. При всех современных удобствах Шанхая, среди бедняков ходила горькая шутка, что им в этом городе доступен только автобус номер 11 – собственные ноги^16. В нескольких шагах от Бунда и Нанкинской улицы царила нищета сельского Китая, лишенная своего пасторального обаяния. Что еще тревожнее, возникало впечатление, будто современные атрибуты, доступные элите, – это прямое следствие беспросветной нищеты масс. Пока компания British American Tobacco строила свою новую шанхайскую штаб-квартиру (одно из первых в городе модернистских зданий, чьи окна, вдвое выше обычного, отдаленно, но безошибочно напоминали сигары, было открыто в 1925 году), на другом берегу реки, в Пудуне, на фабрике, принадлежавшей компании, во всю использовался практически рабский труд местного населения. Хотя в 1920-х годах китайский рынок приносил British American Tobacco практически треть всех доходов, ее китайские работники жили в чудовищных условиях. Детей выкупали у родителей за 20 долларов^17 и заставляли работать по 12–14 часов в день, платя им зачастую только скудной пищей и койкой на ночь. В 1926 году один британский журналист писал в Manchester Guardian, что шанхайландцы «смотрят на свои великолепные здания и удивляются, почему это Китай не благодарит их за эти дары, забывая при этом, что деньги на строительство этих зданий пришли из самого Китая»18.

Многим китайским рабочим не по карману были даже перенаселенные лилонги. Тысячи шанхайцев ютились в кварталах трущоб из глины и бамбука, построенных без разрешения на пустырях вокруг промышленных предприятий и вдоль железнодорожных путей. К 1929 году по всему городу насчитывалось уже более 20 тысяч таких строений^19. На берегу Сучжоу, прямо через дорогу от элегантного офиса British American Tobacco, мигранты, у которых не было денег даже на подобную развалюху, жили прямо в грубо срубленных лодках, на которых они прибыли в город.

На каждом из ведущих предприятий Шанхая имелся свой профессиональный недуг. На заводе аккумуляторов рабочие травились свинцом; на хлопкопрядильной фабрике свирепствовал туберкулез; девушки на производстве шелка страдали от грибка на пальцах. Но не все доживали даже до первых симптомов болезни: сто женщин сгорели в шелкопрядильном цеху, где начальник запирал их на всю смену. После нашумевшего пожара на нью-йоркской фабрике компании Triangle в 1911 году на Западе подобное было запрещено законом, однако Муниципальный совет Шанхая по-прежнему смотрел на эту практику сквозь пальцы. На спичечных производствах города использовался давно запрещенный в Европе фосфор, вызывавший у рабочих болезненные кожные воспаления, потому что более безопасное сырье было куда дороже.

На других работах людей просто вгоняли в могилу непосильными нагрузками. В 1934 году средняя продолжительность жизни китайца в Шанхае составляла двадцать семь лет^20. Шанхайский рикша выдерживал на этом поприще в среднем четыре года^21. Официальные требования к рикшам, работавшим в Международном сеттльменте, гласили: «Работник должен быть сильным и здоровым… извозом не имеют права заниматься употребляющие опиум, пожилые или грязные кули»22. Такой вот порочный круг: измотавшись за несколько лет работы, рикши лишались заработка, поскольку уже не могли считаться «сильными и здоровыми». Они нередко умирали от физического истощения прямо на улицах Шанхая, получали всего десять центов в день и даже не владели своими тележками^23. Вершиной пирамиды недобросовестных подрядчиков и субподрядчиков была процветающая французская компания под названием Flying Star.

Жестокость и эксплуатация могли восприниматься как норма на далеких колониальных задворках – на карибской плантации сахарного тростника или на каучуковой ферме в дебрях Юго-Восточной Азии. Но здесь, в одном из крупнейших городов мира, они вызывали оторопь и возмущение. В 1934 году Шанхай с населением 3 350 570 человек – шестой по величине город мира^24. Больше были только Лондон, Нью-Йорк, Токио, Берлин и Чикаго. Однако в Шанхае на каждом шагу встречались жуткие реалии, которые в других городах либо давно остались в прошлом, либо, как рикши, и вовсе никогда не существовали. Китайский мегаполис был и одним из самых густонаселенных городов мира: на каждом квадратном километре здесь жило в среднем порядка 150 тысяч человек, тогда как максимум плотности населения на Манхэттене составлял в это время около 170 тысяч^25. При этом если в XIX веке самыми густонаселенными районами Манхэттена были малоэтажные кварталы бедноты, к 1930-м годам больше всего людей на квадратный километр приходилось там в районах высотной застройки, где дорогие квартиры были оборудованы по последнему слову техники. Плотность же населения Шанхая росла за счет трущоб, уровень убожества в которых был неведом даже Манхэттену предшествующего столетия.

Пропасть между бедными и богатыми сделала Шанхай настоящим рассадником коммунистических ячеек, которые множились тут начиная с 1920-х годов. По-настоящему актуальной для Шанхая коммунистическую доктрину сделал Ленин, который трансформировал марксизм из политической теории, рассчитанной на промышленных рабочих передовых капиталистических метрополий, в руководство к действию для интеллектуальной элиты и немногочисленного рабочего класса развивающихся стран. Характерно, что «Манифест коммунистической партии», опубликованный Марксом в 1848 году, был переведен на китайский только в 1920-м – после Октябрьской революции. И тем не менее, несмотря на весь европоцентризм «Манифеста», благодаря признанию Марксом преображающей силы капитализма, его восхищенной констатации зарождения глобальной культуры и яростному возмущению эксплуатацией обнищавших масс, в переводе на китайский брошюра читалась так, будто покойный философ вел прямой репортаж прямо из Шанхая индустриальной эпохи.

В дополнение к своему тезису, что группа преданных делу революционеров способна установить коммунизм в стране с недоразвитой экономикой, доказательством которого, как казалось, служил успех большевистского эксперимента, в своей статье 1917 года «Империализм как высшая стадия капитализма» Ленин постулировал, что конец мирового господства западных держав наступит как раз посредством коммунистических революций в их колониях. Это была еще одна решительная модификация теории Маркса, который всегда полагал, что колонизация, несмотря на присущую ей эксплуатацию, – это единственный способ дотянуть неразвитые страны до уровня современного капитализма, с которого когда-нибудь они дорастут и до коммунизма. Новое ленинское видение коммунизма как антиимпериализма идеально подходило для Шанхая – капиталистического города, где большинство капиталистов были не местными промышленниками, но иностранными империалистами.

Большевистский режим ловко расположил к себе китайские массы, отказавшись от российских экстерриториальных привилегий в Китае. Для большевиков отказ от экстерриториальности был выгодным со всех точек зрения: с одной стороны, защищать бежавших в Шанхай представителей белого движения им не было никакого резона, а с другой – такой шаг придавал веса советской антиимпериалистической позиции, выставляя напоказ лицемерие так называемых демократий Британии, Франции и Соединенных Штатов, которые твердили, что все люди созданы равными, но тем не менее настаивали, что закон совсем не всегда один для всех. Для космополитичных националистов Шанхая, искавших идеологическое обоснование для борьбы за возвращение концессий и прекращение унижений своей родины, марксизм-ленинизм подходил как нельзя лучше.

В 1920 году, в третью годовщину большевистской революции, в Шанхае вышел первый номер журнала «Коммунист» – это был и первый случай употребления марксистского термина в китайском языке. На следующий год в здании школы для девочек французской концессии была учреждена Коммунистическая партия Китая (КПК).

Марксизм-ленинизм был как будто создан специально для Шанхая. Петроград был российским окном в Европу, а Шанхай – китайским. Сюда проникали европейские идеи, включая марксизм – и отсюда же плоды трудов нищающего рабочего класса утекали в карман акционеров западных корпораций вроде рокфеллеровской Standard Oil с ее огромным заводом в Пудуне и офисным зданием на другом берегу, в квартале от Бунда. Как и Петроград, Шанхай был единственным городом огромной, преимущественно крестьянской страны, где имелись люди, способные понять и принять коммунистическую идею, – радикально настроенные промышленные рабочие и интеллектуалы левых убеждений.

Однако за пределами Шанхая коммунизм поначалу не встретил серьезной поддержки. Китайские крестьяне были по большей части безграмотны, консервативны и глубоко преданы освященным конфуцианством иерархическим устоям. На протяжении 1920-х годов мечта Чан Кайши создать единый сильный Китай под своим авторитарным руководством оставалась куда понятнее для жителей континентального Китая, чем марксистско-ленинские теории. Соответственно, и последователей там у него было больше.

Тем временем шанхайские рабочие и интеллектуалы массово вступали в Коммунистическую партию. Одним из наиболее заметных партийных функционеров стал Гу Шуньчжан. Гу родился в рабочей семье и до того, как стать фокусником в универмаге Sincere на Нанкинской улице, успел поработать в суровых условиях шанхайского производства, в том числе механиком на сигаретной фабрике. Свои фокусы Гу показывал в саду на крыше Sincere – как правило, в образе «европейского дьявола», намазав лицо белилами и нацепив фальшивый нос. Опыт участия в зарождавшейся массовой культуре Нанкинской улицы, где Гу, наряженный белым человеком, зарабатывал подачками хохочущих богатых китайцев, которые без всяких шуток сами одевались, как белые, во многом определил его радикальные взгляды. Свои навыки иллюзиониста он вскоре поставил на службу партии, став ее тайным агентом и исполнителем смертных приговоров.

Недавно созданный Шанхайский университет тоже стал рассадником коммунистических идей, как некогда и университет в Петербурге. Одним из первых руководителей китайских коммунистов был Цюй Цюбо, профессор университета, который лично встречался с Лениным и считается переводчиком «Интернационала» – коммунистического гимна во славу всемирного пролетариата – на китайский язык. В партию вступили и многие студенты Шанхайского университета, особенно те, кто какое-то время учился в Европе.

В начале 1920-х годов коммунисты инициировали несколько стачек, в том числе на пудунской фабрике компании British American Tobacco. Но по-настоящему они заявили о себе во время всеобщей забастовки, разразившейся в городе в 1925 году. 15 мая в ходе обострения трудового конфликта между японским руководством текстильной фабрики и китайскими рабочими бригадир-японец застрелил своего подчиненного, который был еще и активистом Коммунистической партии. Вместо того чтобы арестовать виновного, Муниципальный совет Шанхая, где заседали представители японского бизнеса, но не было ни одного китайца, арестовал шестерых участников митинга памяти убитого коллеги. В ответ на это в субботу 30 мая 3 тысячи демонстрантов вышли на запруженную покупателями Нанкинскую улицу^26. В результате проведенных Муниципальным советом арестов то, что начиналось как японо-китайский конфликт, теперь приобрело характер протеста против иностранного засилья. Речь шла уже не о конкретном японце, которому сошло с рук убийство рабочего, но о колониальном характере иностранных концессий. Протестующие требовали китайского представительства в Муниципальном совете и отмены принципа экстерриториальности. Они несли плакаты с лозунгами «Вернем себе концессии» и «Долой империалистов»27.

Пока молодой лейтенант полиции, отвечавший за порядок на этом участке, неторопливо обедал в Шанхайском клубе, куда пускали только англичан, его подчиненные в панике спорили о том, что им предпринять. В итоге у находившихся на месте событий британских офицеров не выдержали нервы, и они приказали подчиненным им сикхам и китайцам открыть огонь на поражение. Несколько протестующих погибло. И хотя бывший петроградский полицейский Анатолий Котенев в своем рапорте одобрил действия подчиненных, отметив, что «огонь немедленно рассеял толпу и вскоре движение по улице было восстановлено»28, стрельба по мирным демонстрантам могла остановить перемены в Шанхае 1925 года не больше, чем в Петербурге 1905-го.

Субботнее побоище, помимо массового бойкота японских и британских товаров, привело к забастовке, в которой участвовали более 100 тысяч рабочих на сотне с лишним иностранных предприятий^29. Работа администрации Международного сеттльмента была парализована, поскольку на нижних уровнях ее штат набирался из китайцев; застопорилась деятельность муниципальных служб. На улицах концессий китайцы плевали в иностранцев с балконов, а при случае – отлавливали и избивали. Как писал один американский шанхайландец: «В это невозможно было поверить. Шанхай, который я знал и где мне было так хорошо… внезапно исчез… Я вдруг оказался в незнакомом, неприветливом мире посреди нигде»30. Для иностранцев это было откровением: оказалось, что Шанхай, несмотря ни на что, находится в Китае.

Забастовочный фонд пополняли крупные китайские коммерсанты из Общей торговой палаты, ведь в результате стачки закрылись предприятия их иностранных конкурентов, что безусловно играло им на руку. Более того, националистические лозунги сделали забастовку масштабным выступлением за политические реформы, и основные требования предъявлялись тут не хозяевам предприятий, но Муниципальному совету Шанхая. Китайские промышленники всецело поддерживали требования рабочих об отмене экстерриториальных привилегий и выделении китайцам мест в совете.

Осознавая неустойчивость альянса между китайскими рабочими и промышленниками, члены Муниципального совета постарались внести раскол в их ряды. По предложению управляющего британской хлопковой фабрики совет принял решение приостановить работу электростанции, снабжающей большую часть города. Отключенные от питания китайские фабрики встали точно так же, как и лишенные рабочей силы иностранные. Поняв, что их перехитрили, члены Общей торговой палаты перестали жертвовать деньги в забастовочный фонд, и стачка вскоре прекратилась. Однако после этих событий Муниципальный совет Шанхая пошел на одну важную уступку: впервые в истории коренным жителям было позволено занять место в его рядах. Лидеры иностранных концессий предпочли допустить все более напористых китайцев в свои управленческие структуры, нежели рисковать обрушением всего здания международного Шанхая, которому было уже почти сто лет.

Недовольные сепаратным миром китайских промышленников, лидеры шанхайских коммунистов, в том числе фокусник-убийца Гу Шуньчжан и будущий великий дипломат Китайской народной республики Чжоу Эньлай, продолжили агитацию среди рабочих. Пламя полыхнуло с новой силой в марте 1927 года, когда началось восстание, организованное по примеру Октябрьской революции. Забастовало порядка полумиллиона шанхайских рабочих. Сформированные коммунистами «вооруженные пикеты» заняли стратегические транспортные узлы и важнейшие учреждения китайской части города. Концессии в этот момент охранял 40-тысячный гарнизон американских, британских, французских, японских и итальянских солдат^31 – такие силы были стянуты сюда для противостояния армии Чан Кайши, который поклялся положить конец иностранным владениям в Шанхае и объединить под своей властью как территории, контролируемые милитаристскими кликами, так и города с иностранной администрацией. Хотя Чан Кайши недвусмысленно призывал покончить с западными концессиями и уже доказал серьезность своих намерений, присоединив британские территории в Нанкине и Цзюцзяне, столкнувшись с коммунистическим восстанием в Шанхае, иностранные державы смогли найти с ним общий язык и начали действовать против коммунистов сообща. В штабе Чан Кайши в Нанкине лидеры Общей торговой палаты при поддержке Муниципального совета Шанхая буквально торговались с генералиссимусом, обсуждая цену, за которую он избавит город от коммунистов.

«Город на продажу», как назвал Шанхай работавший там американский журналист^32, подтвердил свое прозвище, когда богатейшие жители попросту выкупили его, а подряд на черную работу был передан организованной преступной группировке. Получив от шанхайских заказчиков 10 миллионов долларов, Чан Кайши нанял Ду Юэшэна (он же Большеухий Ду), уроженца Пудуна и главаря Зеленой банды, контролировавшей улицы Шанхая. (Административное устройство Шанхая не позволяло китайской, французской или англо-американской полиции преследовать подозреваемых по всей территории города, поэтому многие правоохранительные функции были уже давно отданы ими на откуп гангстерам.) Как только Чан Кайши договорился с Зеленой бандой, судьба коммунистов была предрешена.

С особого разрешения Стерлинга Фессендена, американского адвоката, занимавшего тогда пост президента Муниципального совета Шанхая, Большеухий Ду отправил своих переодетых рабочими головорезов через иностранные концессии к местам сосредоточения коммунистов. Бойня началась на рассвете 12 апреля, когда Зеленая банда напала на здание Шанхайской федерации профсоюзов. Забастовка захлебнулась на следующий же день, а события, вошедшие в историю как «Шанхайская резня», продолжались еще три недели: с благословения Чан Кайши, Общей торговой палаты, Стерлинга Фессендена и Муниципального совета Шанхая орудовавшие в Пудуне и других промышленных районах боевики Зеленой банды перебили тысячи рабочих, профсоюзных деятелей и сторонников коммунистов, а также их семьи, не щадя ни женщин, ни детей.

Когда город перешел под полный контроль националистов, лидеры коммунистической партии бежали из Шанхая в провинцию. Оказавшись на селе, КПК коренным образом изменила свою идеологию. Если раньше революцию планировалось осуществить силами городского пролетариата и интеллигенции, то теперь основной упор делался на революционное крестьянство. И хотя партия была создана в самом современном городе Китая, за годы изгнания ее идеология приобрела глубоко антиурбанистический характер. Крестьянская армия Мао Цзэдуна, «освободившая» Шанхай в 1949 году, имела мало общего с городскими интеллектуалами, которые в 1921-м создали КПК на территории французской концессии. И никакого пиетета к этому городу крестьяне не испытывали.

Когда большая часть Китая подчинилась авторитарному режиму Чан Кайши, формально провозглашенному в Нанкине в 1928 году, новый правитель предпочел позабыть о своем требовании уничтожить иностранные концессии. Чан зависел от ссуд международных финансовых институтов Шанхая, и поэтому, придя к власти под лозунгом борьбы с иностранным засильем вообще и шанхайскими концессиями в частности, в итоге он оставил их в покое.

Концессии остались, но привилегии иностранцев сузились, и если не массы, то китайская элита получила некоторую долю равноправия. В тот самый день, на рассвете которого Зеленая банда обеспечила националистам контроль над городом, Муниципальный совет Шанхая распорядился снять расовые ограничения на посещение общественного парка на Бунде. Вскоре, впрочем, за вход стали взимать плату в десять центов, что равнялось примерно половине дневного заработка рабочего. Таким образом был установлен ценовой барьер для китайской бедноты, а также для русских и других обнищавших иностранцев. В 1930 году преимущества иностранцев были урезаны еще дальше: количество китайских представителей в Муниципальном совете Шанхая увеличилось с трех до пяти, китайцы вернули себе управление таможней, а девять стран утратили свои экстерриториальные привилегии, которые теперь оставались только у Британии, Соединенных Штатов, Франции и Японии. Кроме того, новые китайские власти Шанхая впервые ввели налог на прибыль иностранных компаний.

Активно торгуясь за равные права для китайской элиты, в деле снижения влияния иностранных держав в Китае Чан Кайши применял и менее прямолинейную тактику. Поскольку в XIX веке захват Шанхая западными странами произошел под предлогом слабости и некомпетентности китайских чиновников, Чан считал, что при умелом и эффективном управлении китайской частью города иностранцы лишатся разумной аргументации в пользу существования концессий. Руководствуясь этой логикой, новый националистический режим работал над созданием образцового китайского города, который ни в чем бы не уступал образцовым поселениям шанхайландцев.

Развитие инфраструктуры и введенное в 1929 году правило, ограничивающее количество семей, живущих в одном доме, тремя, позволили снизить позорную разницу в уровне жизни между китайским городом и иностранными поселениями. Однако ярче всего представления Чан Кайши о новом, полностью китайском Шанхае отразились в задуманном им новом городском центре в районе Цзянвань на северной окраине города, в шести километрах от Бунда. По планам правительства там должны были появиться девять величественных общественных зданий, современных изнутри, но облеченных в традиционные архитектурные формы исторического Пекина. Проектное задание предписывало, чтобы «разработанные в Европе и Америке научные принципы» сочетались тут с «лучшими проявлениями художественных традиций нашего народа». При всей «практической пользе западных технологий» результат должен был быть «китайским по сути»33.

Осуществить задуманное мог только один человек – и это был не китайский ремесленник, но американский архитектор по имени Генри Киллам Мерфи. В то время как большинство западных архитекторов не долго думая строили в Китае, как у себя дома, этот уроженец Нью-Хейвена и выпускник Йеля еще во время своего первого посещения страны в 1914 году поддался очарованию традиционных китайских форм. Когда Мерфи заказали проект кампуса филиала Йельского университета в городе Чанша, то современные учебный и административный корпуса выглядели у него как типично китайские строения, и даже протестантская часовня была похожа на даосский храм. Этого американца в огромных очках и с копной светлых волос, как у сумасшедшего профессора, назначили ответственным за архитектурную политику нового националистического правительства в Нанкине, а он, в свою очередь, поручил своему китайскому протеже Дун Даю руководить проектом нового общественного центра в Шанхае. Будучи одним из самых многообещающих китайских архитекторов своего поколения, Дун Даю обучался в университете Миннесоты, а потом в Колумбийском университете в Нью-Йорке и, поработав в архитектурных бюро Нью-Йорка и Чикаго, вернулся на родину, чтобы трудиться у своего покровителя в компании Murphy & Dana.

Новое здание городского управления работы Дун Даю было открыто в 1933 году. С его загнутыми кверху карнизами, драконьими головами на коньках крыши, каменной парадной лестницей и красно-золотыми деревянными панелями оно напоминало храм Запретного города – но было куда больше. В 1935 году неподалеку закончилось строительство Шанхайской библиотеки того же архитектора, двухъярусная крыша которой вторила пекинской Барабанной башне XIII века. Самым ярким зданием всего ансамбля стал спортивный комплекс, где в отдельных частях крытой арены, бассейна и открытого стадиона были использованы мотивы китайской крепостной архитектуры. Если бы императоры династии Мин вздумали построить олимпийский бассейн, выглядел бы он примерно так, как творение Дун Даю. Сложенная из серого камня массивная арка центрального входа на стадион отсылает к традиционным городским воротам и оттягивает внимание от неприкрыто современной кирпичной стены прямо за ней. Интерьер же тут неотличим от высококлассного спортивного сооружения в любой другой части света. Лишь столы для пинг-понга, плотно расставленные под стальными балками сводчатого потолка крытой арены, выдают ее китайское местоположение.

Идея, выраженная националистами в новом городском центре, была ясна: Китай может учиться у Запада и без политической или культурной зависимости. Недаром целью этого проекта был и географический перенос центра города из Международного сеттльмента на контролируемую китайцами территорию, и архитектурная подмена западных небоскребов Бунда на построенные в китайском стиле общественные здания Цзянваня.

Однако планам националистов оттеснить Бунд на второй план не суждено было воплотиться в жизнь. Пока возводился Цзянвань, Бунд был практически полностью перестроен и стал больше и краше прежнего. Стабильность, которую смогли обеспечить националисты, при сохранении автономии концессий вызвала в Международном сеттльменте экономический бум, какого он не переживал с первых лет в качестве открытого порта. В течение 1920–1930-х годов центральный Шанхай из копии западного города превратился в глобальный мегаполис нового типа. Построенные в этот период здания Бунда смотрятся предвестниками будущего глобального и многообразного мирового порядка. Международный сеттльмент начал, наконец, оправдывать свое громкое имя.

Новые небоскребы Бунда стали триумфом не только человеческой воли, но и инженерного гения. Они были вызовом авторитетным специалистам, которые уже давно решили, что почва в Шанхае слишком болотиста, чтобы строить на ней многоэтажные здания. Инженер, сравнивавший топкий шанхайский грунт со скальными породами Манхэттена, еще в начале XX века заявил: «В Шанхае предел – шесть этажей, в Лондоне – шестьдесят. В Нью-Йорке и Гонконге предела нет»34. Но технический прогресс позволил построить одни из самых высоких зданий мира на топком чикагском берегу озера Мичиган – и проблемы шанхайского болотистого грунта тоже были решены. Тысячи свай из орегонской сосны были доставлены через Тихий океан и вбиты в почву Бунда, а при строительстве использовались более прочные и легкие строительные материалы – стальные балки и бетон. Сочетающие прочность и плавучесть деревянные сваи удерживали высотные здания на топком грунте. Как и в случае построенных крепостными дворцов Петербурга, неистощимый источник дешевой рабочей силы в лице китайских кули позволял возводить небоскребы и без современных методов строительства, внедряемых в это время в Америке. Цемент здесь по-прежнему замешивали вручную, но это, при наличии бесчисленных кули, работавших за гроши, никак не тормозило строительства. К примеру, элегантное 14-этажное здание отеля с металлическим каркасом и каменным фасадом с уступами в нью-йоркском духе было возведено в 1934 году всего за три месяца.

Гостиницы вообще строились ускоренными темпами в отчаянной попытке угнаться за бурным ростом нового социального явления – туризма. Мировая торговля уже давно соединила отдаленные части планеты: петербургские придворные дамы XVIII века уже пивали латиноамериканский кофий с карибским сахаром, а в XIX веке британские текстильщики производили ткань из хлопка, выращенного в Гуджарате или Миссисипи. Но в эпоху джаза межконтинентальные путешествия стали доступны не только аристократам, дипломатам и бизнесменам, но и просто состоятельным гражданам. Когда роскошные кругосветные круизы приобрели популярность среди привилегированных классов, управляемый иностранцами китайский мегаполис оказался одним из портов их стандартного маршрута, а силуэт Бунда стал таким же символом Китая, каким для Америки были очертания небоскребов Нижнего Манхэттена. Города вроде Шанхая становились настоящими перекрестками современности, где представители всемирной элиты встречались для работы и увеселений.

Когда океанские суда входили в Хуанпу и пришвартовывались на таможенной пристани Бунда, прежде всего их пассажирам бросалось в глаза то, насколько мало в этом городе собственно китайского. Историк-шанхайландец писал в 1928 году: «Прибывающего в Шанхай путешественника поражает тот факт, что фактически он оказывается в крупном европейском городе – потому что во всем, что касается высотных зданий, хороших мостовых, гостиниц и клубов, парков и мостов, потока автомобилей, трамваев и автобусов, количества иностранных магазинов и великолепного ночного освещения, Шанхай не уступает важнейшим городам его родины»35. Однако за фасадами – на бесчисленных сценах, где разыгрывалась шанхайская жизнь – скрывался город куда более энергичный, нежели любая европейская столица. Вследствие отмены расовой сегрегации общественных пространств – а общедоступным в годы Первой мировой войны стал даже знаменитый своей нетерпимостью к цветным Шанхайский конноспортивный клуб – раздробленный мегаполис, где каждая национальная община создавала свой собственный мир, уступил место городу, где все группы сошлись воедино.

Ярче всего новая реальность Шанхая воплотилась в отеле Cathay – величайшем памятнике межвоенной эпохи и самом высоком здании на Бунде. Cathay открылся в 1929 году на углу Нанкинской улицы и Бунда, то есть на пересечении двух важнейших городских артерий. Прежде на этом месте располагалась штаб-квартира Augustine Heard & Company – американской фирмы, торговавшей чаем и опиумом. Гостиницы в расположенных на Нанкинской улице торговых центрах Sincere и Wing On подавали себя как заведения «европейского класса», то есть гордились тем, что соответствовали западным стандартам; Cathay во всем превосходил эти стандарты. Невероятной роскошью считалось наличие телефона в каждом номере – европейские гостиницы такого еще не знали. Один звонок китайскому консьержу, говорящему по-английски с британским акцентом, и знаменитая услуга «Опиум в номер» уже заказана. Еще один звонок – и город по новому раскрывается перед постояльцем Cathay, оправдывая свое прозвище «шлюха Азии»: к 1930-м годам в Шанхае работало 3 тысячи борделей^36, а процент проституток среди женского населения бил все мировые рекорды^37. Пирамидальная 12-этажная башня отеля в плане представляла собой трапецию, поскольку та сторона участка, что выходила на Бунд, была чуть короче задней границы. Такие очертания дали одному историку архитектуры повод назвать Cathay «космолетом в стиле ар-деко»38. Эта метафора даже более точна, чем полагал ее автор: с открытием отеля Cathay шанхайская архитектура преодолела гравитацию дешевого подражания Западу и, пройдя сквозь стратосферу точнейшего его копирования, достигла по-настоящему космических высот глобальной инновации.

В рекламе того времени название Cathay обычно писали псевдоазиатским шрифтом поверх изображения самого здания в стиле ар-деко; таким образом потенциальному постояльцу напоминали, что хотя подобное сооружение можно увидеть и в Чикаго, в реальности оно находится в экзотическом Шанхае. Но в интерьере отеля нашлось место всему миру – и Западу, и Востоку. Самые важные постояльцы могли выбирать из девяти люксов, каждый из которых был оформлен в духе определенной страны. Здесь был обитый дубовыми панелями британский люкс, где гости могли погреться у камина, как в загородном охотничьем домике; был индийский, где они ходили по сотканным на субконтиненте коврам, а прическу поправляли в зеркале, чьи контуры напоминали арки Тадж-Махала. В китайском люксе из гостиной в столовую постояльцы попадали через традиционные «лунные ворота» – круглый проход, типичный для китайских парков и дворцов. Мастера из каждой представленной страны были наняты специально для работы над этими номерами, чтобы обеспечить уважаемым клиентам идеальную подлинность обстановки. Отобедать постояльцы могли на девятом этаже, где за украшенными узором из карпов кои дверями с матовым стеклом располагался китайский ресторан, уставленный старинными бронзовыми буддами и снабженный потолочными росписями работы храмовых художников. Этажом выше к их услугам был европейский ресторан, выполненный в стиле парадного зала средневекового английского замка. Желание отвергнуть все это как ранний аналог лас-вегасского китча наталкивается на то простое обстоятельство, что все воспроизведенные в люксах культуры были широко представлены на улицах за их окнами. Создателем же отеля был человек, который, легко меняя все представленные в его отеле страны, чувствовал себя как дома и в Лондоне, и в Бомбее, и в Шанхае.

Отель Cathay стал детищем сэра Виктора Сассуна, чьи личные апартаменты располагались в этом же здании. Он был правнуком рожденного в Багдаде и жившего в Бомбее еврейского магната Давида Сассуна, и внуком Элиаса Сассуна, который из Бомбея переехал в Шанхай, чтобы расширить торговую империю своего семейства. Перейдя в 1870-х годах от торговли опиумом к сделкам с недвижимостью, Сассуны стали приобретать участки на Бунде, где в конце концов вырастет их отель. К 1880 году семейство было крупнейшим землевладельцем на Нанкинской улице. Виктора, которому предстояло унаследовать империю, отправили в Хэрроу – престижную частную школу в Англии. Там правнука носивших тюрбаны жителей Месопотамии нарядили в ностальгический костюмчик с соломенной шляпой, в котором почти пародийно выразились вкусы сливок английского общества. Спустя несколько лет он к тому же получил право надеть черную мантию выпускника Кембриджа, после чего вернулся в Шанхай, мечтая оставить свой след в облике города и имея для этого все необходимые средства. Получив британское образование и имея корни в Бомбее и Багдаде, молодой Сассун был выше привычных разделений между Востоком и Западом.

Сассун добился того, чтобы его Cathay был не просто тематическим парком современности, но местом, где жители Шанхая могли бы приобщаться к космополитичной культуре, воплощением которой он сам являлся. В рамках модели обособленных сообществ, по которой на ранних этапах существовал открытый порт, первые багдадские евреи Шанхая, и среди них Сассуны, создали свою сеть общинных учреждений. Самым известным из них был Шанхайский еврейский кантри-клуб, построенный на землях семейства Кадури – еще одного клана воротил недвижимости с багдадскими корнями и родственниками в Бомбее. Однако, когда Виктору отказали в столике в одном из самых напыщенных клубов Шанхая, он не понесся топить свои печали в Еврейский кантри-клуб. Вместо этого, отражая царящие теперь в городе широкие взгляды, он основал собственный ночной клуб, в котором не было этнических ограничений. Его Ciro’s открылся в 1936 году прямо напротив расово нетерпимого Британского кантри-клуба. А в залах собственного отеля, под взыскательным взглядом управляющего, которого он переманил из легендарного бомбейского Taj Mahal Hotel, Виктор закатывал вечеринки, куда приглашались видные представители всех национальных общин Шанхая, включая и китайское большинство. Бонвиван в монокле и с тростью, которую он носил после ранения, полученного в бытность британским пилотом во время Первой мировой войны, на знаменитых своей распущенностью костюмированных балах Сассун всегда играл главные роли, в которых стиралась грань между садомазохизмом и социальным реваншем. На вечеринке «Школьные деньки» зал был заставлен графитными досками и увешан картами, а наряженный в мантию и профессорскую шапочку сэр Виктор расхаживал с розгами. На «Цирковом балу» он был укротителем и приветливо щелкал хлыстом. Сассуну особенно нравилось, что чистокровные британцы, когда-то относившиеся к нему свысока (один, узнав, что он едет в Лондон, с презрительной ухмылкой спросил, не устанет ли в пути его верблюд), теперь все как один выпрашивали приглашения на его празднества.

Удачно сложилось, что в звуковой дорожке нового космополитичного города преобладал первый глобальный музыкальный стиль – джаз. Сплав африканских ритмов, европейской инструментовки и сугубо современной импровизационной манеры вырвался из Америки и захватил весь мир, который сам становился все больше похож на Америку, поскольку мест, подобных Шанхаю, где смешивались представители всех континентов, становилось все больше. Для тех, кто желал протанцевать всю шанхайскую ночь в клубе без расовых предрассудков, Ciro’s сэра Виктора Сассуна был далеко не единственным вариантом.

Крупнейший ночной клуб города открылся в 1933 году. По-английски он назывался Paramount, по-китайски – «Байлемен» («Ворота ста удовольствий»). Клуб финансировали китайские бизнесмены, а строился он по проекту китайского архитектора Ян Силю. Paramount занимал почти целый квартал в Международном сеттльменте и снаружи выглядел как кинотеатр в стиле ар-деко, увенчанный многогранной башней, до чрезвычайности похожей на ту, что возвышается на другом берегу Тихого океана – на холме Телеграф-хилл в Сан-Франциско. Американский дух проник и внутрь помещения, где тромбонист из Гарлема Эрнст Кларк по прозвищу Пройдоха руководил местным оркестром. Пройдоха нуждался в полновесном биг-бенде, чтобы заполнить звуками джаза громадный зал с балконом и дополнительным танцполом на втором уровне. Двухъярусное устройство позволяло создавать иллюзию, что клуб набит битком, даже когда он был полон лишь наполовину, – так объяснял его архитектор, демонстрируя важное для любого клубного промоутера умение изобразить ажиотаж даже в проходной вечер. «Психология толпы устроена таким образом, – утверждал Ян Силю, – что в толкотне люди чувствуют себя замечательно, а в одиночестве скучают. Поэтому если зал слишком просторен, то настоящее веселье там можно устроить только по какому-нибудь особенному случаю»39.

Яна ценили не только за грамотные пространственные решения, но и за стилистическую гибкость. Если в Paramount он взял на вооружение глобальную эстетику ар-деко, то в открывшемся на другом конце города в 1935 году джаз-клубе Metropole Gardens Ballroom он создал интерьеры в стиле императорского Китая: у входа висел гигантский красный фонарь, а оркестр играл под фреской с резвящимися драконами.

Поскольку в период правления националистов китайцы продолжали наращивать средства и влияние, вскоре у отеля Cathay появился серьезный конкурент, принадлежащий местному капиталу. Cathay по-прежнему был самым высоким зданием на Бунде, но в 1934 году еще более высокий отель открылся на другом конце города, где Нанкинская улица проходит мимо Шанхайского ипподрома. Этот небоскреб был построен на деньги Объединенного сберегательного общества – ведущего финансового учреждения в китайских руках. Первые два этажа занимал банк, на девятнадцатом располагались помещения совета директоров компании, а все остальные были отданы под роскошный Park Hotel. Состоятельные китайцы танцевали и выпивали в танцзале Sky Terrace на 14-м этаже, откуда открывался отличный вид на когда-то недоступный им ипподром на другой стороне улицы. В эклектичном интерьере традиционные для Китая красно-золотые колонны поддерживали потолок в характерной манере ар-деко. Его украшала громадная фреска, воспевающая танцы эпохи джаза в образе свингующих музыкантов, окруженных парящими нотами.

Хотя здание Park Hotel и не обладает элегантностью Cathay, оно производит сильное впечатление размерами массивного краснокирпичного основания и пирамидального навершия последних этажей. В момент открытия отель возвышался не только над всем Шанхаем, но и над всем Старым Светом, включая Европу: 20-этажная гостиница была самым высоким зданием в мире за пределами Америки. Знаменательно, что в переживавшем экономический бум Шанхае именно китайские заказчики с готовностью принимали модернистские эксперименты в архитектуре – европейцы же с головой ушли в ностальгические воспоминания о временах до Первой мировой войны, когда глобальное господство их континента было еще неоспоримо.

Хотя китайцы могли справедливо гордиться зданием Park Hotel, гостиница была не более китайской, нежели сам город. В этом здании, как и во всем мегаполисе, проявлялись последние архитектурные, социальные и экономические тенденции всей планеты. Модернистское чудо, заказанное руководителями Объединенного сберегательного общества, создал архитектор Ласло Худьец – трудно классифицируемый и очень характерный для Шанхая персонаж. Худьец родился в 1893 году в Австро-Венгрии. Получив диплом архитектора Будапештского королевского университета в 1914-м, он был призван в армию и отправлен воевать на фронтах Первой мировой. Там Худьец попал в плен к русским и оказался в лагере для военнопленных в Сибири. В 1918 году, во время транспортировки из одного лагеря в другой, он бежал, спрыгнув с поезда рядом с китайской границей. Добравшись до Шанхая, он устроился в американское архитектурное бюро, нашел себе жену англо-швейцарского происхождения и в 1925 году открыл собственную фирму. Не имея недостатка в заказчиках, Ласло вел роскошную жизнь в им самим спроектированном псевдотюдоровском особняке во французской концессии. Шанхайландец до мозга костей, Худьец писал: «Куда бы я ни поехал, я везде буду чужаком, гостем… который повсюду чувствует себя как дома, но при этом лишен родины»40. Противоречие между его восторгом от роли гражданина мира и сопутствующим страхом, что он нигде не свой, – это опыт, в котором отразилась сама суть современности.

Для бездомных вроде Худьеца космополитичный Шанхай был домом – который сам Худьец и помогал строить. В 1927–1928 годах, вскоре после возвращения из путешествия по Соединенным Штатам, на окраине французской концессии Худьец спроектировал жилой комплекс в американском духе, чьи дома на одну семью в средиземноморском и тюдоровском стилях напоминали особняки, которыми в то же самое время застраивался расположенный на противоположном берегу Тихого океана Лос-Анджелес. Собственно, девелопером проекта тоже был американец, Фрэнк Джей Рейвен – глава шанхайской компании Asia Realty и член Муниципального совета Шанхая. Стилистическая мешанина, характерная для Америки, страны эмигрантов, где построить испанскую виллу рядом с английским загородным домом было так же нормально, как венгру жениться на англо-швейцарке, удивительным образом подходила Шанхаю. Вмещавший в себя сообщества со всего мира, Шанхай казался мегаполисом Нового Света, случайно оказавшимся в пределах Старого. Именно это имел в виду родившийся в Шанхае в 1930 году британский писатель Джеймс Баллард, когда описывал город своего детства как «на 90 % китайский и на 100 % американизированный»41.

В ажиотаже строительства самого динамичного города на Земле Фрэнк Джей Рейвен поддался иррациональной восторженности в оценке перспектив Шанхая. В исследовании рынка недвижимости, проведенном Asia Realty в 1920-х годах, говорится: «Быстрый рост строительства за последние несколько лет позволяет считать Шанхай главным городом этого континента»42. Далее следует оптимистичный прогноз развития города до 1950 года: «Растущее число иностранных обитателей со всех концов света, непрерывно повышающееся качество жизни»43.

Будучи безусловной финансовой столицей Азии и сохраняя экономический рост, даже когда Запад погряз в Великой депрессии 1930-х годов, Шанхай уж точно не был второразрядным городом. Когда получивший образование в Лондоне, но работавший в Шанхае архитектор Джордж Леопольд Уилсон отправился в 1931 году в Европу и Америку, чтобы ознакомиться с новейшими достижениями архитектуры, в письме домой он писал: «В вопросах совершенствования методов работы Шанхаю сегодня учиться особо не у кого»44. Примерно та же мысль считывалась в рекламе спроектированного Уилсоном отеля Cathay, гласившей: «На свете две главные башни: одна в Париже, и это, конечно, башня Эйфеля, другая в Шанхае – и это Cathay»45. Если уж на то пошло, это тот редкий случай, когда реклама прибедняется: в 1930-е годы отель Cathay был куда интереснее, чем железный каркас на берегу Сены. Тамошняя ночная жизнь, в которой было место и кабаре, и опиуму, совмещала парижскую элегантность с бесшабашной ажитацией Чикаго времен Аль-Капоне. Путеводитель тех лет «Все о Шанхае» приходил к довольно нескромному выводу: «Сегодня и не разберешь, то ли Шанхай – это восточный Париж, то ли Париж – это западный Шанхай»46.

Безумный строительный бум в Шанхае 1920–1930-х годов дает все основания полагать, что шанхайландцы не предвидели надвигающегося хаоса мировой войны и маоизма. Напротив, построенное в 1922 году новое здание Муниципального совета Шанхая с его мощным серым корпусом и массивными полуколоннами свидетельствует о крайней степени самонадеянности. Впрочем, как и оптимистичные умозаключения экспертов компании Asia Realty: «Даже… в условиях политического кризиса, среди плодящихся заговоров и контрзаговоров, Шанхай продолжает расти, а его бизнес – развиваться»47. И все же в путеводителе «Все о Шанхае» есть ощущение пира во время чумы: этот город может погибнуть в любой момент, и потому тут еще интереснее. Авторы этого панегирика мегаполису на берегах Хуанпу упиваются его зыбкостью, воспевая «город миссионеров и проституток», «лимузины с облаченными в шелка китайскими мультимиллионерами и их до зубов вооруженными китайскими и русскими телохранителями» и даже «коммунистические заговоры». Все это и делает город таким «живым, чувственным, бодрым… таким кинематографичным». И потому «Шанхай не сравнить ни с чем!»48. Текст как будто умоляет: не стоит откладывать, это нужно увидеть, пока еще не поздно.

Однако ни шанхайландцы, ни шанхайцы не могли осознать одного: чем более динамичным и космополитичным становился их город, тем меньше у него оставалось шансов выжить. В самом успехе Шанхая скрывались семена его разрушения, поскольку с каждым новым небоскребом или роскошным ночным клубом он все дальше отдалялся от остального Китая. Каким бы стремительным ни был его рост, Шанхай был обречен оставаться в тени гигантской страны, населенной сотнями миллионов крестьян. И многих из них уже вооружил Мао Цзэдун, направив стволы их винтовок прямо в капиталистическое сердце Китая.

6. Город под пятой прогресса. Бомбей, 1896–1947

Кинотеатр Eros. © Dwivedi Sh., Mehrotra R. Bombay: The Cities Within. Eminence Designs, 2001

22 июня 1897 года королева Виктория праздновала свой Бриллиантовый юбилей – шестидесятую годовщину восшествия на престол. Империя находилась на пике могущества, примерно четверть всего населения земного шара были подданными британской короны^1. В этот день с восходом солнца в каждой из британских колоний – от Новой Зеландии на востоке до Канады на западе – начинались тщательно спланированные торжества. Великолепие празднований в Индии соответствовало ее статусу жемчужины в короне империи. В Хайдарабаде по этому случаю даровали свободу каждому десятому заключенному; в Бангалоре торжественно открыли памятник императрице Индии в виде хрупкой красавицы. А вот urbs prima in Indis оказался в затруднительном положении. Бомбей не мог предложить королеве ничего более впечатляющего, чем лучшее неоготическое здание города – построенный Фредериком Уильямом Стивенсом вокзал, который в день Золотого юбилея десять лет назад уже был назван в ее честь вокзалом Виктория.

В своем показном веселье город на Аравийском море, казалось, не выходил за рамки простого соблюдения формальностей. Еще в прошлом году в беднейших индийских районах началась эпидемия бубонной чумы, и в праздничные дни больных в Бомбее становилось все больше. Рядом с описаниями юбилейных торжеств, проходящих по всему субконтиненту, The Times of India печатала списки умерших в городе от чумы за последние сутки. За месяцы эпидемии статистика смертности, разбитая по кварталам, стала постоянной рубрикой ежедневной газеты – наравне с крикетом, железнодорожными расписаниями и прогнозом погоды.

Чума не просто истребляла жителей Бомбея; она давала повод усомниться в хвастливых британских разглагольствованиях о цивилизационной миссии метрополии и о Бомбее как будущем величайшем городе империи. Противоречия системы прямого правления издавна ярче всего проявлялись именно в urbs prima. Сегрегация в Бомбее была менее жесткой, чем во всей остальной Индии, и тем не менее многие учреждения тут по-прежнему были доступны только для белых. Местные элиты имели самый широкий в стране доступ к городскому управлению, но это лишь усиливало их недовольство отсутствием подлинных властных полномочий. Наконец, поскольку экономика Бомбея развивалась быстрее всего, ограничения, наложенные Британией на хозяйственную систему Индии, воспринимались здесь наиболее остро. Бомбейцев раздражало, что, будучи в двух шагах от достойного существования, они никак не могли его достичь. Эпидемия обнажила расовые и экономические реалии Бомбея, продемонстрировав, какую нищету и запустение британцы считали возможным скрывать за неоготическими фасадами своего образцового города.

Бубонная чума разразилась в городе, когда способы ее распространения оставались загадкой – связь с блохами, живущими на домашних грызунах, еще не была установлена. Тем не менее чиновникам от здравоохранения было очевидно, что заражение напрямую связано с антисанитарными условиями жизни: эпидемия бушевала в индийских трущобах, не затрагивая фешенебельных британских районов. Один британский чиновник пояснял в своей лекции: «Поражает не столько чрезвычайно высокий уровень смертности, гибель такого количества детей и стремительность распространения чумы. Поражает, как такое количество людей вообще могло существовать в подобных условиях и как при этом болезнь и эпидемия не привели к еще большим потерям. Во многих кварталах дома стоят настолько близко друг к другу, что это препятствует свободной циркуляции воздуха. В помещения вовсе не проникает солнце, а воздух полон зловонных испарений. Дорог нет, лишь извилистые тропинки и проходы с жуткими канавами. Более ранние дома построены вообще без учета потребности людей в свете и воздухе»2.

Чудовищные условия существования были обратной стороной промышленного бума. Индийские предприниматели Бомбея (и первый среди них – парс Джамшеджи Насарванджи Тата) научились обводить вокруг пальца колониальную экономическую систему. Они пользовались завезенными британцами технологиями, но пренебрегали ограничениями, делавшими из Индии сырьевой придаток и оставлявшими метрополии все процессы с высокой прибавочной стоимостью. В 1877 году Тата занялся текстильным производством и основал свою первую ткацкую фабрику в Нагпуре, что в 700 километрах от Бомбея вглубь материка, используя для доставки продукции в бомбейский порт железные дороги. Фабрика, названая Empress Mill в честь принятия королевой Викторией титула императрицы Индии, выпускала неплотную хлопчатобумажную ткань для китайского рынка, поскольку ткани высокой плотности могли производиться только в Британии. Примеру Таты последовали и другие предприниматели, и вскоре поперек острова Бомбей пролег промышленный пояс ткацких фабрик, каждая из которых находилась в непосредственной близости от железнодорожного узла и морского порта. К началу XX века на 82 предприятиях там работало 73 тысячи рабочих^3 – текстильная промышленность стала ведущей отраслью города.

Рабочие, трудившиеся на расположенных к северу от центра города фабриках, видели в чудесах современной цивилизации, которые промышленники вроде Джамшеджи Таты использовали к собственной выгоде, едва ли не заговор против них самих. Усовершенствование городской электросети и введение электрического освещения стало для их работодателей поводом ввести 16-часовой рабочий день^4. Вагоны новой трамвайной сети, которой управляла зарегистрированная в Лондоне компания Bombay Electric Supply and Tramways, известная каждому горожанину под своим звонким акронимом BEST, проносились мимо бредущих на работу индийцев – их дневная зарплата просто не покрывала стоимости билетов. Не имея возможности ездить на фабрики, рабочие массово селились возле них. Когда спрос на жилье стал заметно превышать предложение, стоимость аренды приличных квартир в Бомбее взлетела до уровня Лондона или Парижа^5. В расположенных на материке Калькутте и Мадрасе крестьяне, хлынувшие туда в поисках работы, просто возводили импровизированные деревни на любой незанятой территории, но в urbs prima жилье для промышленных рабочих стало прибыльным бизнесом. Владельцы фабрик принялись строить для своих работников жилые здания особого, характерного только для Бомбея вида. Поняв, с какой прибылью для себя можно распихивать людей по крошечным помещениям, к делу подключились и частные предприниматели.

В результате возник уникальный для Бомбея тип жилища – «чоул». Этот ответ шанхайским лилонгам представлял собой приземистое пяти-семиэтажное здание с центральным двором, в открытые коридоры вокруг которого выходило от 300 до 400 квадратных шестиметровых комнатушек. Статистика за 1911 год свидетельствует, что в таких примитивных жилищах ютилось 80 % населения города^6. Несмотря на ужасающие условия внутри, фасады построенных индийскими мастерами чоулов нередко украшались архитектурными деталями, которые придавали трущобам толику внешнего благородства. Часто встречались богато украшенные резьбой деревянные балконы и ставни, а иногда вход во двор чоула был исполнен в виде характерной для периода Великих Моголов дворцовой арки, что давало в корне неверное представление об истинном положении его обитателей.

Большинство жителей чоулов приезжали в Бомбей в ранней юности; покинув свои деревни на материке, они перебирались через пролив и оказывались на острове. Исследования 1921 года показали, что 84 % горожан родились не в Бомбее^7. Для них это было путешествие в абсолютно новую Индию, совсем непохожую на деревни с населением не более 5 тысяч человек, где жило подавляющее большинство их соотечественников^8. Вырванные из привычной среды, обитатели чоулов пытались сохранить свои традиции: в каждом здании, как правило, жили представители одной секты или касты, а свадьбы и прочие праздники справлялись всем миром во дворе.

Но, несмотря на все усилия умелых резчиков по дереву и чтящих обычаи жителей, перенаселенность сводила на нет любые попытки по-настоящему обжить эти пространства. Чоулы часто сравнивали с казармами, но больше они походили на человеческие ульи, где одинокие мужчины в буквальном смысле сидели друг у друга на голове. В каждой комнатке жило от пяти до десяти человек, а единственным удобством там была небольшая раковина, где стирали белье и мыли посуду^9. Спали, как правило, прямо на деревянных полах. Туалет был в лучшем случае один на этаж. Как отметил шотландский профессор, преподававший градостроительство в Бомбейском университете, чоул был не «человеческим жилищем, а складом человеческого материала!»10.

Но кому-то повезло еще меньше. Тем, кто не мог позволить себе даже место в чоуле, оставалась улица. Американский писатель Марк Твен описывал свое посещение Бомбея в 1896 году: «На улицах повсюду лежат местные – их многие сотни. Они спят, растянувшись во весь рост, с головой укутанные в одеяло. Они так безучастны и неподвижны, что больше похожи на мертвых»11.

Смертность от эпидемии чумы, разразившейся в тот самый год, когда Твен посетил город, была так высока, что перепись 1901 года показала, что население Бомбея за последнее десятилетие сократилось. Упадок urbs prima in Indis получил подтверждение в цифрах. Но именно Бомбей не мог позволить себе упадка. В соответствии с идеологией Раджа право британцев на управление Индией подтверждалось тем, что они несут индийцам «прогресс» и развитие. А Бомбей был основным символом этого прогресса, выставкой достижений западных технологий, на которой населявшим субконтинент массам демонстрировалось будущее процветание. Над образцовым современным мегаполисом во всех смыслах господствовала четырехметровая статуя богини Прогресса, обозревавшая Бомбей с крыши вокзала Виктория. И хотя Бомбей никогда не был политической столицей Раджа – эта роль сначала была отведена Калькутте, а в 1911 году передана Дели – он был экономической и, что еще более важно, идеологической столицей. Чтобы вернуть город на путь процветания, на рубеже веков британцы предприняли свой самый крупный градостроительный проект со времен сэра Бартла Фрера. Патерналистски воспринимая свое правление как священный долг, выполнение которого ставилось под сомнение упадком Бомбея, британцы приложили немало усилий, чтобы даровать своим индийским подданным современный и здоровый город.

Эта задача была возложена на Бомбейский трест по переустройству города, учрежденный во время эпидемии чумы с тем, чтобы методами архитектуры и городского планирования способствовать улучшению санитарной ситуации. Из четырехэтажного готического здания с грузной статуей королевы Виктории у входа, где располагался офис треста, по всему городу расходились отряды архитекторов и инженеров в пробковых шлемах. Первой и главной задачей треста было решить вопрос жилищных условий в чоулах, где плотность населения достигала 300 тысяч человек на квадратный километр^12. Новые образцовые чоулы трест стал строить из кирпича и бетона, а не из дерева, как обычные; в них было от трех до пяти этажей, а комнаты имели площадь в одиннадцать квадратных метров^13 – почти в два раза больше, чем в чоулах текстильных компаний и частных застройщиков, из-за которых на город и обрушилась чума. Таким образом в тресте рассчитывали снизить плотность населения в этих кварталах до 125 тысяч человек на квадратный километр^14. Кроме того, отряды в пробковых шлемах перестраивали город целыми районами, насильно выселяя во временные пристанища тысячи людей, чтобы проложить новые улицы и построить новые кварталы чоулов.

В районе базаров за вокзалом Виктория, где во времена Ост-Индской компании селилась основная масса индийцев, дома стояли в случайном порядке и практически впритык; если прежде в этом и было некое обаяние старины, то перенаселенность индустриальной эпохи окончательно свела его на нет. С 1901 по 1905 год трест отстроил эту часть города практически заново. Через весь остров была проложена широкая Принцесс-стрит, по которой свежий воздух с Аравийского моря доходил до Крофорд-маркета, основного продуктового рынка Бомбея, чьим мясным и прочим рядам вентиляция была жизненно необходима. Кроме того, по новой артерии жители центра города могли попасть прямо к морским пляжам.

Новые широкие улицы связали разрозненные анклавы Бомбея в единый город. То, что урбанист Маршалл Берман писал о Париже барона Османа, подходит и для преображенного трестом Бомбея: «В ходе нового строительства были снесены сотни домов, выселены тысячи людей, разрушены целые районы… но впервые в своей истории город открылся для всех его обитателей. Теперь там можно было передвигаться не только по соседним кварталам, но из одного конца в другой. Город стал единым физическим и человеческим пространством»15. При этом, как водится, затеянная британцами грандиозная модернизация посеяла семена, всходы которых обрушат британское правление; проложенные трестом бульвары объединили многонациональный город, которым можно было управлять только с помощью тактики «разделяй и властвуй».

Хотя жизнь в чоулах всегда отчасти сохраняла традиционный деревенский уклад, трудясь на одних фабриках люди из разных регионов, исповедовавшие разные религии, начали воспринимать себя как новую общность – рабочий класс. Очутившись в имперском мегаполисе, власть над которым принадлежала британцам, они все реже воспринимали себя гуджаратцами или тамильцами, последователями индуизма или джайнизма и все чаще – индийцами. Индийский национализм начинался как довольно робкое движение представителей англоговорящий элиты с университетским образованием, которые, собравшись в Бомбее в 1885 году, создали Индийский национальный конгресс. Однако к началу XX века он уже черпал силы в среде промышленных рабочих, готовых к куда более жестким требованиям в вопросе самоуправления Индии. Когда в 1908 году редактор националистической бомбейской газеты Бал Гангадхар Тилак был осужден за подстрекательство к мятежу, после того как позволил себе опубликовать призыв к самоуправлению, в ответ забастовали тысячи бомбейских рабочих-текстильщиков^16. По мере эскалации напряженности британцы прибегали к все более реакционным мерам, пока, наконец, по лукаво названному Закону о защите Индии, принятому во время Первой мировой войны, не разрешили себе задерживать индийцев без предъявления обвинения и судить их без коллегии присяжных.

Тем временем сотрудники Бомбейского треста по переустройству города пребывали в неведении относительно механизмов, запускаемых ими посредством изменения социальной ткани города. Они как ни в чем не бывало налаживали сообщение между прежде разрозненными рабочими районами и строили проспекты, по которым смогут пойти демонстрации протеста. Чиновники полагали, что просто наводят западный порядок в бестолково устроенном восточном городе, который разросся вокруг их тщательно спланированного центра. Но при всех попытках треста привить британские манеры рукотворному острову у империалистов в пробковых шлемах выходило лишь поспособствовать зарождению новой, неповторимо бомбейской формы необузданного гибридного урбанизма.

Наряду с первоочередной задачей улучшения санитарного состояния жилых районов Бомбея, трест взялся и за борьбу с хаосом и толкотней в деловом центре города. Полвека прошло с тех пор, как сэр Бартл Фрер приказал срыть крепостные стены, а коммерческая активность по-прежнему протекала на все тех же многолюдных улицах к югу от вокзала Виктории. И хотя во времена Раджа в Бомбее было не сыскать и следа от старых укреплений, жители города по-прежнему (впрочем, как и по сей день) называли центр «Фортом». Пытаясь навести порядок на главной артерии района Хорнби-роуд, трест выпустил предписание, гласившее, что все здания на ней, вне зависимости от архитектурного стиля, должны быть приблизительно одной высоты, а на первом этаже каждого должна быть устроена крытая галерея. Вместо обычного тротуара, аркады по всей длине Хорнби-роуд создают тенистые проходы, которые, перетекая один в другой, защищают пешеходов от палящего солнца и тропических ливней. Хотя отделения на Хорнби-роуд открыли такие лидеры западного бизнеса, как британское туристическое агентство Thomas Cook и американский фотогигант Kodak, в целом улица была куда более индийской, нежели Невский проспект – русским или Нанкинская улица – китайской. Несмотря на все усилия, строгие британские порядки под ее арками так и не прижились. В галереях царили индийские торговцы, предлагавшие газеты, кокосовые орехи, самсу и все остальное, что им только удавалось раздобыть. Улица стала деловым районом гибридного типа; ее «базар под викторианскими аркадами»17 – такое меткое определение дали ей два индийских историка архитектуры – был гремучей смесью индийского деревенского рынка и главной торговой улицы английского города. Ни urbs prima, ни его обитателей укротить так и не удалось.

Даруя здоровый и просторный город своим индийским подданным, британцы надеялись ослабить позиции тех, кто призывал к самоуправлению, однако из-за патернализма, на котором основывалась вся его деятельность, трест в итоге стал козлом отпущения. Многие «жители трущоб», которых британцы переселяли в «улучшенные» районы, не хотели сниматься с насиженных мест, поскольку ценили свое традиционное сообщество выше любых материальных выгод, которые мог предложить им трест. Жители чоулов, как и их владельцы, выступали против сноса своих зданий и, мешая городскому обновлению, подавали тысячи прошений и судебных исков^18. Многие горожане в итоге отвергали предложения переселиться в свежепостроенные здания в новых районах и вместо этого находили или строили себе жилища поближе к разрушенным домам.

Для бомбейцев трест стал воплощением всего самого унизительного в британском правлении. Сама концепция его деятельности, которая заключалась в том, что колониальные власти милостиво жалуют современную жизнь своим подданным, высвечивала неприглядную суть Раджа. Наложенные Британией экономические ограничения означали, что даже в самом современном городе Индии чудеса современного мира нужно было импортировать из Англии, а не создавать на месте. В условиях таких ограничений к началу XX века Индия стала основным рынком сбыта британского промышленного оборудования. А прямо через пролив от этой витрины современной архитектуры и передового городского хозяйства огромный субконтинент по-прежнему оставался намеренно недоразвитым. Используемая исключительно как сырьевой придаток, экономика Индии эпохи прямого правления с годами становилась все более сельской и все менее промышленной. Хотя в уверениях британцев, что они делают из Бомбея город будущего, и была доля правды, для всей остальной Индии они обращали время вспять.

Усвоив преподнесенные им британцами уроки, представители индийской элиты Бомбея начали использовать архитектурные и градостроительные проекты для подтверждения своей способности к самостоятельному управлению. Вместо того чтобы благодарно принимать инфраструктурные дары британской администрации, они решили построить свой современный город. Для начала индийцы обеспечили себе те учреждения, куда их не допускали британцы. Но чуть погодя местные архитекторы начали застраивать в собственном неповторимом стиле целые районы Бомбея.

Первым таким общедоступным учреждением нового века стал Taj Mahal Hotel промышленника Таты. По городской легенде, однажды ему отказали в номере в одной из самых изысканных гостиниц Бомбея из-за цвета его кожи. Остро переживая унижение, бизнесмен решил открыть собственный, еще более роскошный отель. Многие считают эту историю апокрифом; в конце концов кто-кто, а уж Тата точно знал, что для клиента английской гостиницы у него слишком темная кожа. Но одно не вызывает сомнений: именно он построил самый роскошный отель в городе – Taj Mahal.

Проектировать отель, достойный имени величайшего индийского памятника – беломраморного мавзолея, сооруженного в XVII веке падишахом империи Великих Моголов Шах-Джаханом в память о своей любимой жене, – Тата доверил индийскому инженеру по имени Раосохиб Ситарам Хандерао Вайдья, который руководил строительством здания Бомбейской муниципальной корпорации по проекту Фредерика Уильяма Стивенса. Как и здание Стивенса, Taj Mahal Hotel, который после смерти Вайдьи достраивал английский инженер У.А. Чемберс, сочетал в себе готические и индо-сарацинские формы. Луковичные купола по углам напоминали об оригинальном Тадж-Махале, а характерные для арабской архитектуры ажурные резные решетки на окнах, которые пропускают прохладный воздух, но защищают от палящего солнца, еще больше подчеркивали эстетику эпохи Моголов. Центральный граненый купол, похожий на купол вокзала Виктория, свидетельствует о том, что архитектурные формы, использованные в свое время Стивенсом, не были отвергнуты местным населением как европейская подделка, но, напротив, стали восприниматься как нечто сугубо бомбейское. В распахнувшем двери в 1903 году отеле к услугам гостей всех национальностей, цветов, каст и вероисповеданий были американские вентиляторы, немецкие лифты, турецкие бани и – внимание – английские консьержи.

Открытый для всех рас Taj Mahal Hotel был детищем англоговорящей индийской элиты, созданным ею для самой себя. Вскоре наиболее просвещенные британцы тоже стали поощрять создание таких чуждых сегрегации учреждений. Престижный спортивный клуб Willingdon был создан в 1917 году после того, как британского губернатора Бомбея лорда Виллингдона не пустили в предназначенный только для белых клуб Gymkhana, поскольку он был со своим приятелем магараджей. Посещаемый в основном индийцами Willingdon с его площадками для крикета, поло, гольфа и тенниса, ни в чем не уступал бомбейским спортивным клубам для белых. Это был еще и знак потрясающих перемен, произошедших в сознании индийских горожан, которые всего полвека тому назад смеялись над спортивными увлечениями английских чиновников. В 1863 году Говинд Нараян писал: «Нашим людям… кажется странным, что высокопоставленные англичане с таким удовольствием бросают и ловят мяч. “Почему англичане играют, как маленькие дети?” – восклицают они»19. Нараян, будучи англоманом, дает своим читателям мудрые пояснения: «Оттого англичане здоровы и подтянуты, что играют в подвижные игры». К началу XX века его западнические взгляды явно возобладали.

Начав в первые годы XX века с создания общедоступных версий британских учреждений вроде Willingdon, к 1930-м годам бомбейцы дошли до осуществления собственных представлений о том, каким должен быть современный город. Символично, что их новый Бомбей было решено построить на новых землях, отвоеванных у Аравийского моря. Процветающий город уверенно глядел в будущее – даже кризис 1929 года, после которого западные страны вошли в десятилетний период упадка, стал лишь легкой встряской для Бомбея, чье население за эти годы увеличилось почти на 30 %20. Именно теперь пришло время для осуществления плана, который долгие годы был пятном на репутации города: осушения залива Бэк-Бэй. Грандиозные прожекты создания приморского жилого района, впервые появившиеся во время вызванного Гражданской войной в Америке хлопкового бума, достали с полок, сдули с них пыль и привели в соответствие с новыми условиями. На осушенной территории индийцы впервые в истории смогли претворить в жизнь собственное видение бомбейской современности.

Возобновление работ в заливе Бэк-Бэй совпало с распространением нового архитектурного стиля – ар-деко. В Бомбее в нем начали строить молодые индийские архитекторы, многие из которых обучались за границей – в то время как их британские коллеги простаивали из-за Великой депрессии в метрополии, болезненно реагируя на набирающее силу движение за независимость и принимая в штыки все формы модернизма, которые так радикально порывали с имперской неоготической традицией города. В течение двух десятилетий бомбейские архитекторы создали один из величайших в мире ансамблей в стиле ар-деко, который, превосходя по размерам шанхайский, уступает только американскому Майами-Бич.

В 1935 году работы в заливе Бэк-Бэй привели к появлению полосы земли вдоль западной границы парка на Овальном майдане. В 1860-х сэр Бартл Фрер выстроил для своих современных учреждений ряд неоготических зданий по восточной стороне парка, оставив с запада свободный выход к морю. В конце 1930-х здесь выросла линия из 31 жилого дома в стиле ар-деко^21. Во впечатляющей городской панораме, которая сохранилась по сей день, два видения бомбейской современности, воплощенные в разных архитектурных стилях, глядят друг на друга через парк.

Осушенные территории застраивались в соответствии со строгими нормативами, оговаривавшими высоту зданий и используемые материалы, главным из которых был железобетон. Но эти рамки не помешали полету творческой фантазии. Архитекторы и мастера декоративно-прикладного искусства старались перещеголять друг друга в роскошных надписях с названиями домов («Пальмовый сад», «Солнечный луч» или «Лунный свет»), в лепных барельефах пальм, солнечных лучей и океанских волн на фасадах и в гравировке на стеклах парадных дверей. Комфортная жизнь селившихся тут промышленников, коммерсантов, юристов и докторов бурно растущего города соответствовала всем стандартам мировой буржуазии, что стало возможным в бомбейской жаре благодаря изобретению потолочного электровентилятора.

Линия зданий в стиле ар-деко через площадь от викторианской застройки времен Фрера обозначила новую ипостась Бомбея – города, который стал задавать тон, преодолев стадию колониального подражательства. Если заказанная Фрером копия оксфордского колледжа была построена спустя пятьсот с лишним лет после основания английского Оксфорда, то теперь Бомбей шел в ногу с ведущими городами мира. И если здание университета было полностью спроектировано в Лондоне архитектором, который даже никогда не бывал в Индии, то основную массу жилых домов на другой стороне Овального майдана построили индийские архитекторы. В отличие от фреровской викторианской неоготики, которая с почтением оглядывалась на европейское прошлое, бомбейское ар-деко уверенно смотрело в общемировое будущее.

Неоготическая архитектура, механически перенесенная на индийскую почву, имела – и должна была иметь – отчетливо британский характер; архитектура ар-деко была наднациональной по сути. В Бомбее ар-деко становилось бомбейским так же непринужденно, как в Америке – американским. Заимствуя элементы дизайна у кораблей и аэропланов, на которых современные путешественники перемещались по всей планете, этот стиль воплощал собой космополитичный мир проницаемых границ. Еще до начала эпохи прямого правления Бомбей уже был городом, где бок о бок жили люди со всех концов света. Но только теперь его архитектура стала, наконец, отражать эту общественную реальность.

Состоятельные горожане, населявшие новые кварталы, не отказывали себе в удовольствиях, которые сулили им множащиеся по всему городу заведения, открытые для представителей всех рас. Если в сельских районах Индии семейные пары по традиции проводили свободное время дома, в Бомбее ужин в городе стал для них привычным развлечением. В неоклассицистском здании Королевского оперного театра с высеченными на фасаде британскими флагами и статуей Шекспира на фронтоне публике предлагались все более разнообразные вечерние программы. В Taj Mahal Hotel играли гастролирующие по всему миру джаз-банды, которые отсюда нередко отправлялись в охваченный джазовой лихорадкой Шанхай. На бомбейской сцене выступали и всемирно известные артисты – к примеру, петроградская балерина Анна Павлова.

Но главным выражением нового бомбейского космополитизма стал кинематограф. Поход в кино был для бомбейцев не просто городским ритуалом; сами фильмы переносили их в те места, куда они не могли позволить себе съездить, и рассказывали им о культурах и сферах жизни, с которыми в реальности они вряд ли столкнулись бы. Со временем бомбейцы стали производить фильмы с тем же азартом, с каким раньше их смотрели, что в итоге привело к созданию крупнейшей в мире киноиндустрии.

Корни явления, известного как Болливуд – сегодняшней кино-мекки, где ежегодно производятся сотни фильмов, – уходят глубоко в прошлое. Кинопроизводство возникло в Индии в 1896 году, одновременно с Западом. Первый индийский художественный фильм вышел на экраны в 1913 году. В эпоху немого кино язык не имел принципиального значения, но когда в кинематограф пришел звук, индийцы дебютировали в этой технике в 1931 году, всего четыре года спустя после американского «Певца джаза». В течение 1930-х годов кинопроизводство становилось все более важной частью бомбейской экономики и в конце концов начало конкурировать с текстильной промышленностью за положение ведущей отрасли города.

Не менее важным для Бомбея был и кинопрокат. Первый публичный сеанс «движущихся картинок» прошел под открытым небом на Овальном майдане в 1905 году. Всего два года спустя на Хорнби-роуд стали появляться первые кинотеатры. К 1917 году огромный зал в Королевском оперном театре несколько раз в неделю заполнялся желающими посмотреть кино, а не живое представление. К 1933 году в городе было более шестидесяти кинотеатров, а в 1939-м – почти триста^22.

Помимо количества, поразительным образом росло качество бомбейских кинотеатров. В 1930-х годах в городе начали появляться великолепные площадки в стиле ар-деко. Первым в этом ряду стал кинотеатр Regal Cinema, спроектированный Чарльзом Фредериком Стивенсом, сыном архитектора вокзала Виктория Фредерика Уильяма Стивенса. Кинотеатр открылся в 1933 году одним из фильмов Лорела и Харди; фасад здания украшают барельефные маски трагедии и комедии, а также вертикальная неоновая вывеска. Внутри на зеркале над лестницей выгравирован силуэт «Оскара» в человеческий рост. Кинотеатр был оборудован по последнему слову техники: тут имелись подземный гараж и роскошная для той эпохи система кондиционирования воздуха.

В феврале 1938 года череду жилых домов вдоль Овального майдана замкнул кинотеатр Eros – зиккурат в соответствующем его расположению стиле ар-деко. В спроектированном архитектором Сорабджи Бедваром по заказу предпринимателя из Карачи кинотеатре центральный вход расположен на скругленном сгибе углового фасада под уступчатой цилиндрической башней, напоминающей перевернутый телескоп. Красный песчаник из Агры – исторической столицы Великих Моголов – сочетался в его внешней отделке с кремовой штукатуркой, типичной для бомбейских зданий в стиле ар-деко: это была точно характеризующая город смесь индийских традиций и новейших мировых тенденций. Внутри круглый атриум отделан черным и серым мрамором и украшен барельефами с полногрудыми серебристыми нимфами на лазоревом фоне. В самом зале посетителей ждали мягкие кресла американского производства и кинопроектор, собранный в Толедо, штат Огайо.

Вскоре после того как Eros так высоко поднял планку дизайна кинотеатров, чуть севернее, тоже на отвоеванной у моря территории, открылся Metro. Если в Regal и Eros с их «Оскарами» и импортными креслами явно чувствовалось американское влияние, то Metro был уже прямым порождением Голливуда – кинотеатр построила одноименная лос-анджелесская корпорация Metro-Goldwyn-Mayer. Считая Индию перспективным рынком для своих картин, MGM на 999 лет арендовала участок, где до того располагались конюшни британских военно-воздушных сил – анахронизм на грани оксюморона.

Калифорнийская студия, основанная двумя еврейскими эмигрантами из Российской империи (Голдвин был урожденным Гелбфишем, а Майер – Меером), наняла архитектора Томаса Лэмба – работавшего в Нью-Йорке шотландца, который специализировался на строительстве театров. Заостренная кверху металлическая вывеска, отмечающая угол здания, и ступенчатая башня над входом помогли Лэмбу создать ощущение вертикальности, придававшее такую притягательность американским небоскребам ар-деко вроде Рокфеллеровского центра. Внутри с потолка спускались почти пятиметровые стеклянные люстры, напоминавшие подвешенные вверх тормашками небоскребы Эмпайр-стейт-билдинг. В зале же не только полторы тысячи кожаных кресел и проекционное оборудование, но даже ковровое покрытие – и то было привезено из Америки^23.

Газетная реклама гала-вечера в честь открытия – черно-белое изображение кинотеатра с фирменными львами MGM по краям – обещала «кино для всего Бомбея» и приглашала всех горожан «вне зависимости от места жительства»24: прозрачный намек на то, что кинотеатр открыт для людей всех рас и вероисповеданий. Однако, поскольку и материалы, и архитектура, да и репертуар, ограниченный голливудскими фильмами MGM, – все тут было американским, новый кинотеатр давал повод усомниться в самобытности бомбейского варианта современности. Более того, Томас Лэмб построил для MGM еще несколько практически идентичных кинотеатров в других городах, включая Калькутту и Каир, и это лишь усиливало подозрения, что Бомбей как был, так и остался лишь звеном в длинной цепи западных подделок.

Отшатнувшись от подобных мыслей, город, когда-то захваченный идеями Дадабхая Наороджи сделать британское правление в Индии более британским, теперь внимал новому лидеру националистов по имени Мохандас Ганди. Пока индийцы бездумно заимствуют или принимают элементы британской системы, к чему привыкли столь многие жители Бомбея, Индия никогда не получит реальной независимости, считал Ганди. Даже при достижении политической независимости это приведет лишь к «британскому правлению без британцев»25, к созданию несуразного южноазиатского «Англистана». Вместо этого Ганди призывал индийцев вдохнуть новую жизнь в традиции, сложившиеся задолго до индустриальной эпохи. Чтобы вернуть себе страну, учил Ганди, индийцы должны вернуться к истокам своей самобытной цивилизации, отвернувшись от urbs prima с его западными соблазнами.

В случае с Ганди недовольство Бомбеем и его идеологией объяснялось досадой отвергнутого влюбленного. В молодости Мохандас был очарован городом; получив юридическое образование в Англии в начале 1890-х годов, он немедленно переехал в Бомбей. Как и многие амбициозные англоговорящие индийцы, он явился в urbs prima ревностным неофитом, готовым пасть к ногам богини Прогресса. Сочетание британского образования и типичных бомбейских устремлений выдавали в Ганди характерный продукт эпохи прямого правления. Однако город отверг его; молодой человек обнаружил, что не дотягивает до уровня ведущих бомбейских адвокатов. Не сумев преуспеть на сверхконкурентном юридическом поприще Бомбея, Ганди отправился искать счастья в британские владения в Южной Африке. К моменту возвращения в 1915 году его не встретившая взаимности любовь обернулась презрением. «Для меня возвышение таких городов, как… Бомбей, – скорее повод для скорби, нежели для восторгов», – жаловался Ганди в зрелые годы^26.

В 1919 году Ганди основал в Бомбее организацию «Сатьяграха сабха» («Совет стремления к истине») и дал старт движению несотрудничества, направленному против британского колониализма. На начатую Ганди кампанию ненасильственного сопротивления, включавшую бойкот британских товаров, публичное нарушение установленных британцами ограничений экономических и гражданских свобод индийцев и отказ от выхода под залог при аресте, британцы ответили небывалой со времен восстания сипаев волной насилия. Чтобы унизить протестующих, им устраивали публичные порки, а иногда подвергали так называемым «необычным наказаниям»: тыкали носом в землю или заставляли стоять весь день на палящем солнце. Репрессивные законы применялись с почти комической неразборчивостью: так, 11-летний мальчик был осужден за объявление войны королю Англии. В пенджабском городе Амритсар в 1 500 километрах к северу от Бомбея чересчур усердный генерал Реджинальд Дайер, чтобы разогнать несанкционированную мирную демонстрацию, приказал своим солдатам снова и снова стрелять по зажатой на главной площади толпе – тогда погибли 370 человек^27. По возвращении в Англию Дайер заявил, что сожалеет только о том, что у солдат кончились патроны. Его встретили как героя и наградили 30 тысячами фунтов стерлингов, собранными по подписке, которую организовал поэт Редьярд Киплинг^28 – уроженец Бомбея и сын профессора скульптуры в Школе искусств сэра Джей-Джея. Именно Киплинг определил империализм как «бремя белого человека» в своем стихотворении на Бриллиантовый юбилей королевы Виктории.

Ганди был потрясен кровопролитием, однако тактика пассивного провоцирования империалистов на насильственные действия, когда из-под элегантной личины британской «цивилизаторской миссии» проглядывали жестокость и кровожадность, не чуждые даже тамошним поэтам, вполне соответствовала его цели. Ганди утверждал, что современная британская цивилизация, которая объявляет свободу и равенство своими базовыми принципами, на самом деле основана на неутолимой жажде завоеваний, милитаризме и насилии. По идее, целью Раджа было заслужить право управлять Индией без применения силы. Однако для Ганди империализм строился на жестоком порабощении вне зависимости от риторического покрова.

Чтобы сформулировать свои претензии к системе прямого правления, Ганди понадобилось не одно десятилетие. Когда он возглавил индийское движение за независимость, махатма («великая душа») повел своих последователей по той же дороге, что прошел он сам: от очарования британским прогрессом и городом, его воплощавшим, – до отрицания и того и другого. Модно одетым юношей Ганди примерял на себя образ викторианского денди, брал уроки танцев и учился играть на скрипке. Будучи вегетарианцем с рождения, он даже тайно экспериментировал с мясоедением. (Британцы искренне полагали, что правят Индией потому, что они сильные и мужественные любители мяса, в то время как индийцы – слабые женоподобные вегетарианцы.) Однако опыт жизни в Южной Африке заставил молодого Ганди пересмотреть свои англофильские взгляды.

Именно в Южной Африке, оказавшись на средней ступени расовой пирамиды, верхушку которой составляли белые, а самый низ – черные африканцы, Ганди впервые почувствовал себя «индийцем». Активно выступая против дискриминации, он не только стал видным борцом за права своих соотечественников в Южной Африке, но и впервые задумался о том, что это значит – быть индийцем. Прежде он воспринимал себя как гуджаратца, как члена касты торговцев или как индуиста, но ни одна из этих составляющих его личности не была ключевой в формировании его представлений о жизни, характерных для современного подданного Британской империи. Только в Южной Африке Ганди смог оценить индийские традиции, которые ранее он так настойчиво обходил.

Новая философия Ганди зиждилась на трудах двух мыслителей – британского критика индустриальной современности и пожилого русского графа, который, как и Ганди, вырос в стране, где европеизация была навязана народу сверху, и, как и Ганди, разочаровался в таком порядке вещей. Первым был покойный Джон Рёскин, художественный и архитектурный критик, вставший на защиту традиционных, укорененных в национальной культуре декоративно-прикладных ремесел в бездушном индустриальном мире массового производства. Вторым – Лев Толстой, великий писатель, видевший в христианском пацифизме путь к избавлению от построенного на насилии современного мира. К письму, которое молодой Ганди отправил старику Толстому, индийский адвокат приложил английское издание своей брошюры 1909 года «Хинд Сварадж» («Самоуправление Индии»), написанной им всего за девять дней морского путешествия из Лондона в Южную Африку^29. В ответном послании Толстой пожелал Ганди успехов в его антиимпериалистической борьбе и похвалил его сочинение в написанном от руки по-английски письме: «Я прочел вашу книгу с величайшим интересом, так как я думаю, что вопрос, который вы в ней обсуждаете, – пассивное сопротивление, – вопрос величайшей важности не только для Индии, но и для всего человечества»30.

Помимо стратегии ненасильственного сопротивления империи в «Хинд Сварадж» Ганди в общих чертах обрисовал свое видение истинной индийской независимости. Свобода, по Ганди – это нечто большее, чем получение индийцами контроля над созданными британцами властными структурами. Этот путь приведет лишь к созданию «Англистана» – материалистичной, индустриализированной Индии под властью надменных олигархов. «Глупостью было бы думать, что индийский Рокфеллер будет чем-то лучше американского Рокфеллера», – предупреждал Ганди^31. Напротив, Индии следует вернуться к корням, к живым деревенским традициям натурального хозяйства и ремесленного производства, чтобы в итоге создать более гуманную альтернативу навязанной британцами системе. «Спасение Индии в том, чтобы разучиться всему, чему она научилась за последние пятьдесят лет, – писал Ганди. – Железные дороги, телеграфы, больницы, адвокаты, врачи и тому подобное – все должно уйти в небытие, а так называемые высшие классы должны научиться жить по совести, в соответствии с религиозными предписаниями – жить неспешной жизнью крестьян»32. Для Ганди лицемерие британских империалистов, которые строили современные города наподобие Бомбея, но намеренно не развивали внутренние районы, обернулось как раз тем худом, за которым кроется добро. Ради собственной экономической выгоды сохранив нетронутой сельскую Индию, англичане сохранили древние индийские традиции. Если индийцы снова научатся любить Индию, а не ту промышленно-городскую цивилизацию, которой их соблазняли колонизаторы, они смогут освободиться сами и освободить свою страну. Чтобы победить Радж, нужно не свергать его силой, а отречься от его ценностей.

Отречься от Раджа значило отречься от Бомбея. Ведь чем был Бомбей, если не самим Раджем, воплощенным в камне и металле? Именно в Бомбее, писал Ганди, индийцы порабощены больше всего. В сельской местности – «в глубинке, не испорченной еще железными дорогами»33 – люди были по-прежнему тесно связаны с землей, работая просто ради удовлетворения своих истинных потребностей. Но в городах, с их нескончаемым трудом и ускоренным железными дорогами ритмом жизни, все были закабалены. «Рабочие на фабриках стали рабами», – писал Ганди^34. Даже богатые оказались в плену у своей ненасытности. Обеспеченный юрист, который целыми днями носился взад-вперед по майданам, представляя своих клиентов в Высоком суде, чтобы иметь возможность провести вечер в кинотеатре Eros, был в конечном счете немногим свободнее, чем обычный трудяга, бредущий с трижды проклятой фабрики в свой зачумленный чоул. «Раньше людей порабощали грубой физической силой, а сегодня они становятся рабами, поддаваясь искушению деньгами и роскошью, доступной только за деньги, – учил махатма»35. «Мы не можем осуждать владельцев заводов; мы можем им только посочувствовать»36. Бомбей с его фантастическими зданиями, шансом выбиться в люди и свободой кардинально менять свою жизнь с гордостью провозглашал себя «майя-нагри» – городом-миражом. Однако Ганди видел сквозь этот мираж и призывал своих соотечественников не предаваться иллюзиям.

Чтобы его последователи открыли для себя красоту сельской Индии и преодолели соблазны Бомбея, Ганди повел их по пройденному им самим духовному пути прочь от англофилии юношеских лет. Молодой Ганди – безупречно одетый бомбейский адвокат с британским образованием – и был архетипом колониального индийца, очарованного всем английским. «Индию поработили адвокаты… мы, люди говорящие по-английски», – признавался Ганди^37. Но если костюм и поведение молодого Ганди были воплощением идеологии Раджа, с переменой его убеждений изменился и его внешний облик. Человек, который когда-то одевался, как лондонский денди, теперь ходил в набедренной повязке из домотканой материи («кхади»), сделанной с помощью обычной прялки, которую индийцы веками использовали до появления британских ткацких станков и огромных текстильных фабрик. По Ганди использование домотканой материи наносило удар в самое сердце колониализма. Самодостаточное кустарное производство не просто обходило экономические ограничения, по которым индийский хлопок должен был перерабатываться в ткань и одежду только в Англии, но и угрожало всему зданию промышленного капитализма. «Пока прядильное дело было живо, Индия процветала. Возьмемся же за прялки, чтобы Индия снова расцвела», – увещевал Ганди с развешанных по всему Бомбею плакатов^38.

Желая подать пример соотечественникам, Ганди публично поклялся носить только домотканую одежду. «Перед лицом Господа торжественно клянусь с сегодняшнего дня и впредь в личных целях использовать исключительно ткань, произведенную в Индии из индийского хлопка, шелка или шерсти; клянусь полностью отказаться от использования иностранных тканей, а всю принадлежащую мне иностранную одежду уничтожить. Соблюдение этой клятвы подразумевает использование только материй, сотканных вручную из вручную же изготовленной пряжи»39. В 1921 году Ганди начал общенациональную кампанию за использование домотканой материи, в рамках которой провел в Бомбее несколько митингов и собраний.

Однако, противопоставив себя символическому Бомбею, издавна увлекшему воображение колониальных индийцев образами светлого будущего, Ганди противопоставил себя и Бомбею реальному, который был сердцем индийской экономики. Махатма совершенно не скрывал, какими последствиями может быть чревата его кампания за домотканую одежду для города, который зарабатывал на промышленном производстве тканей и импорте готовых товаров. «Бремя бойкота должно главным образом лечь на Бомбей», – пояснял он, ведь именно «Бомбей контролирует индийский рынок тканей»40.

Модный, космополитичный Бомбей все чаще вызывал раздражение у Ганди, призывавшего соотечественников самостоятельно обеспечивать себя всем необходимым. «Бомбей, первейший город Индии… как будто пребывает в тяжком сне, – гневался махатма. – Мне постоянно жалуются, что пряжу в Бомбее никто не прядет. Кхади там не покупают, и не видно, чтоб кто-нибудь их носил». Но суть проблемы состояла в глобальном характере Бомбея: космополит чувствовал себя тут своим, а провинциал – иностранцем. «На любой бомбейской улице найдется лавка, торгующая импортными тканями. Они на каждом перекрестке, на каждом шагу. Лавка, где продаются кхади, кажется здесь чем-то инородным, а вот магазин, полный иностранных товаров, наоборот – родным», – делился своими наблюдениями Ганди^41.

Зная, какие убытки несут индийские коммерсанты Бомбея из-за кампании за домотканую одежду, лидеры Индийского национального конгресса пошли на компромисс. Хотя Ганди настаивал на исключительно домотканой материи, однако одежда из произведенных в Индии низкокачественных тканей была все же лучшим выбором, чем британская. В итоге руководство Конгресса заключило с текстильными магнатами Бомбея договор, по которому те обязались не закупать британское оборудование. Среди подписавших соглашение компаний была и E.D. Sassoon & Co., владельцами которой были бомбейские кузены сэра Виктора Сассуна – хозяина отеля Cathay в Шанхае. На ее рекламном объявлении того времени изображена карта Индии, на фоне которой стоит женщина в сари. Текст гласит: «Покупайте индийские ткани», и далее пояснение мелким шрифтом: «Этот знак – гарантия того, что наша ткань произведена из индийской пряжи, индийскими рабочими, индийской компанией»42. Тут явно чувствуется извиняющийся тон: компания, которая принадлежала евреям из Багдада и являлась частью семейной бизнес-империи, простиравшейся от Лондона до Шанхая, вынуждена была убеждать всех в том, какая она индийская. На самом деле она была типично бомбейской: технологически продвинутой, глобально ориентированной, лишенной расизма, современной. Но типично индийской она не была. Да и всему urbs prima, богатеющему на межконтинентальной торговле мегаполису, который всегда был одновременно и индийским, и международным, сложно было принять доктрину локальной экономической независимости, предложенную Ганди.

Однако несмотря на свое недовольство Бомбеем, Ганди мастерски использовал самый продвинутый город Индии в своих целях. Статус Бомбея как крупного узла мировой сети массовых коммуникаций дал Ганди возможность стать всемирно известной личностью с помощью проводимых тут кампаний, митингов и интервью. Именно Бомбей Ганди выбрал для старта кампании гражданского неповиновения против налога на соль – одного из многих способов, которыми британцы извлекали прибыль из природных ресурсов Индии. Когда в мае 1930 года за публичные протесты против этого налога Ганди посадили в тюрьму, на поросшем травой майдане через дорогу от вокзала Виктория сторонники махатмы каждый месяц митинговали под взглядами молчаливой богини Прогресса и куда более речистых иностранных репортеров. Вскоре в кинохронике по всему миру стали попадаться сюжеты о том, как бомбейские полицейские раз за разом разгоняют дубинками мирные демонстрации.

Отталкивающие картины полицейского насилия начали влиять на мировое общественное мнение. Первое время мало кто принимал всерьез донкихотскую фигуру Ганди с его набедренными повязками и уверенностью, что величайшую империю мира можно одолеть «стремлением к истине», однако он смог на деле продемонстрировать свое мужество. Больше того, он показал себя виртуозом публичной политики, делавшим остроумные, резкие и в то же время обезоруживающие заявления; когда его спросили, что он думает о западной цивилизации, он ответил: «Думаю, это было бы неплохо»43. В самой Британии, где политики, споря о степени автономии субконтинента, долгое время были едины в том, что Индия так или иначе должна оставаться колонией, среди левых стало появляться все больше тех, кто выступал за предоставление стране полной независимости.

Акции ненасильственного сопротивления в конце концов вылились в движение «Вон из Индии», которое возникло в 1942 году. Символическим финалом британского Раджа стало восстание матросов Королевского военно-морского флота, которые в 1946 году взбунтовались против своих офицеров на бомбейской базе. Бомбей не был охвачен восстанием сипаев 1857 года, и британцы поощрили город, сделав его крупнейшим центром своей империи. Но спустя век бомбейские военные моряки не проявили той лояльности к короне, которую в свое время продемонстрировали сипаи Британской Ост-Индской компании.

15 августа 1947 года Индия получила независимость. 28 февраля 1948 года последние британские военные покинули индийскую землю, пройдя через бомбейские «Ворота в Индию» – церемониальную арку в индо-сарацинском стиле, построенную в 1920 году в честь визита короля Георга V в жемчужину его империи. Почти столетний период прямого правления завершился. Однако свою независимость Индия получила, отрекшись от Бомбея, сбросив чары, который город навел на весь субконтинент. То что было urbs prima в империи, в республике было, казалось, обречено стать тяжким наследием колониального прошлого.

7. Три окна захлопнуты, четвертое открывается

I. Война на два фронта: Ленинград, 1934–1985

Неподалеку от национализированного Путиловского завода, в районе наивысшей концентрации памятников ленинградского авангарда раннесоветского периода, находится площадь, ставшая кульминацией модернистских чудес. В ее центре возвышается памятник ленинградскому партийному вождю Сергею Кирову, под чьим началом были построены многие из этих зданий. В развернутой цитате на пьедестале обыгрывается афоризм Архимеда о всемогуществе рычага «Дайте мне точку опоры, и я поверну землю». Ленинград, по мнению Кирова, и был такой точкой опоры.

1 декабря 1934 года Киров был застрелен возле своего кабинета в Смольном, где при царе был институт благородных девиц, в революцию – штаб большевиков, а в советскую эру размещались горсовет и горком партии. Когда новость об убийстве дошла до Кремля, где к тому моменту уже окончательно утвердился Сталин, диктатор и его верные приспешники поспешили в Ленинград на ночном поезде. Для проведения расследования группа заняла весь третий этаж Смольного. Большинство историков полагают, что это был как раз тот случай, когда убийца возвращается на место преступления; широко распространено мнение, что убийство было заказано самим Сталиным. Из колыбели революции Сталин задумал сокрушить своих соперников, поколение петроградских радикалов, совершивших большевистский переворот.

Непосредственный исполнитель, рассерженный коммунист Леонид Николаев, был арестован на месте преступления, лично допрошен Сталиным и казнен. Однако преступников нашли и среди внутрипартийной оппозиции Сталину, участников которой он отодвинул на второстепенные позиции еще в 1920-х годах. Для начала в заговоре с целью убийства Кирова, за которым должна была последовать физическая расправа с другими советскими лидерами вплоть до Сталина, обвинили четырнадцать видных деятелей коммунистической революции. Но вскоре тысячи, а затем и миллионы оказались причастны к тайной террористической организации, которой управляли предатели большевистской идеи в союзе с западными капиталистическими державами и целью которой было свержение советской власти.

Воспользовавшись убийством Кирова, Сталин издал приказ об ускоренном порядке ведения политических расследований. Гарантированные советской конституцией гражданские свободы в условиях создавшегося чрезвычайного положения были неприменимы. По новым правилам обвиняемый по политической статье мог ознакомиться с обвинительным заключением лишь за день до судебного разбирательства; он мог даже не присутствовать на процессе, а прошения о помиловании приговоренных к смертной казни более не рассматривались. Новые правила значительно упростили работу тайной полиции Ленинграда. «Врагов народа» оказалось так много, что тюремные шконки вскоре стали большим дефицитом. Жертвы репрессий, вошедших в историю как Большой террор, регулярно исчезали в ночи в черных фургонах с надписями «Молоко» или «Мясо», которые ленинградцы стали называть «воронками»1. В скором времени в «Большом доме», громадном здании Ленинградского управления НКВД, всего за пару лет до того построенном в нескольких кварталах от своего эквивалента царской эпохи, казнили по двести человек за ночь. Одного за другим арестованных спускали на лифте в подвал и расстреливали. С фабричной точностью исполнители довели длительность производственного цикла до двух с половиной минут на жертву^2.

Тщательность чисток была впечатляющей. Из 1 966 делегатов состоявшегося в 1934 году XVII съезда партии, 1 108 были впоследствии расстреляны как враги народа^3. Еще поразительнее то, что Большой террор отразился на всех хоть сколько-нибудь политически или интеллектуально активных ленинградцах – и всех, кто был как-то связан с любым из них. Вся интеллектуальная и политическая элита Ленинграда подлежала устранению; люди либо депортировались в трудовые лагеря в Сибири, либо расстреливались на месте. Среди прочих арестовали многих работников Эрмитажа – высокообразованных специалистов с широкими международными связями: кураторов восточного отдела объявили японскими шпионами. Но брали и людей из куда менее заметных учреждений. Так, арестовали библиотекаршу комсомольского клуба, в котором убийца Кирова состоял членом в 1920-е годы. А потом и ее сестру, и зятя, и всех, кто когда-либо давал ей рекомендации при поступлении на работу. В течение нескольких месяцев после убийства Кирова более 30 тысяч ленинградцев были сосланы в Сибирь^4.

Если убийство Кирова было действительно спланировано Сталиным, то это было вполне гениальное злодейство. Можно себе представить, как в июне 1934 года Сталина восхитила гитлеровская «Ночь длинных ножей», в ходе которой фюрер перебил старейших соратников по нацистской партии, прокладывая себе путь к единоличному правлению. Чтобы избавиться от основателей большевистской партии, охота на ведьм должна была начаться в Ленинграде – отсюда и убийство Кирова как предлог, – поскольку именно тут началась сама революция. Ведь только в этом городе, с его обилием космополитичных интеллектуалов, открытых для всех западных идей, армией образованных чиновников, которых при царском режиме душила система наследственных привилегий, и массой эксплуатируемых промышленных рабочих могла произойти коммунистическая революция. Война с поколением, свершившим эту революцию, обречена была стать войной с Ленинградом.

Большой террор оказался войной с Ленинградом как в буквальном, так и в метафорическом смысле. Чистка среди ленинградских революционеров означала забвение революционных ценностей наиболее европейского города России, которые состояли в любви ко всему новому и иностранному в архитектуре, искусстве, литературе и политике. Захват кремлевской власти грузинским разбойником спровоцировал взрыв той злобы, что копилась на протяжении веков, – это была месть неграмотной империи ее утонченной бывшей столице.

Начав в Смольном расследование и чистку, Сталин уехал из Ленинграда в Москву. Он будет самодержавно править Советским Союзом еще почти два десятилетия, но никогда не вернется во второй по значению город страны^5. Ленинград для него был мертв; и он сам сделал для этого все.

По замыслу Сталина Ленинград должен был стать заурядным городом. Форсированная индустриализация страны, которая всерьез началась с Первого пятилетнего плана, принятого в 1928 году, имела две задачи. Прежде всего, как и обещал Сталин, она помогла СССР догнать индустриальный Запад по техническим и экономическим показателям – хоть и ценой огромных человеческих жертв. Вторая же, тайная, цель заключалась в том, чтобы лишить Ленинград экономического превосходства. В России XIX века масштабное промышленное производство вроде Путиловского завода можно было встретить только в Петербурге, но к 1930-м такие предприятия появились по всему Советскому Союзу.

С неменьшим рвением Сталин принялся вымарывать из народного сознания представление об этом городе как о символе народного сопротивления самовластию. Стараясь стереть воспоминания о революционном мегаполисе, Сталин отменил большевистский указ о переименовании улиц вокруг Спаса на Крови, где был убит Александр II, в честь его убийц. Диктатор не считал достойными вечной памяти тех, кто восстает против властей. Сталин также приказал построить в Ленинграде новый район административных зданий, чтобы оставить исторический центр, где зародилась революция, разрушаться в запустении.

В 10 километрах к югу от старого имперского центра был проложен новый широкий Международный проспект. Его планировалось застроить неоклассическими зданиями в сталинском стиле, который быстро сменил модернистский авангард в качестве официальной архитектурной манеры советского государства. Но какой смысл менять одну неоклассику на другую? При всей формальной схожести колонн и фронтонов, стиль, определивший облик сталинского Международного проспекта, существенно отличается от классицизма имперского центра. Масштаб исторического города был соразмерен человеку – даже Зимний дворец с его тысячей комнат имеет всего три этажа в высоту и украшен изящной лепниной. Сталинские же здания подавляют прохожего своими размерами. Эта архитектура не только символизирует возвращение к порядку и авторитаризму, напоминающим об эпохе Романовых, но и провозглашает установление бесчеловечного и при этом абсолютно современного бюрократического тоталитаризма. Хотя убийцу Кирова Сталин допрашивал лично, как Николай I декабристов, основу его репрессивной машины составляли взаимозаменяемые чиновники, работавшие в непроницаемой тиши комнат для допроса, и услужливые заседатели в кафкианских лабиринтах судов. Секретной полиции буквально спускались квоты на «врагов народа», и в каждом регионе НКВД арестовывал и привлекал к ответственности заранее намеченное число людей. Один из биографов Сталина назвал его «красным царем»6, поскольку в его правлении – и в отражавшей это правление архитектуре – воплотились как самодержавный характер царизма, так и бюрократический характер большевистской диктатуры всеобъемлющего планирования.

Центральное место в проекте Международного проспекта занимал Дом Советов, титанических размеров неоклассическое здание, фасад которого выходит на огромную площадь с гигантской статуей Ленина, у подножия которой люди кажутся насекомыми. Дом Советов, строительство которого началось в 1936 году, воплощает в себе все качества, которые марксистский теоретик архитектуры и градостроительства Михаил Охитович раскритиковал в своем докладе, сделанном через месяц после убийства Кирова. В нем он обвинил зарождающийся сталинский стиль в отказе от провозглашенных конструктивистами принципов равенства и в пестовании «культа иерархии»7. Гигантское правительственное здание и соразмерный ему памятник Ленину нависли над советскими гражданами, обозначая конечную цель сталинизма, в котором поклонение правителю стало гражданской религией. Вскоре после этого выступления Охитович был арестован и умер в лагере в 1937 году.

В своей роковой речи бесстрашный Охитович отметил, что нацистские правители Германии разделяют враждебность Сталина к модернизму. В то время гитлеровская Германия и сталинский Советский Союз были заклятыми врагами, но, подметив их сходство в стремлении к диктаторскому господству, Охитович оказался пророком. В августе 1939 года оба режима ошеломили мир, подписав пакт о ненападении. В секретном протоколе к договору они поделили между собой Восточную Европу. В следующем месяце гитлеровский вермахт и сталинская Красная армия с двух сторон вошли в Польшу, начав тем самым Вторую мировую войну.

Гитлер с самого начала не собирался соблюдать мирный договор и планировал вторгнуться в Советский Союз. Прежде всего он мечтал о такой расправе с Ленинградом, по сравнению с которой сталинские казни в подвалах и депортации в Сибирь показались бы просто цветочками. Для нацистского фюрера, как и для «великого вождя советского народа», город на Неве был не просто городом, но идеей. Если Петр Великий основал Санкт-Петербург как ворота, через которые европейские технологии и культура могли бы проникать в его азиатскую империю, Гитлер рассматривал город как плацдарм низшей азиатской цивилизации на европейском континенте. Гитлер называл его «ядовитым гнездом, из которого в течение стольких лет азиатская зараза проникала в пределы Европы»8. В целях очищения европейской культуры в преддверии тысячелетней эры Третьего рейха Ленинград должен был быть уничтожен. В документе немецкого командования, представленном в качестве доказательства на Нюрнбергском процессе, говорилось: «Фюрер принял решение стереть Петербург [sic] с лица земли… Если ситуация в городе станет такой, что будет сделано предложение о его сдаче, оно должно быть отвергнуто… Выживание даже части населения такого крупного города не соответствует германским интересам»9.

Когда в июне 1941 года Германия атаковала СССР, вермахт двинулся прямо к Северной Венеции. Пока верхние эшелоны Красной армии еще оставались парализованными эффектом внезапного нападения, ленинградские хранители культуры уже приступили к работе. Не дожидаясь приказа из Москвы, высохший, лысый, белобородый директор Эрмитажа Иосиф Орбели, переживший Большой террор (его уволят уже в послевоенную чистку), собрал своих подчиненных и приказал начать упаковку сокровищ музея для эвакуации на восток, подальше от линии фронта.

Полмиллиона экспонатов были отправлены на оборудованных зенитными орудиями поездах в расположенный на азиатской стороне Урала Свердловск незадолго до того, как немцы прервали железнодорожное сообщение^10. Одной из последних эрмитажные работники упаковали скульптуру Вольтера, созданную Гудоном по заказу Екатерины Великой, а затем отправленную на чердак во время Французской революции, – один из ярчайших символов и возможностей города, и его противоречий.

Пока сотрудники Эрмитажа работали день и ночь, город вокруг них уже начинал рушиться. В сентябре 1941 года немецкие войска замкнули кольцо вокруг Ленинграда, и в загородных дворцах расположились их командные пункты. Пути продовольственного снабжения были отрезаны, а городские склады с мукой и сахаром сгорели после бомбардировок немецкой авиации. Поначалу работники пекарен поднимали полы, чтобы собрать из-под них всю муку, скопившуюся там в сытые времена, но когда кончились и эти крохи, ежемесячно от голода стали умирать десятки тысяч ленинградцев^11. Немногие городские интеллектуалы, которые пережили Великий террор, объедали клей с корешков своих книжных собраний. Простые рабочие варили кожаные ремни. Отчаявшиеся ленинградцы отправлялись к спекулянтам на Сенной рынок, чтобы обменять обручальные кольца на кусок хлеба или загадочные мясные пирожки, которые, по слухам, делались из человечины. Более миллиона человек умерли за девятьсот дней блокады^12. Ленинград стал крупнейшим в истории человечества городом, когда-либо полностью блокированным противником^13.

Когда фашистская блокада отрезала Ленинград от Москвы и остального Советского Союза, ленинградцы стали называть оставшуюся за пределами кольца Россию «материком»14. Метафорически Ленинград всегда был островом у побережья России, неукротимым городом с независимым образом мысли. Теперь война сделала его островом в буквальном смысле, оторвав от остальной страны. В 1941 году в годовщину Октябрьской революции произошло немыслимое в сталинской России событие: на проспекте Стачек, рядом с национализированным Путиловским заводом, который после убийства партийного вождя был переименован в Кировский, вспыхнули протесты. Собравшиеся там рабочие и студенты изолированного города смело призвали к свержению большевистского режима. Советские войска получили приказ стрелять в демонстрантов, но отказались подчиниться. Ситуация разрешилась, только когда нацистский снаряд упал в непосредственной близости от толпы и она рассеялась сама по себе.

Хотя сталинская тайная полиция никогда полностью не утрачивала контроль над осажденным мегаполисом, второй по величине город советского государства оказался шокирующе близко к состоянию вольной Ленинградской республики. Коммунистическое руководство города вызывало в народе презрение. В то время как норма выдачи хлеба по карточкам сократилась до 125 граммов в день^15, в столовой Смольного соблюдали только одно правило военного времени: добавки мяса не даем. Сам Смольный был немедленно закомуфлирован от налетов немецкой авиации, в то время как прославленные памятники имперского города, в том числе Исаакиевский собор и Адмиралтейство, месяцами стояли без маскировки. Многим казалось, что городские власти совсем не против того, чтобы исторический центр исчез с лица земли.

По сей день масса петербуржцев полагает, что даже в 1943 году, когда в ходе войны наступил очевидный перелом, Сталин не торопился отбрасывать нацистов от Ленинграда, чтобы ненавидимый им город был как можно сильнее обескровлен. Безо всяких догадок можно утверждать, что Ленинград, население которого из-за голода и эвакуации сократилось с трех миллионов до одного^16, был восстановлен последним из всех крупных советских городов, оказавшихся в зоне военных действий. Память о внезапном нападении, массовом голоде и нелояльности к режиму во время блокады не соответствовала официальному сталинскому мифу о «городе-герое», доблестно бросившем вызов фашистам. Неудобной была и правда о том, что отчаянная борьба ленинградцев за выживание была борьбой за их город, а не за страну. Первый директор Музея обороны Ленинграда, открывшегося всего через три месяца после освобождения, чтобы увековечить память о жертвах блокады, был приговорен к расстрелу (позже замененному 25-летним сроком), а сам музей был закрыт вплоть до эпохи Горбачева. Даже официальный Монумент героическим защитникам Ленинграда был сооружен неподалеку от Дома Советов только в 1970-х годах.

После Великой Отечественной войны, правление Сталина стало еще более великодержавным и националистическим, а ранние устремления большевиков к общечеловеческому прогрессу – устремления, зародившиеся в городе на Неве, – были преданы полному забвению. В 1943 году Сталин лишил взывавший к всемирной пролетарской солидарности «Интернационал» статуса государственного гимна СССР, заменив его ура-патриотическим сочинением, в тексте которого звучала его собственная фамилия. После войны Международный проспект, главная артерия альтернативного центра Ленинграда, был переименован в честь великого вождя. А жертвы его последней параноидальной чистки отправлялись в Сибирь или на тот свет заклейменные новым эпитетом – «космополит». Уважение к общемировым ценностям, которое всегда определяло дух города, стало основанием для расправы.

После смерти Сталина в 1953 году советский режим заметно смягчился, однако Ленинград так и остался на вторых ролях. Как во времена царской реакции, величайшие таланты города, вроде композитора Дмитрия Шостаковича и поэта Анны Ахматовой, находили возможности для самовыражения в искусстве, а не в политике, отодвигая границы дозволенного настолько далеко, насколько это было возможно. Одаренные люди часто выбирали самую черную работу, где никого не заставляли вступать в партию и по крайней мере можно было думать о чем хочешь. Одним из самых желанных мест стала несложная работа по наблюдению за общегородской системой парового отопления Ленинграда. Пока система функционировала нормально, человек мог писать музыку или сочинять стихи хоть весь рабочий день. Однако жизнь в условиях экономической стагнации и интеллектуального удушья советской системы была довольно мрачной. Из серых блочных высоток, построенных на окраинах города, люди добирались к своим застывшим в бюрократическом оцепенении рабочим местам на роскошном метро, которое открылось в 1955 году и чьи мраморные станции, «дворцы для народа», предвещали щедрое коммунистическое будущее, в которое уже никто не верил.

Альтернативу этому будущему ленинградцы, как обычно, нашли на Западе. Оправившись от драконовских мер 1949 года, когда в СССР были конфискованы все саксофоны, город стал крупным центром джазовой музыки. Интерес к рок-н-роллу пережил проклятья нового советского лидера Никиты Хрущева, который называл его «дерьмом собачьим»17. Бум рок-н-ролла подогревался европейскими туристами с финских круизных лайнеров, которые с радостью меняли свежие виниловые пластинки на водку. В ширящейся среде ленинградского художественного андеграунда слово «петербуржец» – то есть светский эстет и интеллектуал – стало одной из форм не-советской идентичности. Знаменательно, что одна из первых панк-групп города еще в начале 1970-х взяла себе в качестве названия первоначальное имя города: «Санкт-Петербург». Озадаченные партийные функционеры обвинили панк-рокеров в монархизме.

Положительным результатом снижения статуса города в советское время стало сохранение его исторического центра. Потрепанный войной и изрядно запущенный, Ленинград остался одним из самых красивых городов в мире. После блокады ленинградцев начали официально превозносить как «героических защитников города», а сами они, пережив нападки и Москвы, и Берлина, стали самыми пламенными в мире защитниками архитектурного наследия. К концу советской эпохи местное отделение Всесоюзного общества охраны памятников истории и культуры было с большим отрывом самым многочисленным во всей стране^18. Оборонительная тактика была для Ленинграда единственным способом выжить. Но пока город занимался сохранением прошлого, а не строительством будущего, его вечная мечта о преображении России по собственному образу и подобию ждала своего часа в глубоком забытьи.

II. Темные годы: Шанхай, 1937–1989

Летом 1937 года милитаристская Япония напала на Китай, намереваясь подчинить себе обширные части Азии. Осенью того же года японцы вторглись в китайские районы Шанхая и город захлестнула волна кровавых столкновений. В боях погибли около 100 тысяч китайцев, многие – в рукопашных схватках^19.

Однако для западных жителей иностранных поселений мало что изменилось. Ключ к успеху шанхайских концессий всегда был в том, что они оставались островком стабильности в море хаоса. Поскольку их государства были в мире с Японией, британцы, французы и американцы чувствовали себя безопасно в самом оке тайфуна. Весело проведя вечер в городе, шанхайландцы в смокингах и вечерних платьях поднимались на крыши промышленных складов и наблюдали за боями, кипящими в километре от них, как будто это был фейерверк.

Как это всегда случалось во времена нестабильности, поток китайских беженцев захлестнул иностранные концессии, увеличивая численность населения и стимулируя экономический рост. Похожим образом на пользу городу шли и тучи, сгущавшиеся над Европой. В конце 1930-х годов 25 тысяч немецких и австрийских евреев, лишенных гражданства нацистским режимом, осели в Шанхае – единственном городе мира, для въезда в который не требовалось ни паспорта, ни визы^20. И хотя поначалу они были обузой для города – сэр Виктор Сассун даже превратил пустующие офисы и квартиры в своем Эмбэнкмент-билдинг на набережной Сучжоу в агентство по оказанию помощи находившимся в отчаянном положении единоверцам – приток такого количества профессионалов и предпринимателей с хорошим западным образованием в скором времени обернулся благом для местной экономики. Парадоксальным образом, эти еврейские беженцы, которым их правительство заявило, что они не были и никогда не смогут стать немцами, привезли с собой германскую культуру, усилив центрально-европейскую ноту в многонациональной полифонии Шанхая. Вскоре вдоль проспектов иностранных концессий стали открываться венские кафе, а кабаре, закрытые нацистами как слишком декадентские и упаднические для фашистского Берлина, мгновенно нашли себе место в городе, где эпитеты «декадентский» и «упаднический» считались высокой оценкой. За развлекательную программу в клубе отеля Cathay теперь отвечал Фреди Кауфман, многоопытный импресарио берлинских кабаре, который был вынужден бежать из гитлеровской Германии.

Однако со временем волна конфликтов, приведших ко Второй мировой войне, накрыла и международный Шанхай. 8 декабря 1941 года, на следующий день после того, как японские самолеты напали на Перл-Харбор, суда военно-морского флота Японии прошли вверх по Хуанпу, чтобы атаковать англо-американский Международный сеттльмент. Бой был коротким. Акваторию защищал единственный британский сторожевой катер – не чета японской армаде. Когда британские моряки попрыгали за борт и поплыли к берегу, одетые в пижамы англичане, жившие в дорогих отелях Бунда, бросились им на помощь через топкую грязь. В этот же день японцы взяли Международный сеттльмент под свой контроль. Французская концессия, находившаяся в ведении марионеточного режима Виши, установленного нацистами после падения Парижа в 1940 году, продержалась до 1943 года, когда немцы без всяких церемоний передали ее своим японским союзникам. В Китае до сих пор не любят вспоминать, что именно японские супостаты наконец покончили с экстерриториальностью и освободили Шанхай от векового господства Запада.

Надеясь расположить к себе китайцев риторикой «Азиатской сферы взаимного процветания» как альтернативы «Японской империи», оккупанты подвергали западных обитателей бывшего Международного сеттльмента планомерным унижениям. Колониальный Шанхай был перевернут с ног на голову, и иностранцы вдруг стали там такими же людьми второго сорта, какими на протяжении целого столетия они видели местных китайцев. Граждане союзных держав должны были носить на предплечье красные повязки с обозначением своего гражданства («A» для американцев, «B» для британцев и т. д.), а их банковские счета были заморожены с возможностью ежемесячно снимать лишь ограниченную сумму, примерно равнявшуюся заработной плате обычного китайского чернорабочего. «Граждан враждебных государств» выдворили из отелей, ночных клубов, кинотеатров, ресторанов и баров, в которые они когда-то не пускали китайцев. В конечном итоге иностранцев согнали в собор Святой Троицы, что сразу за Бундом, и переселили в отдаленные районы города. Холостым мужчинам было велено жить на складе British American Tobacco в Пудуне. Позже около 8 тысяч иностранцев оказались в лагерях для интернированных лиц^21. Следуя рекомендациям немецких союзников, японцы переселили всех евреев Шанхая в официальное гетто неподалеку от Бродвея в бывшей американской зоне, но отказались от нацистских предложений по их физическому уничтожению.

Хотя среди китайцев и были коллаборационисты (существовало даже китайское марионеточное правительство в духе Виши под руководством Ван Цзинвэя), однако кровопролитие, которое японцы устроили при оккупации китайской части Шанхая, не говоря уже о печально знаменитой Нанкинской резне, не позволяло империи завоевать расположение китайских масс. С другими азиатскими общинами города японцам повезло больше. Будучи уроженцами колониальной Индии, сикхи, которых завозили в Шанхай для службы в полиции Международного сеттльмента, официально считались британскими подданными, однако как братьев-азиатов японцы освободили их от всех действовавших для британцев ограничений и тем самым завоевали их лояльность.

У японцев были грандиозные планы на будущее Шанхая после их окончательной победы. Они видели город как нечто гораздо более величественное, нежели один из колониальных форпостов; Шанхай должен был стать жемчужиной того государственного образования, которое они упорно не хотели называть Японской империей. Японские градостроители обсуждали несколько вариантов развития крупнейшего порта Азии в неминуемо славном будущем, где Япония будет единственной сверхдержавой континента. Кто-то призывал продолжить строительство альтернативного Бунду центра китайских националистов в Цзянване. Другие хотели сравнять с землей иностранные концессии и промышленный район Пудун, чтобы превратить оба берега реки в ультрасовременный мегаполис, связанный воедино сетью мостов и широких скоростных дорог. Императорские чиновники прогнозировали, что к 1950 году японское население Шанхая достигнет 300 тысяч человек^22. В конечном счете хвастливые оценки японцев оказались не более точными, чем проводимые шанхайландцами 1920-х годов исследования рынка недвижимости, которые обещали к середине века «растущее число иностранных обитателей со всех концов света»23.

Мечты о японском господстве над Азией рухнули, когда американцы сначала оттеснили императорские армии на родные острова, а затем добились их безоговорочной капитуляции, сбросив атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Сразу после войны американские войска заполнили Шанхай, который, благодаря своей исторической роли главного перекрестка Восточной Азии, стал основным перевалочным пунктом для отправки подразделений домой с тихоокеанского театра военных действий. Оказавшись в окружении небоскребов Бунда и неоновых огней Нанкинской улицы, солдаты из Нью-Йорка и Чикаго чувствовали себя уже почти дома; парням же из сельской глуши вроде Арканзаса или Айовы, которые были уверены, что вся Азия похожа на незатронутые западной цивилизацией тихоокеанские атоллы, где они воевали, Шанхай казался чудом – это был самый большой город, который они когда-либо видели.

После поражения Японии Чан Кайши и его националисты снова овладели Китаем и впервые получили контроль над всем Шанхаем. Но война для Китая не закончилась. Националисты и коммунисты, которые оставили свои разногласия ради общей борьбы против японских «низкорослых бандитов»24, снова принялись сражаться друг с другом за власть над самой крупной по населению страной мира. Как раз в этот момент началась холодная война между американским и советским блоками, поэтому националистам как оплоту против коммунистов Мао была обеспечена американская поддержка. Коммунисты же, в свою очередь, пользовались безоговорочной популярностью среди сельского населения, не забывшего их доблестное сопротивление японцам.

Националисты недолго продержались у власти. Их экономическая некомпетентность привела к бесконтрольной инфляции и безработице. Там, где еще десять лет назад находился ведущий финансовый центр Азии, теперь шла меновая торговля товарами первой необходимости. Иностранные бизнесмены, которые всегда были основными игроками шанхайской экономики, принялись обналичивать свои активы и уезжать из города. Многие вернулись «домой» – в страну, гражданами которой они формально являлись, но которую, зачастую, никогда не видели. Сэр Виктор Сассун, всегда прежде всего ценивший комфорт, пренебрег своими родовыми гнездами в Багдаде и Бомбее, а также юношескими пенатами в Англии и в 1948 году переехал прямо на Багамы.

На следующий год, когда из глубины страны на город надвинулась миллионная армия Мао^25, шанхайские банкиры поступили как всегда: они заключили сделку. Шанхайская элита заплатила Народно-освободительной армии, чтобы та вошла в город без кровопролития. Хотя утонченные шанхайские горожане и крестьяне армии Мао таращились друг на друга в полном недоумении, захват капиталистического сердца Китая коммунистами 27 мая 1949 года был на удивление бескровным. Мао давно сулил своим крестьянам, что в Шанхае они будут спать в небоскребах. Власти выполнили это обещание, реквизировав несколько высоток во французской концессии под казармы, где солдаты размещались по очереди. Вскоре по Шанхаю начала ходить апокрифическая история про расквартированного в высотке рядового, который, будучи не знаком с европейскими удобствами, мыл свою чашку для риса в унитазе.

Хотя большинство китайских предпринимателей думали пересидеть коммунистов в Шанхае, некоторые все же бежали. Современная шанхайская писательница Линн Пан вспоминает, что, когда город пал, ее отец, строительный подрядчик, чья фирма построила несколько многоквартирных домов в стиле ар-деко во французской концессии (в том числе и здание Picardie, где размещали солдат крестьянской армии), был в деловой отлучке в британском Гонконге и просто не вернулся домой. Однако многие зажиточные китайские семьи беспечно продолжали жить своей буржуазной жизнью в теперь уже коммунистическом городе.

Даже после того как в октябре 1949 года Мао официально объявил о создании Китайской Народной Республики (КНР), в Шанхае конфисковывалось имущество одних только американцев, что было местью за их поддержку националистов. Несмотря на революцию, многие из нескольких сотен британцев, переживших период экономического хаоса националистического правления, не снялись с насиженных мест. «Мы останемся в Шанхае, пока это возможно, – заявил британский генеральный консул. – Шанхай для нас не просто удобное место для бизнеса, это наш родной дом»26.

Как и в случае с высотками во французской концессии, новые коммунистические власти весьма избирательно подходили к национализации, отдавая предпочтение той недвижимости, захват которой имел наибольший пропагандистский резонанс. Шанхайский конноспортивный клуб, куда долгое время пускали только белых, был превращен в Народную площадь: так крупнейшее в Международном сеттльменте общественное пространство впервые стало открытым и бесплатным для всех желающих. (А букмекерство было запрещено как пережиток капиталистического прошлого.) Коммунисты реквизировали и необарочную громаду Банковской корпорации Гонконга и Шанхая (HSBC) на Бунде, разместив там муниципальное управление. На шпиле над куполом установили красную звезду. Подобные косметические переделки претерпели и другие здания Бунда. Создавалось впечатление, что новые власти Шанхая решили, будто революция заключается в том, чтобы повесить на капиталистическое здание красную звезду и назвать его коммунистическим.

Причина такой удивительной умеренности крылась в происхождении первых коммунистических лидеров города. В то время как десятилетия, проведенные Мао в сельской глуши, привели к созданию партии, весьма далекой от ее шанхайских корней, те двое, что возглавили городскую администрацию, принадлежали к старой космополитичной гвардии. Первый коммунистический мэр Шанхая Чэнь И в молодости жил в Париже, в подтверждение чего по-прежнему носил берет и не вынимал сигарету изо рта. Его правая рука Пань Ханьнянь был завсегдатаем авангардных литературных кругов Шанхая 1920–1930-х годов. Будучи большим любителем кофе, после революции он часто проводил партийные собрания в лучших кафе города. Для Чэнь И и Пань Ханьняня Новый Китай, как называли свою страну коммунисты, должен был стать уважаемой на мировой арене суверенной державой, а не обществом, где капиталисты уничтожены как класс. К началу 1951 года стараниями деятелей, засевших в краснозвездном здании HSBC на Бунде, шанхайский бизнес снова оказался на подъеме. Дорогие универмаги Нанкинской улицы, как прежде, показывали стабильные продажи, хоть их витрины и рекламные объявления и стали посдержаннее. Рикши были спешно запрещены как представители отсталой профессии, унижающей человеческое достоинство, но, чтобы очистить районы красных фонарей, потребовалось заметно больше времени. На протяжении нескольких лет казалось, что Шанхай, даже не будучи самоуправляемым городом, сможет остаться космополитичным торговым центром Китая. Однако вскоре на берегах Хуанпу повеяло первым холодом из северной столицы – в Шанхае начались репрессии в сталинском стиле.

В апреле 1951 года по приказу из Пекина были арестованы 10 тысяч шанхайских «контрреволюционеров», 293 из которых были казнены^27. Многие китайские предприниматели бежали в британский Гонконг и попытались перевести туда свой бизнес. Другие впадали в отчаяние: люди, которые еще недавно смотрели на свои промышленные владения в Пудуне из окон собственных небоскребов на Бунде, теперь выбрасывались из этих самых окон, размазывая свои тела по тротуару набережной. Линн Пан вспоминает, как в детстве ехала на рикше (якобы запрещенном) со своей няней и очень удивилась, когда та вдруг резко подняла крышу. «Зачем нам крыша, когда на небе сияет солнце?» – спросила она. «Потому что есть вещи, которых девочки не должны видеть», – был ответ.

Для иностранцев атмосфера сгущалась так же стремительно. Хозяева иностранных фирм, которые уже пошли на уступки, дав китайским рабочим гарантии занятости и заметно подняв им зарплаты, больше не могли чувствовать себя в Шанхае как дома. Как и в сталинской России, любой контакт с Западом стал основанием для подозрений; мишенью для репрессий стали и китайские журналисты и учителя, получившие образование на Западе. Как долго в подобных обстоятельствах у власти могли оставаться такие люди, как Чэнь И, который провел всю молодость в Париже? Надеясь удовлетворить Пекин и сохранить при этом лидирующие позиции быстро развивающейся экономики Шанхая, Пань Ханьнянь собрал в отеле Cathay (после революции переименованном в гостиницу «Мир») триста самых симпатичных ему капиталистов для умеренного упражнения в коммунистической самокритике^28.

Поскольку в Шанхае из-за всего этого начался серьезный экономический спад, верх в Пекине взяли менее радикальные элементы, и кампания репрессий была свернута. В конце концов, в первые годы КНР в среднем 87 % собранных в Шанхае налогов уходило центральному правительству в Пекине^29. Руководство города, как могло, способствовало развитию бизнеса, и даже когда в 1955 году все предприятия Шанхая были национализированы, их бывшие владельцы продолжили управлять ими в качестве высокооплачиваемых директоров.

Хотя город с его космополитичными привычками и предпринимательской жилкой никак не мог полностью соответствовать нормам Нового Китая председателя Мао, единогласия относительно роли Шанхая в КНР среди пекинских бонз не было. Все сходились только на том, что Шанхай нужно удерживать на вторых ролях после Пекина. (Впрочем, такое положение способствовало сохранению небоскребов и лилонгов старого Шанхая, в то время как древнее сердце Пекина сравняли с землей советские градостроители, разместив на его месте самую большую в мире площадь Тяньаньмэнь.) Некоторые партийные деятели шли дальше, полагая, что из Шанхая необходимо сделать «нормальный» город, переселив во внутренние районы как минимум половину его населения. С началом в середине 1950-х годов первой китайской пятилетки (национальной программы индустриализации, созданной по лекалам сталинского СССР), 170 тысяч квалифицированных рабочих и 30 тысяч инженеров шанхайских заводов были направлены в более мелкие города^30. Конечной целью такой стратегии стало бы возвращение Шанхая к состоянию регионального торгового центра, каким он был до того, как европейцы вздумали превратить его в самый современный мегаполис Китая.

Чтобы подчеркнуть преемственность Китая и сталинского Советского Союза с его пятилетками и культом личности вождя, в середине 1950-х годов на улице Бурлящего источника, вместо традиционного китайского сада, который один из еврейских магнатов недвижимости когда-то разбил для своей жены-китаянки, началось строительство спроектированного российскими архитекторами Дворца советско-китайской дружбы. В облике дворца с его неоклассическим силуэтом, увенчанным золотым шпилем, безошибочно узнается здание петербургского Адмиралтейства; именно здесь китайские ворота в мир передают привет своему северному духовному побратиму. Но в середине XX века эти города объединяли лишь утраты – коммунистические власти понизили их в статусе и ввергли в принудительную спячку, поскольку не доверяли тем местам, где были рождены мечты о революции.

Как ни старались Чэнь И и Пань Ханьнянь сохранять умеренность, объявленная в 1966 году Культурная революция – китайская чистка, которой позавидовал бы и Сталин, – началась именно в Шанхае. Сегодня Культурная революция рассматривается как циничная тактика, к которой Мао Цзэдун и «Банда четырех» (также известная как «Шанхайская группа», поскольку все четверо ее участников были оттуда) прибегли, чтобы удержать власть после того, как программа индустриализации 1950-х годов провалилась, а обещания, что по экономическим показателям Китай за пятнадцать лет «перегонит Англию и догонит Америку», остались невыполненными^31. В самом деле, Мао и его приспешники использовали недовольство шанхайской молодежи для достижения своих собственных целей. Но недовольство это возникло не на пустом месте – напряжение было вполне реальным. К середине 1960-х многие в Шанхае начали интересоваться, кому же пошла на пользу революция. Даже не считая инициированного Мао переноса многих отраслей промышленности из Шанхая в другие районы страны, пекинское правительство бесконтрольно выкачивало из города остатки былого изобилия, и в итоге на каждого жителя Шанхая теперь приходилось меньше жилой площади, чем в 1949 году^32. Люди не могли не замечать, как сокращается богатство Шанхая, как снижается его положение. Между тем над собой они видели все ту же вестернизированную предпринимательскую элиту, что господствовала в городе и до революции, а также свежеиспеченных партийных вельмож. В этих условиях молодое послереволюционное поколение, выросшее на культе личности Председателя – поколение, в котором нередко встречались выдуманные в честь бредовых экономических претензий Мао имена Чаоин («Перегоним Англию») и Чаомэй («Опередим Америку»)33, – с энтузиазмом приняло новый лозунг вождя: «Бунт оправдан».

Ведомая хунвэйбинами – преданными Мао вооруженными молодчиками – Культурная революция стала эдиповой войной с унизительным прошлым. Шанхай же с его построенными европейцами церквями и небоскребами и с по-западному одетой англоговорящей бизнес-элитой, все еще разгуливавшей по Нанкинской улице, был главным символом этого прошлого. Летом 1966 года хунвэйбины начали преследовать прохожих, одетых и стриженных по западной моде; вскоре «костюм Мао» – серые брюки и наглухо застегнутый френч – стал униформой для всех слоев общества. Хунвэйбины срывали иноязычные вывески, которыми до сих пор был усеян Шанхай, и начали придумывать китайские слова для обозначения западных промтоваров. Жители города, которые говорили по-английски – иногда на утонченном «королевском английском», а куда чаще на пиджин-инглише, – теперь делали вид, что понимают только китайский.

Мишенью хунвэйбинов стала и западная архитектура, однако мегаполис, где западное влияние было настолько всеобъемлющим, можно было полностью очистить, только сравняв его с землей. Поэтому разгрому подверглись лишь самые очевидные примеры западного влияния. Были осквернены культовые здания, в том числе собор Святой Троицы. Нападению подверглось и консульство Великобритании, занимавшее самый завидный участок во всем городе; дипломатов вывели из здания, избили и облили клеем. («122 года без арендной платы – отличный результат», – в уже несвоевременной манере имперского высокомерия шутили чиновники Министерства иностранных дел в Лондоне^34.)

Тем же летом 1966 года хунвэйбины принялись грабить дома шанхайских бизнесменов под предлогом поиска «четырех старых» – старых идей, старой культуры, старых обычаев и старых привычек. Хотя самые трагические по масштабу потерь «костры из Будд» полыхали в основном в исторических городах Китая с их тысячелетними храмами, в домах богатых шанхайцев было разграблено и зачастую немедленно сожжено немало ценнейших собраний старинных книг и произведений китайского искусства. Кроме прочего, хунвэйбины обнаружили и конфисковали миллионы долларов наличными, припасенные шанхайскими предпринимателями на черный день.

В январе 1967 года хунвэйбины обратили свой гнев на партийную верхушку Шанхая. 100-тысячная толпа собралась на Народной площади, чтобы осудить городской комитет партии и низложить его лидеров^35. Мао публично благословил участников митинга и поддержал смену руководства шанхайской парторганизации. На целое десятилетие после этого Китай ушел внутрь себя, полностью отдавшись истерическому отрицанию мирового и собственного наследия. Страна отозвала всех своих иностранных послов кроме одного. Университеты закрылись. Экономика замерла. Уничтожались не только символы иностранного господства, но и реликвии китайской цивилизации, существовавшей на протяжении тысячелетий до подписания неравноправных договоров; теперь они воспринимались как артефакты «феодальной» докоммунистической культуры, не нужные Новому Китаю. Вместо того чтобы примириться со своим прошлым, Китай уничтожал его.

После смерти Мао в 1976 году обнищавшая, истощенная десятилетием хаоса страна нуждалась в прагматичном руководстве. В 1978 году к власти пришел Дэн Сяопин, чья проведенная во Франции молодость и работа в качестве парторга в Шанхае конца 1920-х годов навлекли на него в разгар Культурной революции обвинения в «соглашательстве с капиталистами».

Несмотря на то что он разделял многие традиционно шанхайские ценности, в том числе уважение к рыночным механизмам и стремление к открытости к внешнему миру, самого Шанхая Дэн опасался. Этот город был не только родиной китайского капитализма, но и колыбелью культурной революции, дестабилизировавшей страну. Дэн не захотел начинать рыночные преобразования с Шанхая. Вместо этого он задумал апробировать свою политику в совершенно новом городе под названием Шэньчжэнь, который было решено построить на границе с британским Гонконгом, разбогатевшим во времена маоистского экономического застоя благодаря бегству из Шанхая предприятий и предпринимателей. Дэн объявил Шэньчжэнь первой в Китае «особой экономической зоной», где на территории коммунистического государства поощрялись частные предприятия и иностранные инвестиции.

Чтобы не затевать внутрипартийных идеологических дискуссий о коммунизме и капитализме, Востоке и Западе, Дэн преподнес свою зону свободного рынка в Шэньчжэне просто как «эксперимент». То, что делал Дэн Сяопин, лучше всего описывают его же прославленные (пусть и апокрифические) афоризмы: он «пересекал реку, нащупывая камни» и ему было все равно «черная кошка или белая, главное, чтоб она ловила мышей». Но в морщинистом старике на восьмом десятке лет еще таился любопытный подросток, который, по его собственным воспоминаниям, приехал во Францию, чтобы «получить на Западе истинные знания, которые спасут Китай»36.

В течение еще целого десятилетия, пока Шэньчжэнь переживал экономический бум, Шанхай оставался спящим мегаполисом. По ночам в городе, где когда-то буйствовали неоновые вывески, было не видно ни зги. На улицах, некогда запруженных гудящими американскими автомобилями, теперь было тесно от бесшумных велосипедов. В старых банковских башнях на Бунде ночевали бездомные. А в национализированной гостинице «Мир» (в девичестве Cathay) один и тот же джаз-банд каждый вечер играл одни и те же композиции для тщательно отобранных иностранных туристов, которым коммунистические власти соблаговолили выдать прежде никому не нужный документ: визу для посещения Шанхая.

III. Лицензионный Радж: Бомбей, 1947–1991

Во времена британского владычества Бомбей был узловой точкой империи. Остров у побережья Индии был одинаково тесно связан с метрополией по морю и с субконтинентом по железной дороге. Ни стопроцентно британский, ни полностью индийский, Бомбей был чем-то третьим. Но какая судьба ждала его в новой независимой Индии?

То, что Бомбей не очень вписывался в свежеобразованную республику, стало очевидно, когда сразу после обретения независимости вокруг него закипели языковые распри. Правительство в Дели разделило Индию на штаты, организованные по лингвистическому принципу. Эта федеративная схема отлично работала в сельских районах и вполне подходила даже таким крупным городам, как Калькутта, где языком общения был бенгальский, или Мадрас, где почти все владели тамильским. Но в Бомбее, где были перемешаны представители самых разных народов, причем не только из Индии, ближе всего к статусу универсального средства коммуникации был английский. Однако в первые годы независимости английский, как язык колониального господства, было решено постепенно, в течение пятнадцати лет, вывести из обращения (чего в итоге так и не произошло).

В Бомбее на момент провозглашения независимости самым распространенным языком (43 % населения) был маратхи – язык этноса, составлявшего большую часть городского рабочего класса^37. Гуджарати – язык торговцев и промышленников – занимал второе место^38. Для выхода из этого затруднительного положения многие предлагали объявить Бомбей территорией с федеральным управлением сродни американскому округу Колумбия, как это было сделано с индийской столицей Дели. Вместо этого в 1955 году центральное правительство решило, что Бомбей будет общей столицей лежащего к востоку от пролива штата Махараштра, где говорили на маратхи, и расположенного на севере Гуджарата, где главным языком был, соответственно, гуджарати. Компромисс не сработал, и волнения в среде говорящего на маратхи большинства не стихали, несмотря на жесткие полицейские меры. Так продолжалось до 1960 года, когда Бомбей стал столицей одного только штата Махараштра. Это было роковое решение. Отныне город, намертво пристегнутый к обширным внутренним районам Махараштры, будет находиться в ведении чуждых ему политиков, представляющих интересы чуждых ему избирателей. Даже в самые патерналистские периоды прямого британского правления чиновники, управлявшие Бомбеем, оставались верны городу и отстаивали его положение urbs prima in Indis, хотя бы потому, что знали: успех или неудачи Бомбея отражаются на всем колониальном проекте в целом. В молодой индийской республике, где островной мегаполис оказался в ведении людей с материка, дело обстояло совсем иначе.

С еще большими трудностями многоязыкий торговый порт вписывался в экономическую политику независимой Индии. Для Ганди, который в 1948 году, всего через несколько месяцев после завоевания Индией независимости, был убит индусским националистом, экономика Бомбея стала символом всего, что было не так с современной цивилизацией, – нечеловеческие условия фабричного труда на фоне роскошной мишуры, богатый город в бедной стране. Новая независимая Индия, говорил он, должна оставить свой промышленный, финансовый и коммерческий центр в колониальном прошлом. Первый премьер-министр Индии Джавахарлал Неру видел будущее страны иначе – он считал, что Индия должна быть промышленной державой с социалистической системой, построенной на сочетании советского централизованного планирования и стоящего на страже гражданских прав британского либерализма. Тем не менее его планы вполне согласовывались с антибомбейскими настроениями Ганди. Методы у Неру были несравненно мягче, чем у Сталина или Мао, однако цель была та же: понизить статус самого современного города страны и посредством централизованного планирования распределить его богатства по всем частям страны.

Незадолго до провозглашения независимости ведущие промышленники Бомбея встретились, чтобы обдумать, какой должна быть экономика города в новых условиях. Дж. Р.Д. Тата, наследник крупнейшей коммерческой династии Бомбея, и прочие собравшиеся магнаты уступили государству широчайшие полномочия по управлению их предприятиями. В рамках капитуляции перед централизованным планированием, которое стало известно как «Бомбейский план», промышленники согласились ограничить прямые иностранные инвестиции в свои компании и позволили государству регулировать цены и объемы производства – все, вплоть до полной национализации. В 1953 году правительство воспользовалось этим правом и для создания авиакомпании Air India национализировало Tata Airways. Бомбейским домовладельцам пришлось точно так же смириться с законом 1947 года о регулировании рынка аренды, который фиксировал размер квартплаты на уровне середины 1940-х, тем самым уничтожая любые стимулы к поддержанию зданий в должном порядке и тем более к их модернизации. И это при том, что население Бомбея за первые постколониальные десятилетия увеличилось втрое^39.

Многие историки экономики теряются в догадках, почему бомбейские капиталисты отдали государству столько полномочий. Однако, учитывая дух времени, это было практически неизбежно. Они просто вынуждены были признать, что британский Радж был благом для Бомбея, но злом для Индии. Несмотря на то что колониальная Индия производила достаточно пищи, чтобы прокормить свое население, в разных ее районах то и дело случался голод. Связав бедную страну с мировыми рынками, богатые города вроде Бомбея и богатые, развитые страны вроде Великобритании выкачивали из Индии жизненно необходимые ресурсы, просто предлагая за них более выгодную цену. Хуже того, даже в те годы британского правления, когда Бомбей переживал невероятный подъем, многие бомбейцы прозябали в нищете. Экономическая элита Бомбея была достаточно проницательной, чтобы понять: сохранить статус Бомбея как неравномерно богатого города у побережья разоряемой им страны просто невозможно в рамках крупнейшей в мире демократии.

Закон о промышленности 1951 года стал первым шагом правительства на пути к менее ориентированной на Бомбей экономике Индии. Заявленная цель нового закона заключалась в поддержании баланса между регионами при принятии решений о размещении новых предприятий. А смысл – для всех, кто мог читать между строк, – был в том, чтобы перенести промышленное производство с острова Бомбей в другие части страны. Чтобы обеспечить соблюдение компаниями новых правил, закон обязывал их представлять на одобрение государственных органов даже повседневные управленческие решения. Государственное вмешательство вскоре переросло в удушающую бюрократическую систему, которую прозвали «запретизмом», как новую религию, или «лицензионным раджем». Правительство независимой Индии ограничивало индийских предпринимателей не меньше прежних британских империалистов.

Поставленная Ганди задача сохранить отрасли, имевшие скорее духовную, нежели экономическую значимость (например, кустарное ткачество), в сочетании с настойчивостью Неру в равномерном распределении промышленного производства по территории страны привели к созданию системы, пагубной как для Бомбея, так и для всей индийской экономики. В то время как Япония и другие быстро развивающиеся азиатские страны использовали протекционистские тарифы для поддержки своей индустрии на тот период, пока она еще не была готова к открытой конкуренции с Западом, Индия брала местные компании под защиту, но наводила на них бюрократический морок, а то и просто национализировала, доводя до быстрого разорения. В лицензионном радже было не счесть перегибов, но одним из самых вопиющих было обложение недорогих синтетических тканей налогом на роскошь: чиновники с какого-то перепугу решили, что произведенные вручную ткани вроде шелка – это для бедных, а современная синтетика типа полиэстера – для богатых.

Чтобы распределить богатства и достижения Бомбея по внутренним районам страны, во времена лицензионного раджа строились грандиозные планы по преображению окружающего город региона. Прямо после обретения независимости в 1947 году, бомбейские градостроители с помощью нью-йоркского консультанта подготовили генплан развития Большого Бомбея, который предусматривал перемещение промышленности за границы города. Перенос заводов, как предполагалось, позволит избавиться от фабричных трущоб, заполонивших остров Бомбей. Решено было построить новый мост через пролив, который должен был соединить город с материком и тем самым облегчить вывод предприятий из города в сельскую местность. Однако из-за неэффективности индийского государственного сектора осуществление этих грандиозных планов бесконечно откладывалось. Мост, который собирались открыть в 1964 году, был завершен только в 1972-м.

Как и в Шанхае националистической эпохи или сталинском Ленинграде, новые индийские власти хотели создать альтернативный центр города вдали от впечатляющих, но унизительных для национального достоинства зданий колониального Бомбея. В 1964 году команда во главе с ведущим индийским архитектором своего поколения Чарльзом Корриа (свою романскую по звучанию фамилию он унаследовал от предков, живших в португальской колонии Гоа) опубликовала концепцию Нового Бомбея – «города-близнеца», который планировалось построить через бухту от первоначального urbs prima^40. С появлением Нового Бомбея самый крупный мегаполис в стране должен был из острова у побережья Индии стать двойным городом, равноправная половина которого находилась бы на материке. По тому, как Корриа обосновывал свой проект, было очевидно, что практические соображения – «Освоение восточного берега залива является необходимым условием упорядоченного роста Бомбея» – были для него не менее важны, чем идеологические. Новый Бомбей, писал Корриа с соавторами, «придаст энергии жителям города и всей страны, заставит их по новому взглянуть на себя… Опыт показывает, что строительство новых столиц не только удовлетворяет практический запрос на создание эффективных административных центров, но и становится источником гордости для всего населения». Конечно, говоря о «новых столицах», градостроители подразумевали даже не столько Вашингтон или Бразилиа, сколько сам «Старый Бомбей». Не будучи политической столицей британского Раджа, Бомбей был его идеологической столицей, сооруженной в качестве не только административного центра, но и источника гордости. Чтобы окончательно изжить наследие колониальной империи, необходимо было построить совершенно новый Бомбей.

В соответствии с планом, исполнение которого контролировалось Государственной промышленной и инвестиционной корпорацией Махараштры, отвечавшей за рациональное распределение промышленности по всему региону, правительственные учреждения штата должны были первыми переехать из островного города в Новый Бомбей, чтобы подать тем самым пример остальным секторам экономики. Государственные органы в то время казались самыми перспективными клиентами; новая индийская бюрократия непрерывно разрасталась по мере того, как отрасли промышленности национализировались одна за другой и все больший процент населения работал в госсекторе. Архитекторы и градостроители послушно проектировали дороги, железнодорожные станции и офисные здания в духе дешевого панельного модернизма, выдававшего приверженность Индии эпохи Неру приземленным социалистическим идеалам позднего Советского Союза. Комплекс у нового вокзала – нагромождение белоснежного бетона посреди обширной парковки, которое выглядит собранным из гигантских кубиков Lego и страдает от острой нехватки оконных проемов, – получил громкое название «центрального делового района Белапур» («белапур» переводится с санскрита как «город лиан»), видимо, в память о закатанной под асфальт пышной тропической растительности. Однако правительство штата сюда так и не переехало, оставив Новый Бомбей до сих пор прозябать на вторых ролях.

Вместо этого чиновники присмотрели себе только что осушенный район Нариман-пойнт почти в самом сердце исторического Бомбея, в нескольких минутах ходьбы от Овального Майдана, где викторианская готика правительственных зданий сэра Бартла Фрера смотрит на жилые дома в стиле ар-деко. Правительство штата, постоянно твердившее о необходимости перераспределения инвестиций из центра Бомбея на материк, пошло на попятный, едва дело дошло до него самого. В Нариман-пойнте чиновники не жалели денег на первоклассную архитектуру. Штаб-квартира национализированной Air India, построенная в 1974 году, выглядит как гигантская белая перфокарта. Здание было спроектировано нью-йоркской фирмой Johnson/Burgee Architects, партнером в которой был Филип Джонсон – суперзвезда модернизма и куратор МоМА. Расположенный рядом Национальный центр исполнительских искусств Джонсон построил уже единолично.

Новый «интернациональный стиль» – термин, введенный Джонсоном для описания лишенных каких-либо отсылов к своему географическому положению строгих модернистских параллелепипедов, в середине ХХ столетия выраставших по всему миру, – соответствовал стремлению Неру начать строительство независимой Индии с чистого листа. Вместо того чтобы опираться на местные архитектурные традиции, которые были присвоены – и по распространенному мнению скомпрометированы – насаждавшими индо-сарацинский стиль британцами, Неру призывал создать современную Индию, «не скованную традициями прошлого, но выражающую веру нации в будущее»41. Однако очень многих возмущало высокомерие государственных должностных лиц, которые облюбовали себе самые престижные кварталы и расположились там в зданиях, спроектированных наиболее заметными мировыми архитекторами, в то же самое время уговаривая остальных перебираться в далекие новостройки. В конечном итоге печальная участь проектов вроде Белапура и вялый рост индийской экономики привели к тому, что все больше индийцев стало задаваться вопросом, не является ли предлагаемый Неру путь к современной Индии дорогой в никуда.

Хотя в первые годы независимости в Индии не существовало сколько-нибудь заметной политической оппозиции, способной побороться с лицензионным раджем, противники государственной, основанной на ручном управлении стратегии экономического развития были всегда. В 1950-х годах два бомбейских экономиста предлагали решить проблему безработицы, заняв население на не требовавшем больших вложений и высокой квалификации производстве потребительских товаров для мирового рынка, вместо того чтобы воплощать мечты Неру о национальной тяжелой промышленности. В 1961 году юный Манмохан Сингх, который в конечном счете и выведет Индию на новый экономический путь, защитил в Оксфорде диссертацию, где доказывал, что рост индийской промышленности должен в первую очередь опираться на экспорт.

Вдали от кабинетов, где кипели высокоученые дискуссии, самыми серьезными идеологическими противниками Неру оказались болливудские студии. Чтобы расти вопреки национальной экономической политике, направлявшей инвестиции государственных банков не в шоу-бизнес, а в серьезные отрасли типа сталелитейного производства, киностудии были вынуждены искать финансирования у бомбейских спекулянтов и криминальных авторитетов, что защитило их от вируса государственной бюрократической волокиты. Хоть некоторые продюсеры и отзывались на политический заказ, прославляя социализм Неру утомительными документальными фильмами, к примеру, об открытии цементного завода в глубинке, другие демонстрировали своим зрителям яркую картину Бомбея как альтернативы официальной пропаганде рассудительного нестяжательства, которая в лучшем случае игнорировала мегаполис, а в худшем – проклинала его. В отсутствие бескрайних возможностей голливудских студий болливудские фильмы часто снимались не в декорациях, а прямо на улицах Бомбея.

В таких фильмах Бомбей представал не городом лицензионного раджа, офисных клерков и государственных служащих, но гламурным мегаполисом эпохи джаза. Создать эту иллюзию не составляло большого труда, поскольку физически Бомбей застыл в том состоянии, в котором он встретил 1947 год. Те же законы о регулировании рынка недвижимости, что сохраняли городской жилой фонд в нетронутом, но сильно запущенном состоянии и постепенно превращали престижные многоквартирные дома в своеобразные чоулы, обеспечивали транснациональным корпорациям условия аренды, от которых они были просто не силах отказаться. Голливудская студия Paramount Pictures с 1933 года и до сегодняшнего дня платит за свой офис в центре города одну и ту же практически символическую сумму. Туристическая компания Thomas Cook все так же работает на Хорнби-роуд, переименованной за это время в честь индийского националиста Дадабхая Наороджи. При этом какую бы экономическую программу ни осуществляло правительство, права граждан на критику его политики оставались защищены; вместе с независимостью индийский народ обрел полновесную свободу слова, которой раньше пользовались только англичане в своей метрополии. По крайней мере в болливудских фильмах Бомбей оставался «майя-нагри» – городом иллюзий, куда крестьянские дети приезжают, чтобы в корне изменить свою жизнь и сделаться бизнес-магнатами или боссами мафии. В традиционной индийской философии цель мудрой души – разглядеть высшую духовную реальность сквозь иллюзии («майя») этого мира, но бомбейские режиссеры, напротив, упивались иллюзиям и фальшивым блеском. Для деятелей Болливуда это прозвище города было знаком отличия, который они гордо несли, несмотря на насмешки остальной Индии, чтящей аскетические заветы Махатмы Ганди.

Но когда зажигался свет и прохлада кондиционированного кинозала сменялась духотой улиц мегаполиса, обитателям невыдуманного Бомбея приходилось иметь дело с реалиями опутанной бюрократией экономики города, ненавидимого его материковыми правителями. Для многих амбициозных, но вынужденно праздных молодых людей, которые смотрели на Аравийское море, сидя на набережной спиной к некогда прекрасным, но теперь обветшалым многоквартирным домам в стиле ар-деко, будущее лежало на другом берегу, в переживавших нефтяной бум эмиратах Персидского залива. В то время как Бомбей, подобно Ленинграду и Шанхаю, казалось, исчерпал заложенные при его основании возможности, на картах иных, не обремененных тяжким грузом истории регионов еще оставались нерасчерченные участки, подобные недавно отвоеванному у моря острову Бомбей, недавно отобранной у шведов дельте Невы или порту на Хуанпу, едва открытому для торговли по итогам Опиумной войны.

IV. Город в середине мира: Дубай до 1981 года

Есть много историй про то, как Дубай получил свое название. В отличие от фантастической версии о Санкт-Петербурге, который строился на небе, а потом упал на землю уже готовым, некоторые из наименее цветистых мифов о происхождении Дубая вполне могут оказаться правдой. По одной из версий название «Дубай» происходит от описания места. Город расположен около узкой приливной бухты, которая выдается из Персидского залива вглубь суши, и «Дубай» может означать «два дома», по одному на каждой стороне. Но в таком случае эти два слова происходят из двух разных языков. Слово «дох» (два) – из хинди, а слово «байт» (дом) – арабское; вместе они складываются в «дох-байт» – Дубай. Сколь бы спорной ни была эта этимология, в ней заключена глубокая истина: Дубай всегда был многоязыким городом.

Само местоположение Дубая сделало его вечным перекрестком, городом в середине мира. Фарфоровые черепки, найденные современными археологами, свидетельствуют, что местные купцы торговали с Китаем еще два тысячелетия назад. Но география Дубая – это палка о двух концах. Выгодное расположение на перекрестке путей из Европы, Азии и Африки сочетается здесь с нечеловеческим климатом. Летом жара часто достигает 50 градусов по Цельсию, поэтому до появления кондиционеров Дубай едва ли мог рассчитывать на бурный рост. С момента прихода в эти места ислама в 630 году и до начала ХХ века в Дубае и его окрестностях практически не менялась численность населения^42.

Как и положено сонной торговой фактории, Дубай не представлял особого интереса для Великобритании в зените ее имперского могущества. Осознавая важность Персидского залива для охраны прибыльных торговых путей в Индию, с начала XIX века Британская Ост-Индская компания стремилась защитить регион от пиратов, которые к тому же являлись антизападными исламскими фундаменталистами. При поддержке могучего Королевского флота начиная с 1820 года британцам удалось заключить с местными шейхами ряд соглашений, направленных на поддержание мира и охрану торговых путей. Когда семейство Аль-Мактум, ответвление правящей династии расположенного в ста с лишним километрах к юго-востоку от небольшого порта Абу-Даби, захватило Дубай в 1833 году, оно быстро договорилось с британцами на схожих условиях. С тех пор Аль-Мактумы самодержавно правят Дубаем. Единственное организованное движение за демократические реформы было подавлено в 1939 году – всех заговорщиков тогда перестреляли на свадьбе наследника престола.

Несмотря на хваленую «цивилизаторскую миссию» британцев – в 1930-х годах британский представитель в регионе красноречиво расписывал сложный процесс, как он выражался, «модернизации застрявшего в VII веке народа»43, – колониальная держава мало что делала для развития Дубая. Пока Бомбей перестраивался как образцовый современный город, Дубай прозябал, не имея денег ни на инфраструктурные проекты вроде строительства шоссе и железных дорог, ни на социальные, вроде открытия школ и больниц. В Бомбее британцы построили великолепный университет, но в Дубае они не основали даже школы. Дубай рассматривался как младший партнер в империи, как скромное обрамление индийской жемчужины. Здесь не было даже собственной валюты, а в качестве платежного средства использовалась имперская индийская рупия. Пока военные конфликты не мешали торговле, колониальные власти практически не обращали на Дубай внимания.

Дубай мало что значил для англичан, однако имел большое значение для своего региона. В 1900 году, когда персидские власти повысили портовые сборы, правитель Дубая шейх Мактум бен Хашер обнулил в своем городе налоги и пошлины и отменил все ограничения на торговлю. Вскоре персидские купцы перебрались на противоположный берег Залива и заполонили город. Городская структура Дубая стала идеальным отражением его имени. По обеим сторонам бухты выросли «два дома»: один берег стал арабским районом, на другом селились персы и индийцы. Сегрегационные нормы давали арабам преимущество: им позволялось жить, где заблагорассудится, тогда как индийцам запрещалось селиться на арабской стороне.

Вскоре Дубай стал ведущим торговым центром Персидского залива. Посетивший город в 1908 году британский путешественник писал, что население Дубая составляло 10 тысяч человек, прибывших сюда из самых разных уголков Ближнего Востока и Южной Азии. Основной отраслью экономики была торговля: в городе было два базара, четыре сотни лавок, 385 лодок для рыбной ловли и добычи жемчуга, 380 ослов, 960 коз и 1 650 верблюдов^44. Британец приходил к выводу, что «Дибай [sic] ведет изрядную торговлю, которая быстро расширяется, в основном за счет просвещенной политики покойного шейха Мактума и строгости шахской персидской таможни на противоположном берегу Залива»45.

Ничем не привязанные к городу, люди стекались в Дубай только тогда, когда он сулил им экономические возможности. В начале ХХ века мода на жемчужные ожерелья принесла на берега Залива несметные богатства; на его теплом мелководье можно было отыскать самый крупный жемчуг в мире. Не упускавшие выгоды бомбейские торговцы взяли за правило ежегодно отправляться в Дубай за ценным грузом, чтобы уже из родного города контролировать мировой рынок жемчуга. Масштабы бума были таковы, что этот промысел вскоре составлял 95 % экономики княжеств Персидского залива^46. Однако, когда японцы, вместо того чтобы полагаться на капризы природы, научились выращивать жемчуг, вставляя в раковины песчинки, доходы в регионе резко пошли на спад. В довершение всего биржевой крах 1929 года обрушил западные экономики, после чего спрос на предметы роскоши почти иссяк. Иностранцы, которые сделали Дубай центром жемчужной лихорадки, отправились домой, а сам город, казалось, был обречен вернуться в привычное состояние многовекового застоя.

Удача вернулась в Дубай благодаря проблемам в других местах. Снова и снова город обращал свое местоположение посреди беспокойного региона – политически нестабильный Ближний Восток, нищее население соседних южно-азиатских стран – в выгодный актив. Неколебимая власть семьи Аль-Мактум и ее основанная на старинных портовых традициях приверженность к либеральной экономической политике сделали Дубай островком стабильности и процветания.

Первая большая волна мигрантов с коммерческими задатками пришла в Дубай из недавно обретшей независимость Индии, и в частности из Бомбея – главного экономического центра страны. После предпринятой Неру национализации крупных предприятий и установления драконовского режима лицензионного раджа, множество индийских предпринимателей перебрались в Дубай. Поскольку по новому антимонопольному законодательству текстильные фабрики Бомбея могли продавать в Индии лишь ограниченный объем своей продукции, ее излишки тоже отправлялись в Дубай, откуда расходились по всему региону и за его пределы. Со временем город превратился в своего рода параллельный Бомбей: индийские предприниматели выходили отсюда на мировые рынки вопреки воле собственного правительства, которое делало ставку не на внешнеторговые связи, а на экономическую самодостаточность. Именно дубайские индийцы стали импортерами ведущих японских компаний по производству электроники вроде Sony, NEC и JVC, на продукцию которых в Индии накладывались неподъемные торговые пошлины. Начатые по особому указу шейха и завершенные в 1961 году работы по углублению дна бухты позволили заходить в порт кораблям большего водоизмещения и тем самым укрепили связи Дубая с региональными торговыми посредниками: теперь, помимо выгодных экономических условий, город предоставлял им и инфраструктуру, необходимую для международной торговли.

Многие индийские коммерсанты использовали Дубай в качестве ворот на открытые мировые рынки, но другие рассматривали его как базу для ведения незаконного бизнеса внутри собственной страны. Когда правительство Неру ввело налог на драгоценные металлы, цены на золото в Индии в два раза превысили мировые^47, а его контрабанда стала одной из крупнейших отраслей экономики Дубая. В то время как Бомбей был фактически вытеснен с мирового рынка золота, крошечный Дубай стал вторым по величине покупателем этого металла на британских биржах, уступая лишь богатому, производящему огромное количество предметов роскоши соседу Великобритании – Франции^48. Разумеется, эмират в Персидском заливе был просто прикрытием для Бомбея, куда и направлялась большая часть этого золота и где оно продавалось на черном рынке с огромной наценкой. Незаконный импорт золота в Индию контролировали бомбейские криминальные авторитеты. Под покровом ночи корабли одновременно отплывали из Дубая и Бомбея, чтобы, встретившись посреди Аравийского моря, обменять пачки наличных на золотые слитки.

Стоило индийским коммерсантам прочно обосноваться в Дубае – неважно, в легальном бизнесе или в теневой экономике – за ними потянулись индийские юристы, бухгалтеры и прочие специалисты. Индийцы победнее приезжали в Дубай в качестве водителей, продавцов или парикмахеров, и их заработная плата была тут заметно выше, чем на родине. К концу 1960-х годов каждую неделю на Аравийский полуостров прибывало около тысячи выходцев из Южной Азии, и большая часть из них оседала в Дубае^49. К 1970 году иностранцы составляли больше половины населения Дубая, а самыми крупными были общины выходцев из Ирана, Пакистана и Индии^50.

Династия Аль-Мактум всегда рассматривала Дубай как торговый порт, но с ускорившимся в 1960-х годах притоком гастарбайтеров – неграждан, присутствие которых было обусловлено наличием конкретного рабочего места, – шейх Рашид, занявший престол после смерти отца в 1958 году, воспользовался возможностью превратить свою столицу в по-настоящему современный город. Будучи еще наследным принцем, он занялся своим первым крупным строительным проектом: углублением дна бухты. Считая вложения в инфраструктуру самой выгодной инвестицией и нуждаясь в кредитах для получения долгосрочной выгоды, Дубай одолжил деньги на эти работы у соседнего Кувейта, богатство которого росло на глазах после того, как на его территории были обнаружены огромные запасы нефти. Но в окончательном виде идея Рашида о создании современного Дубая сложилась только после его поездки по Западной Европе. Этот первый в его жизни визит за пределы стран Залива состоялся в 1959 году и, начавшись в Риме, достиг кульминации в Лондоне – столице империи, которая официально по-прежнему контролировала Дубай. Принц, который вырос в расположенном вокруг песчаного двора «дворце» с балками из грубо отесанных бревен и крышей из сухих пальмовых листьев, оказался в городе, где даже беднейшие обитатели муниципальных многоквартирных домов имели водопровод и электричество. Обычным пассажиром он катался на лондонском метро и бродил по улицам, рассматривая великолепные городские сооружения. Его высочество поразил современный мегаполис – богатый и многонациональный мировой центр, расположенный на острове, связанном с остальным миром только морским и воздушным сообщением.

В Дубай шейх Рашид вернулся полным решимости сделать город достойным современного мира. Чтобы обеспечить своих подданных, а также растущее число гастарбайтеров жильем, Рашид повелел снести беспорядочные кварталы пальмовых хижин и построить на их месте новые бетонные здания. В 1961 году в городе появилось электричество. Пока сверхдержавы были заняты космической гонкой, в Дубае приобщались к современным удобствам, которыми жители Лондона, Парижа и Нью-Йорка, а также Ленинграда, Шанхая и Бомбея пользовались с конца XIX века. В начале 1960-х Рашид начал строить аэропорт и, одержимый мечтаниями о великом будущем своего города, приказал сделать там парковку, на которой с избытком поместился бы весь тогдашний автопарк страны^51.

Многие инвесторы не разделяли уверенности Рашида в грядущем процветании его города, однако найденная в 1966 году дубайская нефть стала для Рашида независимым источником финансирования все новых инфраструктурных проектов. По ближневосточным стандартам месторождение было весьма среднее: при максимальной выработке Дубай мог рассчитывать примерно на полтора миллиона долларов на душу населения^52 – сумма значительная, но смешная по сравнению с богатым нефтью соседним Абу-Даби, на каждого жителя которого приходилось в десять с лишним раз больше. Относительная ограниченность ресурсов Дубая обернулась для него благом. Вместо того чтобы рассматривать нефтяные месторождения как гигантское наследство, которое позволит его гражданам до скончания веков бездельничать, лишь изредка проглядывая выписки со своих банковских счетов, шейх Рашид воспринял этот подарок судьбы как стартовый капитал. С умом инвестируя нефтяные доходы в инфраструктуру, он рассчитывал обеспечить Дубаю процветание, не зависящее от добычи углеводородов. Шейх раскошелился на строительство Порт-Рашида, нового глубоководного порта, управление которым было поручено госкомпании, которая со временем превратится в корпорацию DP World – один из крупнейших портовых операторов на планете. Не жалел он денег и на привлечение в Дубай талантливых архитекторов, инженеров и бизнесменов.

Образцовым примером развития шейху Рашиду неизменно служил Лондон. Именно поэтому для строительства города он нанял целую команду британских экспертов, которые, в свою очередь, стали рыскать по миру в поисках свежих талантов. Одним из новобранцев стал только-только получивший университетский диплом филиппинец по имени Джун Палафокс. Молодой специалист горел желанием применить свое градостроительное образование, но о пытавшемся нанять его государстве никогда не слыхал. Перед собеседованием он благоразумно заглянул в сравнительно свежий справочник по странам мира и в статистических данных о Дубае обнаружил строку «километров асфальтированных дорог: 0». Чем заняться градостроителю в городе, где нет асфальтированных дорог? Это вообще город?

Вероятно, желая получить ответ, в начале 1970-х годов Палафокс переехал в Дубай. Эмират был достаточно небольшим, чтобы он удостоился личной встречи с монархом, который милостиво разъяснил ему задачи отдела городского планирования. «Руководящие указания были по-военному четкими, – вспоминал Палафокс. – Первое: перенести Дубай из третьего или даже четвертого мира в первый за пятнадцать лет. Второе: при 200 тысячах населения строить город на миллион. Третье: проектировать Дубай так, будто никакой нефти здесь нет. Четвертое: сделать Дубай центром Ближнего Востока. Пятое: выискивать по всему миру самое лучшее и делать то же самое».

В качестве достойных образцов Палафокса прежде всего интересовали города, которые благополучно пережили период экономического бума и остались процветающими. Путешествуя по миру, он уделял больше всего внимания мегаполисам вроде Сан-Франциско, который, будучи детищем золотой лихорадки, смог выстроить диверсифицированную экономику, обеспечившую городу устойчивое развитие после того, как золото закончилось. С другой стороны, шейху и его британским советникам был больше по нраву Лондон, и потому недавно заасфальтированный Дубай был вскоре усеян перекрестками с популярным в Англии круговым движением. Увлеченные модным тогда модернизмом, шейх Рашид и его команда не видели ничего предосудительного в том, чтобы сравнять с землей старые прибрежные кварталы с домами в персидском духе. Традиционные башни-бадгиры – по существу представляющие собой корабельный парус в открытом куполе, который улавливает потоки ветра с любой стороны, перенаправляя их в жилые помещения, – уступили место бетонным коробкам с кондиционерами, подключенными к недавно проложенной электросети.

Рашид получил полный контроль над Дубаем в 1971 году, когда недавно сформированные Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ), состоящие из политического центра в Абу-Даби, делового центра в Дубае и еще пяти близлежащих городов-государств меньших размеров, обрели формальную независимость от Великобритании. Собственным флагом, почтовыми марками и валютой новое государство обзавелось только к 1973 году. (Даже после 1947 года Дубай продолжал использовать рупию независимой Индии. В 1960-х индийский центральный банк некоторое время выпускал специальную рупию для использования в регионе.)

Наделенный теперь уже неограниченными возможностями модернизировать Дубай по своему усмотрению, Рашид быстро вжился в характерную для самодержцев-вестернизаторов роль разборчивого куратора. Проводя в жизнь принцип «что хорошо для бизнеса, хорошо для Дубая»53, он надеялся создать либеральную, интегрированную в мировой рынок экономику, оставив при этом в своих руках неограниченную политическую власть. Лояльность граждан Эмиратов он купил, построив щедрое государство всеобщего благоденствия и предоставив могущественным семьям выгодные лицензии на импорт наиболее популярных западных товаров вроде автомобилей Mercedes. В обмен он и остальные шейхи ОАЭ обеспечили себе наименее демократическое политическое устройство среди всех государств Персидского залива – без всяких парламентов и политических партий.

В то время как общественный договор, в рамках которого граждане получали негибкую политическую систему в нагрузку к динамично развивающейся экономике и щедрым социальным пособиям, выглядел вполне крепким, контролировать культурную сферу торгового города-государства оказалось значительно сложнее. Хотя государственной религией Дубая был ислам фундаменталистского толка, город не мог быть открытым для мира, не будучи открытым для неверных. В то время как соседняя Саудовская Аравия запретила все немусульманские храмы, Рашид выделял землю под строительство церквей и частично освободил от соблюдения норм шариата иноверцев и атеистов, которые сделали Дубай своим домом. В отличие от Саудовской Аравии и даже некоторых других эмиратов ОАЭ, в дубайских гостиницах было разрешено подавать алкоголь; спиртное просто обложили высоким налогом. Более того, несмотря на свои консервативные взгляды, Рашид даже смирился с существованием проституции. В 1960 году его попытка изжить древнейшую профессию чуть не привела к банковскому кризису, когда тысячи проституток явились в британский банк Дубая, чтобы забрать свои сбережения перед отъездом из страны. Шейх смягчился. Легальный и теневой сектора экономики города оказались настолько переплетены, что отделить один от другого было уже невозможно.

Рашид старался поспевать за своим бурно развивающимся городом. Многие гастарбайтеры попадали в Дубай незаконно, в трюме корабля или по суше, минуя паспортный контроль в аэропорту, однако Рашиду это было все равно. «В чем беда, раз они исправно платят за жилье в Дубае?» – риторически вопрошал он своих советников^54. Город, население которого в 1960 году составляло всего 60 тысяч человек, к 1970-му вырос до 100 тысяч, а за следующее десятилетие – до 276 тысяч^55. Ненасытный спрос на жилье и офисные помещения обеспечивал быстрый рост территории города, чему способствовало и то, что избранным строительным компаниям шейх выделял землю бесплатно. Крупные инфраструктурные проекты он тоже не забывал. В 1979 году Рашид открыл Джебель-Али – крупнейшую глубоководную гавань, когда-либо созданную человеком^56. Год за годом город тратил на развитие инфраструктуры до 25 % своего валового внутреннего продукта^57. И все же в мировом масштабе Дубай все еще оставался малоизвестной глухоманью.

Решив пойти дорогой, давно проторенной другими глобальными городами-выскочками, шейх Рашид попытался добиться признания с помощью широких архитектурных жестов. Он заказал небоскреб и потребовал при том, чтобы эта самая высокая на Ближнем Востоке башня была выполнена в характерном американском стиле, который редко использовался за пределами США (небоскребы докоммунистического Шанхая были наиболее известным исключением). Без всякого стеснения выказывая свое преклонение перед Западом, он дал небоскребу нарочито вторичное имя «Всемирный торговый центр Дубай», а открыть его в 1979 году пригласил королеву Елизавету II. С самого начала 39-этажная высотка, металлический фасад которой выполнен в виде решетки традиционных для Аравии арочных окон, оказалась весьма успешной инвестицией в недвижимость. Среди первых арендаторов были крупные транснациональные корпорации, включая IBM и British Petroleum, а также американское консульство. Однако в мире, давно привыкшем к 100-этажным небоскребам, здание в 39 этажей могло стать поводом для передовиц только в местных изданиях. На инфраструктурные проекты шейха Рашида Запад обращал внимание разве что в порядке издевки. В 1980 году газета The Wall Street Journal высмеяла грандиозные траты Рашида, перечислив их одну за одной, а потом призвав читателей «не забывать, что все эти вложения сделаны в страну, полностью лишенную промышленности»58. Но эмир был уверен, что его город движется в фарватере прочих развивающихся мегаполисов мира и что Западу скоро придется принимать Дубай всерьез.

Шейх Рашид не дожил до того времени, когда Дубай стал деловым центром арабского мира, а его название перестало требовать пояснений в любом уголке планеты. В мае 1981 года в Дубай с официальным визитом прибыла Индира Ганди, премьер-министр Индии и дочь Неру, подхватившая его знамя индийского социализма и централизованной плановой экономики. График мероприятий был изнурительный – важные дневные заседания переходили в роскошные банкеты до поздней ночи. Наверняка, во время этого визита Рашид не раз испытывал неловкость. Можно представить, как шейх исподволь склонял индийского лидера продолжать экономическую политику, которая имела столь катастрофические последствия для Индии и при этом была таким благом для Дубая. На следующее утро после отъезда Ганди Рашида сразил инсульт, от которого он полностью так и не оправился. Тем не менее он успел заложить основу современного Дубая, странного сообщества, в котором космополитизм сочетается с авторитаризмом, а фундаментализм с распущенностью и о котором вскоре узнает весь мир.

8. От перестройки до «Газпром-Сити». Ленинград, 1985 – Санкт-петербург, настоящее время

Небоскреб «Газпрома». Компьютерная визуализация. © RMJM

Когда новый советский лидер-реформатор Михаил Горбачев в мае 1985 года посещал город, бывший когда-то окном в Европу, его маршрут первоначально повторял официальный визит любого советского правителя. Генеральный секретарь посетил заводы, встретился с профессорско-преподавательским составом в Политехническом институте и принял участие в партийном заседании в Смольном, который из штаба революции уже давно сделался резиденцией городского комитета партии. Но потом Горбачев совершил нечто, чего не позволял себе ни один из его предшественников: остановив кортеж машин на Невском проспекте, он вышел на запруженный людьми тротуар пообщаться с обычными ленинградцами.

Горбачев пришел к власти всего в 54 года, будучи самым молодым членом политбюро; в Кремле надеялись, что молодой лидер сможет оживить советскую систему после десятилетий застоя и череды дряхлых геронтократов. В Ленинграде он стремился заручиться поддержкой населения перед тем, как представить реформы, которые позднее станут ассоциироваться с его именем: перестройку и гласность. Немало поездив по западным странам в качестве высокопоставленного советского чиновника, Горбачев, как и предыдущие вестернизаторы, видел себя в роли Великого куратора: он надеялся импортировать только определенные институты, приглянувшиеся ему за рубежом, – частное предпринимательство, свободную прессу, выборы – при сохранении в своих руках основных рычагов управления. Это была задача, ради которой в свое время и был построен обращенный к Европе город на Неве. Горбачев впоследствии вспоминал: «Ленинградцы… очень внимательно слушали мои объяснения, задавали вопросы, давали советы, выражали поддержку. Когда кто-то крикнул “Так держать!” – это было по-настоящему отрадно»1.

Верные городским традициям, вскоре ленинградцы уже требовали от реформатора дальнейшего движения к демократизации. 16 марта 1987 года среди одержимого сохранением исторического наследия населения распространился слух, что собираются снести гостиницу «Англетер», массивное здание XIX века на площади перед Исаакиевским собором. Встревоженные градозащитники собрались перед входом, а их вожак, Алексей Ковалев, пошел жаловаться в соответствующий департамент городской администрации, по удачному стечению обстоятельств расположенный на той же площади. Внутри высокопоставленный чиновник заверил Ковалева, что никакого сноса не планируется, и призвал его «прекратить дезинформировать людей и сеять панику»2. Полчаса спустя по площади прокатилось эхо мощного взрыва, и «Англетер» перестал существовать.

За семьдесят лет жители привыкли выслушивать наглую ложь от заправлявших городом аппаратчиков, но на этот раз что-то пошло не так, как обычно. Вместо того чтобы разбрестись с удрученным видом по ближайшим станциям метро, толпа в знак протеста осталась у покрытых слоем строительной пыли руин. На следующий день людей было уже несколько сотен, а забор вокруг бывшей гостиницы превратился в неформальный «информационный пункт», где диссиденты средь бела дня расклеивали свои тексты с критикой советской системы, которые прежде распространялись лишь подпольно. Выступления на Исаакиевской площади, которые стали известны как «битва за Англетер», продолжались в течение трех дней. Информационный пункт продержался два с половиной месяца.

Весной следующего года ленинградцы пошли еще дальше и заняли небольшой участок великокняжеского Михайловского сада, который после революции стал общественным парком, под уголок свободы слова. Это была общедоступная версия петровских ассамблей и салонов Екатерины. По субботам во второй половине дня каждый горожанин мог произнести тут пятиминутную речь на любую тему. Активисты назвали свою инициативу «Гайд-парком» в честь знаменитого лондонского парка, где разрешены спонтанные публичные выступления. Когда власти разогнали «Гайд-парк», организаторы переместились в еще более многолюдную точку – прямо на Невский проспект. Обосновавшись перед бывшим Казанским собором, в котором коммунисты разместили Музей истории религии и атеизма, «Гайд-парк» теперь занимал самое заметное место в городе. Улица, которая некогда предлагала россиянам все блага Запада за исключением политических свобод, казалось, вот-вот начнет полностью соответствовать своему предназначению.

Свобода слова вскоре привела к свободе собраний. В то лето Ленинград стал свидетелем первых крупномасштабных гражданских протестов в истории Советского Союза. В день, когда Верховный суд СССР отменил обвинительные приговоры по делам о государственной измене, с которых в Ленинграде начался Большой террор, местные жители устроили мемориальный митинг, чтобы почтить память жертв сталинских репрессий.

Ленинград быстро возвращал себе экономические и общественные свободы, не оглядываясь на горбачевские реформы, буксовавшие на огромных просторах советской империи. Вспомнив о своей исторической роли торговых ворот России, город снова стал привечать иностранных бизнесменов, которым в рамках перестройки было разрешено создание совместных предприятий с советскими партнерами. Иностранная речь на ленинградских улицах впервые за долгие годы зазвучала вне туристических отар, которых гоняли по четко определенному государством маршруту. Городская телекомпания «5 канал» стала проводником гласности, создав наиболее свободную в стране программу теленовостей, которая проводила тщательные расследования нарушений в общественной сфере, каких город не видел ни при царе, ни при коммунистах. В культурной сфере Ленинград не только развернулся лицом к миру, но и вновь открыл для себя давно забытое авангардное наследие. Наряду с привезенными еще Екатериной Великой шедеврами западной живописи в Эрмитаже стали выставлять произведения русских художников и архитекторов 1920-х годов. Произведения писателей-эмигрантов, в числе прочих Владимира Набокова, Иосифа Бродского, наконец, дождались публикации в родном городе.

Горбачевские реформы впервые позволили ленинградцам самим определять своих руководителей в ходе всеобщих, свободных и справедливых выборов. В 1989 году горожане избрали профессора права Ленинградского государственного университета Анатолия Собчака делегатом Съезда народных депутатов СССР. Со ставшим приметой времени мегафоном Собчак, уже известный как ведущий передачи 5-го канала «Право и хозяйственная жизнь», неустанно вел агитацию перед станцией метро недалеко от университета. Он же убедил руководство канала провести первые политические дебаты на советском телевидении. В 1990 году ленинградцы избрали Собчака в Ленсовет, где он стал председателем, то есть по сути – мэром города.

Одним из первых шагов нового Ленсовета стал референдум, на котором жителям было позволено самим решить, как должен называться их город. Инициатива вызвала оживленнейшее обсуждение. Диссидент Александр Солженицын, изгнанный из страны за правдивое описание жизни в сталинских лагерях, предлагал дать ему имя «Свято-Петроград»3, в котором признавались бы корни города, но голландское название заменялось русским. Однако идея Солженицына так и не попала в бюллетени для голосования: выбирать нужно было между «Ленинградом» и «Санкт-Петербургом». В июне 1991 года избиратели высказались за возвращение городу первоначального имени, данного ему еще Петром Великим. В дебатах вокруг этого референдума – с его жестким выбором между названиями 1924 и 1703 годов – выявилась главная проблема города. Вместо того чтобы придумать себе новую роль, найти новое место в мире, город метался между двумя одинаково удушающими вариантами ностальгии – по царской роскоши и по советской сверхдержаве. Другой иллюстрацией этой ограниченности стало то, что как раз во время проведения референдума гостиница «Англетер» восстанавливалась на том же месте в ностальгическом стиле, призванном напомнить о здании, разрушенном всего четыре года назад.

Через два месяца после референдума, 19 августа, консервативные партийные чиновники устроили переворот с целью сместить Горбачева. Генерального секретаря изолировали на даче в Форосе; были выписаны ордера на арест многих сторонников реформ, в том числе Собчака. Мэр Санкт-Петербурга находился тогда в Москве, но успел отправиться в аэропорт за десять минут до того, как за ним пришли. Благополучно вернувшись домой, Собчак сплотил своих земляков на борьбу с переворотом, в полной мере использовав исторический контекст «города трех революций». Тысячи горожан собрались перед зданием, где находился кабинет Собчака, на площади, рядом с которой произошло и первое в истории России либеральное выступление – Восстание декабристов, – и самое недавнее, битва за «Англетер». Когда между конструктивистских зданий возле Кировского (бывшего Путиловского) завода выросли баррикады, Собчак выступил перед рабочими, которые осудили путч в традициях своих предшественников, начавших революцию 1905 года.

Вечером Собчак воспользовался своими связями на 5-м канале, чтобы произнести в эфире речь против переворота. Это было первое антипутчистское заявление на телевидении; до этого момента контроль над общенациональными каналами сохраняла кремлевская консервативная группировка. По всем программам непрерывно показывали балет «Лебединое озеро», который время от времени прерывался объявлениями о введении чрезвычайного положения, – пугающее проявление специфически российской смеси из более западной, чем сам Запад, культуры и средневековой политики.

На следующий день перед Зимним дворцом состоялся массовый митинг, на который пришло так много петербуржцев – по разным оценкам, до 300 тысяч^4, – что площадь, разбитая царями для массовых военных парадов, не смогла вместить всех. Среди митингующих бесплатно распространялись осмелевшие в эпоху гласности газеты с белыми пятнами, наглядно демонстрировавшими цензуру путчистов. Хотя зарубежные СМИ сосредоточили все внимание на демонстрациях в Москве, где на обошедших весь мир кадрах первый президент Российской Федерации Борис Ельцин обращался к народу и армии с танка, петербургский митинг был вдвое больше по численности^5; это производит еще большее впечатление, если учесть, что население давно задвинутого на второй план города в два раза меньше московского. Но пока обе исторические столицы страны сотрясали массовые протесты, большая часть России пребывала в состоянии покоя. Кроме Петербурга и Москвы, выступления состоялись только в родном городе Ельцина Свердловске. И хотя после перехода на сторону Ельцина армейских подразделений путч в Москве выдохся, различия в реакции на чрезвычайное положение подчеркнули непреходящие различия между городской и сельской Россией в целом и Петербургом и остальной страной в частности.

Горбачев пережил переворот и формально остался у власти. Но героический образ широкогрудого Ельцина на танке настолько сильно контрастировал с растерянным видом Горбачева, который вернулся из своего жутковатого крымского отпуска ошеломленным и растрепанным, что авторитет президента СССР оказался окончательно подорванным. Ведомый лидером, чья власть внезапно оказалась не более чем иллюзией, Советский Союз развалился через несколько месяцев после неудавшегося переворота. Национальные республики объявили о своей независимости, а самый большой кусок империи, простирающийся от Санкт-Петербурга до Владивостока, стал независимой Россией под руководством Бориса Ельцина.

Пока Ельцин пытался решить масштабные задачи по переводу на рыночные рельсы огромной страны, усеянной неэффективными колхозами и госпредприятиями, мэр Собчак стал активно воплощать в жизнь свое видение Петербурга. Он называл свой город «единственной дверью России в Европу»6 и мечтал, чтобы Петербург снова, как это было до революции, стал банковским и финансовым центром России. Собчак надеялся создать в Петербурге особую экономическую зону (ОЭЗ), какие он видел, когда еще в качестве профессора хозяйственного права посещал Китай эпохи Дэн Сяопина, – город с особым, выгодным для иностранных инвесторов экономическим законодательством. Привлекательность концепции ОЭЗ была для Собчака очевидна: его обращенный к Западу город мог, наконец, сбросить балласт отсталой российской провинции.

Под руководством Собчака приватизация предприятий Петербурга прошла гораздо быстрее, чем в остальной России. Его родной университет в партнерстве с бизнес-школой Калифорнийского университета Беркли открыл Высшую школу менеджмента, а Университет Дьюка запустил для городских бизнесменов специальную программу по получению степени MBA. Вскоре крупнейшие международные компании, в том числе Coca-Cola, Gillette и Otis, обзавелись филиалами в Петербурге.

В то время как Собчак сосредоточил свои усилия на местном уровне, сподвижники Анатолия Чубайса, который начал публично отстаивать необходимость рыночных реформ с тех самых пор, как после битвы за «Англетер» расширилось пространство для общественных дебатов, своей деятельностью вызывали в памяти более радикальные черты петербургской традиции. Эта группа петербургских экономистов и западных экспертов полагала, что самый современный город России способен открыть стране дверь в будущее одной лишь силой блестящих заграничных идей. Чубайс и его команда убедили Ельцина прибегнуть к стратегии, известной как «шоковая терапия». Вместо мягкого перехода к рыночной экономике по китайской модели, когда непродуктивные производства постепенно отключались от государственных субсидий, и только потом были отпущены цены на основные потребительские товары, петербургские экономисты рекомендовали немедленную либерализацию цен. По их мнению, освобожденная энергия спроса и предложения должна была немедленно устранить хронический дефицит и бесконечные очереди, поразившие позднесоветскую экономику. Когда им все-таки удалось подвергнуть страну этой шоковой терапии, цены на основные продукты питания, производство которых субсидировалось уже десятки лет, взлетели в три раза буквально за ночь. Но поскольку у по-прежнему колхозного сельского хозяйства не было никаких стимулов повышать производительность даже при выросших ценах, россиянам просто пришлось платить больше за то же самое количество товаров. «Сплошной шок и никакой терапии», – горько шутили в те годы.

Крупнейшая программа приватизации в мировой истории^7 тоже прошла не слишком удачно. По плану Чубайса промышленные предприятия бывшего Советского Союза были преобразованы в частные компании, а каждому гражданину России был выдан ваучер стоимостью в 20 долларов, обозначавший его долю в еще недавно народном хозяйстве. Однако резкий рост цен на основные продукты питания и катастрофическая нехватка наличности у простых россиян привели к тому, что в скором времени все ваучеры скупили те, кто сколотил тайные состояния в позднесоветский период, – в лучшем случае дельцы со связями в криминальной среде, а зачастую и откровенные бандиты. Захватив контроль над российскими компаниями, новые олигархи быстро обросли связями в политических кругах. Окинув взглядом печальную картину разрушенной экономики, они предпочли не отстраивать полученные по дешевке производства, а получить быструю выгоду через разграбление их активов. На заводах по всей России распродавали тогда все, что не было привинчено к полу, а из-за безудержной инфляции рубля полученные барыши немедленно конвертировались в твердую валюту и переводились в западные банки.

Американец Джозеф Стиглиц, едва оставив свой пост главного экономиста Всемирного банка, отозвался о российских реформах так: «Приватизация сама по себе не является большим достижением. Это можно сделать, когда захочешь, – хотя бы просто раздав государственную собственность своим друзьям»8. Вскоре петербургских экономистов уже сравнивали с другой группой революционеров, которые считали себя авангардом российского народа и были настолько увлечены красотой своих заграничных теорий, что просто не замечали ущерба, который наносили стране; их стали называть «рыночными большевиками»9.

Российские реформы петербургских экономистов имели катастрофические последствия и для их родного города. Планы мэра Собчака по устройству тут делового центра провалились, когда иностранные компании поняли, что делать бизнес в новой России – это совсем не то же самое, что вести его на Западе. В Европе компания может осуществлять основную деятельность в финансовом центре вроде Франкфурта и держать небольшой штат в Берлине и Брюсселе, чтобы отслеживать политику правительства и директивы европейских органов. В России же экономику полностью контролировала горстка москвичей с огромным влиянием в политических кругах. Без доступа к органам власти в Москве иностранная компания не имела шансов на успех. Вскоре многие корпорации, которые первоначально разместили свои российские штаб-квартиры в Санкт-Петербурге, переехали в Москву. Среди них был и французский банк Crédit Lyonnais, поначалу очень хотевший вернуться в свой знаменитый дореволюционный офис на Невском. Даже крупнейший в мире морской перевозчик Maersk предпочел продуваемому балтийскими ветрами городу Петра Великого окруженную со всех сторон сушей столицу России.

Вскоре петербургская экономика – а вместе с ней и численность населения города – оказалась в состоянии свободного падения^10. На самом деле разруха воцарилась тогда по всей России, за исключением нескольких престижных районов Москвы, где жили те, кто распродавал страну. В период с 1990 по 1995 год число россиян, живущих менее чем на четыре доллара в день, выросло с 2 миллионов до 60^11. Уровень преступности зашкаливал^12. Россия стала единственной промышленно развитой страной в истории, где продолжительность жизни имела устойчивую отрицательную динамику, с 68,5 года в 1991 году до 64,5 в 1994-м^13. В целом в течение 1990-х годов экономическое неравенство выросло вдвое, в то время как ВВП сократился почти наполовину. «Все, что Маркс говорил о коммунизме, – неправда, зато верно все, что он говорил о капитализме», – язвительно замечали россияне.

Петербург стал живым свидетельством издержек утратившего управление капитализма. По всему городу неоновыми вывесками «Джекпот» сияли не ограниченные никакими законами игорные салоны. Темные переулки, куда не добивал неоновый свет, стали прибежищами грабителей. Заказные убийства то и дело случались в лучших отелях города, но, поскольку бандиты, которые, по слухам, были тесно связаны с городским управлением КГБ, остались их единственными постоянными клиентами – практически любой, у кого водились деньги, был так или иначе связан с мафией, – портье просто вежливо просили, чтобы оружие сдавали при входе, как пальто. Экономическая активность была ниже, чем даже в период позднесоветской стагнации, а система социальной защиты дошла до такой степени упадка, что пациентам приходилось ходить к врачу со своими шприцами. Пожилые женщины, чьи пенсии обесценила бесконтрольная инфляция, а мужья умирали от алкоголизма, распродавали на улицах свои последние скудные пожитки. Шоковая терапия превратила город в гигантскую пошлую барахолку пополам с казино.

Но рыночные большевики не опускали рук. Когда в 1992 году корреспондент The Financial Times поинтересовался у их американского советника, 37-летнего гарвардского профессора экономики Джеффри Сакса, что он думает об экономической катастрофе, которая разворачивалась на его глазах, тот ответил, что все жалобы на реформаторов – это «ля-ля-ля»14. Только после финансового краха 1998 года, который почти полностью обесценил рубль и на две недели опустошил полки петербургских магазинов, российский эксперимент с шоковой терапией «свободного рынка», наконец, завершился.

С тех пор бедность, преступность и хаос ельцинских лет в сознании русских прочно связаны с демократией. Многие ждали прихода сильного лидера, который навел бы порядок. Им стал Владимир Путин, ставленник Бориса Ельцина, который вернул влияние государства на ведущие отрасли экономики и выстроил авторитарную систему, которая стала известна в России как «вертикаль власти», а на Западе как Kremlin, Inc, то есть «Кремль Инкорпорейтед». Под личиной современной, европеизированной страны с процветающими транснациональными корпорациями в путинской России произошло возрождение автократии.

Владимир Путин родился в Ленинграде в 1952 году. Его дед был одним из поваров Сталина. Будучи подростком, Владимир бредил советскими шпионскими фильмами и даже отправился в местное управление КГБ, чтобы попроситься туда на работу. Там ему сказали, что добровольцев в органы не берут, но что если он понадобится, его найдут. Тогда Путин нацелился на юридический факультет Ленинградского государственного университета, который считался кузницей кадров для КГБ. Одним из его преподавателей стал харизматический молодой профессор по имени Анатолий Собчак.

Как и мечтал юный Путин, после окончания университета в 1975 году он понадобился. Новоиспеченный шпион поначалу работал в родном городе. Хотя точной информации о конкретных обязанностях Путина в этот ленинградский период у нас пока нет, можно с большой долей вероятности предположить, что он был одним из тех анонимных сексотов, которые в догорбачевское время приглядывали за тем, чтобы историческое окно в Европу оставалось плотно прикрытым. Проще говоря, он следил либо за иностранцами, либо за местными диссидентами, либо и за теми и за другими. В 1985 году отличник по немецкому языку Путин был направлен на работу в дрезденский филиал КГБ, который располагался через улицу от местного отделения «Штази», печально известной тайной полиции Восточной Германии. Когда в 1989 году пала Берлинская стена и толпа ворвалась в здание «Штази», молодой Путин в полном соответствии с должностными инструкциями жег документы в доме напротив. Позже протестующие попробовали переключиться и на КГБ, но Путин, небольшого роста, обладающий тяжелым взглядом, вытащил пистолет и сказал, что будет стрелять. Толпа отступила.

После распада советской восточноевропейской империи Путин вернулся в Ленинград и, оставаясь сотрудником КГБ, устроился на административную работу в свою альма-матер, Ленинградский государственный университет. Вскоре он заново наладил знакомство со своим бывшим преподавателем Анатолием Собчаком – возможно, в его служебные обязанности входил и присмотр за профессором-реформатором. Когда Собчак стал главой Ленсовета, он взял Путина в помощники. Во время августовского путча 1991 года Путин почувствовал, куда дует ветер, и сделал ставку на демократов – даже несмотря на то что председатель КГБ был одним из руководителей ГКЧП. Вместе с Собчаком он спешно улетел в Петербург, а потом помог ему организовать огромный митинг перед Зимним дворцом.

Путин оставался заместителем мэра до 1996 года, когда преследуемый обвинениями в коррупции и бессильный остановить падение постсоветского Петербурга в бездну преступности и нищеты Собчак не смог переизбраться на второй срок. (По собственному признанию, он выделял принадлежавшие государству квартиры своим друзьям – банкирам и журналистам; когда федеральная прокуратура завела на Собчака дело о коррупции, Путин помог бывшему боссу переправиться во Францию.) Используя свои связи в Москве, оставшийся без работы Путин устроился чиновником средней руки в Кремль, где его преданность произвела глубокое впечатление на Бориса Ельцина. В 1998 году Путин стал главой ФСБ, преемницы КГБ, а в 1999-м – премьер-министром. В канун нового года Ельцин выступил по национальному телевидению с неожиданным заявлением: он уходит в отставку за несколько месяцев до конца президентского срока и передает свои полномочия Путину. Первым значимым указом свежеиспеченного президента стало предоставление Ельцину и его семье иммунитета от судебных преследований. (Дочь и зять Ельцина подозревались в получении взяток от швейцарской компании, которая выиграла контракт на реконструкцию Кремля.)

Основным инструментом, с помощью которого Путин смог вернуть Кремлю решающее влияние на экономику страны, стал «Газпром» – крупнейшая компания России и монополист в газовой области. Углеводородное топливо всегда было тайным резервом советской экономики. Запасы природного газа в стране были настолько велики, что в советских многоквартирных домах не было ни газовых счетчиков, ни регуляторов температуры, а у вентилей радиаторов имелось всего два положения: вкл. и выкл. Не в последнюю очередь к краху Советского Союза привело именно падение мировых цен на энергоносители в 1980-е годы.

Когда в 1990-х годах петербургские экономисты и их западные советники по частям раздаривали советскую экономику, для добычи и транспортировки газа они сделали исключение. В то время как другие отрасли промышленности были разделены на конкурирующие компании, советское Министерство газовой промышленности осталось практически нетронутым; в 1989 году оно было попросту переименовано в корпорацию «Газпром», крупнейшим акционером которой стало правительство.

При Путине власти постепенно начали наращивать контроль над компанией, а та, в свою очередь, наращивала контроль над страной. В 2001 году представители государства получили большинство в совете директоров компании; в 2005-м правительство скупило достаточно акций, чтобы его доля в капитале «Газпрома» превысила 50 %. Спрос на энергоносители в новом веке заметно вырос благодаря экономическому буму в Китае и Индии, и наличные хлынули в казну. К 2011 году «Газпром» стал пятнадцатой по величине корпорацией в мире^15 – крупнее, чем американские гиганты Wal-Mart и Goldman Sachs. По мере повышения цен на углеводороды «Газпром» становился все богаче, Россия – все влиятельнее, а Путин и его союзники – все неуязвимее.

Суть в том, что при Путине «Газпром» перестал быть просто газовой компанией. Он был преобразован в огромный конгломерат, который служил государству как механизм для установления контроля над оставшимися в России независимыми СМИ. В 2001 году олигарх Владимир Гусинский, заключенный в тюрьму по обвинению в уклонении от уплаты налогов, продал свою медиаимперию «Газпрому» по заниженной цене в обмен на освобождение. Проданные активы включали ведущий независимый телеканал России НТВ и информационно-политический журнал «Итоги», который издавался в сотрудничестве с американским Newsweek. В конечном итоге все три общероссийские телеканала перешли под контроль Кремля. Подмяв под себя телевидение, Путин не стал вводить жесткую цензуру в печатных изданиях. Маргинализированная интеллигенция Петербурга и Москвы, хоть зачастую и откровенно враждебная по отношению к путинскому режиму, была не в силах чем-то ему навредить. Как пояснял один кремлевский чиновник: «У президента на этот счет очень четкое мнение: пусть печатают, что хотят, все равно этого никто не читает»16.

Добившись контроля над средствами массовой информации, после победы на президентских выборах в 2004 году Путин сделал свой самый решительный шаг к единоличной власти – лишил российских граждан права выбирать губернаторов. Отныне губернаторы, а также мэры Санкт-Петербурга и Москвы, которые имеют статус губернатора в силу масштаба своих городов, должны были назначаться самим президентом. Путин, бывший помощник демократически избранного мэра Петербурга, лишил жителей родного города возможности выбирать собственных руководителей.

В 2003 году в ходе, как оказалось, последних выборов мэра Санкт-Петербурга, избиратели поддержали бывшего комсомольского работника, а ныне путинскую протеже Валентину Матвиенко. Контролируемые государством телеканалы оказали ей мощную поддержку, а на рекламных щитах, развешанных по всему городу, она шла рядом с Владимиром Путиным. Догадываясь, что у Путина все равно все схвачено, лишь немногие петербуржцы пришли на участки для голосования. Явка составила 29 %. Ближайший конкурент Матвиенко, Анна Маркова, могла лишь посмеяться над абсурдностью «свободных и справедливых» выборов: в разгар предвыборной кампании она вышла на Невский проспект с лошадью и плакатом «Проголосуете за лошадь, если президент попросит?»17.

Когда в 2004 году Путин предложил отменить губернаторские выборы как институт, ни один губернатор не высказался против этой идеи. Напротив, как сообщали американские корреспонденты, губернаторы массово откликнулись «настолько верноподданническими заявлениями, что от них покраснели бы и видавшие виды царедворцы»18. Многие, конечно, опасались политически мотивированных расследований федеральных органов, от которых уже пострадали некоторые из их менее лояльных коллег. Но самыми близкими союзниками Путина были искренние сторонники авторитарной власти, и видное место среди них занимала руководительница Санкт-Петербурга Валентина Матвиенко. В день, когда Путин обнародовал свое предложение, Матвиенко появилась с ним на государственном телевидении, чтобы поддержать эту инициативу. Несколько недель спустя Матвиенко откровенничала в интервью уже прирученному, принадлежащему «Газпрому» журналу «Итоги»: «По менталитету русскому человеку нужен барин, царь, президент… Словом, единоначалие»19.

В путинской России Петербург из символа космополитичной современности превратился в символ подавления, став колыбелью режима, установленного питомцами советского КГБ. Критики власти теперь рассматривали бандитский, коррумпированный, опасный Петербург 1990-х годов как своего рода путинскую Россию в зародыше – мол, город дошел до такого состояния не вследствие просчетов и неудач Собчака, но в соответствии с четким планом его заместителя Путина. По всей России пересказывали анекдот, отражающий новую реальность: «В Москве берут трубку: – “Я вам из Петербурга звоню”. – “Зачем же сразу угрожать?!”»20

С уютно расположившейся в мэрии Матвиенко, которой уже не грозила встреча с избирателями, ее кремлевский покровитель мог свободно продвигать свое видение Петербурга как потемкинской деревни. В то время как финансирование базовых проектов по улучшению инфраструктуры, таких как скоростное железнодорожное сообщение с Москвой и кольцевая автодорога, сокращалось, задерживалось и разворовывалось, Путин занялся наведением блеска в центре Петербурга. Свой реабилитированный город Путин видел как окно, через которое человек с Запада мог взглянуть на Россию, убедиться в совершенно европейском внешнем виде города и вернуться домой с убеждением, что великая империя Востока наконец стала «нормальной» европейской страной. Петербургу предстояло стать декорацией России, принявшей западные ценности – ценности, распространять которые за пределы города Путин не собирался.

Как и положено в потемкинской деревне, власти выкрасили фасады исторического имперского центра города, оставив на задах зданий облупленную краску, разбитые окна и осыпающуюся лепнину. Задняя стена Кунсткамеры, надежно скрытая от взглядов со стороны Невы, небрежно окрашена в два заметно отличающихся тона облупившейся синей краски. Внутри – скучные музейные стенды, напоминающие экспозицию американского музея естественной истории в 1950-х годах. Учреждение, которое когда-то предлагало посетителям заглянуть в будущее и у которого не было аналогов на Западе, теперь больше похоже на туннель, уводящий в глубокое прошлое. На мемориальной доске на здании Кунсткамера превозносится как «первый в России музей науки»21, тогда как правильней было бы написать «первый в мире». Отказ от широкого кругозора, свойственного эпохе Петра Великого, привел к тому, что Кунсткамера больше не воспринимается как один из величайших триумфов города; ее глобальное значение предано полному забвению.

В нескольких кварталах от Кунсткамеры расположено построенное при Петре здание университета; альма-матер Путина пребывает в аналогичном состоянии. Тщательно восстановлен полукилометровый фасад XVIII века, но – только фасад. Если зайти во внутренний двор, обнаружится, что практически каждое строение в той или иной мере обветшало. Страдающий от избытка цензуры и недостатка финансирования университет больше не считается престижным местом работы. Профессора вслед за своими студентами ищут теплых местечек в чиновничьем аппарате или госкорпорациях.

Ради того чтобы заработать твердой валюты, но при этом избежать дестабилизирующего влияния большого количества постоянно проживающих в городе иностранцев, власти сделали получение въездной визы в Россию долгим, трудным и дорогостоящим процессом, но освободили от него туристов с круизных судов, проводящих в городе по два-три дня и не собирающихся в другие районы страны. Летом сотни тысяч жителей Запада выходят в город с роскошных лайнеров, и вся Россия представляется им состоящей из подсвеченных фасадов на набережной Невы да пригородных императорских дворцов^22. С удивлением обнаружив, что Санкт-Петербург с виду совсем не русский – такой европейский, такой цивилизованный! – туристы пачками скупают открытки со Спасом на Крови, чтобы сбитые с толку родственники не решили, что их тетя провела отпуск в Амстердаме или Венеции.

Это лицо России Путин стремится показать и своим важным иностранным гостям. Барочный Константиновский дворец в Стрельне был заложен еще при Петре Великом, но после сильнейших разрушений времен войны он так и не был отреставрирован до самого распада СССР. Путин довел огромный дворцовый ансамбль до былого блеска, превратив его в место для дипломатических встреч. Теперь это роскошный мирок с достойными Версаля садами, бильярдными, украшенными сине-белой фарфоровой плиткой в голландском духе и статуями Петра Великого, – и при том полностью изолированный от реальной России. Вдоль моря Путин расположил оформленные под старину «коттеджи», построенные для глав иностранных государств, которые в 2006 году съехались в Петербург на встречу G8, клуба крупнейших экономик мира с добавлением России как великой сырьевой державы с ядерным оружием.

В политике Путин также неизменно стремится сохранять западнический фасад. «Конечно, Россия более чем разнообразная страна, – вещал он, – но мы – часть западноевропейской культуры. Где бы ни жили наши люди – на Дальнем Востоке или на юге, мы – европейцы»23. Даже самые беззастенчивые шаги по укреплению собственной власти всегда сохраняли внешние признаки демократической легитимности в западном духе. Поскольку в России нет министерства государственной пропаганды и СМИ контролируются через государственные компании, Путин всегда может сослаться на то, что и в США телеканал NBC принадлежит General Electric. Послушная пресса, в свою очередь, делает ненужными более жесткие тоталитарные методы. В сегодняшней России запрещают или разгоняют только многочисленные протестные акции. О более мелких можно просто дружно соврать. Когда одетые в зеленое экологические активисты протестовали против обсуждаемого в городском парламенте закона, по которому сотни парков, садов и зон зеленых насаждений планировалось открыть для застройки, в вечерних новостях их показали, но представили сторонниками этого проекта^24.

Но даже в Петербурге Путин не одинок в своих авторитарных пристрастиях. Унижение от потери статуса сверхдержавы заставило многих петербуржцев занять оборонительную позицию по отношению к внешнему миру. Город, который когда-то мечтал о прогрессе, теперь ищет виноватых. В Петербурге приверженность европейской высокой культуре, в которой он даст фору любому настоящему европейскому городу, теперь сосуществует с привычным подчеркиванием охранительных настроений, которые считались бы отсталыми в европейских столицах. Местная дама из либеральной академической среды, которая обожает европейскую высокую культуру настолько, что вечер за вечером посетила все четыре спектакля вагнеровского «Кольца нибелунгов» в Мариинском театре будучи на седьмом месяце беременности, рьяно выступает против западного феминизма и с восторгом предсказывает восстановление Российской империи. Осторожная политкорректность европейских интеллектуалов незнакома Петербургу, где расистские высказывания, в частности в адрес азиатских мигрантов, можно услышать во вполне культурных кругах.

Ощущение маскарада, столь яркое в XVIII веке с его печатными пособиями по поведению в обществе, живо в городе и сегодня. Летом на крышах жарят барбекю, к которому вместо отличного местного пива подают посредственное импортное вино, поскольку, как выразился один из гостей, «Петербург всегда старается быть европейским». Однако несколько бокалов спустя вспыхивает совершенно неевропейский разговор с язвительными гомофобными шуточками, оправданием религиозного консерватизма и апологетикой постсоветской коррупции в России. Один молодой юрист, выпускник Петербургского университета, чья фирма, как он выразился, «представляет естественные монополии», выгораживает своих клиентов, поскольку «это единственные российские институции, способные выполнять поставленные перед ними задачи» – сомнительный аргумент в условиях отсутствия честной конкуренции. Адвокат благодарен Путину за то, что тот привел центр города в порядок, а вот об основателе города высказывается куда сдержаннее: «Петр – очень противоречивая фигура в российской истории».

Венцом новенького, начищенного до блеска Петербурга, гигантским символом основанной на углеводородах власти петербуржца в Кремле стал проект 400-метровой башни «Газпрома», которая должна была стать самым высоким небоскребом Европы. Расположенная на противоположном берегу реки от спроектированного Растрелли Смольного собора, башня, которую планировалось назвать «Газпром-сити», подмяла бы под себя весь исторический город. «Газпром» получил от городских властей специальное разрешение нарушить установленный в исторических районах высотный регламент, однако ЮНЕСКО пригрозило вычеркнуть Санкт-Петербург из списка объектов всемирного наследия, если башня будет построена. Градозащитники и специалисты ЮНЕСКО в один голос утверждали, что единство архитектурного ансамбля города с возвышающимися над ним церковными шпилями будет разрушено, если прямо на набережной Невы вырастет самое высокое здание в Европе.

Проведенный в 2006 году международный конкурс на лучший проект башни «Газпром-сити» был омрачен многочисленными скандалами. Заявленные в качестве членов жюри звезды мировой архитектуры сэр Норман Фостер и Рафаэль Виньоли в знак протеста отказались от своего участия. Хотя ни один из них так и не высказался публично, ходили упорные слухи, что причиной стала угроза городскому архитектурному ансамблю, а также давление со стороны Матвиенко, которая очень хотела, чтобы победил ее любимый проект лондонского архитектурного бюро RMJM. Недовольны были и конкурсанты. Швейцарская архитектурная фирма Herzog & de Meuron, представившая свой вариант, выступила с заявлением, что конкурс «подтвердил все те расхожие мнения о России, которым мы так не хотим верить»25.

В этой непростой обстановке жюри объявило, что победил проект RMJM – полупрозрачная, сужающаяся кверху башня, напоминающая синее пламя на корпоративном логотипе «Газпрома». Архитектору Филиппу Никандрову, уроженцу Петербурга, начавшему свою карьеру в Дубае, выпало оказаться публичным лицом сил, выступавших за строительство башни. Он стал основным представителем RMJM в Петербурге и руководил всем процессом из своего офиса в доме Зингера на Невском – в том самом здании, 16 этажей которого по первоначальному проекту должны были возвышаться над всем городом, но которое по личному указанию царя было урезано до шести.

С самого начала у проекта были могучие покровители в лице Путина, Матвиенко и вице-премьера Дмитрия Медведева, председателя совета директоров «Газпрома», который в 2008 году был выбран Путиным на роль своего преемника в качестве президента России. (В 2012 году Путин вернет себе президентское кресло, понизив Медведева до премьер-министра.) Однако жители Петербурга, от архитектурной элиты до простых обывателей, приняли башню в штыки. В дискуссии вокруг небоскреба у властей уже не получалось скрыть существование другой точки зрения. Могли ли петербуржцы не иметь собственного мнения о том, нужна ли их городу самая высокая башня в Европе? Большинство горожан вернулись на оборонительные позиции, занимаемые в советское время, а общественное движение против строительства башни возглавила группа активистов «Живой город», состоящая из архитекторов, историков и простых петербуржцев. Члены Союза архитекторов города почти единодушно выступили против проекта, который, по их мнению, нарушал градостроительные традиции старой столицы, ее пропорции и характерную для нее горизонтальность. Ходили даже разговоры об исключении Никандрова из Союза, но, осознав сомнительность исторических параллелей – в сталинские времена изгнание из профессиональной организации, как правило, служило прелюдией к последующему аресту и расстрелу, – архитекторы решили ограничиться официальным заявлением, разъясняющим их позицию.

Критики небоскреба столкнулись с высокомерием, напоминавшем о царских замашках. Когда несколько ведущих деятелей культуры Петербурга договорились о встрече с руководителями «Газпрома», чтобы высказать свои возражения, глава петербургского отделения компании заявил, что они, наверное, просто упустили из виду одну важную деталь. Общественное мнение не имеет никакого значения, потому что «мы – “Газпром”», – объяснил чиновник.

Но и при всей своей заносчивости новый режим стремился создать видимость демократической легитимности. Формальные процедуры соблюдались, хотя результат их был предрешен. Общественные слушания состоялись, но в присутствии ОМОНа, который должен был напоминать противникам башни, кто тут главный. Сами слушания были своего рода представлением театра кабуки. В 2008 году активисты тайно засняли кастинг актеров, нанятых для поддержки проекта на открытых заседаниях. Задиристая англоязычная газета The St. Petersburg Times сообщала, что после слушаний актеры выстроились за углом в очередь, чтобы получить свои 400 рублей (примерно 17 долларов)26. Как и на ассамблеях Екатерины Великой, западный ритуал тут соблюдался, но был лишен всякого смысла. В итоге выходил маскарад с поддельным политическим равенством и фальшивой демократической открытостью.

Сам архитектор Никандров воспринял обвинения в найме актеров в качестве сторонников проекта с равнодушием. Даже если защитникам башни и платят, пояснил он, делается это в рамках закона. «Пусть это и правда, это не было нарушением, потому что на общественные слушания может прийти любой желающий. Может прийти художник или актер. Для открытых общественных слушаний не предусмотрено никаких ограничений, в них может участвовать кто угодно». Понятно, что в путинском Петербурге демократия – это просто шоу. Тогда какая разница, если кому-то из актеров платят, а кто-то участвует в нем добровольно?

Как обычно, роль злого следователя досталась Матвиенко. После посещения Дубая, где она вела переговоры о сооружении «Газпром-сити» с компанией Arabtec, построившей высочайший в мире небоскреб «Бурдж-Халифа», Валентина Ивановна разоткровенничалась: «Понятно, что у них там лето круглый год, понятно, что там дешевая рабочая сила, кроме того, там есть шейх, который сегодня подписал проект, а завтра начали строить. У нас пока такого нет. Но тем не менее нам есть над чем задуматься! Мы должны внимательно изучить этот опыт и все позитивно использовать в нашей работе»27.

Практически полное единодушие общества в отрицательном отношении к проекту, продвигаемому мэром, которому никогда не придется переизбираться, и человеком, который поставил ее на этот пост, сделала борьбу вокруг «Газпром-сити» опосредованной войной за город и страну на фоне очевидного поворота путинского режима к авторитаризму. В результате на кону тут было куда больше, чем быть башне или нет. Если бы проект был осуществлен, для петербургских оппозиционеров это означало бы полное поражение городского активизма на всех фронтах. Петербуржцы были бы вынуждены признать, что их лишили гражданских прав, завоеванных в начале постсоветского периода, и снова понизили в статусе до просителей, какими они были в царские и коммунистические времена.

Зимой 2010 года произошло непредвиденное: мэр Матвиенко заявила, что проект будет перенесен на окраину города, где небоскреб не будет портить вид исторического центра. Многие наблюдатели полагают, что идея с переносом возникла, чтобы сохранить лицо, и что башня никогда не будет построена. Тем не менее это была впечатляющая победа гражданского общества.

Жители Петербурга доказали, что вместе они по-прежнему способны противостоять своим не несущим ответственности перед избирателем лидерам, насаждающим собственное видение города. Но своих идей о том, каким должен стать Петербург, горожане сформулировать не могли. Хотя ведущая группа, боровшаяся против башни, и называлась «Живой город», ответа на вопрос, каким должно быть будущее Петербурга, они не предлагали. Они просто хотели защитить от уничтожения то, что было. (Склонность активистов к критике в отсутствие конструктивной программы найдет свое отражение в лозунге акций протеста 2012 года: «Россия без Путина».) Руководители, предлагавшие построить посреди Петербурга самую высокую башню в Европе, тоже весьма смутно представляли себе будущее города. Башня не была символом динамично развивающегося глобального центра или хотя бы знаком того, что Петербург стремится им стать. Не была она и вершиной масштабной программы городского развития, достойной преемников Петра Великого. Это было разовое упражнение в тщеславии – памятник углеводородному богатству, которое бьет из русской почвы, а также петербургской клике в Кремле, которая прозорливо установила над ним свой контроль. В конечном счете башня «Газпрома» была ледяным дворцом XXI века, свидетельством не государственной мудрости, но глубины карманов властителя.

При всей своей неспособности реализовать заложенный в нем потенциал, Петербург доказывает, что по крайней мере в одном Петр Великий был прав: географическое положение имеет значение. Находясь в нескольких часах езды от границы Европейского союза, в постсоветский период Петербург снова стал окном в Европу, пусть даже вопреки желаниям его правителей. И хотя власти новой России, несмотря на гарантированную Конституцией свободу передвижения, сохранили советскую паспортную систему, с помощью которой они отслеживают перемещения населения, конец холодной войны подвигнул Западную Европу ослабить ограничения на въезд российских граждан. Стремясь пожать плоды российского нефтяного благополучия, Финляндия выдает туристические визы своим восточным соседям практически по первому требованию. Сегодня даже самые обычные петербуржцы бывали в Европе, пусть это и была всего лишь однодневная поездка за покупками в Финляндию.

Даже шопинг-тур производит сильное впечатление. Русские знают, что в Скандинавии, когда вас останавливают за превышение скорости, полицейские не требуют взятку. В педантично законопослушной Финляндии бывшего премьер-министра арестовали за вождение в нетрезвом виде, тогда как в России равенство перед законом всех, включая лидеров государства, остается утопией. Именно в Петербурге, расположенном в 200 километрах от европейского рубежа, сложившийся в современной России статус-кво подвергается сомнению. Жители других регионов страны в целом согласны с устройством российской действительности, но петербуржцы задают властям неудобные вопросы.

Нынешней России чудится, что Петербург сдался – что он раздумал распространять свое влияние на всю страну и окружил себя коконом. Однако это очень нарядный кокон – такого симпатичного кокона у него не было уже почти сотню лет. Управляющие страной петербуржцы следят, чтобы каждое лето фасад Зимнего покрывался свежим слоем краски, а в парках высаживались свежие цветы. Невский проспект снова стал оживленной магистралью, где состоятельные горожане могут приобрести любые предметы роскоши; это снова витрина города, открытая, как и в XIX веке, для иностранных товаров, если не для иностранных идей. В летние месяцы, когда солнце светит почти круглосуточно, дорвавшиеся до углеводородной кормушки молодые русские модники – сотрудники «Газпрома», а также обслуживающие их адвокаты, бухгалтеры, агенты по недвижимости и менеджеры по связям с общественностью – после проведенного в театре вечера рассаживаются по террасам кафе, не отказывая себе в популярных во всем мире радостях типа суши и мохито: они знают толк в самых актуальных удовольствиях. Нацеленные на туристов учреждения, включая Эрмитаж и Мариинский театр, начищены до невиданного с царских времен блеска. Город, когда-то страдавший комплексом неполноценности, сегодня уверенно занял положение одной из мировых столиц высокой культуры, что проявляется и в высокомерных взглядах на восточных выскочек, какими западноевропейцы когда-то награждали Петербург. Делясь своими впечатлениями от жизни в Дубае, архитектор Филипп Никандров ухмыляется: «Для культурного человека место довольно тоскливое».

Однако хлебом и зрелищами Петербурга увлечены далеко не все, и если одни молодые петербуржцы распивают космополитен в кафе на Невском, другие ходят по улицам в футболках с ироничными английскими надписями типа «Politicians Never Lie» («Политики не лгут») или «Follow Your Leader» («Следуй за лидером»). И вновь, как бывало при самых реакционных царях и комиссарах, петербургские художники создают пространство свободы в несвободном городе, стирая границы между искусством и политикой. Когда в разгар сезона белых ночей 2010 года Путин с Медведевым приветствовали мировых лидеров на Петербургском международном экономическом форуме, радикальная арт-группировка «Война», члены которой бесконечно кочуют с одной конспиративной квартиры на другую, устроила своего рода протестную акцию. Светлыми летними ночами туристы обожают глазеть, как разводят невские мосты. Следуя тщательно продуманному плану, художники выбежали на уже перекрытый мост, расположенный напротив «Большого дома» – штаб-квартиры бывшего КГБ, ныне ФСБ, – и нарисовали на нем гигантский фаллос, который должным образом встал, приветствуя органы, где Владимир Путин и его дружки начинали свою карьеру. Вздымаясь над Невой, он и напоминал о башне «Газпрома», и издевательски намекал на наполеоновские комплексы низкорослых Путина и Медведева, и еще раз подчеркивал, что ничтожные деспоты, так часто встававшие во главе этого города, недостойны его образованных и искушенных жителей. Способны ли горожане взять бразды правления в свои руки и самостоятельно определить свое будущее, пока не ясно. Ясно другое: несмотря на тягостный опыт всей русской истории, пока в России есть Санкт-Петербург – город, где даже за полночь из-за горизонта пробиваются солнечные лучи, – там есть и надежда.

9. Голова дракона. Шанхай, 1989 – настоящее время

Вид на небоскребы Пудуна из снесенного квартала в бывшей французской концессии. © Грег Жирар и галерея Monte Clark, Торонто

Когда шанхайские руководители увидели новый Китай, родившийся благодаря экономическим реформам Дэн Сяопина, им показалось, что поезд истории сошел с рельс. Расцвет промышленности и бизнеса, привлекавший тысячи амбициозных молодых людей со всей страны, происходил не в Шанхае, на родине китайского капитализма, а в Шэньчжэне – новом экспериментальном мегаполисе Дэн Сяопина, построенном на границе с Гонконгом буквально за несколько лет. Дэн как будто провел всекитайский конкурс на место будущего делового центра страны, и победил не Шанхай, считавший эту роль своей по праву, а выскочка Шэньчжэнь. Надеясь, что все еще можно поправить, шанхайские чиновники бросились убеждать своих начальников в Пекине, что пора бы уже заново открыть миру город, который прежде служил воротами Китая и его финансовой столицей.

Но даже союзники Дэн Сяопина, поддерживавшие его рыночные реформы, относились к Шанхаю с недоверием. Некоторые из них боялись, что джинн китайского революционного космополитизма вырвется из распечатанной шанхайской бутыли и покончит с их властью. Другие считали, что один только символизм такого решения обернется водой на мельницу идеологического противника. Дэн Сяопину и без того досаждали партийные консерваторы, которые предвещали, что его нацеленные на международные инвестиции особые экономические зоны станут новым изданием иностранных концессий. И хотя при создании Шэньчжэня Дэну удалось одержать над ретроградами верх, в случае Шанхая, который весь «век унижений» от Опиумной войны до конца Второй мировой в самом деле был конгломератом иностранных концессий, их критика звучала куда убедительнее.

Однако городские власти Шанхая не сдавались. «В 1980-х, когда мы готовили новый генеральный план, – объяснял Чжан Жуфэй, бывший чиновник градостроительного отдела шанхайской администрации, – нам пришло в голову развивать противоположный берег реки (то есть Пудун) и мы попытались перетянуть на свою сторону центральное правительство». Амбициозные планы по застройке Пудуна, казалось, должны были оградить Шанхай от обвинений в попытке возродить иностранные концессии. Местные планировщики предлагали построить новый сверкающий центр города прямо через реку от небоскребов довоенной эпохи, возведенных вокруг Бунда британскими и американскими шанхайландцами. Нависая над зданиями периода иноземного господства, новый район был призван стать символом возрождения мощного и независимого Китая. Его задачей было не просто принизить сооружения европейцев, но и буквально подняться над позором старого Шанхая. Не зря эти небоскребы должны были возникнуть в Пудуне, печально знаменитом районе иностранных фабрик и китайских лачуг, где китайцы за гроши вкалывали ради обогащения западных компаний вроде British American Tobacco и Standard Oil.

При всей идеологической привлекательности такой идеи центральные власти в Пекине снова и снова отклоняли масштабные планы шанхайцев. Экономическая либерализация светила Шанхаю только в том случае, если политбюро сможет убедиться, что местные власти способны удержать город в узде. События на площади Тяньаньмэнь в 1989 году предоставили им отличную возможность продемонстрировать свои авторитарные навыки.

История бойни в Пекине в общих чертах известна каждому. Тем не менее, оглядываясь назад, можно сказать, что царившее в это самое время в Шанхае относительное спокойствие было даже важнее, чем пекинские события. Именно местная атмосфера во время событий на Тяньаньмэнь позволила городу получить отмашку на застройку Пудуна и в конечном счете определила новую модель развития Китая, в которой экономическая открытость сочетается с полной политической консервацией. Воплощать ее в жизнь были призваны безжалостно-эффективные шанхайские руководители Цзян Цзэминь и Чжу Жунцзи, получившие тогда ключи от всей Поднебесной. Подобно тому как верность Бомбея во время восстания сипаев 1857 года побудила Лондон ускорить его развитие и сделать его образцом для всей Индии, сдержанность Шанхая в 1989-м убедила правителей в Пекине вернуть городу статус основного китайского мегаполиса.

Тяньаньмэньский кризис возник как будто на пустом месте. 15 апреля 1989 года весь Китай облетела новость о том, что известный сторонник реформ, член политбюро Ху Яобан скончался в результате сердечного приступа. Оставаясь приверженцем однопартийной системы, Ху был убежденным западником. Он первым из всей китайской верхушки спрятал в шкаф свой маоистский френч и надел деловой костюм европейского покроя. Он даже призывал сограждан пользоваться вилками и ножами, утверждая (ошибочно), что традиционные палочки способствуют распространению инфекций. Однако окончательно он перегнул палку в 1986 году, когда в интервью гонконгскому журналисту предположил, что от системы «кто дольше жив – того и власть», благодаря которой престарелые руководители партии оставались на своих постах буквально до дня смерти, Китай вскоре перейдет к упорядоченной передаче полномочий. Намек на то, что 80-летний Дэн Сяопин должен уйти в отставку, не сошел ему с рук. Несколько месяцев спустя, когда Ху отказался пресечь незначительные студенческие выступления с требованиями политической либерализации, он был отстранен от власти.

Традиция политического протеста в форме неуемной скорби возникла в 1976 году, когда известие о смерти дипломата Чжоу Эньлая стало поводом для всенародного оплакивания, которое воспринималось как косвенная критика сумасбродного стиля управления Мао Цзэдуна. Увидев в кончине Ху шанс выразить свое недовольство, тысячи пекинских студентов собрались на площади Тяньаньмэнь. Руководствуясь схожими соображениями, 19 апреля шанхайская газета «Всемирный экономический вестник» организовала в Пекине симпозиум, посвященный жизни и трудам Ху Яобана.

Спустя два дня шанхайский комитет КПК прознал, что главный редактор «Вестника» Цинь Бенли собирается отвести несколько полос следующего номера материалам этого симпозиума. Поскольку любое воспевание памяти Ху уже стало красной тряпкой для пекинского руководства, первый секретарь шанхайского парткома Цзян Цзэминь лично отправился в редакцию и приказал Цинь Бенли вымарать критические высказывания одного из выступавших о политике Дэн Сяопина. Тот согласился, но на следующий день газета вышла с полным текстом. Чуть позже история о цензуре шанхайского парткома и уклончивом неповиновении главного редактора через журналистов пекинского бюро «Вестника» просочилась в зарубежные СМИ. Игра Цинь Бенли в кошки-мышки продолжалась еще несколько дней. Каждый день он обещал напечатать отцензурированный вариант газеты, а назавтра она снова выходила без купюр. Наконец 27 апреля дисциплинарная комиссия шанхайского комитета КПК прибыла в редакцию «Вестника» и уволила Циня «в целях улучшения работы издания».

В то время как шанхайские коммунисты под руководством Цзян Цзэминя и его протеже, мэра Шанхая Чжу Жунцзи, единым фронтом выступили против «неразберихи», как стали называть эти события в официальной прессе, политбюро в Пекине оказалось ареной ожесточенной дискуссии. Генеральный секретарь КПК Чжао Цзыян публично отстаивал идею «диалога», а верховный лидер Дэн Сяопин выступал за разгон, если нужно с применением насилия, теперь уже десятков тысяч демонстрантов, собравшихся на площади Тяньаньмэнь. Протестующие, большинство которых составляли рабочие и студенты, концентрировались вокруг сооруженной на скорую руку статуи «Богини демократии» с факелом в руке, которая подозрительно напоминала американскую статую Свободы: начиная свои реформы, Дэн едва ли планировал стимулировать именно такое западное влияние. И хотя внутрипартийные разногласия были Китаю отнюдь не в новинку, открытый раскол между Дэном и Чжао не имел прецедентов.

Ситуацию усугублял давно запланированный на 15 мая государственный визит советского лидера Михаила Горбачева. «А она большая, эта площадь?» – спросил генеральный секретарь ЦК КПСС, находясь в небе над Монголией, когда служба протокола сообщила ему, что прямо сейчас, месяц спустя после смерти Ху Яобана, на площади Тяньаньмэнь находится более 100 тысяч протестующих^1. По иронии судьбы именно советские градостроители помогали расширить Тяньаньмэнь в 1950-х годах, однако за последующие десятилетия советско-китайские отношения так испортились, что это был первый визит Горбачева в крупнейшую коммунистическую страну мира.

Когда в полдень его самолет приземлился в Пекине, советского руководителя приветствовали прямо в аэропорту, а не на площади Тяньаньмэнь, как было запланировано исходно. На следующий день Горбачева провели в Дом народных собраний через боковой подъезд, с двухчасовым отставанием от графика. Пекинские лидеры опасались, что путь к парадному входу невозможно будет расчистить без применения силы. Пока Горбачев выступал внутри, снаружи толпа скандировала его имя и размахивала написанными от руки транспарантами «Приветствуем зачинателя гласности»2.

18 мая генеральный секретарь отбыл из охваченного хаосом Пекина в Шанхай, где состоялась вторая часть государственного визита. Хотя примерно 7-тысячная демонстрация протеста собралась на Народной площади^3, которая когда-то была ипподромом, и дошла до мэрии, располагавшейся в бывшем здании банка HSBC на Бунде, анархии, охватившей столицу, в Шанхае не наблюдалось. В отличие от Пекина, шанхайская часть визита Горбачева прошла строго по графику. Советский лидер встретился с местными чиновниками и возложил венок к памятнику Пушкину в бывшей французской концессии. На тенистых улицах старого французского района Горбачев отдал дань уважения русскому поэту, чья строчка «в Европу прорубить окно» стала крылатой фразой, описывающей Петербург^4. В рамках улучшения китайско-советских отношений Шанхай, бывший историческим окном своей страны, в 1988 году стал городом-побратимом Ленинграда.

В ночь на 4 июня солдаты Народно-освободительной армии открыли огонь по своим согражданам на площади Тяньаньмэнь, но, несмотря на всю жестокость подавления протеста, самая запомнившаяся фотография тех дней выдает нерешительность военных: легендарный «противотанковый человек» останавливает колонну бронетехники, просто встав на ее пути. В Шанхае таких колебаний не было. Услышав о кровопролитии в Пекине, шанхайские протестующие стали строить баррикады на железнодорожных путях, соединяющих Шанхай со столицей. Когда вечером 6 июня пассажирский поезд из Пекина на большой скорости приближался к баррикаде, частью которой был целый тепловоз, демонстранты ожидали, что машинист притормозит, как это было в случае с «противотанковым человеком». Однако поезд на полном ходу врезался в баррикаду, протащив за собой девять человек, пять из которых погибли. Когда он наконец остановился, разъяренные протестующие вытащили из кабины машиниста и избили его, после чего подожгли несколько вагонов. Чтобы восстановить порядок, городскому правительству потребовалось послать на место столкновения 700 полицейских^5.

На следующий вечер мэр Шанхай Чжу Жунцзи выступил с телеобращением. «Шанхай не может мириться с неразберихой, – увещевал он горожан, употребляя официальный эвфемизм для обозначения протестного движения. – Многие товарищи просили, чтобы мы прибегли к помощи Народной военной полиции, а некоторые даже предложили ввести войска. Как мэр я официально заявляю, что ни партком, ни муниципальные власти не рассматривают возможность привлечения армии. Объявление военного положения даже не обсуждается; в наши планы входит нормализация ситуации в Шанхае, недопущение остановки производства и обеспечение нормальных условий жизни для населения»6. Будучи асом пиара, в своем выступлении Чжу создал привлекательный образ заботливого хозяйственника, а потом всю неделю втайне от мира играл роль безжалостного комиссара. В кратчайшие сроки он добился ареста, судебного процесса и казни трех человек, избивших машиниста поезда.

В словах мэра Чжу о «недопущении остановки производства» – ведь экономика для Шанхая превыше всего – отразились тезисы, с которыми его наставник Цзян Цзэминь выступил на заседании политбюро несколькими неделями ранее, в самый разгар кризиса. «Мы никогда не позволим нарушить производственный цикл или общественный порядок в Шанхае, – заявил Цзян. – Мы не допустим создания нелегальных организаций, запретим все незаконные демонстрации и шествия, предотвратим любые попытки массового сговора… Особое внимание мы будем уделять непосредственной работе в массах, чтобы вовремя разрядить любую опасную ситуацию и как можно быстрее улаживать возникающие конфликты»7. Стратегия, в которой государство контролирует не сердца и умы, а конкретные действия, насилию предпочитает запугивание, а во главу угла ставит сохранение работоспособной экономики, станет со временем modus operandi всего Китая. Когда генеральный секретарь КПК Чжао Цзыян отказался объявлять военное положение даже после дипломатического унижения в виде государственного визита советского лидера в вышедшую из-под контроля столицу, Дэн Сяопин решил его сменить. 27 мая Цзян Цзэминь стал генеральным секретарем, а 4 июня поддержал силовое решение проблемы. Доказав свою лояльность во время кризиса, поддерживаемая Дэн Сяопином «Шанхайская клика» (Цзян и Чжу) взяла на себя управление Китаем. Шанхайская модель в результате стала образцом для всей страны. Однако прежде чем вслед за Цзян Цзэминем переехать в Пекин, Чжу Жунцзи еще успел заложить фундамент нового Пудуна – сверкающей стеклом и сталью витрины авторитарного и капиталистического Китая.

Сперва казалось, что разгон протестов на площади Тяньаньмэнь замедлит восстановление международных позиций Шанхая. Вскоре после расправы над демонстрантами центральные власти на полгода отложили выделение денег на сооружение нового шанхайского метро. Замерло и строительство офисно-торгового комплекса Shanghai Centre архитектора и девелопера из Атланты Джона Портмана – первого шанхайского здания работы американского архитектора со времен Международного сеттльмента. Однако через семь месяцев после кризиса, во время своего новогоднего визита в город, Дэн Сяопин посоветовал властям Шанхая ускорить застройку Пудуна. Два месяца спустя Государственный совет Китая объявил Пудун особой экономической зоной. «Головой дракона» город тоже окрестил Дэн^8, заново возложив тем самым на Шанхай корону экономического центра Китая. На следующий год, во время очередного визита Дэн Сяопина, мэр Чжу убедил его одобрить амбициозный план по превращению Пудуна в нечто гораздо большее, нежели очередная производственная ОЭЗ. Чжу Жунцзи видел в новом Шанхае торгово-финансовую столицу Азии, восточный Уолл-стрит. Возможность вытеснить с этих позиций Гонконг, который, несмотря на перспективу скорого возвращения в состав Китая, оставался пугающе свободным городом, показалась Дэн Сяопину крайне привлекательной.

Наблюдая, как коммунизм рушится в Восточной Европе, а затем и в самой России, руководители КПК осознали, что удержать власть они смогут, только обеспечив быстрый экономический рост благодаря иностранным инвестициям. Модернизация Шанхая стала отныне центральным проектом партии. «До освобождения, – писал в своих мемуарах смещенный Генеральный секретарь Чжао Цзыян, – Шанхай был самым высокоразвитым мегаполисом в Азиатско-Тихоокеанском регионе, более современным, чем Гонконг, не говоря уже о Сингапуре или Тайване. Но спустя пару десятилетий Шанхай стал захудалым городом, оказавшись далеко позади и Гонконга, и Сингапура, и Тайваня. И тогда люди стали задаваться вопросом: “А в чем, собственно, преимущества социализма?”»9 Только превратив Шанхай в витрину авторитарной модели развития, партия могла подтвердить свое право на власть. Подобно тому как англичане считали, что архитектурное великолепие Бомбея поможет им укрепить свое колониальное господство в Индии, руководители китайской компартии решили, что, превратив Шанхай в самый футуристический город в мире, они сделают популярной систему, называемую ими «демократической диктатурой народа».

Скорости и эффективности, с которой коммунистические власти трансформировали застрявший в прошлом Шанхай в город будущего, суждено было потрясти весь мир. Горожане, которые еще двадцать лет назад добирались на полуразрушенные заводы на велосипедах, теперь ездили в новый международный аэропорт на самом быстром поезде на планете. Бараки и хижины уступили место застройке, в которой было больше небоскребов, чем на Манхэттене. Перестав беспокоиться о каждом урожае риса, шанхайцы теперь имели среднюю продолжительность жизни выше, чем в Америке^10. Глядя на Шанхай, массы в китайской глубинке наконец получили доказательства того, что громогласно декларировал, но так и не смог подтвердить на практике едва пришедший к власти Мао Цзэдун: «Китай встает с колен». Миру снова приходится считаться с агрессивным и уверенным в своих силах коммунизмом – безжалостно эффективной системой командного управления, где люди творят чудеса, молча выполняя указания начальства.

Чжу Жунцзи, заложивший фундамент нового Шанхая, как и все прежние авторитарные строители городов, обладал инженерным складом ума. Есть даже анекдот про то, как на обеде во время государственного визита в Австралию Чжу пошел в туалет и не возвращался так долго, что обеспокоенные хозяева пошли проверить, что случилось. Застигнутый с закатанными рукавами перед разобранным туалетным бачком, сконфуженный Чжу объяснил, что его так заинтересовала австралийская система двойного слива, что он не смог удержаться от того, чтобы как следует изучить ее устройство. «Нам в Китае тоже нужны такие туалеты», – заявил он на своем беглом английском^11. Но главной страстью инженера-чиновника была, конечно, не сантехническая гидравлика. Он предпочитал строительные проекты фараоновских масштабов.

Вскоре после того как Дэн Сяопин дал добро на его план по устройству восточной Уолл-стрит, Чжу провел встречу с руководителями западных финансовых организаций на последнем этаже отеля «Мир» (бывшем Cathay) на Бунде. Там Чжу попросил банкиров взглянуть на Пудун, расположенный на другом берегу Хуанпу. Со спокойной уверенностью клинического безумца он объявил собравшимся, что невзрачная территория перед ними станет ведущим финансовым центром мира. «Там были только склады, лачуги и рисовые поля, – вспоминал присутствовавший на встрече воротила с настоящей Уолл-стрит. – И еще там жили люди. Я спросил у Чжу: “Что вы собираетесь делать с людьми?” Он просто сказал: “Мы их перевезем”».

И перевез. 300 тысяч жителей Пудуна были выгнаны из своих домов и переселены в многоквартирные высотки^12. Однообразные панельные дома – самые примитивные комнаты, уложенные рядами в двадцать пять слоев, – были, конечно, неким улучшением жилищных условий по сравнению с лачугами старого Пудуна. Однако многие не желали покидать свои кварталы деревенского типа с их особым общинным укладом. Тех, кто оказался не в состоянии по достоинству оценить щедрость партии и правительства, выселяли насильственно с помощью вооруженной полиции и наемных головорезов. Нередко власти выключали в предназначенных под снос районах водоснабжение и электричество, чтобы побыстрей убедить тех, кто еще колебался. Всего в ходе реконструкции Шанхая был переселен примерно миллион семей^13.

Новые блочные многоэтажки совсем не походили на ультрасовременный район, которым должен был стать Пудун через несколько лет. Пока что дома для переселенцев напоминали новостройки Восточной Европы 1960–1970-х годов, когда вместо строительства жилья Китай был занят культурной революцией. Однако Чжу видел Пудун отнюдь не упражнением в улучшении жилищных условий в стиле СЭВ. Реальной целью расселения была зачистка территории для нового частно-государственного строительного проекта – первого в Шанхае после революции. В результате вертикального размещения тех, кто был разбросан по горизонтали, освободилась земля, которую власти начали сдавать в аренду состоятельным застройщикам, многие из которых базировались в Гонконге или на Тайване. Эти договоры принесли правительству значительные средства, которые были пущены на строительство самой крупной городской инфраструктуры в мире, в том числе нового международного аэропорта, связанного с финансовым районом линией поездов на магнитной подушке, системы метро больше, чем в Нью-Йорке или Лондоне, и множества мостов и тоннелей, связавших исторический центр Шанхая в бывших иностранных концессиях и новый финансовый центр в Пудуне. За первое десятилетие строительства Пудуна китайские власти потратили на его инфраструктуру более 10 миллиардов долларов^14.

С той же легкостью, с какой чиновники перевезли из Пудуна людей, они перевезли в него компании. Отечественным финансовым корпорациям было достаточно соответствующей команды. Вскоре вдоль набережной Пудуна выросли небоскребы китайских государственных банков. Поскольку каждая компания хотела отметиться в общественном сознании узнаваемой шанхайской штаб-квартирой, башни Пудуна стали своего рода показом мод в области высотного строительства. «Это как женские наряды на оперной премьере», – рассказывал работавший в Шанхае немецкий архитектор. Главное – выделиться из толпы, быть уникальным, даже если для этого придется прибегнуть к эпатажу, излишествам или просто уродству. «В Шанхае клиенты ни за что не соглашаются на проект, который кажется им похожим на другое здание. Вот почему у города нет единого стиля», – объяснял этот современный шанхайландец.

Но тратить миллиарды на инфраструктуру без гарантии того, что в Пудун придут иностранные частные компании, было довольно рискованной стратегией развития. На критические заявления, что финансируемый государством строительный бум в Пудуне не оправдан рыночным спросом, преемник Чжу Жунцзи мэр Сюй Куанджи отвечал, что строительство Пудуна можно сравнить с покупкой костюма на вырост: берете на несколько размеров больше, а через несколько лет он уже впору^15.

Для привлечения в Пудун зарубежных компаний китайское правительство предложило им налоговые льготы и разработало эффективную маркетинговую стратегию с участием архитекторов первой величины. В 1993 году был проведен международный конкурс проектов первого из трех запланированных в Пудуне сверхвысоких небоскребов. Западные и японские бюро представили свои варианты 88-этажной башни – в китайской нумерологии «8» считается самой благоприятной цифрой, поскольку «восемь» по-китайски звучит как «богатство». «Основная цель строительства этого небоскреба состояла в создании объекта, который вселил бы в потенциальных застройщиков уверенность, что район станет финансовым центром Востока» – пояснял Эдриан Смит, чикагский архитектор, который выиграл конкурс, несмотря на то что никогда не бывал в Шанхае.

Как и в период предыдущего строительного бума 1920–1930-х годов, темпы строительства поражали не меньше, чем отсталость его методов. Работа шла круглосуточно, причем зеркальные небоскребы вырастали среди строительных лесов из стволов бамбука, кирпичи на которые рабочие завозили на тачках. Рассказывая о своей 88-этажной башне Jin Mao, Смит вспоминал: «Когда я впервые увидел стройплощадку, это был трущобный район… Когда я пришел туда через неделю, там все было убрано, а вокруг выросла кирпичная стена… Не осталось ничего. Никаких куч мусора… Ровное место». Сегодня, когда финансовый квартал Пудуна застроен почти полностью, только по деревьям на главном бульваре Столетия – точнее, по тщедушным саженцам с подпорками – можно понять, насколько недавно все это появилось.

Однако скорость, с которой застраивался Пудун, была равна скорости, с которой китайский коммунизм переосмысливал сам себя – и потому переосмысление это запечатлено в городском ландшафте. В начале бульвара Столетия стоит последнее сооружение прежней эпохи – телебашня «Восточная жемчужина», нелепый бетонный штатив с нанизанными на него двумя розовыми сферами («жемчужинами»). Задуманная еще в 1988 году, за год до протестов на площади Тяньаньмэнь и падения Берлинской стены, башня, которая открылась в 1995-м, была предназначена для трансляции теле– и радиопрограмм. Подобные символы государственной пропагандистской машины строились в послевоенные десятилетия во многих соцстранах, доминируя в силуэте городов от Ленинграда до Восточного Берлина. То, что в одном из главных городов Китая телебашню возвели только в 1995 году, свидетельствует об отсталости Китая даже по меркам Восточного блока. У большинства китайцев не было телевизоров, когда восточные немцы, а за ними и русские, давно воспринимали их как должное. Уже к моменту открытия Шанхайская телебашня производила впечатление здания, которое задумывалось как футуристическое, но теперь разве что напоминает о том, каким прежде виделось будущее.

На другом конце бульвара Столетия расположена новая главная площадь Шанхая с потрясающим концертным залом, музеем науки и зданием городской администрации. Как и в городе-побратиме на Неве, в концертном зале тут демонстрируются лучшие достижения иностранной культуры, в музее науки учат самостоятельному мышлению, а в здании администрации стараются обуздать свободолюбивых горожан, воспитанных двумя другими учреждениями. Стиль здания городской администрации можно назвать «архитектурой запугивания». Его массивный, лишенный особых примет облик перекликается со старым зданием Шанхайского городского совета на Бунде – каменным символом колониального владычества, которое рассчитывало длиться веками, когда дни его были уже сочтены. За исключением красно-золотого герба коммунистического режима, здание лишено какого-либо декора. Его серые стекла полностью зеркальны: начальство может наблюдать за Пудуном, но обитателям Пудуна начальства не видно.

Сущность нового китайского коммунизма как раз и заключается в том, что ты никогда не знаешь, следят за тобой или нет. При старом коммунизме, воплощенном в телебашне, власти беззастенчиво обрабатывали население с помощью пропаганды; сегодня китайский коммунизм работает по модели, которую можно сравнить с тайным обществом. В то время как десятки тысяч китайских чиновников день и ночь трудятся на ниве интернет-цензуры, официально ее существование скрывается за расплывчатыми заявлениями об обеспечении «благотворности» информации. Блокированные сайты выдают сообщение об ошибке: «Соединение не может быть установлено»16. Определяющая черта китайской власти после Тяньаньмэня – в ее невидимости.

Но главная невидимая сила заключается в возможности проектировать здания и городские ансамбли, в которых люди проводят свою жизнь. Власти современного Шанхая имеют четкое понимание того, как архитектура формирует жизнь горожан и как она задает условия, на которых люди объединяются в общественном пространстве. Разномастные офисные башни, поставленные на торговые центры по обе стороны скоростного многополосного шоссе, – вот что такое нынешний Пудун, и производимое им мощное и одновременно отчуждающее впечатление далеко не случайно. Эта архитектурная парадигма преобладает тут по нескольким причинам: склонность гонконгских и тайваньских фирм строить в Шанхае так же, как в своем родном жарком климате, где кондиционированный торговый центр кажется заманчивым вариантом проведения досуга; скорость, с которой шаблонные проекты могут превращаться из чертежей в реальность в условиях, когда время – деньги и для застройщиков, и для государственных чиновников, соревнующихся друг с другом в корысти и карьеризме; наконец, наследие советской школы городского планирования, с ее склонностью к монументальным зданиям, просторным площадям и проспектам, которые можно пересечь только по подземным переходам. Но основной фактор тут – это используемые государством методы социальной инженерии. Бульвары Пудуна так широки, что участники уличных протестов едва ли смогут их перекрыть; толпа может тут собраться лишь ради сугубо эгоистического шопинга – идеальный вариант для деполитизированного города.

Если Пудун – это tabula rasa, где власти смогли построить свой город мечты с нуля, то расположенные через реку от него бывшие иностранные концессии были подогнаны под их видение путем серьезных переделок. Бесчисленные лилонги снесли, а на их месте распланировали асфальтированные площади, окруженные торговыми центрами и небоскребами, как в Пудуне. Народную площадь, бывший ипподром, который в маоистскую эпоху стал местом массовых митингов, застроили общественными зданиями. В дополнение к новой мэрии, театру и музею Шанхай эпохи реформ прославляет тут сам себя Шанхайским выставочным центром городского планирования – официальным «местом патриотического воспитания» c бронзовыми скульптурами мускулистых рабочих, возводящих банковские башни Пудуна. Застройка площади такими внушительными зданиями позволила властям одним махом воспеть возрождение города и сделать основную парковую зону города непригодной для демонстраций. Единственным местом концентрации народа на реконструированной Народной площади стал подземный торговый центр.

В новом Шанхае социальная инженерия шла рука об руку с городским планированием. Если некогда в город мог прибыть кто хочет и когда захочет, то теперь состав населения тут проектировался так же централизованно, как мосты и здания. Китайские власти давно наделили себя правом контролировать передвижения населения. С конца 1950-х годов в стране действует система регистрации по месту жительства. Наряду с удостоверениями личности, которые функционируют как внутренние паспорта, она обеспечивает государству полный контроль над местом жительства собственных граждан. Для строительства нового Шанхая власти направили туда несколько различных типов трудящихся: работяги только что из деревень должны были физически сооружать город, иностранные специалисты – быть советниками в транснациональных корпорациях, а китайские белые воротнички со знанием английского и университетскими дипломами – обслуживать деятельность компаний. Различные виды жилья, предназначенные для каждой из этих групп, создают пеструю городскую ткань нового Пудуна.

По всему мегаполису, даже у подножья самых поразительных небоскребов, стоят модульные общежития из контейнеров, увешанных бельем трудовых мигрантов – новых кули, строящих современный Шанхай. Сюда их влечет наличие работы, а также возможность пожить в крупнейшем городе Китая. Рабочему, обладающему письменным приглашением от шанхайского работодателя, разрешается переехать в мегаполис из сельской местности на срок контракта. Прибыв в Шанхай, он селится в общежитии непосредственно на строительной площадке. Учитывая ошеломляющие масштабы строительного бума, контейнерные общежития встречаются в Шанхае на каждом шагу и стали одним из преобладающих видов жилья, чем-то вроде лилонгов эпохи иностранных концессий. Но в отличие от лилонгов, контейнеры – явление временное, как и их жители.

Поскольку тут запрещено жить, не имея работы, капиталистическому Шанхаю удается притвориться идеальным социалистическим городом без нищих и попрошаек. Бедняки Шанхая неизменно наряжены в рабочие робы. И хотя сельские жители часто нелегально остаются в городе, когда временная работа, для которой их привезли, уже выполнена, новые места им приходится искать очень быстро. На не имеющих средств к существованию безработных провинциалов регулярно устраиваются облавы с последующей высылкой. Особенно часто это случается перед громкими событиями вроде World Expo 2010 – всемирной выставки, которая стала первым балом нового Шанхая как возрожденного города общепланетарного значения. На шанхайских улицах нередко можно увидеть, как полицейские вылавливают гастарбайтеров, а потом тщательно изучают их документы и проводят короткий, но грубый допрос. По официальной переписи населения Шанхая 2008 года, треть от общей численности населения города составляли рабочие-мигранты. Но реальные цифры могут быть еще выше. В конце концов, по итогам этой переписи, в Шанхае живут 18 880 000 человек^17 – то есть три благоприятных восьмерки подряд показались авторам важнее статистической точности.

Подальше от реки, в стороне от офисных башен финансового района и модульных общежитий неокули, Пудун усеян жилищными комплексами в западном стиле, весьма напоминающими дома 1920-х годов, которые до сих пор стоят в бывших иностранных концессиях на другом берегу. За высокими оградами этих комплексов живут иностранные специалисты, призванные управлять предприятиями Шанхая после 40-летнего перерыва, за время которого китайцы утратили практически все навыки корпоративного капитализма. Власти официально объявили, что Шанхай стремится к 5 % иностранного населения^18 – этого достаточно для задач управления ведущими бизнес на международной арене компаниями, но не угрожает общественной стабильности. (Граждане Гонконга и Тайваня, которых в Шанхае больше других, при этом не учитываются, так как в рамках принятой в КНР политики «одного Китая» считаются «своими».) Когда в начале 1990-х Шанхай вновь открылся для международного бизнеса, иностранцы могли жить только в гостиницах. В середине этого же десятилетия зарубежным арендаторам предлагалось выбирать жилье из официально утвержденного списка предположительно прослушиваемых госбезопасностью квартир. Наконец, в 1999 году власти отменили даже это требование и, положившись на управляемую государством рыночную систему, решили предложить иностранцам пряник вместо кнута. Жилые комплексы в западном стиле на окраинах Пудуна – конечный продукт многолетней стратегии властей по привлечению иностранцев в город.

Green Villas, тщательно охраняемый поселок коттеджей на одну семью, построенный в 1999 году, – только один из множества таких комплексов, предназначенных для иностранных специалистов и их близких. «Вдохновением для нас служили дома для европейцев в прежних иностранных концессиях, – поясняет Стар Чэнь, высокопоставленная сотрудница полугосударственной фирмы, построившей Green Villas. – На старте проекта я каждые выходные ездила смотреть на старые шанхайские особняки и постоянно делала заметки». В конце концов ее исследования охватили не только западный берег Хуанпу, но и настоящий Запад.

Образцом для своего поселка Чэнь выбрала предместья Ванкувера. Для строительства домов на одну семью в типичном для пригородов Западного побережья духе, где английская готика смешана со средиземноморскими мотивами, ее компания импортировала из Канады все материалы вплоть до сантехники и электропроводки. Оттуда же привезли и строительную технику. Кроме того, в Шанхай были доставлены три канадских архитектора, которые занялись проектированием всего комплекса. Чтобы иностранцы чаще брали с собой семьи, Чэнь способствовала открытию двух международных школ – одной британской, другой американской. Британская школа, зарубежный филиал престижного Даличского колледжа для мальчиков, была чуть что не перенесена сюда из-под Лондона в готовом виде. Чтобы построить ее, рассказывает Чэнь, «мы просто отправились в настоящий Далич и наняли их штатного архитектора».

Неподалеку от шанхайского Далича строительная фирма Star Chen поручила архитектору-австралийцу проект нового торгового центра. Его фасад в черно-белую полоску, вдохновленный, по мысли автора с ухоженной эспаньолкой, вездесущим штрихкодом, представляет собой иронический реверанс в сторону безличного глобального капитализма, форпостом которого он и является. Этот торговый центр позволяет живущим в округе экспатам почувствовать себя как дома, то есть выполняет те же функции, что и иностранные универмаги Шанхая сто лет назад. Внутри многоязыкая публика, состоящая главным образом из жен американских банкиров и немецких инженеров, фланирует между фитнес-клубом и кафе Starbucks. Главным арендатором тут является супермаркет, где экзотическая роскошь из дома – сыр, хлеб, кукурузные хлопья – продается с ужасающей наценкой. В индийском ресторане сикхские подростки в тюрбанах смакуют блюда родной кухни. В то время как в довоенный Шанхай сикхов завозили ради службы в правоохранительных органах, в современном глобализованном Шанхае они ценятся в качестве программистов. На площадке возле молла белые дети играют под бдительным присмотром китайских нянь – совсем как столетие назад в Общественном парке.

Как и в начале ХХ века, местные англоговорящие профессионалы предпочитают дома в западном стиле; соответственно, на бывших сельскохозяйственных угодьях вокруг города вырос пояс псевдоевропейских жилых районов, которые теперь связаны с финансовым районом Пудуна разветвленной системой метро. Шанхайские власти сознательно взращивали этот класс китайских специалистов, занятых в глобализованной экономике города. Сегодняшний Шанхай, по существу, функционирует как высшее учебное заведение со вступительными экзаменами: право на проживание в городе получают те, у кого есть диплом престижного университета и сертификаты о владении компьютером и английским языком. Кроме того, система позволяет обеспеченным китайцам получать шанхайскую прописку в один присест: в 1996 году муниципальные власти Шанхая решили давать ее любому, кто приобрел в Пудуне квартиру стоимостью более 60 тысяч долларов. Вывод строительной отрасли на свободный рынок при подстегиваемом государственными мерами спросе на жилье западного типа привел к лавинообразному нарастанию количества новых проектов, отвечающих вкусам этой ширящейся прослойки.

На выставке-ярмарке недвижимости Holiday Real Estate Market 2009, проходившей в бывшем Дворце советско-китайской дружбы (теперь коммерческом выставочном центре), недавно прибывшим в город профессионалам предлагалось жилье, созданное в духе каждой из прежних колониальных держав. Среди американских проектов была роскошная высотка Park Avenue; предпочитающим все французское покупателям предлагались La Vill (sic!) de Fontainebleau и 16ème Arrondissement; у англофилов был выбор между коттеджами в тюдоровском стиле в Cambridge Village или British Manor. Многие из представленных на выставке проектов находились еще в стадии строительства, однако заселенный в 2006 году Thames Town уже доказал успешность этой модели. Район, притворяющийся английским провинциальным городком, организован вокруг типичной Хай-стрит с краснокирпичными домами и статуей Уинстона Черчилля. На главной площади расположен макет англиканской церкви в натуральную величину, который пользуется популярностью среди нового поколения «шанхайских девушек». Они приезжают сюда делать свадебные фотографии в белых платьях, снова вошедших в моду в пореформенном Китае.

При всей столичной мощи Пудуна новому Шанхаю еще далеко до выполнения своей исторической миссии – гармоничного совмещения понятий «китайское» и «современное». Характерные для 1930-х годов попытки объединения традиционных китайских форм с современными институтами и передовыми технологиями во вновь открытом миру Шанхае явно не приживаются. В Цзянване построенная Дун Даю библиотека стоит посреди поросшего бурьяном пустыря, ее окна разбиты и заколочены, а фасад испещрен оставленными еще хунвэйбинами граффити. Культурная революция уничтожила такой объем знаний о традиционной китайской культуре, что механически перенесенные с Запада формы почти не встречают сопротивления сложившихся в стране практик. Это, возможно, и является ключом к быстрому экономическому росту Китая: традиционный образ жизни уничтожен и не может помешать новому, главное в котором – лихорадочная работа и такое же потребление. Вопросы культурной аутентичности, с которыми сталкиваются другие развивающиеся страны и которые когда-то были актуальными для Шанхая, сегодня практически не поднимаются. Какой-никакой интерес к интеграции традиционных китайских форм в современную архитектуру Шанхая проявляют исключительно иностранцы; иногда это западные синофилы, идущие по стопам Генри Киллама Мерфи, но чаще – китайцы из Гонконга или с Тайваня, где местная культура избежала разрушительного воздействия маоизма.

Поражает степень, до которой знания о прошлом стерты из сознания даже образованных китайцев материковой части страны. Стар Чэнь, менеджер строительной фирмы, рассказывает про типичные для американских пригородов каркасные дома: «Мы в Green Villas строим из древесины. Это соответствует запросам иностранцев. Китайцы живут в бетонных домах, а американцы – в деревянных». На самом деле исторически все было ровно наоборот. Когда американцы, англичане и французы впервые прибыли в Шанхай в 1840 году, китайцы жили в деревянных домах, и именно из-за каменных несущих конструкций дома белых воспринимались китайцами как иностранные. Только в 1950-х, когда началось строительство многоквартирных зданий в советской стилистике, которая сама по себе была откликом на западноевропейский модернизм, шанхайцы стали жить в бетонных домах. Но чудовищная эффективность культурной революции в деле искоренения исторической памяти и традиционной китайской архитектуры привела к тому, что сегодня даже образованные китайцы воспринимают бетонную архитектуру как нечто исконно китайское, а деревянные дома кажутся им чем-то привнесенным.

Это странное сочетание гордости за недавно обретенное богатство Китая и незнания азов китайской традиционной цивилизации составляет главное противоречие местного экономического бума. Когда накануне празднования Дня основания КНР американский репортер попросил обычного жителя Пекина – уличного торговца фруктами – сформулировать основные ценности Китая, тот ответил: «Умение приспосабливаться и учиться у Запада»19. По его мнению, суть нового Китая в том, что он научился не быть таким китайским. Удивительно, но в Пудуне, который застроен жилыми комплексами, торговыми центрами и офисными зданиями в западном стиле и переполнен иностранцами и зарубежными компаниями, никогда не поднимается очевидный вопрос: не является ли все это тревожным симптомом возрождения иностранных концессий – и не помогает ли, в некотором смысле, Китай Западу в собственной реколонизации? При этом дело не в том, что на подобные разговоры наложено политическое табу, и даже не в том, что в современном Китае невыгодно иметь свое мнение (зато весьма выгодно его не иметь). Скорее, сама китайскость оказалась тщательно выхолощена и обессмысленна. Tabula rasa, которую философы XVIII века мечтали найти в Санкт-Петербурге, стала реальностью в Шанхае третьего тысячелетия.

В этих условиях даже возвращение некоторых форм экстерриториальных привилегий остается практически незамеченным. В отличие от китайцев, новые шанхайландцы пользуются свободой вероисповедания и некоторой свободой создания независимых неправительственных организаций. Спутниковое телевидение разрешено в гостиницах, обслуживающих иностранных туристов, но запрещено в частных домах. Чем новый Даличский колледж отличается от школы при англиканском соборе, построенной в 1929 году в квартале от Бунда, или от Шанхайской американской школы, открывшейся во французской концессии в 1923-м? Когда китайские специалисты устраиваются на работу в Англии или Америке, они отправляют своих детей в местные школы – чего никогда не делали иностранные жители Шанхая.

Из-за такого полного отрыва от собственных традиций самая быстрорастущая страна в мире поразительным образом не задействована в общемировом обсуждении новой глобальной культуры, которая могла бы стать чем-то большим, нежели простое расползание западной цивилизации по всей планете. Хотя пассажиропоток открывшегося в 1999 году международного аэропорта в Пудуне уже сопоставим с JFK в Нью-Йорке, город странным образом остается исключенным из глобального контекста. Вот показательный пример: у китайских чиновников отвисла челюсть, когда индийские архитекторы решили перекрыть павильон своей страны на шанхайской выставке World Expo 2010 самой большой в мире бамбуковой крышей. Индийцы надеялись, что их экокупол будет воспринят в соседней азиатской державе как послание доброй воли: выбирая традиционный китайский бамбук, они выказывали уважение принимающей стороне и одновременно предлагали свое видение мира, в котором забота об окружающей среде не противоречит экономическому развитию Китая и Индии. Но когда архитекторы попросили ознакомить их с принятыми в Шанхае строительными нормами по работе с бамбуком, им сказали, что таких просто не существует. Пока во всем мире в заботе об экологии учатся строить по традиционным технологиям и из местных материалов, китайцы, желающие строить по-западному, используют традиционные материалы вроде бамбука разве только для строительных лесов. Таково отчуждение страны, чьи лидеры, интегрировав ее в мировую экономику, купируют международные культурные связи и используют словосочетание «глобальные ценности» в значении «не наши»20. Когда гостю Китая задают неизменный вопрос о том, сколько детей разрешено иметь у него в стране, китайская реальность открывается его взору с довольно удивительной стороны.

Меж банковских башен и роскошных торговых центров Пудуна расположен «Международный звездный синеплекс». Это довольно нелепое название для кинотеатра, тем более что ни один кинотеатр в Китае нельзя назвать «международным». К показу в стране допускается всего двадцать иностранных фильмов в год, да и те подвергаются цензуре^21. В последние годы правительство Китая приватизировало местное кинопроизводство, но это означает лишь, что техническое качество шаблонной пропаганды теперь выше, чем при Мао; неуклюжий соцреализм уступил место дорогущим историческим триллерам, в которых лихие и неуловимые коммунистические агенты обводят вокруг пальца жестоких японских оккупантов и кровожадных националистов.

На улицах, конечно, можно купить любые пиратские диски. Таков принятый де-факто общественный договор пореформенного Китая: у себя дома вы можете делать, что вам заблагорассудится, но вот поведение в общественном месте, тем более при большом скоплении публики, – это совсем другая история. Эта философия не подразумевает широких дискуссий в прессе, на конференциях, в театрах или художественных галереях, которые являются отличительной чертой великих городов мира. В Шанхае, где бывшие иностранные концессии усеяны напоминающими бомбейские кинотеатрами довоенного периода в стиле ар-деко, ограничение на показ иностранных фильмов создает особенный диссонанс. Между 1931 и 1941 годами в Шанхае было построено четырнадцать кинотеатров, в том числе Grand Ласло Худьеца и Majestic Фань Вэньчжао, еще одного из когорты китайских архитекторов, учившихся в Университете Пенсильвании в начале 1920-х. Как и в случае Бомбея, голливудские студии дорожили своим присутствием в довоенном Шанхае: и Metro-Goldwyn-Mayer, и United Artists, и Warner Bros. арендовали офисы на первом этаже Эмбанкмент-билдинг сэра Виктора Сассуна. Старые кинотеатры работают и сегодня, но в них крутят только сентиментальную чепуху и партийную пропаганду. Драматический театр Шанхая находится в аналогичном положении. Организаторы недавно созданного шанхайского театрального фестиваля Fringe в 2009 году сетовали в Интернете, что были вынуждены перенести выступления иностранных трупп в небольшие провинциальные города, потому что «отдел культуры шанхайской мэрии в этом году как-то особенно глупо взъелся на одного западного участника»22.

По негласной договоренности с центральным правительством экономическая открытость Шанхая напрямую зависит от эффективности, с которой местные власти контролируют культурную и интеллектуальную жизнь города. Даже в переполненном аппаратчиками Пекине дозволяется больше культурного разнообразия. Если в Пекине художника-диссидента Ай Вэйвэя посадили под домашний арест в его тамошней мастерской, то в Шанхае его мастерскую просто снесли, не оставив от нее и камня на камне. Музыка в Пекине переживает расцвет, в то время как в Шанхае в этой сфере царит полный застой. «В Шанхае порядки строже, чем в Пекине», – говорит Чжан Шоуван, солист пекинской рок-группы Carsick Cars, которого музыкальный критик журнала The New Yorker Алекс Росс назвал «вундеркиндом от инди-рока»23. «Во время одного нашего концерта кто-то просто вызвал полицию. В Шанхае вечно случается нечто подобное». В сентябре 2006 года несколько ведущих рок-площадок города были одновременно закрыты отделом культуры с одной и той же формулировкой – «отсутствие разрешения на проведение публичных мероприятий»24. Чжан говорит, что такие ограничения сдерживают развитие музыкальной сцены Шанхая. «В Шанхае группам просто негде выступать, поэтому там и нет хороших местных групп». Ведущие симфонические оркестры мира регулярно играют в похожем на стеклянный цветок здании Шанхайского центра восточного искусства архитектора Поля Андре, построенном на одной из площадей Пудуна. Но зарубежным поп-музыкантам крайне неохотно выдают визы, особенно после того как в 2008 году исландская суперзвезда Бьорк закончила свой шанхайский концерт песней «Declare Independencе» («Провозгласи независимость») и выкриками «Тибет! Тибет!»25.

Однако несмотря на все ограничения, есть множество признаков того, что искушенные и образованные люди, которых манит или создает этот оживший город, уже требуют права голоса. Организаторы театрального фестиваля Fringe не смогли противостоять давлению городских властей, но имели смелость назвать их действия «глупыми» в обращении (пусть позже и отредактированном) на своем сайте. Сегодня жители Шанхая сопротивляются насильственному выселению, используя методы, которые были бы немыслимы всего два десятилетия назад. Раз за разом сталкиваясь с громкими скандалами из-за отказывающихся переезжать владельцев домов – «ржавых гвоздей», в 2005 году мэрия Шанхая запретила строительным организациям отключать таким упрямцам водоснабжение и электричество. Общественное недовольство массовыми переселениями замедлило развитие Шанхая, так как теперь жители согласны продавать свои участки только по рыночной стоимости. «За какую-нибудь халупу приходится платить сумму, которой хватило бы на хорошую трехкомнатную квартиру в Нью-Йорке», – жалуется американский архитектор, уже почти 10 лет работающий в Шанхае^26. Его удивление тем, что за свои дома и участки, которые действительно стоят миллионы, люди стали получать суммы, несколько больше похожие на их реальную цену, красноречивее любых фраз рассказывает о том, к каким методам отчуждения собственности тут привыкли. В 2009 году жители старинных домов в районе Нанкинской улицы выступили против высотного проекта американской фирмы только потому, что это здание лишало их солнечного света и нарушало установленный самими городскими властями высотный регламент для этого района. Хотя речь и не шла об угрозе выселения, жители Шанхая захотели возвысить голос в защиту законности и качества жизни.

Как и в Петербурге XIX века, любой, кто смог добиться положения искушенного жителя самого интернационального города своей страны, прекрасно осведомлен, что по прихоти истории развитие его общества ограничивается устаревшей политической системой, являющейся нелепым пережитком прошлого. Сегодняшняя Нанкинская улица, где в атмосфере глубокого политического наркоза товары со всего мира предлагаются покупателям из любого государства планеты, – наверняка лучшая возможность для современного человека почувствовать себя на гоголевском Невском проспекте.

В толпе иностранных бизнесменов и богатых китайских покупателей попадаются сельские рабочие-мигранты. Эти живые свидетельства основного противоречия нового Шанхая легко опознать по грубой обветренной коже и поношенным тренировочным костюмам не по росту. Оказавшись в эпицентре современности, мигранты находятся в городе, но не являются его частью. Они тут граждане второго сорта, поскольку на многие предоставляемые мегаполисом услуги и удобства у них просто нет денег. В колониальном Шанхае в парки иностранных концессий не пускали китайцев и собак. Надпись на воротах недавно открывшегося Парка Cтолетия в Пудуне гласит «Добро пожаловать всем!», однако платы за вход в десять юаней (примерно полтора доллара) достаточно, чтобы рабочий-мигрант дважды подумал, прежде чем воспользоваться таким приглашением. Вечно ли миллионы рабочих-мигрантов Шанхая станут терпеть такое положение? Или город снова ждут социальные волнения, похожие на забастовки рабочих-кули во время предыдущего экономического бума 1920–1930-х годов?

Китайские власти сделали ставку на то, что Шанхай действеннее как символ, нежели как реальный город. Примерно так же британцы думали о Бомбее – и впоследствии им пришлось горько об этом пожалеть. В тщательно спланированном Пудуне каждый из стилистически не согласующихся между собой небоскребов стоит на постаменте посреди огромной пустой площади. Проложенные по краю этих площадей широкие проспекты почти полностью лишены светофоров, так что мчащиеся лимузины и такси делают их непреодолимыми препятствиями для пешеходов. Этот район задуман, чтобы впечатлять, а не чтобы быть удобным для жизни. Он предназначен для осмотра с другого берега реки – или для рассматривания на фотографиях, снятых откуда-нибудь с Бунда. Гулять по его улицам – занятие неблагодарное, ведь Пудун – это скорее не город, а реклама города.

Для тех 98 % китайцев, что живут за его пределами, Шанхай является городом без недостатков и социальной напряженности, каким его показывает официальная пропаганда. В 2006 году одной из двадцати иностранных лент, допущенных цензурой к прокату в Китае, стала «Миссия невыполнима – 3», съемки которой проходили в Шанхае. Но прежде чем выдать фильму прокатное удостоверение, чиновники вырезали кадры, где на фасадах шанхайских домов сушится белье. Китайские массы должны видеть в Шанхае исключительно авангард современности. Небоскребы, по сравнению с которыми башни Манхэттена кажутся приземистыми, показывать можно, а вот веревки с бельем, напоминающие о трущобах Манхэттена столетней давности, – нельзя. Все, что может заставить усомниться в том, что Шанхай – самый современный город в мире, подлежит беспощадной цензуре.

В 2009 году, во время празднования шестидесятой годовщины революции, Пекин был завешан плакатами с шанхайскими панорамами: эти виды подавались как одно из оправданий действующей авторитарной системы. В определенном смысле головокружительный скачок Шанхая в самом деле является лучшей рекламой для власти китайской компартии. Именно ее способность переселять миллионы семей, перевозить компании из города в город и выделять ресурсы на основе долгосрочной инвестиционной стратегии, а не в расчете на скорую прибыль, сделала возможным возрождение города как экономического центра общепланетарного масштаба. С другой стороны, открывать для мира крупнейший мегаполис и рассчитывать при этом на стабильность – мягко выражаясь, самонадеянно. В прошлом Шанхай принес Китаю многое – новые технологии, новые идеи, культуру, торговые связи – однако чего от города так и не удалось дождаться, так это стабильности.

Как и сто лет назад, чем безогляднее становится современность Шанхая, тем больше там появляется не поддающихся контролю групп населения. Пропасть между трудящимися-мигрантами и местными шанхайцами, на которых они работают, рано или поздно начнет угрожать стабильности городской жизни. А число хорошо образованных, англоговорящих, владеющих компьютером, повидавших свет молодых людей со временем достигнет критического порога, после которого они все-таки потребуют перемен. Современность – это нечто большее, чем скоростные поезда и высотные здания. Несмотря на жесткий контроль государства, среди многомиллионного населения Шанхая наверняка найдется немало тех, кто это уже понял.

10. Миллионеры и трущобы. Бомбей, 1991 – Мумбай, настоящее время

Офисный и жилой комплекс Hiranandani Gardens. © Hiranandani Upscale

Получив в 1962 году кандидатскую степень в Оксфорде, Манмохан Сингх быстро сделал бюрократическую карьеру: среди мест его работы были и Министерство внешней торговли Индии, и индийская комиссия по планированию, и ООН. В своей диссертации Сингх утверждал, что Индии следует ориентироваться на обеспечиваемый экспортом рост, отказавшись от продвигаемой Неру и Ганди идеи экономической самодостаточности. Занимая различные должности, Сингх как мог отстаивал эту точку зрения – там немного подправит правительственный доклад, тут чуть иначе истолкует политическую задачу. Тем не менее влияние одинокого диссидента, пусть даже такого высокопоставленного, как Сингх, который в 1982 году стал главой расположенного в Бомбее Резервного банка Индии, было ограничено по определению. Ситуация резко переменилась в 1991 году, когда премьер-министр Нарасимха Рао вызвал кроткого, увенчанного синей чалмой чиновника в Нью-Дели. Правительственный кризис внезапно сделал 58-летнего Сингха центром всеобщего внимания.

В течение многих десятилетий в рамках системы лицензионного раджа Индия поддерживала раздутый и убыточный государственный промышленный сектор, что привело к вялому экономическому росту, как правило, не превышавшему 3,5 % в год. Профессор Делийской школы экономики Радж Кришна обозначил это явление ставшим крылатым выражением «индуистские темпы роста»1: имелось в виду, что такое медлительное развитие неудивительно для страны, чья крупнейшая религия учит считать материальный мир иллюзией и относиться к нему с безразличием. На заре информационного века индийские пошлины на импорт программного обеспечения превысили 100 %2, а 2,5 миллиона телефонных линий страны обслуживала 250-тысячная армия чиновников^3. Тем не менее на протяжении десятилетий экономические проблемы Индии частично компенсировались выгодной бартерной торговлей с дружественным Советским Союзом, который стремился распространить свое влияние в Южной Азии. Но стоило недавней сверхдержаве закачаться после падения Берлинской стены, Индия оказалась на грани дефолта, а кредитовавшие ее правительство банкиры – на грани нервного срыва. Расположенный в Вашингтоне Международный валютный фонд, созданный после Второй мировой войны для надзора за финансовой стабильностью не-коммунистического мира, согласился помочь, но только в обмен на коренные структурные изменения в индийской экономике. В Вашингтоне заявили, что Индии придется перейти от планового хозяйства советского типа к американскому варианту рыночной системы. На протяжении более сорока лет Индия проводила экономическую политику, которая должна была сделать страну самодостаточной и независимой от Запада. Внезапно республика оказалась во власти международных функционеров, которые потребовали отослать ее золотой запас в Лондон, бывшую имперскую столицу, в качестве залога для получения стабилизационного кредита в 2,2 миллиарда долларов.

Новый министр финансов Сингх немедленно приступил к активным действиям. 21 июня его привели к присяге, а в начале июля он уже поручил правительству снизить курс индийской рупии по отношению к доллару на 20 %. После девальвации национальной валюты экспортные субсидии, призванные повысить конкурентоспособность индийских товаров за рубежом, потеряли актуальность и были отменены. Либерализация фондового рынка была достигнута в ходе реформы правил первичного публичного размещения акций. В эпоху лицензионного раджа правительство волюнтаристски занижало курс акций новых компаний – теперь же их стоимость определялась исключительно рыночным спросом. Сингх отменил нормы, по которым индийские фирмы должны были получать специальные лицензии на импорт иностранного оборудования и расширение производства, а также законодательные ограничения на прямые иностранные инвестиции и иностранное владение. Выстраивавшиеся десятилетиями конструкции лицензионного раджа рухнули буквально за несколько дней. Иностранные компании вроде IBM и Coca-Cola, ушедшие с индийского рынка из-за зарегулированности экономики, практически моментально вернулись в страну.

Реформы не только открыли местный рынок для иностранных товаров – они также распахнули ворота в мир для тех индийцев, у которых хватало денег на путешествия. До начала реформ Сингха перевести рупии в иностранную валюту можно было только по особому разрешению Резервного банка; теперь, чтобы поменять денег в дорогу, достаточно было зайти в любое отделение агентства Thomas Cook.

С падением лицензионного раджа пришел конец и духовной Индии Махатмы Ганди, и социалистической Индии Джавахарлала Неру: вся страна стала развиваться по образу и подобию Бомбея – энергичного, корыстного, светского мегаполиса. Но сильнее всего в этот период изменился сам Бомбей с его фондовой биржей, киноиндустрией и крупнейшим в стране международным аэропортом. Пореформенный Бомбей снова стал витриной Индии и мерилом ее развития, и в этой роли его ждало немало триумфов и поражений. Как точно определил ставки сам Манмохан Сингх, который в 2004 году занял пост премьер-министра Индии: «Если неудача постигнет Мумбай, она постигнет и Индию»4.

Эйфория обеспеченных бомбейцев закончилась совсем скоро после «золотого лета 1991-го»5. Бум на Бомбейской фондовой бирже, когда индийский фондовый индекс SENSEX вырос в два раза в течение трех первых месяцев 1992 года^6, как выяснилось, объяснялся отнюдь не только реформами правил первичного размещения. Как и после биржевой лихорадки 1860-х, обрушение рынка оказалось не менее впечатляющим, чем его рост. Причиной кризиса стало разоблачение мгновенно сколотившего огромное состояние брокера из джайнов Харшада Мехты, который искусственно завышал цены на акции, незаконно скупая их в огромных количествах на средства коммерческих банков. Увы, в истерической атмосфере золотой лихорадки никто так и не смог сделать вполне очевидный вывод, что от системы удушающего регулирования Индия качнулась к опасной экономической вседозволенности.

На следующий год город потрясла серия тщательно спланированных терактов. Больше всего жизней унес взрыв на Бомбейской фондовой бирже, где погибли десятки трейдеров и сотрудников^7. После событий 1993 года представители бомбейской элиты, которые потягивали кока-колу, болтая со своими биржевыми маклерами и турагентами по новеньким телефонам, уже не могли тешить себя мыслью, что их не касаются проблемы сельских мигрантов, составляющих большинство населения города. Индия давно страдала от напряженности между индуистами и мусульманами, но в новой реальности Бомбея, где оторванная от масс англоговорящая элита наслаждалась всеми прелестями западного потребления, легко отдавая за компьютер больше, чем годовой оклад служанки или водителя, эта напряженность чувствовалась особенно остро. Разочарование понемногу закипало в чоулах, жители которых лишались занимаемых десятилетиями рабочих мест на прежде защищенных профсоюзами заводах и в бывших государственных компаниях. В сфере аутсорсинга бизнес-услуг вакансий было хоть отбавляй, поскольку западные транснациональные корпорации начали массово перепоручать операционную деятельность самой дешевой англоговорящей рабочей силе на планете, но тут для успеха уволенным промышленным рабочим неизменно не хватало должного уровня владения английским.

В свою бытность пролетариями бомбейцы объединялись в профсоюзы, связанные с многочисленными левыми движениями, но, лишившись работы, они стали сбиваться в сообщества по этническому и религиозному признаку, вроде преступных банд или политических партий, которые часто не особо отличались от экстремистских группировок. Во времена Неру при всех тогдашних проблемах сохранялось ощущение, что индийский народ – это единая общность, готовая разделить и горе, и радость. Теперь же возобладали менее всеохватные модели самоидентификации, основанные на этнической или религиозной принадлежности. Хотя зачатки этого процесса были очевидны еще в лингвистических спорах 1950-х годов, когда говорящие на маратхи рабочие противостояли своим начальникам-гуджаратцам, переход «от красного к шафрановому»8 – то есть от левого радикализма к индуистскому национализму – завершился только в пореформенный период.

Межобщинная напряженность этого периода впервые дала о себе знать в глубине страны, в Уттар-Прадеше, одном из наименее развитых штатов Индии. Там в 1992 году толпа индуистов уничтожила мечеть, построенную на вершине холма, где, согласно преданию, родился индуистский бог Рама. Столкновения индуистов и мусульман вскоре вспыхнули по всей Индии, в том числе и в Бомбее, где были убиты сотни человек^9, по большей части мусульман. Чтобы отомстить за гибель своих единоверцев, босс бомбейской мафии Дауд Ибрагим, глава названной в его честь «Роты Д», организовал взрыв на фондовой бирже. Руководил этой операцией Ибрагим из своего логова в тихом Дубае, где во времена лицензионного раджа он сколотил миллиардное состояние на контрабанде золота. В не скованном условностями городе-государстве на берегу Персидского залива он прославился роскошными вечеринками в духе бомбейского гламура с участием многочисленных болливудских старлеток – в их организации ему очень помогал его статус подпольного финансиста индийских киностудий.

На фоне роста межрелигиозной напряженности в 1995 году «Шив сена» – националистическая партия маратхов, коренной этнолингвистической группы отделенного от Бомбея проливом региона, – получила контроль и над самим городом, и над всем штатом Махараштра. На выборы она шла под ксенофобским лозунгом «Махараштра для маратхов». Партия, знаменем которой стало полотнище шафранового цвета, была детищем Бала Такерея – политического карикатуриста, радикального шовиниста и пламенного поклонника Гитлера. Отец Бала, желая сделать свое семейство более современным, изменил английское написание фамилии Такерей в честь викторианского романиста Уильяма Теккерея. Бал Такерей отомстил ему посмертно, поменяв название города своего отца с англо-португальского «Бомбей» на «Мумбай» – в честь местной индуистской богини Мумба Деви.

В вопросах усовершенствования экономического и социального устройства города на благо его едва сводящих концы с концами жителей «Шив сена» могла предложить немного, но в области переименований ее функционеры обладали поистине неистощимой фантазией. По всему мегаполису британские колониальные названия заменили на индийские. К концу 1990-х годов городские власти утверждали до пятидесяти переименований в месяц^10. Главные достопримечательности тоже сменили названия – чаще всего в честь национального героя маратхов Чхатрапати Шиваджи, отвоевавшего территорию Махараштры у мусульманской империи Моголов в XVII веке. Вокзал Виктории стал вокзалом Чхатрапати Шиваджи; Музей индийских древностей имени принца Уэльского – музеем Чхатрапати Шиваджи; имя Чхатрапати Шиваджи получили и внутренний и международный аэропорты.

Очевидно, что люди, которые одобряют безумную идею дать обоим аэропортам одинаковые названия, просто не очень часто летают. В самом деле, популярность партии «Шив сена» скорее зиждилась на чувстве классовой ущемленности, чем на росте национального или религиозного самосознания. Маратхи всегда составляли основную массу рабочего класса Бомбея, в то время как другие этнические и религиозные группы – парсы, джайны или гуджаратцы – чаще были торговцами и промышленниками. Спустя полвека после обретения независимости, главной мишенью этих антиколониальных переименований была не давно сошедшая со сцены британская бюрократия, но англоязычная элита Мумбая, поднявшая голову в эпоху экономических реформ Сингха. И хотя многие образованные жители продолжали называть свой город Бомбеем и твердили о бессмысленности типичного обращения партии «Шив сена» к «сынам земли» в городе, где большая часть земли была отвоевана у моря англичанами, у самой элиты тоже не было четкого представления о том, как можно залечить разрывы в социальной ткани мегаполиса. При всем внешнем блеске набирающей мощь индийской экономики мало кто верил, что город можно устроить так, чтобы в нем было удобно всем. Даже бывший чиновник Торгово-промышленной палаты, который в пресс-релизах с гордостью указывал, что город, составляющий лишь 2 % населения Индии, вырабатывает 38 % ее ВВП^11, признал, что Мумбай, где у каждого жителя есть электричество и водопровод, – это утопия.

В эпоху Неру болливудские фильмы про роскошную жизнь Бомбея фактически являлись формой политической оппозиции. Но когда победа оппозиции в 1991 году привела наконец к реформам, болливудское видение города было воспринято слишком буквально. Вместо того чтобы заняться созданием интегрированного в мировую экономику Мумбая, достойного наследника неоготического Бомбея губернатора Фрера и кварталов ар-деко, построенных индийскими архитекторами на отвоеванных у моря землях незадолго до независимости, самозванные «глобальные индийцы» выбрали жизнь «как в индийском кино». Вместо того чтобы преображать свой город, они создали для себя роскошные резервации, за высокими стенами которых можно было укрыться от бедности, упадка и хаоса, с которыми новые воротилы от финансов и шоу-бизнеса и не помышляли бороться. Грандиозные проекты прошлого осуществлялись благодаря тому, что с помощью государственного планирования и частной благотворительности город направлял в тщательно продуманное русло богатства своей рыночной экономики. Но после десятилетий застоя при Неру и его наследниках планирование стало в Мумбае ругательным словом. Искусство же благотворительности оказалось и вовсе утраченным, поскольку бунтуя против самоотречения в духе Ганди, представители нового класса мумбайских богатеев предпочитали наперегонки строить небоскребы с вертолетными площадками для себя, а не создавать современный город для своего народа.

В фильме 2008 года «Миллионер из трущоб», который напомнил о существовании Мумбая всему миру, главный герой Джамаль и его брат Салим дивятся достижениям неокапиталистической Индии, глазея на поднимающиеся перед ними кварталы неоклассицистских высоток. Для западной аудитории эти здания выглядят как Лас-Вегас – только гораздо, гораздо больше. «Ты только подумай, а? – говорит Салим. – Это ж были наши трущобы. Мы ведь прямо там и жили, да? А теперь это все офисы, квартиры, колл-центры… Мы еще вдуем США и Китаю покажем. Теперь Индия – центр мира!»12

Фантастический лес из увешанных колоннами 30-этажных высоток, которые выглядят как древнегреческие храмы, вытянутые до размеров современных небоскребов, – это не компьютерная графика. Это реальный комплекс в парковой зоне, примыкающей к устроенному еще британцами водохранилищу в нескольких километрах к северу от исторического центра. Он называется Hiranandani Gardens в честь создавших его застройщиков, братьев-миллиардеров Хиранандани^13. Ассистенты режиссера, искавшие натуру для съемок «Миллионера из трущоб», разумеется, выбрали этот комплекс за его поразительный масштаб и эффектную архитектуру. Однако выбор этот был и исторически точен, поскольку Hiranandani Gardens представляет собой идеальную иллюстрацию пореформенного Мумбая. Первое здание комплекса было заложено в «золотом» 1991 году. С тех пор, пока в Индии происходил экономический бум и темпы роста экономики страны достигали совсем «неиндуистских» 8,9 % в год^14, комплекс пополнился десятками башен с названиями типа Sovereign, Brentwood и Evita – а многие другие пока остаются недостроенными. Недвижимость – прибыльное дело в финансовом центре Индии, где аренда офиса обходится в два раза дороже, чем на Манхэттене^15, а цены на качественные квартиры застряли на полпути между Лондоном и Парижем^16. Помимо жилья для 100 тысяч обеспеченных мумбайцев, в Hiranandani Gardens расположены местные филиалы 150 транснациональных корпораций, среди которых JP Morgan, Crédit Suisse и Colgate-Palmolive, – зримый результат потока иностранных инвестиций, который захлестнул Мумбай после 1991 года. Как викторианский город сэра Бартла Фрера олицетворял Бомбей эпохи раннего Раджа, а районы ар-деко – глобальный Бомбей первой половины ХХ века, так и расположенный посреди города-острова остров Hiranandani Gardens олицетворяет сегодняшний Мумбай, снова открывающийся всему миру.

Дерегуляция рынка недвижимости наделила строительные корпорации такими полномочиями, что комплексное городское планирование оказалось едва ли не вне закона. Одновременно контролируемый партией «Шив сена» муниципалитет с радостью отказался от ответственности за предоставление населению коммунальных услуг. В результате в новых районах вроде Hiranandani Gardens за асфальтирование улиц, прокладку канализации и прочие инфраструктурные проекты, а также за наличие таких социальных институтов, как школы и больницы, отвечает не правительство, а застройщик.

В центре Hiranandani Gardens расположен ландшафтный парк «Нирвана» с пальмами и прудом с золотыми рыбками. Даже он не принадлежит городу; это частная собственность, где берут плату за вход и, как написано на табличке, «оставляют за собой право отказать в посещении без объяснения причин»17. Но какими бы ни были прелести «Нирваны», они не вполне оправдывают вонь, исходящую от очистных сооружений, расположенных в самом центре парка. Поскольку компания-застройщик отвечает и за ассенизацию, вся грязная работа по очистке сточных вод должна производиться прямо на месте.

Даже в центре города каждый новый высотный дом обязательно имеет нечто вроде собственного парка; градостроительные нормы гласят, что башни должны располагаться в стороне от проезжей части за полосой зеленых насаждений. Идея, что городские власти могут отводить участки под общественные парки в соответствии с нуждами населения, теперь видится устаревшей и чуть ли не донкихотской. От системы, где правительство все планирует, а частный сектор ничего не делает, Мумбай перешел к ситуации, когда от частного сектора ожидается решение всех вопросов, а правительство уже ничего не планирует. Из-за перегибов постсоциалистических реформ единственной концепцией будущего Мумбая стал город безо всякой концепции – город как сумма заключенных в нем сделок с недвижимостью.

Архитектора, ответственного за Hiranandani Gardens и многие другие зрелищные проекты, напоминающие рассыпанные по современному Мумбаю болливудские декорации, зовут Хафиз Контрактор. Он родился в семье бомбейских парсов, учился в Колумбийском университете в Нью-Йорке и работает в тесном офисе, расположенном в финансовом районе исторического центра. (Фамилия Контрактор, которая по-английски значит «подрядчик», скорее всего, указывает, что в строительстве работали и его предки.) Контрактор сделал себе имя еще во времена лицензионного раджа, предлагая застройщикам хитроумные архитектурные решения в условиях бесчисленных ограничений, налагаемых на строительство элитного жилья. Чтобы обойти правила, он пристраивал к квартирам балконы, площадь которых не учитывалась в подсчетах, и умело организовывал пространство, создавая у клиентов впечатление запретного, но такого желанного простора.

Когда в ходе реформ все ограничения были отменены, Контрактор быстро приспособился к новым рыночным условиям. Контрактор – Зелиг от архитектуры; у его зданий нет определенного стиля. Если у него и имеется собственное мнение в таких вопросах, то он держит его при себе. Среди его работ есть и кампус высокотехнологичной компании, который выглядит как приземлившаяся посреди Махараштры летающая тарелка, и здание корпоративного университета, представляющее собой ватиканский собор Святого Петра в миниатюре, вплоть до окруженной колоннадой площади. Рассказывают, что, увидев в Вашингтоне новое здание юридической школы Джорджтаунского университета, восхищенный Суренда Хирандани, совладелец девелоперской фирмы Hiranandani Upscale, заявил своим провожатым: «Велю Хафизу мне тоже такую построить».

Философия Контрактора – это рыночный нигилизм; он готов строить что угодно и для кого угодно, лишь бы платили в срок. А то, что хотят его клиенты, как правило, напоминает Запад, отраженный в кривом зеркале, – как если бы более европейские, чем в Европе, здания петербуржца Карло Росси довели до самой разнузданной крайности. Даже сейчас, когда вкус самих братьев Хиранандани стал куда утонченнее по сравнению с 1990-ми годами, они продолжают строить вытянутые, как свадебный лимузин, греческие храмы, потакая желаниям своих клиентов. Сурендра Хиранандани объяснил это так: «Если новые здания не будут похожи на старые, покупатели начнут жаловаться: “Почему у них есть дорические колонны, а у нас нет?”»18

Типичный клиент, по которому устанавливается планка, – это новый «глобальный индиец» с кузенами в Сингапуре и Хьюстоне, который в магазинах Лондона или Нью-Йорка чувствует себя куда более непринужденно, чем на базарах раскинувшегося по ту сторону пролива субконтинента. Вместо того чтобы привести улицы Мумбая в соответствие с хотя бы нью-йоркскими стандартами «чистоты», мумбайская элита отметает эту задачу как невыполнимую и обустраивает себе островки санитарии и функциональности в таких комплексах, как Hiranandani Gardens. В отличие от перегруженного центра Мумбая, где богатые и бедные живут бок о бок, в Hiranandani Gardens обитают исключительно толстосумы. Трущобы, в которых живут местные садовники, водители и горничные, спрятаны от их взора за холмом, что тянется вдоль комплекса. Один глобальный индиец – архитектор, который учился в Колорадо и работал в Калифорнии, – разоткровенничался: «В Hiranandani Gardens такие широкие улицы, такие удобные магазины, все так чисто – мне даже кажется, будто я снова в Лос-Анджелесе».

Прежде всего там нет привычной для Мумбая крикливой уличной жизни. Не видно ни одного уличного торговца «вада пао», мумбайским вегетарианским специалитетом, в котором «вада», типичная для Индии закуска из картофельных оладий с чатни, скрещена с главным европейским продуктом – хлебом, который тут по-португальски называется «пао». Трехколесные авторикши смотрятся неуместно у салона Rolls-Royce и на круговых развязках с зелеными лужайками, посреди которых стоят триумфальные римские колонны или резные тотемы индейцев американского северо-запада. Процветающие мумбайцы обедают в безупречно чистом, кондиционированном ресторане Pizza Hut на первом этаже четырехэтажного торгового центра, который выстроен в стилистике древнеримского храма и напоминает декорации из фильма «Гладиатор». Если сэр Бартл Фрер пожелал устроить в задуманном им глобальном экономическом и культурном центре университет под стать Оксфорду и Кембриджу, сегодняшние строители Мумбая довольствуются Pizza Hut, который своим болливудском роскошеством превосходит конкурентов из моллов Финикса и Атланты.

Конечно, на Западе – даже в Лас-Вегасе – рестораны Pizza Hut не открывают в фальшивых римских храмах. Hiranandani Gardens – это не столько копия, сколько фантазия на тему Запада, чья магическая способность быть современней всех – даже в самых обыденных вещах – привлекает состоятельных индийских клиентов. Это Запад в представлении глобальных индийцев, где все его отличия от Индии выносятся на первый план, а все своеобразные черты индийского города, в первую очередь бурная неформальная торговля, воспринимаются как позорные пережитки прошлого, подлежащие искоренению. Hiranandani Gardens – это воплощение представлений о Западе их создателя, Хафиза Контрактора, который с нежностью вспоминает, как он проезжал – не проходил! – мимо Гайд-парка в Лондоне и ничто не отвлекало его от прекрасного вида, в отличие от усеянных лоточниками тротуаров вдоль майданов в центре Мумбая. «В Лондоне едешь мимо Гайд-парка и ахаешь. Там ты наслаждаешься красотой. А у нас я сегодня шел по майданам, и вокруг только базар, базар, базар. И все лавки – незаконные. Я выхожу из офиса на улицу и сразу утыкаюсь в разносчика вада пао – тоже без лицензии, конечно».

Вопрос о том, как приспособить индийскую архитектуру для современной Индии, кажется, не занимает тут ни архитекторов, ни клиентов. В эпоху глобализации, когда индийская диаспора по всему миру исчисляется десятками миллионов, решение жить в Мумбае само по себе стало утверждением индийской идентичности. На протяжении почти всей истории города переезд из родной деревни в мегаполис означал движение прочь от Индии. Сегодня глобальные индийцы, которые обожают Запад, но глубокоукоренены в стране, переезжают в Мумбай (или продолжают там жить), чтобы приблизиться к западному образу жизни, оставаясь при этом у себя на родине. Даже когда личный шофер везет глобального индийца из одного псевдозападного пространства в другое, из квартиры в Hiranandani Gardens в стерильный офисный центр Mindspace, а оттуда в дорогой торговый центр, а потом в ночной клуб, где за ночь он потратит больше, чем его водитель получает в месяц, такая жизнь, бесспорно, является более индийской, чем у его сингапурского родственника.

В жизни мумбайской элиты центральное место занимает не общественная жизнь, а непреходящие традиции жизни семейной, и прежде всего институт брака. И хотя так называемые «космополитичные» личные объявления без указания касты и религии распространены в Мумбае больше, чем в других городах страны, брачные договоры, заключенные между родителями жениха и невесты, по-прежнему считаются нормой даже среди глобальных индийцев. Появление женщин в офисах и университетах, где в настоящее время они составляют 42 % выпускников^19, не смогло подорвать традиции брака; обладательницы престижных дипломов подробно перечисляют свои заслуги в брачных объявлениях, надеясь, что это снизит размер приданого. День святого Валентина отмечается в Мумбае повсеместно – к ужасу партии «Шив сена», члены которой в знак протеста устроили аутодафе розовых бумажных сердец. Но большая часть романтических свиданий носит тут по сути театрализованный характер: западный ритуал лишен своего практического значения, поскольку встречаются уже обрученные пары. Только самые космополитичные мумбайцы могут позволить себе то, что назвали бы свиданием на Западе.

Здания, построенные Хафизом Контрактором, – это идеальные декорации, в которых глобальные индийцы могут разыгрывать свои сценки из западной жизни; Pizza Hut в древнеримском торговом центре – лучшее место для недосвидания в День святого Валентина. Живущий теперь в Вашингтоне Дхиру Тхадани – бомбейский специалист по городскому планированию, который работал с Контрактором над проектом Hiranandani Gardens, – так описывает своего коллегу: «Он подыгрывает индийскому эго, которое нашептывает нам, что все должно быть самым высоким, самым невероятным, самым красочным. Как в любой развивающейся стране, мы не ценим то, что у нас есть, и считаем, что все лучшее находится за границей – скажем, в Америке. Кроме того, мы страшно боимся показаться отсталыми, хотя никто в этом и не признается». Но, как правильно замечает Тхадани, не нужно быть специалистом, чтобы почувствовать фальшь в архитектуре Контрактора. Видя колонну в 30 этажей высотой, любой человек интуитивно понимает, что на самом деле она не держит здание, что это всего лишь нашлепка на каркасе из стали и бетона. «Я вообще-то не пурист в таких вопросах, но это уж совсем ни в какие ворота, просто мультфильм какой-то. По мне, Контрактор не занимается архитектурой. То, что он делает, – это скорее мода». Возможно, это и мода, но в сегодняшнем Мумбае – это явно последний писк.

Причину привлекательности фантазий, которыми тешат себя глобальные индийцы, можно понять, только пройдясь по улицам Мумбая. Заполняющий их мусор, который не спутаешь с мусором ни в одном другом городе Земли, оказывается зримым свидетельством проблем пореформенной Индии.

Преобразования начала 1990-х годов открыли Индию для всевозможных потребительских товаров иностранного производства, одновременно сняв с правительства всякую ответственность за создание системы вывоза и утилизации отходов. Прежде индийская уличная еда продавалась в упаковке из легко разлагающихся материалов – на скрепленных зубочистками банановых листах или в глиняных чашках, которые мгновенно превращались в пыль под ногами прохожих. А вот упаковка товаров западных корпораций или их местных подражателей разлагается гораздо дольше. Улицы Мумбая теперь усыпаны пакетами из-под давно съеденных чипсов и обертками невесть когда сплюнутого «паана» – похожей на табак жевательной массы из бетеля, которую некогда продавали завернутой в листья, а теперь – в фольгу. Единственная эффективно функционирующая система сбора отходов в городе – это бездомные дети, которые подбирают мусор, сортируют его и сдают что можно на вторичную переработку.

Уличные дети стали побочным эффектом обрушившейся на Мумбай волны мигрантов. Экономический бум, породивший новый класс имущих, привлек в город и деревенских жителей, рассчитывавших заработать на их обслуживании. В течение десяти пореформенных лет население региона выросло на треть^20. Индийская конституция гарантирует всем гражданам свободу передвижения по стране, а государственные субсидии, получаемые Индийскими железными дорогами на перевозки между штатами, позволяют пересечь субконтинент из конца в конец примерно за десять долларов, если ехать в самых дешевых вагонах, куда наряду с людьми пускают и мелкий домашний скот^21. Толпы служанок и шоферов, готовых работать за три доллара в день, заполонили Мумбай. В одном из самых дорогих городов мира с такими доходами остается только одна дорога – в трущобы. Даже самые примитивные «гостиницы», где вдоль коридоров ветхих зданий расставлены двухъярусные кровати по два доллара за сутки, оказываются им не по карману.

Показательно, что сами мумбайцы используют слово «трущобы» только для обозначения временного самостроя. К зданиям, построенным по правилам, вне зависимости от степени их запущенности, этот термин никогда не применяется. В самопальном жилье, подходящем под местное определение «трущоб», и живет большинство мумбайцев^22. Отсутствие элементарных удобств и открытые сточные канавы приводят к распространению эпидемий. В Дхарави, самом крупном трущобном районе Мумбая (да и всей Азии), где проживает от 600 тысяч до миллиона человек, на каждую тысячу жителей, по оценкам, приходится один работающий туалет^23. Средняя продолжительность жизни в Мумбае на целых семь лет ниже^24 и так не блестящих общеиндийских показателей, по которым страна не входит и в первую сотню государств мира^25. Даже в самых дорогих районах города трущобы заполняют любое незанятое пространство. Маленькое незаконное поселение расположено на одной улице с самым дорогим частным домом в мире – недавно возведенной по американскому проекту 27-этажной личной высоткой короля нефтепереработки Мукеша Амбани, строительство которой обошлось примерно в миллиард долларов^26.

Из окон вертикального особняка Амбани отрывается лучший в городе вид на закат и на мечеть Хаджи Али – фантасмагорическое место с самой высокой в городе концентрацией унижений и отчаяния. Каждый день во время отлива, когда к расположенной на небольшом островке мусульманской святыне открывается пеший доступ из Мумбая, мечеть Хаджи Али становится сценой своего рода конкурса красоты наоборот. Как только вода отступает, нищие калеки выстраиваются вдоль перешейка, чтобы клянчить у благоверных мусульман прописанную в Коране милостыню-закят, выставляя напоказ свои увечья и фактически конкурируя между собой на свободном рынке убожества. По мере продвижения паломника к святыне ему демонстрируется то слоновая болезнь, то поздняя стадия проказы, то результаты намеренного членовредительства профессиональных нищих. Смуглый мужчина с трепещущей культей вместо ноги печется на солнце, опустив лицо и без конца твердя по-арабски первую фразу мусульманского символа веры: «Нет бога, кроме Аллаха, нет бога, кроме Аллаха». Зрелище заставляет усомниться, смотрит ли на все это Бог – или только Мукеш Амбани?

Однако никакой закят не может заменить функционирующую городскую администрацию. Мумбай изнывает под тяжестью все большего числа людей и все большего количества вещей. В то время как крупные города в других развивающихся странах, в первую очередь Шанхай, реализовали масштабные инфраструктурные проекты, в Мумбае мало что изменилось со времен британского владычества, хотя теперь население города составляет 20 миллионов, по сравнению с четырьмя на момент обретения независимости^27. Поезд с вокзала Чхатрапати Шиваджи (бывшего вокзала Виктория) в Тане, города на материке сразу за проливом, сегодня идет пятьдесят пять минут, что не принципиально меньше, чем в 1869 году, когда поездка занимала час двадцать^28. За годы, которые ушли на проектирование и строительство единственной линии мумбайского метро, в Шанхае построили самую большую в мире подземку.

Каждый год в пригородные поезда втискивается все больше людей. Только за 1990-е годы среднее количество пассажиров в каждом поезде увеличилось на треть, до 4,5 тысяч^29 человек. В вагонах, несмотря на тропическую жару, нет кондиционеров, поэтому двери всегда держат открытыми. В час пик туда набивается столько людей, что они становятся единой органической массой, покачивающейся в такт движению поезда, а самые отчаянные молодые люди висят на вагонах снаружи. Каждый день в системе пригородного сообщения погибает около дюжины человек^30 – как правило, это те, кто слишком далеко высовывается из открытых дверей или неверно оценивает время, необходимое, чтобы перебежать пути перед приближающимся поездом. Поскольку земля вдоль железной дороги принадлежит государству, обе стороны путей сплошь заняты трущобами.

Смертельные случаи стали такими обыденными, что процедура сбора трупов отлажена по крайней мере не хуже, чем само движение составов. На каждой станции имеются носилки и особые сотрудники, в чьи обязанности входит удаление тел с путей. Местная компания, торгующая воздушными змеями, в порядке благотворительности снабжает узловые станции свежими белыми саванами. Явление это настолько будничное, что, когда поезд вдруг останавливается, пассажиры просто молча ждут в изнуряющей духоте. Жаловаться на то, что ты опаздываешь, – это дурной тон и плохая карма. Кроме того, в Мумбае каждый когда-нибудь задерживался из-за несчастного случая на железной дороге, поэтому такие опоздания легко прощаются.

Даже в самых громких инфраструктурных проектах современного Мумбая просматривается затаенное осознание беспомощности. В городе, где приезжим невозмутимо сообщают, что час пик длится с девяти утра до часа дня и с четырех до одиннадцати вечера, самым дорогостоящим общественным сооружением стала обошедшаяся в 350 миллионов долларов эстакада имени Раджива Ганди^31 – новенький белоснежный мост в никуда, который соединяет два смежных участка земли. Мост – а скорее, автомобильный объезд над морем – можно сравнить с коронарным шунтом, к которому прибегают хирурги, когда артерия так забита, что для кровообращения необходим альтернативный маршрут. Скоростное шоссе по суше было бы куда более эффективным – но его строительство подразумевало бы массовые выселения, невообразимые в стране, судебная система которой надежно защищает права сквоттеров. Жители трущоб – это чей-то электорат (трущобные районы Мумбая называют «банком голосов»), и выселить их без многолетней тяжбы, как правило, невозможно. Понимая, что урна для голосования – это залог их влияния, жители мумбайских трущоб демонстрируют почти стопроцентную явку^32 на выборы, в то время как зажиточные горожане едва ли не бойкотируют их, полагаясь в отстаивании своих интересов только на деньги. Разумеется, неэффективный, но эффектный мост страшно популярен среди неголосующих мумбайцев с личными шоферами, поскольку он почти на час сократил привычный для глобальных индийцев маршрут из аэропорта в финансовый центр.

Для пешеходов город построил более скромные мосты в никуда. Новый офисный район, возведенный на месте закрывшихся фабрик, испещрен не подлежащими выселению трущобами, через которые переброшена целая система надземных переходов. По существу, это тротуары на уровне третьего этажа, соединяющие различные здания, которые и без того соединены улицами. Главное, что эти защищенные от солнца галереи позволяют ходить над трущобами, а не через них. С высоты двух лестничных пролетов открываются виды на косые брезентовые крыши; на коз, пасущихся на стихийных помойках; на зловонные, забитые мусором сточные канавы; и на трущобную улицу с трехэтажными самодельными зданиями, увешанными кое-где зелеными полотнищами, означающими, что это мусульманские трущобы, а не индуистские. Все эти мосты в никуда – плоды стратегии «умри ты сегодня, а я завтра», оставляющие удручающее впечатление, что проблемы Мумбая XXI века нельзя решить, а можно лишь временно обойти.

Воплощением всего самого диковинного, что есть в новом Мумбае, стали проекты, в которых расселение трущоб совмещается со строительством элитного жилья, а непобедимая нищета города соседствует с его невероятными богатствами. При такой точечной застройке девелоперы получают квартал трущоб и право соорудить на его месте высотки с дорогими квартирами, но в обмен должны переселить прежних обитателей в построенные здесь же дома средней этажности с крошечными двухкомнатными жилищами, где в одной комнате совмещены функции гостиной и спальни, а в другую втиснуты и кухня, и ванная. Подобное «решение» могло родиться только в Мумбае, где демократия делает невозможным насильственное переселение, а тысячелетний опыт кастовой системы учит, что жизнь рядом с трущобами вовсе не унижает богатых, как и близость к роскошным небоскребам не повышает статус малоимущих.

Самый известный из таких комплексов – похожие на ракеты башни-близнецы, которые на сегодняшний день являются высочайшими зданиями в Мумбае. Подобно видению из страны Оз они возвышаются в конце Фолкленд-роуд, самой злачной улицы города, где представительницы древнейшей профессии выставляются ночами напоказ в особых клетках, а цены на их услуги начинаются от пятидесяти рупий (это примерно доллар). Квартиры в спроектированных Хафизом Контрактором высотках с ностальгическим названием Imperial Towers продаются по 20 миллионов долларов, а из их окон во всю стену владельцы любуются видом на расположенные прямо у них под носом убогие бетонные коробки для переселенцев из трущоб. Покрытые подтеками и грязью, они стоят посреди пыльного пустыря с потрепанной детской площадкой и уже сейчас кажутся очень старыми. Среди уцелевших пока трущоб, которые вскоре тоже пойдут под снос, маленькая темнокожая девочка с белокурой куклой в руках бредет по проулку, сплошь заклеенному шафрановыми плакатами партии «Шив сена», – и это зрелище не вселяет надежды, что решение проблем города может быть найдено или хотя бы кем-то ищется. То же самое можно сказать о безработных парнях, которые играют в крикет во дворе, – да и о тех, кому удалось получить работу на стройке, и которые теперь машут лопатой, стоя на куче земли в пляжных шлепанцах.

Популярность таких проектов реконструкции трущоб породила амбициозные планы постепенного преображения по этой схеме целых районов. Не так давно Мумбай добился для себя частичного освобождения от незыблемых во всей остальной Индии (по политическим причинам) правил регулирования ставок аренды, что позволило дать старт процессу застройки уже не только трущобных районов. Заручившись согласием 70 % арендаторов здания, девелопер может снести его, переселив жителей в новый многоквартирный дом на участке и получив в обмен возможность построить рядом высотный жилой комплекс и распродать квартиры в нем по рыночной цене. Чем больше участок, тем выше могут быть новые башни, поэтому у застройщиков есть стимул формировать большие участки из нескольких смежных зданий. Известно также, что согласие нужного числа арендаторов обычно достается девелоперам отнюдь не бесплатно.

Расположенный к северу от центра район Принцесс-стрит (сейчас переименованной в честь Шамалдаса Ганди, племянника Махатмы), где базары перемежаются чоулами для рабочего класса и многоквартирными домами для белых воротничков, был в начале ХХ века задуман Бомбейским трестом по переустройству города как коридор для свежего морского воздуха, а теперь используется в качестве полигона для оттачивания новой методики комплексной реконструкции. Эти по-прежнему элегантные, несмотря на царящий здесь упадок, кварталы стоят на месте исторического «туземного города», где со времен форта располагались самые оживленные базары. Гремучая смесь европейских зданий и индийской торговли очень характерна для Мумбая. Каждый рабочий день, когда на рынки с вокзалов стекаются торговцы, эти улицы становятся самым людным местом на планете^33. Автомобили постоянно сигналят, протискиваясь по переулкам, забитым телегами с тюками товара – один человек тянет спереди, двое толкают сзади. Здания покрыты расписанными вручную вывесками бесчисленных лавок, но между ними тут и там проглядывают изящные балконы и резные каменные фасады в неоклассическом духе.

Компьютерные изображения реконструированной улицы Шамалдаса Ганди, подготовленные независимым синдикатом девелоперов Remaking of Mumbai Federation, выглядят как Пудун на Аравийском море. В офисе организации гигантское фото новых небоскребов Шанхая соседствует с картой переустройства этой части Мумбая, где башни точно так же отделены от проезжей части своими объемными постаментами. И хотя план предусматривает сохранение отдельных исторических зданий и религиозных объектов, с безумным ритмом уличной жизни, то есть с тем феноменом, который делает Мумбай самим собой, решено покончить. Надземные пешеходные галереи освободят улицы для автомобилей. Увы, историческая застройка и уличная жизнь в сознании большинства мумбайцев неразрывно связаны с грязью и ветхостью, которые характерны для них сегодня, и поэтому синонимом наведения порядка стал тотальный снос. Как улучшить город, не разрушая его, никто особо и не задумывается – тем более что и прибыль от таких проектов значительно меньше.

Голоса несогласных, среди которых много слушателей архитектурного отделения Школы искусств сэра Джей-Джея, чьи предшественники изготавливали резные скульптуры для готических шедевров викторианского Бомбея, как правило, игнорируются. Студенты Харшавардхан Джаткар и Приянка Талрежа в качестве курсовой работы подготовили альтернативный план развития этого района. Они изучили население его кварталов и создали подробные карты, иллюстрирующие все тамошнее разнообразие религий, классов и языков. Основная идея их проекта – реконструкция исторической застройки в коридоре Принцесс-стрит и перенос высотного строительства в периферийные части города. «Мы понимаем, что это практически утопия, – признает Джаткар, – поскольку это не так выгодно застройщикам». Однако официальный план, продвигаемый Remaking of Mumbai Federation, тоже по своему утопичен, отмечают студенты, поскольку в своем подражании Пудуну его авторы полностью игнорируют характер народа, населяющего их город. «Уличная торговля – это часть нашей культуры», – говорит Талрежа и замечает, что «просто скопированные с Запада» торговые центры Мумбая пользуются относительно малой популярностью по сравнению со всегда переполненными базарами. На предыдущем витке глобализации особое индийское видение современного города смогло сформировать только молодое поколение архитекторов. Если судить по этой парочке, возможно, история повторится, и, вместо того чтобы спорить о том, копировать им Китай или Америку, мумбайцы снова задумаются, что значит быть современным индийцем.

В конечном итоге во всех градостроительных проектах современного Мумбая – будь то Hiranandani Gardens, эстакада имени Раджива Ганди или перепланировка района Принцесс-стрит – больше всего удручает то, насколько они неамбициозны. В Пудуне на самом деле впечатляют не небоскребы, которые в сегодняшнем мире встречаются на каждом шагу, но лучшая на планете инфраструктура для общественного и личного транспорта. В городах Америки или Европы поразительны не квартиры по несколько миллионов долларов – в Мумбае таких тоже предостаточно – а то, что там можно пить воду из-под крана. Неокапиталистический Мумбай предлагает огромный выбор элитного жилья и корпоративных офисов, но никакого реалистичного плана обеспечения всех своих жителей доступом к канализации у города нет. В период реформ из общественного сознания напрочь исчезло представление о государственных инвестициях. Реконструкция того или иного района представляет собой несколько примыкающих друг к другу частных строительных проектов; зеленые зоны – это теперь не общественные парки, а частные газоны вокруг жилых домов. Современный город, воспринимаемый как массив принадлежащих кому-то участков, вернулся к тому состоянию, которое было характерно для него в эпоху Британской Ост-Индской компании. При всей бьющей через край энергии тогдашнего Бомбея, французский путешественник Луи Руссле, посетивший его в начале 1860-х годов, писал: «Бомбей нельзя назвать настоящим городом. Это скорее скопление многолюдных поселений, расположенных неподалеку друг от друга на одном острове, который и дал им общее имя»34.

В 2003 году был опубликован доклад консалтинговой фирмы McKinsey & Company, подготовленный по заказу бизнес-группы Bombay First. Вокруг документа, озаглавленного «Видение Мумбая: как создать город мирового уровня», сразу же разгорелись споры – особенно из-за высказанного в нем предположения, что если Мумбай хочет вернуться к устойчивому росту, он должен брать пример с Шанхая. Индийские ученые мужи и интеллектуалы разгромили доклад как пример пропаганды авторитаризма. Они в один голос твердили, что демократические традиции Индии никогда не позволят применить там опыт города, который при всем своем великолепии был построен по указке компартии. Аналитики из McKinsey задели чувствительную струну извечного индийско-китайского соперничества, поэтому другой предложенной ими модели городского развития – Кливленда в американском штате Огайо – почти никто не заметил. В докладе же было черным по белому написано, что Мумбаю стоит изучить «усилия двух городов, достигших мирового уровня развития, – Кливленда и Шанхая»35. Наряду с небоскребами Пудуна, там воспевались кливлендские проекты реконструкции набережной и старого делового центра.

Спустя всего несколько месяцев после публикации доклада McKinsey, Статистическое управление США объявило Кливленд самым бедным городом Америки, где почти треть населения живет на доходы ниже прожиточного минимума^36. При всех достоинствах своих институций – среди которых авторитетная городская клиника и знаменитый на весь мир симфонический оркестр – и стабильности демократического управления, Кливленд оказался не способен обеспечить собственному населению должный уровень жизни. По-настоящему пугающая перспектива для Мумбая как финансового центра стабильной демократии состоит в том, что он станет городом, где учреждения мирового класса огорожены высокими заборами, за которыми прозябает в нищете большая часть его населения. Мумбаю грозит не то, что он вслед за Шанхаем променяет эффективность на авторитаризм, но то, что, утратив стремление быть urbs prima in Indis, он согласится с ролью «Кливленда Востока».

Подобно тому как данные американской статистики шокировали Кливленд, сведения Индийского бюро переписи населения, обнародованные в 2011 году, ошеломили Мумбай: выяснилось, что население рукотворного острова снижается^37. Хотя в целом по территории города мумбайцев по-прежнему становится все больше, миграционные волны перестали доходить до центра. Возможно, в индийской провинции наконец прознали, что блестящие образы Мумбая, так хорошо знакомые им по болливудским фильмам, плохо сочетаются с реалиями мегаполиса трущоб.

Данные 2011 года напомнили о ситуации времен Раджа, когда перепись 1901 года тоже показала заметное снижение численности населения острова. Тогда британские власти оперативно отреагировали разработкой комплекса городских преобразований, направленных на то, чтобы привести urbs prima в соответствие с требованиями нового века, – и тем самым заложили фундамент для возобновления роста. Нынешние правители Мумбая ничего подобного пока не предложили. Однако снижение миграции действительно дает городу шанс разобраться, каким ему быть в XXI столетии. Огромных средств, циркулирующих в городской экономике, вполне хватит для реализации этих планов, если только их кто-нибудь наконец подготовит.

Даже сегодня, когда Мумбай не в лучшей форме, сама идея города по-прежнему сильна. Вся Южная Азия все еще видит в нем символ современности, космополитизма и вовлеченности в мировые процессы – как положительные, так и негативные, как показали террористические акты 2008 года. Это была не просто атака на горожан; исламские радикалы нанесли скоординированные удары по самой городской ткани Мумбая, выбрав своей целью его основные достопримечательности, в том числе вокзал Чхатрапати Шиваджи и отель Taj Mahal. Примечательно, что их не заинтересовало ни одно из сооружений эпохи реформ, вроде высоток Imperial Towers или эстакады имени Раджива Ганди. Эти скучные утилитарные проекты до такой степени не выражают амбиции и смысл города, что террористы даже побрезговали их взрывать. Но сам Мумбай – и его идея – по-прежнему является их целью. Благодаря своей уникальной истории Мумбай с давних пор отмечен печатью величия. Вопрос только в том, сможет ли мегаполис заново стать кузницей индийского будущего и встанет ли urbs prima in Indis вровень со своей великой судьбой.

11. Корпорация «Дубай» представляет: Международный город™. Дубай, 1981 – настоящее время

Вид с вершины небоскреба Burj Khalifa. © Михаэль Карри

Когда в 1981 году в результате тяжелого инсульта шейх Рашид выбыл из игры, дело превращения Дубая из регионального центра в мегаполис мирового масштаба продолжили его наследники, самым деятельным из которых оказался его третий сын, 31-летний шейх Мохаммед. Еще в 1970-х большинство жителей Дубая были приезжими, но под руководством Мохаммеда Дубай окончательно стал городом иммигрантов, которые теперь составляют 96 % населения^1. Доверившись своей мечте, Мохаммед смог превратить Дубай в апофеоз современности, сделать его земным шаром в миниатюре.

Неустанный пропагандист и энтузиаст Дубая, Мохаммед превзошел своего отца по части почти маниакального увлечения дорогостоящими строительными проектами. Для начала он потребовал возвести в Дубае здание выше любого в тогдашней Европе – и в 2000 году были открыты две серебристые башни Emirates Towers с их заостренными треугольными навершиями. Затем ему понадобилось самое высокое здание в мире, и в 2010 году был закончен небоскреб Burj Khalifa. Обожающий вникать в практические тонкости шейх взял в привычку лично объезжать стройплощадки города за рулем белого внедорожника Mercedes с номерным знаком DUBAI1, который емко выражал поставленную им цель. «Я хочу, чтобы Дубай был первым во всем, – заявил он в интервью американской телекомпании в 2007 году, – и не в регионе, а в мире»2. Более развернуто эта мысль высказана в опубликованной им в 2006 году книге с типичным для бизнес-чтива названием «Мое видение: вызовы в гонке за идеалом». Там Мохаммед провозглашает: «Дубай должен встать наравне с самыми престижными финансовыми центрами мира, в том числе Лондоном и Нью-Йорком»3. И хотя такие претензии часто оказываются проявлениями ни на чем не основанной гордыни, в том, чтобы ставить перед собой недостижимые цели, есть свои достоинства. В начале XX века автор нового генерального плана развития Чикаго (тогдашнего города-выскочки, где позже будет возведено самое высокое здание мира) писал так: «Не стройте скромных планов; они не способны вдохновлять, и скорее всего никогда не осуществятся. Планируйте по-крупному, надейтесь на лучшее и работайте, не покладая рук»4.

Подобно тому как Чикаго Дэниела Бернема был невозможен без железных дорог, Дубай шейха Мохаммеда не представим без авиалайнеров. В 1974 году шейх Рашид поручил молодому Мохаммеду курировать строительство международного аэропорта Дубая. В 1980 году принц нанял ветерана British Airways Мориса Флэнагана, чтобы тот подготовил запуск авиакомпании Emirates. Ей суждено было стать самым ярким примером характерного для Дубая явления: управляемой западными специалистами госкорпорации, которая добивается успеха в открытой международной конкуренции.

В течение первых нескольких лет рейсы Emirates связали Дубай и соседние страны. Саудовцы и иранцы прилетали за покупками и радостями ночной жизни, отсутствовавшей в их родных теократиях. Во время хаоса, последовавшего за распадом Советского Союза, предприимчивые россияне скупали в дубайских магазинах все, что можно было перепродать дома. К 1990 году самолеты Emirates уже летали в главные аэропорты мира вроде Лондона, Франкфурта и Сингапура, сполна используя тот факт, что большая часть населения земного шара живет в пределах не очень длительного перелета от Дубая. Растущая авиакомпания напоминала осьминога, щупальцы которого тянулись во все более далекие уголки мира, притягивая их к Дубаю. Многие из иностранных бизнесменов, которые заезжали посмотреть на город, так в нем и оставались, не в силах совладать с соблазном не облагаемых налогами зарплат. (Большинство стран, в том числе Великобритания, не следит за доходами своих граждан, живущих за границей; экспаты из США должны платить налоги дома, только если зарабатывают свыше 91 500 долларов в год^5.) К 1995 году в Дубае уже жило около 20 тысяч британцев^6, воспользовавшихся преимуществами, которые давали им устоявшиеся связи с бывшей колонией. То была первая волна «дубайландцев», предвосхитившая поток западных финансистов, архитекторов и банкиров, который захлестнет город в новом веке.

Разумеется, авиационный бизнес в самом нестабильном регионе мира не ограничивался расширением маршрутной сети и обсуждением формы стюардесс. (Поскольку в ОАЭ не запрещена гендерная дискриминация, авиакомпания Emirates имеет возможность просто не брать на работу стюардов.) Дубай стал излюбленным местом дозаправки угнанных самолетов, а шейх Мохаммед – одним из самых опытных в мире переговорщиков с террористами. Имея дело и с Организацией освобождения Палестины (до достигнутых в Осло договоренностей), и с японской «Красной армией», и с немецкой группировкой Баадера – Майнхоф, Мохаммед умудрился не потерять ни одного пассажира-заложника. Успехи молодого шейха не попадали в заголовки международных новостей, но стали предвестниками успешной стратегии развития его города: в своем богатом, но опасном регионе Дубай – это островок стабильности, во главе которого стоит самодержец-бизнесмен, умеющий вести переговоры при самых высоких ставках. Чтобы начать стремительно набирать высоту, Дубаю нужна была лишь искра. Этой искрой стал самый разрушительный теракт в истории: 11 сентября 2001 года.

Хотя среди самих угонщиков был только один гражданин ОАЭ, в подготовке этой чудовищной операции Дубай сыграл не последнюю роль. Поскольку город являлся крупнейшим авиаузлом Ближнего Востока, большая часть злоумышленников прибыла в Соединенные Штаты через Дубай. А раз именно тут находится финансовый центр региона, деньги на осуществление заговора проходили через местные банки. Кроме того, совсем незадолго до этого верхушка ОАЭ, сама того не подозревая, спасла основателя «Аль-Каиды» Усаму бен Ладена от гибели. В 1999 году ЦРУ отказалось от плана его устранения во время охоты, поскольку получило сведения, что в ней примут участие члены королевских семей ОАЭ. Удар крылатой ракеты «мог уничтожить половину правителей эмиратов» – признался позднее глава ЦРУ Джордж Тенет^7. На самом деле, до поставленного Джорджем Бушем после 11 сентября ультиматума «Либо вы с нами, либо вы с террористами» элита ОАЭ сотрудничала и с теми и с другими; власти страны вели, казалось бы, невозможную игру, поддерживая тесные отношения как с американцами, для которых Дубай является крупнейшей военно-морской базой за пределами США, так и с человеком, который объявил Америке войну^8. Не будучи закоренелыми джихадистами, принцы, вероятно, видели в бен Ладене эдакого эксцентричного представителя их круга молодых арабских миллионеров, особо интересного в общении благодаря своему эффектному радикализму.

Учитывая совсем не враждебные отношения ОАЭ с бен Ладеном, а также с талибами (ОАЭ были одним из всего трех государств, признавших талибов законными правителями Афганистана), 11 сентября могло нанести серьезный удар по глобальной репутации Дубая. Однако на деле теракты обернулись для него благом, дав старт мощному экономическому росту, конец которому положил лишь мировой финансовый кризис. Направленные на борьбу с отмыванием денег положения «Патриотического акта», принятого США сразу после терактов, снизили инвестиционную привлекательность Соединенных Штатов для арабских богатеев. Одни лишь саудовцы, по оценкам, вывели тогда из американской экономики более 300 миллиардов долларов^9. В то же время из-за нестабильности на Ближнем Востоке, обострившейся после терактов и последующего американского вторжения в Афганистан и Ирак, заметно выросли цены на нефть, которые уже и так поднимались в ответ на растущий спрос в таких странах, как Китай и Индия. Таким образом, 11 сентября, с одной стороны, привело к росту нефтяных доходов стран Залива, а с другой – сделало невыгодным бегство капитала в США. Самым логичным местом для инвестиций стал региональный финансовый центр – Дубай. Ну а шейх Мохаммед не сидел сложа руки и быстро превратил этот поток в полноводную реку.

В 2002 году он первым из правителей стран Персидского залива издал указ, разрешающий иностранцам владеть землей. Прежде в Дубае не было рынка недвижимости. Участки распределялись почти как при феодализме; вся земля принадлежала шейхам или их приближенным из местных богачей, которым шейхи жаловали часть своих владений. Все остальные, в том числе абсолютно все иностранцы, могли быть только арендаторами. После реформы 2002 года каждый мог приобрести дом в Дубае – такая возможность оказалась особенно привлекательной для богатых семей из соседних нестабильных стран. Состоятельные ливанцы, в ужасе ожидающие новой гражданской войны, индийские нувориши, желающие отдохнуть от нищеты за порогом, российские олигархи, нагревшие руки на растаскивании советских богатств, – все принялись вкладывать средства в дубайскую недвижимость. Тем, чем для латиноамериканской элиты уже давно был Майами – тихой гаванью для миллионов, которые слишком рискованно хранить на родине, – Дубай стал для магнатов и взяточников Ближнего Востока, Северной Африки, Южной Азии и бывшего Советского Союза. Крайним выражением этого процесса стали девять приморских особняков общей стоимостью 44 миллиона долларов, в один присест приобретенные диктатором Азербайджана в 2009 году на имя 11-летнего сына^10.

Успех этой не имевшей прецедентов реформы привел к тому, что транснациональная консалтинговая фирма в области недвижимости Jones Lang LaSalle наряду с Дублином и Лас-Вегасом провозгласила Дубай «Лучшим городом мира» 2002 года^11. В сознании мировых инвесторов Дубай теперь соседствовал с куда более известными конкурентами – столицей «кельтского тигра» и игорным оазисом в пустыне Мохаве, который в то время был самым быстрорастущим городом крупнейшей экономики мира. Все три города пережили в этот период мощный экономический бум, но в Дубае рост был самым впечатляющим.

Если ранний Петербург был ренессансной перспективой, осуществленной на невских болотах, Дубай стал реальным SimCity – фантастическим мегаполисом, как по волшебству перенесенным с экрана принадлежащего архитектору ноутбука прямо в девственную пустыню. По берегу моря выросли жилые комплексы, а вдоль ставшего спинным хребтом города скоростного шоссе шейха Зайда начали подниматься офисные комплексы самых диковинных форм: гигантский гвоздь, серебристый песчаный червь, даже пока не построенный шар – «дубайская Звезда смерти». Архитектурные фирмы изо всех сил старались не отставать от спроса и так быстро переводили сюда новых сотрудников, что на всех едва хватало компьютеров. В период с 2002 по 2008 год население города удвоилось, а площадь увеличилась в четыре раза – в частности, в результате нацеленных на сверхприбыли проектов по осушению и намыванию новых территорий^12. Последние живо напомнили о похожем буме в Бомбее XIX века, хотя дубайские участки отвоеванной у моря суши и имеют куда более безумные формы пальм и карты мира. В 2008 году объем строительства в Дубае не уступал Шанхаю, городу с населением в тринадцать раз больше^13.

Параллельно, неустанно работая над привлечением в город транснациональных компаний, шейх Мохаммед превратил Дубай в деловой центр Ближнего Востока. В начале 1980-х годов он вдохнул новую энергию в вяло развивающийся порт Джебель-Али, объявив его первой «свободной зоной» Дубая. Название было не совсем точным. Свободная зона в большинстве стран – это просто территория, где компании освобождены от налогообложения. Но в Дубае и так не было ни корпоративных, ни подоходных налогов; бюджет наполнялся в основном за счет прибыли государственных предприятий, доходов от продажи нефти и так называемых «налогов на грех» (то есть на алкоголь). Свободная зона Джебель-Али больше напоминала «особые экономические зоны» в Китае Дэн Сяопина, где действует отдельное законодательство, совсем не такое, как за их пределами. За воротами Джебель-Али деловые отношения по-прежнему регулировались строгими нормами шариата, по которым, например, человек, не способный выплатить долги, отправлялся в тюрьму. Зато в границах новой свободной зоны бизнес мог работать примерно по тем же правилам, что и на Западе, в соответствии со специально созданным гражданского-правовым кодексом, подогнанным под нужды портовых предприятий. В таких условиях Джебель-Али расцвел, став одним из самых оживленных портов на планете, где теперь обрабатывается более 10 миллионов контейнеров в год^14.

На волне успеха Джебель-Али шейх Мохаммед начал выгораживать в пустыне все новые свободные зоны для тех отраслей бизнеса, которые, как ему казалось, пойдут Дубаю на пользу. Однако раздел Дубая на свободные зоны – это не просто стратегия экономического развития. Ситуация, когда в одном городе действует сразу несколько правовых режимов, станет отныне определяющей для Дубая. Соседство очень разных групп населения всегда было серьезной проблемой для правовой системы глобальных городов. Создав мозаику свободных зон, Дубай предложил новое решение этой головоломки. Если в Шанхае эпохи иностранных концессий жители подчинялись различным законодательствам в зависимости от гражданства, то в Дубае нужно соблюдать правила того района, где сейчас находишься. В Шанхае принцип экстерриториальности означал, что, независимо от местонахождения, юридически вы всегда были у себя дома; разделение Дубая на свободные зоны привело к тому, что перемещение из района в район в правовом смысле сравнимо тут с путешествием из страны в страну.

Дубайский международный финансовый центр (DIFC) – свободная зона, открытая в 2002 году в пустыне неподалеку от шоссе шейха Зайда. Ее ансамбль, спроектированный архитектурной фирмой Gensler из Сан-Франциско, представляет из себя подкову офисных корпусов, в центре которой стоит 12-этажное здание в виде арки. Очень быстро весь комплекс заполнили представительства гигантов мировой банковской системы, включая Citibank, HSBC, Standard Chartered и Crédit Suisse.

Американцы помогли монарху не только с архитектурным проектом: создать в Дубае финансовый район, в котором действовали бы отраслевые нормы западного типа, Мохаммеду предложила крупнейшая американская консалтинговая фирма McKinsey. Разработать свод правил для DIFC поручили ветерану сферы финансового регулирования Эрролу Хупманну, переманенному в 2003 году из австралийской Комиссии по ценным бумагам и инвестициям. «План сводился к тому, чтобы освободить 44 гектара земли от действия законов [ОАЭ], просто вывести их из-под местной гражданской и коммерческой юрисдикции, – с австралийским акцентом объясняет одетый в костюм в тонкую полоску Хупманн, сидя в своем просторном кабинете в верхней части арки. – А потом нам понадобились свои законы, чтобы заполнить этот вакуум. Они основаны главным образом на британском опыте, хотя там есть немало австралийского, ведь это я их писал».

Хупманн называет DIFC «государством в государстве… Мы сравниваем его с Ватиканом». Географически это достаточно точная аналогия, хотя в Италии крошечный Ватикан живет по религиозным законам внутри окружающего его светского государства, а в Дубае все ровно наоборот. Подобно самостоятельному государству, для обеспечения законности DIFC имеет собственную судебную систему под председательством перевезенного сюда британского судьи. Тут есть даже особая национальная валюта – доллар США, а не дирхам ОАЭ – и собственный язык. «Английский является официальным языком нашей, так сказать, страны», – говорит Хупманн.

Создание отдельной международной финансовой зоны, функционирующей по своим правилам, вместо масштабного реформирования всей экономики Дубая позволило, по словам Хупманна, «не рушить то, как тут велись дела в течение многих, многих сотен лет – по законам шариата». За пределами 44 гектаров DIFC лежит царство долговых тюрем (около 40 % всех заключенных Дубая^15 – должники); зато внутри можно вести бизнес, прямо как в Нью-Йорке, – на английском, с долларами и судебными исками.

Закрепив за Дубаем статус финансового центра Ближнего Востока, шейх Мохаммед решил сделать его столицей информационных технологий и медиа. Несмотря на то что жизнеспособность таких модных отраслей экономики в условиях автократии вызывала серьезные сомнения, в 1999 году солончаки вдоль шоссе шейха Зайеда были осушены под строительство двух смежных свободных зон – Internet City и Media City. Сегодня это место отмечают две 53-этажных башни, копирующие Крайслер-билдинг в Нью-Йорке.

Удвоенный, как в графическом редакторе, крайслеровский небоскреб – подходящий символ для этих зон, поскольку они стараются походить на Америку и на более глубоком уровне, надеясь приблизиться к гарантированной американской конституцией свободе самовыражения, которая помогла Соединенным Штатам стать мировым лидером в области технологий и средств массовой информации. Ради привлечения компаний в Internet City и Media City власти Дубая освободили их от действующей в ОАЭ жесткой интернет-цензуры. Правительство гарантировало, что оттуда будет доступна вся всемирная сеть (за исключением израильских сайтов, которые останутся заблокированными).

Власти Дубая могут позволить себе полную открытость в вопросе подобных исключений для свободных зон, потому что, в отличие от других авторитарных стран, особенно Китая, интернет-цензура в ОАЭ абсолютно прозрачна. Когда вы пытаетесь зайти отсюда на запрещенные сайты, вы видите не стыдливую заглушку «Соединение не может быть установлено», а вот такое сообщение: «Приносим свои извинения, но сайт, который вы пытаетесь посетить, был заблокирован, поскольку его содержание не соответствует религиозным, культурным, политическим и моральным ценностям Объединенных Арабских Эмиратов»16. Еще несколько кликов, и местный интернет-пользователь может ознакомиться с официальными правилами блокировки сайтов, которые, среди прочего, запрещают веб-страницы с инструкциями по взлому компьютерных сетей и изготовлению бомб, а также сайты, предлагающие азартные игры и онлайн знакомства, которые в соответствии с правилами «противоречат принятым в ОАЭ этическим нормам»17. Такая открыто-закрытая система позволяет пользователю даже подавать апелляции в цензурные органы, если он считает, что некий сайт был заблокирован по ошибке – при условии что этот недовольный готов оставить в заявлении свою контактную информацию.

Для придания Internet City начального импульса ответственная за проект государственная компания заключила заведомо убыточную, но в долгосрочном плане оправданную сделку с Microsoft: в обмен на переезд в комплекс и установку на крыше здания самого большого в мире логотипа компании компьютерный гигант на пятьдесят лет освобождался от арендной платы. Как и следовало ожидать, за Microsoft потянулись другие, и теперь в Internet City расположены, среди прочих, ближневосточные штаб-квартиры Hewlett-Packard, Dell и Canon. Сотни более мелких компаний, в которых трудятся тысячи сотрудников^18, занимают ряд модных, хоть и не таких эффектных зданий, расставленных среди парковок и идеально подстриженных газонов. Однако, несмотря на вывески крупных корпораций, Дубай смог привлечь только их финансовые и маркетинговые отделы. Гарантии свободы мысли в отдельно взятом районе оказалось недостаточно для переезда сюда исследовательских и программистских подразделений, которые по-прежнему сосредоточены в более либеральных соседних странах – Индии и Израиле. Развитие Internet City, при всех его успехах, по-прежнему сдерживается отсутствием интеллектуальной свободы в окружающем его Дубае.

Схожие гарантии свободы распространения информации в пределах соседнего Media City позволили привлечь туда региональные бюро ведущих западных новостных служб, в том числе BBC, CNN и Reuters, а также лучших арабских телекомпаний «Аль-Джазира» и «Аль-Арабия». Для медиакомпаний Дубай – это точка покоя в самом оке ближневосточного тайфуна. Город стал идеальным плацдармом для освещения американских войн в Афганистане и Ираке. Журналисты могли сесть в самолет, почти мгновенно оказаться в зоне военных действий, сделать там репортаж и вернуться в офис в богатом, мирном и стабильном Дубае.

Для шейха Мохаммеда открытие Media City стало еще и способом обеспечить Дубай бесплатной рекламой. Представительства основных информационных агентств помогли сделать имя города знакомым во всех уголках планеты, поскольку живущие здесь журналисты в итоге стали присылать из Дубая позитивные репортажи, ради которых они никуда не поехали бы специально. Местные девелоперские излишества вроде торгового центра с крытым горнолыжным склоном или гигантских искусственных архипелагов в форме пальм получили всемирную известность. Иногда кажется, что многие дубайские проекты сразу задумывались с прицелом на подобное освещение в СМИ.

Как и в Internet City, степень интеллектуальной свободы в условиях автократии составляет существенную проблему для медиакомпаний. Исходная установка, по которой работающие в Дубае зарубежные журналисты не подвергаются цензуре при условии, что они не углубляются во внутренние дела ОАЭ, а освещают события в регионе, оказалась под вопросом. В 2007 году по просьбе диктатора соседнего Пакистана генерала Первеза Мушаррафа Дубай закрыл два независимых пакистанских СМИ, которые рассказывали о волнениях в их родной стране из Media City. С другой стороны, в 2011 году директор по маркетингу ближневосточного филиала компании Google Ваэль Гоним открыто организовывал из своего офиса в Internet City революционные протесты в родном Египте с помощью не заблокированного там фейсбука. Несмотря на определенные сложности, преимуществ в Дубае пока больше, так что информационные и технологические компании продолжают работать отсюда. Однако, если «арабская весна» – отчасти инициированная из Дубая – в конечном итоге приведет к созданию устойчивых демократий, они смогут составить эмирату серьезную конкуренцию в качестве технологического и информационного центра арабского мира.

Заполучив к себе Microsoft и Google, Дубай нацелился на самый престижный в мире образовательный бренд: медицинская свободная зона Healthcare City, созданием которой руководила госкомпания, прежде занимавшаяся только парками аттракционов, явно нуждалась в своем Гарварде. В 2004 году дубайские представители прибыли в Массачусетс с предложением открыть у них филиал Гарвардской школы медицины – первый после недолго просуществовавшего кампуса в межвоенном Шанхае. Все расходы принимающая сторона, разумеется, брала на себя. Как объяснил представитель администрации Гарварда, принимавший участие в переговорах, власти Дубая рассматривали Healthcare City как предприятие медицинского туризма, куда богатые арабы будут прилетать для лечения, как раньше прилетали за покупками. Расположенный между фешенебельным торговым центром Wafi City и отелем Hyatt, комплекс явно нуждался в арендаторе с громким именем – отсюда Гарвард. По словам американца, в корпорации «Дубай» рассуждают так: «Нам нужен ювелирный магазин – значит Tiffany’s; хотим университет – пусть это будет Гарвард».

Гарвардские специалисты составили правила и аттестационные стандарты для всех будущих работников Healthcare City, которые, как выразился официальный представитель, были «сопоставимы с западными». Это был медицинский эквивалент финансового законодательства, которое Эррол Хупманн написал для другого района города – DIFC. Однако открывать ближневосточный филиал своей престижной медицинской школы Гарвард передумал. Вместо этого американцы предложили помочь создать в Дубае госпиталь, где стажировались бы выпускники новой независимой медицинской школы, созданием и управлением которой должны были заняться местные власти. В итоге планы создания такого госпиталя в Дубае пали жертвой глобального экономического кризиса, как и амбициозная программа расширения Гарварда в США, где строительство бостонского научного комплекса стоимостью в миллиард долларов отложили в 2009 году до лучших времен^19. По крайней мере в данном конкретном случае Дубай начала нашего века не смог тягаться с Шанхаем начала прошлого.

Став самым разнородным городом на Земле, куда со всех концов мира стекаются и самые богатые, и самые бедные, сегодняшний Дубай напоминает планету в миниатюре. Поскольку муниципалитет и не пытается навязывать застройщикам единые стандарты, некоторые районы города выглядят совершенно по-американски, а другие – как будто их перенесли прямо из Бангладеш. Лоскутный урбанизм Дубая XXI века одинаково очевиден и в жилых кварталах города, и в его свободных зонах.

В жилых высотках вдоль береговой линии и обнесенных заборами коттеджных поселках селятся иностранные сотрудники транснациональных корпораций. Стоящие частоколом башни Jumeirah Beach Residences и здания вокруг рукотворной дубайской марины напоминают кондоминиумы Майами. Расположенный глубже в пустыне коттеджный район «Арабские ранчо» был создан Emaar Properties (поддерживаемой государством компанией, построившей небоскреб Burj Khalifa) и вызывает в памяти калифорнийский округ Ориндж с его виллами в различных стилях от средиземноморского до мексиканского и с бесконечным потоком внедорожников на засаженных пальмами и бугенвилиями кольцевых развязках.

Слава Дубая как города, где западные экспаты чувствуют себя как дома, основана отнюдь не только на копирующих Америку жилых кварталах. Честно говоря, эмират пользуется стойкой репутацией места, где иностранцы даже самых свободных нравов могут позволить себе расслабиться. Первый из двух выходных, которые в Дубае приходятся на пятницу и субботу, известен как день, когда мусульмане молятся, а приезжие веселятся, ведь основополагающей традицией в культуре дубайландцев является поздний пятничный завтрак с, так сказать, «шведским баром». Чтобы угодить западным специалистам и привлечь туристов, не отказываясь при этом от своих консервативных принципов, власти Дубая официально разрешили употребление алкоголя, но только в отелях. Понятие же «отель» тут трактуется чрезвычайно расширительно – как любой объект недвижимости, где есть гостиничные номера. Поскольку несколько этажей Burj Khalifa занимает Armani Hotel, а еще одна гостиница примыкает к торговому центру в основании башни, все заведения в так называемом «центре Дубая», в том числе и крупнейший в мире молл, имеют право продавать спиртное.

Ради командировочных и туристов город также лихо закрывает глаза на проституцию. Поскольку завязанная на строительстве и финансах экономика Дубая питается мечтами о быстрой наживе, подавляющее большинство приезжих тут составляют молодые мужчины. Мужчин в Дубае в три раза больше, чем женщин^20. Такой гендерный дисбаланс обеспечивает огромный потенциальный рынок для проституции, а спокойное отношение дубайских властей к древнейшей профессии позволяет ей процветать. В тех ночных клубах, куда дам пускают только в сопровождении кавалеров, большинство женщин – это неизменно проститутки, как правило, из Восточной Азии, африканских стран к югу от Сахары и Восточной Европы. А такие заведения, как оформленный в стиле салунов Дикого Запада клуб Rattlesnake на шоссе шейха Зайеда, существуют исключительно для того, чтобы служить местом встречи членов интернационала проституток с представителями их не менее многонациональной клиентуры. Даже во время священного месяца рамадан, когда ночная жизнь Дубая строго ограничена не допускающими никакой музыки правилами шариата, проституция продолжает процветать в гробовой тиши ночных клубов.

Дубай – это увеличенный до размеров города отель Cathay в старом Шанхае, и не только в плане свободы нравов, но и в сфере мультикультурного урбанизма. В детище сэра Виктора Сассуна каждый люкс был отделан в особом национальном стиле; в Дубае каждый район, даже каждое здание, выглядит так, будто его перенесли из другого уголка планеты. В Дубае есть филиппинские супермаркеты прямо из Манилы, индийские рынки прямо из Мумбая и британские магазины прямо из Ливерпуля. Конечно, подобные городские пространства существуют в любом глобальном городе, но уникальным Дубай делает то, что ни одна из культур тут не господствует, а потому ни одна и не кажется оттертой на второй план. В Лондоне Tesco – это супермаркет для всех, а филиппинский рынок – место на любителя. В Дубае нет супермаркета для всех. Если в Дубае и есть лидер в области розничной торговли, то это французская сеть Carrefour. Но успешна она не потому, что французская культура стала здесь нормой, а потому, что французы хорошо разбираются в еде. К тому же Carrefour наловчился идти на небольшие уступки, чтобы соответствовать принятым в исламском мире диетическим правилам, – скажем, тут не продают алкоголь, а отдел продуктов из свинины огорожен ширмами с табличками «Только для немусульман», за соблюдением которых никто не следит.

Наряду с отсутствием самого популярного супермаркета, нет в Дубае и доминирующей культуры. Если чтящая традиции пакистанская мусульманка переедет в Лондон, она столкнется с дилеммой: продолжать ли ей пользоваться чадрой или принять обычаи британского общества. В Дубае же общепринятой нормы, которой нужно соответствовать, просто не существует. В Великобритании, независимо от степени владения английским, иностранец всегда будет «говорить с акцентом». В городе же, где английский почти для всех – второй язык, акцент не имеет значения, будь он пакистанский или филиппинский.

Вследствие отсутствия нормы, которая заставляет жителей ей соответствовать, Дубай является космополитичным городом, где большинство людей – отнюдь не космополиты. Как выразился командированный в Дубай лондонский банкир: «В Лондоне ты видишь такое же разнообразие на улицах, но по сути все там лондонцы. Здесь же индийцы – это настоящие индийцы, а египтяне – без дураков египтяне». Один местный профессор архитектуры, выросший в Марокко и получивший образование в США, жаловался, что сколько бы он ни приглашал своего коллегу-индуса попробовать марокканские блюда, тот не ел ничего, кроме бирьяни – индийского вегетарианского плова из риса басмати. Но для многих жителей третьего мира возможность жить в богатой стране, не отказываясь от своих обычаев и не будучи обязанным соответствовать чьим-то правилам, – это именно то, что привлекает их в Дубае больше всего.

Однако позиция «чувствуйте себя как дома» имеет и оборотную сторону. В Дубае нет не только единых культурных и правовых требований, но и общих этических норм. В отличие от других богатых обществ, Дубай не делает никаких усилий, чтобы обеспечить всем своим жителям достойный уровень жизни. С жильем в Дубае то же самое, что и с супермаркетами. Но если доступность пакистанских продуктов – это плюс, то жилье, как в Пакистане, для рабочих, которые трудятся в одном из самых богатых городов мира, – это позор.

На участке, который когда-то ничем не отличался от куска пустыни, где были построены роскошные «Арабские ранчо», расположен трудовой лагерь Сонапур (что на хинди означает «Золотой город»21). Сонапур – это цепь рабочих поселков XXI века, где живут строители Дубая. Число темнокожих мужчин в синих спецовках приближается тут к полумиллиону^22, что составляет примерно четверть всего населения города. На замусоренных пыльных тропах, которые тут заменяют тротуары, хваленая ультрасовременная инфраструктура Дубая с его сверхскоростными магистралями и управляемым компьютером метро кажется реалией другой страны, а не другого района. Свобод, которые Дубай гарантирует туристам и профессионалам, здесь нет и в помине. Повсюду развешаны строгие объявления: гости в трудовой лагерь допускаются только по пятницам с трех до шести часов вечера. Другое гласит: «Внимание! На территории лагеря строго запрещено: распивать алкогольные напитки; курить сигареты; жевать паан; прослушивать пиратские компакт-диски. Нарушение может привести к штрафу, временному отстранению от работы, а в некоторых случаях – к расторжению трудового договора»23. Если роскошные отели, где подают алкоголь и снимают проституток, – это настоящая «свободная зона» Дубая, то в Сонапуре все ровно наоборот.

На сложенных из бетонных блоков общежитиях Сонапура красуются логотипы компаний, чьи работники ютятся внутри, – Arabtec, Emirates или Chili’s. Гастарбайтеры в какой-то мере принадлежат своим нанимателям, поскольку попадают в Дубай по оформленной компанией визе. Не важно, уволился ты сам или тебя уволили (зловещее «расторжение трудового договора» из объявления): нет работы – вон из страны. Похожая табличка в служебном лифте небоскреба Burj Khalifa грозит расторжением (то есть депортацией) за курение в кабине^24. В этом смысле Дубай является полной противоположностью довоенного Шанхая, где приют мог найти кто угодно, вне зависимости от наличия у него паспорта, визы или рабочего места.

Дубайская система трудовой миграции, в отличии от других развитых стран, жестко ограничивает социальную мобильность работников. Они не только лишены права на минимальную заработную плату и коллективные действия, но и не могут перейти на другую работу, если получат более выгодное предложение. Легально сменить место можно, только получив так называемое «свидетельство об отсутствии возражений» от своего прежнего нанимателя. В Дубае нельзя «подработать таксистом, а там, глядишь, подвернется что-то получше»: раз сев за баранку, ты навсегда останешься таксистом. Даже едва владеющий английским дубайский таксист, описывая свое положение, использует ученую фразу «гражданин второго сорта». В 2007 году недовольство выплеснулось наружу, и 40 тысяч строителей, работавших на таких проектах, как новый терминал аэропорта и небоскреб Burj Khalifa, решились на незаконную забастовку^25.

Даже рожденные в Дубае дети мигрантов остаются всего лишь мигрантами – поскольку стать натурализованным гражданином ОАЭ практически невозможно. Человек, который представляется как «индийский бизнесмен, живущий в Дубае 26 лет», на самом деле – 26-летний индиец, проживший здесь всю свою жизнь. Хотя, говоря о Дубае, он использует множественное число первого лица («Нам нужно привлекать больше транснациональных корпораций», – заявил он на форуме в преддверии экономического кризиса), раз в три года он должен подавать заявление на новую рабочую визу, чтобы просто остаться в родном городе. Считая самоочевидным тезис о превосходстве белой расы, горстка иностранцев Шанхая некогда поставила себя выше коренного большинства; сегодня набравшийся постколониальной самоуверенности Дубай перевернул эту систему с ног на голову, лишив гражданских прав иностранное большинство, среди представителей которого немало местных уроженцев вроде этого «индийского бизнесмена».

Даже при такой дискриминации неграждан власти Дубая вынуждены прилагать немало усилий, чтобы разрядить напряженность в отношениях с собственным народом, который чувствует себя чужим в переполненном иностранцами городе. С ростом числа приезжих многие местные жители перебрались вглубь пустыни. Получивший образование в Джорджтауне профессор университета Эмиратов Абдулхалек Абдулла – один из немногих коренных дубайцев, кто публично выражает настроения, созвучные декабристскому недовольству засильем немецких чиновников в Петербурге и ропоту бомбейских или шанхайских националистов колониальной эпохи, которые обернули западные политические лозунги демократического самоопределения против самих колонизаторов. Белобородый Абдулла в элегантном белом халате сидит в Dôme, сетевом австралийском заведении, которое чудесным образом преображает угол фуд-корта дубайского торгового центра в парижское кафе. Не таясь, он заявляет, что иностранцев в городе настолько больше, чем эмиратцев, что «тебе кажется, что ты теряешь свое общество». Абдулла убежден, что высокооплачиваемые западные специалисты, прибывшие управлять транснациональными компаниями, захватили лучшие районы города – и все это ради экономического бума, в котором не было никакой необходимости. Если Китаю и Индии головокружительный рост нужен, чтобы вытянуть из бедности сотни миллионов людей, то в Дубае, которому Бог даровал нефтяные сокровища по полтора миллиона долларов на каждого гражданина, никакой такой нужды нет. У Дубая не было проблем, требовавших срочного решения, и тем не менее его распахнули для всего мира и перевернули там все вверх дном, сделав дубайцев меньшинством в собственном городе. «Это вам не США, Канада или Австралия», – говорит Абдулла, со значением перечисляя бывшие английские колонии, где коренные жители подверглись геноциду, чтобы освободить место для обществ, в которых переселенцы составляют более 95 % населения.

Хотя точный процент граждан ОАЭ в Дубае является предметом споров – достоверных демографические данных правительство не публикует, – он уже явно сопоставим с долей индейцев Северной Америки или австралийских аборигенов. Специалисты дают оценки в диапазоне от 5^26 до 3 %27. Несмотря на наличие порядка 150 тысяч арабских мигрантов^28, многие из которых – образованные специалисты из менее благополучных стран вроде Марокко или Египта, максимальная открытость, которую исповедует шейх Мохаммед, имеет серьезные демографические последствия: Дубай теперь куда менее арабский город, чем Дирборн, штат Мичиган, или французский Марсель, не говоря уже о других ближневосточных столицах. Самая большая этническая группа нынешнего Дубая – выходцы из Южной Азии, которых насчитывается более миллиона^29, от врачей и юристов до строителей и гостиничных портье. Около 100 тысяч британцев составляют крупнейшую общину выходцев с Запада^30. В Дубае так редко встретишь коренного жителя, что в 2007 году департамент туризма и маркетинга организовал программу «Поговорите с местным» – в торговых центрах расставили кабинки, где туристы могли встретиться с настоящим эмиратцем^31. Сегодня любопытствующие могут познакомиться с туземцем в Центре культурного сотрудничества шейха Мохаммеда – но только один раз в неделю. В другие дни традиционным арабским кофе и свежими финиками гостей угощает индиец.

Власти эмирата стараются успокоить своих граждан, создав систему, в которой они занимают заведомо привилегированное положение по отношению к приезжим. В порядке умасливания местных бизнесменов государство требует, чтобы контрольный пакет акций всех предприятий вне свободных зон принадлежал гражданам ОАЭ. Это означает, что и работающий от рассвета до заката бангладешский парикмахер, и филиппинец, торгующий вермишелью в ночную смену, трудятся для дальнейшего обогащения местных жителей. В частном секторе, где иностранцы составляют 99 % рабочей силы^32, 1 % коренных дубайцев имеют практически полную гарантию от увольнения, поскольку осмелившаяся избавиться от гражданина компания будет иметь серьезные неприятности с властями. По словам американского менеджера одного архитектурного бюро, их единственная местная сотрудница «играет по своим правилам». Куда чаще эмиратцы работают в госсекторе, где им в открытую положена более высокая заработная плата, чем их коллегам из других стран. К примеру, в государственных школах учителям с паспортом ОАЭ платят более чем в два раза больше, чем иностранцам^33. Руководящие посты в принадлежащих правительству компаниях также закреплены за гражданами. Облаченные в белые одежды эмиратцы на никому не нужной, но щедро оплачиваемой должности «старшего кассира», царственно посматривают на пассажиров из-за спин продающих билеты малазийцев – такую картину можно ежедневно наблюдать в дубайском метро. Вся рутинная деятельность, связанная с государственной безопасностью, – тоже вотчина граждан, хотя выполняют свои обязанности они, как правило, спустя рукава. В международном аэропорту Дубая в промежутках между штамповкой паспортов пограничники играют с сотовыми телефонами и неторопливо забрасывают в рот горсти орешков, в то время как усталые пассажиры ждут, когда подойдет их очередь. Более сложные задачи по обеспечению безопасности выполняют квалифицированные иностранцы. Элитное подразделение спецназа, защищающее башню Burj Khalifa от терактов, укомплектовано колумбийскими и южноафриканскими наемниками, которых готовят американские, британские, французские и немецкие инструкторы.

Для неработающих эмиратцев предусмотрена щедрая система социальной поддержки. Безработный гражданин получает в среднем по 55 тысяч долларов в год^34 – что примерно равно сумме, которую строитель-пакистанец может скопить в Дубае за всю жизнь. Каждый коренной дубаец – аристократ по рождению; даже в муниципальном жилье тут всегда имеется комната для прислуги.

Какими бы щедрыми ни были социальные пособия, в стране по сути действует правило «Нет налогов – нет и представительства»[3]. Правительство, возможно, и хотело бы, чтобы граждане чувствовали себя партнерами по управлению страной, но все шаги в этом направлении пока оказывались неудачными. В 2006 году в ОАЭ была впервые дозволена хотя бы видимость демократического процесса, когда граждане избрали половину членов не имеющего фактической власти «консультативного» парламента. Подбор кандидатов в соответствии с установками правителей – общее явление на псевдовыборах в авторитарных государствах, но руководство ОАЭ пошло дальше и решило отобрать еще и избирателей. Из 350 тысяч наделенных избирательным правом граждан мужского пола старше 18 лет бюллетени получили лишь указанные властями семь тысяч. Почувствовав подвох, многие из них так и не пришли на участки, заставив одного высокопоставленного госчиновника произнести фразу, достойную комических оперетт Гильберта и Салливана: «Это тем более огорчает, поскольку и кандидаты, и избиратели были из очень хороших семей, и каждого из них лично одобрили правители ОАЭ»35. Очевидно, слишком немногие смогли оценить, какой честью для них было приглашение принять участие в бессмысленных выборах.

В то время как в Объединенных Арабских Эмиратах в целом внедряется такая «демократия», в Дубае шейх Мохаммед работает над преобразованием феодальной наследственной монархии в государство-корпорацию с самим собой в качестве пожизненного генерального директора. Дубаем управляет не кабинет министров, а Исполнительный совет, состоящий из глав государственных предприятий, таких как авиакомпания Emirates или девелопер Emaar Properties. Исполнительный совет располагается на последних этажах Emirates Towers. На самом же верху – кабинет шейха Мохаммеда: он правит Дубаем не из дворца, как король, но, подобно корпоративному боссу, с последнего этажа офисной башни класса люкс.

В любой корпорации, в отличие от страны, политика в конечном счете определяется руководством, а когда шейху нужен совет, он просит его не у бессильного парламента, а у западных консалтинговых фирм вроде McKinsey и Booz Allen Hamilton. По словам работающего в Дубае сотрудника фирмы PricewaterhouseCoopers, тут соблюдается строгая иерархия: правительство ставит задачу, а иностранные консультанты предлагают варианты ее решения. Сегодняшний Дубай работает во многом по той же схеме, что и царский Петербург, куда западных советников приглашали, чтобы они помогали модернизировать систему управления, не оспаривая сам самодержавный строй. Как и в Петербурге, вопрос о грани, за которой присутствие иностранцев может привести к дестабилизации режима, остается тут открытым. Ясно одно – склонность правительства полагаться на мнение западных экспертов уже сейчас кажется гражданам Дубая унизительной.

Стратегия шейха Мохаммеда по использованию средств, полученных от глобализации, для подкупа своих подданных, чувствующих как та же глобализация вытесняет их на обочину, все отчетливей проявляется в городской ткани Дубая. В архитектурном плане шейх прошел путь от простых заявлений, что успех Дубая как центра мировой экономики является, сам по себе, триумфом арабского народа, до использования традиционных арабских мотивов в наиболее значимых городских проектах. Этим объясняется тот странный факт, что чем более глобальным становится Дубай, тем более арабским он смотрится. В 1990-х годах шейх Мохаммед довольствовался тем, что называл заказанный им сверхдорогой отель Burj al-Arab («Башня арабов»), хотя спроектированное в Лондоне здание в форме паруса не имело никаких национальных черт. Напротив, в построенном десять лет спустя небоскребе Burj Khalifa арабское архитектурное влияние уже не вызывает сомнений^36.

Как и Burj al-Arab, самое высокое здание в мире – детище западного архитектора, американца Эдриана Смита, построившего 88-этажную Jin Mao Tower в Шанхае. Проект Смита, который выиграл международный конкурс в 2003 году, представляет собой серебристый клин из нескольких округлых стержней, напоминающий Изумрудный город, но только из сине-серого лунного камня. Смит признавал, что решение его башни отчасти основано на черной уступчатой громаде Sears Tower, которую он видел из окна своего кабинета в Чикаго, но при этом настаивал, что неменьшее влияние на проект оказала стрельчатая арка, которая на протяжении веков использовалась в исламской архитектуре. «Если посмотреть на здание с мыслью об арабской арке, то вы ее там увидите», – пояснял Смит. Куда более прозрачно на ближневосточное местоположение башни намекает расположенная на 158-м этаже «самая высокая мечеть в мире». Большой популярностью у правоверных она не пользуется, и есть версия, что ее построили даже не в качестве уступки религиозным эмиратцам, но чтобы заставить исламских террористов хорошенько подумать, прежде чем атаковать здание. (Ходят также упорные слухи, что члены королевской семьи нашли еще более верный способ застраховать себя от терактов – взяли на довольствие самих террористов.)

Смогут ли обычные посетители различить в небоскребе Смита исламские мотивы – вопрос открытый, зато у его подножия арабское влияние, мягко говоря, очевидно. Торговый центр в основании башни, расположенной на острове посреди искусственного озера, называется Souk Al-Bahar («Базар моряков»). В туристическом проспекте его описывают как «вдохновленный арабскими традициями… пешеходный остров… с характерными для Аравийского полуострова галереями из натурального камня и высокими арками». Традиционность Souk Al-Bahar создает контрапункт современной архитектуре Burj Khalifa, а роскошь его интерьера с немыслимо дорогими резными люстрами в сирийском стиле является идеальным выражением сути Дубая. Как и возвышающаяся над ним башня, Souk Al-Bahar представляет собой смесь местных и западных реалий: от фешенебельной нью-йоркской бакалеи Dean & Delucа до сувенирных лавок, торгующих восточными миниатюрами и плюшевыми верблюдами. Но поскольку это Дубай, роль арабских торговцев здесь выполняют филиппинцы.

Souk Al-Bahar – лишь самый недавний из многих «ура-арабских» торговых центров, разбросанных по всему городу. Тщательнее прочих продумана концепция молла Ibn Battuta, названного в честь средневекового арабского писателя и путешественника. Разные зоны комплекса оформлены в манере регионов, где побывал Ибн Баттута: Андалусии, Туниса, Египта, Персии, Индии и Китая. Пышный даже по дубайским меркам «дворец Великих Моголов» создан по мотивам агрской резиденции Шах Джахана и размерами не уступает оригиналу. А в выложенной сине-золотыми изразцами копии персидской мечети разместился несомненно самый роскошный в мире филиал сети Starbucks. Исторический Ибн Баттута благоразумно обошел стороной бесплодную пустыню, которая позже стала Объединенными Арабскими Эмиратами. Однако общее наследие ислама позволяет Дубаю считать своими культурные достижения всего региона, вплоть до таких уже давно немусульманских стран, как Испания Омейядов или Индия Великих Моголов. В пассаже, изображающем базары Каира, развернута выставка про путешествия Ибн Баттуты, которая пропитана духом арабского шовинизма и воспевает то время, когда исламский мир был куда успешнее, чем погрязшая в раннесредневековом варварстве Европа.

При всех своих «аутентичных» завитушках ура-арабские моллы Дубая – это западные торговые центры, заполненные западными магазинами, которые не соответствуют особенностям своего географического положения ни в культурном, ни в экологическом плане. С точки зрения экологии их система кондиционирования приводит к исполнению желания шейха Мохаммеда быть первым в мире, но лишь в одном аспекте: ОАЭ стала единственной страной, опередившей Америку по потреблению энергии и выбросам углекислого газа на душу населения^37. Если же говорить о культуре, такие центры являются лишь многомиллионными упражнениями в психологической сверхкомпенсации для жителей наименее арабского города арабского мира. Как писал в The Washington Post покойный арабо-американский журналист Энтони Шадид, стратегия глобализации Дубая – это попытка создать «успешный арабский город, лишив его качеств, которые столетиями делали арабские города арабскими»38. Не случайно индийские эмигранты называют Дубай «лучшим городом Индии»39, а иранские – «лучшим городом Ирана»40. Даже сейчас, когда государственные строительные компании потворствуют местным жителям, возводя ура-арабские мегамоллы, деарабизация Дубая ради его дальнейшей глобализации остается очевидной, пусть и не провозглашаемой в открытую политикой властей. Английский стал для города больше, чем средством межнационального общения; сегодня он практически навязывается в качестве официального языка. В Дубае нет закона, по которому на вывесках обязательно должен присутствовать арабский перевод неизменно английских названий. Более того, муниципалитет штрафует таксистов, если вместо английского Taxi они выставляют на крышу надпись по-арабски. В 2006 году правительство перенесло выходные для служащих госсектора с принятых в исламском мире четверга и пятницы на пятницу и субботу, чтобы приблизить ритм жизни к западному. Уже идут разговоры о том, чтобы сдвинуть их на субботу и воскресенье, несмотря на отведенную Кораном для молитв пятницу.

Такое безоглядное принятие неисламских нравов и норм приводит к соразмерной обратной реакции. Дубай – это шизофренический мегаполис, где локальное и глобальное сошлись в своего рода гонке вооружений, непрерывно усиливая друг друга. Чувствуя себя осаждаемыми иностранцами со всех сторон, многие коренные жители нашли прибежище в строжайшем соблюдении мусульманских традиций. Гендерная сегрегация среди дубайцев с годами все строже, а традиционный дресс-код – белая просторная «дишдаша» для мужчин и черная «абая» для женщин – в последнее время соблюдается местными с гораздо большим рвением отчасти потому, что отличает аборигенов от иностранцев.

Несмотря на то что в процентном отношении мусульман в Дубае становится все меньше, статус ислама как официальной государственной религии не ставится под сомнение. В государственных школах детей по-прежнему учат, что все неверные будут гореть в аду. По градостроительным нормам Дубая через каждые 300 метров на любой улице должна стоять мечеть, чтобы даже самые старые и немощные прихожане могли без труда дойти до нее пешком^41. Такое законодательство в сочетании с почти полным отсутствием мусульман во многих районах Дубая создает причудливый городской пейзаж, усеянный нередко роскошными, но неизменно пустыми мечетями. В ориентированном на туристов государственном музее религии «Путеводная звезда» рассказ иноверцам об исламе состоит из смеси новомодных технологий и самых замшелых религиозных догм. На ярких компьютерных дисплеях и изящно скомпонованных стендах цитаты из Корана («Воистину, неверующие из людей Писания и многобожников окажутся в огне Геенны и пребудут там вечно. Они являются наихудшими из тварей») соседствуют с традиционными мусульманскими описаниями ада («Если камень величиной с семь беременных верблюдиц сбросить с края Геенны, то он будет падать семьдесят лет, но так и не достигнет ее дна»)42.

Со своей стороны, правительство устраивает целое представление из попыток удержать семь миллионов туристов, ежегодно посещающих Дубай, от оскорбления чувств коренных жителей^43. Возле гостиничных бассейнов установлены знаки, сообщающие, что администрация передаст полиции Дубая любую гостью, не соблюдающую принятые в ОАЭ нормы закрытости купальника. Время от времени иностранцев арестовывают за секс на пляже, и такие случаи попадают в заголовки международных новостей. В геополитической сфере Дубай втихую, но вполне регулярно выдает специальные визы израильским бизнесменам и держит у себя базу ВМС США, которая является важнейшим плацдармом для американских операций в регионе, но правительство ОАЭ при этом не забывает делать такие официальные заявления, которые позволяют ему оставаться на хорошем счету у соседей вроде Ирана и Саудовской Аравии.

Несмотря на недовольство коренных жителей засильем иностранцев и определенные трудности в разрешении конфликтов, вызванных необычной структурой общества, власти Дубая превратили интернационализм своего города в вызывающий гордость бренд. Рейсы авиакомпании Emirates начинаются с объявлений не только на английском и арабском, но и на всех языках, которыми владеют собранные со всего света члены экипажа – малайском, латышском, сербском и т. д. Плакаты на автобусных остановках Дубая провозглашают, что в городе живут представители практически всех стран планеты. Многие финансируемые государством девелоперские проекты используют в своих названиях слово International, как будто самого факта их интернациональности недостаточно и нужно обязательно подчеркнуть это особо.

Поскольку Дубай – один из ведущих грузовых портов мира, он, соответственно, является и самым крупным за пределами Китая центром торговли китайскими товарами. Но корпорации «Дубай» этого мало. Китайский рынок должен тут находиться в особом гигантском здании под названием Dragon Mart, по форме, как утверждает госкомпания-застройщик, напоминающем дракона. По правде говоря, комплекс, который превышает по площади десяток футбольных полей и привлекает 19 миллионов посетителей в год, больше похож на огромную гусеницу^44. Изнутри Dragon Mall выглядит как бескрайний склад, поделенный на отдельные магазины, подобно офису с открытой планировкой и перегородками. Магазины сгруппированы в секции по типу изделий – среди прочих, электроники, мебели и чая. Под вывеской Shanghai Hailiang International Trading FZCO супружеская пара из промышленного города недалеко от Шанхая продает выпускаемые там игрушки, заколки и часы. Другой магазин принадлежит бангладешцу, торгующему исключительно ночниками с вращающимися абажурами, на которых изображены Иисус, Дева Мария, индуистский бог Ганеша или вид Каабы в Мекке, – характерный для Дубая экуменический капитализм доведен тут до состояния вводящего в ступор китча. Dragon Mall расположен вдалеке от туристических маршрутов, и многие магазины здесь не заботятся о внешней привлекательности, поскольку заняты скорее заключением оптовых сделок, нежели обслуживанием обычных покупателей. Корпорация «Дубай» преподносит молл Ibn Battuta как грандиозный памятник незападному капитализму и не жалеет средств на то, чтобы воспеть существовавшие задолго до эпохи европейского доминирования торговые связи между Китаем, Южной Азией и Ближним Востоком, – но все равно он полон западных магазинов: тут и Starbucks, и Nike, и H&M. Тем временем место, где все эти связи возрождаются и уже сейчас меняют мировой порядок, убрано долой с глаз туристов и спрятано внутри чуть облагороженного складского комплекса. Динамичный, грубый, лишенный всякой претензии Dragon Mart – вот настоящий памятник глобальному рынку, способному объединять людей и товары со всех концов света. Это и есть настоящее дубайское чудо.

С Dragon Mart граничит комплекс, который можно признать наиболее неуклюжей попыткой Дубая нахлобучить на себя корону столицы земного шара: жилищный массив из почти 500 зданий под названием International City («Международный город»)45. Многоквартирные дома средней этажности объединены там в несколько микрорайонов, каждый из которых представляет одну страну (в том числе Китай, Россию, Францию, Англию, Персию, Грецию и Италию). International City расположен в непопулярной части города далеко от пляжа, а ограниченный бюджет позволил лишь едва наметить архитектурные различия между регионами. Купола, как у православных церквей, – это Греция; синие и зеленые стрельчатые арки вяло указывают на Персию. Поселиться в любом из микрорайонов может кто угодно, однако принадлежащая государству девелоперская компания всячески поощряет заинтересовавшихся International City китайцев, русских, французов, англичан, греков или итальянцев покупать или снимать квартиры в микрорайоне, соответствующем их гражданству. Как минимум в случае «Китая» с его ресторанами и супермаркетами (и более чем миллиардом потенциальных квартирантов) застройщики добились своего, получив своего рода открытый для круглосуточного проживания аналог аттракциона «Витрина мира» во флоридском парке развлечений Epcot.

Однако наивные мечтания корпорации «Дубай» о том, что можно привечать у себя весь мир, не рискуя нарушить господствующую в городе буржуазно-исламскую атмосферу идеального порядка, в International City летят в тартарары. Китайские рестораны в китайской части комплекса выглядят точно так же, как и во всем мире: с красными фонарями над входом и крутящимися подносами на столах. Но они немного перебарщивают в своем стремлении не отличаться и, как это бывает во всем мире, запросто подадут вам не указанное в меню пиво. Куда большее беспокойство вызывают организованные преступные группировки, орудующие в «Китае», – среди прочего, на их счету ряд похищений с целью выкупа.

Когда критики сравнивают Дубай с Epcot и прочими диснеевскими парками, застройщики города воспринимают это как комплимент. Руководитель девелоперской фирмы Nakheel, стоящей за International City, Dragon Mart, островами в виде пальм и моллом Ibn Battuta, так прямо и заявил: «Я думаю, это весьма лестное сравнение»46. Однако, несмотря на существенный диснеевский компонент, Дубай – это больше, чем ряд тщательно подчищенных копий других мест. И пусть, по мнению специалистов Nakheel, даже наиболее привлекательный аспект Дубая – его интернационализм – следует упаковывать в диснеевскую обертку International City (с двух больших букв), а его статус центра всемирной торговли нуждается в поддержке образом дракона с логотипа Dragon Mart, международный динамизм Дубая тем не менее вполне реален.

От официального сценария развития Дубая отклоняются далеко не только китайские банды International City. Город, возникший в пустыне за десятилетие, – это поражающее воображение явление, неизбежным следствием которого оказывается растущая уверенность жителей в своих возможностях, даже вопреки намерениям властей. Финансист, который родился и вырос в Финляндии, затем переехал в Лондон, а теперь живет и работает в Дубае, говорит, что именно тут он в наибольшей мере ощущает потребность влиять на судьбу города. Система дубайского метрополитена открылась только в 2009 году, и этот финн хочет предложить маршрут новой линии в отдаленную часть города. Напротив, в Лондоне, где подземка работает более полутора веков, все маршруты, по ощущению, уже давно устоялись.

Судя по всему, финский финансист не до конца представляет себе правовые реалии Дубая. В Финляндии он является гражданином, имеющим право голоса в решении важных для общества вопросов; в Великобритании законы гарантируют ему свободу слова; в Дубае же он гастарбайтер. Он допущен в страну по прихоти местных правителей, и никакого фундаментального права жить здесь у него нет. Его могут депортировать в любой момент и под любым предлогом. И все же именно в Дубае он чувствует себя вправе высказывать собственное мнение, потому что Дубай строится на его глазах. Мы не получили этот город в наследство, но создаем его сами, воплощая тут самые фантастические проекты, на которые только способны сегодняшние архитекторы. Дубай, который не может ни на минуту отвлечься от создания самого себя, прямо-таки напрашивается на то, чтобы его жители поучаствовали в этом процессе, даже несмотря на то что местным правителям такая идея совсем не по вкусу.

Заключение

Проблески утопии

Гастарбайтер в Дубае. © Дэниэл Брук

В 2009 году до Дубая докатился мировой финансовый кризис. Как ранее в его городах-побратимах Петербурге, Шанхае и Мумбае, в глобальном мегаполисе на берегу Персидского залива новейшие архитектурные и интеллектуальные веяния Запада получают свои самые крайние проявления, возможные только потому, что прежде на этом месте ничего не было. Города всего мира обогащались на оплачиваемых банковскими кредитами операциях с недвижимостью, надежной гарантией безопасности которых считались новомодные финансовые изобретения – обеспеченные долговые обязательства и кредитно-дефолтные свопы. Однако Дубай обошел всех: в момент максимума ипотечного пузыря Дубай был, по сути, казино, выдавшим себя за город. Меньше трети жилищ в городе было занято теми, кто ими владел^1. Когда музыка стихла, Дубай оказался на самой высокой ступеньке лестницы, с которой кубарем попадали все. Только срочный кредит в 10 миллиардов долларов от богатых нефтью соседей из эмирата Абу-Даби спас девелоперское подразделение корпорации «Дубай» от неминуемого дефолта^2. Накануне открытия высочайшего здания в мире, известного прежде как Burj Dubai, присмиревшие и благодарные власти переименовали его в честь эмира Абу-Даби шейха Халифы. Задуманный как памятник амбициям Дубая, небоскреб Burj Khalifa стал напоминанием о его гордыне – и самой высокой метафорой в мире.

Строительство менее заметных небоскребов замерло, пустыня оказалась усеяна брошенными стальными каркасами, и тысячи иностранных специалистов спешно покинули эмират^3. Помня о долговой тюрьме, многие побросали свои автомобили последних моделей на стоянке около аэропорта. «Бай-бай, Дубай» – злорадствовала западная пресса, сообщая читателям о «беспрецедентном» крахе, которым закончился «беспрецедентный» рост города. Однако прецеденты тут как раз были – быстрый взлет и стремительное падение Дубая живо напомнили о судьбе других городов, где Восток встречался с Западом. Параллели между приостановкой строительства искусственных островов у побережья Дубая, вроде намывного архипелага в форме карты мира под названием The World («Мир»), и банкротством бомбейской Back Bay Reclamation Company в 1865 году более чем очевидны. Но работы по осушению территорий вокруг острова Бомбей были в конечном итоге проведены, и в начале ХХ века на отвоеванных у моря землях вырос поразительный район бомбейского ар-деко, который представлял собой гораздо более продуманный и изящный вариант индийской современности, нежели первоначальный проект. Похожим образом призрак государственного дефолта, угрожавшего Дубаю в 2009 году, висел и над Международным сеттльментом во времена экономического краха середины XIX века. И все же слухи о смерти Шанхая – как в XIX веке, так и в период маоистской диктатуры – оказались сильно преувеличены.

Даже после кризиса Дубай обладает огромным потенциалом, а идея Дубая – и того большим. К сожалению, люди склонны замечать либо одни преимущества Дубая, либо исключительно его недостатки – вместо того чтобы учитывать и то и другое. Апологеты города, вроде архитектора Рема Колхаса, который восхваляет его как «tabula rasa, на которой найдется место новым формам самосознания»4, не могут заставить нас не замечать варварство здешней системы, в рамках которой Дубай собирает людей со всего света, но не делает никаких попыток относиться ко всем по-людски. Те же, кто осуждает Дубай, как теоретик урбанизма Майк Дэвис, который обозвал его «дьявольским раем»5, не способны объяснить, что влечет сюда сотни тысяч низкооплачиваемых мигрантов. Критики не могут взять в толк, что притягательность Дубая в XXI веке, та же самая, которой прежде обладали и Петербург, и Шанхай, и Мумбай, – это больше, чем очарование больших денег; это возможность стать соучастником современности. Крестьянин из Южной Индии, который бросил свое рисовое поле и стал строителем самого высокого здания на Земле, – это человек, отринувший прошлое, чтобы создавать будущее. Сторонники Дубая ведут себя так, будто он уже выполнил свое предназначение, а противники не верят в его предназначение в принципе. Но если из опыта его предшественников и можно вывести какой-нибудь урок, то он таков: чтобы понять Дубай, нужно осознать как его возможности, так и опасности, сохраняя способность видеть и чудеса, и ужасы.

В Дубае мир отражается таким, какой он есть. Это ожившая иллюстрация левацкой притчи «Если бы земной шар был деревней в сто человек», которая начинается с того, что «пятьдесят девять из них были бы азиатами», а заканчивается тем, что «практически все в ней принадлежало бы двум белым и арабу». Восторгаться Дубаем – значит восторгаться миром, каким он является на сегодняшний день. Но списывать Дубай со счетов – значит перечеркнуть возможное будущее этого мира, отказаться от самой идеи современности, от надежды, что в век реактивных самолетов и глобализации мы сможем научиться жить сообща в отдельно взятом городе, а в конечном счете, и на всей планете.

Чтобы понять Дубай в полной мере, нужно разглядеть в сегодняшней антиутопии проблески утопии. Какой бы диснеевской ни была девелоперская концепция молла Ibn Battuta, созданная там картина человечества раскрывает характерный для XXI века феномен пересечения границ так, как ни за что бы не удалось сделать с помощью специально спланированного для этого пространства. Внутри молла встречаются люди со всего света, и те, кто никогда прежде не выезжал за пределы родных деревень, оказываются тут лицом к лицу с современным миром. То, что их сюда привлекает обилие товаров и кондиционированный воздух, не отменяет чуда нахождения всего человечества под одной крышей – чуда, которое происходит, когда в одном из коридоров движение толпы замедляется из-за группы афганских крестьян, которые встали поперек прохода и вытягивают шеи, чтобы разглядеть, как их соплеменник волшебным образом извлекает деньги из банкомата. Где еще могут встретиться корейские инженеры, марокканские бухгалтеры, пакистанские каменщики, британские банкиры и американские журналисты? Да, сегодня их привлекла сюда торговля, но при этом возникает хотя бы возможность более глубокого всемирного обмена. И хотя лингва-франка Дубая – это язык крупнейшей державы западного мира, здесь он стал универсальным средством общения. То, что возможности Дубая для межкультурной коммуникации используются так редко, – это позор; за это несет ответственность сам шейх Мохаммед, который запрещает в своем городе обсуждение многих вопросов, но и мы не без греха, поскольку позволяем ему это запрещать. Тем не менее, если Дубай – это и в самом деле новая глава в книге, начатой в Санкт-Петербурге, Шанхае и Мумбае, вопрос не в том, воспользуются ли его жители возможностями, которые невольно создали правители, но в том, когда это случится. Как и в других ультрасовременных мегаполисах, созданных по воле властей усилиями кули и крепостных, в Дубае собрался поразительно разнообразный контингент, способный взять бразды правления в свои руки и построить настоящий город будущего.

Настоящий город будущего – это не просто город с самой высокой башней или самой потрясающей архитектурой, но город, управляемый разнообразными, искушенными и умными людьми, которых этот город привлекает и создает. Один британский государственный деятель, читая в 1870 году лекцию перед лондонской публикой, проницательно заметил: «Мы нередко хулим наш город, ставя в пример Лондону столицы деспотических держав Европы, однако именно в Лондоне виден отпечаток архитектуры, прорастающей изнутри, – архитектуры, которая выражает то, что люди думают, чувствуют и считают правильным, а не то, что им велят думать, чувствовать или считать правильным, как это слишком часто бывает в городах европейских автократов»6. Лектором был сэр Бартл Фрер, бывший губернатор Бомбея. Оцените иронию – вдохновитель имперских градостроительных проектов приветствует архитектуру демократии. Но в этом есть и своя логика, поскольку начатая Фрером стремительная модернизация Бомбея ненароком заложила основы демократической Индии. Демократические перспективы открываются даже перед самыми авторитарными из современных глобальных городов, несмотря на все усилия, которые их правители тратят на то, чтобы подданные на засматривались в ту сторону.

Независимо от того, что станет с Дубаем, в новом веке у него будет немало конкурентов в борьбе за звание величайшего мегаполиса развивающихся стран. То, что раньше воспринималось, как явление необычное – когда в аграрном обществе вдруг возникал современный город, – сегодня стало повседневностью. Если переехавшие в Петербург русские, добравшиеся до Шанхая китайцы и обосновавшиеся в Бомбее индийцы когда-то составляли крошечную и весьма произвольную выборку, в третьем мире XXI столетия переезд из глубинки в открывающийся всему миру город стал определяющим вектором развития. Выстоит сам Дубай или нет, идея его будет жить.

Сегодня самые быстрорастущие города на Земле – это мегаполисы развивающихся стран, вроде нигерийского Лагоса или Дакки в Бангладеш^7. У них, возможно, нет настолько богатой истории или таких высоких устремлений, как у городов, описанных в этой книге, однако их социальная структура и тот шанс стать частью современного мира, который они предоставляют своим народам, делают и их тоже продолжателями традиции, начало которой было положено в Петербурге в 1703 году. Добьются ли они большего успеха в сокращении пропасти между городом и деревней, богатыми и бедными, иностранцами и соотечественниками, мигрантами и местными, Востоком и Западом, чем города, которые прошли этот путь до них, – вопрос открытый. Но ставки высоки как никогда. Когда в начале XX века корабль Петербурга налетел на рифы, толчки ощущались по всей планете. Когда в последние десятилетия того же века на арену глобальной экономики снова вышел Шанхай, мир приобрел новые очертания. Сегодня, более чем когда-либо, судьба человечества решается в растущих центрах развивающихся стран, таких как Мумбай, Лагос и Дакка. Смогут ли они добиться того, к чему стремятся, – вопрос жизни и смерти не только для них, но и для всех нас.

Кода. От окон на запад до окон в мир

Человек и мегаполис. Парк Столетия, Пудун. © Дэниэл Брук

На первом этаже огромного Государственного Эрмитажа, вдали от толп туристов, тянущих шеи, чтобы рассмотреть Рафаэля или Рембрандта, расположены анфилады залов, спроектированных немецким архитектором в середине XIX века. Сочетание царской роскоши и неоклассицизма делает их похожими на греческий храм, на строительство которого выделили неограниченный бюджет. Каждый зал – это симметричное пространство, ограниченное колоннами, арками и пилястрами полированного мрамора, в одном – мрачно-серого, в другом – ярко-красного, в третьем – игриво-розового. В этих псевдогреческих залах расставлены псевдогреческие статуи: римские копии греческих оригиналов.

Надписи рядом со скульптурами с гордостью рассказывают об их сомнительном происхождении: «Аполлон, мрамор, I век н. э. Римская копия греческого оригинала, IV век до н. э.»; «Эрос, мрамор, II век н. э. Римская копия греческого оригинала первой половины IV века до н. э.»; «Афина, мрамор, II век н. э. Римская копия греческого оригинала конца V века до н. э.»8 В этих неоклассицистских залах Эрмитажа, как и в неоклассицистском городе вокруг него, русские путем мимикрии заявляют претензию на наследие всей западной цивилизации, отчаянно пытаясь вписать себя в историю Запада. Однако в этих самых скульптурах мы видим римлян, стоявших, казалось бы, у истоков европейской цивилизации, которые заняты тем же самым. Копируя шедевры Древней Греции, они стремились выставить себя преемниками эллинов.

То, что римляне копировали греков, вовсе не означает, что их цивилизация была поддельной. Римляне внесли свой вклад в западную традицию, намного превзойдя греков в таких областях, как инженерное дело и транспорт. То, что римляне занимались копированием, не значит, что история – это сплошное копирование. Очевидно, однако, что копирование является неотъемлемой частью истории.

Если даже римляне должны были отдельно работать над тем, чтобы стать частью Запада, что вообще тогда означает знаменитая дихотомия Восток-Запад? Если Запад или Восток – это выбор, а не непреложный факт, то зачем придавать этим категориям такое значение? И хотя отнесение народом самого себя к Востоку или Западу воспринимается как незыблемая традиция, на самом деле это осознанное решение, которое лишь со временем становится наследуемой характеристикой национального подсознания. Многие из сегодняшних египтян и сирийцев являются потомками римских граждан, но при этом отвергают принадлежность к Западу и даже считают себя его противниками. Между тем немцы, возводящие свои родословные к разрушившим Рим варварам, видят себя наследниками западной цивилизации. Берлин с его неоклассицистским парламентом и музеями не особо отличается от Санкт-Петербурга по части запоздалого приписывания своих жителей к западной традиции. В Берлине искусственность этого маневра меньше ощущается именно потому, что он сработал. В то время как социологические опросы показывают, что только 12 % россиян «всегда чувствуют себя европейцами»9, ни одному социологу не пришло бы в голову проводить такое исследование в Германии. То, что немцы – европейцы, всем кажется просто очевидным.

Противопоставление Европы и Азии носит ментальный, а не географическое характер. Оно началось с древних греков, которые использовали его, чтобы обозначить различия между собой, цивилизованными европейцами, и азиатскими варварами к востоку от Эгейского моря. Средневековые ученые полагали, что между Европой и Азией должен быть какой-то узкий перешеек, но ничего подобного не обнаружилось, и географы Нового времени выбрали в качестве разделительной линии Уральские горы. Правда, это так себе граница: они не выше Аппалачей в Северной Америке и их легко пересекали задолго до появления поездов, автомобилей и самолетов. В конце XVI века украинские казаки вторглись в Сибирь, волоком перетащив через Урал свои речные суда.

Хотя физическая граница довольно эфемерна, психологический барьер между Востоком и Западом имел самые серьезные последствия. Оглядываясь назад, мы не можем понять мировую историю без этой дихотомии, что бы мы ни думали о ней сегодня. Это как если бы атеист, изучая историю средневековой Европы, полностью игнорировал христианство просто потому, что не верит в бога. Однако, если мы хотим построить лучшее будущее для этого мира, мы обязаны преодолеть представления о Востоке и Западе, разделяющие нас много веков. Принципы этого разделения произвольны и были сформулированы в мире, где господствовала Европа, – то есть в мире, которого больше нет. Проект башни «Газпрома» в Петербурге был вдохновлен не Амстердамом, но Дубаем, где его автор начинал свою архитектурную карьеру. В процветающих китайских кварталах Америки высотные здания, где офисы расположены над караоке-клубом, клуб над рестораном, а ресторан над торговым центром, переносят на американскую землю специфический китайский урбанизм XXI века точно так же, как 150 годами ранее американцы экспортировали свою архитектуру в Шанхай. Никто не отрицает, что небоскребы – изначально американское изобретение, но, как и в случае с ар-деко, возникшем в Париже в эпоху предыдущего пика глобализации, в проницаемом мире стили легко покидают родные места. В наступившем веке зарождающиеся в Азии тенденции будут, без сомнения, экспортироваться на Запад, а возможно, даже навязываться ему. Остается, однако, надежда, что по мере подъема Азии противопоставление Востока и Запада («мы совсем по-разному мыслим» и все такое) ослабнет, и от соперничества и взаимных претензий мы перейдем к дружбе и взаимопониманию. Но путь к свободе смогут проложить себе только вольные духом.

На первый взгляд, порожденный бурным экономическим ростом Китая город Шэньчжэнь не внушает особых надежд. Свежеиспеченный мегаполис, где живет свыше 14 миллионов человек, как нарочно перенял все самое подражательное у колониального Шанхая XIX века. Среди высотных доминант Шэньчжэня – точная копия Эйфелевой башни в масштабе 1:3, и нового в ней даже меньше, чем в курантах на Бунде, вторивших звону лондонского Биг-Бена. На расположенном в городском парке гигантском панно Дэн Сяопин, который в молодости жил во Франции, а в старости основал этот экспериментальный город, не без помощи фотомонтажа любуется на городскую панораму, увенчанную поддельной парижской башней. На панно доброму дедушке Дэну каким-то образом удается сохранять серьезное лицо; западные туристы, его лицезреющие, как правило, с этим не справляются.

Копия Эйфелевой башни – главная достопримечательность шэньчжэнского парка развлечений «Окно в мир», который завлекает посетителей макетами архитектурных шедевров земного шара. «Все мировые достопримечательности за один день!» – обещает плакат на билетной кассе^10. Парк стал идеальным воплощением современного китайского китча. Посетители, которым прискучили архитектурные шедевры, могут залезть в огромный пузырь из прозрачного пластика, похожий на прогулочный шар для хомячков, и покататься в нем по искусственному озеру.

Но даже в этом парке можно найти пищу для размышлений. Копия Эйфелевой башни – самый известный его экспонат, но чудесам Азии, включая Ангкор-Ват и Тадж-Махал, отведено здесь не менее почетное место, чем достопримечательностям Запада. В разделе, посвященном американской столице, табличка перед моделью мемориала Линкольна в масштабе 1:15 «Завершен в 1922 году. Сооружение из белого мрамора напоминает греческий Парфенон»11 сдержанно напоминает о том, что и американцам, как прежде римлянам и немцам, пришлось потрудиться, чтобы вписать себя в западную традицию. Стоит поставить все архитектурные шедевры мира на одну полку, как различия между народами становятся бессмысленными и люди испытывают прилив гордости за человечество как единое целое.

Преподающий в Массачусетском технологическом институте профессор архитектуры сирийского происхождения Нассер Раббат заметил: «Вся архитектура является достоянием всего человечества, хотя некоторые ее произведения в большей степени являются наследием одного народа, чем всех остальных. Это все вопрос степени. Но вот чего на свете нет, так это архитектуры исключительности, которая заявляет кому-то, что он ей совсем чужой»12. Парк «Окно в мир» оказывается одой чудесам, которые создали все мы – не китайцы или американцы, не азиаты или европейцы, но весь род человеческий. Мы строим наш мир – и наше будущее.

Россия в «Окне в мир» представлена макетом Эрмитажа в масштабе 1:15, однако копия одного из главных шедевров музея, скульптурного портрета Вольтера работы Гудона, стоит отдельно в саду скульптур, расположенном вдали от толп в глубине парка. В самом центре молниеносно построенного по воле Дэн Сяопина города небоскребов сидит, кутаясь в халат, пожилой философ, и его старческое лицо освещено почти неуловимой усмешкой. Табличка на слегка ломаном английском сообщает: «Автор: Антуан Гудон. Имитатор: Да Люшэн. Вольтер был духовным лидером французского Просвещения. Статуя отражает юмористические и резкие черты индивидуальности этого мудрого философа, которому пришлось пережить много трудностей»13. Вольтер – перенесший много трудностей инакомыслящий – молча взирает на «демократическую диктатуру народа», куда его занесло. Судя по усмешке, мастерски схваченной Гудоном и умело скопированной Да Люшэном, он оценил бы иронию своего положения.

Как известно, после Французской революции Екатерина Великая сослала гудонова Вольтера на чердак. Но до конца изгнать его дух ей так и не удалось. Даже в разгар сталинских репрессий маленький мраморный человек, сидящий в Эрмитаже, не терял блеска в глазах, а кривая усмешка не сходила с его губ. Этот призрак бродит по Петербургу по сей день. А то, что его копия теперь есть и в Шэньчжэне, означает, что хотя эта книга и подходит к концу, ее сюжет далек от финала.

Благодарности

Семена этой книги были посеяны во время подготовки двух журнальный статей. Я благодарен редакторам этих изданий. Линкольн Каплан, редактор закрывшегося, но великого журнала Legal Affairs, со свойственной ей щедростью дала мне задание, благодаря которому я впервые посетил Мумбай; Шивон О’Коннор из журнала GOOD направила меня в китайский «округ Ориндж», где в случайном разговоре с переводчиком я узнал, что пригородные поселения в американском стиле имеют в Шанхае вековую историю.

Эта книга никогда не была бы опубликована без неослабевающей поддержки моего литературного агента, Ларри Вайсмана, который помог ее идее превратиться в контракт в самый разгар биржевой паники 2008 года. Далее Ларри совершил мудрый ход, заручившись поддержкой Брендана Карри, редактора с необходимым для такого проекта балансом левого и правого полушарий и достаточной долей авантюризма, чтобы оценить эту, как он ее называл, «эквилибристику» и согласиться поработать на подстраховке. Выполняя также функции тренера и доверенного лица, Брендан проявил себя достойным шпрехшталмейстером в издательстве Norton, где он собрал отличную команду для подготовки издания. Я буду вечно благодарен ему за название этой книги.

Диапазон моих исследований расширился благодаря решению профессоров Дэвида Браунли и Холли Питтман сделать фонды университета Пенсильвании доступными более широкой публике. Мне сложно в достаточной мере выразить им свою благодарность за доступ к превосходным библиотекам университета, предоставленный мне как приглашенному научному сотруднику департамента истории искусств с 2008 по 2010 год.

В каждом городе я проводил полевые исследования в течение месяца, и десятки людей в Петербурге, Шанхае, Мумбае и Дубае сделали мои поездки не только полезными, но и приятными. Я благодарен многим из моих респондентов за откровенные разговоры с американским писателем, которые они вели, несмотря на возможные неприятности, и всем – за то, что уделили мне часть своего драгоценного времени. Особую благодарность я выражаю покойному Эраху Виккаджии, 90-летнему парсу из Мумбая, выросшему в довоенном Шанхае. Он продолжал слать мне по электронной почте воспоминания о своей шанхайской юности даже в терминальной стадии своей неизлечимой болезни и стал для меня живым воплощением той щедрости, с которой я столкнулся в стольких собеседниках по всему миру. Я также глубоко благодарен PVG, CC, BM, BK, ZM, DJB, LB, PTB, GG, LM, DF, LPP, SZ, GG, SD, AW, AR, LJ, DYH, PM, ABY, EL, ZR, JB, MG, JC, GY, TJ, AY, RC, PH, LP, MB, ZZ, LN, ZM, BOM, ANL, NF, AB, MG, PM, PK, CL, SD, NR, AW, UDC, GDC, PK, AV, AL, AKRB, DXB, AH, JP, HR, AMS, JS, KL, AA, SB, AF, PB, EK, AA, IU, RH, JP, RW, AS, RM, MR, DK, AI, EH, FE, YE, LED, PM, NB, TC, SG, PN, OR, MT, AV, LK.

При подготовке рукописи столь необходимое время и ресурсы – как архивные, так и финансовые – мне обеспечила совместная стипендия центра Клюге при Библиотеке конгресса в Вашингтоне и Института Black Mountain в Университете штата Невада в Лас-Вегасе. Доктор Джеймс Биллингтон, доктор Кэролин Браун, Мэри Лу Рекер и К. Форд Питрос в Библиотеке конгресса и доктор Кэрол Хартер в UNLV, а также их сотрудники создали два благодатных оазиса для страждущих умов посреди информационной пустыни. Мои соратники по удаче в обоих из этих заведений оказались чрезвычайно талантливыми писателями и учеными. В частности, я хотел бы поблагодарить за дружбу Уэм Акпан, Мэри-Энн Тирон Смит, Николаса Джексона, Тони Баума, Криса Чекури и Наоми Вуд.

Несколько сведущих специалистов по истории и культуре рассмотренных в этой книге городов, а именно Кристин Эванс, Филипп Тинари и Нареш Фернандес, любезно согласились прочитать соответствующие разделы и дать свои советы. Элизабет Блазевич любезно поделилась со мной своими обширными познаниями в области истории архитектуры и градостроительства. Этот квартет спас меня от многих конфузов, подстерегающих склонного к обобщениям автора. Трио одаренных читателей с обостренным чувством истории и стиля – Астра Тейлор, Даниэль Курц Фелан и Джон Свонсбург – согласилось прочитать рукопись целиком и поделиться своими впечатлениями. В итоге я осознал, что общепринятая формулировка «Оставшиеся ошибки целиком и полностью на моей совести» – это не клише. Меня не раз предупреждали.

Наконец, эту книгу я посвящаю своим родителям, которые вырастили меня в крупнейшем мегаполисе западного мира и в самом впечатлительном возрасте свозили меня в Петербург. И пусть тогда им было невдомек, какие именно процессы они приводят в движение, я буду вечно благодарен им за любовь и широту предоставленных мне возможностей.

Библиографическая заметка

Созданная методом обобщения и предназначенная для широкой аудитории, эта книга не состоялась бы без труда ученых, описавших путь Санкт-Петербурга, Шанхая, Мумбая и Дубая в подробных однотомных изданиях. Для петербургской части особенно полезными были «Солнечный свет в полночь: Санкт-Петербург и становление современной России» (Basic Books, 2000) Брюса Линкольна и «Санкт-Петербург: окно России в будущее» (Taylor Trade Publishing, 2003) Артура Джорджа. Сложно переоценить значение работ Эдварда Денисона и Гуана Юй Рена «Строительство Шанхая: история открытия Китая» (Wiley-Academy, 2006) и Мари-Клер Бержер «Шанхай: ворота Китая в современность» (Stanford University Press, 2010, перевод Джанет Ллойд) для шанхайской части. В вопросах истории и архитектуры Мумбая многолетние соавторы Шарада Двиведи и Рахул Меротра безусловно превосходят всех. Среди их многочисленных работ самой незаменимой стала «Бомбей: внутренние города» (Eminence Designs, 2001). Если на чтение книг по истории Санкт-Петербурга только на английском, не говоря уже о русском или французском, можно потратить всю жизнь, то недавно прославившемуся Дубаю посвящено лишь несколько работ. Наиболее полной из них является «Дубай: уязвимость успеха» (Columbia University Press, 2008) Кристофера Дэвидсона.

Мне крупно повезло, что все значимые здания как минимум двух из четырех городов – Шанхая и Петербурга – подробно каталогизированы в архитектурных гидах: англоязычном «Архитектура Шанхая» (Watermark Press, 2007) Энн Уорр и вышедшем на русском справочнике Леонида Лаврова «1000 адресов в Санкт-Петербурге» (Эклектика, 2008). Прогулки по улицам этих городов с такими руководствами в руках стали для меня сплошным удовольствием, а систематизированные в них сведения во многом упростили мою работу.

Ключевое утверждение этой книги состоит в том, что описанные в ней города всегда были неофициальными городами-побратимами. Раз за разом я поражался тому, насколько редко их сравнивают друг с другом – помимо Шанхая и Мумбая, которые упоминаются в докладах международных организаций и консалтинговых компаний через запятую, поскольку они почти одновременно вернулись на мировую экономическую арену в течение последних двух десятилетий. Одно важное исключение – это книга Маршалла Бермана «Все твердое растворяется в воздухе» (Simon and Schuster, 1982), в которой дается сравнительный анализ истории Парижа, Нью-Йорка и Санкт-Петербурга. В той ее части, где говорится о ленинградском «модернизме недоразвитости», он высказывает мысль о том, что «Россию XIX века мы можем рассматривать как прототип третьего мира, формирующегося в нашем столетии» (с. 175). На момент публикации ни Берман, ни его читатели, возможно, не понимали, насколько пророческой была эта мысль.

Эта книга во многом строится на концепции космополитичной современности – концепции, которая вызывает больше язвительных вопросов, чем однозначных ответов. Я в долгу перед многими писателями, которые отважно занимаются этой скользкой темой, и в особенности Уильямом Личем, автором «Земли желания» (Pantheon, 1993) и Юрием Слезкиным, автором книги «Эра Меркурия. Евреи в современном мире» (Princeton University Press, 2004).

О «Стрелке»

Институт медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка» – международный образовательный проект, созданный в 2009 году. Помимо постдипломной образовательной программы с преподавателями мирового уровня «Стрелка» организует публичные лекции, семинары и воркшопы, консультирует в области городского развития и издает лучшие книги по урбанистике, дизайну и архитектуре.

Примечания

1

По другим сведениям, Росси все же родился в Неаполе, но был в очень раннем возрасте привезен в Петербург.

2

Принятые в конце XIX века законы муниципалитетов и штатов бывшей Конфедерации, по которым неграм предоставлялся «равный, но отдельный» доступ к различным услугам. На деле – законодательная основа для суровой сегрегации, действовавшей на юге США до 1960-х годов. Названы в честь популярного черного персонажа комических ярмарочных представлений.

3

Аллюзия на принцип «Нет налогов без представительства», выдвинутый британскими колонистами в Северной Америке в 50–60-х годах XVIII века.

Content

Дэниэл Брук
История городов будущего

Предисловие к русскому изданию

От автора

Введение XXI век. Ориентация

1. Новый амстердам. Санкт-Петербург, 1703–1825

2. Шлюха Азии. Шанхай, 1842–1911

3. Urbs Prima in Indis. Бомбей, 1857–1896

4. Город на крови. Петербург/Петроград/Ленинград, 1825–1934

5. Весь мир. Шанхай, 1911–1937

6. Город под пятой прогресса. Бомбей, 1896–1947

7. Три окна захлопнуты, четвертое открывается

I. Война на два фронта: Ленинград, 1934–1985

II. Темные годы: Шанхай, 1937–1989

III. Лицензионный Радж: Бомбей, 1947–1991

IV. Город в середине мира: Дубай до 1981 года

8. От перестройки до «Газпром-Сити». Ленинград, 1985 – Санкт-петербург, настоящее время

9. Голова дракона. Шанхай, 1989 – настоящее время

10. Миллионеры и трущобы. Бомбей, 1991 – Мумбай, настоящее время

11. Корпорация «Дубай» представляет: Международный город™. Дубай, 1981 – настоящее время

Заключение Проблески утопии

Кода. От окон на запад до окон в мир

Благодарности

Библиографическая заметка

О «Стрелке»

Примечания