Александр Петров

Меморандум

Царю грядущему

Часть 1. Степанов

Табула раса

Тем вечером сирень пахла просто головокружительно! Казалось, пронзительно-сладким ароматом густые высокие кусты, увешанные гроздьями лиловых соцветий, изо всех сил вопили о наступлении долгожданного теплого лета.

У меня случился весьма удачный день. Наконец получил то, к чему так долго стремился. Мою работу оценил весьма серьезный человек и обещал помощь и поддержку. На душе было легко и светло, хоть вокруг быстро темнело. Казалось, весь мир, вся земля, весь воздух от травы до синего неба — всё, всё, всё — раскрылось и ответило на моё счастье: радуйся и веселись, ты это заслужил! Ты много трудился, был честен и бескорыстен, тебе удалось то, чего никто еще не делал. Сам Бог тебе благоволит, что еще!

И надо же такому случиться, именно в тот миг, когда я — невесомый и пьяный от счастья — летел, плыл над землей, над тропинкой старинного сквера к звездам, этим блискучим, ярким глазам, зовущим в бездонное черно-фиолетово-синее небо — именно в тот миг… Накатывала необъяснимая тревога — и я просыпался.

Этот загадочный сон приходит ко мне чуть не каждую ночь. Я спрашивал о нём хозяйку, но она лишь смеялась и легонько стучала костистым кулачком мне по лбу: не дури, а то накажу. Потом накатывали заботы наступающего дня, меня втягивало в круговорот работы, и сон забывался… Чтобы вскоре прийти ко мне среди ночи и вновь озадачить, и вновь растревожить.

— Тебе разве плохо живется? — спрашивала моя госпожа.

— Нет, не плохо, — соглашался я, — мне нравится.

— Ну, и не забивай голову всякой ерундой.

А я и не забивал. Мне нравилось работать на земле, от нее приятно пахло. Земля настолько добра и плодовита! Я не уставал наблюдать, как посеянное крохотное семечко выстреливало из черной теплой влажной земли росток, который потом разветвлялся, пускал листочки, и вдруг из невзрачных цветов появлялись крошечные зеленые плоды — они набухали, тяжелели, опускались к земле, на бережно постеленную соломку. Да это чудо! Я научился отличать помидоры от огурцов, грибы съедобные — от ядовитых, навоз — от чернозема.

Добрая заботливая Люда меня кормила, одевала, учила правильно работать, зарабатывать еду и деньги. Меня не заставляли делать ничего такого, что не нравилось. Мне даже скучно было только два раза: однажды в проливной дождь и ночью после первого страшного сна — но это прошло, и я снова жил хорошо. Да и вообще, был вполне доволен собой.

…Пока не пришел незнакомец. Он был похож на Люду, также одет в брюки и рубашку, сапоги и кепку, разве чуть поменьше ростом и потоньше в поперечнике. Он долго наблюдал за мной, потом сказал:

— Ты кто?

— Я Борька.

— Это и так понятно, у нас в деревне всех козлов Борьками зовут.

— Козлов?

— Ну да, с рогами такими…

— А, видел, — обрадовался я. — Они говорят: бе-е-е-е. Да?

— Ага. Говорят… А ты где родился, кто твои родители, как твоя фамилия?

— Не знаю.

— Скажи, а паспорт у тебя хоть есть?

— А что это?

— Нет, ну понятно: Людке — бесплатная рабочая сила, мужик в доме и все такое. А если мент подойдет и документы спросит, что ты ему предъявишь?

— Ничего. А что нужно?

— Вот здорово! — улыбнулся незнакомец и хлопнул в ладоши. — Слушай, а может ты китаец?

— Может.

— А может старый седой негр, играющий джаз?

— Нет, я не седой и джаз не играю.

— Но все-таки негр?

— Может и негр. А это очень важно?

— А может ты зомби? Нужно сбегать на кладбище и посмотреть, все ли могилы в порядке.

— Давай сбегаем! — согласился я, отложив лопату.

— Не-а, не интересно, все равно юмора не оценишь.

— А зачем юмор? Что это?

— Да, мужчина, — улыбнулся незнакомец, — ты просто мечта диктатора! Они хотят всех людей такими как ты сделать. «Табула раса» — вроде чистого листа бумаги. Пиши на нем что вздумается. — Он поскучнел и грустно сказал: — Ладно, пойду, у меня дела.

— Какие?

— Все равно не поймешь. Борька он и в деревне Зюзюкино Борька. Зря что ли так козлов называют.

Незнакомец махнул рукой и ушел. А я задумался. Никто мне столько вопросов не задавал. Оказывается, я мало знаю. Люда как-то говорила, что есть такие особенные люди — они умные и жить умеют. У них имеется всё: деньги, дома, тачки. Я ей сказал: значит мы тоже умные и жить умеем! У тебя есть деньги в комоде, вот наш дом и вот тачка — я на ней навоз по грядкам развожу. Люда засмеялась и сказала: ты глупый, поэтому лучше молчи. Я и молчал, пока этот небольшой человек не заставил меня говорить разные слова.

Пришла Люда, я спросил:

— Скажи, а паспорт — что это?

Она вздохнула:

— Да я уже договорилась. Мент запросил аж пятьсот баксов. Слышь, Борька, а ты стоишь полштуки?

— Наверное стою, — сказал я, — если мент сказал.

— Ладно, будет тебе паспорт. Давай сегодня пораньше ляжем, а то завтра праздник, надо в церковь сходить, чтобы всё как у людей.

Утром она повела меня на горку, где стояла белая церковь. На праздник пришло много хорошо одетых людей, они стояли, крестились, кланялись, улыбались, поздравляли друг друга и даже целовались. Мне это понравилось и я тоже повторял за ними всё, что они делали, а одна старушка в белом платочке меня даже похвалила: какой ты молодец, давай, давай, старайся, сынок. Люда постояла рядом со мной, потом встала в длинную очередь к священнику в золотой одежде с длинной бородой, а мне стало душно, и я вышел во двор. Рядом с церковью увидел домик, откуда вкусно пахло борщом, на крыльце стояла женщина в платочке и улыбалась мне. Я тоже ей улыбнулся. Она пригласила внутрь. Там на полках стояли книги, много книг. Я взял две самые красивые и стал их разглядывать, женщина в платочке позволила взять их домой и почитать, только велела вернуть.

За обедом Люда выпила вина и легла в гамак отдохнуть, а я открыл большую книгу с крестом и вдруг понял, что умею читать. Мне даже показалось, что когда-то уже читал эту книгу с золотым крестом на обложке. Я так увлекся, что забыл обо всем на свете. В голове словно зажглась лампочка и осветила темные углы. Дошел до того места, где Иисус Христос учит апостолов молитве «Отче наш», запомнил и часто произносил, то шепотом, то про себя. За три дня осилил первую книгу и взялся за вторую, про святых — и снова ощущение, будто мне это знакомо.

Люда почему-то ворчала, когда видела меня с книгами:

— Ой, Борька, сильно умным станешь!

— Разве это плохо? Стану умным и научусь жить. Будут у меня деньги, дом, тачка — много всего будет.

— Ага, а Людку свою ты забудешь, да? А кто меня будет любить? Кто будет мужиком в доме? Ты мне смотри!

— Что ты, Люда, эти книги как раз и учат любить ближних. Ты для меня самая ближняя, так что не бойся, я тебя не брошу и мужиком твоим всегда буду.

— Правда? — обрадовалась она.

— Правда, вот тут так и сказано: возлюби ближнего как самого себя.

— Тогда ладно, читай. Всё лучше, чем водку пить.

Понес книги в церковь, а женщина в платочке обрадовалась, что вернул, и еще предложила взять, что понравится. Взял целых три книги, поблагодарил и, прижав к груди, понес домой. Люда опять уехала в город. Я поработал в огороде, поджарил картошку, поел и сел на крыльцо читать.

Мимо проходил незнакомец, который три дня тому задавал мне вопросы. Он взмахнул рукой:

— Привет, раса табула!

— Привет, мальчик!

— Значит, не совсем ты у нас пропащий, раз книгу читаешь. — Показал на книгу в моих руках. — Ну и как она тебе?

— Мне очень нравится. Я как поем, сразу читать принимаюсь.

— Видно, поесть ты любишь? Вон какое пузо и ряшку наел.

— Да, я добрый и телом гладкий, — похвастал я и погладил выпуклый живот. — Люда говорит, что добрым и гладким быть хорошо, а худым и морщинистым — плохо, значит злой.

— Людка скажет… А в голове ничего не прояснилось?

— Что, например?

— Как что? Как звать, где родился, кто родители, была ли бабушка?

— Бабушка — это кто? — Почему-то именно это слово отозвалось в голове.

— Бабушка — самый добрый человек, она крестит ребенка, читает сказки на ночь, водит с церковь. Так была у тебя бабушка? Вспомнил?

— Нет, этого не знаю. Пока не вспомнил. Зато у меня будет паспорт. И еще я знаю, что надо любить.

— Уже неплохо! Ладно, созревай дальше, я пойду. Пока!

— До свиданья.

А ночью опять повторился таинственный сон.

Тем вечером сирень пахла просто головокружительно! Казалось, пронзительно-сладким ароматом густые высокие кусты, увешанные гроздьями лиловых соцветий, изо всех сил вопили о наступлении долгожданного теплого лета.

У меня случился весьма удачный день. Наконец получил я то, к чему так долго стремился. Мою работу оценил весьма серьезный человек и обещал помощь и поддержку. На душе было легко и светло, хоть вокруг быстро темнело. Казалось, весь мир, вся земля, весь воздух от травы до синего неба — всё, всё, всё — раскрылось и ответило на моё счастье: радуйся и веселись, ты это заслужил! Ты много трудился, был честен и бескорыстен, тебе удалось то, чего никто еще не делал. Сам Бог тебе благоволит, что еще!

И надо же такому случиться, именно в тот миг, когда я — невесомый и пьяный от счастья — летел, плыл над землей, над тропинкой старинного сквера к звездам, этим блискучим, ярким глазам, зовущим в бездонное черно-фиолетово-синее небо — именно в тот миг меня убили…

Вздрогнула моя голова, сверкнула ярко-синяя вспышка, затянуло багряным туманом звезды, чуть позже от затылка вдоль позвоночника скатилась горячая струйка боли — и моя любимая вселенная, где мне было так хорошо… Моя вселенная — все эти круги света и радости — перевернулись, погасли и утонули в черном беззвездном небе под ногами.

Когда по затылку ударили, я вздрогнул и проснулся. Так вот почему каждый раз накатывала тревога! Меня кто-то незримый готовил к трагическому концу. Я пощупал затылок, обнаружил небольшую шишку. Она не болела, не кровоточила — значит, я выжил! Значит, беда прошла мимо, и я могу жить дальше. Эта мысль нежданно успокоила, я прочел «Отче наш», прислушался к мирной тишине в доме, тиканью будильника, лаю собаки на отшибе и снова заснул.

А утром работал на земле и опять она, такая огромная и добрая, меня утешала. Над лесами и полями, над домами и рекой — плыл туман. Я видел крошечные капли влаги перед самыми глазами — они трепетали, кружились и уносились воздушным течением вдаль. Я видел солнце, встающее из-за горизонта в прозрачной молочной пелене, оно будто просыпалось, улыбалось и расправляло радужные лучи света, пронзающие туман, изгоняющие влажную текучую изморозь. Наступало светило, наступал новый день.

От земли исходил приятный домашний дух, обещающий обильный урожай. Я совсем немного удобрял растения, поливал зеленые корешки, убирал сорняки, а земля, мною удобренная земля, в ответ на малые труды сама становилась доброй, как мать к послушному ребенку.

В душе разливалась благодарность к душистому теплому живому чернозему, к сияющему веером лучей солнцу, к текучему прозрачному туману, к птицам, разливающим веселые трели на все голоса, даже к жучкам-паучкам, даже к животным и зверькам. Я любил всё это великолепие и ради нескольких минут утреннего покоя был готов умирать каждую ночь от удара по голове.

Передо мной в несколько секунд пронёсся тревожный сон. На этот раз я нисколько не расстроился. В этой жизни всё устроено правильно, и надо только научиться жить в мире с этой огромной вселенной, с её душой, с её людьми и с Тем, Кто всё это сотворил и позволил мне жить.

…И вдруг на меня нашло! Будто рассыпанные по полу бусинки сами собой собрались и выстроились в длинные красивые бусы. Передо мной пронеслись картинки из моего детства, юности, мелькнули родители — я почему-то узнал их — и пропали; учительница в школе у зеленой доски с мелом в руке — и растаяла как утренний туман; потом веером пронеслись: институт, друзья, улицы города, стол с бумагами и какая-то странная машинка с круглыми клавишами. Всё это быстро пробежало передо мной, словно кадры из кино, вскружило голову и исчезло.

И понял я, что кроме этой земли в огороде, овощей, грибов в лесу, дома с печью, Люды, мальчика и маленького полупустого села у меня есть много другого, что было раньше и стерлось из памяти. Меня охватила радость, а потом вдруг нахлынула тревога. Мне стал понятен страх Люды. В конце концов, мы хорошо с ней ладили. А вдруг прежняя моя жизнь вернется и всё разрушит? Не зря же она так трагически закончилась, не зря же меня убили? Я потрогал затылок — он не болел, а только иногда чесался.

Неожиданно появилась Люда, и я впервые посмотрел на нее, не как на единственного человека, которого знаю, с которым живу — а как на одну из женщин в длинной череде моих знакомых. Она почувствовала это и крепко обняла меня за плечи, будто пытаясь удержать того, кто собрался встать и уйти. Мне снова пришлось ее успокаивать, я бурчал под нос тихие слова, гладил по голове, вдыхая запах волос, пота и свежеиспеченного хлеба. Она затихла, улыбнулась, она сбегала в дом и показала мне паспорт. Осторожно открыл документ, пахнущий клеем, прочел имя: Степанов Борис Иванович — но это не моё имя! Меня звали не так! Я еще не знал как, но по-другому — это абсолютно точно. На словах же поблагодарил Люду, ведь ей пришлось отдать за эту книжечку целое состояние!

Однако лето катилось, будто моя тачка по дорожкам огорода, и чем больше я старался успеть, тем быстрей жаркое лето спешило, неслось к прохладной осени. Та женщина в доме рядом с церковью — её звали матушка Елена — однажды подвела меня к священнику, отцу Борису. Он как узнал, что у меня такое же имя, обрадовался: да ты мой тёзка. Я повторил слова мальчика о козлах, что будто их так же называют, а он пуще прежнего обрадовался: так нам с тобой и надо, чтобы не заносились!

Позвал меня отец Борис в церковь на исповедь, я и пошел.

— Давай, Борис, рассказывай, что ты там нагрешил.

— Не знаю, — говорю, — вроде бы веду себя хорошо, Люду слушаю, работаю много, ем с аппетитом до чистой тарелки. Книги читаю церковные. Разве, это плохо?

— А ты состоишь в браке с Людмилой?

— Не знаю. А брак — это как?

— А что ты вообще о себе знаешь?

— Ну как, — произнес я, почесав затылок, и меня озарило: — Знаю, что меня убили!

— Как убили? — удивился отец Борис. — Ты же вот он — живой и здоровый.

— Да, но мне часто снится сон, как меня ударили по затылку, и я умер. Вот и шишка осталась, пощупайте. — Потянул его большую шершавую ладонь к затылку. — Чувствуете?

— Вот оно что, — сказал задумчиво отец Борис. — Значит, у тебя потеря памяти после удара по голове случилась. Соболезную…

— Да это ничего, батюшка, — стал его успокаивать. — Правда же, мне хорошо живется. Люда мне как мать родная. И землю я люблю, и всякие растения, и птиц, и даже комаров и… этих, на которых рыбу ловят в пруду — червяков.

— Значит, говоришь, ты доволен жизнью?

— Конечно, батюшка. Вот и матушка Елена меня любит и книжки мне бесплатно почитать дает. Это мне тоже нравится.

— Скажи, Борис, ты совсем не помнишь ничего из прошлой жизни?

— Как-то раз после чтения церковной книги про святых, я что-то вспомнил: людей, школу, институт… — а сейчас опять забыл… Это плохо?

— Да тебе, брат, просто позавидовать можно, — проворчал отец Борис, запустив пятерню в бороду. — А то чем старше становишься, тем больше мучает прошлое. Вспоминаешь разные плохие дела, и совесть будто огнем жжет. — Священник поднял на меня смеющиеся глаза. — А ты, стало быть, как дитя невинное! С тебя и спрашивать нечего. — Батюшка наклонил мне голову, положил ленту с крестами и прочел молитву, которой он меня прощал. — Ладно, иди домой. И, знаешь что, Боря, ты скажи своей Людмиле, чтобы тоже ко мне пришла.

— Скажу. Я пошел.

— Бог благословит.

Во дворе меня ожидала матушка Елена. Она, оказывается, за меня переживала.

— Ну что, Боря, батюшка сильно ругал?

— Совсем не ругал. Сказал, что с меня, как с дитя невинного, нечего спросить.

— Бедный ты мой, — погладила она меня по рукаву. — А хочешь, я тебе мою любимую книга дам! А?

— Конечно, хочу!

— Тебе ведь, правда, нравится читать наши книги?

— Да, еще как!

— Зайди-ка в дом.

Матушка Елена сняла с полки обыкновенную книгу в серой обложке, без золотого креста, не очень толстую, слегка потрепанную. Прочел название: «Посланник», автор — Алексей Юрин — всё очень даже просто.

— Ты, Боря, прочти, а потом скажешь, понравилась или нет, хорошо?

— Хорошо, — сказал я. — А можно еще одну или две? Чтобы на всю неделю хватило.

— Конечно, бери, что хочешь. Только сначала «Посланника» прочти. Ладно?

— Ладно, ладно, — отозвался я рассеянно, увлеченный разглядыванием ярких обложек и корешков.

— Да ты послушай, Боря! — Матушка открыла книгу, полистала. — Ага, вот.

Вот она сверкает и переливается золотом чаша-Потир — мне туда, скрестив руки на груди; мне туда, по узкой дорожке в Небеса; туда, где Господь, позволивший растерзать Свою плоть и пролить Свою кровь, раздает Себя детям: «Приимите!» Меня окатывают волны горячей горечи и космического холода, подталкивают вперед чьи-то локти. Здесь, перед чашей с Плотью и Кровью Спасителя я в полной мере чувствую своё уродство и недостоинство, несколько раз накатывает желание сбежать и забиться в темный угол — здесь, рядом с Богом Живым, я весь как на рентгене и телом, и душой.

Только что на исповеди прошел я сквозь горячий огонь стыда, священник накрыл голову епитрахилью, произнес разрешительную молитву. Сгорели в незримом пламени благодатного огня мои грехи, одарив меня невыразимой душевной чистотой. И все же уродство при мне, болезни по-прежнему истязают, стыд опаляет — словно открытые раны от извлеченных заноз…

На левое плечо ложится рука диакона, покрывая грудь красной тканью плата, как младенца салфеткой перед едой. Я называю имя, открываю рот — и вот огненная Кровь Господа моего и сладкая Плоть сладчайшего Иисуса из золотой ложечки — «лжицы» — изливается на мой язык, в моё нутро, растекаясь горячей сладостью от корня языка — в каждую клеточку тела. Запиваю теплотой, заедаю хлебцем антидора, поднимаю глаза на образ Иисуса, что в алтаре за престолом. Он весь в белом, протягивает руки и кротко зовет: «Приидите» — и я пришел…

Из глубокой глубины моего сердца сама собой оживает и наполняет всего от макушки до пят молитва благодарности — самая чистая и высокая молитва, на которую способен христианин. Именно моя ничтожная благодарность за великий благой Дар, полученный ни за что, лишь по одному повелению Господа: «Приидите и приимите»… Именно благодарность соединяет воедино мою раздробленность, расщепление, растерзанность грехом — в нечто единое и цельное, стремящееся ввысь.

В сердце зарождается сначала тепло, чуть позже свет — он затопляет всего меня, разрывает покровы кожи и солнечным ветром изливается наружу. Под натиском мягкого сияния пронизывается насквозь и тает грубая материя, в лучах Света становятся прозрачными стены, потолок, бетонные и кирпичные дома снаружи храма. Для света Божией благодати нет преград — вот уж и горизонт растаял, и небосвод поднялся превыше небес, и земля под ногами превратилась в прозрачную твердь и мятежное время упокоилось в мирной вечности. Чистый воздух наполнился ароматами цветов, щебетаньем птиц, ангельским пением.

Передо мной медленно прошли те, кто делал и желал мне зло, но ни обида, ни желание мести, ни злопамятство — не коснулись души: мои враги врачами в белых халатах предстали в сей час, целителями душевных недугов — и отошли с миром. Следом прошли мимо те, за кого Господь велел молиться, каждый день на утреннем правиле и на кафизме — от них на меня повеяло душистым теплом благодарности. Из пронизанного золотистыми лучами беспредельного света тянулись ко мне руки святых отцов, жителей царства небесного, насельников рая, ангельские крыла. Всюду цвела, сияла, переливалась благоуханьем, согревала и животворила Любовь Бога моего.

Тремя часами раньше с тяжелым сердцем я плелся в храм. Это было совсем недавно: серое небо, серый асфальт, испуганные прохожие, шипящие уличные звуки, глухой собачий лай, взвизг потревоженного кота, ползающий по спине озноб и пятачок пространства вокруг радиусом в десять аршин.

…И вот сейчас, покинув храм, шагаю по залитой солнцем вселенной. Здесь сладко пахнет цветами, нежное птичье пение ласкает слух, прохожие почему-то все улыбаются и говорят приятное, нищие похожи на аристократов, обсуждающих театральную премьеру; кошки и собаки блаженствуют на изумрудной траве в пятнах солнечного света.

Меня со скоростью мысли переносит в те места на земле, где был счастлив. Я оказывался за столом с другом, на аллее парка с глазастой девочкой в бантах, на море с родителями, в самолете над облаками, на вершине горы в окружении белых облаков, на праздничной площади города детства, на рыбалке ранним утром у зеркального озера, на теплой крыше под яркими звездами черного южного неба.

В тот миг, когда я с величайшим Даром отошел от золотой чаши и возблагодарил Господа моего — Царство небесное сошло на землю, на землю души моей — и стал я счастлив.

С первых слов меня подхватила невидимая упругая волна и понесла по спирали выше и выше. В какой-то миг стало страшно, потом головы коснулась чья-то ласковая рука, наступил покой и всюду разлилось сияние. В рассеянных туманах света проступили чьи-то лица, руки, протяжным эхом пролились звуки… С последним словом «счастлив» я очнулся, оглянулся и произнес что-то вроде: «Сильно. Я это обязательно должен прочесть».

Только открыть любимую книгу матушки Елены в тот день так и не удалось. Я передал Люде просьбу батюшки зайти к нему, она сразу испугалась, переполошилась, накинула платок на плечи и, бросив мне через плечо: «собери огурцы для засолки, я скоро» — убежала. Я прихватил ведра и отправился к теплице. Не знаю, почему Люда испугалась? Батюшка такой умный и добрый. Матушка тоже как мать родная, переживает за меня, любую книжку мне дает бесплатно. Ладно, вернется, расскажет, о чем они там говорили.

Вернулась Люда поздно, бросилась на кровать и зарыдала. Оказывается, батюшка ей объяснил, что живем мы с ней неправильно, а нужно сходить в какой-то загс и там чего-то подписать, а потом еще в церковь — и тоже что-то сделать, что называется «венчание». Интересно, что это такое? И почему Люда так расстроилась?

— Давай, пошевеливайся, надо поскорей с огурцами-помидорами управиться. На той неделе холода обещали. Пора в город возвращаться. Там хоть никто не заставит жить законно. В городе всем друг на друга начхать. Законник, тоже мне!.. Всё, Борька! Уезжаем!

— Зачем? Разве здесь плохо?

— Здесь летняя дача, а в городе у нас квартира. Надо будет работу найти на зиму.

Управились мы за пять дней. Конечно, пришлось поработать на славу. Зато у нас на полках в погребе выстроилась целая батарея банок с соленьями, а половину погреба под самый потолок завалили картошкой. Как сказала Люда: с голоду зимой не помрем. Ей видней, она умная.

Перед отъездом я зашел к матушке вернуть книги.

— Ну что, Боренька, удалось «Посланник» прочитать? Как он тебе?

— Нет, матушка Елена, не удалось. Мы собирали урожай и готовились к отъезду. Завтра уезжаем в город.

— Ой, как жалко-то! — сказала она, прижав руки к груди. — А, знаешь, Боря, ты бери «Посланника» с собой в город, а как прочтешь, вернешь. Ты ведь у нас самый аккуратный читатель, всегда книги возвращаешь. Договорились?

— Конечно. Спасибо за вашу доброту, матушка Елена. До свидания.

— Погоди, — остановила она меня. — Возьми благословение у отца Бориса, что бы всё у тебя хорошо сложилось.

Отец Борис снова улыбался мне как сыну, перекрестил, сказал: «Бог благословит» — и отправил домой. Так я с книжкой в руке и ушел из церкви, из гостеприимного дома, из любимого села.

Из полы в полу

Шел я пустынным проселком, последний раз рассматривал дома, согбенных людей на грядках, ленивых собак, вальяжных котов, заросшие молодым березняком поля и бирюзу неба с багровыми подпалинами заката. Вдыхал густые запахи травы, дыма и навоза. Меня бросало от любопытства к тревоге…

Что это! У нашего дома стоял большой черный автомобиль. Я обошел участок по тропинке, огородами прокрался в дом и затаился. Люда разговаривала с чужой женщиной.

— Между прочим, он мне тоже не даром достался! — сказала Люда. — Знаете, сколько я заплатила врачам, чтобы ему рану залечили? А видите паспорт? Я за него две тысячи долларов отдала.

А мне говорила пятьсот, наверное, не хотела расстраивать, пронеслось у меня в гудящей голове.

— Насчет этого не волнуйтесь, — раздался незнакомый приятный голос, — я возмещу все ваши расходы. Этого хватит?

Наступило тягучее молчание. Как не вытягивал шею, так и не удалось из моего укрытия увидеть, что они там делают. Честно говоря, я ничего не понимал, только чувствовал раненным затылком беду, которая сгущается над моей глупой головой.

— Вообще-то можно бы и добавить, — заискивающе произнесла Люда, — мужик-то чистое золото: ни пьет, ни курит, работящий, послушный.

— Имейте совесть, милочка, — строго сказала незнакомка, — этой суммы вам до конца жизни хватит.

— Ну, хорошо, хорошо, он ваш.

— А можно узнать, долго еще ждать вашего протеже?

— Кого? А, Борьку-то? Да сейчас прибежит.

Наступила долгая пауза. У меня от жалости к себе и пыли запершило в носу, сколько я не тер переносицу, меня все-таки встряхнул чих, и я вынужден был выйти из укрытия.

— Боря, слушай меня, — строго сказала Люда, — ты пойдешь с этой женщиной. Ей нужно помочь по хозяйству.

— А как же наш отъезд в город? — растерянно спросил я.

— Борис, я привезу тебя в город чуть позже, — ласково произнесла незнакомка. — Давай знакомиться. Меня зовут Кира Львовна, можно просто Кира.

Я подошел к темному силуэту у окна, осторожно пожал маленькую гладкую ручку без мозолей, почувствовал веяние приятого цветочного аромата и только сейчас решился поднять глаза на чужую женщину. Она мне показалась очень красивой и взволнованной: глубоко дышала и часто моргала блестящими глазами.

Люда протянула мне клеенчатую сумку с вещами и подтолкнула к двери. Я последний раз прошел по дорожке, которую выложил из речных камешков, и сел в открытую водителем машину. Внутри она не казалась такой страшной, как снаружи: здесь кругом было светло от желтоватой кожи и веселых огоньков. Кира села рядом со мной, сказала: «поезжай» — и машина мягко тронулась, потом разогналась и быстро выехала из села. За полем и балкой, на пригорке, покрытом березами и кустарником, нам открылось целое селение, о котором я раньше ничего не знал. Мы проехали через ворота с вооруженным охранником и по асфальту домчались до двухэтажного дома, сложенного из ошкуренных бревен. Навстречу нам вышла с виду деревенская женщина в темном платке и платье до пят.

— Вот, Нина, это твой новый помощник по хозяйству, — пропела грудным голосом Кира. — Знакомься, Борис.

— Здравствуйте, я Нина, очень приятно, — сказала женщина и пожала мне руку. Её ладонь царапнула мозолями и сухой жесткой кожей, похожей на наждачную бумагу.

Водитель поставил машину в гараж и ушел со двора. Мне показали комнату в пристройке к дому, она мне понравилась — просторная и светлая, в шкафу стояли книги, на стенах висели картины. Я разложил вещи, и меня позвали ужинать. Мы ели за одним столом на стеклянной веранде, Нина налила всем супу, разложила по большим тарелкам жаркое с картошкой, салат, разлила по фужерам квас для нас с ней и красное вино — Кире и тоже присела за стол. Поначалу-то я робел, а потом Кира Львовна рассказала о кончине мужа-профессора, о том, что они с Ниной совсем осиротели, я их пожалел и как-то сразу расположился к обеим хорошим женщинам. Говорили со мной ласково, не грубили, не кричали, как иногда Люда. Кира и Нина мне напоминали евангельских Марфу и Марию, сестер Лазаря — таких же гостеприимных и добрых.

А после ужина я остался один в своей комнате, посидел в кресле-качалке, встал и прочел «Отче наш» — и моя рука сама потянулась к книге, которую советовала мне матушка Елена, а я так и не удосужился её открыть.

С первой страницы «Посланник» раскрыл мне дверь в другой мир, не такой, что окружал меня последние месяцы, и не такой, который промелькнул передо мной однажды и забылся. О, мир этого Посланника оказался настолько бесконечно огромным и светлым, что мне захотелось самому войти в распахнутые двери и остаться там навечно. Ближе к концу я понял, что автор сделал величайшее открытие и взялся писать свою историю для того, чтобы поделиться неисчерпаемыми сокровищами таинственного клада, закрытого для жадных и злых, доступного же для любого человека с добрым сердцем.

Кажется, такое чтение называется «проглотить книгу». Потрясенный, я вышел из комнаты во двор, поднял глаза к небу и простоял так, пьяный от нахлынувшего счастья. В тот миг в душе сиял огонь, и хоть я стоял в кромешной тьме ночи, мне казалось, будто весь двор, да что там — всю огромную вселенную — залил этот тихий радостный свет, льющийся из моего сердца.

Так вот почему матушка Елена так настойчиво просила меня прочесть «Посланника»! Она тоже открыла для себя его тайну, эту светлую тайну, вселяющую надежду, растворяющую страх, разливающую свет по твоей вселенной, в которой ты живешь и которую боишься из-за большого зла, которое наплодили недобрые люди, чтобы обманывать других и отнимать деньги и саму надежду на лучшую жизнь.

А этот обычный парень, как его?.. Алексей Юрин! Да… Алеша, ставший вдруг таким родным, подарил мне, матушке Елене и всем читателям своей замечательной книги столько света, столько благодати!

…Благо-дати, благое, хорошее, доброе — дать, наверное потому, что у самого этого добра с избытком, ведь от избытка сердца открываются уста, и человек говорит, писатель пишет. Пожалуй, теперь хватит на всю оставшуюся жизнь раздавать это радостное благо всем-всем людям. Вдруг я понял, что отныне уже не смогу жить по-старому, мне нужно изменить свою жизнь, так как это сделал Алексей. Но как? В отличие от свободного и умного автора я целиком зависел от Киры и мой разум пребывал в таком состоянии, о котором отец Борис выразился словами: «да какой с тебя спрос»… Надежда была лишь на Божий промысел, который, оказывается, действует во всех, всюду и всегда. Оставалась молитва и терпение.

И еще я понял, что не смогу расстаться с этой книгой. Она мне нужна, как воздух, для ежедневного прочтения. Ведь автор такими простыми словами раскрыл величайшую тайну вселенной! Он первым из родни, из своего окружения, прошел собственный уникальный путь, полный огненных искушений, нечеловеческих скорбей — на грани жизни и смерти — и все для того, чтобы прийти в храм, в Единую Святую Апостольскую Церковь и открыть там, в её святых недрах сокровище, которое не украдут, не растащат, не превратят в пыль, потому что оно хранится в недосягаемой для земных людей вечности и охраняется не людьми, которых можно подкупить и обмануть, а небесными ангелами, мощными, светлыми, божественно-совершенными по своей природе.

Следующие дни, освещенные благодатью, исходящей от книги, проживались на подъеме. Все мне было хорошо, ничего не мешало носить в себе тихий радостный свет — ни простая работа, ни вежливое добродушное общение с дамами, ни легкое похолодание, впрочем, солнечное, пронизанное золотом осени. Все мне стало нипочем, верней, всё стало на пользу — как написал Алексей — «для верующего во Христа всё поспешествует спасению», потому что всюду Божия воля, Его помощь и Его любовь.

Как-то за ужином — центральным событием дня — Кира Львовна спросила:

— Боря, друг мой, а не случилось ли чего с тобой необычного? Уж больно ты улыбчив стал, прямо весь светишься, как влюбленный юноша. — И подозрительным долгим взором прожгла Нину, уткнувшуюся в тарелку с бараньим жарким.

— Да, Кира, случилось, — ответил я, не умеющий лгать и скрывать. — Это книга!

— Что, вправду, такая интересная книга? Да ты и раньше читал, как говорила Людмила, но таким счастливым не был.

— О, эта книга — моя, понимаете? Это как… не помню точно, кажется, называется в унисон… пришлась. То есть, там каждое слово будто именно для меня написано.

— Ах, вот что, — облегченно вздохнула Кира. — Если позволишь, я при случае тоже пролистала бы…

— Конечно, Кира, и ты, Нина, вы можете ее читать, только не получится «пролистать» — она захватывает полностью. Я только закончу ее переписывать… Мне ведь ее вернуть нужно, я обещал.

— Да зачем же вручную, Боря? — удивилась Кира. — Есть же техника. В моем кабинете на столе компьютер, сканер, принтер — всё, что нужно для копирования. Приходи, я научу тебя, помогу, и ты сделаешь столько копий, сколько нужно.

— Вот спасибо! А я и не знал, что есть такая техника.

— Наверняка знал, только после ранения забыл.

У Киры участок делился на две части: рабочую и для отдыха. На рабочей Нина сажала овощи, зелень, ягоды; а на той, что для отдыха, Кира отдыхала. Меня она попросила соорудить пристройку к летней столовой — нечто вроде веранды, только по ее собственному замыслу. Я набросал чертежи, потом несколько раз Кира их правила, наконец, мы пришли к общему мнению — и вот из-под моих рук стало выходить нечто странное и замысловатое: половина веранды была крытой и остекленной, другая половина — открыта всем ветрам и, главное — солнцу. Всё это Кира называла: «элемент комфорта» и очень гордилась своим изобретением. После окончания строительства, я окрасил конструкции и был направлен на новый объект: забор — необходимо было заменить подгнившие стойки на новые. Потом хозяйка показала покосившееся крыльцо и расшатанный стол в беседке.

Кира Львовна выходила к завтраку всегда наряженная, в бусах, с брошью, на высоких каблуках — да так и ходила, как барыня, весь день. Всегда вежливо улыбалась и старалась быть со всеми приветливой. Только однажды я все-таки разозлил ее.

В то утро Кира собралась в город по срочному делу. Водитель оказался занятым — он повез в город другую даму, а Кира садиться за руль профессорской машины отказывалась: после аварии, в которой она получила перелом бедра и пролежала два месяца в больнице, у нее появился панический ужас от одного вида руля и педалей. Так что пришлось вызвать такси. Нину она взяла с собой, так что я остался «беспризорным».

Итак, работал я себе спокойно, выставлял стойки забора, и вдруг пришел водитель Юра — он свозил туда-обратно поселковую даму и зашел узнать, не нужно ли везти Киру. Я объяснил, что она не дождалась его и взяла такси, он немного расстроился, видимо, из-за потери заработка. А потом как-то по-мальчишески махнул рукой и бросил мне: «Жди, сейчас приду!» Минут через десять он, пыхтя, притащил картонный ящик и водрузил его на столик с моими инструментами, раскрыл и выставил на мое обозрение целый ряд бутылок с пивом. Я поморщился и сказал, что не пью — врач после ранения запретил. Юра опять махнул рукой и сказал: «Ерунда, этим врачам верить нельзя, они за деньги что угодно скажут, выпей немного». Я отхлебнул из горлышка, ничего кроме легкой горечи не почувствовал. Правда, когда Юра стал рассказывать о своих приключениях в этом дачном поселке, я ощутил в теле небывалую легкость, и стал работать еще быстрей. Когда Юра описал почти всех «бабулек» нашего «дома престарелых», как он выразился, я закончил почти всю работу, которую наметил на сегодня и выпил пятую или шестую бутылку пива.

Потом, когда нам с Юрой всё стало нипочем, он предложил мне сесть за руль машины и прокатиться по улицам дачного поселка. Он показал мне что крутить и на что нажимать, я безо всяких сомнений устроился на месте водителя и стал управлять автомобилем так, будто всю жизнь только этим и занимался. Машина послушно выполняла мои команды, мы с ней слились в единое целое — и вот уже выехали за ворота, пронеслись по дороге по направлению к шоссе, выскочили на трассу, проехали километров десять и вернулись обратно домой.

— Да ты классный водитель! — кричал Юра, возбужденный быстрой ездой и пивом.

— Я и сам это только что понял, — удивленно ответил я. — Наверное, в прошлой жизни, до ранения, мне приходилось водить.

Тут и появились Кира с Ниной. Юра почему-то испугался и, поздоровавшись, бочком ретировался. Я же встал у почти законченного забора и замер в ожидании похвалы: вон сколько успел сделать! Но вместо лестных слов, мне пришлось выслушать лекцию о вреде пьянства и мнение Киры о водителе Юре, как ненадежном работнике и выпивохе, который еще и спаивает работника, который так недешево ей достался. Всю эту длинную речь она произнесла, указывая пальцем с кроваво-красными длинными ногтями на череду пустых темно-коричневых бутылок, голосом скрипучим и неприятным.

Над домом повисла черная грозовая туча. Я даже стал подумывать, а не сбежать ли мне отсюда. Паспорт остался при мне, забросать вещи в сумку, книгу не забыть — и махнуть через забор в сторону церкви, где отец Борис и матушка Елена подскажут, куда податься. Юра между прочим, сказал, что руки у меня золотые, парень я трудолюбивый, а одиноких дамочек — хоть отбавляй, на мой век хватит, так что я могу устроиться в любом месте и не хуже, чем здесь у Киры. Но тут, словно почувствовав неладное, вышла из дома Кира, как всегда с милой улыбкой, в бусах и с большой чашкой малины со сливками — её любимого лакомства. Чашку Кира Львовна протянула мне и сказала, что она не обижается, это всё Юра, а я как был «милым послушным мальчиком» так и остался.

Я рассказал, что ездил на машине и вспомнил как нужно водить. Она растерянно улыбнулась, покачала головой, а потом сказала, что пожалуй это хорошо, теперь не надо будет зависеть от непутёвого Юры, а мне она вполне доверяет, надо вот только права мне купить, но это небольшая проблема, позвонит кому нужно и принесут. Подождала, пока я съем розовую малиновую кашу, взяла обратно чашку, погладила меня по затылку и, напевая, удалилась в дом.

Видимо, чтобы совсем загладить неприятные впечатления от внезапного раздражения, Кира за ужином протянула мне три папки с названием книги на обложке — «Посланник» — и сказала, что чуть-чуть почитала книгу, и ей понравилось. Зная, что Нина иногда ходит в церковь, я спросил, когда там будет ближайшая служба. Она сказала, в субботу вечером. Я напросился ее сопровождать: мне нужно вернуть книгу матушке Елене. Кира обаятельно улыбнулась и сказала, чтобы я спокойно заканчивал строительные работы, а книгу она сама отнесет: пора возвращаться в город, дачный сезон закончился. История со срочным бегством Люды подальше от матушки Елены и отца Бориса, кажется, повторяется. И чем священник им так не угодил?

Незнакомка

Переезд в городскую квартиру добавил суеты. Мне приходилось заниматься мелким домашним ремонтом, поездками на рынок и по магазинам. Но эти заботы не смогли отвлечь меня от книги «Посланник» — я будто мысленно переселился на страницы, в то время и пространство, в котором духовно близкие мне люди искали, находили, неистово любили Иисуса, кроткого, любвеобильного, всемогущего и сладчайшего…

В доме я обнаружил множество стеллажей с книгами. Кроме научных, там имелись сотни книжек самых разных авторов. Как голодный на обильный пиршественный стол, набросился на это богатство, интересуясь то у Киры, то у Нины, что тут самое интересное. За несколько месяцев проглотил не менее тысячи книг — и наконец пресытился. Понял я, что из всего изобилия, перечитать хочется лишь три-четыре, остальные — в лучшем случае пусты, в худшем — ядовиты. Книги для светских авторов — нечто вроде интеллектуальной игры, словесного покера, поля для соперничества в тщеславии, гордыне. Ничего подобного «Посланнику» по силе воздействия, по реальной духовной пользе так и не нашел.

Киру порой настигали приступы ревности. Да, она ревновала меня к книге, автомобилю, молоденьким продавщицам, соседям и даже собственной домохозяйке Нине. Воспитание и трезвый рассудок помогали ей справляться с беспокойством, да и мое глубокое увлечение книгой сообщили мне нечто вроде непреклонности, вполне способной в случае помехи с её стороны всё оставить и уйти из профессорского дома в неизвестный мир, полный непостижимых тайн. Во всяком случае, прокормить себя и обеспечить жильем я уж как-нибудь смогу.

Однажды в тексте «Посланника» я наткнулся на слово о преподобном Силуане Афонском. Юрин упоминает многих святых, цитирует их афоризмы, но в тот день именно преподобный Силуан будто обжег меня. В кабинет вошла Нина с чашкой чая, я спросил ее, где в Москве можно найти икону этого святого и книгу о нем.

— Знамо дело, на Афонском подворье. А кстати, завтра день памяти старца Силуана. Можем сходить, если хочешь.

— Так ты тоже знаешь старца?

— Так кто же его не знает! Силуан Афонский был из русских крестьян, писал понятным языком. Он всем угодил, и простым и ученым, Зря что ли его книгу батюшки распустили на цитаты.

— Конечно, хочу в гости к Силуану! Идем завтра же!

Утром после кофе мы с Ниной под ревнивое сверкание карих очей Киры вышли из дома и поехали на Таганку. Выйдя из метро, спустились к реке, свернули на Гончарную улицу и, прошагав с километр, подошли к белой крепостной стене. Ворота были заперты. Мы зашли в башенку рядом и спросили у послушника, что стоял за прилавком, почему закрыто подворье, особенно в такой день.

— Это маленький монастырь со своим уставом. У нас тут всё делается по-монашески. Если ворота закрыты, встань перед ними и читай Иисусову молитву, пока вратарник не услышит и не откроет. — И протянул нам монашеские четки. — Вот, возьмите, это как раз для Иисусовой молитвы.

Мы с Ниной встали у закрытых врат, на всякий случай постучали, но безуспешно. Опустили головы и погрузились в молитву, перебирая узелки шерстяных четок. Где-то по окончании четвертого десятка, ворота вздрогнули и открылись.

— Ладно входите, опоздавшие, — проворчал суровый бородач в черном подряснике. — Раскричались на всю округу!

Мы с Ниной, несколько смущенные этим его «раскричались», ведь мы молились молча, вошли на территорию подворья. Архитектура строений, цветы и деревья — всё казалось греческим, с тем сладковатым восточным колоритом. Иконы в храме, свечи, аромат ладана, византийские распевы — только подчеркнули афонский монашеский дух, витающий здесь.

Меня неудержимо повлекло в правый придел, где из золотистого сияния на прихожан смотрели глаза святого. Я приблизился к иконе и прочел «агиос Силуан». Значит, это ты, старец Силуан меня так властно призвал. Спустя некоторое время я понял, что разговариваю со святым, как с живым человеком. Отошел от иконы только по окончании службы. В душе стоял невероятный покой, словно моя порхающая вера опустилась на камень и превратилась в незыблемую твердыню. На свечном ящике купил книгу старца, тут же раскрыл, прочитал первую строчку — да так и не смог оторваться. Шел рядом с Ниной, она меня направляла, чтобы я ненароком кого не сбил, а я читал и читал…

Переделав, наконец, срочные домашние дела, я стал свободней, и мне удавалось выкроить время на одиночные прогулки по городу. При этом ловил себя на том, что подсознательно ищу те улицы, по которым ходили герои «Посланника». Если автор описывает какие-то места, должен же он там хоть иногда появляться, думал я. Так ходил пешком, выискивая знакомые по книге магазинчики, кафе, заросли кустов, необычные деревья, старые дома со старинными парадными, колоннами по фасаду. Иногда казалось — вот оно! И только присмотревшись попристальней, понимал: ничего подобного, не то.

Зато нашел отрезок бульвара, который очень походил на то место, где меня убили в навязчиво повторяющемся ночном кошмаре: вот кусты сирени, ряд стареньких лавочек, такое знакомое небо и таинственное ощущение моей причастности к этому месту. Одна из лавочек мне показалась «тёплой» — будто сидел тут не раз. Когда я опустился на ее выгнутые бруски, будто все тело вспомнило привычные ощущения, каждая мышца отозвалась добрым теплом. Довольно продолжительное время я просто сидел и прислушивался к себе, может что отзовется и подскажет…

…Вот тогда-то и подошла ко мне женщина лет тридцати в клетчатой юбке.

— Песочек! — воскликнула она, улыбаясь.

Я вскочил и замер.

— Песочек, дорогой мой, что с тобой? — Кажется, моё напряженное молчание её удивило. Я же в эти секунды вовсю прислушивался к себе, пытаясь понять кто это, и что нас может связывать. Очень глубоко внутри — я даже не подозревал такую в себе глубину — вспыхнуло крошечное пламя, затухло и остался легкий ноющий ожог и струйка тепла, стекающая вниз.

— Простите, мы знакомы? — наконец, нашелся я. — Вы понимаете, со мной тут что-то произошло…

— Знакомы! — сдавленно вскрикнула женщина, прикрыв рукой рот. На лице остались одни глаза, широко распахнутые, удивленные, наливающиеся дрожащей слезой. — И ты спрашиваешь, знакомы ли мы?

— Простите меня… Вы понимаете, со мной тут произошло… — снова попытался я что-то объяснить.

— Да как тебе не стыдно! Предатель! Я тебе этого никогда не прощу!

— Послушайте, послушайте, — вклинился я, умоляюще. — Я не помню, понимаете… Я ничего не помню!..

Женщина отвернулась и быстрым шагом удалилась в сторону огромной арки. Темный зев этого архитектурного сооружения мне что-то смутно напомнил, но я отбросил мысли, пытаясь догнать убегающую женщину. Она лишь на миг обернулась, что-то вскрикнула и скрылась во тьме. Преодолев гулкое пространство арочного свода, я оглянулся — никого. Двор оказался совершенно пустым. Под высокой березой нашлась лавочка, я присел, пробежался глазами по темным окнам — никого. Посидел еще с полчаса, думал, может она успокоится, выйдет и объяснит, наконец, кто она и почему назвала меня песком, нет — Песочком.

Вернувшись домой, я открыл книгу, пролистал и нашел ту страницу, где парень встречает девушку своей мечты. Там были и огромные влажные глаза, и клетчатая юбка из шотландки, и двор, в который можно попасть с бульвара через арку. Но и в книге они встретились только раз, и девушка пропала из виду главного героя. Он искал ее, но так и не нашел. Что было на самом деле? Неясно. Может, автор намеренно скрыл тайну их отношений? Что-то уж больно там много недомолвок, таинственности. И я решил посещать это бульвар, пока не встречу незнакомку и с ней не объяснюсь.

Спустя четыре дня и три ночи, у моей лавочки на бульваре появилась Людмила, бывшая хозяйка. Поначалу-то я не узнал ее: на ней была надета незнакомая одежда, на лице краска, даже выражение лица стало чужим. Она подсела ко мне, взяла под руку и прижалась к моему боку.

— Борька, ну ты на меня не в обиде?

— За что?

— Ну как, я же тебя вроде как другой продала.

— Как это продала?

— А ты не понял? — удивилась она. — Ну тогда нечего и объяснять. Все в порядке?

— Да, все хорошо.

— Я тут живу недалеко. Может, по старой памяти зайдешь?

— Нет, не могу, прости.

— Понимаю. Тогда послушай. Я от тебя кое-что скрыла.

— Разве?

— Да! Дело было так. Ехала я на такси из ресторана, где мы справляли юбилей подруги. Смотрю — сидит на газоне и смотрит в небо мужик в белом костюме. Я остановила такси и предложила довезти тебя до дома. А ты был вроде как в беспамятстве. Может, поэтому согласился. Я привезла тебя домой, а утром увезла на дачу. Ты мне понравился, понимаешь!

— А как же травма головы? Операция на мозг? Частная клиника?

— Да не было этого! Ты и без дырки в голове был, как дитё без ума и памяти. А что с тобой случилось в тот вечер, я до сих пор не знаю. Прости, а?

— Ладно, Люда, забыто. У меня в душе к тебе осталась лишь благодарность, так что не мучайся зря. Спасибо тебе за всё.

— А я смотрю, ты в полном порядке! Одет с иголочки, пахнешь дорогим парфюмом, весь такой лощёный. Борька, а ты помнишь наши малиновые ночи? Разве нам с тобой плохо было? Поди с этой теткой у тебя не так?

— Кира не «тетка», Люда, она — интеллигентная добрая женщина. После смерти мужа совершенно одинока, а я ей как приёмный сын. Так что у нас никаких малиновых ночей не было.

— Бедненький! Так может, зайдешь ко мне, вспомним молодость?

— Прости, Люда, нет. Мне умные люди объяснили, что это плохо. К тому же, я до сих пор ищу свою прежнюю семью. Должна же она быть где-то. Может даже здесь, рядом…

— Ладно, как хочешь. На вот тебе, на всякий случай, визитку с телефоном. Захочешь, позвонишь. Прости еще раз. Пока!

Людмила удалилась незнакомой вихляющей походкой. Я повертел визитку и выбросил в урну. Моя знакомая незнакомка в клетчатой юбке опять не появилась. Хоть и чувствовал, что она за мной наблюдает.

И все-таки я дождался! Высидел! Читал газету и наблюдал поверх верхнего среза, как она издали увидела меня и стала нерешительно приближаться. Женщина дважды останавливалась, оглядывалась, видимо, в ее душе происходила борьба: обида и любопытство, симпатия и гнев — схватились намертво. Мне ничего не оставалось, как молиться о том, чтобы ее Ангел победил и склонил к милосердию. «Господи, Иисусе, помилуй нас! Ангел хранитель, помоги нам!», — повторял я мысленно, настойчиво и непрестанно. И она подошла. Я встал и улыбнулся:

— Простите, мне очень жаль, но я на самом деле потерял память и ничего из прошлого не помню. Я буду очень признателен, если вы поможете мне вспомнить хоть что-то.

— Песочек, неужели ты забыл всё, что у нас было? — жалобно протянула она. — Разве можно такое забыть?

— Мне очень стыдно… Но я даже мать родную не помню… Даже имени своего не знаю. Кстати, как зовут меня и вас?

— Так ты сам предложил такую игру: у нас новая жизнь, и все прошлое как бы не существует. Ты придумал нам с тобой новые имена: себе — Дик Сэнд, а мне — Мила.

— Так вот почему Песочек — это «сэнд» в переводе на русский. А Мила — тоже понятно — ты на самом деле милая девушка, — сказал я облегченно, незаметно для себя перейдя на «ты».

— Ну да! — наконец, улыбнулась она, и огромная глыба нашего отчуждения растаяла и рухнула. — Так что же с тобой случилось? Почему всё забыл?

— Я и этого не помню. Поначалу-то я думал, что меня ударили по голове, и потеря памяти произошла в результате травмы мозга, но тут недавно подошла ко мне одна женщина, которая меня подобрала, когда я был в бесчувствии…

— А я видела ее! Прости, но я уже давно за тобой наблюдаю из окна. Видела и ту женщину. Мне показалось, она тебя пригласила на свидание, а ты ей отказал.

— Примерно так и было. Она меня тогда подобрала и увезла к себе на дачу. Там я и жил с ней с полгода. Работал на огороде, ремонтировал дом, помогал делать заготовки на зиму.

— Так ты у нее в рабстве что ли был, Песочек?

— Сейчас и я так думаю, а пока жил на даче, мне казалось, что она моя спасительница. И, знаешь, я был очень ей благодарен. Да и сейчас, пожалуй, благодарен.

— Надо же!.. Ты в своем репертуаре. Тебя обманывают, используют, а ты их оправдываешь и прощаешь.

— Да. Единственное, что я вспомнил про себя, это то, что я христианин. И эти оправдание и прощение — вполне по-христиански.

— Да, верно, ты даже прикасаться к себе не позволял. А мне так нравилось тебя касаться, хотя бы пальцами — твоих пальцев. Я от этой малости была на небесах от счастья.

— У нас с тобой была?.. — я осекся. — Мила, у нас с тобой — любовь?

— Еще какая! Хм… Платоническая! Ну ладно, Песочек, вставай, пойдем ко мне в гости.

— Пойдем. А ты еще про меня расскажешь?

— Конечно. Только, знаешь, ты ведь сам говорил, что у нас с тобой новая жизнь, а старую нужно забыть.

— Но хоть что-то о моей семье ты можешь рассказать?

Мила открыла дверь и по длинному коридору провела меня в комнату с окном на бульвар. Отсюда хорошо просматривалась скамья, ставшая на время моим наблюдательным пунктом.

— О семье, говоришь? Ты сказал, что чувствуешь себя там чужим. Ты мог уехать на месяц, другой, и никто даже не хватится тебя, не поинтересуется, куда ты пропал. Что-то вроде этого… Да ты сам не позволял расспрашивать себя о том другом мире, в котором ты жил до нашей встречи.

Мы пили чай с малиновым вареньем, играла тихая приятная мелодия. Мне было удивительно уютно и хорошо с девушкой Милой. Она смотрела на моё лицо, ловила каждый взгляд, каждое движение рук… Она казалась мне весьма красивой женщиной и тонко чувствующей натурой, от нее даже пахло как-то очень по-родному. Но то, ради чего я искал встречи с ней, так и не получил. Мила не ответила на вопрос: кто я и откуда.

На моем лице, видимо, отразилось разочарование, я сделал невольное движение по направлению к двери, Мила вцепилась в мою руку и стала поспешно что-то говорить. Поначалу я мало что понимал, потом, скорей сердцем чем умом, проникся торопливой исповедью.

— Ты говорил, что любишь жену, это чувство мучительно, это как истекающая кровью рана. Каждый миг, проведенный с ней, — тяжкий душевный труд. Когда мы встретились, я вся подалась к тебе, ничего не требуя взамен, только бы ты иногда бывал у меня. Мы просто болтали, ты сидел в этой комнате и пил чай или ел суп, а я за тобой ухаживала. Нам просто было хорошо вместе. Ты здесь со мной отдыхал, а я тихонько любила тебя.

Однажды ты пришел расстроенный. Ты похоронил друга, тебя кто-то предал, началась полоса безденежья и болезней. Ты был такой обессиленный и смертельно усталый. Я напоила тебя чаем с медом, положила на кровать и ты мгновенно уснул. А я сидела рядом с молитвословом в руках и, глядя на икону Пресвятой Богородицы, молилась как в последний раз. Мне показалось, что в полночь произошел перелом болезни. Ты перестал стонать и вздрагивать, успокоился, задышал глубоко и спокойно, даже улыбнулся. Тогда и я свернулась в кресле калачиком, укрылась пледом и отключилась. Утром ты проснулся здоровым и спокойным, а я будто взяла на себя твои болезни, свалилась с температурой за сорок. Тогда уже ты стал ухаживать за мной.

Вспомнил, как в детстве мама кормила тебя больного черной икрой, поила чаем с лимоном. Ты нашел в холодильнике брусок паюсной икры, привезенный с Амура братом, настругал тонкими пластинками и соорудил бутерброд, разрезал на крошечные квадратики. Сбегал в овощную палатку и вернулся с огромным желтым шариком. Выдавил в чашку половину лимона, долил медом и кипятком. И стал кормить, как маленькую. Мне было так приятно! Никто после смерти родителей меня так не кормил, так не заботился. Господи, что же мы все такие брошенные, несчастные!.. А когда рано утром проснулась — тебя дома уже не было, а на столе нашла записку. Тебя срочно вызвали по работе. И ты пропал. Тебя не было год. А теперь нашелся и вдруг такое — ничего не помнишь.

Мила еле сдерживала слезы, глаза опять стали огромными и влажными. Мне нужно бы ответить как-то, но сердце предательски молчало — не было там любви к этой одинокой женщине. Сочувствие, симпатия, благодарность — но не любовь. Видимо, сердце мое принадлежало той, кто продолжал оставаться женой, той, кто мучила меня. Как найти эту женщину? Сам того не желая, я произнес эту фразу вслух, Мила сникла и чуть слышно произнесла.

— Не знаю, ты ничего не открывал: ни адреса, ни телефона, ни имени. Ты оберегал ее покой. Ты оберегал семью от всего постороннего. Так что, Песочек, сам виноват.

Посещение издательства

В здание издательства «Святой Горец» я входил с огромным сомнением. Слишком это просто, твердил внутренний голос, чтобы здесь открылась тайна загадочной книги. Впрочем, возможно, моя внешность сообщит работникам издательства необходимую степень уважения и развяжет языки. Кира Львовна перед выходом из дома успокаивала меня:

— Поверь, мой мальчик, ты выглядишь в этом английском костюме от Hackett, как настоящий джентльмен. И не забывай, на свежем воздухе при правильном питании ты возмужал и стал солидным мужчиной, к тому же этот бронзовый загар, борода и твои затемненные очки от Gucci делают тебя и вовсе привлекательным. Надеюсь, мне не придется разыскивать тебя в домах на Рублевке.

— На какой Рублевке?.. Нет, что вы, Кира, меня сейчас волнует только книга и то, что можно узнать об авторе, — бормотал я рассеянно, собирая в сумку Malberry всё, что может понадобиться для дела.

— Надеюсь, что так, — сказала хозяйка на прощание, слегка коснувшись моей щеки сухими губами.

Перед выходом из дому я посмотрелся в зеркало в прихожей. Оттуда меня пристально разглядывал плечистый полноватый мужчина с длинными волосами с проседью, небрежно собранными сзади в модный хвост, ухоженной бородой, с белоснежной улыбкой — триумфом современной стоматологии, в элегантном светлом костюме, оттенявшем загар, но с трудом скрывавшем выпирающий живот любителя позднего ужина за обильным семейным столом.

В секретариате издательства милая девушка сказала, что директора нет и скорей всего сегодня не будет. «Ну вот, — подумал я, — первое препятствие. Господи, помоги!» Пустой кабинет главного редактора с табличкой «Гл. ред. Пищикова Роза» оказался нараспашку, я позволил себе войти, присесть на стул посетителя. На столе покоилась открытой распечатка трудов святителя Иоанна Златоуста. Красным карандашом вычеркнуты целые абзацы:

«Страсть к деньгам… сильнее и неистовее других страстей и может причинить больше скорби не потому только, что жжет сильнейшим огнем, но и потому, что не поддается разумному облегчению и гораздо усерднее.

Пристрастившиеся к деньгам неизбежно бывают и завистливы, склонны к клятвам, вероломны, дерзки, злоречивы, исполнены всех зол, хищны и бесстыдны, наглы и неблагодарны.

Сребролюбец есть страж своего имения, а не владелец; раб, а не господин. Для него легче отдать часть своего тела, чем уделить сколько-нибудь из своего богатства.

Кто стал служить маммоне, тот уже отказался от служения Христу».

Что-то долго нет хозяйки кабинета, чтобы ее поторопить, я принялся читать «Отче наш». Будто услышав мой зов, вошла молодящаяся женщина с кошачьими повадками и, оглядывая меня с ног до головы, нежно промяукала:

— Добрый день! Чем могу помочь?

— Здравствуйте, Роза, — обратился я к женщине, надеясь, что она и есть главный редактор. — Меня зовут Борис Иванович.

— Очень приятно, — расплылась она в очаровательной улыбке, томно растягивая слова. — Я вас очень внимательно слушаю.

— Видите ли, Роза, — решил я идти напрямик. — Я прочел одну замечательную книгу вашего издательства и хотел бы поговорить с автором. У меня к нему масса вопросов.

— Что за книга? — по-прежнему улыбаясь, промяукала женщина. — Как название?

— «Посланник».

Не успел я договорить слово, как увидел мгновенное превращение ласковой кошечки в разъяренную пантеру. Она вскочила, с треском закрыла входную дверь и нервно закурила. В тот миг я почувствовал на себе прожигающий взгляд, полный ненависти. Что такого я сказал, чем вызвал столь негативную реакцию? На немой вопрос ответила она сама:

— Вы что, все с ума посходили! — заскрипела она изменившимся голосом. — Написал какую-то галиматью полный невежда без литературного образования, а вы и рады его до небес возносить!

— Простите, не могу с вами согласиться, — мягко осадил я разъяренную пантеру. — Книга весьма полезная, к тому-то написана интересно, что в наше время случается редко. А насчет образования… — Дальше, как бывало прежде, сошло на мою глупую голову озарение, будто луч света пробился сквозь пласт мрака, слова полились сами собой: — Простите, Роза, какое-такое литературное образование было у Льва Толстого, Бунина, Достоевского, Чехова, Платонова? Продолжить?.. Там, среди «недуочек» еще Хемингуэй с Бредбери, Бродский со Стругацкими…

— Прекратите! — взвизгнула Роза, выпустив наружу все имеющиеся в наличии острые шипы. — Этот ваш Юрин пишет, как холоп и о холопском.

— Простите, вы о смирении так изволите выражаться? Так это основополагающий принцип Православия.

— Кто вам сказал? — прошептала она, схватившись за горло.

Глаза её, минуту назад такие ласковые и выразительные, превратились в два прыгающих уголька. Я вспомнил, что Алексей описывал в книге этот взгляд гордой самовлюбленной женщины, впавшей в безумие, и понял причину ее столь явного возбешения: смирение такому типу людей, как нож острый — это прямая противоположность их горделивой сути.

— Простите, ради Христа, можно последний вопрос? — чуть не шепотом произнес я.

— Ну что еще? — раздался скрип.

— Это вы, Роза, у Иоанна Златоуста вычеркиваете слова о сребролюбии?

— Да, я же редактор!

— И не страшно? Святого поправлять не страшно?

— Вон отсюда!..

Кажется, больше мне делать в этом кабинете нечего. Я встал и перед тем, как покинуть недружелюбное место, оглянулся и кивнул на прощанье. Женщина проводила меня ненавидящим взглядом. Куда теперь? Господи, помоги!

Я медленно поплелся по коридору, рассматривая надписи на дверях, ожидая хотя бы чего-то. И дождался. Дверь с табличкой «Склад» оказалась полуоткрытой, оттуда попахивало вином, слышался разговор мужчин. Неясно по какой причине, меня туда потянуло, будто услышал невысказанное приглашение. Я робко заглянул в комнату и встретился с веселыми глазами четверых бородачей.

— Что стоишь, как неродной, заходи! — воскликнул один из них. — Ух ты! Наверное, покупатель или спонсор?

— Здравствуйте, господа, — поприветствовал я честное собрание. — Скорей, читатель.

— Да? А что читаешь, если не секрет?

— Вашего автора, Алексея Юрина. Очень мне его «Посланник» понравился.

— Не тебе одному, — хмыкнул бородач. — Только ты это нашему глав-вреду не ляпни, она его ненавидит! Верно, глубоко и беззаветно.

— Уже ляпнул, — кивнул я обреченно. — А за что ненавидит, как вы думаете?

— Во-первых, книгу выпустили без нее, пока она гуляла отпуск. Роза бы точно зарубила! А во-вторых, там же Алексей пишет о смиренных женщинах, их почитает, а она у нас — убежденная эмансипэ! А женщина, как говорит мой духовник, по сути своей «предложение сложноподчиненное»! Садись, примем на рамена. Правда, у нас тут на донышке…

— Я могу внести свою лепту, если позволите, — робко предложил я, выставляя серебристую коробку из Мексики, прихваченную из домашнего бара, дополнив настольную композицию парой консервных банок и тремя апельсинами.

— Вот это другой разговор! — воскликнул самый веселый бородач, хлопнув меня по плечу. — Сразу видно, наш парень, без симптомов прелести и фарисейства.

— Только, друзья, — с прискорбием сообщил я, поникнув головой, — простите, мне пить нельзя, у меня, как сказал батюшка, на спиртное вечная епитимия. Простите…

— Ах, ты… бедный ты наш, — погладил он меня по тому же плечу, которому достался энергичный удар хлопка. — Сочувствую! Витька вон тоже, — кивнул он на соседа, — как женился, так сократил потребление до канонических ста граммов, но мы к нему без претензий. Да ты не горюй! Не позволим пропасть твоей законной доле, мы по-братски возьмем твою тяготу и понесем во светлые дали. Жэка, наливай!

Мы познакомились. Кроме женатого трезвенника Виктора за столом со мной сидели самый шумный и общительный Илья, чуть менее шумный Коля и слегка задумчивый Женя — он отмечал 30-летний юбилей, третий день подряд. Выдержав приличествующую моменту паузу, я продолжил расспрос. Оказалось, я далеко не первый фанат, приходили другие почитатели Юрина, только все больше непьющие дамочки в платочках, с которыми разговаривать этим четверым было малоинтересно. Они выдавали им книгу-другую и спроваживали ни с чем. Оказывается, бородачи и сами почти ничего не знали о Юрине — он человек-загадка. Ну что ж, купил и я три экземпляра.

— Ну что, пойдем? — Поднялся Игорь.

— Куда? — с затаённой надеждой спросил Виктор.

— На нерест…

Собрался и я было возвращаться домой не солоно хлебавши. Но когда мы с мужчинами вышли на улицу, Илья поймал такси, посадил рядом с собой Виктора с Колей — и мы с Женей остались вдвоем. Он дождался, пока ярко-желтая машина скроется за поворотом, схватил меня за плечо и заговорщицки прошептал:

— Пойдем ко мне. Я вижу ты, Борис, парень свойский. У меня кое-что есть для тебя.

— Что есть? — забормотал я, не веря своему счастью. — Куда пойдем?

— Тут рядом…

Пройдя с полкилометра по тротуару мимо старых купеческих особняков, Илья свернул в подворотню и, показал на одну из входных дверей.

— Нам сюда, — сдавленно прошептал он. И вдруг его прорвало: — Вот ты говоришь, «Посланник» тебе понравился. А мне, Борька, он всю жизнь перевернул! Можно сказать, с головы на ноги меня, урода, поставил. Вот тут, — похлопал он себя по лбу, — мой умственный хаос Алёшка выстроил в систему и всё четко разложил по полочкам. Ты не представляешь, кем я был до Юрина! У меня вот тут, — он снова ударил по лбу кулаком, — всё было всмятку: католичество, ислам, буддизм, агни-йога, неоязычество — вперемешку, как винегрет, по слову святителя Игнатия Брянчанинова… Читал?

— Да, «Отечник» и «Аскетические опыты».

— Молодец! Я ж говорю: наш парень! Братуха!

Женя открыл дверь, обитую кожей, и впустил меня в просторный коридор. Предложил на выбор три пары шлепанцев и кивнул:

— Нам сюда. Это моя келья. Домашние сейчас на даче, нам никто не помешает. Садись к столу, на этот стул, я — в рабочее кресло, и начнем. Только сейчас кофе налью.

Он взял с подноса разномастные чашки, сыпанул в них бурого порошка из банки, добавил сахарного песку, налил из термоса кипяток и придвинул вазочку с печеньем. Мы пригубили крепкого кофе, молча отхлебнули по несколько глотков бодрящего напитка, Женя встал и прошелся с чашкой в руке по комнате.

— Ты вот что, Боря, никому о нашем разговоре не сообщай. Всё, что я скажу, должно остаться между нами.

— Обещаю.

— Я подумал, подумал и знаешь, что на ум пришло? Кроме нашей Роза-вой мегеры и еще парочки недоброжелателей в нашем издательстве, у Алешки Юрина может быть много врагов.

— Да почему, Женя? — вырвалось у меня, — Алексей пишет светло и радостно, в книге столько надежды, столько любви!.. Ну, скажи на милость, откуда в этих розах-мимозах столько ненависти к нему?

— У нас это называется просто: бесняк. Любое доброе дело обязательно приносит неприятности. А Юрин не просто доброе дело сделал на сто рублёв, а с Божьей помощью написал и издал книгу, которая многих — ох как многих! — вывела из духовной комы и привела в Церковь — единую, святую, апостольскую. Понимаешь, Борька, он один! Он монах по сути. Он «один в поле воин»! Мы ему не помощники, мы ему не защитники, мы можем только читать его книги и пытаться понять, что он туда вложил с Божьей помощью, какую силищу залил!

— Постой, ты сказал «книги», — удивился я. — Но разве еще что-то его издавалось?

— Да, еще четыре книги. Правда тираж был мизерный, поэтому они разошлись по книжникам. Они еще на Лешкиных книгах такие барыши наварят, мама не горюй!

— А как бы мне их почитать? — Я поймал себя на заискивающих нотках.

— Очень просто. Пока я принимал участие в редактуре его книги, мы подружились, я Лешке бесплатно создал сайт и туда закачал тексты. У тебя интернет есть?

— У моей хозяйки есть. Думаю, она не откажет.

— Тогда я дам ссылки. Скачивай, читай, распечатывай… На вот диск, тут все нужные ссылки, — он протянул мне маленький диск в зеленой коробочке. — Только Борис, не для этого я тебя позвал. Понимаешь, я сразу, как увидел тебя, как услышал, понял, что ты не просто так к нам пришел.

— Почему?

— Те, кто приходили до тебя, отличались… А ты сразу своим стал. Ты меня не пытай, почему и как. Просто я вот этим органом, — он указал пальцем на область сердца, — почуял: этот парень у нас не просто так оказался. Он как тот Посланник из книги Юрина — пришел, чтобы зажечь факел и нести людям свет. Вот именно! Ты, Борис, посланник! Посланник!..

— Не знаю что и сказать, Жень. Ты понимаешь, я ведь умер и воскрес. На меня было совершено нападение, ударили по голове, и я потерял память.

— Когда это случилось?

— Думаю с год назад, может чуть меньше.

— Как раз в это время Алешка Юрин пропал, — сказал Женя тихо и пристально на меня посмотрел.

— Что ты имеешь в виду?

— Да так, ничего… Алешу я видел живьём всего-то секунд десять. Он вошел в кабинет директора прямо во время оперативки, положил на стол рукопись, а нас директор сразу выгнал. Ты понимаешь, он всё делал, говорил и писал так, словно у него за спиной стоял целый полк ангелов. В Евангелии есть такие слова о Спасителе: говорил «как власть имеющий». Вот и у Алексея Юрина была такая власть не от мира сего.

— Почему была?

— Потому что год назад он пропал. Его искали не только читатели, но и родичи, и друзья. Мы и в милицию обращались и в службу безопасности, и даже к братве. Словно растворился, растаял! — Женя снова рассмотрел меня с ног до головы, помотал головой. — Нет-нет! Он был худющим, сутулым, с лицом аскета, бледным, раза в три тебя худей и на полголовы ниже. Нет!.. А еще у него была такая манера — он всё делал просто и бесхитростно, но «как власть имеющий». У него был сильный духовник и прародители святые.

— А я своих не помню… — вздохнул я.

— Такое не забывается! — почти крикнул Евгений. — Духовник со дна морского свое чадо вымолит. Это тебе не сосед по коммуналке… Знаешь, чем он взял нашу директоршу? Именно этой силой, которая за его плечами угадывалась, словно ангелы его окружали. Ведь наша Милена по прозвищу Миледи сначала выгоняет автора, а потом, если тот проявляет настойчивость, тогда только отправляет к Розе на порку.

А Леша как вошел, как бросил рукопись на стол, так Миледи и обмякла, как ее прототип от шарма д'Артаньяна…И нас всех выгнала. А еще мне стало известно, что Лешка тогда в рукопись конверт с долларами сунул и, скорей всего, Миледи их сразу учуяла. Хотя не факт, что конверт сыграл главную роль. Мне авторы говорили, что она иной раз деньги брала, а книгу не издавала. Тянула с полгода, крутила деньги, а автору говорила: книга в работе, просто очень большая очередь, жди, терпила. И авторы ждали. А через полгода возвращала деньги и разводил руками: наш духовник не благословил, прости, мол, мы люди подчиненные.

А с Лешкой все было совсем не так! Он и вошел, как генерал, и не просил, а просто сказал: вы должны это издать! И всё! Даже отсутствие Розы не помешало. За три недели книгу издали — в рекордные сроки. Когда Миледи нужно, она может горы своротить.

— Да, Женя, я тоже это почувствовал, — сказал я. — В каждой строчке книги Алексея живет некая-то таинственная сила, очень добрая и светлая. Сила любви! Да.

— Ты тоже?.. Это потому, брат, что мы все — он, ты, я, читатели его и даже Миледи — связаны одним духом. Быть может лишь на время — но связаны. Скажем так: на время совершения какого-то богоугодного дела, например, издания и распространения «Посланника». Ведь сколько людей книга перевернула — уму не постижимо.

— Меня-то уж точно!

— И меня! Так, давай вернемся к нашим делам. Я тебя пригласил сюда, чтобы сообщить нечто, что покрыто тайной. Об этом будем знать только мы с тобой. И, ради Бога, никому!..

— Я же обещал, Евгений.

— Тогда на вот тебе, — он открыл ключом сейф, что стоял под столом, достал оттуда пачку бумаг и протянул мне. — Ты хотел узнать о Лешке как можно больше, так вот получай.

— Что это?

— Когда я ему создал сайт, он завел на нем дневник. Знаешь, только для своих, зарегистрированных читателей. А пароль, который я ему присвоил, он не изменил. Однажды я по его просьбе заливал туда присланный текст и обложку его новой книги, обнаружил дневник и на всякий случай его скачал. Думал, надо сохранить, а то мало ли что: вирусы разнесут сайт, или кто взломает. Сам изменил пароль и ему новый сообщил. Однажды взял, распечатал дневник, открыл ради любопытства — а закрыть не смог, пока не дочитал до последней страницы. Знаешь, тогда мне очень многое открылось в Лешке.

Ведь он после издания книги «Посланник» буквально ушел в затвор. Мы с ним общались только по интернету. Даже после того, как Миледи выгнала нас из кабинета, я его ни разу живьем и не видел. А год назад он пропал. Ты, Борис, почитай Лешкин дневник. Может, он тебе поможет его найти и как-то связаться с ним. Уверен, вы подружитесь. Что-то в тебе есть такое, что было в нем — чистота, наивность, искренность, немощь и скрытая сила. Вы похожи духовно, хоть и разные внешне. Очень надеюсь, что я в тебе не ошибся, Борис. Пожалуйста, не подведи меня.

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал я с необъяснимой уверенностью, прижимая к груди пачку распечаток дневника. — Обещаю, Женя.

— В таком случае, Бог тебе в помощь.

Начало расследования

Вернувшись домой, я отсидел положенные полтора часа за ужином, затем, прослушал вместе с Кирой концерт фортепианной музыки. Мои же мысли были там, в моей комнате, где в столе покоилась папка с дневником. Наконец, «обязательная программа» завершилась, и я, пожелав хозяйке спокойной ночи, заперся в своей комнате и открыл дневник.

Вряд ли историю, изложенную довольно отрывисто, с большими временными пробелами, можно было назвать особенной. Алексей жил примерно так же, как многие парни его поколения. И все-таки ему открылась истина, он принял ее всем сердцем и за этот искренний порыв получил то, чего удостоились единицы. Он полюбил Христа всем существом. Он обрел готовность умереть за Спасителя в любой миг. Он даже истово желал умереть за Христа, как умирали первые христиане — с улыбкой на лице, подняв глаза к небесам, откуда сходят ангелы, забирая души, как жнецы собирают созревшие колосья. Сын Человеческий стал для Алексея альфой и омегой, отцом и учителем, кормителем и покровителем, другом, наконец!

Следующую неделю я перечитывал книги, написанные Юриным. И понял одну немаловажную вещь — дневник дополняет многие логические пробелы его поиска смысла жизни, поиска истины. Возможно, автор умышленно замалчивал какие-то страницы своей жизни, ведь люди, с которыми он конфликтовал, до сих пор живы, и он не пожелал предавать огласке их промахи, вольные и невольные обиды, череду предательств, получивших расхожее распространение в его среде.

И тогда у меня созрел план! Я, наконец, понял, почему Женя именно мне передал этот материал. Конечно, он мне поверил. Несомненно, он увидел наше духовное родство с таинственным Юриным, отшельником и сознательным мучеником. Но Евгений еще и почувствовал во мне способность написать то, что не смог Алексей. Моя задача отныне собрать разбитые разноцветные кусочки смальты в единое мозаичное полотно, которое станет летописью нашего времени через судьбу христианина, нашего современника, одного из нас.

Шаг за шагом я опишу путь современного христианина к Истине. И что-то мне подсказывает, что на этом пути я обрету себя самого, настоящего, истинного.

…А ночью ко мне снова пришел тот кошмарный сон. Только на этот раз всё произошло несколько иначе. Между мной и тем парнем в светлом костюме появилась стена, будто из бронированного витринного стекла. Вместо действующего лица мне выпала роль зрителя. Поначалу-то всё происходило как прежде, я спал и видел сцену из жизни, очень явно и чуть отстраненно.

Тем вечером сирень пахла просто головокружительно! Казалось, пронзительно-сладким ароматом густые высокие кусты, увешанные гроздьями лиловых соцветий, изо всех сил вопили о наступлении долгожданного теплого лета.

У меня случился весьма удачный день. Наконец получил я то, к чему так долго стремился. Мою работу оценил весьма серьезный человек и обещал помощь и поддержку. На душе было легко и светло, хоть вокруг быстро темнело. Казалось, весь мир, вся земля, весь воздух от травы до синего неба — всё, всё, всё — раскрылось и ответило на моё счастье: радуйся и веселись, ты это заслужил! Ты много трудился, был честен и бескорыстен, тебе удалось то, чего никто еще не делал. Сам Бог тебе благоволит, что еще!

На этом месте я вздрогнул и мысленно спросил, обращаясь к невидимому режиссеру: «Удача — в чём, в какой работе?» В остановленном кадре сквозь бронированное стекло ко мне проникли вполне живые ощущения. Телом и душой я почувствовал незримый свет, льющийся на меня сверху, из темного неба властным и кротким лучом. Вокруг меня воздух сгустился и стал насыщенным как после дождя с грозой. Передо мной образовалось облако плазмы, оно колыхалось, слегка перетекало внутренними слоями, даже едва заметно пульсировало тихим сиянием. В глубине таинственного, как бы фотонного сгустка родился звук, напоминающий далекую песню, вроде колыбельной.

Сияющий нежным светом звук преобразился в слово, потом в другое, в целую череду слов — родилась фраза, целая история человеческой жизни. Подчиняясь внутреннему приказу, я записывал слова на скрижалях своей памяти, потом — на листах папируса, позже — чернилами на белой бумаге и, наконец, пальцами на клавиатуре — так рождалась книга, так незримое превращалось в нечто вполне материальное, чтобы нести слова, излившиеся с небес, людям — тем, которые способны их вместить и принять.

…И надо же такому случиться, именно в тот миг, когда я — невесомый и пьяный от счастья — летел, плыл над землей, над тропинкой старинного сквера к звездам, этим блискучим, ярким глазам, зовущим в бездонное черно-фиолетово-синее небо — именно в тот миг меня убили…

На этот раз смерть этого человека — то ли меня самого, то ли двойника — показалась мне вполне логичной и даже заслуженной, как золотая медаль чемпиону, как венец — мученику, как достойное завершение земного пути христианина. Может быть поэтому я проснулся с легким сердцем, наполненным светлым чувством благодарности. Сомнения отброшены, мне доверено большое нужное дело, которым я буду заниматься в меру своих сил и той помощи, которая в иной реальности сошла на меня с небес.

Кира услышала о моих планах написать книгу и… обрадовалась: мальчик будет сидеть дома и писать нечто научное. Это знакомо, именно этим занимался ее покойный муж. И уж Кира Львовна хорошо знала, насколько такая работа поглощает время и силы человека, так что поводов для ревности у нее поубавится. В мою комнату перебрался рабочий профессорский стол с компьютером и пустой книжный шкаф для заполнения исходниками, черновиками и готовыми текстами будущей книги.

На первом же этапе я наткнулся на одну трудность. Оказывается, Юрин поместил в интернете сокращенный вариант текстов своих книг. Что ж, правильно! Пиратов, без разрешения автора качающих тексты из сети и издающих на бумаге, легко вычислить и обличить. Только вот книг Юрина на прилавках магазинов и на складах нет. Все ранее изданное разобрано, продано, а новый тираж без автора запускать не стали. Что делать? Женя выслушал меня, проникся важностью задачи и обещал провести собственное расследование.

Я же пока решил максимально использовать то, что имею.

Порфирий

На православной выставке мое внимание привлек старичок, мне он напомнил Алешкиного Димыча. Такой же ироничный взгляд юродствующего мудреца, грустная улыбка и бездна вселенской боли не только в глазах и морщинах, но и во всем облике. Небрежная старая одежда, длинные растрепанные пегие волосы, самодельный бейджик на груди: «Василий Же…»

— Ты уже по третьему кругу тут вальсируешь, — прохрипел он. — Что-то ищешь?

— Да, Василий, ищу и найти не могу.

— Излагай. Что? Название? Автор?

— Книги Юрина, изданные после выхода «Посланника».

— Как твое святое имя?

— Борис. По одной из версий.

— Ишь чего захотел, Борис-по-одной-из-версий! Я сам их пачками покупал и раздавал кому ни попадя. А потом наблюдал за реакцией.

— И какова реакция?

— А как доктор прописал: или большой плюс или очень длинный минус — резкая поляризация общественного мнения. Не было только индифферентности, как, скажем, после прочтения проходного романчика за любовь.

— Да, да, это явление мне тоже знакомо. Так вы не могли бы мне помочь приобрести трехтомник?

— У меня всё разобрали. Даже личный экземпляр с экслибрисом «украдено у Васьки Же». А вот у него может быть…

— У кого, простите?

— Порфирия!.. Кого же еще. Он, видишь ли, покупает для себя, любимого, пачками и держит под спудом. У него нечто вроде склада забытых вещей, только вместо сумок и зонтиков — книги. Причем покупает он только то, что у него вызывает мураш. Возьмет книгу, полистает, прочтет абзац, другой и погружается во внутренние ощущения. Если по рукам и спине пошел мураш, значит это его книга. Порфирий покупает сразу пачку, а то и две — и несет в свою нору.

— Как! Как мне найти этого замечательного человека?

— «Я хочу видеть! Этого! Человека!» — передразнил он меня. — Да я и сам толком не знаю. Был у него давно… Ладно, записывай. С Казахстанского вокзала до платформы Кратово, потом обходишь озеро по левому берегу, проходишь одну за другой три… нет, четыре сосны… там будет старая генеральская дача сороковых годов, а от нее отсчитаешь три дома и напротив кривой сосны увидишь высокий зеленый дощатый забор, постучишь и скажешь пароль: «я от Васьки блаженного». Слышь, не Василия блаженного, а Васьки — это важно.

Я подробно зафиксировал каждое слово в записную книжку и поднял глаза.

— Что смотришь, как теща на любимого зятя. Дуй за красным сухим, другого не употребляю.

И вот ранним утром стою у заветной двери, стою долгие пять, десять, пятнадцать минут, поникнув головой. Не могу решиться протянуть руку к звонку под крошечной крышей, чтобы дождь не залил. Тишина стоит такая, будто я оглох, или как перед грозой. Читаю Иисусову молитву, как подсказал однажды монах у врат Афонского подворья: «Если хочешь, чтобы закрытые врата обители перед тобой отворились, призывай имя Господа Иисуса, да откроются». Наконец, поднимаю руку и давлю на кнопку. Где-то внутри чего-то раздается приглушенный звонок, шелестит цепь и раздается глухое собачье рычанье.

— Кто там еще? — недовольно спрашивает невидимый ворчун.

— Я к Порфирию от Васьки Блаженного, меня зовут Борис, по поводу Алексея Юрина.

— Уходи прочь! Много вас тут шляется.

— Но я же от Василия, что на выставке… — бормочу, а сам чувствую: похоже, никогда не войти мне в таинственную дверь. Там, за забором, за рычаньем собаки, за воротами раздается характерный хлопо?к закрываемой двери. Рычанье собаки переходит в басовитый лай. Жалобно блею: — Но мне очень надо, Порфирий! Откройте…

Отступил от двери на три шага. Стою и призываю имя Господа. Надежда с каждым витком краткой молитвы тает, но что-то держит и не дает уйти. Делаю еще три шага в обратном направлении, еще пять, еще три…

— Эй ты, как тебя… Борис, что ли, — раздается у меня за спиной, — подойди.

Я повернулся на голос и подошел к чуть приоткрытой двери. Из щели на меня исподлобья глядели усталые глаза старика. Следующие пять минут прошли в молчании, лишь Иисусова молитва привносила в абсурдную ситуацию нечто устойчивое.

— Ладно, входи, — сжалился старый ворчун, открыв пошире дверь.

Слева я обнаружил длинную клетку с мохнатой псиной на ржавой цепи. Я подмигнул ей, и собака вопреки должностной инструкции улыбнулась и вильнула пушистым хвостом. Видимо, ей до смерти надоела роль злой собаки.

— Зачем пожаловал?

— Вы Порфирий?

— Ну.

— Василий Блаженный, то есть Васька, посоветовал обратиться к вам. Мне нужны книги Алексея Юрина, изданные после выхода «Посланника». Я, видите ли, полюбил автора, мне очень понравилась его первая книга и хотелось бы прочитать остальные. В интернете есть тексты этих книг, но они сокращенные, а мне что-то подсказывает, в сокращениях и затаился смысл.

— Васька сказывал, что ты от Миледи с Мишаней? Что-то пишешь для них?

— Так вы говорили с Василием? По телефону?..

— Я ему еще лицо набью, пьянице горькому, чтобы он ко мне не присылал разных жуликов.

— Ну, почему сразу жуликов?

— Да разве может быть что-то хорошее от Милки с Мишкой? Они совесть потеряли. Я уж не говорю о таких тонких материях, как вера во Христа Спасителя и благодать Божия — этого добра у них отродясь не водилось.

— Однако, Юрина они все-таки издали!

— Это чудо Божие… А что у тебя с ними?

— Я подружился с компьютерщиком Женей, который у них работает.

— Ну, этот паренек еще ничего. А то ведь я эту «сладкую парочку» на порог не пустил! Как глянул в их пустые глаза, так и спустил собаку с цепи. Едва ноги унесли. Да… Так что вы с Женечкой-то натворили?

— Видите ли, он разработал Юрину персональный сайт. Ну и скачал оттуда страницы позднего дневника и распечатал для меня. Но мне все равно этого мало. Понимаете, самое главное кроется в его книгах и в тех дневниках, которые он вёл на протяжении всей жизни. Пока я с ними не ознакомлюсь, вряд ли мне удастся написать хорошую книгу о Юрине. Согласитесь, это личность весьма глубокая и таинственная.

— Да брось ты! — старик махнул рукой и грузно опустился в рабочее кожаное кресло у огромного стола времен НКВД и Наркомпроса. — Я ведь впустил тебя только потому, что увидел в тебе это… В общем, живой ты еще. Не совсем пропащий.

— Благодарю.

— Ну так и Алешка Юрин таким же был. Вы с ним чем-то похожи. Так что пиши о себе, используя материал Юрина, и все дела.

— Не могу я так, Порфирий. Очень полюбил я Алешку, он стал для меня ближе родного брата. Не могу сфальшивить, не могу позволить себе халтуру хотя бы в чем-то. Эта книга для меня очень важна, понимаете!

— Ладно, Боря, давай поступим так… На вот, бери фонарь, будешь мне светить. А я поведу тебя в то место, где бывали за последние сто лет только пять человек. А если кому расскажешь о том, что увидишь, я тебя…

— Порешите?

— Примерно… Пойдем.

Старик захромал впереди, я с фонарем на дистанции полшага — следом. На кухне он открыл дверь в чулан, отодвинул полку с консервами и стал спускаться по узкой лестнице в черную тьму подвала. Я как мог вытягивал руку с фонарем, чтобы осветить наш путь. Впрочем, свет нужен был только мне, старик продвигался уверенно, глядя не под ноги, а прямо перед собой. По мере спуска по лестнице вниз, заметно холодало. И вот мы стоим на пятачке бетонного пола, перед нами две металлические двери. Старик ключом открыл потайной замок той, что справа, налег телом на тяжелый металл, дверь медленно открылась, и мой фонарь высветил горизонтальный туннель высотой чуть выше человеческого роста. Мы зашагали по сухому холодному коридору, сделали около сотни шагов и уперлись в следующую дверь. Старик открыл её, и наконец мы оказались в помещении гражданской обороны с вентилятором, баком для воды, санузлом, спальным местами и десятком стеллажей с плотными рядами книг.

Порфирий поднял рычаг электрического щитка в стене, под потолком зажглись лампы в толстых плафонах. В помещении склада было сухо, прохладно, тихо и жутковато. Хозяин встал у третьего стеллажа от входа, провел рукой по корешкам книг на третьей полке и достал одну за другой четыре книги.

— Порфирий, дорогой вы мой, надеюсь, это не последние экземпляры?

— А хоть бы и так… Впрочем нет, есть еще два комплекта. Бери, что встал, как шокером пораженный. Только вот что. Как закончишь работать с книгами, вернешь сюда на место. Ты запомнил куда?

— Конечно. Спасибо.

— Ладно, чего там. Пойдем на выход. Здесь нельзя долго находиться, можем температурно-влажностный режим нарушить. Тут у меня все по науке! Иди вперед, вот тебе ключи. А я проверю как ты дорогу запомнил.

— Кажется, запомнил на всю жизнь. У меня один вопрос. Василий сказал, что вы книги для хранения как-то странно выбираете: по совету какого-то мураша.

— Видел фильм «Исполняющий обязанности»? Если не видел, скачай из интернета, сейчас это можно. Там, значит, маляр, его играет мой старинный друг Ролан Быков… Да, какой человек!.. Так этот маляр колер также замешивал. Нальет краски в ведро и опустит туда руку и водит, добавляя той или иной краски, а как мураш по шее пойдет — значит, колер составлен правильно. Это вроде наития. Понял?

— Конечно. Думаю в любом деле есть такой мураш, только у каждого он свой. Когда открыл книгу «Посланник» и прочел первый абзац, у меня тоже мурашки пошли по спине и даже волосы на затылке зашевелились. Порфирий, позвольте еще вопрос?

— Только если последний.

— У меня создается впечатление, будто я читал о таком вот подземном хранилище у Юрина. Сейчас не вспомню, где конкретно. А не мог ли Юрин принимать участие в строительстве данного спецобъекта?

— Что-то, парень, ты совсем разболтался. Давай, давай, иди! Да не в ту дверь, а в калитку. Выйдешь в проулок, сверни направо, дойдешь до шоссе, опять направо — и выйдешь аккурат на саму станцию. Всё. Прощай.

— Спасибо вам большое!

Договор

— Женя, а что ты знаешь о своем начальстве? — почти прокричал я в микрофон телефонной трубки.

— Знаешь, Борь, о таких, чем меньше знаешь, тем лучше спишь.

— И все-таки… Сдается мне, придется с ними как-то сотрудничать. А я только что от одного весьма интересного человека, так он мне книги Юрина дал почитать, и еще сказал, что иметь дело с Милкой и Мишаней — навеки себе реноме испохабить. Понимаешь?

— Ты где?

— Да на вокзале.

— Что ж, приезжай в офис. Прогуляемся.

На метро, потом на трамвае я добрался до издательства «Святой Горец», где работал Евгений. Он слонялся у подъезда и явно скучал. Завидев меня, подхватил под руку и потащил по улице в сторону станции метро.

— Как ты понимаешь, информация такого рода конфиденциальна и разглашению не подлежит.

— Конечно, господин резидент.

— Так вот, что мне известно. Они учились вместе на филфаке универа и случилась промеж ними большая, но короткая любовь. Потом три года отработали учителями в школе. Как началась перестройка, Милена вышла замуж, у супруга была дача в Подмосковье, а там только открылся монастырь. Они с мужем стали там бывать. В общем, крестились, осмотрелись, и Милена не без помощи игумена монастыря открыла лавку перед входом в монастырь. Дело оказалось прибыльным, стала хорошо зарабатывать. Перевела дело в столицу и зажила как буржуа. Тем временем Михаил сменил двух жен, нашел богатую невесту, тоже открыл дело, только не при церкви, а так, что-то светское, вроде турфирмы. В кризис Миша прогорел, фирму обанкротил, но хорошие деньги с помощью братвы сумел изъять и вовремя купить валюту. Дальше жена с помощью знакомых папеньки устраивает его на телевидении сценаристом.

Ноги нас сами вернули к издательству. Женя глянул на часы, хмыкнул и повел меня в свою комнату, поставил чайник.

— В следующий кризис Милена прогорает, братва ее ставит на счетчик, и спасает ее от пули в лоб друг Миша, ссудив ей под процент крупную сумму. Милене пришлось поступиться принципами и заняться торговлей контрабандным золотом. Она снова поднялась и отдала другу должок с немалым наваром. Так они и дружат до сих пор. Миша дает деньги в оборот, Милена их крутит на контрабанде и отдает навар.

— А что изменилось, когда у них появился Юрин?

— Ну они, видишь ли, считают себя филологами, а это предполагает написание книг с последующим изданием. Видимо, ностальгия заставила Милену открыть издательский бизнес. До Юрина они издавали компиляции из святых отцов, молитвословы, календари. А как Юрин положил на стол свою рукопись, так у них в голове будто перемкнуло. Оказывается, можно и православные романы писать! Да так, чтобы их расхватывали как горячие пирожки, — до Юрина ничего подобного не издавалось! Читатель наш оголодал, ты понимаешь…

— Хочешь, я сам продолжу? Они попытались написать нечто подобное, и у них ничего путного не получилось.

— Да, читал я в инете их опусы: или мрак с тоской — или неуместный юмор на грани пошлости. Короче, золотой середины они так и не нащупали. «И долго, долго бился, но напрасно! Огня и сил лишен уж был несчастный» — это из Лермонтова, поэма «Сашка». Прямо в точку! Теперь понимаешь, почему остальные книги Юрин издавал в другом издательстве?

— По той же причине, что и фарисеи распяли Христа!

— Да, брат, — гнусная, дурнопахнущая зависть. А дальше следует абсолютно фарисейская реакция — если мне Господь не дает вдохновенья, то того, кому даёт, уничтожу! Распять его, распять!

Итак, мы с Женей пили чай марки «Императорский» в компьютерном закутке склада издательства «Святой Горец», пытаясь пробиться к истине. В дверь постучала секретарь Нани и вежливо, но строго пригласила меня зайти к директору Милене Сергеевне. Я вскочил, поймал на себе удивленный взор слегка выпученных глаз моего сотрапезника и вышел следом за восточной красавицей.

Девушка знала, что в этот момент она передвигается в место постоянной дислокации под прицелом мужских глаз. Девушка прекрасно знала так же, что она невыносимо привлекательна той особой, своеобразной красотой, именуемой «восточной», в комплект которой входят такие составные части, как густые каштановые волосы, огромные дюймового калибра карие очи с ресницами в полтора сантиметра, стройный гибкий стан и, разумеется, высокомерная неприступность на фоне всеобщего мужского обожания и глубокого воздыхания. Должно быть, непроста жизнь таких вот чаровниц, подумал я, скорей вслух, потому что Нани резко оглянулась и прострелила меня трассером блестящих глазищ, прижалась спиной к двери и впустила в кабинет директора.

— Ты знаешь, что это за стол? — вместо приветствия спросила Милена.

— Стол начальственный, канцелярский, дубовый, под зеленым сукном, время изготовления — середина двадцатого века, — предположил я.

— В основном верно. Только есть одно «но», весьма существенное. За этим столом в свое время сидел товарищ Берия, который как известно знал всё обо всех.

— Кроме самого главного — куда он сам попадет после завершения карьеры…

— Ну да, конечно… Интересная мысль! Так я о чем… Ага. Мне тоже по штату положено знать всё обо всех. Поэтому давай, Борис Степанович, рассказывай, чего ты там накопал и что из этого хочешь изобразить. Имея в виду, что про твои беседы с Женей, остальными пьяницами и даже про Порфирия мне всё известно.

— Думаю однако не всё, коль уж я здесь, на допросе, за столом Берии.

— То есть, ты задумал написать книгу об Алексее Юрине? Так?

— Ну да, всё к этому идёт.

— Хорошо. Ты видишь, Боря, я не против. Я твой друг и помощник в этом вопросе. Так что не надо на меня смотреть, как Тухачевский на владельца этого стола, не надо.

— Да я и не…

Милена Сергеевна оглянулась. Я только сейчас разглядел сидящего в глубоком кресле в затененном углу кабинета солидного господина в дорогом костюме с золотыми часами на запястье. Поднял я вопрошающий взгляд на леди-босс.

— Познакомься, Борис, это наш благодетель и мой старинный друг Михаил.

Я кивнул и учтиво улыбнулся. Деспотисса с благодетелем снова обменялись взглядами, слегка кивнули друг другу: мол, именно так мы с тобой и думали.

— Так, слушай меня внимательно. — Миледи открыла черную папку, достала пачку сшитых листов и протянула мне. — Там, внизу, мелким шрифтом, видишь?

Я прочел «Особое мнение. Автор согласен со всеми пунктами Договора и разрешает издание книги «Посланник» с одним условием: через десять лет издать тиражом не менее одной тысячи экземпляров книгу-дневник, рукопись которой я вручил Издателю (дата и подпись)».

— Десять лет прошло, автора нет, я имею право и желание издать его вышеуказанную рукопись. — Она подошла к огромному сейфу, открыла тяжелую стальную дверь. От моего взгляда не укрылись пачки денег на двух нижних полках. Миледи неуклюже заслонила мощным торсом содержимое сейфа, извлекла желтый пакет и торжественно положила передо мной.

— Вскрывай и пользуйся! Я уже с год ищу писателя, способного сделать из всего этого читабельную книгу. Сам понимаешь, дневник — не то, что можно выгодно продать, а интеллектуальный триллер с трагическим концом — самое оно! Да, еще, вот тебе от меня лично. — Она из прежней черной папки с надписью «Юрин» выдернула пачку листов, скрепленную стиплером, и положила сверху на желтый пакет. — Это подборка рецензий и отзывов на «Посланника», может пригодиться. Прошу держать меня в курсе о результатах твоей работы и каждый месяц доставлять на этот стол пред мои очи машинописные страницы с гениальным текстом. Оплата согласно действующему тарифу — четыре тысячи рублей за авторский лист. Всё иди. Успехов!

— Нани Ираклиевна, вы не подскажете, что такое авторский лист? — спросил я секретаря, покинув кабинет и присев на гостевой стул в секретариате. Мои глаза, как скрепку магнит, притянул светлый образ молодой красавицы.

— Сорок тысяч знаков, — монотонно произнесла девушка, не отрываясь от экрана монитора. Длинный закрученный локон ниспадал на широкий гладкий лоб, поплясывая на красивом холодном лице. Я удивился: неужели не мешает? Мечтал спросить, но не успел. Девушка краем рта сдула черную пружину и спросила, обращаясь к монитору: — Четыре куска бросила? — И не дожидаясь ответа: — Не соглашайтесь, требуйте десять — сторгуетесь на семи.

— Благодарю, — сказал я задумчиво, тотчас выбросив из головы цифры. Сделав над собой усилие, оторвался от созерцания восточного очарования и вышел из приемной, ругая себя блудливым подонком. Ноги меня уже понесли домой, домой, поскорей раскрыть таинственную рукопись… Но в тот миг я почувствовал на плече клещевой захват чей-то сильной руки. Резко оглянулся — Михаил.

— Прости, пожалуйста, Борис, — сказал благодетель со смущенным ироничным прищуром. — Нужно поговорить. Давай, зайдем в ресторан, тут за углом.

В китайском ресторанчике он привычно занял кабинет размером чуть больше телефонной будки, заказал буряту в белом врачебном халате каких-то неведомых закусок, я попросил чаю.

— Борис, вот какое дело, — начал он, тщательно скрывая смущение. — У меня сложилось впечатление, что господин Юрин — несомненно талантливый, но весьма безалаберный писатель. Видишь ли, я закончил филфак-эмгэу и поэтому могу судить на этот счет вполне профессионально. Мне кажется, эту завершающую книгу Юрина необходимо исполнить на самом высоком профессиональной уровне, ты меня понимаешь?

— Пока что нет.

— Я как филолог мог бы тебе помочь. — Он налил себе в крошечную чашечку из фаянсовой бутылочки, выпил, поморщился, приложил к губам горлышко и опорожнил ёмкость в широко раскрытый рот. Выдохнул и решительно выпалил: — Давай писать книгу вместе! Сам понимаешь, я вложу в этот проект солидную сумму, и сделаю из книжонки полиграфический шедевр!

— Простите, можно вопрос?

— Н-н-н-н-ну, давай, — протянул тот, стрельнув в меня исподлобья недобрым взглядом черных глаз.

— Вы как филолог, много написали книг? Разумеется, православной беллетристики?

— Я пишу сценарии для телевизионных шоу. Думаешь, откуда у меня и у твоей Милены деньги? На вашей прав-романтике много не заработаешь!

— Понятно… — кивнул я, тщательно избегая попадания на собственную радужную оболочку глаз испепеляющего взгляда филолога-шоумена. — Михаил, я сейчас ничего пока не пишу, только собираю материал. Давайте вернемся к этой теме чуть позже. Заодно я обдумаю ваше предложение, ведь у меня нет опыта совместного писательства. Честно сказать, мне не очень понятно, как писали Стругацкие, Вайнеры, Ильф и Петров — через строчку, что ли? А может один диктовал, другой записывал и за пивом бегал? В общем, есть над чем поразмышлять.

— Ну, ладно, думай, — прозвучало, скорей как угроза.

— Разрешите откланяться, — сказал я, вставая с татами, и заспешил домой, в свой кабинет, к рабочему столу.

Дома положил пакет на стол, аккуратно скальпелем взрезал желтую оберточную бумагу и обнажил пачку листов, сшитых белой шелковой нитью. На обложке крупным шрифтом набрано название — «Меморандум». Подрагивающими пальцами перелистнул титульный лист и приступил к чтению.

Часть 2. Суровин

Дневник

Решил привести в порядок разрозненные дневниковые записи, которых набралось за многие годы тринадцать тетрадей и ящик листочков. Из сотен лоскутов моей не всегда правильной жизни попытался выстроить приемлемый для чтения текст. Конечно, убрал куски с несущественными бытовыми мелочами, а нечто важное дополнил и встроил в тело книги.

По всему видно, жизнь моя подходит к завершающему этапу. Врачи нашли в очень сером веществе моей бедовой головушки опухоль и предположили, что пару-тройку месяцев у меня вроде бы еще есть. Даже не расстроился, не проникся, так сказать, трагизмом ситуации — воспринял информацию о скорой кончине спокойно и даже отстраненно: поймал себя на том, что изучаю реакции ума, сердца и тела, чтобы со временем описать.

Да и что тут горевать, когда всё самое главное, что приказал сделать мне Господь, я исполнил, приложив все наличные силы и возможности, вполне их исчерпав. Конечно понимаю, опухоль мозга — лишь медицинское последствие, причина же именно в том, что ничто земное меня уже не держит. Лишь бренное тело продолжает по инерции существовать на этой прекрасной, больной и обреченной планете — душа же моя, давно там, куда устремилась в первой детской молитве — в Царствии Господа моего, в Доме Божием, который Отец Небесный устроил для нас, куда ждет меня и всех «искренних моих».

Много лет молился я за близких, каждый день, настойчиво, упрямо, укрепляясь в вере в силу молитвы. Конечно, подавал записки в храмы, испрашивая молитв у Церкви, — и вот их судьбы устроены, земная жизнь налажена. Всецело предаю их великой любви и милости Божией, совершенно уверившись во всемогуществе и всеведении Бога Любви. Часто передо мной встает одна и та же картина: огромный дворец из кристаллов золотого света среди роскошных цветов, деревьев, травы, на берегу тихой реки у подножия величественных гор — там, в залах, комнатах, галереях, кельях поселились и живут в блаженстве те, кто перешли в вечность, приготовляя новые помещения для будущих новоселов, среди которых и я, убогий.

Да, причина именно в этом: душа созрела для перехода в вечность. Ничего не держит её здесь, кроме разве этой последней книги, но и она почти закончена. Я сделал всё что мог, на что хватило сил, очень надеюсь, что моя последняя книга станет памятником моему поколению, моему народу, нынешним христианам, поэтому и решил назвать её «Меморандум» (от латинского memorandum — то, что следует помнить).

А началось всё это, пожалуй, в одном из южных городков, когда мне только исполнилось десять лет. Родители сняли две комнаты на втором этаже дома, стоявшего в переулке, выходящем на главную улицу города — набережную. На углу нашего переулка и широкого многолюдного променада и стояла действующая церковь. Мы с родителями каждый день проходили мимо, я всякий раз умолял зайти внутрь, но родители отговаривали: «Ой, прекрати капризничать, что там интересного, пойдем быстрей на пляж, загорать, купаться, жевать шашлыки и сахарную вату». Как-то отец дрогнул и решился зайти в храм, но бдительные старушки не впустили: одеты мы были фривольно, по-пляжному, в шортах и майках, сандалиях и панамах. Отец только язвительно кхекнул: «Видишь, не нужны мы им, ну и пусть себе, подумаешь…»

Субботним вечером всей семьей мы направились в ресторан. Отец на пляже встретил старого приятеля, мы познакомились и решили отметить начало большой дружбы. В ресторане я сидел рядом с сыном отцовского друга, пятнадцатилетним Мишей. Мы с ним довольно быстро управились с шашлыком и мороженым, народ все прибывал, стало шумно и душно. Родители предложили нам покинуть заведение, прогуляться по набережной, сходить в кино и самостоятельно разойтись по домам. Миша все-таки был взрослым парнем, ответственным и серьезным, поэтому меня вполне спокойно доверили его попечительству. Мне он нравился: не подшучивал, не издевался, как обычно старшие мальчишки, относился ко мне как-то непривычно уважительно, почти как к равному.

После душного прокуренного ресторана на просторной набережной, обдуваемой свежим морским бризом, среди степенно гуляющих курортников нам стало, конечно, веселей. Миша остановился у афиши кинотеатра с нарисованным потешным мальчиком и предложил сходить на мультфильм. Он сказал, что уже видел кино «Вовка в тридевятом царстве», и ему он показался шедевром, только «что-то там его насторожило, а что, он не понял». Фильм понравился очень! Приключения юморного хулигана захватили настолько, что мы даже забыли где находимся: громко смеялись вместе со всеми, хлопали в ладоши, вскакивали с кресел, обменивались впечатлениями. Выйдя из кинотеатра, Миша вдохнул свежий прохладный воздух и как бы невзначай произнес:

— Наконец дошло, что там не так. Царь!

— А что царь? По-моему очень даже симпатичный, и правильно Вовку отругал. Ишь, размечтался: «хочешь тебе пирожные, хочешь тебе мороженые, а он забор красит». За что и получил…

— Так-то оно так, только видишь ли, Алеша, государь-император Николай Александрович, а именно его во всех мультфильмах высмеивают, был личностью очень трагической и до конца не понятой современниками. Ведь это Царь! Правитель огромной империи! Божий помазанник! Ты понимаешь? Нельзя над ним издеваться, это плебейство, холуйская месть, пошлость.

Мы подошли к церкви, двери были открыты, там, внутри, горели свечи, невидимый хор пел нечто очень красивое и загадочное. Мы с Мишей посмотрели друг на друга, решили, что одеты вполне прилично, в длинные брюки, светлые рубашки, туфли. Миша только спросил, а не попадет ли мне за это? Я сказал, что мы с отцом пытались как-то зайти, но были неодеты, поэтому нас не впустили. Тогда войдем, сказал Миша и бесстрашно повел меня за руку внутрь. Служба видимо заканчивалась, человек двадцать верующих выстроились в очередь к священнику, он помазывал крестообразно лбы кисточкой, окуная в серебряную рюмочку, которую держал в руках мальчик, примерно в возрасте Михаила, серьезный, в серебристой одежде до пят.

Миша купил пучок свечей, половину отдал мне и показал, как нужно их зажигать и ставить к иконе на подсвечник. Мое внимание притягивали освещенные иконные лики, я подолгу разглядывал огонь восковых свечей, приятно пахших медом, золотистые подсвечники, висячие лампады, резные золоченые рамы киотов; при этом звучали песнопения о любви, милости Бога, Пресвятой Богородицы — и мне казалось, что я не на земле, а где-то на пути к небу, откуда протягивают ко мне руки эти иконные преподобные, мученики, блаженные.

Он показал рукой на алтарь, там на двери был изображен воин в доспехах с мечом и щитом в руках, с огненными крыльями:

— Это мой небесный заступник Архангел Михаил, это он сатану сбросил в ад. Он начальник ангелов Божьих.

Я спросил, где же мой святой? Миша походил по храму, нашел икону и подозвал.

— Ой, ну он какой-то неказистый, — прошептал я разочарованно.

— Да что ты, это же Алексей, человек Божий, великий святой. Вот смотри: он стоит над Римом, видишь: башни, купола, дома? Сам одет в рубище, потому что он юродствовал, то есть смирялся перед Богом и людьми, за что ему Бог дал большую силу. А в углу слева — Иисус Христос, Он благословляет Своего верного слугу и друга — это значит, что преподобному Алексию являлся сам Господь, а это бывает только с избранниками. Вот попробуй, попроси что-нибудь у него и сам увидишь.

— Что попросить?

— Что-нибудь возвышенное. Например, мудрости и любви, веры и познания истины.

Я посмотрел на икону и повторил слова, только что сказанные Мишей. Прислушался к себе, но так ничего и не получил. Сказал об этом Мише, он успокоил: не сейчас, чуть позже будет ответ, не спеши.

Служба закончилась, народ расходился. Мы стали пробираться к выходу, и тут я увидел нечто страшное: на западной стене у двери на троне восседал Господь, рядом Богородица и апостолы, ниже — очередь людей, трое с улыбками на лицах идут наверх к золотистому свету, другие — испуганные, печальные — загоняются ангельскими пиками в огонь, где их хватают черные полулюди-полузвери. На этот раз мне не понадобились объяснения, меня охватил ужас! Я оглянулся на иконостас, разыскал самую большую икону Иисуса Христа и, закусив губы, закричал молча изо всех сил: «Господь Иисус Христос, я Твой, слышишь! Я не хочу в адский огонь, меня на небо зовут святые, мой Алексей. Я тоже хочу быть Божиим человеком. Спаси меня, Боже! Я Твой, я Твой, слышишь!»

— Вот видишь, это блаженный Алексий ответил на твою молитву. То, что ты почувствовал, называется страх Божий. Это тебе первый подарок с небес.

— А откуда ты всё это знаешь?

— Видишь ли, пока мама не умерла, мы с отцом ездили на север, посещали древние монастыри. Не знаю почему, но мне там очень нравилось. Казалось, будто каждый раз заходя в монастырь, я возвращаюсь домой. А потом умерла мама, и мне нужно было узнать, куда после смертного суда попала ее душа. Я как-то зашел в монастырь, нашел монаха и спросил его. А тот сказал, что нам это знать не дано, нужно много молиться, подавать записки в храм, раздавать милостыню за упокой души усопшей — тогда Господь каким-то образом сообщит о судьбе твоей мамы.

— И что, сообщил? — спросил я, затаив дыхание.

— Представь себе, да! — улыбнулся Миша. — Тогда была Троицкая родительская суббота, такой день особого поминовения усопших. Я выстоял очередь в монастырский храм, подал записку о упокоении, протолкался к кануннику со свечами, зажег свою свечу. Возвращался домой, какой-то счастливый… Пообедал и лег на диван почитать книжку. Меня сморило, и я задремал.

Во сне вижу: мама идет ко мне, вся такая радостная, в белом платье, над головой — сияние. Подошла поближе, коснулась моей головы, провела по волосам и сказала: я в раю, мне хорошо, меня бабушка вымолила, по ее просьбе мне Господь дал раннюю смерть от болезни, это меня и спасло, а ты, сынок, продолжай ходить в церковь и молись сколько хватит сил. Вот увидишь, ты еще у нас священником станешь. Я проснулся весь мокрый от слез и потом еще месяца два ходил с улыбкой на лице, пьяный от счастья.

— А что твой отец?

— Он… сказал, что это был лишь сон. И всё. Дело в том, что он тогда уже познакомился с этой женщиной, которая теперь стала его женой. Нет, она не плохая, но, понимаешь, она не станет мамой и не заменит ее никогда. Ну, а я хожу в церковь и потихоньку готовлюсь стать священником.

— А тебе не страшно?

— Нет! Ты же видел фреску Страшного суда? Вот чего нужно бояться — в ад попасть. А когда веришь, что Господь тебя после смерти возьмет к Себе в Царство Небесное, — ничего не страшно.

— А я ведь, Миш… Я тоже тогда попросил Иисуса Христа взять меня на небо.

— Вот и хорошо. Теперь верь только и увидишь, в твоей жизни начнут происходить какие-то события, которые рано или поздно приведут тебя в Церковь, и она станет для тебя домом родным. Ну вот и дошли до твоего домика. Иди спать. Спокойной ночи, братишка.

— Спасибо тебе, Миша. Спокойной ночи. Может мне тоже рай приснится?

— Очень даже может быть.

До десяти лет я не жил, а только готовился. Мне говорили: «иди» — и я шел, мне говорили: «пиши, читай, запоминай» — и я старательно исполнял. В эти подготовительные времена в мутных глубинах моей души копились семена, прозябали ростки, сплетаясь корнями, поспевали удобрения — из чего вскоре вырастет моя непутёвая личность. Чуть ли не с пеленок мне внушали: «ты никто» — и я соглашался, наблюдая в себе ничтожество, не способное самостоятельно выжить в суровом мире энергичных людей; учителя вбивали костяшками пальцев в мою глупую голову: «ты бестолочь» — и это находило во мне вполне благоприятный отзыв: да, именно толку во мне и нет. Что поделаешь, так воспитывали наше поколение: страхом и унижением, чтобы, растворив личность в бесформенной массе народа, слепить из податливой глины раба, способного сложить голову за идеи партии и правительства.

Но как это всегда бывает, копающий яму другому, сам же в нее и упадет: так и мы — потерянное поколение циников — в свое время выполнили обязанности расстрельной группы наших бывших палачей. Без воплей и надрыва, тихо и спокойно, исполняли мы некую сокровенную волю, действующую во вселенной. Ту самую, которая «движет солнце и светила», сдерживает хаос саморазрушения и с каждым вдохом, с каждым шагом ведет нас в невообразимые светлые высоты.

Что родители воспитали в нас, сами подчас того не желая? Неприятие лжи и стремление к совершенству. Первое возникло от ежедневных уколов явной лжи, которой нас кормили до изжоги. Самая правдивая газета «Правда» сливала в наши умы мегатонны неправды. Почти никто в нее не верил, но от страха все делали вид, будто они верные дети Ильича, при этом наливая свинцом кулак, до поры до времени спрятанный в кармане широких брюк. Второе — отталкивалось от тотального узаконенного хаоса, от неумения и нежелания созидать красоту. Ну, какая там еще красота для рабов, призванных тесниться в бараках концлагерей! Как говаривал отец народов: «смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика». Да, «власть народа» призвана была уничтожать народ миллионами, чтобы отчитаться перед незримым князем мира сего цифрами сухой статистики: на сегодня уничтожено миллиард сто тридцать три миллиона аборигенов. Расчищено жизненное пространство для двадцати миллионов «хозяев жизни», верных сатрапов великого лжеца и разрушителя.

Оживал я почти незаметно. Так, крошечное семя, похороненное в глубине земли, воскресает и выходит на поверхность хрупким зеленым ростком. Да мало ли их выскакивает из черной земли! Одним больше, одним меньше — какая разница. Только для меня это стало открытием — я живу! Вот оно мое тело, налитое силой; вот мой ум, вооруженный знаниями; а вот и душа — отвергающая ложь и настойчиво требующая поиска истины.

А началось это, пожалуй, в тот миг, когда меня спросили: «зачем ты живёшь?» Не «как живешь?» — это я слышал каждый день и бездумно отвечал как все: «хорошо!» А именно так — «зачем?»

Отец мой изредка выпивал. Раз в неделю, когда выпадал выходной, он встречался с другом или приносил домой бутылку вина и становился не таким, как обычно. Куда-то девалась его обычная жесткость, из него словно вынимали внутренний стержень, и он безвольно опадал, превращаясь в липкую медузу. Тогда можно было над ним издеваться, говорить все что вздумается — он только смирно кивал головой и соглашался: «да, я такой-сякой, ни разу непутёвый!» Наутро он почти не помнил того, что с ним бывало в состоянии опьянения, что наводило на его помятый облик загадочную мрачность. Он знал, что люди его боятся, он догадывался, что его не любят и тайком над ним насмехаются — все, кроме одного человека. Этим странным типом был наш сосед Димыч.

Евгений Дмитриевич Грунин жил этажом выше и выпивал ежедневно. При этом обычно не качался, как мой отец во второй стадии опьянения, а ходил по двору прямо, четко по-военному печатая шаг, и глядел орлом. Доводилось, конечно, и ему приходить в расслабленное состояние, но это никогда не случалось на людях. Такой тип алкоголика назывался в народе «мужчина, умеющий пить». Димыч отличался от подавляющего большинства народа какой-то гармоничной исключительностью. Он был вежлив и умён, аккуратно одет и причесан, никогда не отказывал в помощи, давал деньги взаймы; и — самое главное — никогда не волновался.

Однажды отец в пьяном виде встретил его на лестнице и был приглашен Димычем в гости. Через два часа отец вернулся домой трезвым и сильно задумчивым. Он шепотом бурчал что-то под нос, улыбался, крутил головой, продолжая спор с интересным невидимым собеседником. А когда они с мамой были приглашены на новогодний вечер в горсовет, отец именно Димычу доверил побыть со мной до полуночи, когда пробьют куранты, объявят о наступлении нового года, после чего можно ложиться спать.

В ту новогоднюю ночь я и услышал эти разрывные, как пули спецназа, слова: «зачем ты живешь?» Услышал и… ничего определенного сказать не мог. Наверное, с неделю промучился в поисках ответа, пока однажды не увидел в окно возмутителя моего покоя и не выскочил из дома ему навстречу.

Димыч вежливо поздоровался и пригласил в гости. Стены его двухкомнатной квартиры были увешаны картинами, всюду — на стеллажах и на столе, на подоконнике и даже на полу — лежали стопки книг. Спиртное он держал в баре, оборудованном в старинном буфете со всеми атрибутами: зеркала, подсветка, тихая музыка. Предложив мне лимонаду, он извинился, открыл дверцу бара, налил в бокал на два пальца жидкости медового цвета, отхлебнул и закрыл дверцу. Бокал так и остался в его руке. Он иногда покачивал его, задумчиво вдыхая аромат напитка, отпивал крошечный глоток и набивал старинную трубку крупным табаком. Когда рассеянный дым доползал до моих ноздрей — будто невидимый ветер уносил меня в дальние страны, где свирепствуют пираты, загорелые дочерна капитаны стоят у штурвалов бригантин, а в портовых тавернах матросы, прихлебывая ром, играют в кости, а безумно красивая креолка, обмахиваясь кружевным веером, томно поёт о несчастной любви.

Да, у этого Димыча мне было ужасно интересно! Всё в его жизни, в облике, в словах было не так, как за стенами этого дома-крепости. Здесь жила романтика, она будоражила моё сонное существование. Здесь в тишине и покое, под мерное тиканье старинных часов, бурлила настоящая жизнь. Димыч не только задавал необычные вопросы, но и помогал найти ответы. Здесь впервые я услышал слово «истина» — и потянулся к этой тайне из тайн.

С той поры прошло много лет, только я поминутно могу восстановить в памяти всё, что мы с ним делали, о чем говорили. Я помню ощущения от касания пальцами потрепанных книг с закладками и карандашными пометками, помню тончайшие оттенки запахов, звуки, шорохи — и конечно слова, даже интонации голоса, которыми они произносились. Помню так же, как задумчиво, бывало, засмотрюсь на хрустальную сахарницу с черненным серебряным ободком, или на портрет незнакомки, или на георгиевский крест на бархате под стеклом — и сам я уже не здесь, моя душа улетела за тысячи километров, за тысячи лет, в пустыню, куда сбегали от богатых родителей ясноглазые юноши искать эту самую сладкую тайну — смысл жизни человеческой.

Ну, спрашивается, чего бы этим древним мажорам не возлегать на пирах в объятиях красавиц, не пить сладкие вина из золотых кубков, не одеваться в парчу и виссон, не вкушать изысканные блюда, не тешить тщеславие научными знаниями Афинского университета, не упиваться властью над чернью, а также всеобщим уважением и поклонением! Так нет — бросали всё и уходили умирать в безжизненную пустыню, где лишь песок и камни, ночной хлад и дневной зной, где змеи и скорпионы, львы и драконы… И ежеминутная опасность погибнуть. И немыслимые откровения и чудеса от Того, Кто посеял в сердце горячий духовный голод, безумное недовольство бессмысленным существованием и вовсе сумасшедшее желание умереть за истину.

…А ведь всё началось с вопроса: «Зачем ты живешь?»

— Димыч, почему ты задал этот вопрос мне?

— Потому что ты способен на него ответить.

— Зачем эти мучения? Жил бы как все…

— В мучениях рождается человек. В страданиях ищет смысл жизни. В болезни умирает. И всё это, чтобы воскреснуть в блаженной вечности, где уже нет ни слез, ни страха, ни смерти.

— Скажи, Димыч, а ты чего-нибудь сейчас боишься?

— Пожалуй нет, — сказал он, выпустив густую струю ароматного дыма. — Сейчас я абсолютно верю в то, что ни одной лишней секунды сверх того, что мне положено пережить, в моей жизни не будет. А те скорби и болезни, которые я несу, они, как горькое лекарство, приносят исцеление, только пользу. Так чего же бояться? Всё у нас как надо.

— А что у тебя за работа?

— Я созидатель. Строю дома, школы и детсады. Мне мама подсказала этот путь, за что я ей благодарен. Когда нашего отца расстреляли, а нас вышвырнули из столицы, мама напросилась возводить Днепрогэс. Как только мы переехали сюда, как только мама стала созидателем, так нас и оставили в покое. Ни тебе допросов, ни ссылок… Ты строишь электростанцию, которая даёт свет в дома, энергию для выплавки стали, куёт оружие для обороны страны. Всё, ты в полном порядке. Вот и я, будучи гуманитарием до мозга костей, пошел в строители, и не жалею. Знаешь, как приятно наблюдать заселение новостройки! Вот они, ютившиеся в землянках и бараках, стали новоселами построенного тобой дома. Что может быть лучше — ты видишь, какую радость приносят людям результаты твоего труда. И никто не скажет, что ты враг народа, или вредитель, или антисоветчик. Просто честно работай и спи спокойно.

— Выходит, всё это, — я показал на стопки книг, мерцающих корешками, — только хобби?

— Книги, они как школьные учебники — сделали свое дело и легли в архив. Сейчас только иногда беру книгу в руки, перечитываю любимые места. Зачем? Это — как встреча с другом. Ты все о нем знаешь. Ты любишь его с детства. Но при встрече всегда радуешься — вот человек, который дарил тебе свою дружбу, часть своей жизни. Он не предаст. Это надежное плечо, на которое можно опереться в минуту слабости. Это спина, которая прикроет от ударов врага. Это — твой единомышленник, твой соискатель истины. Это друг.

Дом

Мне всегда было уютно в родном доме, несмотря на то, что он переезжал вместе со мной из города в город. Так, я успел пожить в Запорожье, Днепропетровске, Сочи, Ялте, Таллине, Вильнюсе, Якутске, Новороссийске, Владимире, Нижнем Новгороде, Подмосковных Химках, Жуковском и Раменском; и — не приведи Господи, однако же будучи приведён и помещен — в странном мегаполисе, больше похожем на огромный вокзал, по имени Москва, где вряд ли можно ощущать себя дома, настолько тут всё аморфно и кипуче. Однако, и в Москве мой дом оставался уголком уюта и покоя, где всегда можно уединиться и в тишине обратиться к вездесущему и всемогущему, всё понимающему и терпеливо прощающему кроткому Иисусу. Обратиться к Нему в полной тишине, один на один, попросить и — получить незаслуженный щедрый дар.

Не могу вспомнить дня, чтобы погода хоть раз испортила настроение. Видимо, в душе прочно укоренилась мысль: значит так нужно. Ведь необходимы и солнце, и дождь, и снег; морозная зима и знойное лето, прохладная золотая осень и буйная цветущая весна. Зато, насколько по-особому тепло и уютно в доме, когда в окна бьют струи дождя или хлопья мокрого снега — а ты сидишь у камина (печи, электрообогревателя) с книгой в руке, чтобы, немного почитав, почувствовать в сердце таинственное наполнение, взять ручку с блокнотом (ноутбук, диктофон) и выразить словами то, что дал Господь, чего ты уже не имеешь права предать забвению. В такие минуты всем существом ощущаешь близость Бога, Его отеческую помощь и Его тихую светлую любовь к тебе, немощному уродцу, погрязшему в низменных страстях.

Этот внутренний дом, который помещался где-то в области сердца; дом, в который я позволил войти Тому, Кто сказал: «Се стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откровение 3:20). Этот форт в центре бушующего океана страстей надежно защищал моё немощное человеческое существо от зла. Может быть поэтому, мне иногда грустно, а иногда и смешно становится от жалоб неверующих на беды, постигшие их. За что такая несправедливость, вопрошают они, размахивая руками, ведь мы такие хорошие, так много работаем, детей растим, животных любим. Не так ли жили и допотопные люди? Всего-то Бога забыли и добивались богатства своим умом, своей гордостью, не замечая, как омертвела душа, отрезанная от Бога Живаго.

Карьера отца знавала как упадки, так и взлеты. Начал он с низкого старта — после техникума работал мастером на строительстве жилого дома. Дед занял у друга денег и купил начинающему начальнику драповое пальто. В течение двух лет дедушка перезанимал то у одного то у другого, но долг возвращал всегда вовремя, считая это делом чести. Отец проходил в том драповом пальто лет тридцать, впрочем, он всегда был аккуратен и относился к одежде и обуви весьма бережно. Родился я в коммунальной квартире, с младенчества узнал что такое нищета и взаимовыручка, помощь соседей и доносы.

Однажды отца, как тогда говорили, «вызвали куда надо», а потом и вовсе «затаскали» по кабинетам ОБХСС, КГБ, Райкома КПСС. Конечно, со временем «кому надо» выяснили «подноготную» и обвинения в мнимой растрате признали ложными, но с тех пор отец изменился: язва желудка стала хронической, он потерял сон, и бессонница мучила его до конца жизни; в глазах появилась холодная беспощадная жесткость.

Когда «времена изменились», наступила «оттепель», в обществе заметно «потеплело», он как-то признался мне, что ему, как в фильмах о сицилийской мафии, «сделали предложение, от которого невозможно отказаться»: или ты подписываешь очень секретный документ о службе в органах НКВД в качестве внештатного сотрудника или «десять лет без права переписки», что на общепринятый язык переводилось, как расстрел. После подписания бумаги, отца стали привлекать к работе «в органах», он даже принимал участие в арестах, разрушении церкви и карательных операциях против «врагов народа».

Зато карьера его пошла в гору, мы переехали в приличную квартиру в центре города, летом ездили на курорты, в холодильнике появились и заняли прочное место дефицит из закрытого обкомовского распределителя. Честно говоря, я не понимал, что в этих «номенклатурных дарах» хорошего? От икры черной и красной во рту оставался соленый тухловатый привкус, балык казался высохшей и залежалой жирнющей рыбой, мне привычней были свежие, только что выловленные сом и судак, которые продавали по утрам рыбаки прямо в нашем дворе.

А уж когда я болел и меня начинали «пичкать» насильно бутербродами с икрой, я и вовсе возненавидел эти их дефициты, при дегустации которых полагалось закатывать глаза и подвывать: какая вкуснятина! Примерно как в фильме с участием Аркадия Райкина, где он в самолете с наслаждением, причмокивая, смакует икру на белом хлебе, рассуждая о необходимости дефицита? При виде этих кадров я невольно морщился в презрении, вспоминая болезнь и насильственное кормление пересоленными рыбьими яйцами с неприятным помоечным запахом.

Однажды отец вернулся из Москвы, где заканчивал заочный строительный институт, и радостно с торжественным выражением лица сообщил: ну, дети, можете меня поздравить, я стал «номенклатурой министерства». Мать сначала обрадовалась, а когда отец рассказал, что его взяла под свое крыло сотрудница министерства женского пола, молодая, да еще дочь знаменитого маршала — тут мама загрустила, и в ее голове появились самые неприятные для женщины подозрения. Скоро отец был назначен начальником крупного строительного управления, у него появился персональный автомобиль с шофером и весьма приличная зарплата. Кроме городских, появились строительные объекты по всей области, которые он регулярно объезжал, чтобы знать ситуацию на местах.

После землетрясения в Ташкенте отец сформировал и отправил туда комплексную бригаду с техникой. Конечно лично сопровождал и занимался устройством рабочих и организацией работы. Спустя полтора года он взял нас с мамой в Ташкент, где принимал участие в сдаче объектов в эксплуатацию. Разумеется, после подписания актов приемки-сдачи, был роскошный банкет, прием в республиканском руководстве с вручением отцу и бригадиру орденов. Потом отец устроил нам экскурсию по городу. Честно говоря, меня ошеломил масштаб строительства и монументальность центра города, жилые дома с надписями на стенах «Челябинск», «Н. Тагил»…

Только меня больше интересовал восточный колорит. Отец показал старинные дворцы медресе, реального училища, военного собрания, и наконец, рынок, настоящий восточный Алайский базар! Вот уж где кружилась голова от ароматов пряностей, восточных сладостей, фруктов; глаза рябило от ярких красок ковров, тюбетеек, шелков, золотых и серебряных изделий; в загонах блеяли овцы. Всюду мы что-то жевали: плов, лепешки, виноград, сахарный нават — запивали это терпким зеленым чаем в пиалах. Завершили экскурсию под фонтаном, подставляя распаренные потные лица под свежий ветерок с мельчайшими брызгами прохладной воды.

Где бы мы ни ходили, отца узнавали, с восхищением глядя на сверкающий орден, благодарили за ударный труд по восстановлению города, зазывали в гости. Нам белозубо улыбались загорелые дочерна узбеки, восхищенно разглядывали кареглазые смуглянки с сотней тончайших косичек в ярких шелковых платьях, тянули ручки дети, степенно кланялись седые старухи, к нам тянули зеленые ветви тутовые деревья, акации, белый дуб и черная береза, пирамидальные тополя, магнолии, кипарисы и огромные чинары, приветственно благоухали яркие розы, маки, лилии… всё живое, и все люди нас любили, и мы любили всех.

Через несколько лет отец возьмет нас в поездку по Европе. В памяти останется нагромождение сооружений: римский Колизей, венецианский Дворец дожей, Эйфелева башня, Пражский Град, мадридский Музей Прадо, варшавский Королевский замок… Нет слов, европейские города сверкали стерильной чистотой, нас манили уютные ресторанчики, райские парки, диковинные для нас товары в магазинах, запретные казино и стриптиз, нам вежливо отвечали на вопросы местные жители, обслуживающий персонал гостиниц и ресторанов — это всё так, но как избавиться от ноющей ностальгической тоски в сердце, куда подевать неотступное ощущение твоей чужеродности.

Помнится, в голове назойливой мухой жужжало: да, это красиво, чистенько, культурненько, но какое это имеет отношение ко мне? Нечто подобное я испытывал на кладбищах: там тоже под густыми кронами старых деревьев, среди цветов и солидных надгробий ходили вежливые люди, читая имена тех, кто уже закончил земной путь — и там было красиво, ухоженно и тихо, только одно «но» — это царство мертвых, о посмертной судьбе которых даже и думать-то не хотелось.

Юность прорастала во мне необычайно болезненно. Вроде бы радоваться должен взрослению, о котором мечтал в детстве, изнывая от немощи и бесправья. Только вместо радости испытывал больше стыд да страх. Тело стало непослушным, нескладным, лоснящееся лицо с прыщами, боли в суставах от стремительного роста, ночные падения с кручи в бездонный омут, прерывающийся голос, который с фальцета переходил на баритон, иногда скрипел, иногда ворчливо булькал; душа же требовала общения с девочками, чтобы узнать тайну их столь взрывной непохожести и магнетизма; сердце вопило и требовало страстной любви — все эти новшества привносили смятение, порабощали меня, унижали до желания скрыться от людских глаз, зарыться в пещеру отшельника.

Друзья смеялись: что дурью маешься, пойдем выпьем — и по девочкам; родители вздыхали: ты взрослеешь — мы стареем, врачи советовали просто потерпеть, мол, природа сама всё выправит, беспокоиться не о чем. Только беспокойство росло и никуда не девалось. Серьезные взрослые книги, одинокие прогулки под дождем, мучительные размышления глубокими ночами о смысле моей никчемной жизни стали чем-то вроде утоления голода.

Даже поездки на юг — о, я всегда ожидал их как праздника, «который всегда с тобой», как бразильцы ежегодного карнавала… Но и блаженный юг не развлекал, даже любимое синее море притягивало только абсолютным утренним покоем в полном безлюдье, пока еще никого нет на пляже и можно посидеть у воды, глядя на рыбешек, плавающих у самой кромки берега. Родители возили меня по всему черноморскому побережью, мы побывали в больших и малых поселках Абхазии, Сочи, Новороссийска, Крыма, но в тот дом на сочинской Мацесте, к дяде Мише, мы тогда приехали впервые. Оказывается отец опасался дядю Мишу, боялся его жены старухи, даже дочери. В первый же вечер мы сидели за столом, отец проявлял всевозможные приемы дипломатии, обходя острые идеологические углы, а всё потому что они прошли войну до самого Берлина, и по его мнению «нахватались там буржуазной вседозволенности и религиозного дурмана», а дядя Миша так вообще родился и вырос при Царе-батюшке…

Но нет, во время того затянувшегося до ночи ужина не прозвучало ни одного «опасного» слова, а я ощутил себя в волнах родственной любви, мирной и теплой. Это даже не объяснить словами, просто плаваешь в теплой воде, доброй и покойной — и тебе хорошо. И всё мне там нравилось: и веранда с видом на море, и мой шуршащий сеном и пахнущий прелью матрац, и огромные улитки, ползающие где попало, и летняя кухня с дровами, и сад-огород рядом, только шаг сделай да руку протяни, с алычей, айвой и инжиром; и даже ошалелый скрип сверчков и даже детский плач шакалов в лесу за дорогой.

Никто от меня ничего не требовал, иногда казалось, на меня махнули рукой: трудный возраст, что с него возьмешь — а мне только того и надо. Я в любой момент брал книгу, блокнот, удочку, циновку, уходил на дикий пляж, или в шашлычную к Ираклию, с которым можно было говорить часами, облизывая перепелиные косточки; сидел у печи на летней кухне и слушал военные рассказы тети Маши, дочери Михаила Ивановича, а мог и забраться на крышу дядиного дома, просторную, плоскую с вянущим инжиром и кайфующими кошками — именно там, под раскаленным солнцем, в винных парах тлеющего инжира и кошачьем урчании — пришло ко мне открытие.

Поколение, прошедшее сквозь кровавые ужасы войны, послевоенный голод, нищету и титанический труд по восстановлению страны из руин — это опаленное огнем поколение благодаря нажитому смирению как величайшую драгоценность ценили такие простенькие проявления жизни, как доброта, гостеприимство, безрассудную бескорыстную помощь людям — не только ценили, как нечто забавное и стороннее, но этим жили, это в проросло в душе и стало частью крови, бегающей по артериям!..

Вот почему рядом с ними так теплело на душе, вот почему так легко прощались неграмотность и простонародные выражения тети Маши, ежедневная рюмочка старушки бабы Нади, после которой она потихоньку пела, утирая слезки, смущенно улыбаясь; длинные неспешные беседы дяди Миши, окутанного дымным облаком самосада, тлевшего в самодельной керамической трубке, еще довоенной, и его трепетное уважение к ржаному хлебу с подсолнечным маслом и крупной солью. Бог позволил случиться войне для освящения русского народа, чтобы через кровь, страх, героизм, бездомье, голод искупил предательство веры в Бога и обогатил Царство Небесное сотнями тысяч мучеников, а живых — реальным опытом смирения и вкусом его безумной сладости.

Именно этим — добротой смиренных людей, их не показной, а чаще всего сокровенной любовью, этими волнами душевого тепла — невидимыми, неподсудными холодному рассудку, но так остро ощутимыми изголодавшимся по любви сердцу — этим великим богатством живой человеческой души так притягивает нас какое-то место или город, или дом на море в зарослях инжира и алычи, в дыме летней кухни и самосада, в скрежете сверчков и плаче шакалов, в тишине утреннего моря и разговорах ни о чем с Ираклием, добрым глупым стариком, бесплатно кормящим чужого отрока перепелами и бараньим люля-кебабом с гранатовым соком и усатой улыбкой. Вот так любовь и правит жизнью, так благодаря любви жизнь продолжается и торжествует…

Однажды я понял весьма неприятную вещь — мои родители подхватили вирус снобизма. Кого бы из друзей я не приводил в дом, то отец, то мама громко шептали мне наедине: «этот мальчик (эта девочка) не нашего круга, ты его (ее) больше в дом не приводи». Мне в друзья предлагалась очередная кандидатура из детей родительских коллег — самовлюбленный мажорчик со стеклянными глазами или шикарно одетая пустая стервочка, с которыми и поговорить было не о чем. Так обступила меня пустота домашнего одиночества. В нашем некогда гостеприимном доме поселилось холодное отчуждение, каждый жил сам по себе, отгородившись от окружающих стеной невмешательства.

В это время и появилась Даша. Девушка из рабочей семьи, в простеньком платье, села за мою парту и только потом смущенно спросила: «Можно?». Я кивнул. На уроке она сидела с прямой спиной, напряженно вникая в развитие темы, конспектируя урок крупными округлыми буквами, отличаясь от других девушек класса, как горлица от индюшек. От нее веяло утренней свежестью, тишиной звездного неба и чистотой топленого молока. Мы еще и парой слов не обменялись, а я скучал по общению с ней, будто возлюбленная уехала заграницу, а я остался дома, бегая каждый час к почтовому ящику в ожидании открытки с видом Эйфелевой башни с родными фиолетовыми каракулями. Наконец, раздался резкий дребезжащий звон, прекративший урок, учительница вышла, мы с Дашей одновременно повернулись друг к другу и улыбнулись такой нежданной синхронности.

— Ты любишь море? А небо? А собак?

— Ты читала «Белые ночи»? Смотрела кино «Спартак»?

— А ты читал Ахматову? А устрицы ел?

— А ты летала над облаками? Брала в руки змею? Прыгала со скалы в море?

— А ты влюблялся в кого-нибудь?

— А ты?..

С Дашей все было просто и ясно, я чувствовал родственную душу, грудь наполнила терпкая сладость. Отчего это? Взаимность — прозвучало незнакомое слово, и еще одно подлетало издалека, задерживаясь на границе чувств и разума, покрытое оболочкой стыда: любовь, первая любовь, неумелая, сокровенная, полная медовой сладости и полынной горечи. Я объяснил положение в семье. Грусть была мимолетной, она все поняла, и в наших головах зажурчали фонтаны идей. Мы записались на факультатив по физике и русскому языку, в велосипедную секцию и фотокружок — всё это для того, чтобы подольше быть вместе на вполне законном основании.

О, как жалел я тогда, что зависим от родителей, не могу сесть и уехать в другой город, где стал бы свободным, где никто не мешал бы нам с Дашей быть вместе сколько захочется.

Давным-давно меня водили в магазин «Детский мир». Когда входил под своды огромного здания с тысячей игрушек, я погружался в иную реальность, настолько отличную от той, что шумела на улице, будто попадал на другую планету. Даша также создала свой мир, ограждающий её невидимой границей, словно кокон — бабочку. Никто не смел вторгнуться на территорию собственного пространства девочки, только если она сама не позволит.

Не сразу, очень не сразу, она впустила меня в свой мир, я вошел туда и… захотел остаться навечно в прозрачных туманах залитых солнцем лугов, где думалось только о добром, где сладко пахло диковинными цветами, порхали и посвистывали крохотные птицы, огромные губастые рыбы из-под воды вопросительно вглядывались в твое лицо, оранжевые гривастые львы возили на спинах маленьких обезьянок, беззвучно падали в траву красные яблоки с ветвистых деревьев, а Даша водила меня по тайным тропинкам, держа за потную от волнения руку и рассказывала о том, что повторить и тем более понять, невозможно. Тайна простой девушки так и осталась для меня неразгаданной, я лишь касался ее кожей, глазами, ушами, не проникая в глубокую сердцевину смысла, но и этим был доволен. Бывала она порывистой, разговорчивой — и вдруг остывала и замедлялась, превращаясь в усталую лебедь в плавном полете. Иногда я ловил себя на том, что вот сейчас Даша дегустирует наши отношения, пробует на вкус мои слова, оценивает движения, идеи, выражения глаз и даже покрой одежды. Она понимала это, смущалась, отмахиваясь от меня веером шуток.

Вообще-то имя Даша с детства носило для меня волшебный смысл, от одного звучания этого короткого слова мурашки сыпали по спине от затылка к пояснице и обратно, повергая меня в эпицентр вихря таинственных чувств. И тому была своя причина.

Десятилетним мальчиком я как-то стоял в Москве на Площади трех вокзалов, испытывая страх и смятение от водоворота суетливой толпы. Родители оставили меня одного охранять чемоданы, сами пропали в дверях огромного вокзального здания тревожного цвета запекшейся крови. В голове носились фантазии: а что если кто-нибудь из этих энергичных людей схватит наши вещи и просто унесет в бурный поток человеческих тел — я-то что смогу сделать в таком случае. Единственной силой, способной защитить, казался милиционер в стеклянной будке, поднятой над асфальтом метра на два, но тот был занят регулировкой потока автомобилей, он даже не заметит меня в людском столпотворении, не услышит мой щенячий визг мольбы о помощи.

Вдруг мои страхи мгновенно унесло, шум вокруг умолк, движение толпы остановилось — и пространство вокруг меня заполнилось тихим воркованием женщины за спиной. Оглянувшись, я увидел рядом мамашу в пестром платье, склонившуюся над маленькой девочкой. Мать напомнила очень симпатичный образ женщины средних лет: мать взрослого парня из фильма «Мама вышла замуж», соседку из нашего подъезда Валю, недавно уехавшую с мужем на границу, от чего в моей душе оставила сквозное ранение — наверное, я был тайно влюблен в неё… Наконец, ребенку поправили платьице, причесали, напоили водичкой из бутылочки, и мамаша отодвинулась, а я сумел разглядеть крошку.

Девочка сидела на скамейке и смотрела на меня… Никогда раньше я не рассматривал младенцев, воспринимая их помехой в своей жизни. Это показывал и небогатый печальный опыт моих друзей, в семье которых появлялись новорожденные, — мальчишки прекращали запросто выходить во двор, гонять в футбол, бегать на реку. На юных лицах появлялась печать взрослой заботы — это отпугивало и делало их чужими нашему священному мальчишескому братству.

…А тут крошка, названная мамой Дашенькой, вся в белых кружевах, в золотистых кудряшках, с двумя родинками над пухлой губой, такая нежная, на вид беззащитная, но мама рядом, прохожие, аккуратно обтекающие стадным бегом материнскую идиллию, создавали вокруг невидимую защиту, поэтому девочка так безмятежно глазеющая на меня в упор миндалевидными блестящими глазенками цвета небесной синевы — стала оплотом моего покоя.

Это продолжалось меньше минуты: Дашенька, разглядывающая меня, мама, проследившая взгляд дочки, ее воркующие слова — «что, моя ласточка, тебе мальчик понравился, мальчик хороший, ты видишь он вещи охраняет, он хоть и маленький, а уже взрослый» — и вдруг девочка мне улыбнулась! И такая нежность окатила меня с головы до ног, и такое приятное тепло наполнило грудь до самого горла, до полыхнувших алым ушей. Все мои тревоги улетучились, а в душе появилась огромная благодарность маленькому человечку. Всю дорогу в трясучем трескучем вагоне поезда, пропахшем торфяным дымом, я ловил себя на том, что по моей физиономии расплывается блаженная улыбка, в голове мелодичным колокольчиком звучит имя Дашенька, а сердце переполняет незнакомая доселе нежность.

Может быть поэтому моя школьная подружка так притягивала меня, а имя её завораживало — я подсознательно искал ту крошечную женщину, с которой у нас случилась большая любовь, захватившая всю мою жизнь. Может быть поэтому, как гром среди ясного неба моей романтической юности прозвучали слова школьного приятеля Мишки: «Вчера вечером Дашка завалилась ко мне в гости с бутылкой вина и позволила мне всё, знаешь, она такая заводная девка, такая умелая, я не ожидал». Мишка был старше меня на год, но отличался от сверстников непробиваемым цинизмом, победами на девичьем фронте и талантом утонченного вранья.

— Как тебе удаётся так легко покорять девчонок? — спрашивали его друзья с плохо скрываемой завистью в голосе. — Ну ладно бы красавец был, сынок богатенького папочки, или там одевался бы как мажор, достоинства имел бы как у Гиви, а то ведь — ни кожи, ни рожи, весь в прыщах и потом воняешь, а весь курятник перетоптал. Что у тебя за секрет?

— Ах, отцы, — криво улыбался донжуаньщик, сощурив масляные глазки, — всё на самом деле просто, как репа: надо им совершенно искренне признаваться в любви и не скрывать своего неистового вожделения — вот и всё.

Это сейчас, спустя много лет, вспоминается то нелепое приключение с легкой досадой, а в ту секунду, как до меня дошел смысл Мишкиных слов, я был готов убить Дашу с Мишкой, а свою шею сунуть в намыленную веревочную петлю. Помнится, меня даже вывернуло наизнанку над вонючим унитазом в школьной уборной, куда едва успел добежать, зажав рот окаменевшей ладонью. Нудная тягучая тоска надолго засела в груди и не давала покоя ни днем ни ночью.

— Это ты из-за Дашки так переживаешь? — раздалось у меня за спиной, когда я полоскал рот и умывался под струей ржавой ледяной воды. — Да брось ты, дружище, все они потаскушки, только кто-то это скрывает, а у кого-то гормоны башку выбивают, как теплое шампанское — пробку из бутылки.

— Да уйди ты, гад, — прошипел я со злостью.

— Брось! Слушай, а давай мы с тобой устроим вечеринку, ты оторвешься на полную катушку, и сразу успокоишься. А уж девчонок я приглашу проверенных. С ними осечек не бывает.

Вечером, после жесточайших мучений и страшных мыслей о смертельной мести, я вспомнил Мишкину идею и решил её принять. В конце концов, как уверяют старшие товарищи, клин клином выбивает.

— Твое предложение еще в силе? — выдохнул я без предисловий в телефонную трубку.

— Ага. Хочешь, прямо сейчас приходи, и всё будет хакей.

— Иду!

Мишка жил один. Мать его умерла от белокровья, отец женился на другой женщине и переехал к ней жить, поэтому сынок использовал жилплощадь в своих подлых целях свободно и даже с каким-то мстительным удовольствием — мать свою он любил, и воспринимал женитьбу отца на «молодухе» едва ли не своего возраста как предательство.

— Ничего себе, девственничек, называется! — захлебывалась от восторга пьяненькая Лада, которой я грязно, по-животному мстил за свою поруганную любовь от имени всех влюбленных мальчишек, в ее лице — всем этим дашам, машам, нинам, ладам и прочим вертихвосткам с кипящими гормонами в жилах вместо крови. И чем более жестоко я мстил, тем большее удовольствие получала эта мартовская кошка.

Даша ко мне больше не подходила. Я ничего не испытывал к ней кроме брезгливости. С той безумной ночи она навсегда срослась в моем сознании с тошнотворной грязью, которую я утрамбовал в свое тело, в свою душу. Себя же я люто возненавидел.

Главная идея

Как ни странно, именно благодаря столь раннему опыту разочарования в плотских отношениях, в моей жизни наступил благодатный период, богатый на размышления о самом главном. Вместо посещения вечеринок и вечеров, куда юноши приходят в надежде на то, что им «перепадет» или «отломится»… Вместо пьянок в чаще лесопарка и вечерних сеансов кино на последнем ряду — меня будто накрыла мощная прозрачная волна.

Как-то в июльский полдень на берегу Черного моря средь тишайшего штиля внезапно налетел ветер и поднял волну. Осоловевший от жары и недавнего обеда с харчо и чахохбили, я вскочил, ощутив грудью упругий ветер с мелкими колющими брызгами, бросился в голубую прозрачную еще волну. Меня вздымало к слепящему солнцу на синем небе, с ёкающим сердцем я падал вниз, почти к самому дну, обратно летел вверх — и снова, умирая от страха, погружался в пучину.

Так вот там, на глубине, под волной, я открыл глаза и увидел, как сквозь бирюзовую толщу мятежной воды пробился яркий солнечный свет и ослепил меня. Через секунду меня подняло девятым валом на головокружительную высоту, и еще через мгновение, ослепшего, испуганного и счастливого — мягко швырнуло в отступающую кипящую белоснежную пену, на блестящие камешки береговой полосы, к убегающей с пляжа пестрой толпе. Я вскочил, оглянулся, увидел нависший надо мной следующий изумрудный вал морской воды с белыми барашками по верху и, едва успев увернуться от следующего удара стихии, выскочил на берег и сел на подмокшую циновку. Но с берега не удалось еще раз увидеть, как солнце пронизывает ярко-голубую толщу, а скоро и фейерверк завершился: небо затянуло черно-серыми тучами, поднятая со дна серая муть осквернила голубоватую белизну волн, закрапал дождь, задул противный ветер — начался обычный пятибалльный шторм.

В ту пору моей мятежной юности меня накрыла прозрачная бирюзовая волна, сквозь неё призывно светило солнце — и я потянулся к нему. Набрал у Димыча стопку книг, читал жадно, до отупения, до рези в глазах. Ночью, во сне передо мной вспыхивали роскошные солнечные красоты, от чего весь последующий день озарялся вездесущим светом, даже если шелестел дождь, меня ругали или, скажем, требовали нечто противное моему высокому настроению. Иногда я просыпался светлой летней ночью и бросался к столу. Пока я исписывал листы блокнота, меня не оставляло чувство, будто всё вокруг залито ярким солнцем, тонкими ароматами, переливами птичьего пения, теплыми ветрами надежды. Наутро обнаруживал на столе стихи, прозаические пейзажные зарисовки или необычные диалоги сказочных персонажей. И удивлялся, откуда они взялись, пока не вспоминал ночное бодрствование и сомнамбулические броски к столу.

Чем же я занимался тогда? Что меня столь властно увлекало? Покопавшись в душе, обнаружил в себе недовольство своей земной жизнью. От этого берегового камня я отталкивался и бросался в бездонную пучину вечности. Земная жизнь может прерваться в любую секунду, старики говорят, что их долгая вроде бы жизнь пронеслась, как несколько мгновений; страдания, болезни, непрестанный страх смерти — от этих врагов человеческого счастья никому не увернуться.

В конце концов любая жизнь кончается и что?.. Библия утверждает, что после смерти тела, душа продолжает жить и жить вечно. Правда, там, за границей смерти, два адреса: мучения в аду и блаженство в раю. Почему-то я ни минуты не сомневался, что меня-то ожидает именно рай! И именно изучением рая, Царства Небесного, я и занимался. Меня не покидала уверенность, что меня там, в эти самые дни и ночи, ожидают. Кто? Господь Иисус, Пресвятая Богородица, святые, ангелы, или мои умершие родичи и прародители — протягивают ко мне руки и зовут на небеса. Так звал со дна морского в синие сверкающие небеса солнечный луч, пробившийся сквозь толщу голубой волны тем июльским полднем в самом начале шторма?

В гудящую огнем печь моих размышлений о вечности непрестанно поступали извне новые и новые вязанки хвороста, поддерживающие горение.

У Сашки Черкалина умер отец от рака. Только три дня назад дядь Миша присел к нам на скамейку, рассказал о битве за Сталинград, протянул рубль на мороженое, улыбаясь так нежно и печально — и вот под заунывную, рвущую душу музыку его выносят из подъезда в красном ящике, ставят на табуретки, я заглядываю через плечо плачущего пьяненького Димыча и вижу желтое лицо дядь Миши с ввалившимися морщинистыми щеками с седой щетиной и ору что есть мочи про себя: «Не он это! Нет, не добрый старый ветеран-орденоносец, не Сашкин батя, не человек — это кто-то другой!» Вечером поминки из квартиры выплеснулись во двор: мужики в черных рубахах вынесли бутылки и сели за доминошный стол, следом выскочили женщины в черных платках, беззвучно постлали клеенку и выставили миски с огурцами и колбасой. Вышел Сашка, я спросил его: «Как ты?» — «Водку пью, уже много выпил!» Сашка бросил школу, устроился учеником слесаря на завод, стал выпивать регулярно, скоро превратился в алкоголика.

Умерла от белокровья мать Володи Рацимова, нашего отличника, гордости школы, а с ним случился паралич. Его лечили лучшие врачи города, но он так и остался инвалидом с безумными глазами, мычащим что-то неразборчивое, пускающим слюну из кривого рта, медленно, с натугой переставляющим костыли, волоча сухие ноги за непослушным телом.

Попала в аварию красивая девочка Поля Булкарина из нашей школы. На нее заглядывались все мальчишки во дворе, но она была неприступна и холодна в своей гордой красе. После аварии перенесла несколько операций, но так и осталась хромой, сухорукой, со шрамами по всему телу, с потухшими, извиняющимися глазами. За ней бегали жестокие сопливые хулиганы, бросали в бедняжку камни и кричали обидные слова, что-то о недержании мочи и неприятном запахе от ее некогда стройного красивого тела — а девушка брела, прихрамывая, улыбалась злым шуткам, скорей всего, не понимая, что над ней издеваются.

Утонул в реке мальчик Вася Трошкин из нашего фотокружка. Преподаватель Федор Семенович расстроился, не мог вести занятия, мы его видели сильно пьяного на берегу реки, в одиночестве проклинающего жестокую воду, жестокую жизнь. Зимой старик пропал, никто не знал куда, его так и не нашли, говорили, что его поглотила злая вода, погубившая Васю, фотокружок закрыли, при встрече с бывшими учениками Федора Семеновича мы отводили глаза, будто незнакомы.

«Да, я ненавижу эту вашу жизнь! Она тупая и бессмысленная как у скота», — закричал я однажды на отца и получил от него сильную оплеуху. Побежал к Димычу, разорался и там, только старый мудрый пьяница молча выслушал, налил мне в стакан губастый дешевого портвейна на два пальца, протянул и тихо сказал:

— То, что ты получаешь по морде за поиск смысла жизни — это как раз и доказывает, что ты на правильной дороге. А вот когда ругать и бить тебя за истину перестанут, тут и надо будет задуматься: а что я сделал не так? В следующий раз вспоминай мучения Христа Спасителя и станет легче, ты, мальчик, идешь по Его пути.

Я еще с полчаса бродил по двору, перебирая в голове варианты дальнейшего своего поведения: сбежать из дома, набить отцу морду лица, напиться до полусмерти, повеситься… Вернувшись домой чуть успокоившимся, получил от отца еще одну порцию вина, полстакана сухого красного, он дождался, пока я опорожню стеклотару, покряхтел, попыхтел и не без натуги, попросил у меня прощения. «Да ладно, чего там… я все понимаю», — только и пробубнил я, опустив глаза. Отец усадил меня за стол, придвинул тарелку с колбасой, помидором и зеленым луком, налил еще вина, протянул мне сигарету и объявил, что отныне я могу пить и курить с ним наравне, не таясь по углам.

Прокравшись однажды ночью в мою комнату, отец застал меня пишущим очередную поэму о смысле жизни. Извинился, похлопал по плечу, прохрипел «это хорошо, ты молодец» — и удалился. Следующим вечером с работы принес нечто весьма таинственное — ящик с ячейками, в них — карточки. Это сооружение называлось картотекой. Сначала я тщательно изучил ящик, исследовал с лупой каждый сантиметр внутренней и внешней поверхности на предмет тайника или хотя бы второго дна. Обнюхал даже… Вспомнил, что видел такие ящички, только побольше, в библиотеке и сразу придумал, как это использовать. В одни ячейки я стал собирать ценные выписки из книг, в другие — интересную информацию, в третьи — свои заметки в виде кратких конспектов. Эта работа помогла мне упорядочить мои бессистемные поиски смысла жизни.

Как-то раз отец во время нашего мужского субботнего застолья попросил почитать что-нибудь из мною написанного. Несколько расторможенный и осмелевший от вина, я принес из своей комнаты рукопись и прочел три страницы из середины. Отец захлопал в ладоши и сказал, что ему понравилось: он-то думал, юный отпрыск про любовь-морковь, сюси-пуси, а сын про жизнь, философию стало быть постигает! Покашлял, покачал головой и что-то задумал, даже к соседу Димычу сходил и просидел там часа полтора, вернувшись обрадованным, потирая руки. В понедельник отец принес чемоданчик и торжественно вручил мне: пользуйся, сын, это сильная вещь! Я поставил чемодан на стол бережно, как стеклянный, щелкнул замочком и приподнял крышку. На меня, как живая, множеством круглых блестящих глаз с любопытством смотрела красавица по имени «Эрика» — портативная пишущая машинка профессионального журналиста. Я восторженно обнял отца и в самых аляповато-номенклатурных выражениях обещал соответствовать и всемерно оправдывать, потому что как же иначе, если тут такое…

Еле дождавшись вечера, когда семья собралась у телевизора смотреть вторую серию фильма «Мертвый сезон» и программу «Время», едва превозмогая творческое волнение, заправил в каретку пишущей машинки лист бумаги и двумя пальцами набил текст:

«После уроков, выйдя из душной постылой школы на свежий воздух, я решил не торопиться домой, а прогуляться по прозрачно-желтой улице. Вдруг пришло острое чувство скорой потери чего-то очень дорогого. Может быть, кто-то из близких умрет, не дай Бог; или сам привычно заболею? Поймал себя на том, что обхожу солнечные пятна на асфальте, вдохнул горьковатый воздух с ароматом дыма от костра — где-то рядом мальчишки сжигали опавшие листья, пробежался глазами по кронам деревьев, сильно пожелтевшим, изрядно облысевшим — наконец, понял: ушло лето, сырая печальная осень приведет за собой зиму с мокрым снегом, вьюгами, морозами. Разгадав тайну внезапной потери, как ни странно успокоился: если что-то нельзя предотвратить, нужно просто принять это как должное, смиренно и достойно. Шаг мой еще более замедлился, я почти остановился, вглядываясь в тающие следы лета, буйства природы, чтобы запомнить каждую мелочь, чтобы приятных воспоминаний хватило до весенних теплых дней».

Пока я плелся по солнечной желтой улице, растягивая время, меня обогнала старушка, опираясь на деревянную палку с изогнутой ручкой и черным наконечником. Обычно эта женщина двигалась быстро и даже порывисто, но в этот прозрачный желтый день и она еле тащилась, глубоко вдыхая горьковатый воздух с запахом прелых листьев и дыма.

МарьЯкльна работала в нашей школе учителем музыки и пения, без нее не обходилось ни одно торжество — она всегда восседала за пианино и толстыми корявыми пальцами легким касанием пожелтевших клавиш извлекала из черного музыкального ящика волшебные звуки. Мне нравилось наблюдать за ней, как она двумя пальцами небрежно перелистывает страницы старенькой нотной книжки с загнутыми пожелтевшими краями, как величественно садится на табурет с круглым черным сиденьем на длинной винтовой ножке, как важным поклоном седой головы дает команду начинать песню, как дирижирует толстыми короткими ручками, хромает на опухших ногах, опираясь на палку; размашисто поправляет роговые очки с толстыми мутноватыми стеклами, выписывает отметки в дневниках, поскрипывая стальным перышком в фиолетовых чернилах — всё, что она ни делала, получалось смачно, вкусно даже и очень привлекательно.

Так гуськом — она впереди, я за ней — дошли мы до кирпичного дома. МарьЯкльна похлопала по карманам плаща, открыла и перетряхнула на весу потертый кожаный ридикюль времен расцвета НЭПа и растерянно оглянулась.

— Мальчик, мальчик, как тебя…

— Алексей, к вашим услугам, — кивнул я по-старинному, попав под очарование пожилой музыкантши.

— Мальчик, ты понимаешь, — задыхаясь от волнения и смущения, зачастила она, — я забыла ключи дома, там никого, а мне срочно очень нужно туда.

— Алексей, — повторил я упрямо.

— Да, прости, Алеша, — проскрипела она. — Так ты мне поможешь? Пожалуйста!.. — Её обворожительные морщинистые ладони в серых, коричневых и фиолетовых пятнах сложились в умоляющий жест католической монахини. Я зачарованно смотрел на эти руки и не мог оторвать глаз. Передо мной промелькнула череда картинок, в которых эти корявые пальцы брали немыслимые аккорды, порхали над желтыми клавишами, перелистывали нотные страницы с изжеванными уголками…

— Конечно, МарьЯкльна, к вашим услугам, — без поклона, но с должным гусарским шиком произнес я нечто, казавшееся мне в тот момент уместным, максимально выпрямив сутулую плебейскую спину.

— Залезь, залезь сюда, вот сюда, — она повела волшебной рукой в сторону широкого окна на первом этаже, — пройди в коридор и разыщи в моей синей кофте на вешалке ключи, они должны быть в кармане, там должны быть, ключи.

Я поставил у ее белесых растоптанных башмаков портфель, запрыгнул на выступ цоколя, вцепился правой рукой в раму чуть приоткрытого окна и заглянул внутрь.

— Там на подоконнике стоит кастрюля, она мешает открыть створку.

— Какого цвета кастрюля? — резко переспросила старушка.

— Желтая в синий горошек, — доложил я.

— Нинкина, — вздохнула она и, выпятив губы, задумчиво добавила: — она меня точно убьет, зараза. Весь день вчера борщ варила, я чуть слюной не захлебнулась. У меня никогда такой борщ не получится. Точно прибьет! Слушай, мальчик…

— Алексей, к вашим услугам, — просипел я, стоя на дрожащих от натуги ногах в неудобной позе альпиниста без снаряжения на крошечном уступе вертикальной скалы, под которой зияет километровая бездна.

— Алеша, а ты не мог бы как-нибудь аккуратно подвинуть борщ, чтобы его не разлить?

— Попробую, МарьЯкльна, но за успех операции не ручаюсь, — прошептал я и стал медленно открывать створку окна внутрь кухни. Кастрюля оказалась гораздо тяжелей, чем я предполагал. Когда я раскрыл створку наполовину, желтая трехлитровая образина в синий горошек замерла на самом краю подоконника, я затаил дыхание. Пролезть в образовавшуюся щель я никак не мог, а двигать бесценный борщ дальше, значило навлечь на седую голову учительницы вполне обоснованный гнев соседки по коммунальной квартире.

Я посмотрел на старушку и виновато покачал головой: сейчас рухнет. И тут мой печальный взор уперся в костыль! Он всегда-то казался мне волшебным, как впрочем и все, чего касалась эта кудесница, но в ту роковую минуту его потертый, исцарапанный образ будто ударил мне по голове, породив замечательную идею. Я попросил палку, просунул ее рукояткой вперед и медленно принялся открывать створку окна, удерживая кастрюлю деревянным крюком на краю, не позволяя синим горошкам упасть. Наконец, вспотевший и бордовый от натуги, я протиснул тело внутрь кухни, осторожно нагнулся, сдвинул кастрюлю в безопасное место и спрыгнул на пол. Из-за окна раздался победный вопль.

Я нашел вешалку, синюю кофту, извлек из кармана связку ключей и впустил в дом хозяйку. Она влетела, двинула меня округлым плечом по груди и понеслась в туалет. Выйдя оттуда, тщательно вымыла руки в ванной и приказала мне сделать то же. Музыкальная старушка намазала черствый хлеб желтоватым сливочным маслом, посыпала крупным сахарным песком и протянула мне, запить дала малиновым компотом из банки с того же подоконника. Убедившись, что ученик накормлен и в ближайшие часы от голода не сомлеет, она потянула меня за рукав в комнату. Кроме металлической кровати и свободного крошечного участка паркетного пола в центре, всюду лежали ноты и книги по музыке. Который уж раз кольнула досада: мне так и не удалось научиться читать музыку по нотам, а то бы в этой музыкальной кунсткамере было бы чем поживиться.

Я представил себе, как взял бы в руки вон тот пожелтевший от времени разлинованный лист, пробежался глазами по значкам и крючкам, а они зазвучали бы в голове мощным симфоническим оркестром… Внешность старушки, поведение, жесты рук, одежда и обстановка в комнате — всё это говорило, насколько мало интересует эту женщину бытовая часть жизни и насколько высоко парит ее душа в невидимых таинственных высотах, богатых невыразимо роскошными звуками. Она усадила меня на траченный молью шерстяной плед, небрежно брошенный на жесткую постель, и наконец, заняла привычное место у пианино.

— Так чем же вас отблагодарить, юноша? Какую вещь исполнить в вашу честь?

— Алексей, — напомнил я и углубился в зияющий пустотой архив собственной музыкальной памяти. На поверхности, между собачим вальсом, музыкальным вступлением к программе «Время» и гимном Советского Союза нашлась печальная картинка из фильма «Чапаев», где лысый белогвардеец играет на рояле «Лунную сонату» Бетховена. Произнес название опуса вслух, и замер.

С полчаса, как зачарованный, смотрел я на эти старческие руки в пятнах и морщинах, на сгорбленную спину, на седые растрепанные волосы, опухшие ноги, нажимающие педали, — вся эта телесная немощь извлекала из черного пыльного пианино такие прекрасные звуки, столь нежные и задумчивые… Меня подхватили теплые струи упругого ветра, за спиной взмахнули крылья, и я подобно перелетной птице, ожиревшей от обильного северного корма, тяжело оторвался от влажной сочной травы, пристроился в самый хвост огромного клина, устремившегося в жаркие страны — и полетел, поплыл в кружении воздушных вихрей выше и выше, в синее, синее небо. По щеке текла слеза, я невольно шмыгнул носом, старушка оглянулась и удовлетворенно улыбнулась. «Спасибо вам, дорогая наша МарьЯкльна, ох, какое же вам большое-пребольшое спасибо», — стучала в висках взбаламученная кровь.

Я подумал тогда, уходя от учительницы музыки, должно быть, это и есть вполне достойное завершение осени, «печальной, желтой, пронизанной прохладным светом».

В новогоднюю ночь отец спросил, куда я планирую поступить после окончания школы. Я сказал:

— В литературный институт или на журфак университета.

— Только через мой труп, — прохрипел отец. — Ты потомственный строитель, и нет у тебя другого пути, как только созидать и возводить. А писанина твоя от тебя не уйдет. Да ты сам погляди, кем были по профессии великие писатели: Толстой — артиллерист, Достоевский — инженер, Чехов с Булгаковым — врачи, Платонов — землеустроитель, ваш Высоцкий — строитель, их Стругацкий — физик. Да и наш с тобой Димыч — строитель, хоть любому писателю и философу фору даст. Кстати, он не предлагал тебе свои книги почитать? А я читал — весьма недурно написано, между прочим.

Ну вот, я конечно немного покапризничал, попереживал, но со временем успокоился и подчинился велению трезвого ума. В конце концов, мое увлечение, если оно на самом деле серьезное, меня не оставит. А материальный базис в виде собственной квартиры и стабильной зарплаты придаст моей жизни устойчивость и благонадежность, да и реальный опыт не помешает, подумал я и смирился.

Чтобы поступить в институт, да еще в другой город, где нет в академической среде знакомств, нужно было поднажать на учебу. Мне пришлось отложить свои изыскания в области смысла жизни, стихи и прозу — и погрузиться с головой в область рационального, где властвуют не духовные идеи, не романтические мечты, а холодные формулы, расчеты и определенная сумма знаний. Иной раз казалось, что я предал великую идею, опустился в трясину быта, но Димыч успокаивал, утверждая, что я на верном пути, ничего плохого не делаю, а лишь приобретаю необходимый жизненный опыт, который обязательно пригодится сейчас и позже. Он весьма увлекательно обрисовывал поэзию созидания, приводил примеры из жизни духовной.

Например, он высказал теорию, что враг человеческий после отпадения от Бога Творца вместе с благодатью потерял способность творить, поэтому или паразитирует на творческих способностях человека, проводя в жизнь свои разрушительные идеи, или всячески препятствует творческой силе человека, подстраивая козни с неприятностями. Поэтому сама по себе созидательная деятельность человека есть борьба с тьмой, со смертной энтропией и поэтому вполне соответствует духовной борьбе «мужа достойна» со вселенским злом. Разумеется, от Димыча я уходил всегда одухотворенным и с новыми силами брался за учебу.

…Только вот к вечеру мою грудь все чаще стала наполнять безотчетная тоска. Не понимал я ни ее происхождение, ни причины. Иногда казалось, во мне обнаружился комплекс домашнего мальчика, которому необходимо скоро уйти в одиночное плаванье, где ни мама ни папа не помогут, не утешат… Иной раз казалось, что я все-таки предал главную идею своей жизни, найдя измене достойное оправдание. А в иные дни просто тупо глядел за окно, где резвились мои сверстники, чувствуя злую зависть, как заключенный — к тем, кто на воле, пьёт, гуляет, ворует.

А однажды ночью я проснулся как раньше, присел к столу, набросал на бумаге несколько строк — и обратно в постель. После утреннего кофе увидел свежие слова на бумаге и не без волнения прочел: «Большая любовь всегда приносит большую боль. Без страданий нет победы над собственным злом. Терпение боли воспитывает мужество».

В институт я поступил в другой город, и там без родительской опеки жил так же свободно и раскованно, как Мишка в своей квартире. Прочно поселившуюся в душе тоску я топил в напряженной учебе, портвейне и многочисленных романах. Помня завет опытного товарища по смертному греху, я поил девушек, сладкозвучно объяснялся им в любви, читал стихи, иногда бряцал на гитаре — и очередная жертва гормональной истерии падала в ежовые рукавицы охотника подстреленной птицей. Так было всегда и осечек не случалось…Разве что эта милая девочка с первого курса — она вдруг заплакала, так тихо и жалостно, будто я отнимал у нее жизнь. Я оторопел, набросил на нее одеяло и вышел из комнаты, а чуть позже она, опустив голову, пробежала мимо по коридору в сторону лифта.

Ночью мне приснилась маленькая Даша, из моего детства. Она как и прежде смотрела на меня в упор, улыбалась, фонариком синих глазенок прорезая черную смрадную муть моей испоганенной души.

Назавтра я встретил вчерашнюю недотрогу, попросил прощения и похвалил за целомудрие, впрочем, предупредив, что благовоспитанной девушке оставаться наедине с выпившим мужиком опасней, чем кролику с голодным удавом. Но, увы, случай с девичьими слезами был тем самым исключением, которое подчеркивает правило. Как сказал мне один старший товарищ, такому как ты, нужно донырнуть до самого дна, чтобы заглянуть в адскую бездну, ужаснуться и — пулей наверх, к солнцу, воздуху и спасению от гибели.

«Даша, моя маленькая Дашенька, где ты? Спаси меня, ангел с небесными глазами!» — в приступе отчаяния повторял я, облапив пылающую голову растопыренными пальцами, постанывая и рыдая без слез, одним горлом, обожженным спиртом и утробным хрипом.

Штатный враг

По мере накопления стихов, рассказов и даже двух повестей моя папка с надписью карандашом «Нетленки» набухла и приятно оттягивала руку. Несколько рассказов разослал в молодежные журналы. Оттуда пришли отказы, но такие вежливые и обнадеживающие, после их волнительного прочтения прямо у почтового ящика руки не опускались, наоборот, хотелось писать еще больше и еще лучше. Там, в отзывах разных журналов, были очень приятные слова: «Ни в коем случае не бросайте писать, у вас есть талант, и он нуждается в развитии». Быть может, это фраза просто подслащивала горькую пилюлю, а может, носила в себе отголоски собственного опыта потерь написавшего рецензента.

Зато редакция школьной газеты с удовольствием брала мои рассказы и, чуть подсократив, печатала и помещала в разделе «Наше собственное творчество». А однажды мои стихи в комплекте с лучшим рассказом, который я переписывал не менее десяти раз, редактор школьной газеты отнес в городскую газету — и вот чудо! — стихотворение и рассказ напечатали в газете, а я на время стал признанным писателем, пусть и в масштабах только нашей школы.

Еще меня трижды «подключали» к смотрам художественной самодеятельности, уверяя, что это «положительно скажется на школьной характеристике для поступления в ВУЗ». Со сцены я читал свои стихи. Поначалу, как водится, робел и микрофон перед моим носом действовал на меня парализующе, как пистолет, направленный в лоб, но после трех-четырех репетиций и дельных советов старших товарищей, я превозмог панический страх сцены и неплохо выступил, получив даже какой-то диплом.

Но самой большой наградой за мои творческие мучения стала для меня… зависть моего школьного товарища. До того случая я иногда подумывал: если я пишу что-то стоящее, то где же, позвольте спросить, мой традиционный персональный завистник? У Моцарта — Сальери, у Пушкина — Дантес, у Лермонтова — Мартынов, у Достоевского — Тургенев, а у меня никого! Обидно, да…

И вдруг однажды весной, на праздник Первомая пригласили меня в гости в компанию, от посещения которой я не мог ни отказаться, ни потихоньку увильнуть. Праздничный вечер устроил для своих любимчиков тот, чье слово на выпускных экзаменах станет решающим, — директор. У него к тому же была на выданье дочка неописуемой красоты и гордости, носила эта девушка трагическое для меня имя — Дарья. Причем она требовала, чтобы называли ее именно полным именем, что для меня несколько снижало накал неприятных ассоциаций. Итак, сидим в огромной зале за невероятных размеров столом, накрытым богато, как минимум для свадьбы или юбилея.

Как я и предполагал в самых страшных своих подозрениях, слева от меня восседает принцессой Дарья с прямой спиной и развернутыми плечами, а слева — сутулый узкоплечий Шурик Питеров, сын большого городского партийного деятеля. Если Дарье я только подливал вина и подкладывал закуску, а она сидела как замороженная, то Шура вцепился в меня весенним энцефалитным клещом. Если слева на меня веяло арктическим холодом, то справа — раскаленным ветром аравийской пустыни.

Питеров почему-то с разгону стал нахваливать мои рассказы, предлагал помощь своего отца для поступления в городской университет. Я сказал, что планирую поступить в другой город, да еще в строительный. Его это огорчило. После третьей рюмки марочного муската Шура признался, что хочет писать так же как я и надеется, что я стану его наставником.

Я посоветовал ему найти более опытного и талантливого писателя, признавшись, что меня меньше всего интересует мастерство, стиль и разные там метафоры, главное для меня — идея. Вот поэтому ты мне и нужен, выпалил тот.

Ладно, сказал я лишь бы отвязаться, посмотрим. Спасибо, друг, проникновенно пропел он. Я же, выслушав длинную речь директора школы о важности школьной дружбы в дальнейшей карьере, «из чисто хулиганских соображений» и ради классического шекспировского «укрощения строптивой» пригласил Дарью на танец и прижал ее ребрышки к металлической кованой пряжке ремня так, что гордячка чуть не завопила от боли, только статус хозяйки и прессовое воспитание не позволили ей закричать, но лишь заученно улыбаться и розоветь от натуги и гнева, что, впрочем, делало ее еще более притягательной. Ты самая прекрасная девушка в мире, прошептал я сакральную фразу, и пленница обмякла. И эта «маленькая но гордая птичка» подстрелена, подумал я с тоской, какая скучная банальность…

Я даже не удивился, когда в приемной комиссии строительного института столкнулся нос к носу с Шурой Питеровым, а он сладко улыбнулся и намекнул, что его отец уже кое с кем переговорил, считай, мы уже зачислены. Я пожал плечами и сел за стол подавать документы, спокойный как бронетранспортер. У меня не было сомнений в том, что я поступлю — интуиция.

На картошке Шура изменил свой имидж, из пай-мальчика превратился в пьяницу, курильщика, еще больше ссутулился и растрепал длинные волосы — эдакий совсем пропащий циник-интеллектуал. Он вцепился в меня с новой силой. На первой же вечеринке в самый разгар веселья и перекрестных знакомств, он выпалил во время тоста, что среди нас, обычных простых ребят, сидит скромно так настоящий гений слова. Он не назвал моего имени, да никто и не спросил, но видимо такой грубоватой лестью он надеялся стимулировать мое наставничество. Чуть позже, когда народ запел разухабистые песни, а кое-кто принялся искать уголок для уединения с девушкой, Шура из внутреннего кармана твидового английского пиджака цвета размокшей глины извлек пачку помятой бумаги с машинописным текстом и протянул мне: это моё, прочти, пожалуйста. Я глубоко вздохнул, взял рукопись и удар в челюсть, от готовности к которому налился свинцом правый кулак, временно отложил: все-таки школьный товарищ.

Вышел из прокуренной избы на воздух, сел на завалинку и, полюбовавшись черным звездным небом с яркой луной, насладившись тишиной, нехотя раскрыл рукопись Шуры. Серебристое сияние огромной луны и рассеянный свет из окна, под которым я сидел, обеспечили достаточное освещение, чтобы я смог различать печатные буквы на белой бумаге. Пробежал глазами первый абзац, следующий, затем быстро прочел несколько листов — и вот оно впечатление готово: красивая грамотная пустота.

Ни одной живой мысли, ни единого свежего интересного слова, все какое-то мертвое, как надгробный памятник с красивой базальтовой плитой и бронзовыми цепями при цветочках. Вот мука-то! Теперь Шурке это надо будет сказать. И в ту секунду из темноты вынырнул Питеров собственной озябшей персоной и сел рядом.

— Что, не понравилось? Я же вижу.

— Нет почему, написано красиво, только ни о чем. Так, бисер… Прости.

— Вот почему я к тебе и пристаю. Помоги мне наполнить, как ты говоришь, красивые артерии живой кровью. Я же и сам чувствую, что у меня чего-то не хватает.

— Да не просто «чего-то», а главного — смысла! И что же, ты думаешь, я смогу тебе пересадить свое сердце, чтобы ты не холодным рассудком, а сердцем писал? Это невозможно.

— Тогда что мне делать?

— Для начала разбуди совесть, помучайся от своего несовершенства, то есть стань живым человеком, воскресни!

— То есть сейчас я труп?

— Скорей да, чем нет. Извини.

— Ладно, дай мне шанс. Я еще раз попробую.

— Не стоит сейчас. Чтобы воскреснуть нужны годы мучений, бессонных ночей, опыт потерь, прощений. Понимаешь, это большая работа, на многие годы. Впрочем, чтобы написать нечто вроде «Лолиты» Набокова ты, пожалуй, созрел.

— Ясно…

— Вряд ли. Куда спешишь? Тебе что, перед папой нужно отчитаться: за истекший период стал гениальным писателем. Можешь, конечно, только это будет очередное вранье.

— Тоже мне, учитель… Гуру!.. — Вскочил и в три прыжка покинул поле боя.

Больше он мне своих рукописей читать не предлагал. Он обиженно дистанцировался от моей убогой персоны, но непрестанно держался в поле зрения и каждый день доказывал, «что не тварь дрожащая, но право имеет». Например, в ближайший выходной Шура достал из рюкзака толстенный том «Улисса» и демонстративно прочел, скрючившись подобно умирающему эмбриону на соломенном матраце, за восемь часов. Потом неделю расхваливал Джойса и цитировал по памяти поток сознания, мертвого, как жестяные цветы на похоронном венке. Крутился вокруг меня и ждал одобрения. Не дождался.

Ночью съездил в город и привез роман Булгакова «Мастер и Маргарита», опять устроил сеанс публичного ускоренного чтения и растянутого на всю неделю восхваления. На этот раз у него среди однокашников нашлись почитатели. Две девушки подключились к восторженному обсуждению, а Шура, поглядывая на меня, цитировал и смаковал похождения врага человеческого во плоти.

Когда во время ужина ко мне подсел староста группы и предложил почитать свои стихи на смотре художественной самодеятельности в сельском клубе, я догадался, от кого это исходит. Передо мной, как Жванецкий с листами в руке, Шура читал юмористические миниатюры и даже сорвал аплодисменты двух девочек, почитательниц Булгакова. Староста каждому выступающему перед выходом на сцену наливал «наркомовские сто грамм» для храбрости. Вообще-то, у него получались не сто, а больше, причем самогона, что действовало на артистов по-разному. Первый стишок про осень я читал более-менее спокойно, когда же добрался до второго, про несчастную первую любовь, из желудка в голову хлестанула горячая волна, голос мой загудел набатом, потом вдруг завыл, дошел до крика, из глаз хлынули слезы — и вот я стою в абсолютной тишине на колене, опустив голову, как поэт, подстреленный на дуэли… Минутную тишину взорвал крик «браво!», затрещали аплодисменты, и сквозь всеобщее ликование прорезался скрипучий голос Шуры: «Я же говорил, говорил тебе, Лешка — гений!» Пришлось мне прочесть еще три стихотворения. Шура кричал громче всех — он по-прежнему мне что-то доказывал.

Даже в поле, на борозде отовсюду неслись афоризмы, шутки, замечания Питерова, на которые с каждым разом все меньше обращали внимание, а однокурсники, послужившие в армии, его и вовсе прозвали пустобрёхом.

Мы же в паре с Юрой Исаевым ловко собирали картошку в корзины и тихо переговаривались на темы совсем противоположные по смыслу общепринятым. Мы с ним обсуждали книги Солоухина, Белова, Шукшина, Распутина и Астафьева. Чуть позже он признался, что читал Библию и Жития святых отцов, что изменило его мировоззрение и дало «надежду на удачный исход». Он каждый день писал письма маме и девушке, а меня заставил вести дневник, причем, каждый день не смотря на состояние нестояния и прочие мелочи жизни. Юрка стал моим другом и единомышленником, и это послужило еще одним разочарованием для Шуры. Я-то думал, он переведется в другой ВУЗ, но тот всюду следовал за мной, упрямо доказывая, что он ожил и стал настоящим человеком.

Новая жизнь, новые друзья

Что ж, мало-помалу я приспосабливался к новой студенческой жизни, настолько отличной от прежней, домашней. Если в школе за моими успехами следили родители, учителя, даже сам директор; если там все помогали и «вытягивали за уши» из посредственных учеников в отличники, то в институте, особенно на первом курсе, чуть что угрожали отчислить, намекая на статистику: к третьему курсу обычно отсеивается не менее двадцати процентов студентов. Почему? Да просто не выносят «естественного отбора».

В конце октября пришли тихие солнечные дни, отступало летнее тепло, наступали зимние холода, может поэтому мой рассеянный взгляд начинающего неврастеника улетал в проем огромного окна аудитории. Там на крышах малорослых домов в золотистых лучах солнца нежились падшие желтые листья и бесстыдно кайфующие рыжие кошки. Эта лекция была последней перед триадой праздничных дней 7-го Ноября, может поэтому тянулась так долго и нудно, и даже преподаватель вяло бубнил что-то себе под нос, поглядывая на часы и не пытаясь унять нарастающий шум разговоров, шелестящих в аудитории. И никуда не хотелось уезжать, и я все время искал весомую причину остаться в городе, чтобы заняться чем-то полезным, например, заработать немного денег, которых с некоторых пор мне хронически не хватало.

Безотчетная грусть заползала под сердце, навевая мысли об ушедшем детстве, будущее казалось расплывчатым и малоприятным.

— Вот поэтому я и приехал тебя навестить, — сказал Димыч вместо «здрасьте», когда я, спускаясь по лестнице, чуть не налетел на него, сидящего на бетонном парапете под козырьком входа в институт.

— Димыч, дорогой ты мой!.. — заканючил я, едва сдерживая слезы.

Мужчина жесткой ладонью остановил постыдный мальчишеский порыв броситься ему на шею, слегка приобнял и похлопал по плечу.

— Дай, думаю, навещу моего соседа. А заодно кое с кем познакомлю.

Разговаривая обо всем и ни о чем, шагали мы по улочке вдоль трамвайных путей, попутно заглянули в гастроном, купили все необходимое для встречи друзей и, пройдя мимо деревянных домишек по дну оврага, поднялись наверх и оказались перед домом-башенкой с единственным входом. Поднялись в лифте на пятый этаж, позвонили в обшарпанную дверь — и оказались в объятиях мужчины, одетого в старенькие джинсы и синюю ковбойку.

— Вот, Алеша, познакомься с моим закадычным корешем Вениамином. А это, старик, мой юный друг Алексей Суровин, подающий неслабые авансы на писательскую тему.

— Ну, все мы, как говорится, писали понемногу, чего-нибудь да как-нибудь… Постой, Евгеша, а он случайно не сынок того самого Суровина, который у нас преподавал технологию? Доходили слухи, что сам-то, — он уважительно поднял длинный с распухшими суставами указательный палец, — стал заслуженным строителем, орденоносцем.

— Да, старик, Леша — сын «того самого».

— Тогда, молодой человек, двери этого дома для вас открыты в любое время. — Он подмигнул. — А если что натворишь, вытащу из каталажки; а если станут изгонять вон из ликбеза, найду на них управу — есть еще, знаешь ли, тротил в пороховнице.

— Да я не хулиган, вроде, — смутился я.

— Ох, не зарекаются, пиша. Творческие люди непредсказуемы и спонтанны, они живут как бы без кожи, оголенными нервами наружу!.. — Он расстегнул пуговицу на манжете, закатал рукав рубашки, обнажив вздувшиеся узловатые вены на внутренней стороне предплечья. — Во, видишь!.. Так что нужно быть готовым к любым эксцессам. Мне так кажется.

— Как сам-то? — спросил Димыч друга.

— Да вот, посмотри, — мигнул тот. Снял один за другим четыре зубных протеза, приподнял верхнюю губу, приспустил нижнюю, обнажив розовые десны между желтых пеньков.

— Что остановился? — сказал Димыч, с интересом рассматривая чудеса стоматологии. — Дальше давай…

— Что дальше? Не понял.

— Снимай другие протезы: деревянную ногу, пластмассовую руку, фарфоровый глаз, титановый череп, парик из норковой шубки, ну и что там еще у тебя не своё.

— Шутишь? — кивнул Вениамин.

— Если самый чуть-чуть. Как говорила наша учительница по литературе: «Тогда считать мы стали раны, товарищей считать». — Он грустно улыбнулся, похлопал друга по плечу. — Ладно, Веня, верни запчасти на место и давай за стол. Очень кушать хочется.

«Приземлились» мы в большой комнате, где торцом к широкому окну примыкал длинный стол, всегда готовый к приему гостей. Из динамиков лилась приятная джазовая мелодия, за окном открывался раздольный вид на Волгу с убегающими вдаль заливными лугами поймы. За полчаса к нам заглянул сосед снизу Эдик «за луковицей» и сразу две веселые старушки почтенного возраста баба Лина и Евдокия Поликарповна «на предмет занять два рублика до пенсии». Луковицу выдал с кухонного овощехранилища хозяин, по рублику пришлось складываться нам с Димычем, за что дамы пообещали «подать за нас записки в храм и свечки поставить». Наконец, обменявшись новостями, мужчины выслушали небогатую историю моей жизни.

Дядя Веня поставил недавно купленный диск на проигрыватель, предложил послушать хит «Move On Up» джазового музыканта Кёртиса Мэйфилда, покачался, помахал руками, устало плюхнулся на диван, потом вдруг вскочил и сказал:

— Ладно, орлы, давайте навестим одного старого ученого, пока тот не отбросил коньки. Женя, Леша, собирайтесь, сейчас со службы придет домой Володя, и нам удастся взять его тепленьким, прямо со сна.

Бледно-зеленое такси за пятнадцать минут доставило нас в центр островка из высоток средь моря частных домишек, мы спустились полпролёта вниз в полуподвал — и вот сонный лысый мужчина ростом за метр девяноста, не разбираясь кто попался, а кому удалось сбежать, сгрёб нас длинными ручищами восторженного гиббона и перенес на просторную кухню с обеденным столом у окна. Из 90-ваттных колонок 35АС размером с чемодан, укрепленных под потолком, стекала на наши головы бесконечная импровизация золотого саксофона Арчи Шеппа, негритянского расиста, запрещавшего на своих концертах хлопать и оценивать игру белым поклонникам.

— Как добрались? — густым басом гремело отовсюду, ввиду энергичного перемещения хозяина по квартире в поисках шлепанцев, тарелок, стаканов, бутылок. — Надеюсь, трудности, постигшие вас на столь трагическом пути, не сломили волю к победе печени над происками алколоидов? Ненавижу этого расиста, но как дудит, подлец, это же в форточку улететь можно!

— Знаешь, Вовчик, все бы ничего, — с каменной физиономией отвечал дядя Веня, только из мутных очей таксиста так и сочился невысказанный сальный анекдот. Право же, я едва стерпел, чтобы не наброситься на него, дабы стребовать евонного оглашения.

— Не переживай, если не удалось, — гремел откуда-то из прихожей дядь Вова, — как говорят в нашем очень научном микрорайоне: ви хочите шуток, их есть у меня. Вот только вторую войлочную туфлю найду для молодого человека, вот только банку дефицитнейших шпротов из тайника извлеку, и осыплю народными дарами из научных запасников загнивающей интеллигенции.

— Ой, Вовчик, моя рука, как у доктора Геббельса, потянулась к револьверу.

— Так их всех, властителей дум, бездельников, возомнивших себя гениями! Я тебе в случае нехватки, патронов-то поднесу. «Веник, шустрый озорник, подметать везде привык», ежели пожелаешь возгореться праведным гневом на это противное отродье, я первый тебе весь накопленный компромат на них изложу в виде реферата. Значит так, проводим рекогносцировку.

Профессор подошел к столу, поднял палец и лицо к потолку, откуда неслись завершающие синкопы саксофона, поставил войлочную чуню на стол, извлек изнутри банку шпротов и бросил мне под ноги. Жестами показал на чуню: бери ключ и открывай консервы. Мне пришлось поменять местами обувь с едой и взяться за консервный ключ.

— Ага, вот свеженький! — воскликнул хозяин в наступившей тишине. — Ученые доказали, что земля не круглая, а черная и скрипит на зубах. — Не дожидаясь аплодисментов, продолжил: — Ученые-историки доказали, что Чапаев был индейцем, так как был красный и воевал против белых.

— А теперь, — прервал словесный поток докладчика Димыч, — я подведу анекдотический итог, и мы наконец сядем за стол. Ученые выяснили чего хочет женщина, но она уже передумала.

— Прелестно, прелестно, голубчик, — захлопал в ладоши дядя Веня. — Как старший по званию, принимаю командование операцией на себя. Отделение, к бою!

— Алеша, подсядь к старому ученому, люблю, знаешь ли, с современной молодежью обменяться. А какой-такой полоумный мудрец посоветовал вам, молодой человек, поступать в строительный?

— Слышь, полутехник-переросток, ты чего это невинное дитя с пути созидания сбиваешь? Чему ты можешь научить парня? Своим машкам, которые крутили ляжкой в комплекте с прилагательным инструментарием?

— А что, между прочим, студент такую веселую формулу влёт запоминает. — Док написал на салфетке формулу крутящего момента и объяснил мне название и значение каждой буквы. — Теперь понял? А куда ты, Женька, парнишку определил? Уж не на факультет ли забивания гвоздей?…Может, на кафедру возведения забора? Или на отделение зодчества туалета типа сортир на два очка?

— Вениамин, а кореш на грубость нарывается, всё обидеть норовит.

— Жень, а ты спроси его, как сельский отец ядерщика Митю из фильма «Девять дней одного года»: «Ты бомбу делал?» Интересно, что он ответит…

— Так, ладно, брейк! — поднял руку Димыч. — Драться при молодежи сегодня не будем.

— Тогда, может, завтра? — с надеждой спросил профессор.

— Завтра посмотрим, а сегодня нет. Ты мне лучше скажи, Док, а давно ли ты видел Людмилу нашу прекрасную?

В тот вечер я понял, что так сильно связывало этих троих столь разных мужчин: они влюблены в одну женщину, которая никому не отдала предпочтение. Более того, махнув рукой на свои эффектные внешние данные, посвятила жизнь творческой карьере, работая сценаристом и режиссером на телевидении. Разумеется, Док рванул на себя телефон, стоявший на подоконнике, смахнув длинным проводом на пол две тарелки и три стакана, и уж несомненно, позвонил даме и пригласил в гости. Как-то у них всё очень быстро происходит, подумал я, испытывая легкое головокружение от вихря событий.

— Какой симпатичный мальчик! — воскликнула вошедшая гостья, подсев ко мне и обняв теплыми руками. Обернулась к хозяину: — Ну, куда ты лезешь с поцелуями, старый хрыч, не видишь, какие тут молодые да перспективные. Фу, всю руку обмуслякал, бабник! — Повернувшись ко мне: — Тебя Лешенькой зовут? Какой милый, краснеет, надо же… — Отвернувшись к троице: — Всё, старики прочь, я люблю сегодня Лешу, потому что он хороший.

— Людочка, между прочим, — вставил веское слово Димыч, — этот юноша подает большие писательские надежды.

— Тем более, — заурчала дама, прижимаясь ко мне мягким теплым боком. — Я, пожалуй, возьму его к себе. Пойдешь со мной в большую творческую жизнь?

— Пойду! — выпалил я, повернувшись к ней всем фасадом.

Должно быть, Людмила лет двадцать назад и была обольстительницей мужских сердец, только при ближайшем рассмотрении от моего внимания не укрылись ни дряблая кожа на шее, ни морщинки на чуть опухшем лице с дрожащей нижней челюстью, ни нарастающая полнота в талии и ниже. Увы, дама неумолимо старела, и знала об этом, хоть и пыталась делать хорошую мину при плохом прикупе. На этот раз уже Людмиле пришла очередь смутиться.

— Что, старая тётка, скажешь? — прошептала она, обдав моё лицо далеко несвежим дыханием.

— Это ничего, — прошептал я в ответ, вконец осмелевший, — как говорится, дамы всякие нужны, дамы всякие важны. А женское очарование — оно у красивых женщин до глубокой старости. Это из личных наблюдений.

— Противный мальчишка, — прошептала она ласково, погладив ладошкой мою щеку. — Ты сегодня будешь меня провожать.

— А я-то думал, чью морду лица набить! — загремел профессор, выдернул меня из-за стола как щенка и отвесил оплеуху.

Когда сознание ко мне вернулось, я почувствовал привкус крови во рту, нарастающую теплую пульсацию вокруг левого глаза и борцовский захват сильных рук в области талии. Поднял свинцовую голову и в светлом пятне рядом с правым плечом узнал лицо неувядаемой красавицы Людмилы. Она привычно волокла меня на стоянку такси.

Запыхавшиеся, ввалились мы в салон на заднее сиденье машины с зеленым огоньком под лобовым стеклом, водитель дремал, обхватив руль обеими руками. Он вздрогнул, не оборачиваясь бросил «куда едем?» и тронул с места, лихо набрав сумасшедшую скорость. Людмила спросила его:

— Вы уверены, что довезете нас живыми-невредимыми? По-моему, вы предыдущую ночь не спали.

— А так же не буду спать еще две следующие ночи, потому как праздники, а значит и хорошие заработки.

— Разве работа у вас не посменная? — удивился я.

— А как же, конечно, — кивнул шофер, — только я прогнал сменщика за разгильдяйство и работаю за двоих. Деньги нужны, ребятки.

— По-моему, деньги, заработанные за счет здоровья, не принесут пользы, — высказал я предположение.

— Больно ты умный, как я погляжу.

— …Да и жить почему-то очень хочется, — добавил я со вздохом.

— А вот тут согласиться с тобой не могу, — проворчал шофер и оглянулся на меня. — Что в этой вашей жизни может быть хорошего! Суета сует… — Машина в это время совершала крутой поворот в темный переулок с киношным визгом тормозов, мы ощутили себя на краю пропасти, но руки старого мастера сами собой завершили боевой маневр — словом, на этот раз мы выжили.

В дороге, ощущая мягкое тепло прижатого ко мне дамского бока, я терзался гнетущим сомнением насчет нравственности ближайшей перспективы. Людмила, поглаживала костяшки моего правого кулака и спрашивала, как это мне удалось съездить по физиономии богатыря Вовку-Дока, да так, что никто моего удара даже и не заметил, а того будто подкосило. Сам не знаю, пожимал я плечом, в отключке был. По мере приближения конечного пункта ночного путешествия брезгливая паника нарастала, и я уж начал было строить планы позорного побега, как вдруг у своего дома Людмила решительно вышла из машины, попрощалась, вручила таксисту деньги и велела довезти меня до общежития.

Я проводил взором подбитого глаза ее танцующую походку, растаявшую во тьме, облегченно вздохнул и сказал, что после одиннадцати ночи двери моего «шератона» закрывают, делать мне там нечего, разве только ночевать в пустой собачей будке. Вспомнил адрес дяди Вени, решил, что друзья уже вернулись от старого драчуна, и назвал улицу с номером дома. Оставшуюся часть дороги шофер молчал, только поглядывал на меня с мрачным интересом, будто запоминая. На глаза попалась табличка с удостоверением шофера, на фотографии лицо его не было столь помятым и грозным, а необычное имя почему-то запомнилось: Георгий Клот.

— Хорошей охоты, Акела! — бросил через плечо.

— До встречи, философ, — буркнул он на прощанье, не подняв головы, опущенной на руль.

Димыч открыл мне дверь и даже не удивился, только тщательно осмотрел боевые отметины на лице, похвалил хороший встречный удар в открытый подбородок старому драчуну и удовлетворенно хмыкнул: «а тебе идёт». Они с дядей Веней сидели за щедро накрытым столом и на боковую, кажется, не собирались. Приняли меня в свою компанию, напрочь лишив желания спать. О, у нас было много, много тем для горячего обсуждения, и терять времени мы просто не имели права!

Спустя двое суток, безумных, праздничных, бессонных, мы оказались в гостях у того самого отчаянного шофера Георгия Клота. Он продолжил наш давешний спор о качестве и смысле жизни. Кажется, мне удалось убедить его в том, что жизнь прекрасна и удивительна, за что он приказал мне стать на одно колено, склонить голову и коснулся старинным рыцарским мечом головы и плеч.

— Всё, Алексей, я посвятил тебя в князья. Отныне ты перестал быть плебеем и обязан по первому народному стону выйти с дружиной на собственном коне в бой на супостата. Оттого и князь, по-старинному — конязь, что на коне. Понял?

— Попрошу подтвердить полномочия посвящающего! — потребовал я капризно.

Венедикт подвел меня к серванту и показал спрятанный за тарелками и фужерами старинный бронзовый дворянский герб князя-таксиста, а тот из-за родовой иконы Георгия Победоносца в Красном углу достал рыцарский крест синей эмали на шелковой ленте и вручил мне:

— Носи, твоё сиятельство! А еще я в завещании отпишу тебе меч, герб и святой образ. Больше некому, Алешка!.. На мне род преткнулся…

В те насыщенные приключениями дни обрёл я сразу несколько замечательных друзей, с которыми предстояло провести немало дней, месяцев, лет…

По возвращении нашей группы с картошки в город, староста подошел ко мне во второй раз и заявил: есть мнение, что мне нужно явиться к ректору Университета культуры, чтобы представлять нашу группу в качестве общественного выдвиженца. Суровый пенсионер в боевых наградах на груди расспросил меня про мои предпочтения в области культуры и записал на факультет журналистики: «Нам известно о твоих успехах на ниве стенной печати, ты даже печатался в городском органе. Так что кое-какие навыки уже есть. От имени партийной и профсоюзной организации ставлю тебе, товарищ Суровин, боевую задачу — сделать из нашей ВУЗовской газеты лучший печатный орган в стране». На первом же занятии культурного универа соседний стул занял Шура Питеров, услужливо улыбаясь: «Мы с тобой, Лешка, наведем тут шороху!»

Прочитав минимальный курс молодого журналиста, декан факультета, она же главный редактор многотиражной газеты Нина Борисовна Чуйкова раздала нам листочки с первым редакционным заданием. Мне досталось писать о таком скучном мероприятии, как политинформация. Во-первых, я вспомнил слова Димыча о том, что нет скучных дел — есть скучные люди. Во-вторых, вспомнил как в школе нам читал политинформацию один шустрый дядечка из профессиональных лекторов-международников — так мы его слушали с огромным интересом и даже огорчились, когда он собрал бумаги и сошел с трибуны. Мы упрашивали директора пригласить его еще раз. Второе выступление оказалось еще более захватывающим. Вечером дома я даже кое-что написал на эту тему, но развивать не стал, отложил на будущее. А сейчас такая возможность появилась.

В итоге моя статья о политинформации вылилась в исследование феномена интересного и заняла почетное место передовицы в ближайшем номере. Сидя в фойе я наблюдал, как студенты и преподаватели расхватывали газету, читали передовицу и принимались яростно обсуждать поднятую тему, размахивая руками. Феномен интересного стал интересен всем! Нина Борисовна на занятии поставила меня в пример и предложила каждому будущему журналисту написать свое исследование этого феномена.

Спустя два месяца, из сорока студентов остались трое, Шуры среди нас не было. Тогда-то Нина Борисовна и объявила, что приоритетным направлением нашей работы будет изучения феномена интересного и практическое применение его на практике. Разумеется, она сама прочитала нам лекцию на эту тему и даже предложила вместе проанализировать несколько статей из центральной прессы, наделавших много шума. Конечно, выводы были сделаны всеми, причем они сильно отличались; конечно, не всю правду мы могли сказать вслух и опубликовать… У меня же «в сухом остатке» остался свой персональный итог, с которым я поделился лишь с двумя: Ниной Борисовной и другом Юрой.

Феномен интересного кроется в истине, при условии честного, идущего от сердца, исследования проявления истины в реальной жизни человека. Что-то вроде этого. Юра, выслушав мою идею, кивнул и сказал: «А знаешь, ты своими словами выразил то, что пару тысяч лет назад уже сказал великий Человек по имени Иисус: Ищите прежде Царства Божия и правды Его, а остальное получите и так. Похоже, не правда ли?» Нина Борисовна отозвалась на мои слова несколько позже.

Перед отъездом в стройотряд я заглянул в редакцию газеты. Чуйкова дала мне редакционное задание написать цикл статей о стройотряде от имени комиссара отряда в виде дневника. Обещала опубликовать присланные главы, освободить от картошки и отправить на юг для завершения цикла. Такое задание мне понравилось. Во время нашей беседы в углу редакции, в старинном глубоком кресле для особо важных гостей попыхивал гаванской сигарой мужчина. Густой, горьковато-сладкий, откровенно буржуазный дым уносило наружу включенным на полную мощность циклопическим бакинским кондиционером.

Наконец, Нина Борисовна закончила с официальной частью встречи, решительно закрыла дверь на замок и познакомила с таинственным буржуа. Сперва согласно этикету представила младшего, как начинающего, подающего дерзкие надежды журналиста, писателя, поэта, философа, и протчая и протчая — «этот мальчик вам, старым хрычам, еще кобчик отстрелит и на вакантное место глаз пришьет!» Я представил себе эту хирургическую операцию, шаря глазами в поисках какой-нибудь низины, ямки, щели, прогалины, куда бы провалиться от стыда под гомерический мужской хохот.

Во время представления гостя я несколько оторопел: передо мной сидел, как простой человек, великий журналист, кумир молодых репортеров, автор множества горячих статей, которые обсуждались буквально всем интеллектуальным сообществом страны и за ее пределами. Пока я приходил в себя, Мэтр достал из-за шторы невиданной формы и старинного содержания очень заграничную ёмкость, Нина — хрустальные бокалы отечественного литья, и мы… В общем в тот знойный день, плавно перешедший в летний вечер, а затем и в чудную звездную ночь, мы обсудили тысячи жизненно важных вопросов, рассказали мне и о судьбах корифеев журналистики. А еще я узнал, что Нина Борисовна — обаятельная женщина «в самом соку», в нее влюблены почти все столичные журналюги, не исключая и самого Мэтра (тут следовал очередной смачный поцелуй в ручку); госпожа Чуйкова написала великолепную статью о коррупции партийных чиновников высшего ранга, за что ее хотели посадить, но они ее отстояли, и она отделалась почетной ссылкой в этот закрытый город, куда отправляют честных журналистов, аристократию, узников совести и опальных академиков.

Наше развеселое и весьма полезное для меня общение завершилось под утро за угловым столиком центрального ресторана. Когда я встал и, покачиваясь от усталости, принялся выбираться наружу, в светлую летнюю ночь, рядом мелькнула сутулая тень Шуры Питерова, он взял меня под локоть и бережно повел по пустынному ночному городу. Он оказывается всё это время, от редакции газеты до последнего пристанища, следил за нами, подслушивая каждое слово, в чем признался со слезами на глазах, с витиеватыми извинениями себя, любимого, и традиционными восторгами в мой адрес. Когда-нибудь этот Иудушка Молчалин меня всё-таки убьёт, невольно подумалось мне.

Никогда не возвращайся

Как только первокурсника натаскают учиться по-новому, согласно взрослым законам выживания, наступают рутинные трудовые будни. Студенты строительного факультета носятся по аудиториям с рулонами курсовых подмышкой, походя сдавая новые зачеты и старые хвосты, слегка завидуя сантехникам, архитекторам, гидротехникам, у которых нагрузка раза в два меньше: вон, стоят у вешалки, ржут и планируют где бы сжечь остатки вечера. Зато и перспективы карьеры, зато и градус отдыха у строителей повыше: не сухие 9-12, а крепленые 18–24.

Познакомившись с грубыми реалиями производства в стройотрядах, будущие прорабы задаются подозрительными вопросами: а тому ли нас учат, что понадобится в жизни, или попросту массируют мозг, заливая в обе доли алгоритмы поиска нужной информации. Один из преподавателей любил говаривать: «Высшее образование — это то, что остается после того, как всё забудется», — утешая таким образом мучеников науки. Этот хоть и был циничным, но хотя бы соблюдал внешние правила уважения к учебному процессу, а вот исторический дядечка с крошечными бегающими глазками под толстыми стеклами очков мог позволить себе и такое: «Списывание из одного первоисточника — это плагиат, а из двух и более — научная работа!» Приглядевшись к ребятам из группы, а чуть позже и курса, я обнаружил, что их интересы находятся в области заколачивая денег с последующим их пропиванием в обществе доступных девчушек, причем они довольно агрессивно защищали свое право предаваться низменным утехам, стадом набрасываясь на выскочку, пытающегося поднять планку повыше хоть на санти?метр.

С грустью вспоминал коллег отца, воспитанных по-европейски, начитанных, с прекрасным чувством юмора, элегантно одетых, декламирующих наизусть Баратынского, Волошина, Бодлера, Китса, не пропускающих театральных премьер, отдыхающих в лучших санаториях Сочи и Крыма, не брезгующих загранкомандировками аж в Америку или во Францию. Впрочем, отец со товарищи строил уникальные объекты, требующие высокой культуры и квалификации, а моим коллегам предстояло до конца жизни шлепать хрущевские пятиэтажки, типовые школы с магазинами, от одного созерцания которых сводило скулы.

Иногда мне казалось, что это неправильно, а иной раз всё начиналось без моего участия, когда никто и не спрашивал, хочу ли я того.

Отец объявил, что договорился с сыном давнего друга и коллеги, а тот обещал выслать в наш деканат запрос на обмен студентами. Меня вызвал декан и сухо известил: вы с Юрой Исаевым едете в город, который строил мой отец, дублерами мастеров.

И вот скорый поезд летит на юго-запад, перемещая наши телесные оболочки в комплекте с легким багажом. Душой же мы проживали там, на моей украинской родине. Всю дорогу, воткнув локти в откидной столик, накрытый по-дорожному газетой, плавленым сырком, копченой колбасой, портвейном и малосольными огурцами, мы глядели в окно на проплывающие поля, перелески, реки, селения — я же, подпрыгивая и ёрзая, расплывшись блаженной улыбкой, рассказывал Юре о своём украинском детстве, пронизанном солнечным светом и дружеским теплом.

Ни у нас, ни у кого вообще дач не было. Отдыхали мы на пляже, в парках, на воде. В отпуск ездили на море. Знаешь, Юр, как там ходят на пляж? У каждого в руках по паре сумок. Приходят, расстилают одеяло, сверху — газеты, выставляют из сумок кастрюли с борщом, банки с оливье, огурцами, помидорами, судки с котлетами, варениками, обязательно два-три десятка вареных «иичек», пирожки, паляницу горячую с хрустящей корочкой, маслёнку запотелую со сливочным маслом, литровую баночку со сметаной, два-три кружочка домашней колбаски и, разумеется, сало в промасленной бумаге сортов эдак пять-шесть. Отдельно — в бидоне квас, в бутылках с резиновой пробкой — компотик, домашнее винцо, сок.

Искупнемся, поныряем в донные ямы за раками, по пляжу походим, чтобы себя показать и на других поглядеть… А там, поверь, всегда было на кого полюбоваться: украиночки востроглазые, гречанки небесной красоты, смуглые болгарки, загадочные ассирийки, степенные пышноволосые евреечки под приглядом суровых мамаш, белокурые немки с голубыми глазками. А вон там — смотри, видишь? — яхты белокрылые из-за острова вылетают, глиссер визжит на бешеной скорости, а вот из циклопических ворот шлюза выходит бело-синий трехпалубный корабль, следом — огромная баржа с песком.

Пришло время обеда, со всех сторон долетают запахи еды, садимся в кружок, набрасываемся на кушанья, ополовиниваем запасы продовольствия, отваливаемся на спины, загораем. Непрестанно из громкоговорителей, что на столбах, разносятся песни: народные, советские, эстрадные; от пивного павильона долетают звон бокалов и удары воблой об угол стола, от волейбольной площадки — удары по мячу, от соседей по лежбищу — разговоры «за жисть»; спасатели оповещают культурно отдыхающее население: «не заплывайте за буйки», «не приближайтесь к судам», «не злоупотребляйте спиртными напитками, пьяному море по колено», «обращайтесь в пункт проката, берите маски, ласты, зонты и круги».

Вообще-то должен тебе сказать, Юрик, жили мы как-то очень интересно. Были записаны в несколько библиотек, читали в любую свободную минутку. Кто-нибудь прочтет Грина, Бредбери, Конан Дойля, Джека Лондона, Стивенсона, расскажет друзьям в школе или во дворе — и все бросаются в библиотеку, берут, читают, потом спорят, чуть не до драки — что ты! Спортом все поголовно занимались, кто в школе, кто в спортклубе, кто в ДСШ, а кто во дворе в футбол-волейбол гонял, зимой — лыжи с коньками, хоккей. Рыбу ловили, раков ведрами домой приносили. В войну играли во дворе, в парке, на руинах. Знаешь, вплоть до нашего отъезда почти на каждой улице стояли обнесенные забором руины со времен войны. Что еще. А Дом пионеров — мы же все были записаны в кружки: модельные, танцевальные, художественной самодеятельности, фотокружок, рисунка и живописи. Половина ребят учились в музыкальных школах. А школьная общественная работа: стенгазеты, праздничные оратории, КВН, спектакли, чтение стихов, культпоходы в театры, кино, цирк.

А знаешь, как мы на рынок ходили? Там это базаром называется. Утром пораньше встанешь, кофейку с яичницей съешь — и с пустыми сумками вперед. Метров за сто от белого забора начинают долетать запахи. Проходишь под вывеской «Колгоспний ринок» — и всё, пошла работа! Сразу тебе румяная тетка протягивает пирожок горячий с печёночкой — ну, невозможно отказаться; кулек пузатых черных семечек и кулек плоских белых — пощелкать на досуге; пробуешь домашнюю колбасу с чесночком — понемногу, по кружочку с пятачок толщиной; потом сало — пятьдесят три сорта, от копченого до сырого, от перченого шпика до старого желтого для борща — хоть семь-восемь кусочков, но попробуешь; потом баклажаны пятнадцати сортов — соленые, моченые, печеные, фаршированные морковью с чесноком, икра, соте, маринованные с помидорами и перцем. Дальше: куры, индюки, кролики, яйца, парное мясо, овощные ряды и фруктовые, солености и маринады, консервы домашние и заводские. Живой уголок с блеющим, квохчущим, гогочущим, воркующим населением. Тут — мел, известь, рубероид, олифа, доски. Павильон с вином, перцовкой, горилкой, брагой, наливками — взрослые по глоточку пробуют, а дети пьянеют. Павильон молочный — как не сломать ложкой сахарную корочку на поверхности варенца да не вылить на обожженный перцем язык кисло-сладкий молочный студень, как не попробовать козий сыр, парного молока, блинчик с творогом, сметанки, в которой ложка стоит?

Выходишь из прохладного павильона, а здесь уже солнышко жарит, духота поднимается от раскаленного асфальта и голова кружится от густых запахов еды. От тяжелой покупательной работы у тебя живот набит пробами колхозной продукции, руки оттягивают тяжелые сумки, а глаза ищут какую-нибудь вареничную, чебуречную, шашлычную, чтобы в прохладе отдохнуть. Приземляешься в вареничной, берешь по одному варенику с ладонь: с мясом, картошкой, капустой, вишней, черешней и «абрикосой». Запиваешь компотиком, отец — вином. Всё, «закупились» под завязку! Есть, чем друзей угостить. Плетёмся «до дому, ой, щоб тильки донэсты тай нэ впасты»…

А парки культуры и отдыха! Что же ты, Юр, мне не напомнишь о парках — это же отдельная тема! Там же с мая по октябрь работал летний цирк, трижды менялся репертуар, приезжали циркачи со всего Советского Союза. Там же клоуны, фокусники, гимнастки, наездники на лошадях дивной красоты и грации, а во втором отделении — хищные зверюги и укротители с наганами на поясе, и пожарные с брандспойтами наготове. А знаешь, однажды я с отцом проехал весь проспект Ленина в трамвае на коленях Ирины Бугримовой — она была первой женщиной-укротительницей львов. Отец уступил ей место, она увидела меня: «Ах, какой хороший мальчик!», посадила на колени и давай тискать и чмокать в макушку.

Так, что там еще «вкусненького» было, в парках? Ну, конечно, огромное колесо обозрения высотой с десятиэтажный дом с кабинками, которые раскачивались и скрипели на ветру — страшно было на высоте и очень интересно! А комнаты смеха с кривыми зеркалами, а качели, карусели большие и маленькие, а сцена зеленого театра с певцами, актерами, юмористами; конечно еще танцплощадка с оркестром и танцующие вальс празднично одетые девушки с парнями; а тот аттракцион, где бьют молотом по наковальне, и фишка взлетает вверх; а еще у сталеваров был свой аттракцион: они забирались подальше в лес, крепко выпивали, раздевались до трусов и боролись, дрались иногда до крови, а милиция к ним никогда не подходила, они были вроде касты неприкасаемых.

Но самое большое богатство моего детства были, конечно, старушки, которые пережили войну. Господи, какими же они были смиренными, добрыми, гостеприимными! Они всегда перво-наперво сажали за стол и кормили борщом, ну таким вкусным! Они сами пекли хлеб, знаешь, такой пышный, душистый, с хрустящей корочкой. И ни слова ропота, никаких обвинений — одна любовь, тихая, материнская, ласковая. Юра, это были живые святые, понимаешь! Вот сейчас приедем, наверное, их уж не будет… среди живых.

Помнится, смотрел я на такую старуху, на ее смущенные глаза, большие трудовые руки, сухонькую сгорбленную спину, а в голове так и стучало: это горе войны их так смирило. Ты понимаешь, Юра, вот мы сейчас опять в гордость впадаем, всё чего-то своего ищем: карьеры, власти, денег, удовольствий, развлечений. Выходит, что мы плодим зло. А как Бог за наше зло нас наказывает? А как обычно уже сто раз наказывал: война, кровь, голод, холод. Получается, мы сейчас сами на свои головы накликаем беду. Чтобы через горе вернуться в то самое состояние кроткой любви, которым жили эти послевоенные старухи. Как я их любил, Юрка! Святые…

И вот на вокзале встречает нас постаревший коллега отца, Николай Евгеньевич, в плаще «болонья» из шестидесятых. «Мои друзья хоть не в «болоньи», зато не тащут из семьи…», — вспомнилось из Высоцкого. От старика исходило дружеское тепло. Чуть позже я пойму, что дядя Коля — единственный мужчина в городе, от которого я уловил это весьма приятное излучение.

Вот он везет нас на троллейбусе в строительное управление. Выйдя из троллейбуса, через путаницу трамвайных путей мы направились к двухэтажному сине-белому зданию строительного управления. От асфальта, от шпал поднимались горячие нефтяные испарения, солнце жгло ослепительными лучами, от заводских труб неподалеку веяло сладковатым рыжеватым дымом — всё это опьянило, горло сдавил спазм, затошнило… Как они тут выживают? Но вдруг включились резервы организма, в голове прояснилось, память выплеснула наружу череду воспоминаний.

Мне двенадцать лет, рано утром затрещал телефон, отец в приказном порядке попросил немедленно привезти ему на работу справочник. Я завернул книгу в газету, выбежал из дома, сел на трамвай и доехал до этого самого пятачка, где сплелись рельсы, нефтяные испарения, дым заводских труб, жара и какофония звуков: скрежет стальных колес по ржавым рельсам, гудки автомобилей, шорох автомобильных шин, прерывистые звонки трамваев, заводской шум и — веселая песенка, звучавшая повсюду и тогда и сейчас.

Нагадал мне попугай, счастье по билетику.

Я три года берегла эту арифметику.

Любовь-кольцо, а у кольца, начало нет и нет конца…

Любовь-кольцо, любовь-кольцо.

…И всё! Исчез тупой ноющий страх, гнусное чувство непрестанного отравления и мокрых подмышек. Будто порыв свежего прохладного ветра с реки очистил поднебесные просторы. Неужели звонкий голосок певицы или простенькие слова песни, а может, просто мальчик, у которого вся жизнь впереди, который в эту минуту, только много лет назад, шагает по раскаленным шпалам, спешит выполнить поручение отца… Или всё сразу изменило во мне плохо на хорошо, только свет проник внутрь и осветил мой внутренний мирок.

В управлении нам с Юрой дают направление на объект, который строит бригадир Егоров. В свое время отец вырастил из скромного работящего сельского парня лучшего командира комплексной бригады в городе, через Москву выхлопотал любимцу орден «Знак почета» и значок «Заслуженный строитель СССР». Нам повезло во всех отношениях: с образцовым общежитием для ИТР, с объектом — больницей на берегу реки в парке, с бригадиром; и даже то, что бригада снабжалась по системе «Супер», давало нам бесценный опыт. Во всяком случае, больше нигде не пришлось наблюдать столь четкое снабжение строительных объектов материалами, чтобы по графику, с точностью до пяти минут, централизованно и без обычного выколачивания у вороватых снабженцев. Мы работали с удовольствием, изучали сложнейшие чертежи, «выносили из проекта в натуру» уникальный объект с применением новейших технологий. Я гордился отцом — ведь это его детище, это он создал совершенный механизм созидания с нуля и довел до высокого уровня. И это было здорово!

Но как побывать в городе детства и не встретиться со школьными друзьями? Как не зайти к девочке, которая в меня влюблена и поклялась в верности до гроба? Я целых три дня оттягивал начало встреч, что-то мне подсказывало: ничего хорошего от этой затеи не жди. Юра однажды, отпросился с дневной смены на три часа раньше, окатываясь в душе струёй холодной воды, твердо сказал: «Сейчас идем по первому адресу, выбери сам к кому». Я выбрал ребят моего двора. По счастью никого из них дома не оказалось. Дом, родной дом, в котором прошло мое счастливое детство стоял заколоченным, окруженным забором. И тут на лавочке в соседнем дворе одна старушка вспомнила меня, сказала, что жильцов нашего дома расселили, его судьбу решают на городском уровне, то ли снесут, то ли будут перестраивать для руководства… Охраняет дом злющий бандеровец с ружьем и собакой, так что лучше мне держаться от него подальше.

Потом общительная старушка подумала и подсказала новый адрес Сергея: «За тем гаражом будет кирпичный дом, они въехали во второй подъезд, а квартиру спроси сам». Я с этим парнем сидел за одной партой, он мне помогал по математике и химии, я ему — по русскому и литературе. Мы вместе ходили в секцию гимнастики и легкой атлетики. Он сразу меня узнал, потащил гостей за стол, накрытый по поводу записи нового диска на магнитофонную кассету по таксе пять рублей. Парень не учился и не работал, только фарцевал и развлекался, от армии его откосил начальственный отец.

Общие темы быстро закончились, как и запись диска группы «Кисс», он глянул на часы и сказал, что сейчас вернется домой наш одноклассник Миша. Он отрабатывал практику дублером мастера на заводе. Пошли к Мише, который всегда отличался туповатой дисциплиной и отчаянно стучал на друзей учителям, которые «натягивали» ему за это четверки при почти нулевых знаниях. Значит, в институт Миша все-таки поступил… Тот встретил нас в махровом купальном халате, прямо из ванной. Сергей принес с собой основу для ужина, но Миша отказался от легкого перекуса и повел нас в ресторан.

Если бы не музыка и не девушки, которые так и кружились у нашего стола с глазами голодных хищниц, разговаривать также было бы не о чем. Кстати, подмеченная особенность здешних девушек меня несколько огорчила. Я изо всех сил пытался разглядеть хоть малейший намек на нежность, скромность или хотя бы дружеский интерес — ничего подобного в этих глазах не увидел, только жадная потребность урвать и использовать. Мне стало скучно… С наступлением предельной духоты, мы с Юрой ушли по-английски, решив пройтись до общежития пешком.

— И это твои школьные друзья?

— Да. То, что от них осталось.

— Сочувствую. — После долгого молчания, он вздрогнул и, показав рукой на парковые заросли, спросил: — Это что там, за огни у реки?

— Пляж, скорей всего. Только почему-то работает.

Мы спустились к реке и попали на праздник на воде. Кто-то что-то отмечал, люди в купальниках подходили к длинному столу, подкреплялись, отходили, кто возлегал в шезлонгах, кто прямо на пляжном песке, а кто барахтался в воде. Нас с Юрой не погнали, вопросов вроде «вы чьи?» не задавали, мы нашли свободный лежак, разделись, искупались и сразу повеселели. В этих многолюдных праздниках на воде было нечто романическое и доброе: почти никто никого не знал, можно было свободно знакомиться, пить-есть, купаться, танцевать — всё это под хорошую музыку и яркое освещение. Юра, пока еще по-северному белокожий, подружился со смуглой девушкой без комплексов по имени Аля, и эта парочка со стороны выглядела потешно, что их ничуть не смущало. Ко мне подбежала мокрая, только что из воды, такая же смуглянка, оказалась подругой Али, из той же парикмахерской. Она сходу объявила о напавшем на нее голоде, жажде и желании танцевать до утра, по колено в воде, цепко схватила меня за руку и повела к столу изобилия.

Там, у длинного пиршественного стола и произошла та самая встреча, которую я так малодушно оттягивал.

— Леша Суровин? — прозвенел голосок у моего плеча. — Ты?

Я оглянулся и оказался лицом к лицу с той самой девочкой… С минуту я приходил в себя. Пропали звуки, крики, свет прожекторов, моя спутница-парикмахерша, ночь и звезды.

…Мы стоим на перроне здешнего вокзала у моего вагона, держась за руки, и тринадцатилетняя Оленька звонким голоском, не обращая внимания на то, что ее слышат десятки людей и усмехаются, и сплетничают… Девочка самозабвенно объясняется мне в любви, обещая дождаться и стать самой верной женой на свете. Когда поезд тронулся и, набирая скорость, стал увозить нас прочь из города моего детства, на меня хлынула печаль, родители насмехались надо мной, называя недоразвитым Ромео, а я молча сидел у окна и видел не пролетающие деревья с домами, не реки с мостами, а детское личико Оли с ее беленькими кудряшками от немецкого папы и большими карими глазами от мамы-гречанки. Мне впервые в жизни девушка призналась в любви, хотелось и плакать от боли, и смеяться от радости, и молчать, вспоминая каждое слово девочки, каждую черточку полудетского лица…

Сегодняшние друзья, которых мы оставили в ресторане, выросли, превратились в толстых мужиков, а Оля почти не изменилась, такая же маленькая, такая же восторженная, как восемь лет назад. Ее белокурая головка легла мне на грудь и оказалась под моим подбородком, я пытался что-то сказать, но мой череп, опираясь на ее головку, при каждом движении челюсти стал дергаться, рискуя двинуть кого-нибудь затылком в лоб, я слегка отстранил девушку и наконец произнес:

— А ты всё такая же Оля-маленькая. Такая же милая крошечная девочка.

— Эй, Лешка, ты чего это прогнал виртуоза ножниц и расчески? — Юра подошел ближе, рассмотрел выглянувшее из-за моей спины нечто маленькое и беленькое. — Простите, господа. — В смущении опустил голову и проворчал: — Как хорошо, что есть такие вечеринки на воде, а в наше общежитие впускают круглосуточно… Ну, я поплыл…

— Это мой однокурсник Юра, — пояснил я загадочное явление. — Мы приехали на практику в управление моего отца.

— Лешенька, ты меня забыл? — спросила она, погрустнев. — Ты не поверил, что я буду ждать тебя всю жизнь?

— Что ты, — совсем смешался я, чувствуя трагикомичность ситуации, — разве можно забыть такую девушку как ты! Я ведь писал тебе. Написал три письма, ответа не получил и подумал, что ты обиделась или решила выбросить меня из головы.

— Ты мне писал? — Уголки розового детского рта сползли еще ниже. — Это мама!.. Или сестра!.. Они всегда были против наших встреч. Они письма твои и порвали… А я все эти восемь лет тебя ждала, сидя у окна. Думала, вот сейчас ты выйдешь из-за угла и направишься прямо к моему подъезду, я выбегу тебе навстречу, брошусь на шею и никуда не отпущу.

— Почему же ты не узнала мой новый адрес у Сергея и Миши, Саши и Бори — я им всем писал. Тогда я очень скучал, мне было одиноко на новом месте, а они мне хоть по разу но ответили. Тогда проходил чемпионат мира по футболу, мы все больше его в письмах обсуждали. Так что если б захотела, то могла бы узнать мой адрес и написать. Если такое дело…

— Аленушка, я тебя потерял. Ты где? Раз-два-пять, я иду тебя искать! — раздалось из-за кустов.

— Это, случайно, не тебя? — спросил я с надеждой.

— Да, это муж, — махнула она рукой. — Второй. Первый был совсем дурной. Лешенька, а хочешь, я сейчас его брошу, и мы пойдем с тобой, я тебе подарю свою невинность?

— Нет, нет, зачем такие жертвы, — с облегчением выдохнул я. Кажется, подруга была или очень пьяна или не в себе. — А дети у тебя есть?

— А как же! Девочка. Знаешь, она так на тебя похожа! Прямо вылитый ты. Я вас познакомлю, и ты сразу ее полюбишь.

— Знаешь, Оля, я не из тех, кто разрушает крепкую советскую семью. Пожалуй, мне лучше уйти. Вон, моя парикмахерша совсем заскучала, я так оброс, мне давно пора постричься. А тебя муж ищет. Прощай, я пойду. А?

— Ну что же поделать, Лешенька, иди, конечно. Но ты понял? Ты мне веришь? Я тебя буду ждать всю жизнь!

Что же это с людьми делается! Ощутив острую потребность омыться, я побрел к воде.

На следующий день по окончании смены мы вернулись в мой двор. Обошли умирающий дом детства, нашли будку сторожа. Старичок не произвел на нас впечатления злющего бандеровца, наоборот, увидев в руках моего друга бутылку «рожеве мицнэ», гостеприимно раскрыл двери бытовки и впустил нас в душное прокуренное помещение. Когда спиртовая составляющая местного напитка в достаточной степени расширила сосуды сторожа, я спросил позволения пройтись по руинам охраняемого объекта. Старик возмутился:

— Что вы, ребятки, как можно! Меня же с должности погонят.

— А если так, — вкрадчиво сказал Юра, выставив на желтую газету стола из сумки еще одну темно-зеленую ёмкость с банкой кабачковой икры в довесок.

— Ну тогда конечно другое дело! — воскликнул старик, воспылав очами. — Я же вижу, люди вы порядочные, воспитанные… Берите ключи и гуляйте, сколько нужно.

Мы с Юрой открыли дверь четвертого подъезда и поднялись на второй этаж. Вот она, моя 92-я квартира. Я надавил на дверную ручку, дверь подалась и со скрипом открылась. Спустя восемь лет я оказался в доме, где прошли мои детские годы. Отец тогда уже выехал на новое место работы, мать, сколько можно утрамбовала в контейнер, но многое из мебели и вещей пришлось оставить. Видимо новые жильцы решили не избавляться от нашей собственности, а использовали ее себе во благо.

Вот мой стол, за которым я делал уроки. Я открыл дверцу, выдвинул один за другим ящики, там оказались мои тетради со стихами. Вот комод, в котором обнаружил некогда белого пушистого зайчика, вот робот, который мы собирали с Сергеем, правда без моторчика и лампочек. А вот нечто вроде детской энциклопедии — «Книга для детского чтения» с портретом Сталина на обложке — по ней я учился читать и узнавал окружающую жизнь. А вот и моя лупа, заржавелая, в пыли, но стекло вполне рабочее, без трещин… я поместил находки в сумку.

Когда-то эта квартира казалась мне просто огромной. Вот в этой ванной мы с Борькой играли в кегли, по коридору я катался на трехколесном велосипеде, а на балконе я загорал, читал книги и писал стихи, рассказы, письма. На этой кухне-столовой за большим столом собирались по пятнадцать едоков — дом отца славился хлебосольством. Сейчас квартира показалась чуть ли не крошечной. Да еще всюду мусор, пыль, птичий помет, запах тлена… Юра молча ходил за мной следом и вздыхал: «живут же люди, экие хоромы раньше строили!» К сердцу будто присосалась пиявка, я стал задыхаться… В затемненном углу детской что-то зашевелилось, словно из младенчества вернулся ужас, терзавший меня — то был черный рогатый баран на лысых ногах с копытами, смердящий серой и кислятиной; это чудовище выходило из тени и нависало надо мной, обжигая злющими холодными глазами фашиста. Я осенил себя крестом и решительно шагнул к черному углу — никого, ничего, только горка мусора и старый башмак.

Честно говоря, я отвергал слова Геннадия Шпаликова из его знаменитого стихотворения. С какой стати «никогда не возвращайся в прежние места»! Если тебе нечего делать в прошлом, если тебя жжет стыд за подлость — тогда конечно! А если из памяти всплывают только светлые солнечные моменты, если картинки из детства утешают и поднимают настроение? Но вот я сам выхожу из дома своего детства, унося в душе мусор и пыль руин, и шепчу полные горечи стихи, врезавшиеся в память:

По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Даже если пепелище

Выглядит вполне,

Не найти того, что ищем,

Ни тебе, ни мне.

Путешествие в обратно

Я бы запретил,

Я прошу тебя, как брата,

Душу не мути.

Юра сказал:

— Ну да, всё верно, дом без хозяев быстро разрушается. А ведь хозяином дома был твой отец. Он уехал, и всё пошло насмарку. А воспоминания детства ты, Лешка, не предавай, пусть они живут в душе и оттуда согревают, в холодные дни и ночи. Как же без них-то!..

— Спасибо, друг, ты, наверное, прав. Спасибо.

— Да не на чем. Давай ключи стражу вернем.

Сторож мирно посапывал в бытовке, полной табачного дыма, винных паров и пыльной духоты. Мы решили его не будить, повесили ключи на гвоздик, закрыли дверь и тихие, грустные, задумчивые, покинули руины.

— А давай пойдем на пляж, — предложил Юра, не умеющий долго скучать. — Речная вода смоет негатив, может и жизнь наша не покажется такой печальной.

В последний день Николай Евгеньевич пригласил нас в гости. Разумеется, в центре кулинарной композиции краснел борщ и белело сало, пяти сортов. Старик жил один, жену похоронил, дети разъехались по стране, навещают редко, внуков еще не видел.

— А ты знаешь, Леша, твой папа вовремя отсюда съехал. После вашего переезда один за другим наши друзья-товарищи стали уходить: инфаркт, инсульт, астма, белокровье, рак горла… Только я что-то задержался… А знаешь, что послужило причиной отъезда?

— Отец говорил что-то про экологию, — прошамкал я набитым ртом. — Еще ностальгия по России замучила.

— На самом деле произошло вот что. Как ты знаешь, в прежние времена, любой начальник кроме всего прочего автоматически становился внештатным сотрудником КГБ. Его как-то послали по линии спецслужб на запад республики. Там фактически продолжалась война. Бандеровцы то там, то сям поднимали головы и устраивали резню русских и евреев, взрывали мосты, устраивали теракты на железной дороге, расстреливали коммунистов. Ну, партия и правительство решили устроить западэнцам чистку. Отца твоего послали в помощь военным строителям.

Отработал он там с месяц, вернулся сам не свой. Сидел тут на твоем стуле и чуть не плакал: да там советской власти никогда и не было, население — сплошь бандиты, даже дети пальчиками стреляли в нас, обещая вырасти и убить любого русского. Конечно, особисты очередное восстание погасили, только надолго ли? Понял он, что русские восстановят Днепрогэс, военные заводы, построят жилье — и скоро начнут их отсюда просто вытеснять. С тех пор он и решил вернуться на родину, к родным березам. И правильно сделал! А сейчас, сам видишь, кто уехал, кто умер, еще лет пять-десять и тут такое начнется… Ты знаешь, Алеша, как я люблю твоего отца, тебя… — Старик едва сдерживал слезы. — Вы мне родней моих родных. Только вот что я тебе скажу: сюда больше не приезжай. Попрощайся с малой родиной и живи на большой. Прости, сынок…

Вагон дернулся, звякнули стаканы, перрон плавно поплыл за мутным стеклом, унося город моего детства вдаль, в прошлое, навсегда. Я чувствовал себя обворованным, выпотрошенным, пустым. Что же это, у меня отняли родину, детство, самые лучшие годы? Да нет же, нет! Не отдам!.. Слышите вы, те самые, кто отнимает у народа Богом данные богатства, историю, всемирно признанные открытия и победы, красивых женщин и детей!.. На этот раз вам не удастся отнять у меня украинское детство, пронизанное солнцем, любовью, дружбой. Не отдам ни вам, ни кому другому то, что увёз с собой в сердце, то, что положил на хранение в Царстве Небесном, куда ворам не дотянуться ни за какие воровские деньги — никогда, навечно.

Мои родители по комсомольской путевке приехали в разрушенный фашистами Запорожье, где от миллионного города целыми остались двенадцать домов. Отец разбирал заминированные руины, строил жилые дома, школы, детсады, магазины; его коллеги, съехавшиеся со всей страны, восстанавливали ДнепроГЭС, Запорожсталь, Днепроспецсталь, Ферромагниевый, Коксохим, Коммунар. Мать учила в школе детей разных национальностей на русском языке. Тогда на украинском говорили только в самых дальних селах, да и то я, русский по крови, имевший твёрдую «пятёрку» по украинскому языку и литературе, поправлял их «суржик», подсказывая какие украинские слова нужно произносить взамен изуродованных русских. Да, я знал украинский язык лучше коренных украинцев и даже сейчас мысленно правлю безграмотную речь нынешних самостийцев, чувствуя при этом смешанные чувства жалости к этим несчастным и стыда за них.

До слез, до спазма в горле любил я петь украинские песни, напевные, душевные, раздольные как жаркая степь:

«Дивлюсь я на небо та й думку гадаю:

Чому я не сокіл, чому не літаю,

Чому мені, Боже, ти крилець не дав?

Я б землю покинув і в небо злітав.»

Или вот это:

«Рідна мати моя, ти ночей не доспала,

Ти водила мене у поля край села,

І в дорогу далеку ти мене на зорі проводжала,

І рушник вишиваний на щастя дала…»

А это:

«Ой, летіли до світання,

Дикі гуси через марево ночей,

Бережи своє кохання

Ти, дівчино, від корисливих очей.»

(Мы в школьном хоре десятки раз вымучивали эти высокие ноты, пуская петуха, но выучили и так пели!.. Так спели — ветераны войны плакали на концерте.)

До сих пор помню стихи Тараса Шевченки:

«Як умру, то поховайте

Мене на могилі

Серед степу широкого

На Вкраїні милій,

Щоб лани широкополі,

І Дніпро, і кручі

Було видно, було чути,

Як реве ревучий»

— за чтение этого стиха мне Светлана Митрофановна поставила пятерку с плюсом. Слова религиозного философа Григория Сковороды: «Мир меня ловил и не поймал», «Мы должны быть благодарны Богу, что он создал мир так, что все простое — правда, а все сложное — неправда» и многое, многое другое…

Но так же не забыл и написанные в 40-х годах 20 века и пророчества Лаврентия Черниговского: «Как нельзя разделить Пресвятую Троицу, Отца и Сына, и Святого Духа, это Един Бог, так нельзя разделить Россию, Украину и Белоруссию. Это вместе Святая Русь… Берегитесь самосвятской украинской группы (церкви) и унии. Бес в них войдет, и они с сатанинской злобой ополчатся против православной веры и Церкви, но их будет позорный конец, а их последователи понесут небесную кару от Господа Царя Сил».

Нет, воры и сатанисты, нет, потомки убийц мирных жителей в Бабьем Яру и на Волыни, утопивших совесть в невинной крови, — не отдам вам моей Украины! Я увез её в сердце из поруганной малой родины на великую твердыню Святой Руси.

Как русские святые увозили всю благодать из Иерусалима, оставив «вам дом ваш пуст». Как Давид Гареджийский взял три камня и вот вам:

«Но Бог, желал прославить слугу Своего, который от избытка покаяния не смел даже войти в Иерусалим. Ночью Он послал ангела, чтобы говорить во сне с Илией, тогдашним патриархом Иерусалима: Илия, вот прибыл в Иерусалим Давид, и верою своей он унес с собой всю благодать и покров Божий над Иерусалимом».

Вот они — три камня, увезенные с Украины на Русь Святую: черный, как душа сатаниста; серый — как моя нынешняя, опалённая обидой, и белый — как соборная русская душа.

Рождество

Если вспомнить, что стройка времен застоя — это вечный дефицит материалов, пьяные с обеда рабочие, старая техника, изрыгающая черные клубы из выхлопных труб тебе в лицо, орущее матом и вечно угрожающее тюрьмой начальство — то вполне можно понять и даже оправдать всенародное пьяное отчаяние. Вспоминая насмешки драчливого профессора над строителями, я начинал им сочувствовать и даже подумывал о смене профессии. Иногда я чуть ли не бросался на грудь Димыча, дяди Вени, князя; в ноги — верующим старухам и выл от горя:

— Кругом пьянство, воровство, бардак — и это созидание! И это то, ради чего я учусь и буду жить до самой смерти?

Взрослые только хмыкали, пряча глаза, предлагая выпить и забыться. Старушки звали в церковь поговорить с батюшкой, на что я кричал:

— Да там у вас стукачи, они же записывают всех прихожан, а потом вызовут меня куда надо, выгонят из ВУЗа, и стану я грузчиком в овощном — этого вы хотите?

Так бы я продолжал катиться по наклонной, так бы и спился бы вместе с родной страной, если бы не одна ночь перед Рождеством. В те смутные дни и черные ночи гуляли мы напропалую, и я слегка посмеивался над старухами, соблюдающими пост.

— Лешенька, ты не купишь нам рыбных пельменей, сейчас это такой дефицит.

— Да бросьте, тёть Лина, я вам лучше мясных принесу, подумаешь, какая разница, если такая жизнь пошла.

— Ох, сы?ночка, так нельзя говорить, вот мы с Дусей помолимся за тебя, и тогда сам поймешь.

— Ну помолитесь, хуже не будет, может, Бог и меня заметит.

…А следующей ночью после обычного пьяного дня с девушками я попал в ад!

То есть тело мое по-прежнему валялось на смятой постели, оно хрипело прокуренным воздухом, на столе среди грязных тарелок возвышался частокол порожних бутылок — и вдруг понял, что вижу себя со стороны.

Воспарил я под потолком, повисел сизым облаком, потом вылетел в морозную тьму, рухнул вниз, прошиб лбом заснеженную землю, пронесся по темному туннелю и оказался в огромной пещере, объятый языками пламени и опутанный огромными червями размером с питона. Эти гнусные существа вгрызались мне в грудь, в горло, выползали из спины, пролезали в рот, в уши, глаза.

Я пытался кричать, но в мою глотку вместо воздуха попадала печная копоть, выстилавшая пол, наполнявшая смрадную атмосферу черной гарью, отчего нутро мое горело и страшно хотелось пить. От жгучего смрада мутило и тянуло на рвоту, но вместо очищения от внутренней грязи, спазмы лишь добавляли боль и непрестанные судороги. Я брезгливо пытался отодрать от себя огромных червей, а они просачивались сквозь почерневшие от копоти пальцы и снова беспрепятственно вгрызались в горло и вылезали из затылка, чтобы вонзиться в ухо…

Я был целиком занят собственными страданиями, но каким-то внешним зрением видел, как вокруг такие же как я закопченные голые люди кричат, выпучив безумные глаза, скрипят зубами, пытаясь вырвать из себя червей, заглатывая копоть и получая остриями длинных пик уколы от каких-то страшных существ, похожих на черных летающих ящеров.

Продолжалось это страшное безумие очень и очень долго, я потерял чувство времени, надежду на избавление — и вдруг словно луч света блеснул во мраке. И я увидел двух старушек в домашних платьях, которые перед иконами со слезами просили Христа Бога и Пресвятую Богородицу помиловать меня и наставить на путь истинный. Мне почему-то вспомнились рыбные пельмени, розово-белая картонная пачка блеснула передо мной, стало ужасно стыдно, я заорал что было сил как когда-то в детстве: «Господи, помилуй! Я Твой, Твой навечно! Спаси меня!» — и очнулся на своей постели, мокрой от пота и слез.

Дождавшись открытия центрального районного гастронома я первым вбежал в отдел гастрономии, схватил четыре пачки рыбных пельменей и бегом, весь в инее, в клубах пара, понесся к кирпичной высотке на берегу оврага. Поднялся на четвертый этаж, воткнул палец в кнопку звонка. С минуту никто не открывал. Потом со скрипом отодвинулась створка соседней двери, в щели появилась лохматая спросонья женская голова и прошептала:

— Ну зачем так шуметь, молодой человек! Они на заутрене в церкви. Идите туда, вы их еще застанете.

— Большое спасибо, простите!

В то утро я ни разу не подумал об опасности, которую могут представлять стукачи, мне было все равно, что станет со мной, с моей учебой, с карьерой и даже перспектива всю жизнь таскать мешки с картошкой и морковкой в овощном магазине не казалась трагедией. Я порывисто зашел в церковь, глубоко вдохнул с детства знакомый аромат восковых медовых свечей и смолистого ладана, увидел моих старушек, упал перед ними на колени и обнял их корявые больные ноги. Они подняли меня с колен, заурчали слова утешения, погладили по голове руками с распухшими суставами и легонько подтолкнули к священнику, что стоял у золотистой тумбы. Женщины из очереди расступились и пропустили меня вперед.

Батюшка спросил, почему я такой взъерошенный, я рассказал о последних днях и погружении в ад с червями. Он почему-то улыбнулся, похвалил, задал еще несколько вопросов, я как мог ответил и, накрыв голову лентой с крестами и прошептав короткую молитву, батюшка меня отпустил. Старушки поставили меня перед иконами и сказали:

— А теперь благодари.

— Как? Я не умею…

— Своими словами, как маму о купленном мороженом.

И я стал выдавливать из себя:

— Спасибо, благодарю, Господи, спасибо Матерь Божия, спасибо, благодарю, спасибо… — Кланяясь китайским болванчиком, нимало не волнуясь о том, что выгляжу смешно и нелепо.

А потом второй священник вынес из распахнутых ворот золотую чашу, народ стал по очереди подходить, я тоже по привычке засеменил в народной струе, но тут меня сзади тронул за плечи батюшка, который со мной говорил и остановил:

— А тебе пока рано, к причастию сперва приготовиться нужно.

Так я впервые исповедался, как умирающий, как тяжело больной, как смертельно раненый. Старушки на морозной улице поздравили с первой исповедью, мы шли до дома и говорили о моем прозрении, погружении в ад, они объяснили, что червь неусыпающий — наказание за несоблюдение постов. Я вручил им пакет с пачками рыбных пельменей, наверное растаявших, слипшихся в церковном тепле, на что они махнули рукой:

— Вот спасибо тебе, Лешенька! Вот услужил старушкам.

И решил я хотя бы оставшиеся до праздника четыре дня поститься, молиться, читать книжку о Рождестве Христовом — и как ни странно, выдержал это маленькое испытание без натуги.

И еще долго перед моими глазами всплывали из-под земли и зависали как на прозрачном экране огромная пещера с прокопченными каменными сводами, люди, объятые черной копотью, пожираемые червями, летающие ящеры с пиками, и я среди этого мрачного безобразия.

А в Рождественскую ночь я увидел Пресвятую Богородицу. Боже, как Она прекрасна!

Совсем юная Дева, склонилась над крошечным Младенцем и ворковала белой голубкой. Я стоял в дальнем затемненном углу пещеры и затаив дыхание любовался этой поистине вселенской нежностью чудесного материнства. Волхвы и пастухи ушли, престарелый Иосиф дремал, уронив голову на грудь, и лишь юная прекрасная Мария прижимала к губам маленькие ручки Младенца, длинными тонкими пальцами гладила пушистый затылок и шептала слова великой материнской любви.

Всё плохое и нечистое во мне словно сгорело в невидимом пламени чистоты Приснодевы, исчезло, улетучилось вселенское зло. В эти краткие минуты рождественской ночи, отсюда — от материнских божественных объятий, отсюда — от пещерки с кроткими осликами, с дремлющим Иосифом, едва тлеющими углями очага, отсюда — и по всему необъятному космосу разливались живые струящиеся рассветные лучи восхода новой жизни в совершенной любви. Я же… А что я!.. Смотрел, запоминал, впитывал, и сердце мое таяло как воск, и знал я, что прежним уже не буду, в эту рождественскую ночь и я родился новым человеком.

Воскресение

Внешне моя жизнь почти не изменилась. Я посещал лекции, семинары, лабораторные, сдавал сессии, отмечал окончание курса традиционной попойкой с однокашниками, писал статьи в газету, читал книги, которыми снабжали старшие, летом ездил в стройотряд и зарабатывал деньги на учебу и скромное проживание в общежитии. Но внутри меня происходила невидимая глазу работа, подобная той, что описана Николаем Заболоцким: «Не позволяй душе лениться. Чтоб в ступе воду не толочь, душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь». Затаившиеся в сердце обиды таяли, как снег весной, я легко примирялся с врагами, меньше говорил, больше слушал, внимательно, с уважением, даже то, что противоречило моим убеждениям.

Пролетели студенческие годы, меня послали отрабатывать три года в обычное строительное управление в небольшом городке Подмосковья. Туда же, только на кирпичный завод, прибыл и мой друг Юра Исаев. Конечно пьянство с воровством не минули и меня, грязь по колено и рычащие черными дизелями машины, траншейный свинорой, сквернословие, приглашения разбитных отделочниц зайти с ними на минутку в бытовку, вымогательство инспекторов технадзора и санитарной инспекции — все эти непременные прелести производства не обошли и меня. Но случались и приятные моменты.

Однажды на стройплощадке очень научного и военного заказчика появился солидный муж, явно облеченный властью, уважительно познакомился и с тех пор стал за мной наблюдать. Видок у меня в те времена был еще тот — «с понто?м»! Как говаривали мои однокашники: «кто хиппует, тот поймет». Ездил я исключительно на камазах яркой расцветки, в финском костюме-тройке с заштопанной дыркой на заднице, что под длинным пиджаком типа сюртук заметно не было; в немецком галстуке, съехавшем набок по светлой сорочке, и в яловых сапогах с лихим подворотом голенищ, питался почти исключительно в ресторанах, пил коньяк и только после пятнадцати-ноль-ноль. Матом принципиально не ругался, ко всем — даже пьяным рабочим — обращался на «вы».

По вечерам ко мне в прорабскую приходила стильно одетая девушка неписанной красоты с загадочной улыбкой на нежном лице, чтобы «вытащить» меня со стройки куда-нибудь в театр — при её появлении коллеги обоих полов как-то сразу менялись: прекращали ругаться, орать, вспоминали красивые слова и начинали интересоваться «чем-то таким чтобы покультурней».

Уж не знаю, что явилось тому причиной, мой ли харизматический вид с нетипичным для пьяной стройки поведением, девушка ли, выращенная из маляра третьего разряда и приодетая у фарцовщиков, или молодая энергия созидания, фонтанирующая из моего нутра, — но только однажды в обеденный перерыв за мой столик в ресторане подсел главный инженер военного завода, следивший за мной, и предложил работать у него начальником строительного отдела. Я согласился. Построил под его руководством огромный цех, жилой дом с пристроенным детсадом и магазином, конечно, дачу лично для него на берегу лесного озера — и передал мой благодетель любимого протеже другу в главк. Так началась моя новая жизнь в Москве, которую никогда не любил и уже не полюблю.

Впрочем, не архитектура столичная, не объекты культурного назначения и тем более не москвичи вызывали в моей душе отторжение, нет. А тот холодный расчетливый дух превозношения, который пронизывает всё и всех, заражая недавно простых людей из провинции, разъедая души сребролюбием, карьеризмом и стремлением к удовольствиям самого широкого спектра.

Чуть позже мне объяснили старшие товарищи, что Москва расщеплена на два полюса: первый — средоточие российского греха, второй — крепость света. Так уж всё в земной жизни разумно устроено, как сказал римлянам апостол Павел: «Где умножается беззаконие, там преизобилует благодать», поэтому нагнетанию разврата противостоит несокрушимая святость. И, наверное, плохо бы мне пришлось, если бы я не открыл для себя вторую, светлую часть Москвы — Третий Рим.

Впрочем, прежде чем я обнаружил эту спасительную ипостась, пришлось вдоволь испить ядовитой горечи из чаши первой, фасадной части стольного града. Воплощением московского вавилона стал для меня Главк. «Шел» я на должность заместителя начальника отдела, но узнав о моем образовании и опыте работы на стройках народного хозяйства, шеф сразу назначил меня начальником отдела. Чуть позже я узнал, что в строительном Главке собственно строителей почти не водится, то есть там «сидели и водили руками» торгаши, автомобилисты, электронщики, даже актеры и официанты, а профессиональных строителей, да еще с опытом линейной работы — два с половиной человечка. Освоив за неделю премудрости работы, я стал вкалывать наравне с опытными зубрами. Приодевшись в закрытой секции ГУМа, был оценен с эстетической стороны и стал «иконой фирмы», то есть, выражаясь простонародно, занял места в президиуме и даже на Коллегии сидел вторым по правую руку начальника Главка, отвечая на вопросы о состоянии объектов, опираясь на самую точную обновленную информацию. Управляющие строительными трестами как-то сразу меня возненавидели, ведь я раскрывал реальное положение дел, разрушая на корню их фальсификацию. А на Коллегии начальственные головы летели, как ядра под Бородино.

Узнали коммунисты и о том, что в стройуправлении меня три года избирали секретарем комсомольской организации. Не успел разок выступить на парт-хоз-активе, как очутился в комитете комсомола Главка на должности председателя штаба «Комсомольского прожектора». Выезжал на строительные объекты с фотоаппаратом, снимал безобразия и вывешивал фотографии на стенде «КП» у входа в Главк, так чтобы начальство, выходя из персональных «волжанок» имело счастье видеть фотодокументы собственного срама да еще с огромными красными буквами поверху «Разворованы государственные ресурсы!»

Что же ты делаешь, Алексей, Алешенька, сынок? А ты, дядя, не воруй! Да я тебя, сосунок, в порошок сотру! Кстати, для информации, только на двух вводных объектах, которые я лично укомплектовал централизованно на приобъектный склад, лично мною обнаружена недостача на сумму выше шестидесяти тысяч рублей, а за воровство свыше пятидесяти дают расстрельную статью, желаете получить от меня представление к возбуждению уголовной ответственности? Не губи, Алеша, детки малые, жена больная и еще одна очень хорошая женщина… Деток у вас нет, жена здорова как лошадь в королевской конюшне, студентку развращать нехорошо, а воровать не позволю.

Именно через комитет комсомола мне удалось «пробить» идею комплектации объектов по системе «Супер», которая так восхищала меня в стройуправлении моего отца. На бумаге, на словах с трибуны — всё вроде бы удалось. Два года мы пробивали лбами бетонные стены чиновничьей тупости, без выходных и отпусков. Наконец, титаническая работа выполнена, просчитаны на ЭВМ и составлены графики по тысяче объектов. Начальник Главка утвердил график, придав ему статус закона — и на ближайшей коллегии вся наша двухгодичная работа пошла насмарку. Сняли с ввода треть укомплектованных объектов и на их место воткнули те, где монтаж только начался. Разумеется, после этого мне ничего не оставалось, как или пустить пулю в висок, или подать в отставку — я выбрал последнее.

Все шесть лет, которые я воевал в Главке, меня постоянно вербовали во внештатные сотрудники милиции и КГБ. Прикрепленный ко мне полковник КГБ звонил шефу, вызывал меня «по срочному делу большой государственной важности», проще говоря, в ресторан на попойку и там раскрывал мне секретную информацию:

— Да ты знаешь, какие перспективы перед тобой откроются! Я тебе пробил звание капитана, ты сможешь арестовывать генералов милиции, общевойсковых. Квартиру на Песчанке получишь вне очереди. Дадим ключи от явочной квартиры для встреч с подозреваемыми. Да ты знаешь, Алешка, какие люди нам стучат, пардон, работают осведомителями? (Следует длинный перечень знаменитостей, среди которых и те, кто до настоящего времени весьма процветает.) Да ты знаешь, что в Москве уже восемьдесят процентов инородцев, лезут как тараканы, пишут доносы на честных русских людей, занимают их квартиры, должности. Как этот нынешний Андропов пришел, так русских как косой стало косить. Так неужели мы с тобой будем сложа руки это терпеть?

Честно говоря, соблазн был очень велик. Но мне чудом удалось выскользнуть из ежовых рукавиц и КГБ, и Компартии, и милиции. Квартиру я тоже получил чудом. Вышла газета с новым постановлением, я со статейкой первым прибежал в районный отдел кооперативного жилья и сразу получил смотровой ордер, выбрал что потише и позеленей и через два месяца въехал в новый дом.

Главк, впрочем, под натиском перестройки вскоре развалился, оставив мне на память квартиру в спальном районе и хорошую запись в трудовой книжке. А еще высокие знакомства помогли организовать и возглавить своё дело.

Оглядываясь на прожитые годы, не устаю удивляться, как же мудро поступила со мной судьба, бросая с места на место, сталкивая с разными людьми от симпатичного бомжа до отвратительного начальника главка, посылая на мою некогда буйную головушку опасные приключения, титанические трудности и милость начальства.

Когда я припадал к единственном верному мне существу женского пола — печатной машинке «Эрика» — писал очередной «шедевр беллетристики», не было у меня недостатка в сюжетах, не надо было мне что-то сочинять — вспомни свои приключения, слегка освети их внутренним сиянием, нисходящим с небес, — и вот готовая книга аккуратной стопой исписанной бумаги ложится на своё законное место — в ящик стола.

И как-то не приходилось мучиться от невостребованности моих книг, в конце концов, у многих коллег по писанине была подобная судьба, и они меня успокаивали: невозможно стать писателем без гонений и отказов, а еще лучше посидеть в тюрьме, психушке или в ссылке. Одна мысль всегда утешала: если Господь так настойчиво ведёт меня по жизни, если дает вдохновение, значит когда-нибудь эти машинописные листы станут востребованы и превратятся в книги, которые станут читаться кем-то и где-то — неважно! — главное, для душевной пользы.

И еще одно событие очень обнадежило: о нет, не оставлен я попечением свыше, мой светозарный Ангел, мой святой Алексий Человек Божий ведут моё вопиющее уродство к великому беспредельному совершенству.

На дворе, а также внутри жилых и нежилых помещений, в социуме, в гуще народных масс, творческой и научной интеллигенции — происходила революция девяностых годов ХХ века.

Народ расслоился на два лагеря: бандиты и жертвы. Разумеется, вступил я в ряды жертв, потому как «пивом не торгую и мзды не беру» и уж тем более не стану защищать наворованное с помощью смертоубийства ближних своих. Главк мой к тому времени был разграблен первыми и отдан на разграбление вторыми. Тогда я объединился с товарищами по несчастью и стал заниматься тем, что умел: строил объекты жилищного, промышленного и социального назначения, в сотый, в тысячный раз поминая добрым словом покойного отца и Димыча, которые сделали меня созидателем в самом высоком смысле слова.

Только не важно чем ты зарабатываешь деньги, если твой заработок превысил три сотни долларов, на пороге офиса появлялись плечистые парни в спортивных костюмах и заботливо предлагали за какие-то тридцать процентов от прибыли защищать тебя от жестокого произвола, царящего в стране. Ко мне в кабинет спортивные юноши приходили трижды, назначали встречу, на которую я приезжал на модном тогда шестисотом мерседесе вместе со старшим офицером безопасности в отставке, и нам как-то удавалось вежливо убедить представителей организованной преступности оставит нас в покое. Одно «но» — перед встречей я заходил в церковь и заказывал сорокоуст с нашими именами, что придавало нашему настроению устойчивый оптимизм, а словам — огромный логический вес.

Тем временем на меня сыпались сообщения: Серегу застрелили у дома, Мишку взорвали в машине, Людка умерла от сердечной недостаточности, Вовка помер от цирроза печени, по ночам я слышал пистолетные выстрелы и автоматные очереди, завывания милицейских сирен и далекие взрывы, а утром, спеша на работу, проходил мимо сожженных обменников, лавчонок, россыпи гильз, луж крови, бледно-желтых трупов, окруженных милицией. Нет, нет, а страх пронзит острой иглой затылок, невольно зашевелятся волосы на макушке, залетит в голову непрошенная мысль: сегодня он, а завтра можешь быть и ты.

Тогда в ближайший временной просвет убегал я от смертельной суеты в мирную тишину храма Божиего, и всегда находил там покой и уверенность в завтрашнем дне. Как все в моей жизни, вера моя имела весьма волнообразный вид, то есть, то крепла, то почти исчезала, вот и мои отношения с Церковью трудно назвать простыми. Только однажды повторилось нечто уже бывшее и на этот раз окончательно разрешило мои сомнения.

Мы тогда вели переговоры с Российским отделением ЮНИСЕФ по поводу устройства в детских учреждениях Европы скульптурных групп, вырезанных из дерева — очень модное экологическое поветрие. В организации работали в основном женщины от восемнадцати до тридцати, а руководила старая интеллигентка лет шестидесяти. На католическое Рождество они пригласили нас с полковником на застолье. И всё бы ничего, если бы не огромное количество ликеров с шампанским, сладких тортов, обилия женщин на двоих мужчин и время праздника — самый разгар православного поста. Мы, конечно, старались вести себя в рамках приличия, только после двенадцати это стало невозможным: в желудках в липком ликере с пузырчатым шампанским, плавали жирные сладкие куски торта; девушки нас разрывали на части: потанцуй со мной, в небольшом помещении сигаретный дым стоял коромыслом…

Когда в четвертом часу ночи на такси, скрючившись от боли в желудке и подступающей к горлу тошноты, я наконец, добрался до кровати в собственном жилище и прямо в одежде рухнул в белые покрова — тотчас провалился… в геенну огненную!

Меня объял горящий огонь, тело жгло, горело и не сгорало, надо мной закружились черные существа, тычущие в мой и без того пылающий в огне череп раскаленные острия длинных пик, орущие нечто ужасное от каждого моего стона и рывка. Не стало времени, я корчился от боли и беспробудной тоски, от абсолютной безнадежности и бессилия, казалось, миллионы лет…Пока на ум не пришли слова из Давидова псалма: «И призови Мя в день скорби твоея, и изму тя, и прославиши Мя» (Пс.49:15).

И призвал…Только не сразу, а через силу, через мощное сопротивление извне, будто мне закрыли рот невидимой рукой, будто грозили уничтожить, сжечь дотла, если я осмелюсь произнести заветные слова. Но мне ничего не оставалось, как из последних сил выдавливать из обожженной глотки «Господи, Ииусе, помилуй мя!» Как только удалось выкрикнуть имя Иисус — тьма разлетелась, сгинула, а я вернулся на белые простыни своего одинокого жилища.

Бросил взгляд на часы: 4-47, значит не миллион лет, а всего-то с полчаса продолжалось мое мучение. Я бросился в ванную, посмотрел на себя в зеркало, уверенный в том, что поседел и весь с головы до ног обожжен — нет, просто помятая похмельная физиономия с растрепанными русыми волосами. А я-то думал, что хороший человек, а оказывается место мне в геенне огненной!.. Всё, иду сдаваться. Это предупреждение последнее.

На следующий день уехал в монастырь, исповедался, отстоял молебен перед образом Пресвятой Богородицы «Неупиваемая Чаша». Затем только на третий день удостоился разговора с начальником монахов, он на меня наложил «вечную епитимию на спиртное» и велел ежемесячно исповедоваться и причащаться, выполнять молитвенное правило и держать посты, среду и пятницу. Игумен монастыря во время прощания посоветовал прибиться к старцу Фоме, мол, у него есть благословение окормлять этих, — он скривился, — ваших, интеллигентов, в общем, — так что к нему, к нему давай, там таких целые штабеля…

Даша нашлась

А Дашу, моего маленького синеглазого ангела, я всё-таки встретил.

Девушка в необычном темном платье длиной до щиколоток сидела на самой дальней скамье на корме и бросала кусочки булки чайкам, что стаей вихрились за кормой катера. Ее тонкая фигурка освещалась рассеянным солнечным светом, серебристыми бликами от воды, да и сама она не смотря на темный цвет одежды словно испускала невидимые лучи света, от чего на меня от неё накатывали волны тепла и покоя. Девушка разглядывала проплывающий справа по борту берег моря с белыми корпусами в кудрявой зелени, поэтому мне так и не удалось увидеть ее лица.

Я любовался спокойным бирюзовым морем, проплывающими зелеными берегами в белых курортных строениях, безмятежным синим небом, круглым оранжевым солнцем, опускающимся к чистому горизонту. Отрывал куски теплого лаваша, бросал за борт, наблюдая за пикирующими к воде чайками. После недельного шторма с проливным дождем пришел покой, благоухающий душистыми ароматами южных растений, разбавленных запахом специй и шашлычного дымка.

Мой друг Юра Исаев дремал в обнимку с трехлитровым баллоном домашнего вина, на его лице застыла улыбка объевшегося поросенка — мы очень тщательно прошлись по Ялтинскому рынку, не упуская возможности попробовать всё, что нам предлагали загорелые шумные дамочки. Наверное, также сытно дремал бы и я, если бы не охватившее меня легкое загадочное волнение, причин которому я пока не видел. Впрочем уже видел, но пока не осознавал.

Девушка, завершив процесс кормления белокрылых морских попрошаек, скользнув безмятежным взором по берегу, небу и горизонту, сгорбилась и стала похожа на больную. Темная, почти что траурная одежда, руки, обхватившие живот, склоненная голова — я видел это боковым зрением, но так и не оглянулся. С меня достаточно было своих забот: пьяный Юрка того и гляди свалится за борт, крикливые чайки, устроившие морской бой за кусок хлеба, шальной разворот катера на швартовку. Как только матрос накинул толстый швартовый канат на чугунный кнехт, притянул судно к пирсу, сдвинул трап на асфальт — девушка в темном платье первой покинула катер и мгновенно растворилась в пестрой толпе пассажиров. А мне было уже не до нее: обмякшего Юрку на себя еще взваливать, тащить на спине, как мешок с костями, и постараться без приключений добраться до временного пристанища.

Видел я загадочную девушку еще раз. Правда, издалека, натужно разжевывая резиновый шашлык из горьковатой вчерашней баранины, слушая Юркины истории, которыми он меня непрестанно развлекал. У самой кромки спокойной воды, по щиколотку в морской пене, девушка в просторном серо-голубом платье играла с маленькой девочкой, явно не своей: они держались чуть скованно, как чужие, едва касаясь друг друга кончиками пальцев, оглядываясь на компанию раздетых, дочерна загорелых толстяков, устроивших себе ужин на природе. От игравшей парочки, такой нездешней, не похожей на других, исходил лучик света, согревающий, спокойный.

Отвлек меня официант, он принес десерт, бесстрастно выслушал моё ворчание по поводу качества блюда… А когда я, зачерпнув хорошую порцию мороженого с сиропом, отправил холодную сладость в рот, поднял глаза и нашел в пляжной толпе компанию любителей пикника — девочка уже сидела со взрослыми с куриной ножкой в руке, а девушки в платье рядом не было — опять исчезла; будто лучик света рассеялся, растворился в серебристых блестках, сверкающих по ленивым волнам. И снова где-то чуть правее сердца осталось недоуменная пустота, требующая наполнения.

В третий раз загадочная незнакомка появилась из-за угла смешного двухэтажного домика и энергично зашагала впереди меня, буквально метрах в четырех. Мне удалось рассмотреть ее поближе, хоть и сзади. В тот день воздушное платье на ней было еще светлей и короче. Я даже рассмотрел чуть выше подколенных ямок загорелых ног розовую полоску, какую оставляет край жесткой скамьи, когда сидишь долго и неподвижно, например, задумавшись. Руками она не размахивала, что говорило о необщительности или даже скованности. Она сняла соломенную шляпку и, тряхнув головой, выпустила на плечи волну каштановых волос.

На солнечной стороне улочки, ее тонкую фигурку словно облил свет, коснувшийся меня лучом, у меня снова правее сердца затеплело, появилась знакомая пустота, как в голодном желудке. Передо мной как по прозрачному экрану промелькнули лица знакомых девушек, оставив на языке вкус горечи, и вдруг завьюжила толпа снующих людей, внезапно расступилась, и как солнышко ясное в облачный день — появилась во всем великолепии девочка Дашенька из моего детства.

Я должно быть произнес заветное имя вслух… В ту минуту я был так далек от всех этих ленивых бредущих отдыхающих, проплывающих мимо витрин магазинов, ярких зонтов кафе, смешных домишек будто из детского мультфильма, горячего неба, белесого асфальта под ногами… Передо мной сияло личико моего ангела, и я непрестанно повторял любимое имя прекрасной девочки, может быть, про себя, или шепотом, а может и вслух.

Вдруг впереди идущая загадочная незнакомка обернулась, остановилась и обожгла мое лицо взглядом. Я тоже остановился, но все еще пребывал в том пространстве, откуда мне улыбалась девочка. Мои опущенные глаза разглядывали собственные сандалии, женские босоножки в метре от моих, загорелые ноги, тонкий шелк платья, ощущал, как теплеет моя щека от ее рассеянного взора, потом рука, потом тепло пролилось в грудь и оттуда растеклось по всему телу, по спине пробежали мурашки и… всё остановилось.

Пропали разговоры прохожих, движение ног и рук, стихла вибрация звуков, я медленно, очень медленно, как спросонья, поднимал голову и, наконец в мои глаза ударил яркий луч синего света — девушка смотрела на меня в упор. Легкое светлое платье, золотистые кудри тонких волос, нежная кожа с легким загаром, две родинки над пухлой верхней губой, едва заметная улыбка — и взгляд миндалевидных, вытянутых к вискам глаз, светло-серых по краям, в глубине которых, ближе к зрачкам отражалась небесная синева.

— Даша, — вырвалось у меня, — ты?

— Да, — ответила девушка. — Ты несколько раз меня позвал.

— Ты помнишь меня? Ты же была такой крошечной! — Я показал пальцами нечто малое, размером с вершок.

— Ты тоже считаешь, что дети ничего не помнят?

— Не считаю. Я сам был десятилетним мальчиком. А тебя запомнил на всю жизнь. Вот и сейчас я будто смотрел старое кино, в котором ты сидела на лавочке среди вокзальной толпы и мне улыбалась.

— Я тоже иногда вижу это кино. Знаешь, я запомнила тебя как очень, очень красивого сказочного принца. С тех пор никого не встречала краше тебя.

— Фантазерка!

— Ну да, и это тоже, — улыбнулась она смущенно. — Я много лет приставала к маме: расскажи про того мальчика, который «маленький, но уже взрослый». Мама всегда удивлялась, что я еще помню тебя. И каждый раз рассказывала, как ты один охранял чемоданы, весь из себя такой серьезный, ответственный. А потом я на тебя засмотрелась, и ты тоже смотрел на меня с нежной улыбкой.

— Да, ты мне тоже очень понравилась. Такой очаровательный синеглазый ангел!

— Где же тебя столько лет носило? — прошептала Даша.

Ее подбородок чуть дрогнул. Кажется, она была готова заплакать. Во мне всё взметнулось, я не мог позволить расстроиться такой прекрасной девушке. Мы присели на лавочку, я придвинулся к ней поближе, меня обдало ароматным жаром загорелой кожи и прохладной белизной платья, мы смотрели друг другу в лицо, я чувствовал сливочный вкус ее дыхания, синева глаз окатила меня опьяняющей волной, я заговорил часто-часто, чтобы остановить набухающие слезы, она также порывисто отвечала…

— Тебя кто-нибудь обижал без меня?

— Нет, что ты!.. Впрочем, да. Много раз. Но не в этом дело.

— Почему я не мог тебя защитить, успокоить, вытереть твои слезы?.. Ведь я всегда искал тебя, всю жизнь, слышишь!

— Умер папа, потом мама заболела и чуть не умерла от тоски. Она с тех пор почти ничего не говорит, только смотрит альбомы с нашими семейными фотографиями и плачет. Я совсем одна. Ты мне был так нужен все эти годы.

— Всё, всё, я тебя не отпущу. Я буду за тобой ухаживать, я буду тебя защищать, я буду тебе верным другом и — если позволишь — мужем.

— Позволю! Еще как позволю! А как… тебя… зовут, любимый?

— Алексей.

— Алеша. Алешенька! — попробовала на язык имя, глубоко вздохнула и решительно произнесла: — Муж мой…

И все-таки Даша заплакала. Я промокал ее слезы, бережно обнимал, едва касаясь вздрагивающих плеч, как маленькую девочку. Да она и осталась для меня той крошечной малышкой, которая так искренно и открыто смотрела на меня душным июльским днем на Площади трех вокзалов огромной шумной столицы. Маленькой женщиной, которая одарила меня первой и последней чистой любовью.

Мы говорили, сидя на лавочке. Мы говорили, когда шли по улице к ее игрушечному красному домику, где она снимала комнатку. Потом она вышла на улицу в голубом шелковом платье с распущенными волосами, в которых отразилось золото солнечного заката. Мы долго бесцельно гуляли взявшись за руки по набережной, взбирались в горы, спускались вниз, ужинали в кафе — и говорили так, словно это был последний день жизни. Потом я купил две бутылки вина, одной угостил хозяйку Дашиного дома, другую — для нас, и мы забрались на плоскую крышу, легли на огромную кушетку и любовались звездами, и пили вино, и ели виноград, и узнавали друг друга до самого донышка души, до последней клеточки тела, до последнего вздоха перед падением в мягкие объятья сна. Но и во сне я улыбался, и она улыбалась, и были мы счастливы.

Рано утром Даша готовила завтрак. Я, лежа на кровати, разглядывал комнатку, поднял с тумбочки книгу Богомила Райнова «Черные лебеди». Меня не удивило то, что Даша читала Райнова — он был весьма популярен в свое время как писатель детективов, но это была повесть о балеринах, о девичьем одиночестве. Открыл на закладке, пролистал вперед, в самое начало, прочел наобум:

«Виолетта покорно встала и сняла с вешалки темно-синее пальто, старое пальтишко, еще со времен ее последнего повышения. Одеваясь, она невольно отмечала, какой беспорядок у них в комнате — остатки вчерашнего ужина на столе, разбросанная одежда, неубранные постели. Белье тоже уже пора менять, и эту посекшуюся от стирки наволочку с большим желтым пятном слева».

Пролистал книгу в конец повести, и там бросилось в глаза:

«Она поворачивалась на левый бок к стене и зарывалась лицом в подушку, чтобы Мими не слышала, как она плачет. Она лежала, зарывшись головой в подушку, и плакала, но не так, как ей хотелось, — громко, навзрыд, как когда-то, вволю, чтобы облегчить душу, а плакала все так же украдкой, сдерживаясь и не позволяя прорываться рыданиям, плакала и мочила слезами подушку. Так сильно мочила ее, что наволочку слева всегда украшало желтое пятно».

Я привстал, выдернул из-под себя тощую комковатую подушку. На застиранной до ветхой прозрачности наволочке слева желтело пятно, да еще с черными разводами от туши для ресниц. Даша тоже плакала по ночам.

Как после этого мог я предать мою Дашу? Как мог ей изменять — да не будет этого никогда! И пусть она мне изменяет — я всё прощу, и пусть она уйдет от меня к другому — и это прощу, и вообще всё, чтобы она ни делала, чтобы ни говорила, чтобы ни думала. Ведь Даша — женщина, а мне жизнь показала, что они создания слабые, и чем сильней они кажутся, чем больше проявляют самоволие, тем слабее становятся. А значит и любить их надо сильней, а значит и прощать легче.

Прелестная любовь

Теплый мой знакомец Юрий Исаев, кроме славной фамилии разведчика, унаследовал от любезных родителей огромное богатство. Оно не имело цифрового значения и даже едва заметных визуальных признаков, более того, скрывалось от расхищения на большой глубине в земле, земле человеческой плоти — в сердце.

Юра с младых ногтей и все последующие годы любил, как дитя, чисто и жертвенно, беззаветно и мучительно. Именно от него я впервые услышал: «Признак истинной любви — мучения сердца». Помнится, ползали мы дуэтом по широкому полю распаханного чернозема, собирая картофельные клубни в скрипучую корзину. Жадно вдыхали сложный аромат, намешанный горечью ивовых прутьев, из которых плетут картофельную тару; духом земли, распаренной полуденным солнцем; человеческим и лошадиным потом, дымком студенческих сигарет и деревенского самосада, поветриями девичьих духов и тленом увядания картофельной ботвы.

Слова о мучениях застряли в голове колом осиновым. Мы тогда были бесстыдно молоды, и юношеский гедонизм водил нас в бой за радости жизни, как комиссар в пыльном шлеме с нимбом вокруг простреленной головы. Электронный хронометр на руке пропищал наступление очередного часа, мы с напарником разогнулись и обнаружили, отрыв от группы метров на сто. За пять минут отдыха я пробежался глазами по девичьей половине коллектива, от которой в нашу сторону летели серебристые паутинки бабьего лета. Лично мне нравилась только одна девушка, да и та была под сомнением по причине выявленной лени к работе и капризности нрава. Юра проследил мой пытливый взгляд и сказал:

— В настоящее время люблю беленькую Свету, черненькую Зиночку, рыжую Иру, а также секретаршу директора Нину, повариху Полю и хозяйку нашей избы бабу Грушу.

— Всех оптом или как-то по очереди? — уточнил я.

— Всех! — кивнул Юра.

Многие часы, проведенные в общении с Юрой, убедили меня в серьезности данного индивида и какой-то патологической честности. На всякий случай глянул я на ту часть груди его широкой, где согласно анатомии неустанно бьется сердце, даже тронул рукой — нет, не разбухла, габариты остались в норме.

— Как же ты их сюда помещаешь?

— Спокойно…

— Ну ты и уникум, Юрка!

— Да брось, нормальный идиот, каких в каждом психдоме сотня с хвостиком.

Я стал присматриваться к отношению друга с объектами его огромной любви. Страстей мексиканских не заметил, но уважение и теплота в общении с девушками и женщинами всегда имелись, впрочем, в рамках приличия. Так все пять лет обучения в институте Юра и проходил влюбленным в нескольких девушек, но без взаимности, свиданий и прочих брачных игр. Возлюбленные по очереди выходили замуж, особенно повально на последнем курсе, он каждый раз переживал мучения, вздыхал, иногда пытался утопить печаль в омуте ординарного портвейна, но безуспешно.

Выйдя на работу в качестве молодого специалиста, Юра продолжил дистанционную любовь, и все в его странной жизни протекало бы по-прежнему, если бы не один случай.

В кассы кинотеатра стояли длинные очереди. Привезли картину про любовь, но такую красивую и музыкальную, что население детородного возраста повалило на мелодраму широкой и полноводной рекой. Оказался в реке и мой Юра. Он занял очередь в кассу кинотеатра утром, когда шел на работу; купил билет в обеденный перерыв, и уже в шесть вечера вместе с надушенными дамочками и прокуренными кавалерами вздыхал и охал в темноте перед экраном, переживая мучения влюбленных киногероев, как собственные. Выходили из душного зала с красными глазами и мокрыми щеками. Душа требовала немедленной любви в особо концентрированном виде. В тот миг Юра и увидел её…

Сначала он влюбился в прямую узкую спину и лебединую шею, чуть позже разглядел стройные загорелые ноги и, только обогнав девушку, увидел лицо — и пропал! Он преследовал красавицу до стоянки такси, складывая в уме первую фразу для знакомства, подойти так и не решился, девушка молча села в машину и унеслась во мрак ночи.

Начались мучения любви. В отличие от предыдущих, узко направленные и обращенные лишь на один объект. Юра приходил ко мне, часами рассказывал о своих переживаниях, читал стихи, едва сдерживая слезы, пил, не закусывая.

— Юра, дорогой, что ты с собой делаешь, — увещевал я друга.

— Ничего ты не понимаешь, — огрызался тот. — Это настоящее! Зуб даю!

— Видишь ли, ты ведь не девушку любишь, а какой-то образ, который выстроил в башке. Ты даже имени ее не знаешь, ты вообще о ней ничего не знаешь. А может она падшая женщина, а может воровская наводчица. А что! Знаешь каких красавиц мафия использует — закачаешься!

— Прекрати немедленно! — стонал Юра, пытаясь исцарапать своё лицо в классической истерике. — Как ты можешь!

— Могу, — говорил я как можно спокойней. — На правах друга. Трезвого, в отличие от тебя.

Однажды он выпросил у меня старенький ноутбук. Юра был уверен, что обязательно найдет безымянный объект любви в сети, уверенный в неограниченных возможностях интернета. И попал мой друг в сеть, как наивная рыбка.

Приходила ко мне его коллега. Маша пила гораздо меньше, но переживала за сотрудника не менее пылко, чем он сам о возлюбленной. Сравнивая образ, описанный Юрой в самых сочных красках, с внешностью Маши, я догадался, что шансов у нее никаких. Безымянная возлюбленная была диво как красива, а Маша носила килограмм двадцать лишнего веса, прыщи на лице, тяжелый подбородок, и все это передвигалось на толстых кривых ногах сорок третьего размера. Впрочем, однажды в ее глазах сверкнуло нечто такое дикое и острое, что подумалось мне: такая страсть, пожалуй, может и горы свернуть. Узнав от меня — и зачем я сказал! — о поисках Юры в сетях интернета, девушка стала похожей на лису, взявшую след зайчика. Она поднялась, допила бокал принесенного шампанского, и покинула мой дом. Одно успокаивало: нет у неё шансов. Или я Юру не знаю…

Появился он у меня через месяц, счастливый и шумный.

— Нашел, Лешка! Зовут ее так красиво — Мария!

— Это случайно, не твоя ли коллега по работе? — с тревогой уточнил я. — Она ко мне приходила. Волновалась о тебе.

— Ну что ты, как можно! Для меня все женщины планеты перестали существовать. Коллега какая-то… Моя Мария — это воплощенный идеал всей моей жизни! Красива, изящна, стройна, умна, обаятельна, и вся в белом — это ее любимый цвет… чистоты и непорочности. Представляешь, даже если захочешь найти у нее хоть один изъян, не найдешь. Она прекрасна во всех отношениях. Как я и думал, она была одинока, ее никто не мог понять. Бывали в ее жизни мужчины, которые западали на ее красоту, но душу — тонкую и чувствительную — разглядеть никто не смог.

— А ты смог, — констатировал я.

— Да, представь себе, — кивнул он, сияя. — Мария ко всему прочему из весьма обеспеченной семьи. Она мне открыла прелесть красного вина и даже прислала с нарочным ящик.

— Красное сухое вино? Тьфу, какая лажа! Да ты же кроме портвейна и водки ничего не признаешь!

— Сначала-то я не въехал, пойло показалось на вкус горьким и терпким, как тараканья моча третьего сорта. Но потом распробовал, обнаружил бездну оттенков вкуса и аромата, и так винцо мне понравилось, что без него сейчас и за стол не сяду.

— Да, Юра, чего только любовь с людьми не делает. Ты и сухое вино — это чудо святого Йоргена!

— У нее своя шикарная иномарка, — не унимался друг, — знаешь, такой спорткар, лошадей триста! Машенька учит меня водить, чтобы мы вместе после свадьбы по Европе прокатились. Я видел её отца, доктора медицины. Очень душевный человек, тоже переживает за дочь, волнуется по поводу её одиночества. Его можно понять: такая милая девушка, а всюду одна… Он принял меня, как друга, просил не покидать Машу никогда. Да разве я смогу! Я всю жизнь буду носить ее на руках. Я пылинки с нее сдувать буду.

— Когда познакомишь?

— В ЗАГСе… А то еще уведёшь! От нее же глаз невозможно оторвать.

— Брось, я же однолюб. У меня Даша есть.

— Однако тебе это не мешало флиртовать с другими.

— Ну, когда это было-то! Давно уже за хулиганства ответил и понёс… Да и потом, это же совсем другое дело! — возмутился я. — Для здоровья, так сказать, для жизненного опыта и всё в таком роде.

— Вот, вот, — иронично улыбнулся он, — а что если и в случае с Марией здоровье своего потребует? Или опыт?.. Нет и не проси, я Марию никому не отдам. Да она и сама ни с кем знакомиться не хочет. Ей меня одного хватает.

Мальчишник состоялся на квартире молодых, в кирпичной новостройке с обязательной мусорной свалкой, траншеями и торчащей отовсюду ржавой арматурой. В доме всё еще пахло краской и лаком. Из мебели только стол, стулья и диван. Юра почему-то расхваливал вино и буквально заставлял пить только его. Мне вкус напитка показался противным, я лишь пригубил и отставил бокал подальше, предпочтя вину обыкновенный сок. Может поэтому, мне пришлось с удивлением наблюдать, как четверо здоровых мужиков опьянели от двух бутылок сухого вина, впали в щенячий восторг и стали наперебой расхваливать Марию, которую никто из них не видел, пустую квартиру и вовсе неприглядный вид из окна.

В прихожей я приметил женскую обувь сорок третьего размера. Мой неприлично трезвый мозг кольнуло тревожное предчувствие. Я прихватил опустевшую бутылку с вином на донышке и по-английски удалился. Взял такси и навестил своего дальнего родственника, нарколога. Он лично отнес пробу вина на экспертизу и пока работал в лаборатории, я сел за его компьютер и зашел в интернет. Как и предполагал, нашел следы друга по простенькому нику — чуть измененная фамилия плюс год рождения. На его странице нашел фотографию Маши — но так виртуозно обработанную фотошопом, будто это не толстушка с прыщами, а фотомодель. Посмотрел историю загрузок фотографий. На первой Маша выглядела как фотомодель, с каждой последующей загрузкой лицо на фотографии все больше походило на настоящую Машу, со всеми ее недостатками, но главной, что на первой странице, так и осталась первая, модельная.

— Ты помнишь кино «Лекарство против страха» по сценарию Вайнеро?в? — произнес на ходу родственник-нарколог, энергично входя в кабинет.

— Конечно, — кивнул я, — метапроптизол, одурманенный участковый, гениальный Лыжин, пройдоха Панафидин и все такое.

— Та же история. В твоей пробе вина обнаружено уникальное наркотическое средство, меняющее сознание. Там антидепрессант, амфетамин… Впрочем, что это я… Если коротко, то это вещество искажает чувственные восприятия, связывая их с центром удовольствия.

— То есть с помощью этого вещества можно заставить человека полюбить уродство?

— Конечно, всё не так просто, но в принципе… Ты не далек от истины.

— Завтра мой Юрка женится на очень страшной женщине. Он уже недели две находится под воздействием этого наркотика. Как ему помочь?

— Давай, пошлем к нему машину скорой наркологической помощи, привезем сюда. А я его почищу от этой шикарной отравы…Только услуга за услугу, ладно?

— Ты хочешь найти подпольного фармацевта и узнать рецепт?

— Ну, почему так сразу… Впрочем… Да, хочу! Эта формула уникальна, и если ее применять во благо, то, сам понимаешь…

Через две недели Юра выписался из наркологической клиники. Он вышел мне навстречу спокойный, с ироничной улыбкой на лице — в полном адеквате. Мы обнялись, он меня поблагодарил, и мы зашагали к стоянке автомобилей.

Из старенькой «лады-семерки» с помятым крылом вышла Маша с букетом ромашек и тяжелой походкой шагающего экскаватора направилась к нам. В окне клиники мелькнул белый халат моего родственного нарколога. Видимо, ему удалось рассмотреть номер машины и аккуратно записать в деловой блокнот. Теперь будет несложно найти хозяина и выцыганить у того формулу химического счастья.

— Это на ней я чуть было не женился? — спросил Юра, глядя на женщину в черном балахоне.

— Да, это многоликая Мария, собственной персоной, — полушепотом ответил я.

— А что, может у нас еще не все потеряно, — сказал Юра, расплываясь в улыбке.

— Юрочка, любимый! — воскликнула Маша, протягивая букет белых роз. — Я за тобой приехала. Поедем домой, а? Папа нам так красиво квартиру обставил. Всё для тебя, Юрочка!

— Конечно, Машенька, — согласно кивнул Юра, иронично глядя на мою испуганную физиономию. — Только сначала заедем к следователю прокуратуры. Он как раз открыл дело по статье 131 УКа эРэФ «Изнасилование с использованием наркотических средств» и ждет нас обоих, ну просто с распростертыми объятиями.

— С тобой, любимый, куда угодно! — отважно выпалила Маша. Кажется, действие препарата на нее продолжалось.

Блаженная Гора

Наладить устойчивую ритмичную работу своей фирмы — дело нелегкое, особенно в условиях «дикого капитализма» при великом сопротивлении государства.

Однако, «терпенье и труд всё перетрут», однажды пришло время, когда мы обнаружили ранее неизведанное свойство — мы богаты!.. Конечно, весьма относительно, как говорится и покруче видели, но вдруг в солнечный день ты входишь в квартиру, отделанную в стиле «евроремонт», обставленную приличной импортной мебелью — и до тебя наконец доходит: она твоя!

Садишься в автомобиль, новенький, сверкающий, с кожаными сиденьями бежевого цвета, запускаешь почти бесшумный двигатель, трогаешься с места — и на тебя сходит невероятное ощущение: это твой автомобиль, и он послушно едет именно туда, куда нужно тебе!

Обедаешь в ресторане, где принимают тебя как желанного гостя и кормят не хуже иностранца, и все там у них красиво, вкусно, уютно, под приятную музыку.

В отпуск улетаешь в тропики, где плещется могучий и ласковый океан, качаются высоченные пальмы, благоухают кусты ярко-красными цветами, пылают оранжевые закаты, по золотому песку пляжа грациозно ступают бесстыдно красивые мулатки — и только пожелай, и только рукой шевельни — всё это станет твоим, всё для тебя, «за ваши деньги любой каприз».

А каково летать по голубым волнам в белоснежной пене на мощной моторной яхте, собственными руками вытаскивать из фиолетовой воды огромного серебристо-синего марлина!

А под грохот сердца, упираясь плечом в ствол дерева, палить из классической двустволки «джамбо» в сердце бегущего на тебя со скоростью 40 км/час белого носорога весом в три тонны на африканском сафари в Намибии, а его пепельно-серая туша, вся простреленная сорокаграммовыми пулями, еще не сразу останавливается, а по красному песку волочится по инерции, чтобы уткнуться рогатой циклопической мордой в твои армейские ботинки!..

…Но вдруг в один не очень-то радостный день садишься за стол и пытаешься описать, хотя бы тезисно, впечатления о свалившихся на тебя приключениях — и тупо час, два, два с половиной, не можешь не то чтобы строчки написать, руки поднять от колен, где распальцованные кисти застыли, окаменев, засохнув, будто в параличе. И тут понимаешь, что сердце охладело, вера твоя вмерзла в окаменевшую ледяную массу, и надо бы согреться, а где? с кем? Мысленно пробегаешь по списку пока еще живых партнеров, знакомых — не то, всё не то, холодно…

Внезапно всплывает из глубины заплесневелой памяти смешливая рожица Юрки Исаева с пронзительно добрыми, всепонимающими глазами бытового пьяницы, и срываешься к нему в барак рабочего поселка — да пусть и среди ночи, он впустит, он поймет, — чтобы сидеть на продавленном диване у стола с колбасой и портвейном и вспоминать, каким видели в мечтах двадцать первый век: небоскребы из стекла и алюминия, хайвеи с летящими по ним ракетоподобными авто, снующие повсюду вертолеты, зимние сады в каждом доме, мир и благополучие во всем мире, триумф науки, продлившей жизнь до двухсот лет при всеобщем здоровье и трезвомыслии, рядовые полеты на Марс, на Венеру…

…А мы в этом самом ХХI веке сидим в бараке тридцатых годов прошлого столетия, и сносу ему не предвидится, а Юрка от безделья и отчаяния совсем опустился, бродит по рабочему поселку без рабочих среди руин закрытого завода в поисках, с кем бы напиться и забыться.

Но вот именно здесь и с ним оттаивает ледяное сердце и, пропустив сквозь его оживающие мышцы юркину боль и печаль тысяч таких же брошенных, потерявшихся в джунглях дикого капитализма мужиков и баб — именно в бараке, провонявшем навечно керосиновой гарью и дымом «беломора» — в душе начинается живое брожение, левая рука тянется к блокноту, правая — к авторучке «паркер», и будто сами собой, без всякой натуги, льются фиолетовые строки на белую разлинованную бумагу, а ты замираешь в предчувствии: здесь и сейчас рождается её величество книга.

Юрка давно спит, посапывая, похрапывая, подергивая ногами в дырявых носках, а ты пишешь до полного отказа, до острой боли в глазах, руке, затылке — и уж под утро рушишься на диван и продолжаешь мысленный полет в синих небесных просторах к свету невечернему, зовущему тебя от рождения — домой, домой, в блаженные вечные обители.

Вдохновение!.. Вот истинная тайна, которую следует познать. Я обратил внимание, среди россыпи невероятно красивых словесных бриллиантов Писания существуют такие, как «узнать» и «познать». Узнать — значит, отыскать знание-информацию, присвоив, положить на полку своей памяти. Чаще всего такое знание ничего, кроме гордыни ума не дает, тщеславиться суетными битами информации настолько же бесполезно, насколько и разрушительно для души — это величайший в жизни соблазн, великий обман врага человеческого.

Совсем другое дело познание — это открытие, которое ты пропускаешь сквозь глубинные ткани души. Это нечто, потрясающее всю твою сущность от кожи тела до центра духовного сердца, вызывая грубую дрожь плоти и тончайшие вибрации души, иной раз перерождающие человеческую личность, диаметрально меняя жизненный путь.

Подсознательные, не вполне оформленные томления души, из которых рождается сначала неприятие окружающей подростка жизни, следом — острое желание измениться, после же пытливый разум упирается в один из многих тупиков, расставленных на его пути невидимой противодействующей силой. Из тупика исходит множество дорожек, но только одна из них твоя, и ошибиться в выборе — смерти подобно. На этом этапе выбора можно застрять на всю жизнь, то взлетая на волнах очередного открытия, то погружаясь в пучину разочарования.

О, как мучительны подобного рода терзания неопытного ума, расстроенного молодежным слепым бунтом против всех и всего на свете. О, как прекрасен исход из трясины ничем не оправданной гордости на твердый путь мудрого смирения под всемогущую любвеобильную десницу Бога.

Иначе как объяснить происхождение спасительной мысли на пике самоубийственного отчаяния, величайшей Мысли — поднять глаза к небу и возопить что есть сил: «Господи, погибаю! Бог мой, я твой! Помоги!» Впрочем, всё это относится к человеку с живой душой…

Итак ты совершил открытие, познал: помощь человеку в поиске смысла жизни можно получить только свыше, только с помощью таинственного наития всемогущего Духа Святого. «О, это ли не цель!»… И вдруг твои руки сами открывают Библию, а глаза «случайно» читают прекрасные слова, которые станут для тебя принципом жизни: «Гордым Бог противится, смиренным дает благодать». Благо-дать — то, что дарует благо, то что люди называют счастьем, блаженством, произносится с непременной мягкой улыбкой, обращенными в небеса глазами.

«Смиренным дает благодать…» Но что такое смирение? Что за таинственная, манящая и сладостная структура? Услужливая память выбрасывает на поверхность сознания картинки: слащавый голосок, сгорбленная спина, сидение на краешке стула, протянутая трясущаяся рука, ползающий по земле взгляд… Подсознание отвергает все эти имитации, предостерегая от копирования внешних признаков — это очень похоже на суетное знание. Познание требует противоположного — смирения самой твоей сути, которое в идеале внешне ничем не выражается. Только познания такого рода невозможно принять и пропустить через душу никак иначе, разве тем же наитием свыше.

О, смирение — это величайшее искусство, которому обучаешься всю жизнь. Чтобы подняться в небеса, нужно получить способность к полету оттуда же — с небес. Такой вот парадокс. Такая вот, казалось бы неразрешимая задача. И, наверное, как многие на этом пути, и я бы научился довольствоваться слащавой имитацией, коль уж смирение истинное не приходит в душу. Наверное… Только сморщенная озябшая совесть не давала мне покоя. Ищи и обрящешь, шептала она мне, иди, смотри и увидишь, только не останавливайся на своём пути.

Как это часто бывает, открытие Вдохновения пришло ко мне неожиданно, когда надежда едва теплилась в душе, когда усталость и ощущение собственной немощи раздавили меня как личность. Когда остался последний день моего пребывания на Святой земле, а предыдущие ничего кроме смятения и раздражения, увы, не принесли. Когда я уже смирился с тем, что недостоин по своей ничтожной грешной сути ничего святого и светлого, что впереди до самой кончины мне нечего ожидать кроме череды пустых мрачных дней, полных несчастья и одиночества среди снующих, предающих недобрых людей, которые от меня ждут лишь денег и низменных услуг — ну и ладно, ну и пусть, значит недостоин, значит так тому и быть.

…Да, это случилось! В последний день на Святой земле, оказавшимся последним днем моего тупого животного существования. Передо мной простиралось серебристо-голубое зеркало моря, влажное тепло окутало усталое тело, утихли шум, ветер и суета, с небес опускались розоватые сверкающие туманы. Взгляд мой рассеянно скользил по синеватым холмам, позолоченным солнечными лучами кронам деревьев, ноздреватым камням песчаника… Вдруг до меня дошло: именно здесь, на этом каменном плато стоял Спаситель и произносил тысячам людей божественные слова о любви к врагам.

Где-то там, в глубине моей памяти, зазвучали литургические блаженства, как в храме, с баритональным дьяконским раскатом, эхом, нараспев. Я замер, остерегаясь отпугнуть столь таинственные звуки, потерять это сладкое блаженство, которое струится из сердца, разливается по всему телу и по всей теплой золотистой земле, светящимся туманом, воспаряющим от земли к небу.

Только зря боялся — раздалась резкая команда экскурсовода, я встал, сделал несколько осторожных шагов — блаженство не вспорхнуло испуганной голубкой, не улетело, не покинуло, продолжая тихо гореть внутри.

На негнущихся ногах доплелся до автобуса, занял своё место у огромного окна, непрестанно оглядываясь на тот согретый солнцем камень, где только что сидел, на купол храма, осеняющий Нагорное место величайшей проповеди, звучавшей во вселенной, на лиловое зеркало тихой просторной воды, на остывающую синеву неба в редких прозрачных облаках, на притихших усталых соседей по автобусу, на свои руки и ноги… Огонь, теплый светлый незримый огонь в груди, продолжал изливаться из глубины и растекаться по всему существу моего вселенского одиночества.

Только часа через полтора, когда черная ночь залила летящие пейзажи за окном и нас, тихо дремлющих на мягких сиденьях, только когда автобус бесшумно полетел вдоль серебристой морской глади Средиземноморья, где вспыхивали там и тут созвездия огней крошечных селений, разгорались на черном небе звезды — я вдруг ощутил на щеках соленую влагу, а в душе — абсолютное отсутствие обид, осуждения, пожелания мести, тоски, печали, грусти. Тот незримый огонь, который вот уже несколько часов восковой церковной свечой пылал в груди, растопил окаменевшее зло, накопленное в душе, излил наружу слезы раскаяния и благодарности — и вдохнул в самую глубину сердца огромную как море любовь. Да, это было истинное блаженство — любить тех, кто обидел меня, ограбил, обманул, смеялся в лицо, издевался, угрожал — всех без исключения.

Океан любви, излившейся на меня с небес, затопил золотистым светом всё тёмное и неприятное в душе. В те блаженные минуты вдохновенья моя душа перерождалась, менялась, как должно быть изменится вся наша вселенная после Второго пришествия и Всеобщего суда — тленное облечется нетлением, огонь благодати любви Божией очистит от зла весь тварный мир, не уничтожит его, а преобразит в Небесное царство всеобщей любви. В те минуты нечто подобное происходило с моей душой, наполненной божественным светом сладчайшего блаженства любви. С тех пор слова «познать», «благодать», «смирение», «вдохновение», наконец, стали для меня чем-то живым, родным и желанным. И этого сокровища у меня уже никому никогда не отнять.

В ближайший субботний вечер по приезде на милую родину я вырвался к старцу Фоме, где познакомился с замечательным человеком, судьбу которого со временем придется повторить и мне, в какой-то степени.

Неистовый Тапочкин

За горами, за долами, за бетонными домами, за потоками улиц — возник из небытия, проникая в дом, шум большого города. Будто заворочался на дне каменного ущелья громадный великан, способный одним лишь повелением как вознести любого из тысяч слуг, так и низвергнуть.

Переливчатый радужный свет, нежнейшие мелодичные звуки, тонкий аромат первых весенних цветов — всё, что утешало его ночное одиночество, — неудержимо таяло и под напором шелестящего городского шума уносилось прочь. Все эти неприятности должно быть вызвали бы невольное раздражение, если бы он не знал, что уплывающий свет вернется и не раз; если бы не уверенность в том, что в самую тяжелую минуту вдруг сверкнет лучик и разгонит приземные сумерки.

Через тридцать ударов пульса шелестящую тишину разрежет звонок будильника, и наступит новый рабочий день.

— Блаженный, — произнесла во сне Оксана. — А мне-то что. Найди где хочешь. Мне завтра платье выкупать. Слушай, не будь же ты мямлей, Тапочкин. Мужик ты или тапка-тряпка.

В последнее время у жены появилась новая особенность: она стала говорить во сне, громко и внятно. Иногда ему казалось, что она делает это нарочно, стесняясь наяву высказать нечто малоприятное. Но она и утром, и вечером стала говорить то же, без обычного стеснения, исподлобья глядя ему в глаза, чужим, скрипучим голосом. А в прошлое воскресенье Оксана за вечерним туалетом задумчиво произнесла, разглядывая морщинки в зеркале трюмо: «Как ты думаешь, сколько времени мы еще протянем до развода?»

Двадцать пять лет назад Оксана призналась, что полюбила его за щедрость и голубые глаза. В те романтические времена носил он фамилию отчима и представлялся гордо и звучно: Глеб Рокотов. В его трехкомнатную квартиру на Неглинной Оксана входила, как в музей, охала перед картинами передвижников, постукивала пальчиком по хрусталю и фарфору, извлекая протяжный звон; с трепетом рассматривала корешки старинных книг в резном шкафу из карельской березы. Глеб снисходительно улыбался: это великолепие окружало его с детства и стало привычным и даже досадным, особенно когда мама требовала «смахнуть пыль» перед званым вечером.

После окончания института отчим устроил его на весьма преуспевающий завод, где он за три года вырос до начальника цеха. Когда пришло время приватизации, Глеб, опять же не без протекции отчима, получил немалую долю акций, да еще прикупил у рабочих, не знавших, что с ними делать. В результате, он стал совладельцем завода и главным акционером. Видимо, ему по наследству досталось чутье на все новое и прибыльное. Используя власть, он несколько раз менял профиль работы завода, выбирая из многих новомодных поветрий только те направления, которые приносили быструю окупаемость вложений и приличную прибыль. Конечно, где-то рядом всегда маячила крепкая спина отчима, который ненавязчиво ограждал его от агрессии извне. Завод Рокотова за все шальные девяностые годы так и не узнал, что такое наезды бандитов, рейдерский захват и «маски-шоу» налоговой полиции с лицами ниц в заплеванный бойцами линолеум. Зато он быстро усвоил привлекательную часть жизни «новых русских»: казино, рестораны, яхты, услужливые красавицы…

Только однажды вся эта крутая жизнь развалилась в один день. Нет, деньги по-прежнему лежали на счетах лучших банков Европы и России, крутоплечий шофер из бывших особистов так же безмолвно возил его на «бентли» и питался он в лучших ресторанах… Просто однажды каприза ради подвез Глеб одного весьма импозантного человека. Тот шел по обочине шоссе, опустив голову с длинными волосами, собранными в пучок, в его левой руке мелькал посох, а пальцы правой руки перебирали длинную шерстяную нить в узелках. Одет путник был в серый выцветший подрясник с грубыми латками на локтях, на голове — скуфья в соляных разводах, на ногах — истоптанные кирзовые сапоги. В голове Глеба Рокотова попеременно сверкнули красный огонь раздражения, желтый — сомнения, зеленый — интереса.

— Куда путь держишь, странник? — спросил Рокотов, когда путник молча устроился на сиденье рядом.

— Не поверишь, брат, в Царство Небесное, — чуть слышно откликнулся тот.

— Круто, — восхищенно отозвался хозяин лимузина. — Не поверишь, брат, но я тебе верю.

— Иначе я бы здесь не сидел.

— Ладно, скажи, уважаемый, а как бы и мне туда?.. — чуть насмешливо спросил Глеб, указывая пальцем вверх.

— Очень даже просто, — не обращая внимания на иронию собеседника, произнес путник. — Видишь на горизонте храм? Там есть старец богоносный, по имени Фома — так ты к нему приди, поговори с уважением, а что он тебе скажет, то и делай без сомнения. Всё.

— Скажи, брат, а прямо сейчас мне туда к нему можно?

— Думаю, преждевременно. Лучше бы своим ходом. Да и одежонку попроще надень, а то в этом, — путник кивнул на роскошный костюм и золотые часы, — как-то несмиренно. Попроще лучше бы… В простоте, брат, великая сила. Останови здесь. — Вышел среди поля, да и зашагал дальше по пыльной обочине дороги.

Глеб минут пять молча смотрел на белеющий на горизонте храм. Издавна он привык получать всё желаемое без промедления, только с некоторых пор всё приелось, ничего не радовало, в душе поселилась пустота, зияющая черной бездной. Иной раз он даже ловил себя на мысли о самовольном прерывании жизни, с недвусмысленным интересом поглядывая на позолоченный «вальтер», приглашающий взять его в руку, направить ствол в аккуратно подстриженный висок и мягко надавить на спусковой крючок…И всё! Всё встанет на свои места — живые продолжат жить, а мертвец отойдет к мертвецам. И только последний материнский взгляд, брошенный сыну с трапа самолета, растерянный, испуганный, умоляющий — останавливал его руку, унимал острейшее желание прикончить всё разом.

Потому, наверное, Рокотов велел шоферу найти ближайший магазин одежды. Им оказался обычный сельский универмаг с сонными тетками за прилавком. Он выбрал себе серые брюки, пиджак, ковбойку — всё будто из советских времен; подобрал рабочие ботинки грубой кожи. Переоделся, отдал шоферу прежние наряды и отправил домой. «Вернусь через пару дней», — сказал он напоследок и хлопнул дверцей автомобиля.

Старец Фома принял его так, будто давно ожидал. Они проговорили вечер и всю ночь до рассвета. Из кельи Рокотов вышел другим человеком. Он пожил при храме еще два дня и ушел пешком с шерстяной нитью в руках, непрестанно повторяя шепотом некие таинственные слова.

…С тех пор всё и посыпалось. Управление заводом он передал партнеру, лучшему другу, который за три месяца «на законных основаниях» отнял у него почти все деньги. Отчим, уехавший жить на Кипр, помешать тому не смог. Сын Глеба женился, денег на новое жилье не оказалось, пришлось разменять квартиру на Неглинной на две крошечные в спальных районах. И сын, и жена его запилили, наперебой злорадно унижая бывшего кормильца. Друзья перестали «выходить на связь». По благословению старца Глеб сменил фамилию отчима на отцовскую, что добавило насмешек домашних. Устроился работать сторожем в церковь, чуть позже стал вести кружок при воскресной школе, что приносило в семейный бюджет весьма скромные деньги.

Словом, он всё потерял, почти всё…

…И отправился Глеб к старцу.

— У меня отнято всё, чем я владел. Как вы и предсказывали.

— Тебя это опечалило?

— Нет, ведь я получил желанное.

— Ты видел Царствие Небесное?

— Видел, Отче. В молитвенных озарениях, в тонком сне, как бы издалека, сквозь мутное стекло. Оно прекрасно и… совершенно! Я познал то, ради чего христиане идут на мучения, на смерть. Только чтобы взглянуть на эту красоту, я бы снова и снова отдал всё. А уж там жить, да жить вечно — это ли не цель.

— Скажи, Глеб, над тобой издеваются, унижают?

— Да, конечно, отец Фома.

— И как ты к этому относишься?

— Как вы и велели. Прошу прощения у обидчиков, жалею их — ведь им пока недоступны Небеса. Что еще… Непрестанно молюсь о помиловании «ненавидящих и обидящих», о просвещении, чтобы и они хотя бы одним глазком, хотя бы на миг, увидели то, что видел и пережил я сам.

— Тогда всё хорошо. Можешь продолжать в том же духе.

— Отче, может быть я проявляю дерзость, тогда простите меня. Я прочел житие вашего святого — апостола Фомы, как он в Небесном Царствии строил дворец. И еще про Соломона, как он выпросил у Бога мудрости. И еще о том, как святитель Никита Новгородский летал на нечистом в Иерусалим…

— Чего же хочешь ты, Глебушка?

— Простите, отче… Хочу слетать в Небеса. Возможно ли это?

— Всё возможно для любящих Господа. Давай, сынок, помолимся от души, а уж как управит Господь, то и примем с радостью, что бы Он нам ни даровал — и горькое, и сладкое.

В ту звездную тихую ночь молились они вместе. Обычно Глеб после двухчасового правила по четкам чувствовал смертельную усталость и проваливался в глубокий сон. В ту ночь всё было иначе: и старец, и послушник, словно обрели мощные крылья, они оторвались от земли и вознеслись в черный космос. Земля осталась сзади, где-то далеко внизу. Мимо пролетали звезды, галактики, причудливые звездные скопления. Наконец, и вселенная осталась позади. Они пролетели сквозь ангельские чины, светящимися слоями окружавшие черное ядро мироздания — здесь они остановились и пали ниц. Глеб вспомнил, как читал у Святых отцов про мрак совлечения — наверное, они оказались именно в таком таинственном месте.

Молитвенников пронзил страх и трепет. Они встали перед последним препятствием, отделяющим тварь от Творца. Быть может, осознание всемогущества Бога — и своё притом ничтожество погрузили их во мрак совлечения. Во всяком случае, животный страх уж точно сдирал с них тленные остатки гордого самомнения. О, как горячо и жадно они молились! Так, наверное, молятся солдаты перед боем, тем самым, в котором все должны погибнуть наверняка, когда шансов выжить нет ни у кого. Когда каждый знает наверняка: через несколько мгновений — Суд Божий, самый главный экзамен в жизни.

Наконец, мрак взрезал ослепительный луч света, чьи-то руки подняли и перенесли их за невидимую границу — и сразу к ним вернулись зрение, обоняние, слух; а трепетный страх сменился восторгом и блаженством.

Они увидели на горе Спасителя в великой царской славе, Он протянул к ним руки и благословил. В ореоле мелодичного славословия, в нимбе света, составленного из тысяч ангелов — стоял в нешвенном хитоне и кроткой отеческой улыбкой приветствовал гостей Тот, Кого дети Его называли в акафистах Иисус Сладчайший.

Сердце наполнилось любовью, уста онемели, они лишь во все глаза смотрели на Спасителя, запоминая каждую черточку родного лица, кроткую, даже чуть смущенную улыбку и эти лучистые глаза.

«Взгляните на красоту Царства Божия, — прозвучали дивные слова, — дети Мои возлюбленные. Это всё Бог создал для вас. Наследуйте и блаженствуйте!»

Они упали в изнеможении, из глаз лились слезы благодарной радости. И снова их подняли невидимые сильные руки и бережно повели вниз, в долину. Здесь повсюду, насколько мог охватить человеческий взгляд, высились дворцы из драгоценных камней, утопающие в буйной зелени прекрасных садов. Всюду благоухали необычные цветы, текли реки, под ногами путников пружинила шелковистая изумрудная трава. Воздух, наполненный ароматами и мелодичными звуками, приятно обтекал тела, лаская лица. Там и тут появлялись люди, молодые, красивые — они будто тянули к ним руки в приветствии, они желали излить на гостей свою любовь. Из глубины сердца пульсировала благодарственная молитва, которая вливалась во всеобщее славословие, сладкое, радостное, тихое.

Потом был обратный полёт из Рая сквозь слои света, черноту космоса, звездные миры — к печальной, изуродованной, отравленной Земле. И чувство досады от потери чего-то очень светлого и красивого, и печаль, которая выросла бы до горького отчаяния, если бы не картинки из Царствия Небесного, поселившиеся в памяти, сияющие оттуда выблеском путеводного маяка.

— Благодарю вас, отец Фома.

— Ну вот, Глебушка, — буднично, уставшим старческим голоском произнес монах, — мы и увидели цену того, что теряем на земле и что приобретаем на Небесах. Слава Богу за всё.

Последние слова старец произнес на своем жестком ложе, куда прилег прямо в подряснике и в валенках. Глеб поклонился ему до пола и вышел из келии, тихо прикрыв за собой дверь. Сам же доплелся до своей комнатки, завалился на бок и, несмотря на усталость, долго еще любовался райскими картинками, всплывающими из памяти, красочными, мелодичными, ароматными.

Эти проблески света из Царства Небесного теперь постоянно утешали Глеба Тапочкина, именно в те минуты, когда он наблюдал человеческое безумие, жадность, уродство; когда над ним издевались самые близкие люди, когда перед глазами проплывали разруха, пыль, грязь, снег, дым горящих торфяников. Дни пролетали необычайно быстро, будто время ускорилось, наступали вечера, томительные и сердитые, когда сверлящие звуки обид, а порой и обычного хамства — лишь слегка касались слуха, не мешая созерцанию райских красот.

После утренней службы, Глеб получил послушание: нужно помочь женщинам с разгрузкой машины. В салоне минивэна его дожидались загруженные со вчерашнего дня мешки. Он перенес груз в служебное помещение в пристройке и встретился лицом к лицу с Олей Кузнецовой, своим бывшим бухгалтером. Оля, как всегда обстоятельно, устроила ему допрос о нынешней жизни, сочувственно покачала головой.

Узнав, что с Оксаной он не развелся, прекрасно зная ее запросы, Оля предложила отобрать для нее одежду из пожертвованной состоятельными благодетелями. Кое-что отложила, но, подумав и покачав головой, велела ждать здесь и никуда не уходить. Пока Глеб занимался сортировкой одежды, пока пил традиционный полуденный чай с дьяконом Борисом, подоспела Оля с кожаной сумкой:

— Вот, Глебушка, возьми и передай всё это Оксане. Думаю, она обрадуется.

— Спаси Господи за милостыню, Оля. Ты настоящий друг.

— Да что ты, уж как ты мне в жизни помог… Тебе спасибо. Оксане привет передавай.

Потом его позвал на требы старенький отец Григорий. Глеб «ассистировал» старику на освящении квартир, автомобилей, соборовании болящих. Пообедать довелось ближе к вечеру, когда их пригласила к столу одна из давних прихожанок храма. После вечерней службы, прихватив кожаную сумку с Олиными подарками, Глеб вернулся домой.

— Бать, денег дай, — с порога потребовал сын, — мне позарез червонец, сегодня отдавать.

Глеб достал из кармана полторы тысячи, которыми поделился с ним отец Григорий и протянул сыну: «Вот бери, всё что есть». Пока сын ворчал на отца, Оксана раскладывала на кровати платья, шляпку, шубку, кофточки, извлеченные из сумки.

— Совсем ты у меня докатился, Тапочкин! — бурчала Оксана. — Барахло от бывшей любовницы в дом таскаешь. Ого, Дольче унд Габбана! Это, пожалуй сойдет. Хотя, конечно, унизительно. А это что: Карло Пазолини, Ловини, Характере какие-то? Хлам, конечно, но не раздетой же ходить.

— Мам, этот… муж твой… только полторы штуки отстегнул. А там в кармашках сумки нет шуршунчиков?

— Сейчас, сынуля, посмотрим. Есть что-то! Ага, целый конверт, да тут и тебе, и мне хватит.

Сын схватил деньги и, не попрощавшись, убежал. Оксана, примеряла одежду и привычно пилила мужа.

— До чего ты меня довел, зануда, обноски с чужого плеча носить приходится. Совсем ты у меня облошарился, муженёк. Слушай, а с чего это вдруг твоя Олечка так расщедрилась, а? Ты, видимо, хорошо угодил ей в вашем церковном подвале, а? Ну да, и в этом деле родной жене объедки всё больше достаются. Вот скотина! Кто? Да Олечка твоя! Она что не знает, что у меня размер больше? Всё по себе судит, доходяга… Ну вот, юбка не лезет… Расшивать теперь придется. Нет, я не пойму, с кем вот я сейчас разговариваю! Со стеной или с мужем законным?..

Тело Глеба Тапочкина оставалось на кухне, где он сам приготовил себе ужин и проглотив яичницу, пил чай и смотрел на иконы. Тело по-прежнему оставалось по адресу постоянной регистрации…

Душа же Глеба со времени произнесения слов «совсем ты у меня докатился…» озарилась сиянием прощения, расправила крылья огненной молитвы и понеслась прочь от Земли, откуда доносились ему вслед затихающие слова унижения и обид.

Летела душа Глеба Тапочкина сквозь черный космос, мимо звездной россыпи, сквозь ангельские сверкающие слои — к желанному Царству любви и света.

После причастия

Честно говоря, встреча со старцем Фомой и Глебом позволила мне сделать два открытия: 1. Святые по-прежнему есть и будут до конца времен, и 2. Не смотря на дары Божии, которыми осыпан с детства, я так и не стал настоящим христианином, а продолжаю вполне языческое существование, с каждым днем опускаясь всё глубже в ад.

В святом месте ко мне словно вернулся забытый страх Божий, опаливший меня в десять лет в Никольском храме на южной приморской набережной.

— Что мне сделать, чтобы стать православным? — спрашивал я у Глеба.

— К отцу Фоме иди, слушай, что он скажет, и без сомнений выполняй, — невозмутимо отвечал частый гость Царствия Небесного.

Тогда я, выстоял очередь к старцу и, войдя к нему в келью, задал тот же вопрос.

— Выполняй молитвенное правило, соблюдай четыре поста, среду и пятницу, не реже раза в месяц исповедуйся и причащайся, старайся не грешить. Всё.

— Молюсь я с детства, посты по возможности соблюдаю, даже дважды исповедовался, а причащаться еще не приходилось.

— Тогда с этого и начнем. К субботней всенощной приготовь полную исповедь за всю жизнь от семи лет. Если я увижу, что ты старался, приму твое покаяние и отпущу грехи. А на воскресной литургии я тебя с Божией помощью причащу. Ступай с Богом, Алексий, ступай.

Эта новая жизнь после первого причастия — она меня просто ошеломила! Проходили день за днем, месяц за месяцем, а обретенное счастье не покидало меня. Я обращался к моим новым друзьям — православным братьям и сестрам — и спрашивал: у вас так же как у меня, вы так же счастливы, как я? Одни лишь горько усмехались, другие с молчанием уходили от прямого ответа, третьи сразу вешали мне на нос ярлык «прелестник»…

Но встретил я троих мужей — они, загораясь внутренним светом, очень осторожно подбирая слова, будто остерегаясь спугнуть нечто хрупкое и трепетное, говорили: да, и с нами было и даже иногда сейчас возвращается таинственное тихое счастье единения с Богом Любви, и ты живешь непостижимой, незаслуженной любовью и оберегаешь ее всеми силами души. Эти трое — один иеромонах и двое мирян — советовали мне никому не рассказывать о нежданной, незаслуженной благодати, которой Господь окропил меня, как священник святой водой, изобильно и щедро, наотмашь, так чтобы ты весь ушел мокрым от святой воды и слез благодарности, весь во свете непостижимой любви. Называли они эту предосторожность аскетическим сокрытием и призывали учиться сему искусству, дабы не смущать братию и не растерять самому, отравившись ядом тщеславия.

С той минуты, как я вышел после первого причастия их храма, меня озарил свет. На физическом уровне это был ослепительный солнечный свет, приникающий глубоко внутрь. Но и с наступлением вечерних сумерек и ночной темноты во мне продолжал светить покойный огонек, озаряя окружающий мрак «светом невечерним». На молитве, особенно полуночной, словно луч от фонарика высвечивал из темного далёка лица людей, предлагая за них вознести Милосердному Господу мольбу о помиловании и спасении. И не всегда это были друзья или родичи, иной раз и враги являлись мысленным образом, но ни обиды, ни досады по отношению к ним я не ощущал. Мне доставляло огромное удовольствие молиться за людей, предавших, обворовавших, обманувших меня — и чувствовать к ним непостижимую сверхъестественную любовь, которая сходила в сердце свыше.

Случались и неприятности, и болезни, да и страх иной раз вонзался в затылок подобно подлому бандитскому удару сзади, но возмутится душа на минуту, да и вернется обратно покой, светлый мир, любовь. Вера моя стала твердым камнем, который носил меня по новой жизни. Я ступал по каменным ступеням, поднимаясь ввысь, я выходил по каменистой дороге из темных лабиринтов к зовущему свету, меня вели за руку, и я не сопротивлялся, проявляя смирение, научаясь кротости Иисуса, и вели меня по твердому камню веры мой Ангел, мой Небесный заступник, мой духовный наставник.

Наступили поистине светлые дни. Перепады погоды, смена сезонов, политической обстановки — отдалились и стали чем-то несущественным. То есть они существовали, но будто в другой плоскости, параллельной той, в которой жил я. Иногда я наблюдал за бурными событиями и удивлялся: всего-то несколько месяцев назад, я бы впал в уныние, тревогу, страх, наконец, но сейчас на месте обычных страстей в душе укоренилась уверенность в том, что всё происходит именно так, как угодно Богу. А поэтому молился Ему и наблюдал, как молитва моя, грешного человечка, вливается в молитвенный поток огромной силы, восходящей в Небеса, чтобы сойти оттуда на наши головы прощением, изменяющим события в наилучшую сторону.

Я видел смятение людей, слышал пустые речи политиков, удивляясь, почему они даже не упоминают Бога в свои словах. Неужели им не понятно, что всем управляет Господь, всё от Него, всё с Ним, всё к Нему! И только в молитвенном общении с Богом Любви можно обрести то, что люди называют счастьем.

Ко мне вернулись ощущения детства. Я мог подолгу любоваться простеньким полевым цветком, обычным деревом в пыльной листве, лужей с радужными разводами, белым облачным и лазурным ясным небом, ночными яркими и утренними затухающими звездами, струями воды и полетом птицы, свежим белым и давнишним грязным снегом; мог с головокружительным удовольствием вдыхать арбузный запах падающего снега или пузырчатую влагу тумана… Всюду я видел зримые следы Божией любви, вдыхал аромат Божией милости, вкушал овеществленные съедобные плоды Божией заботы о человеке.

Нередко вспоминались размышления преп. Варсонофия Оптинского о том, что земные красоты — это лишь жалкие остатки райской красоты, подобно осколкам огромной совершенной статуи, разбитой варварами. И если ветхие руины так красивы, то как же величественно прекрасно Царство небесное, сотворенное Богом для любящих Его!

И сама собой в глубине души зарождалась молитва благодарности Спасителю и пульсировала алой кровью по всему телу, иной раз вырываясь наружу тихим: «Слава, Тебе, Боже, за всё!»

Мощный ствол новой жизни, устремившейся в Небеса, выпустил живые цепкие побеги. Однажды в разговоре с коллегами я выяснил для себя, что перестал зарабатывать деньги. То есть я по-прежнему выходил на работу и продолжал выполнять должностные обязанности, но как сказал один знакомый: «нема смысла». Пропал стимул к стяжанию денег: автомобили, дачи, одежда, рестораны, поездки заграницу — все обесценилось и перестало привлекать внимание. На необходимые вещи всегда находились деньги, а те, что делают престиж, стиль и прочее — растаяли, как дым.

Однажды ко мне на улице подошла дивной красоты девушка. Мы с ней встречались в одной компании, ее всегда сопровождал кавалер из тех, кто имеет власть и деньги. А тут — надо же случиться такому совпадению — один папик ее оставил, другой еще не сыскался, девушка маялась от непривычного одиночества и сопутствующего ему безденежья. Она в своих ярких брендовых одеждах в потоке обычных людей спального района выглядела потерявшейся элитной собачкой у двери универсама…А тут и я — радостный и спокойный, как обладатель миллиарда в отпуске на Гавайях. Девушка узнала меня, обрадовалась и предложила провести вечер вместе. Еще пару лет назад я бы вспорхнул на вершину блаженства от такого подарка судьбы, но в тот роковой час вежливо отказался. У меня в голове слайдоскопом пронеслись картинки предстоящего рандеву с обязательным горизонтальным финалом — и меня внутренне встряхнуло. Мне вдруг представилось, как от весьма сомнительного удовольствия я потеряю всё, что имею, всё, что сделало меня счастливым… Нет, милая барышня, увольте! Я извлек из кошелька почти все наличное вложение и вручил девушке. Она, бедная, еще меня и поблагодарила: с деньгами она как-нибудь и сама пристроит этот вечер. И мы отправились — она в клуб, а я — домой, в свою благодатную келью.

А книги!.. После прочтения «Библии», «Невидимой брани», «Жития святых» и других духовных бриллиантов — какими же пустышками показались мне ранее прочитанные «культовые» и «знаковые», «стильные» и «экзистенциальные». Эдакой кем-то неоднократно жеванной жвачкой, игрой в словесный покер на раздевание.

Когда идешь в храм причащаться, обязательно возникают препятствия: ветер швыряет в лицо мокрый снег или пыль, серые облака застилают небо, прохожие норовят сбить, толкнуть, обругать. Кроме внешних препятствий внутри нарастает глухой рокот бури, под солнечным сплетением скапливается холодок тоски, ты весь уходишь внутрь себя и твое ощутимое пространство сужается до размеров футбольного мяча. Напряжение падает почти до нуля, когда входишь в храм, накладываешь крестное знамение и делаешь поклон. Сбивчивая, рассеянная молитва на пути в храм превращается в нечто ритмичное и мирное, ум погружается в слова мольбы будто дитя прижимается к материнской груди.

После причастия выходишь из церкви, и вдруг обнаруживаются перемены во всем: небо очистилось от серости и просияло глубокой синевой, птицы поют на все голоса, прохожие улыбаются и говорят о чем-то приятном, солнечный свет приникает внутрь, и душа мягко сияет.

И еще нечто непостижимое — распахиваются горизонты, небесный свод поднимается на невообразимую высоту, ты будто видишь всю землю от поверхности до адского центра, и синее небо, и черный космос над небом, и звезды, и дальше — сверкающие небеса Царства Божия: первое, второе, третье — одно другого выше, больше и светлее… Помнится, такое пространство поэты и астрофизики называют безграничным. Такими же беспредельными кажутся в те минуты и мои возможности — а причина в том, что во мне прорастает и проникает в каждую клеточку моего уродливого тела совершенная плоть Всемогущего Иисуса, наделяя меня — хотя бы на краткий миг искреннего благодарения — Своим божественным могуществом. И если бы я подобно обычному земнородному грешнику не впадал бы привычно от дарованных мне сил в банальное тщеславие, эти божественные силы оставались бы во мне вечно и делали бы меня подобным Богу: «Аз рех: бози есте, и сынове Вышнего вси» (Пс.81:6).

Но в эти минуты, когда шагаешь домой на праздничную трапезу, путем по-прежнему неизведанным и всегда новым, в эти минуты единения с Христом, ты весь в смирении, ты весь в огромной беспредельной любви, ты хоть на миг — всемогущ. Эти тысячи шагов ты проходишь по небу, молясь о людях, среди которых нет у тебя врагов. Абсолютно уверен, если бы в такие минуты я попросил бы у Господа великих благ — богатств, способностей, талантов, красоты — всё получил бы, обязательно! Но нет таких мыслей в голове, когда идешь по небесам, сквозь небеса и в небеса — только молитва о ближних, только мольба о прощении, потому что чем ближе ты к прекрасному и совершенному Богу, тем более явно проступают из аморфной глины твоего существа собственное уродство, и твое ничтожество, и твоя скверна.

А потом несколько блаженных дней, пока не замарался, пока не скатился с небесной высоты в трясину греховного болота, пока живет в сердце ощущение образа Христа — как сквозь Павлово мутное стекло пробиваются в суетливый полумрак твоей души такие дивные и непонятные озарения, что впору замереть в счастливом восторге и полностью отдаться погружению в те глубины и восхождению в те высоты, откуда сверкает немеркнущий божественный свет, зовущий в Отчий дом — Царство небесное.

Чем еще объяснить, как не даром свыше, те прозрения небесных красот, которые внезапно нахлынут, обольют волной света и сойдут на нет; те прозрения истины, которые вдруг мощным прожектором осветят твой земной путь, чтобы ты еще и еще раз убедился в том, что не напрасны твои скорби, не тщетны твои боли и мучения поиска смысла жизни. Свет истины разгоняет сомнения в любви Божией к нам, детям Его. Ибо если все происходит по воле Божией, в которой всё есть любовь, то чего и бояться, чего сомневаться! Что остается после нежданного откровения? Смиренный покой в душе, крепкая вера и светлая надежда на будущее обещанное блаженство вечной любви в Доме Господа нашего Иисуса.

Часть 3. Юрин

Переучет

По возвращении со Святой земли у меня появилось увлечение — стал изучать себя в новой, так сказать, ипостаси. Первое, что обнаружил: деньги перестали нести в себе всесильный магический смысл, то есть попросту обесценились. Зарабатывать презренный металл стало противно, и только старец Фома остановил меня от вступления в ряды нищих, благословив продолжить работу в светской организации, обещая раскрыть надо мной зонтик своего молитвенного прикрытия.

Во-вторых, отношения с женщинами вышли на уровень исключительно платонический. Отныне, чем краше и обаятельней женщина приближалась ко мне, тем более тревожный сигнал опасности поступал из сердца в мозг.

В-третьих, красота внешняя, природного происхождения, плотская… превратилась в подобие картины маслом: сегодня есть, а завтра покроется трещинами, рассыплется в прах. Зато внутренняя красота духовного человека при внешней убогости засияла бесценным бриллиантом в тысячи карат.

И еще одна новость, которая сначала несколько обескуражила. Я перечитал прежде написанные два романа, повесть и с полсотни рассказов, и… выбросил их в урну для бумаг. С каждой страницы игриво кривлялись нечистые духи, требуя поклонения и воздвижения на престол. Неужели я был так слеп, принимая падших ангелов за Божиих! Неужели в моем сознании на протяжении прошлой жизни столь противоположные понятия, как любовь и похоть, радость благословенной трапезы и обжорство, благополучие и жадность, сарказм и оправдание, грех и благодеяние — так спутались, тесно переплелись, что я и не заметил, как создал не полезные для души произведения, а натуральный словесный яд!

Досталось также многим некогда любимым книгам: больше половины библиотеки я изъял из стеллажей и нагромоздил на стол горкой для переноса их в мусорный контейнер.

Даша на следующий день, печально взглянув на меня, с непередаваемой кротостью перенесла книги и мои рукописи в свою комнату, где аккуратно расставила по полкам и прочим горизонтальным поверхностям. Наверное, она еще раз перечитала мои «нетленки», потому что на следующий день за ужином между прочим сказала, что из моих листочков можно извлечь немало пользы, если чуть-чуть приложить усердие. Ночью перед моим внутренним зрением пролетели те события, встречи с людьми, счастливые мгновенья, которые отразились в моих рукописях, и до меня дошло, что это всё дарил мне мой Господь и относиться к ним необходимо бережно. За утренним кофе следующего дня я выразил согласие и попросил вернуть рукописи обратно, обещая больше не покушаться на них гневной десницей.

Нет, что ни говори, а переделывать нечто уже написанное тобой, та еще мука. Ведь когда пишешь, скажем, роман, ты ваяешь нечто цельное, логически осмысленное, со всеми литературными атрибутами, вроде завязка — конфликт — развязка — финал. Так что переписывать книгу, это примерно, как делать операцию собственному ребенку: страшно и весьма ответственно. И все-таки мне пришлось этим заняться, разумеется после благословения старца.

Переписать заново получилось только два рассказа, остальные «нетленки» разобрал на запчасти и поместил в картотеку для дальнейшего использования в качестве памятки или, к примеру, дневника. В конце концов, писал я по большей части на основании реальных фактов жизни моей и моих близких.

Доложил о проделанной работе старцу, он покачал головой, задумался, помолился и сказал:

— Знаешь что, Алеша, а напиши-ка ты книгу о нашей нынешней жизни. О том, как ты приходил к вере, какие препятствия пришлось преодолеть. А в качестве прообраза главного героя возьми не себя, а кого-то из друзей, которых хорошо знаешь. Ну, вот хотя бы… Глеба или Сергея, можно еще Бориса. Я попрошу их помочь тебе, ну чтобы они не таились, а раскрыли тебе душу. А как напишешь, приноси ко мне, я прочитаю и, может, что полезное подскажу, Бог даст.

Перебрав предложенные кандидатуры, я решил выявить у всех троих нечто общее и создать такой, что ли собирательный образ современного неофита. Мужчины, следует отметить, раскрывались весьма неохотно, даже после благословения духовного наставника, что-то очень важное всегда замалчивали. И я, кажется, догадывался что именно. Тогда на ум пришли мои студенческие увлечения психологией, в частности, явлением эмпатии — сопереживании иному человеку с погружением в его внутренний мир. Вообще-то, погружение мне уже приходилось испытать на себе и должен сказать первый успех в этом таинственном явлении меня слегка озадачил.

Случилось это на даче моего школьного приятеля Михаила. Родители его в самом конце весны уехали на курорт, оставив его на попечение прислуги, на которую сын с детства привык внимания не обращать, лишь как должное получая от нее требуемое: накормить, убрать, почистить, выстирать и пошла вон. Миша пригласил меня скорей от одиночества — сверстники его сторонились из-за властьимущих родителей. А чтобы меня чем-то завлечь, он пригласил еще двух девушек облегченного поведения. Роскошный стол с сухим вином, купания в реке с визгливыми девицами, разговоры о шмотках и пластинках мне быстро надоели, чем больше они расходились, тем более скучно становилось.

Я взял в свою комнату в мансарде тетрадь, авторучку, термос с чаем, сухари — и попросил меня не беспокоить. Закрыл уши большими наушниками, поставил на магнитофон кассеты с концертами «Пинк Флойд» и сел писать рассказ о пятилетней Дашеньке, которая постоянно жила в душе и просила ее не забывать. Я мысленно переселился в тот жаркий день, в привокзальную толкучку, встретился с синим взором детских глазенок… Моя рука с шариковой авторучкой сама забегала по бумаге, я перестал ощущать время и место, слышать что-либо кроме тех далеких звуков — я полностью улетел в иной мир, поражаясь тому, насколько он реален и живуч в моей душе.

Из ментального полета вернулся обратно в комнату на мансарде лишь к вечеру следующего дня. Оказывается, я заснул на пару часов, очнулся как от удара в спину, приподнялся на тахте, протянул руку к тетради — и бегло прочитал написанное. Первое, что пришло тогда в голову: откуда сие? Неужели это написал я, а не кто-то другой? Даже стиль не мой… И ошибок, моих обычных ошибок правописания, практически нет, как же так? Спустился вниз, в доме передвигаясь бесшумно как мышка, находилась прислуга, имени которой я даже не знал.

— А где все?

— Так Миша с девочками ушли в гости к соседям. Беспокоить вас не велено. Я вас и не трогала. Поесть не хотите? Сейчас суп согрею.

Часы показывали 9-20, за окном темнело. Значит, я больше суток писал без перерыва! Когда на обеденном столе появилась тарелка с горячим супом-харчо, и моих ноздрей достиг аромат, на меня обрушился голод, я в несколько секунд вылил в себя обжигающую перченую наваристую жидкость, потянулся за котлетами с жареной картошкой, подвинул поближе салат с помидорами — всё это неприлично быстро уничтожил под восхищенно — одобрительные всхлипы доброй пожилой женщины. И отвалился на диван, прикрыв глаза. В нос ударил густой запах крепкого кофе — у моего лица оказалась чашка в белых полных руках. Я и его выпил. Вдруг вспомнил о тетради — она меня будто звала, как потерявшаяся девочка со слезами на глазах жалостно зовет маму. Я вскочил, буркнул «спасибо, я работать», взлетел по крученой лестнице наверх, сел за стол и… улетел обратно в жаркий день пятилетней давности.

Приём эмпатии помог мне в описании тех качеств, которые мне не свойственны. В повести моей появился харизматичный мужчина, которых с некоторых пор стали называть «суперменом» или «крутым». Я представлял себе, как полулежу в дорогущем спортивном автомобиле, одет в костюм из новой парижской коллекции, тело накачено в спортклубе, небрежно одной рукой, обгоняя старенькие драндулеты на скоростном автобане, направляю болид в особняк в стиле хай-тек, где ожидает меня дама в вечернем платье в бриллиантах, ну такая породистая (как Мишель Пфайффер)… Она млеет от моей мужественной сексуальности, прижимается шелковой щекой к моему лицу, высеченному будто из гранита (как у Шона Коннери)…

В эту минуту я — автор — прислушиваюсь к внутренним душевным ощущениям. Ну что сказать? Я горд, как демон; я убийственно агрессивен, как штатный киллер олигарха; я холоден, как айсберг и так же величествен и огромен; я богат, как Билл Гейтс и столь же всемогущ; разум остр, как у Эйнштейна; расчетлив, как министр финансов; мудр, как Соломон; связи простираются до кремлевских коридоров…

И вот мне уже понятен образ мыслей персонажа, и вот, вспоминая разговоры с таким человеком, вполне логичными представляются их фразы, казавшиеся недавно бредом сумасшедшего — нет и нет, это не бред, это одержимость нечистым духом, которому «крутой» вполне сознательно предоставил убежище в своей душе, проданной за тридцать сребреников по нынешнему курсу. Да, муж сей как Иуда получил серебро и, наверное, обрадовался, что обманул Сына Божиего, сдал Его в руки убийц, он победил Самого Бога! А мысли о грядущем неминуемом возмездии — прочь из головы! В конце концов, не для того ли существует широкий ассортимент развлечений, которых можно купить за вышеозначенный тридцатник серебра.

Но у тебя-то — автора — разум еще пока на месте, божественная Истина просвещает его, посему вспомнив до мельчайших подробностей общения с помраченными людьми, тебя вдруг окатывает горячая волна жалости… И вот ты уже стоишь на коленях перед иконами и кладешь поклоны за каждого из них, называя — одно за другим — их святые имена.

А через два-три дня вечером звонит вдова одного из них и сообщает, что при жизни издевался над верой жены, намеренно домогался ее во дни поста, выбрасывал на помойку длинные юбки и платочки — а вот поди ж ты, явился прошлой ночью — весь в огне и смраде — и, скрипя зубами, умолял не избегать церковных служб, аккуратно подавая записки на литургию и панихиды за него, мужа любимого. Тогда ему ниспосылается послабление, и он хотя бы немного может подышать не печным жаром, а прохладным воздухом над головами грешников.

Тогда тебя — автора — снова обдает стыдом: давненько не подавал записки с его именем. Почему? Да потому что имен «за упокой» больше трехсот, а записки денег стоят, с каждым полугодием они всё дороже, а заработки твои с каждым годом все ниже, упорно устремляются к нулю.

Не могу похвастать, что писать о братьях по вере, друзьях и близких гораздо легче — ничуть не бывало. Например, показываешь написанную главу одному из прототипов, другому, третьему — а они обижаются: мы не такие, мы гораздо лучше. Каждый человек имеет о себе собственное представление, которое отличается от мнения окружающих всегда только в лучшую сторону. Так появляется печальный опыт создания летописи поколения, описывая не конкретных людей, а более общие, размытые лица обобщенных образов, оставляя истины ради главное — суть дружеских бесед, правду богословских споров, причину рукоприкладства и разрыва.

А может статься, наше поведение и образ мыслей меняется в зависимости от нашего местоположения? Ведь мы в далёком монастыре — и мы в «Кофе-хаусе» на Арбате — разные. Не раз и не два случалось, что брат твой во Христе, который в Дивеево со слезами бил в грудь и клялся в дружбе навек, на Арбате, узнав тебя, внутренне сжимается пружиной, отводит глаза и проходит мимо, словно ты в прошлом стал свидетелем не его духовного подъема, а постыдного унижения.

Да, монастыри — общепризнанные и неведомые — это отдельная тема для размышлений. Там Господь сводит воедино таких внешне различных людей, что диву даешься: как вообще мы, такие непохожие и вроде бы чуждые, оказались на одних нарах странноприимного дома или на одном полу деревенской избы и исповедаемся у одного иеромонаха, и причащаемся из одной чаши, и плачем о прощении одних и тех же грехов, имея целью жизни одно единое на всех Царство Небесное. Именно в монастырях и дальних нищих приходах появляется уверенность в том, что Русь Святая жива и по сей день, и она непобедима. Как непобедима Церковь наша, которую «не одолеют врата адовы». Мы — такие разные и слабые, полунищие и отверженные властью — просто обречены на победу в масштабах Вечности. Потому что с нами Бог.

Неужели это возможно!

Скорей всего, тот негативный процесс, который долго мучил меня, спровоцировал именно Сергей Холодов. В тот вечер по совету старца Фомы я устроил ему дружественный допрос, даже без традиционного рукоприкладства и изощренных пыток. Ну да, если честно, пришлось применить малогуманный журналистский приём провокации, а как без него, если подследственный еще рта не раскрыл, а уже смотрит на тебя волком и пытается сбежать. Как говорит в таких случаях моя юная соседка по лестничной клетке: «Ага, щас!», или в том же ключе из одесского юмора: «Не дождётесь!»

В качестве защиты от моей ментальной агрессии Сергей выбрал правду-матку во всём ея циничном великолепии. По моему скромному мнению, такая военная диспозиция много эффективней, чем, скажем, глухая немая оборона, и больше напоминает нокаутирующий контрудар в открытый подбородок с выносом тела за пределы ринга.

— Что привело тебя в Церковь? — начал я допрос, глядя в его переносицу, изломанную хорошим таким хуком справа (не моим!).

— Водка и бабы… — пробубнил он, изучая траекторию движения рыжего муравья у левого ботинка.

— Как?.. — оторопел я, готовый к самым возвышенным поэтическим метафорам.

— Правда, еще иногда конопля фигурировала, но реже: дорогое удовольствие по нашим временам и доходам.

— Какая еще конопля? — прошептал я, выбирая сторону моего падения в обморок: направо в грязный песок, или налево, где продолжалась отполированная брючным сукном скамейка.

— Та самая, которая на диком западе называется марихуаной.

— Так, так, — уговаривал я себя не отключаться сейчас, а отложить это расхожее занятие дамочек ХIХ века на потом. — Значит, ты утверждаешь, что пьянство и блуд привели тебя в храм?

— Ну, если чисто по-богословски, то не лично они, а последствия: трясение конечностей, внутричерепное давление, тошнота и рвота, — спокойно, как учитель древней истории пояснял он урок. — А еще, конечно, муки совести и дурные сны про адскую бездну с зелеными дракончиками, они так и прыгали, шельмецы, да еще гримасничали.

— А… — начал было я и задумался, хоть если честно в голове ничего кроме звенящей пустоты не наблюдалось. — Это честно?

— Ага. Честно-пречестно, как мама учила, — проворчал он с издевкой, проводив муравья до самого травяного газона, поднял усталые глаза и хмыкнул: — Еще вопросы будут, гражданин начальник? Или в магазин пойдем?

— Какой магазин, простите…

— Прощаю, по молодости. А магазин в этой рио-де-жанейре один-единственный, и скоро закроется. Так что нам стоит поторопиться. У тебя презренный металл имеется?

— Пока да. — Я вспомнил, что старец предупреждал о нетривиальной ментальности Сергея, а также просьбу в общении с ним быть готовым ко всему. — Ладно, веди, паразитушка.

В типичном сельском магазинчике, где с 1918 года неизменно пахло тухлой селедкой и хлоркой, Сергея знали и уважали, как постоянного клиента и потенциального жениха. Продавщица по имени Таня, подперев пухлой белой рукой округлую румяную щеку, улыбнулась покупателям и спросила у Сергея пароль:

— Как всегда?

— Сама знаешь, — последовал отзыв.

На прилавок опустилась бутылка ординарного портвейна, следом — половинка ржаного хлеба.

— Может, в честь нового спонсора, добавить консерву? — предложила продавщица, без всякого интереса кивнув в мою сторону.

— Добавь, рыбонька. На твое усмотрение.

Прилавочную композицию дополнила банка сайры в масле, секундой позже еще и шоколадный батончик. Я оплатил предъявленный устно счет, Сергей мигнул Тане всем корпусом, обнял пальцами за талию темно-зеленую ёмкость, смёл остальные товары в подол рубашки, и мы покинули торговую точку. Через три минуты мы уже сидели на берегу то ли речки, то ли ручья под сенью густого кустарника и предавались кулинарному разбою с применением холодного оружия в виде складного ножа. Мой отказ употреблять спиртной напиток Сергея вовсе не огорчил.

— Продолжим? — робко напомнил я о цели нашей встречи.

— Давай, Леха, теперь всё как по маслу пойдет.

— Итак, ты пришел в храм и стал исповедоваться?

— Не-а, я просто бараном стоял, слушал хор и меня отпускало. Так было года два. Потом как-то подозвал меня к себе поп пузатый и стал грехи выпытывать. Я чего-то наврал… Он еще спросил. Я опять наврал. Тогда он скривился и сказал: если не хочешь со мной серьезно разговаривать, ступай к старцу Фоме. Он с такими недоумками любит возиться. Так я здесь и оказался. А старец на самом деле оказался не попом, а священником. Всего тебя насквозь видит. Рентген! Ты, кстати, знаешь разницу между попом и священником?

— Не уверен.

— Между попом и священником такая же разница, как между Иудой Искариотом и апостолом Петром.

— Ладно, я об этом со старцем лучше поговорю, — пресёк я осуждение священства, которое почитал за великий грех. — Так что же, ты и здесь продолжаешь пьянствовать и блудить?

— Да. То есть не совсем. Сначала пил и за одной местной дамочкой ухаживал. А потом старец устроил мне отчитку по полной программе… Знаешь что это?

— Экзерсис? Изгнание этих самых, которых и поминать не следует?

— Вроде того… Я тогда во время его молитвы таких гадостей насмотрелся, до сих пор вспоминать страшно. Будто в преисподней побывал. Ну, испугался, конечно… Не пил больше года, а потом обратно сорвался. Так и живу: запой-трезвость-запой. Да старец уже на меня рукой махнул. Сказал, что у меня судьба такая — трагическая…

— Сочувствую…

— Это вряд ли, — вздохнул он. — Ты ведь не пьешь. Значит и понять меня не можешь.

— А ты причащаешься?

— Обязательно, раз в месяц.

Тут и вырвался из меня вопль души, слегка приглушенный дурным воспитанием:

— Неужели это возможно!

— Еще как!

— И не страшно?

— Это по-разному. Бывает страшно, а чаще всего нормально.

— Так, Серега, ты продолжай разврат, а мне нужно… по делу…

— Давай.

Старец сидел на скамье у входа в храм, подставив лицо последним лучам уходящего за горизонт солнца, пальцы перебирали четки. Мне было очень стыдно прерывать минуты покоя и молитвы, но меня всего колотило, поэтому перекрестился и присел на скамью.

— Что, удивил тебя наш Сережа? — не открывая глаз, едва слышно произнес старец.

— Не то слово, батюшка! У меня такое чувство, будто я в выгребную яму свалился.

— Что ж, иногда и это бывает полезно.

— Шутите? — Я разглядывал ухо старца, из которого вытекал тонкий ручеек седых волос, вливаясь в основное волосяное русло. Я свои в ушах стыдливо выстригал. А старец позволял им расти вместе с волосами головы, заправляя за воротник подрясника на спину. Волос Христа тоже, по преданию Лентулла, не казались ножницы, да и вообще рука человеческая, кроме Матери в детстве. Старец подражал Господу даже в мелочах.

— Если только самую малость.

— Батюшка, дорогой, объясните мне, глупому, как такое возможно — и пьянствовать, и блудить, и священство осуждать — и преспокойно причащаться Святых Тайн?

— Всё возможно в укрепляющем меня Христе. Помнишь, откуда?

— Из Апостола, кажется.

— Верно, из Послания апостола Павла к Филлипийцам. Когда Спаситель впервые причащал апостолов, они прежде не исповедовались, ни постились, а между собой такое говорили, я бы на месте Господа на них епитимью наложил. Почему же Иисус их причастил? А потому что они разумом были подобны детям, а Отец их прощал и снисходил. Таков и наш путь: всех прощать, кроме себя, и снисходить к немощам ближнего.

— А как же осуждение священства?

— А ты различаешь осуждение и обличение? Разберись при случае. Я же тебе завещаю, если от меня услышишь нечто, идущее в разрез с Евангелием или Апостолом, — не слушай таких слов и подчиняться им не смей. Священник есть образ Первосвященника Христа Иисуса, и если он замутняет сей великий Образ, то перестает им быть. Такому и верить не следует. Знаешь, с некоторых пор в нашу Святую Церковь, как тараканы, полезли разные темные людишки. Зачем? А за своим чисто мирским: кто квартиру бесплатно приобрести, кто за деньгами, кто за властью над людьми, а кто чтобы прославиться. Потому, когда Царь вернется на свой законный престол в Кремле, первое, чем он займется, чисткой Церкви от теплохладных иереев. Только думается мне, что большинство таковых сами удерут в Иерусалим встречать антихриста, да еще с прискоком, вприпрыжку.

— А мы?..

— Не бойся, никто из чад моих не падет, Господь вам не дозволит, по моим немощным молитвам за вас. Так что вы, ребятки, держитесь друг друга, вы одного духа.

— Так может мне тогда и пить-блудить начать, как старший брат по вере?

— Не стоит, Лешенька, да и не выдержишь такового… Это личное искушения Сергия, его персональная трагедия. Поверь, ему не сладко приходится. А знаешь, что Сергей тоже пишет?

— Сергей пишет?!. Ничего себе, — удивился я. Его помятый образ никак не соответствовал моему представлению о творческом интеллигенте.

— Да, книги, статьи в газету и в этот ваш… интернет. Он показывал мне на экране, у него там тысячи читателей. Его ценят. Вот за это он и получает по загривку. А тут ведь какое дело. Архангел Денница пал из-за гордости. Верно? Так. Значит, это наипервейший смертный грех, отец всех грехов. У человека публичного, творческого, гордость сидит в душе с рождения и по мере получения успехов, начинает расти как на дрожжах. Так вот, чтобы человек не погиб навечно, как Денница, Господь посылает ему позорные грехи: пьянство, блуд, курение, трусость — эти вторичные грехи способствуют купированию главного греха гордости. Понимаешь? Человека такого все позорят, над ним смеются, его гонят из приличного дома — а он при этом смиряется. Вот и ты прибежал на Сергея жаловаться, значит, посмеялся над ним, превознёсся…

— Простите, отец Фома. Это так.

— Ну ладно, ты, кажется, все понял. Ступай и с Сергеем помирись. Не забывай: вы братья во Христе навеки. Любите друг друга, детки. Любите.

Я заскочил в келью, надел свитер, убедился, что Сергей еще не вернулся и побежал рысцой на берег реки, или ручья… Да, мой возлюбленный брат сидел на пеньке и любовался звездами, высыпавшими на небе.

— Прости меня, Сергей!

— Ладно, осади, — кивнул тот примирительно. — Тебе как неофиту еще многое прощается. А что к старцу побежал — это правильно! Себе доверять никогда нельзя. Если помнишь, именно с этого начинается «Невидимая брань» Никодима Святогорца.

— Да, да, только в моей башке столько всего понапихано… Пока нужное раскопаешь, состариться можно.

— А ты не копай. Когда нужно Господь даст тебе нужный совет. Обязательно даст. Пусть это будет совет старца, а может, откроется нужная страница Псалтири, или такой урод как я ляпнет чтой-то не подумав… Что не смеешься?

— Да не смешно мне. Стыдно.

— Ой, брось. Вот послушай. Есть такая книга замечательная «Отечник» святителя Игнатия Бранчанинова… Что киваешь? Читал? Тогда должен знать, что там советов на тысячу лет для всего человечества хватит. Это же драгоценная россыпь! Кладезь вселенской мудрости. Да… Так вот среди этой россыпи запало мне в душу слово одно. Вот послушай: «Авва Аммон сказал авве Сисою: когда читают книги, хочу замечать мудрые изречения, чтоб иметь их в памяти на случай нужды». Старец отвечал ему:

«Это не нужно! Нужно стяжать чистоту ума и говорить из этой чистоты, возложившись на Бога».

(Отечник, свт. Игнатий Брянчанинов, Авва Сисой Великий, сл.16).

А, Леха!.. Ничего особенного, а засело в душе занозой, и с тех пор говорю и пишу «из чистоты».

— Откуда она у нас? Я себя чистым при жизни никогда не увижу.

— И правильно сделаешь. Это не от нас, а от Бога. Когда причастишься, благодать, в тебе живущая, как бы из тени выходит, и ты ее чувствуешь как Иов «на ноздрях своих» — вот тут чистота Божия в нас и заговорит.

После затяжного молчания Сергей произнес:

— Ты, наверное, уже понял, что вступил в активные боевые действия. Ведь ты начнешь открывать такую сторону нашей жизни, которая доступна малому кругу обреченных. Смотри: убивают человека, а ты видишь не только растерзанное окровавленное тело, а душу его, очищенную страданьем, уносимую ангелами на небеса. Ведь убийца берет все грехи убиенного на себя. Ты понимаешь, что это такое! Понимаешь, почему именно этот аспект столь застенчиво скрывается силами зла от людей? Это духовная бомба под все происки зла! Тут и потеря страха смерти, и верность Богу, и надежда на спасение души… Неужели ты думаешь, что враг человеческий даст тебе спокойно уводить людей из плена? Нет. Так что с этого мгновения — ты у него под прицелом. Готовься к бою, в котором защитник тебе только Господь Бог.

Погружение

Дела мои шли так себе. Из трех бригад, которых я обеспечивал работой, осталась одна. Ушли бы и они, да пока некуда. Строительные монстры выдавливают мелких частников, из нашего бизнеса, отбирая объекты один за другим. Так, придешь на дачный участок, договоришься с хозяином свалить ветхую пристройку и построить нечто прочное, чтобы на века. Ударишь по рукам, привозишь бригаду со скарбом, а хозяин, пряча глаза, сообщает: «Простите, после вас приехали плечистые ребята с пистолетами под куртками и посоветовали заключить договор с ними, а то, сами понимаете…»

Может, поэтому я так обрадовался звонку старого приятеля: «Приезжай, старик, нужно кое-что сделать». Мы с ним дружили еще с Главка, он мне нравился необычной для чиновника простотой и честностью; мы с ним даже халтурили как-то в области и неплохо тогда заработали, и грызни во время дележа заработка не было. И вот я у него в гостях, на даче в Кратово. Через полчаса дружеской болтовни с воспоминаниями из юных лет за столом появляется хмурый мужчина лет пятидесяти с гаком.

— Познакомься, Леша, это Порфирий Семенович, мой сосед и хороший приятель. Ты не смотри на его суровый экстерьер, мужик он свой, надежный, как танк Т-34.

Мы пожали руки.

— Я чего к тебе обратился, — начал заказчик. — Дело моё носит, хм-хм, конфиденциальный характер. Да… Так вот… Как уверяет Сережа, ты не из этих, новых… Бандитов, чтоб их…

— Не волнуйтесь, Порфирий Семенович, — сказал я мягко. — Мы с Сергеем из Главка, а там, сами знаете, каждый проходит проверку на самом высоком уровне. Всё сделаем как надо, и никто ничего не узнает. Увидите моих работяг, сами поймете: из них слова лишнего клещами не вытащишь.

— Простите. Как там Утесов пел: а у меня есть тайна… — хрипло пропел заказчик, совсем смутившись, тяжело встал и заелозил толстыми пальцами по скатерти. — Вот. Что болтать, вставай, пойдем… Да…

Работа наша состояла из двух направлений. Первое — обычная двухэтажная пристройка к старому дому сороковых годов под общей крышей. Второе — подземный железобетонный бункер на случай войны с запасом продовольствия, воздуха, воды и с эвакуационным выходом в сторону озера. В общем, нечто вроде объекта гражданской обороны, только для отдельной семьи. Он разумно разделил смету на две части: а) материалы и технику оплачивает он и сам же предоставляет, в основном, ночью; б) зарплата наша составляет огромную по тем временам сумму и выплачивается после сдачи каждого этапа с небольшим авансом и бесплатным питанием. Проживание для круглосуточной работы предоставляется так же бесплатно. Охрану от ненавистных ему и нам бандитов он гарантировал в лице друга, полковника милиции. Разумеется, я согласился — такой заказчик считался «золотым».

Уже на следующий день я привез бригаду из семи человек. Парни мои успели нахлебаться и нищеты, и обмана, и бандитских наездов, поэтому работали молча, старательно, без суеты и угодничества. Для хорошего заказчика, тем более «золотого», готовы были горы свернуть, без лишних слов и эмоций. Едва успев познакомиться и переодеться, мы уже приняли участие в начальном этапе — снесли ветхую пристройку, разобрали два звена забора и впустили экскаватор. Стемнело, вспыхнули яркие прожекторы с верхними экранами, чтобы свет направить только вниз, в зону раскопок. Ну, всё продумал старик, до мелочей. Наше уважение к нему росло и укреплялось. Мы работали с таким энтузиазмом и так аккуратно, что впору было присвоить нам звание «бригады капиталистического труда». Рассвет застал нас на дне котлована, где мы подчищали последние неровности грунта, укрепляя откосы и аппарель. Двое плотников проснулись, приступили к щебеночной подсыпке и установке опалубки под бетон. Всё, пошла работа!

За ночь мне удалось прикорнуть лишь три часика, пока экскаватор делал выемку грунта и загружал супесь в бесшумно снующие самосвалы. Несмотря на краткий сон и энергичную работу вместе со всеми, душа ликовала и пела, поэтому забрался в отведенную мне комнатку на мансарде и… сел писать. Пока мои орлы углублялись в землю, мой ангел-вдохновитель погружал меня в потаенные пласты памяти, создавая полное неразгаданных тайн пространство книги. Я даже не пытался разгадать эти тайны, просто описывал былое, делая читателя соучастником событий и, пожалуй, сотаинником… Видимо, ангел мой расстарался, видимо, я сам увлекся не на шутку, только на четырнадцатой странице на мое плечо легла тяжелая теплая рука — и я вздрогнул.

— Так ты у нас еще и писатель, — полушепотом, словно боясь прогнать моего ангела, сказал Порфирий Семенович. — А что, если не секрет, пишешь? Не эту, как сегодня принято… чернуху?

— О, нет, что вы, что вы, — прогудел я почти возмущенно, — я верующий православный человек и писать непотребное не могу, совесть не позволит. — Так как собеседник хмуро молчал, я спросил: — Скажите, Порфирий Семенович, вас это огорчает?

— Нет, что ты, Алеша, — произнес он устало. — Просто я подумал, что…

— Что? Не тревожьтесь, со мной можно напрямую.

— Подумал, сынок, что ты выбрал судьбу смертника, камикадзе, понимаешь…

— Насчет того, что придется пройти через искушения, меня уже оповестили. Я готов. Только одно «но», Порфирий Семенович, не я выбрал, а меня выбрали.

— Ну что же, Алеша, всего тебе доброго, — вздохнул старый ворчун и бесшумно удалился.

Ну и конечно, искушения не заставили себя ожидать.

Стройка продвигалась невиданными темпами, мы работали практически круглосуточно, разбившись на два звена, причем, мне приходилось разрываться между обоими, да еще и писать, пока пишется, пока ангел-вдохновитель рядом, пока расчищает мне путь в мистическое пространство книги и созидает с моей помощью невидимый дом, полный светлых тайн.

Первое звено уже заканчивало второй этаж пристройки, второе готовило задел работ по бомбоубежищу, двое землекопов приступили к раскопкам и монолитному бетонированию туннеля в сторону озера. Я каждые два часа спускался под землю, проверял качество кирпичной кладки первого этажа, поднимался на второй, присматривая за работой каменщиков.

В один из таких инспекционных проходов я зазевался и получил бадьей с раствором по затылку. Меня, бездыханного, на руках перенесли в «прорабскую», вызвали врача, тот сделал укол, наложил повязку и предположил, что больной должен выжить, надо только хорошенько выспаться. Все разошлись, оставили меня одного и даже свет выключили. А в это время…

…Я умирал и трезвым умом вполне осознавал неумолимое приближение конца. Холодели, немели ступни ног и пальцы рук, тепло крови отступало к центру тела, медленнее стучало сердце, мозг пока работал как прежде, но я знал, что и он скоро станет отказывать.

Внезапно передо мной как в фантастическом фильме раскрылась неохватная глубина вселенной с черной космической далью, пронизанной пульсирующим светом мириадов звезд. Всюду, от поверхности земли, на которой лежало мое тело, до бесконечной глубины космоса, царил свет, согревающий и освещающий, ровный и пульсирующий, несущий жизнь и надежду. В тот вроде бы печальный миг огромный мир предстал передо мной чем-то настолько красивым, полным неразгаданных тайн, надежным и любимым. Мой взор от созерцания величественных космических красот вернулся на землю и поплыл над океанами, горами, морями, лесами, полями, городами, селами. Из многолюдных человеческих сообществ словно увеличительным стеклом выхватывались отдельные народы, коллективы, семьи, люди — я узнавал их потому, что общался или работал с ними, жил среди них и молился за них. Все эти люди стали такими дорогими и родными, будто за время жизни среди них они стали частью моего существа.

Отсюда, из местности, где лежало мое тело; отсюда, из минуты уходящего в безвестность времени земной жизни, отсюда, из точки открытия истины… Мне вдруг стало необходимо рассказать людям о той сокровенной красоте и глубоком смысле нашего существования. Ведь в обыденной суете мы очень редко думаем об этом, ощущаем, волнуемся, очаровываемся великим совершенством. Жалость пронзила меня в тот миг! Как же так!.. Сейчас, в эти тягучие минуты умирания вместе со мной уйдет от земли в иную реальность — навечно — вся эта дивная вселенная, сотворенная для всего человечества и для меня персонально, ведь я часть тварного мира и могу сказать: он мой! Через каких-то десять-двадцать минут вместе со мной умрет вот этот прекрасный черный, пронизанный светом космос, голубовато-зеленая земля, огромное человечество с его извечным поиском смысла жизни, ошибками на этом пути, тупиками, открытиями. Вырвется из темницы мертвого тела душа и взлетит в небеса, унося в вечность сокровищницу памяти, прочь от земли, прочь от столь дорогих мне в этот миг людей.

По сути, вот этот неисчерпаемо красивый и такой живой мир, который я столь мучительно долго познавал, ненавидел, боялся и любил — исчезнет с лица земли. А ведь я еще не рассказал людям о своих открытиях, о той бесконечной гармонии, которая распахнулась предо мной, как дверь в обретенный рай. Вот они, мои дорогие во всех отношениях мужчины и женщины, дети и старики, умницы и простецы, красавцы и уроды, разного цвета кожи, глаз, одежды, мыслей и желаний — те, кто протекают яркими объемными образами перед моими глазами, сквозь сердце — что же, я так и не смогу поделиться с ними своими открытиями? Что же это, мои родные и близкие, друзья и соседи, возлюбленные и враги, живые и упокоившиеся — умрут вместе со мной? А этот огромный мир — города и села, реки и моря, леса и поля, снег и жара, дожди и гроза, штиль и буря, война и мир, звезды и облака, пыль и чистота, высота и глубина, радуга и заря — улетят вместе со мной в небеса, прочь от земли, прочь от тех, кого я с такой мучительной болью учился любить всю свою жизнь — и полюбил!

— Господи! — возопил я из последних сил в самый центр вселенной, где по моим представлениям существует Бог. — Возлюбленный мой Боже! Матерь Божия, мать всех матерей и моя Пресвятая Матерь! Святые богоносные отцы родные! Ангел Хранитель! Если можно, дайте мне еще немного времени, чтобы написать о том, что дал мне Господь! Больше нечем отблагодарить мне, больше незачем жить…А уж потом, да будет всё, как Бог повелит.

И в тот миг я вернулся. За окном сияло уходящее солнце, где-то совсем близко заливалась птица. Такого привычного рабочего строительного грохота с криками и руганью — нет, слышно не было. Глянул в окно и успокоился: работа шла вовсю, только тихо. Молчаливые трудяги заканчивали обрешетку крыши, скрепляя доски не гвоздями, а шурупами с помощью компактной бесшумной машинки — шуруповерта. Заказчик восседал на резном деревянном троне в центре огорода и оттуда с видимым удовольствием наблюдал за работой. Жизнь продолжалась, моя тоже.

За неделю до завершения работ у нас произошла небольшая авария. В месте пересечения подземного туннеля с дорогой, грунт просел. В яму провалился по самое днище легковой автомобиль. Ну, с водителем Порфирий Семенович конфликт быстро уладил, а нам пришлось всю ночь укреплять стены туннеля и заливать бетоном яму на дороге. К нам подошел Сергей и спросил меня, не нужна ли помощь. Я мысленно продлил линию туннеля и спросил его:

— Ну ладно, пока мы копали под участком Порфирия Семеновича, он решал проблемы на счет раз. Но ты скажи мне, под чей участок мы завтра начнем делать подкоп? Народ тут солидный, можем нарваться на неприятности…

— Не волнуйся, там проживает сын старика с семьей, так что они, в случае чего, уладят проблему по-семейному.

— Сын? — Я почесал затылок. — Ты знаешь, он ни разу к нам не заходил. Ты уверен, что они дружат, ты уверен, что уладят?..

— Да вообще-то есть у них разногласия. Сынок, видишь ли, на запад всё чаще поглядывает, а отец умоляет не уезжать. По-моему, этот туннель он протягивает именно для того, чтобы соединить два дома в одно целое. Разберутся!..

Наконец, туннель уперся в кирпичную кладку погреба сыновнего дома и мы на этом остановились. Еще два дня ушло на завершение недоделок, и мы объявили об окончании работ. Старик поблагодарил бригаду, расплатился и отпустил их с миром. Меня же попросил остаться. В тот вечер старик выставил коллекционный херес, раритетные рюмки, икру, маслята, корнишоны, маслины, ростбиф; мы пафосно отужинали, он размяк суровой душой, слегка даже всплакнул, излил душу.

— Видишь ли, дорогой ты мой Леша, есть у меня дело, ради которого я живу. Можешь считать это сумасшествием, как хочешь… Это книги. У меня в городе есть маленький магазинчик. Там скопилась коллекция редких книг. Но не таких, чтобы дорого стоили, а таких, чье время еще не пришло. Сам понимаешь, в книжном деле были и будут всегда авторы, которых отвергают, заносят в черный список или замалчивают. Не скажу, чтобы они все писали нечто стоящее… Чаще всего, по-настоящему редкие книги как бы сами скрывают себя от людей, от их жадности, от желания нагреть руки на продаже. Я против того, чтобы настоящие книги были предметом наживы. Вот, посмотри сюда, — он подошел к старинному книжному шкафу. — Видишь, какие тут фолианты стоят? Это прижизненные издания великих классиков. За них можно выручить столько денег, что трём поколениям на безбедную жизнь хватит. А ты читал Гусева? Это секретарь Льва Толстого, он написал книгу «Два года с Толстым». Там есть такой эпизод. Толстой подходит, как вот я сейчас, к огромному книжному шкафу со своими книгами и шедеврами других «великих и неповторимых» и говорит Гусеву: «Посмотрите, сколько тут мусора! Это всё ничего не стоит, это позор! Мне так жаль, что я жизнь потратил на романчики о прелюбодеянии и гусарстве». Кстати, он всеми силами пытался вычеркнуть из памяти всю свою беллетристику.

Порфирий Семенович помолчал и глухо произнес:

— Не дай Бог дожить до такого крушения. Поэтому мне приходится спасать настоящие книги от людских глаз. Для этого я и построил бункер. Это склад редких книг. Сколько им лежать на полках, пока не придет их время? Никто не знает. Надеюсь, что-то в нашей жизни изменится. Надеюсь, эта волна всеобщей жадности спадет, и люди опомнятся, вернутся к истинным ценностям. Но пока я должен хранить мои редкие книги — в этом, если хочешь, моя миссия.

Он встал, зябко поёжился, зажег камин. Потом повернулся и с грустью произнес:

— Я воспитывал сына честным и добрым мальчиком. Но, где-то не доглядел. Что-то упустил. В итоге, мой сынок потребовал свою долю наследства и объявил об отъезде заграницу. Прямо как блудный сын из евангельской притчи… Некому мне передать самое главное — книги.

Он походил по комнате.

— Должен признаться, Алексей, я читал твою книгу. Не хочу хвалить, чтобы нос не задрал, но чутьё подсказывает — это будет то, что я называю настоящей книгой. Редкой. Помнишь, я назвал тебя камикадзе? Это от горечи, сынок! Я ведь на тебя смотрел, как на продолжателя своего дела. Вижу, парень не жадный, аккуратный, совестливый. По всему видно, подходишь. А ты… подписал себе приговор… Такие долго не живут… Прости. Вот и получается, как говаривал Райкин, ребус, кроссворд… Сын уезжает, ты вышел из окопа и стал мишенью, я старею, а дело передать некому. Ладно. Что же тут поделать. Буду тянуть лямку, пока Бог силы дает, а там как получится. Тебе же я предлагаю приносить в мой бункер по несколько экземпляров своих книг. Сколько успеешь написать и издать. Обещаю хранить их как ценность. А ты пообещай никому не рассказывать об этом хранилище. Сам же заглядывай… Буду рад тебе… Кстати, имя моё Порфирий, а сын на людях зовет меня Петром. Видишь ли, сын стесняется моего имени, говорит, оно «старорежимное». А ты, Леша, зови меня как положено — Порфирий. Без отчества. Мы же православные.

Творческий процесс

Наконец, писание книги плавно пришло в ту стадию, когда не нужно упираться лбом в стену, нет нужды часами вымаливать вдохновение — текст сам собой ложился на бумагу, стоило только произнести предначинательную молитву и сесть за стол. Погружение в среду книги происходило мягко и даже, можно сказать, естественно. Так бы и писал всю жизнь, замирая от светлого чувства причастности к Божиему промыслу, если бы не обычные искушения, которые вырастали на голом месте, о необходимости которых меня предупреждали старшие товарищи.

Даша моя относилась к творческому труду спокойно, уважительно оберегая мое уединение от телефонных звонков и нежданных гостей. Сама же занималась хозяйством или корпела над детскими тетрадками, или смотрела по телевизору сериал, приглушив звук. По субботам навещала маму в Левобережье. Лишь раз она спросила, как помочь пожилой вдове, чтобы вывести ее из депрессии. Я сказал как: исповедь, причастие, пост, молитва. Сказал и вновь погрузился в пространство книги. Видимо, Даше удалось убедить маму сходить в церковь, видимо, помощь свыше пришла…

Только с тех пор теща взбодрилась и стала появляться в нашем доме чуть ли не два, а то и три раза в неделю, каждый раз оттаскивая меня от стола со словами: «Все равно ничего не делаешь, так давай хоть пообщаемся». Даша в таких случаях погружалась в себя, отстранялась, на лице проступало виноватое выражение: что поделать, мать же все-таки. Я часами терпел пустую болтовню на тему, почему я не такой как все нормальные мужики, вежливо объясняя почему и как, но когда это у тещи вошло в привычку, мне однажды пришлось оборвать бессмысленную беседу. Я встал из-за стола, который про себя называл «пыточным», понуро попросил прощения и удалился в кабинет.

Теща не нашла ничего более действенного, как вернуться в привычную «страну вечнозеленых помидоров» — депрессию. Теперь Даша все чаще заставала ее лежащей в постели закатив глаза, с компрессом на лбу, утробно стонущую, взывающую к совести бессердечной дочери и мужа её, зятя ненавистного. Дочь вполне осознавала причины столь нелепого лицедейства, но ничего не могла поделать, поэтому всё глубже уходила в себя, там, на глубине души пережигая стыд за мать и своё малодушие. Однажды Даша уехала по звонку соседки к маме и вернулась через неделю, чтобы забрать вещи: мама умирает, ей нужна помощь, я перееду к ней на время. Я пожал плечами: надо, так надо, поезжай.

Осознавая откуда эти искушения, кто их посылает и за что, относился к ним со спокойствием смертника, укутываясь во вретище смирения, за что получал от ангела-вдохновителя непрестанный «поток сознания» с погружением в пучины памяти и полетами в небесные высоты…А вскоре открыл холодильник — пусто, оглянулся — кругом пыль, цветы не политы, счета не оплачены, чистая одежда кончилась. Так что пришлось отвлекаться на домашние дела, что у меня получалось не так хорошо, как у женщины.

На работе так же наступили трудные времена, заказы мельчали, едва удавалось выплачивать какую-то минимальную зарплату и налоги. Один за другим сотрясали нас кризисы, дефолты, выборы, демонстрации. Квартира моя опустела, редкие гости замечали отсутствие женской руки, наперебой предлагая энергичную молодую женщину без комплексов и с врожденным уважением к творческому труду. Я представлял себе, как чужая девушка в мини-юбке станет тут носиться с пылесосом, тряпками, жарить-парить, выставляя свои прелести в соблазнительном ракурсе — благодарил и отказывался: «нет, ребята-демократы, только чай», зато в блаженной тишине и нищем покое.

Среди гостей случались весьма солидные мужи, с которыми ездил в путешествия заграницу. Трижды они предлагали работу с грандиозным окладом жалования: «Ты пойми, Алексей, кругом одни воры и жулики, некому довериться, да мы тебе только за твою патологическую честность платить будем!..» Слушал я этих господ и не слышал. Душа моя в нынешнем устроении отвергала многоденежную работу, всегда — по опыту — связанную с воровством в особо крупных размерах. Просто грудь заливало свинцом, даже приложение ума к возможности такого рода бизнеса приносило сердцу тоскливую ноющую боль, и я отказывался. Проводив благодетелей до стоянки, посадив в лимузины, я возвращался в пустую квартиру, окроплял помещение святой водой, возжигал свечу, садился к рабочему столу — и беспрепятственно, легко и радостно улетал прочь от пыльной суетной земли в чистые высоты божественного покоя.

Но приход ко мне Порфирия заставил меня дрогнуть. Он молча прошелся по комнатам, заглянул в холодильник, надолго остановился у рабочего стола, заваленного бумагами, с немытыми чашками и горой мусора в корзине. Коснулся пальцами черного корпуса ноутбука, клавиш верной старушки «Эрики», стоящей в углу стола, авторучки «Паркер». Бесстрастно рассмотрел мою серо-зеленую физиономию, одежду, болтающуюся на мне, как на вешалке, и сказал:

— Так ты, Алексей, до окончания своей книги не дотянешь. У тебя все симптомы рака налицо. Собирайся, поедем ко мне, на воздух. А квартиру твою мы сдадим по хорошей цене. Я позабочусь.

— А как же Даша? Она же вернется, а жить негде?

— Сообщим твоей Даше о переселении, не волнуйся… Только сдается мне, что в ближайшие года три-четыре вы так и будете жить врозь. Не обижайся, просто житейский опыт подсказывает. Господь отбирает у тебя всё, что может помешать писательству, ты теперь как монах будешь.

Так я оказался на втором этаже кратовской дачи старика, в той самой комнате, в которой начал писать свою книгу. К Порфирию приходила тихая аккуратная женщина в кружевном переднике, заботилась о чистоте в доме, стирала, готовила — и всё абсолютно бесшумно, на цыпочках, чтобы не дай Бог не нарушить тишину и покой мужчин. Она чем-то напоминала миссис Хадсон из эпопеи про Шерлока Холмса и доктора Ватсона.

Мне же Порфирий в первый же день сунул книжечку акафиста «Всецарице», «имеющей особую благодать помогать страждущим от рака» и благословил включить в утреннее молитвенное правило.

В определенный час на моем рабочем столе появлялся поднос с едой. Иногда я с аппетитом сметал вкусные блюда, а иной раз забывал, тогда он бесшумно пропадал, а я сидел поздно ночью и вспоминал: ел что-либо сегодня или нет. Порфирий однажды попробовал накормить меня насильно, что ж, я послушно съел пирог с капустой, запил густым бульоном и почти сразу исторг вон в умывальник. Успокоил старика: всё нормально, организм потребляет ровно столько, сколько ему нужно, и никакого насилия не терпит.

Еще Порфирий устроил ангажемент моей бригаде. Бригадир, оказывается, приходил и просил у него работу. Я узнал об этом случайно, отругал себя за безалаберность, Порфирия, который нашел им целых три объекта, за укрывательство, и стал помогать бригаде: выставлял высотные отметки, делал разметку осей, рассчитывал сечение арматуры и прочее. Эти отвлечения на привычную работу благоприятно сказались на моем здоровье, я даже стал питаться каждый день. Впрочем, когда дело у меня дошло до финала книги, я опять «ушел на глубину» и как бы перестал существовать для обычной жизни. Опять стал жадным до ангельского шепота, который подсказывал мне, что и как делать, опять перестал есть, а только пил крепкий чай и каждый рабочий день заканчивался болями, сначала в затылке, потом в пояснице, желудке — наконец, я падал ниц на постель, пережидал пик боли с молитвенным стоном, потом расслаблялся, вычитывал по памяти «правило на сон грядущим» и уплывал в страну сонных грёз.

Перечитывая написанное прежде, удивлялся: неужели это писали мои корявые руки, эта глупая голова, остывающее сердце? Нет, конечно, всплывал сам собой голос в душе, голос моей больной совести, не ты, урод, а небесный ангел, ты лишь всё портил страстями, нечистым сознанием, греховными привычками, въевшимися в душу и тело. В книге наша христианская жизнь, довольно многотрудная и полная страданий, представала атакой по всему фронту на темные силы с обязательной победой, с помощью Божией. После прочтения одной или двух-трех глав оставалось светлое приятное впечатление, из которого сам собой рождался вывод: мы, православные, — счастливые люди.

Первым читателем законченной книги стал Сергей Холодов. Поднявшись ко мне в комнату, он увидел пачку бумаги с печатными буковками, вцепился в неё, упал в кресло у окна и за полтора часа «проглотил» её, вполне профессионально, как опытный издатель. Я в это время редактировал рассказ, который хотел внести в сборник. Сергей протянул мне пачку бумаги:

— Я сделал кое-какие пометки. Если захочешь довести книгу до хорошего уровня, обрати на них внимание.

— А как вообще впечатление?

— Ничего, сойдет… — Лицо его сделалось таким лукавым-прелукавым, глаза уехали влево, рот мечтательно приоткрылся. Наступила тишина…

— А если чуть размочить столь небрежный отзыв?

— А есть чем?

— Исключительно для суровых рецензентов и профессиональных алкашей.

Я достал из старинного буфета хрустальный графинчик с изумрудной жидкостью, тяжелую рюмку с серебряным ободком, поставил на поднос с нетронутым обедом и предложил гостю: bon appe?tit. Отведав от хозяйских щедрот, Сергей промокнул губы салфеткой и выдохнул:

— Отлично!

— Это про пищу для пуза или духовную?

— И про то, и про это. Ладно, Лешка, только нос не задирай… Книга получилась хорошей. Чуть подправь, и всё будет тип-топчик.

После его ухода я взял рукопись и пролистал. Почти третью часть Сергей вычеркнул, безжалостно, решительным росчерком крест-накрест. Я скрипнул зубами, засел за ноутбук и стал выделять и удалять вычеркнутые Сергеем тексты. В голове почему-то звучали слова шакала из мультфильма «Маугли»: «Я только на минутку… Посмотрю, куда это они все пошли…» После резекции текста перечитал книгу и… мне понравилось. Вырезанные отрезки с ностальгическим нытьем, как говаривал Сергей, я сохранил в отдельной папке и решил использовать в следующих книгах, которые уже «варились» где-то глубоко внутри и требовали выхода наружу в виде живых текстов. Я уже видел две следующие книги и даже вполне ясно представлял себе о чем ив каком стиле они будут написаны. Той же ночью, используя нахлынувшее вдохновение, я набросал план обеих будущих книг и даже написал первую главу той, которую назвал «Паломник» — и чуть не умер от боли. Как только вдохновение сошло на нет, как только я вернулся на землю, в душную комнату, так и проступила боль кровью на белой рубашке из раненной шпагой груди и я упал на одр постели моея, упал умирать, привычно и спокойно.

Вторым прочел мою подрезанную рукопись книги Порфирий. Он при мне открыл папку скоросшивателя, пробежал глазами первую страницу, глянул на меня, будто ни разу не видел, да так, не отрываясь и пыхтя, и побрел к себе, как старый тигр с ланью на спине с охоты обратно в стаю. Я же занялся читкой и правкой первой главы второй книги. Я уже поднялся с дивана и с рюкзаком за плечами отправился в далекое путешествие по таинственным тропам Святой Руси… Как теплая тяжелая рука легла на моё плечо, я оглянулся.

— Леша, у тебя получилось! — громко шептал старик, потрясая папкой с рукописью книги. — Все прекрасно, дорогой ты мой! Есть мураш! Да такой теплый, такой рассыпной, что прям по всему телу… Это настоящая книга. Слышишь, та самая, которая станет на полку моего хранилища редких книг.

Порфирий тяжело опустился в кресло у окна и хрипло добавил:

— Но теперь, парень, держись! Этот самый, который истребитель всего сущего, — он тебе будет до конца дней мстить и гадить. Не сам, конечно, а через своих двуногих клевретов, что по земле ходят и даже на людей весьма похожи, ну как киношные зомби на живых. Ты уж держись, — вздохнул он хрипло и окатил меня тяжелым старческим взором, — держись, брат.

Страсти академические

Старец Фома прочитал «Посланника» и благословил издавать.

— Батюшка, — вставил слово Сергей Холодов, — у меня в одном новом издательстве есть знакомый, он сказал, что они ищут авторов. Может Лешке туда попробовать?

— Что ж, давай попробуем. Только прежде чем идти туда, мы тебя исповедуем, причастим, да помолимся вместе. Тогда всё будет как надо.

После такой духовной «артподготовки» я шел в издательство «Святой Горец» настолько уверенным в победе, будто меня там ждали сто лет — и вот он я, так и быть, берите мою книгу и печатайте на здоровье. И ведь взяли… И что характерно — издали в кратчайшие сроки.

Отец Фома сказал:

— Так и должно было случиться, чему тут удивляться. А теперь пиши дальше.

— Батюшка, дорогой, я сейчас как выжатый лимон. Дайте хоть месячишко отдохнуть!

— Ничего, Алексей, ничего… Отдохнем на том свете. Разве ты не заметил, что именно в состоянии абсолютной усталости и смирения, ты и создаешь нечто благое. Это как солдат на поле боя: не спал трое суток, весь изранен, грязный и потный, голодный и холодный — идет на смерть и совершает подвиг. Благослови тебя Господи.

Через полгода написал «Поклонника», затем — «Созидателя», в выходные дни разминался рассказами. Сергей помог найти редактора, который подчистил текст.

Только приготовил две книги, чтобы показать старцу и взять благословение, как сообщили: отец Фома отошел ко Господу. Я вдруг ощутил, как сиротство вакуумной пустотой заполнило всего меня от макушки до пяток. На похоронах среди священства был и отец Сергий, которого старец назначил своим наследником, и он подходил ко мне и приглашал заходить к нему… Но я как ни старался, так и не смог увидеть в этом грузном батюшке аскетичный, мудрый, полный любви образ старца Фомы. Поэтому рыдал на могиле, не скрывая слез, и был безутешен.

На сороковой день старец приснился мне и пожурил:

— Ты думаешь мне отсюда не видно, как ты впал в уныние. Нехорошо, Алеша, так по мне скучать. Я ведь обещал, что не брошу ни тебя, ни кого из чад моих. Воспрянь, христианин! Нет нам дороги унывать. Знаешь, как здесь хорошо! Поверь, сынок, ради этого великолепия стоит немного потерпеть. Дерзай, чадо, ты избран для спасения, чего же еще.

Утром проснулся свежим и бодрым, как после болезни. Положил в сумку рукописи и поехал к отцу Сергию за благословением. Дождался своей очереди на исповедь, отдал грехи, получил их отпущение и попросил благословения на издание. Батюшка пролистал рукописи, перекрестил их и благословил.

В секретариате издательства милая барышня восточного типа сказала, что Милена отбыли на отдых в Сочи. Я попросил дать телефон, она позвонила сама и передала мне трубку. Милена пребывала в игривом настроении, поэтому пригласила меня к себе, мол здесь никто нам не помешает «порешать вопросы». Захватив дежурную сумку со сменой одежды и деньгами, я улетел в Адлер, оттуда на автобусе — в Сочи, где в уютном пансионе мне приготовили комнату с видом на море. Портье сказал, что госпожа Милена в это время на процедурах, будет вечером, поэтому посоветовал пойти на море. Я пошел в храм и простоял там у иконы Алексия Человека Божия часа два, пока на меня не стали коситься бдительные старушки и не попросили пойти погулять.

Поздно вечером в мою комнату постучали, я открыл и отошел в сторону: на меня смотрели шальные глаза с расширенными зрачками, оттого казавшиеся черными как у ворона. Меня передернуло. Милена повисла у меня на шее и потребовала большой но чистой любви и немедленно. Я сказал, что люблю жену и не собираюсь наставлять ей рога. Милена села в кресло и, внимательно рассмотрев загар на свои ногах, потребовала шампанского. Я сказал, что приехал по делу. Она фыркнула и удалилась.

Утром я дождался ее в столовой. Милена у бара выпила бокал шампанского, подумала, подумала и взяла еще один. С ним и подошла ко мне.

— Ты еще не уехал? Как там тебя… Алексей…

— Мы вроде бы решили по телефону «порешать вопросы».

— Чего еще! Какие вопросы…

— Мне уехать, Милена Сергеевна?

— А что тебе от меня надо?

— Мне надо, чтобы вы издали следующие мои книги. Я привез рукописи.

— И не надейся.

— Что? Почему?

— Я не буду издавать твои книги, — произнесла она по слогам, глядя мне в глаза. — Никогда. Свободен.

Сергей Холодов моему рассказу не удивился. Достал из стола справочник-буклет православных издательств, протянул мне и сказал:

— Вперед, начинай чёс. Что сидишь, иди и предлагай себя. Прямо по списку и пойди.

Я обошел с десяток издательств, получая раз за разом отказы. Я умолял объяснить причину отказа, но слышал только: «Нам это не подходит», когда я спрашивал, почему же им подходят их авторы, которые пишут в похожем стиле, ответ был заученным, как правило этикета: «Простите…»

Как-то вечером, получив два отказа, оказался рядом с издательством «эСГэ», как его называли мои друзья. В «мужицкой» за компьютером сидел Женя и допивал десятую чашку крепкого кофе.

— Что такой невеселый? — спросил он, оторвавшись от монитора.

— Сегодня мне отказали еще два православных издателя.

— «Якобы православных» — выражайся грамотно, — проворчал Женя и кивнул на чайный стол. — Выпей кофейку, может, идея какая в голову залетит.

Выпил. Не залетела. Зато постучались в дверь и вошел странный мужичок с ноготок с огромной бородищей.

— Простите, отцы, я тут новенький, у вас чайник можно взять?

— Нельзя, — отрезал Женя. — У тебя в сторожке свой имеется.

— Что-то не нашел.

— А ты в тумбочку заглядывал?

— Нет, не догадался.

— Да ты, брат, пока моего хлебни, — предложил я, — если хочешь, а то у меня от него уже изжога началась.

— Так вы зачем голый кофей без закуски пьете? Это же вредно. Пойдемте ко мне, я там макароны с тушенкой приготовил.

— Лешка, ты иди, — сказал Женя, — а мне нужно еще прогу добить.

— Так почему такой грустный, Леша? — спросил участливо бородач. — Меня, кстати, Феодором зовут.

— Очень приятно, — вздохнул я, унимая грусть с изжогой. — Да вот издали меня в этом «СГ», а вторую и третью книги издавать отказались. Обхожу издательства и получаю одни отказы.

— Ох, не знаю, как вы тут вообще живете? У нас в провинции всё проще. Да ты бери еще макарончиков, тушёнка-то своя, домашняя, без этой вашей химии.

— Спасибо, Федор, я наелся. И вправду очень вкусно.

— Послушай, Леша, а хочешь я тебе помогу?

— Чем же?

— Да с книгами твоими. Вот послушай, сегодня мне сюда позвонил мой кореш из Сочей.

— Что, опять Сочи!.. Мне именно там здешняя директриса и отказала. Приезжай, говорит, «порешаем», а сама, возьми и откажи.

— Эй, эй, я же тебе не столичную штучку предлагаю, а кореша своего, в боях испытанного. Гришку! Понял?

— Пока не очень.

Федор вскочил, взял меня за руку и потащил в секретариат. Набрал длинный номер и гаркнул в трубку:

— Гришка, братуха, ты тверёзый? Да? Слушай я тебе такого автора нашел — закачаешься! Красивый, как Ален Делон, умный, как Соломон, богатый, как Крёз и всё такое… Будешь брать? Лешка его зовут. С тебя, сам знаешь что. Бери!

К моему уху прижалась трубка, из которой, как мне показалось, шел горячий пар.

— Лешка, ты? Меня Григорием зовут. Я самый крутой издатель на юге России. Так что давай ко мне.

— Здравствуй, Григорий, а что от меня надо?

— Пришли по электронке файлы вордовские, я их посмотрю, понюхаю и через день дам тебе ответ. Понял?

— Хорошо, давай адрес.

Через полчаса с помощью Жени я отослал тексты всех трех книг. Через сутки Гриша позвонил и сказал:

— Всё! Будем работать. Получи договор, полистай, а я завтра выезжаю в Москву, познакомимся.

Так, «чисто случайно» у меня появился второй издатель.

Плодимся и размножаемся

В одно из своих дежурных посещений Левобережья, славного удела родной тещи, где подобно марочному коньяку томилась в застенках, набирая крепость и букет, моя ненаглядная Дашенька, — уткнулся я в закрытую дверь. Ключей мне, как непутёвому супругу, не полагалось, поэтому ничего не оставалось, как приземлиться на скамейку у тяжелой двери подъезда и превратиться в собачонку, оставленную хозяйкой у двери магазина. Примерно, как вышеупомянутое домашнее декоративное животное, я с волнением смотрел на дверь цвета запекшейся крови и вздрагивал от каждого её хлопка, внутренне поскуливая от чувства оставленности и собачьего одиночества. Даже не заметил, как рядом на скамейку мягко присела женщина, лишь услышав душевные причитания, понял, что я не один и оглянулся.

— Вот так всегда, — нараспев констатировала она, кивая головой в платке с ядовито-алыми розами по траурному фону, — пригласят хорошего человека, а сами уходят незнамо куда. Никакой ответственности у совремённых поколений, никакой! — Так как я молчал, она спросила: — Ты ведь, сынок, у нас зять Тимофеевны? Так что ли?

— Зять, — трагически подтвердил я свой диагноз, дополнив его собственным наблюдением: — но еще больше законный супруг Даши.

— Ой, милый, — запела она, — разве я не знаю, да твоя Дашенька — она тут как рабыня Изаура, такая хорошенькая, да послушная, такая заботливая девочка. А эта!.. Тещ-щ-щ-щия твоя…

— Что с ней? — испуганно качнулся я.

— Да что с ийей будет, сынок, эта кобыла еще нас с тобой переживет, ой, штоп ей была щястия до пупа и выше! Тимофеевна у нас тут навроде местного криминального авторитета, всех соседей в лапище держит. — Она сжала кулак и сунула мне под нос для наилучшего изучения. — Намедни Машку из двенадцатой такими матюками отругала, что весь подъезд носу из нор не кажет от страху. Во какая скандалистка она у тебя.

— Простите, может вы все-таки ошибаетесь? Моя теща человек болезненный и разговаривает тихо, как умирающая лебедь.

— Это она при тебе и твоей Дашеньке тихая, чтобы из вас жалость вышибить. А как Даша — за дверь прикупить чего на рынке, так Тимофеевна выходит на дозор и давай горлом всех давить, как СЭС тараканов. У вас морили? А, ты не знаешь… У меня всех извели, три ведра из квартиры вынесла, ни один даже лапкой не дернул, такая у них нынче зараза убойная. — Соседка задумчиво пожевала губами и, внезапно озарившись, подпрыгнула: — Эээтшшто! А на Первомай-то Тимофевна чо учудила-то! Есть у нас одна фуфыра такая, Люська с пятого этажа, богатая, аж жуть. У нее даже машина зарубежная имеется, красная такая, может видел… Ну чем Люська заработала на машину, всем понятно каким таким местом, но мы к этому спокойно — гримасы капитализма и всё такое. А Тимофеевна раз увидела Люську с мушьчинкой таким видным, выждала, пока он сделает своё дело и уйдет… А как Люська проводила мушшшыну до желтого такси и давай обратно по лестнице подниматься… Ой, что было!.. Как закричит твоя-то теща, как ногами затопает, бандитка, все думали война началась, по блиндажам попрятались, а Люська два дни мусор не выносила, а как пошла выносить, я — шасть за ней с ведром, гляжу — мамынька родная! — у Люськи фингал под обеими глазоньками, как гранат за сто рублев на рынке!

Соседка видимо устала от переживаний, повздыхала еще немного, встала и пошла к дверям. Уже распахнув створку, оглянулась и сказала:

— Ты, сынок, как надоест ждать, сходи на рынок или в аптеку, может с Дашей там и встренитесь. Тимофеевна-то тебе ни за что не отворит. Она в засаде.

Не успел я прийти в себя от массированной бомбардировки информацией, как рядом со мной на скамейке снова обозначилось неожиданное вторжение, я не без опаски оглянулся, готовый получить очередную дозу криминала, но, увидев улыбающуюся Дашу, успокоился.

— Заждался, бедненький, — протянула она тоненьким голоском, прижавшись к моему плечу чем-то теплым, мягким и родным — своим плечиком. — Пойдем, я тебя обедом вкусненьким накормлю.

В подъезде, лишь за нами хлопнула дверь и мы оказались в полумраке, Даша прижалась ко мне и выдохнула на ухо:

— Ты не представляешь, Лешка, как же я соскучилась. Мне тебе столько всего сказать нужно. Ну всё, всё, пойдем… Маму уложим и пообнимаемся. Пойдем.

С некоторых пор я стал прибегать к хитрости. Дело в том, что раньше теща после нашего удаления в супружеские покои, будто заступала в ночную смену. Начинала громко шаркать по квартире, хлопать дверью, спускать воду, с грохотом ставить чайник на плиту, кашлять и ворчать. Даша при этом вся сжималась, отодвигалась от меня и зажимала мне рот ладошкой, чтобы моё рычание не дошло до деликатного слуха строгой маменьки. Посоветовавшись с опытными мужьями, вынужденными проживать под одной крышей с тещей, я купил в аптеке французское снотворное в виде шипучей таблетки. В бокал тещи, наполненный кагором, улучив момент, бросал таблетку, она мгновенно растворялась, в результате чего маменька по окончании торжественного ужина с вином и цыпленком уходила спатеньки и до самого утра никого во вселенной не тревожила. С тех пор, как первый опыт удался, проводив тещу в спальню, мы сидели вдвоем, наслаждались тишиной и без помех разговаривали досыта.

В тот вечер после беседы с общительной соседкой я стал жалеть мою Дашу еще больше. Бедная девочка, как она живет под таким прессом? Как терпит?.. Я бы не смог. Отсидев за столом нормативные два часа, получив традиционную дозу издевок и оскорблений, отправив тещу спать, я обнял Дашу, погладил по голове, как маленькую девочку. Она всплакнула, успокоилась и вдруг, улыбнувшись, прошептала:

— Ты еще не решил со мной расстаться?

— Дашенька, ну, что такое ты говоришь? С каждым днем я люблю тебя крепче и крепче. Помнишь: «Любовь как смерть крепка»?

— Вот и хорошо. Это я так, на всякий случай. Дело в том… что… — замялась она.

— Ты беременна? Да?

— Ага…

— Слава Богу!

— А я боялась…

— Это зря, Дашенька. Как можно! А знаешь что, давай ты родишь девочку. Она будет такой же как ты красавицей, умницей, синеглазым ангелом, любимой дочкой.

— Давай…

— Ну, хватит, хватит… Что ты сырость развела.

— Это я от радости. Прости. Я больше не буду.

Эта темная беззвездная ночь, тихая ангельская ночь, была пронизана светом нашей любви, такой мучительной и сладостной, такой беззащитной и крепкой, «крепче смерти».

Вернулся я в свою кратовскую келью счастливым и задумчивым. Когда старик Порфирий поднялся ко мне, сел в кресло и спросил: «Что с тобой, Леша? Ты какой-то тихий» — я долго еще не мог вымолвить ни единого слова. Наконец, очнулся, вернулся на землю и сказал:

— Скоро я стану отцом. Мы с Дашей столько лет об этом мечтали… И вот случилось.

— Слава Богу! Что же ты пугаешь старика? Почему такой грустный? Да ты прыгать от счастья должен.

— Я бы прыгал, Порфирий, до потолка бы прыгал, если бы не одно «но».

— Давай, выкладывай! — Он вздохнул и затих. — Я для тебя что угодно сделаю. Ты же знаешь.

— Боюсь, в моей ситуации даже ты не сможешь помочь. Теща!.. — произнес я как заклятие. — Я вчера узнал от соседки, что она практически шантажирует мою жену. Даша переехала к маме, чтобы ухаживать за умирающей, а оказалось, что она, как товарищ Ленин «живее всех живых». Она там весь подъезд в ежовых рукавицах держит. Одну соседку даже избила, представляешь? То есть она обманом держит дочку при себе, фактически разрушая наш брак. Она ненавидит меня.

— Тоже мне проблема, — проворчал старик. — Да это у каждого второго. Извечная тема для анекдотов: теща и зять. — Он встал, походил по комнате, оглянулся и сказал: — А знаешь, Леша, пожалуй, я тебе помогу. Давай адрес, имя… И положись на меня.

С первого года совместной жизни на нашу семью начались нападки. Кроме тещи, неприятия Дашей церковной жизни, периодического дезденежья, еще и отсутствие детей. Мы с женой проверялись у врачей, но как всегда в таких случаях, медицина, признав нас абсолютно здоровыми, беспомощно развела руками и отпустила ни с чем на все четыре стороны. Отец Фома даже предположил, что Господь видит меня монахом, поэтому скорей всего наш брак обречен. Осторожно стал готовить меня к постригу, хотя бы тайному. Это он, когда начались семейные размолвки, посоветовал мне ежедневно читать молитву: «Господи, или приблизь или отдали мою жену, дабы свершилась воля Твоя» — и Даша уехала от меня к маме. Только, странное дело, чем дальше мы друг от друга жили, тем сильней нас тянуло друг к другу.

А однажды в Рождество, как это было со мной в юности, Даша приехала ко мне, согласилась приготовиться к исповеди и впервые исповедалась. Та морозная рождественская ночь стала для нас такой светлой и теплой! До сих пор она сияет в памяти, как одна из самых счастливых. Потом Даша захотела выдержать Великий пост, на Пасху мы вместе причастились и снова ощутили невероятную радость и носили её в себе всю Светлую седмицу…Только детей нам Бог так и не дал. Что делать? Мы оба приехали к старцу Фоме и пали ему в ножки: «Помоги, отче!» Монах пронзил меня укоризненным взором — он потерял во мне монаха! — и тихо, через силу, сказал:

— Обойдите три монастыря, закажите длительные поминовения и продолжайте каждый день молиться о даровании вам дитя. Я тоже помолюсь. Благослови вас Господь.

Мы всё сделали, как велел старец. Обошли монастыри, заказали молебны, раздали милостыню. Но прошел еще год — и ничего… Мы уже смирились со своим бездетным заклятием, из наших разговоров исчезла детская тема. Как вдруг на Афон засобирался Сергей Холодов и позвал меня к себе на предмет моих пожеланий в дорогу. У Сергея в гостях сидела школьная подруга Светлана. Когда я вошел, она как раз показывала Сергею фотографии сербского монастыря Хиландар.

— Видишь, виноградная лоза? Она чудотворная! В прошлом году мой супруг сорвал с нее три ягодки и привез домой. Правда, виноградинки хранились у него в носовом платочке. Они, конечно, раздавились, на платке остались косточки и кожура. Я всё это слопала…

— Ну, что тянешь? — заёрзал Сергей. — Колись, старуха!

— В ту же ночь мы с мужем зачали ребенка. Представляешь, восемь лет ничего и вдруг — нате вам!

— А нечего было меня динамить. Знаешь, сколько холодильничков по земле бегает! Ты бы от меня уже десятого по счету носила.

— Ну, Сережа!.. Прекрати. А еще девочка родилась такой беленькой, голубоглазенькой! Ты посмотри на меня, на мужа — мы же брюнеты голимые, а тут такой ангел белокрылый!

— А как бы и мне ангела синеглазого! — встрял я в разговор старых друзей. — А, Сереж?

— Лешка, ты конкретней, пожалуйста, — провожаемый пригубил стакан с жидкостью альковного цвета и поднял лукавые глаза к потолку. — Тебе нужны мои услуги в качестве производителя или виноградинку привезти?

— Серега, ты знаешь, как я тебя люблю и уважаю, — прошипел я, положив руку на его костлявое плечо, — но сейчас я тебе врежу!

— И за меня разочек, пожалуйста! — попросила Света.

— А чего не сама?

— Не могу, он мне еще нужен. Сережа, ты мне еще ягодку привези, а?

— Привезу, конечно, фарисеи вы недобитые! Исключительно для того, чтобы показать вам, что не все еще склячились в нашем царстве-государстве. А ну баксы гоните, а то мне еще две штуки собрать нужно!

Через полмесяца Сергей, загорелый и спокойный, как плюшевый удав, торжественно вручил мне пузырек с тремя виноградинками.

— Плодитесь и размножайтесь, дети мои! А вот тебе образок преподобного Симеона Сербского — ему молиться о разрешении от неплодства.

— Благодарю, брат мой возлюбленный.

— И всё?

— А, прости, вот еще тут у меня… двенадцатилетний. Сойдет?

— С паршивой овцы, как говорится… Ладно, откупоривай.

…И вот Даша сообщает мне о беременности. Пока Порфирий планировал и разрабатывал стратегию по нейтрализации тещи, я снова обошел три монастыря и заказал на этот раз благодарственные молебны. Прошли-пронеслись две недели, я снова собрался к Даше. Она меня встретила у двери и указала на четыре сумки:

— Как думаешь, мы с тобой вот это как-нибудь до кратовской дачи дотащим?

— Конечно! А почему? — захлопал я выпученными зерцалами.

— Лешенька, дорогой мой, — вошла теща и запричитала, — прости меня, глупую старуху! Я же не знала, что ты великий русский писатель! Это меня бес попутал. Спасибо твоему другу, он меня вразумил. Так что, детки, живите вместе, конечно, я вам помехой не буду, только меня, старую, не забывайте.

Понятно, Порфирий провел операцию и, кажется, весьма удачно. Мы с женой и с крошечной дочкой снова вместе.

Заграница нам поможет

Так часто случается в моей непутевой жизни: рядовое событие рождает цепочку слов, дел, лиц человеческих, которые в конечном итоге выводят меня на крутой вираж судьбы. Взять хотя бы этого странного заказчика, сосватанного моей бригаде неутомимым Порфирием. Обычный мужичок с ноготок, мягонький с виду, с пивным животом и цепкими глазками чиновника. Назвался Жорой, да так им остался в истории моего частного несчастного предпринимательства. Жора служил в дирекции заказчика, которая строила детские учреждения. Судя по размаху дачного строительства, зарабатывал он очень немало, что по словам Сергея Холодова «наводило» и «повергало».

Впрочем, всеобщая криминализация общества отучила нас интересоваться источниками доходов заказчика и заглядывать в его тугой кошелек. Когда ворует вся страна, когда любая старушка, продающая огурцы у метро, нарушает как минимум три-четыре статьи уголовного и административного кодекса… Когда молодому специалисту с первого дня на стройке начальство внушает, что над его хилой шеей повис дамоклов меч уголовной ответственности лет эдак от пяти до десяти — приходится или в страхе ждать прихода на объект дядечки в погонах, или безмятежно трудиться в меру сил.

На закате жаркого рабочего дня пригласил меня Жора за стол на веранду и под швейцарский кофей с круассанами предложил поработать на строительстве образцового детдома. Он озвучил сметную стоимость работ и, дождавшись моего восторженного вопля, исторгнутого в пылающее закатом небо, обозначил свой «процент персонального участия в проекте», подвинул ко мне через стол договор, который я размашисто подписал, шлепнув фиолетовую печать поверх букв «МП». Через день на моем расчетном счете обозначилась крупная сумма аванса на закупку стройматериалов.

В те диковатые времена дремучего капитализма качественные материалы можно было купить только за наличные, которые предприниматели вроде меня таскали сумками. Избалованный заказчиками, снабжавшими свои дачки материалами, я впервые занялся снабжением сам. Объездил базы и магазины стройматериалов, присмотрел финские краски, приценился и прикинул требуемую сумму денег. Купил газету и отчеркнул красным фломастером объявления по обналичиванию денежных средств на банковском счете. Выбрал то, где комиссия составляла не десять, а лишь семь процентов, позвонил.

Ответила мне женщина-диспетчер и сказала, что фирма их христианская, и прибыль идет на церковные нужды. Мне это понравилось. Узнал адрес офиса — располагался он на соседней улице — и предстал перед руководителем фирмы лично. Офис оказался обычной двухкомнатной квартирой в панельной девятиэтажке, руководитель — спокойным, чуть выпившим мужчиной в бородке марки «эспаньолка» с золотыми очками на орлином носу. Говорил Иван Иванович тихо, но твердо. В нем чувствовалась сила, приглушенная трагизмом. На стене висели фотографии, где Иван в тропическом камуфляже обнимался с опаленными ветеранами афганской войны. Проследив направление моего взгляда, Иван полушепотом сказал:

— Сейчас нынешних фирмачей интересует, кто моя крыша. Говорю сразу: ветераны Афгана. Так что ничего не бойся, работай спокойно. В случае чего, мы тебя прикроем.

На следующий день я предъявил ему платежку на миллион рублей, он извлек из сейфа требуемую сумму за вычетом комиссионных семи процентов и протянул мне в пакете с рекламой сигарет с верблюдом на пачке — вот так, сразу и без проверки зачисления денег на его расчетный счет. Впрочем, кто же из психически нормальных предпринимателей осмелится обманывать ветеранов Афгана?..

Завершение первой сделки Иван предложил отметить на кухне, где его улыбчивая круглолицая жена готовила пельмени. Хозяин во время застолья выпил бутылку виски, я — две чашки кофе, закусив двумя полновесными порциями пельменей с горкой. Жену ветерана звали, как я и предполагал, Машей. Несмотря на вполне домашний вид, деревенское происхождение и кротость, Мария пела в хоре народной песни и часто выезжала за рубеж. Присмотревшись ко мне, она спросила:

— Алеша, что-то мне подсказывает, что строительство не является вашим основным занятием. Признавайтесь, чем еще вы увлекаетесь? Я же чувствую…

— Пишу, — обреченно выдохнул я, покрывшись пунцовыми пятнами.

— В таком случае, пожалуйста, принесите нам с Ванечкой, — она погладила мужа по затылку, — ваши произведения.

— Машенька, а как же я? — прошептал умоляюще ветеран. — Ты меня удаляешь из перечня своих фаворитов?

— Что ты, Ваня! Как можно… — Хозяйка округлила выразительные серо-голубые глаза. — Ты для меня всегда был и будешь самым талантливым, храбрым и красивым мужчиной на белом свете! Но Алеша же гость! И мы просто обязаны помочь его творчеству.

— Тогда ладно, — сказал Иван.

Вдруг вскочил, хлебнул еще виски и бросился в соседнюю комнату. Оттуда раздался гитарный плач, появился сам музыкант, исполнил несколько виртуозных аккордов. Затем тоже самое повторил с аккордеоном, саксофоном и скрипкой. Мы с Машей рукоплескали. Вот уж наделил Господь семью талантами!

— Алеша, вы женаты? — спросила Мария.

— Да, конечно… — кивнул я, опустив глаза. — Только похвастать семейным единодушием как у вас не могу. Моя Даша иногда уезжает к маме и там будто заражается какой-то… вялотекущей паранойей. Представьте себе, сидят мать с дочкой с ногами на диване и молча раскачиваются. Я забираю мою Дашу, привожу домой, и она оттаивает. Только через пару дней звонит мама, дочка срывается, уезжает к теще и превращается в кролика в объятиях удава. Самое страшное, наша маленькая дочка растет в атмосфере такого безумия.

— А, может, для Даши с дочкой такие испытания только на пользу, — предположила Маша. — Чем тяжелее в отчем доме, тем лучше в мужнином.

— Вот почему я свою тещу, — вставил слово Иван, — близко к нашему дому не подпускаю…

— …Хоть моя мама — человек простой, деревенский и у нее здоровая психика.

— А как только сюда в город переедет, так умом и тронется. Так что пусть живет на селе.

— Да, пусть живет, — согласилась Маша. — А хотите, Лешенька, я поговорю с вашей Дашей? Приводите ее к нам. Мне кажется, мы с ней подружимся.

— Я передам приглашение. Благодарю. Только в успехе, так сказать, предприятия несколько сомневаюсь.

— А вы попробуйте. Не получится так, придумаем что-то другое.

На следующей неделе я вручил им экземпляр «Посланника», спустя четыре дня Иван позвонил и сдержанно сказал, что книга ему понравилась. Трубку вырвала Маша и засыпала меня своими восторгами. А еще она сообщила, что скоро поедет с гастролями по Европе, поэтому предлагает принести побольше книг, чтобы она могла раздавать заграничным любителям русской культуры. Встретились мы с Иваном да Марьей в особнячке, который делили между собой духовный центр с православным кафе. Пока мы с Иваном ожидали окончания репетиции хора народной песни, я зашел в кабинет с аурокамерой. Вежливая женщина посадила меня в кресло, объяснила принцип действия камеры и предложила запечатлеть мою ауру. Иван в сторонке иронично наблюдал за нами. Я согласился и принялся мысленно произносить Иисусову молитву. Женщина сфотографировала меня, включила компьютер, и тот выдал цветную фотографию и бумажную распечатку.

— Вы молились во время съемки? — спросила дамочка, рассматривая фотографию.

— А как же, — подтвердил я.

— В таком случае, получите фотографию вашей молитвы.

На снимке моя голова была окружена радужным ореолом, а из области сердца исходила оранжевая стрела, устремленная вверх. В районе ключиц стрела будто прерывалась, цвет ее наполовину ослабел…

— Наверное, вы давно не исповедовались? Видите, вашей молитве что-то мешает, это должно быть неисповеданные грехи.

Я вспомнил, что не был на исповеди больше месяца и сокрушенно кивнул: вы правы.

— А вот, что нам сообщает компьютерная расшифровка. Так посмотрим. Человек вы миролюбивый, наделены мистичностью, стремитесь к совершенству духовной жизни. Что еще… Не смотря на природную общительность и социальную активность, вынуждены убегать от людей в поисках одиночества и покоя. Верно?

— Пожалуй что так, — снова кивнул я.

— Так, так, — полушепотом добавил Иван. — А можно и мне?..

— Мужчины, я вас обыскалась! — Ворвалась в комнату розовая от возбуждения Мария в красном бархатном платье до пят. Всегда тихий мелодичный голос её звучал в тот миг необычайно богато и мощно, будто через усилитель. Особенно удались низкие частоты.

— Машенька, умоляю: не понижай на нас голос, — попросил Иван, как всегда скривившись от громких звуков.

— Мария, да вас не узнать! — воскликнул я. — Что у вас с голосом?

— Просто, Алеша, я сегодня хорошо распелась. Наш руководитель заставил меня прокачать три октавы моего регистра. Дашеньки с вами нет, так понятно. Ладно, ничего, мы подождем. А что у нас с вашими книгами? — Она обернулась к ауро-фото-даме: — Алеша у нас талантливый писатель!

Я протянул Маше пачку книг. Она задумчиво полистала одну, другую…

— Мы, кажется, придумали, как нам поступить. Лешенька, вы распишитесь тут внизу, а я сама буду вписывать кому и за что. Договорились?

— Конечно, Маша, — кивнул я, подписывая все десять книг. — Кстати, можете взять эту ручку, чтобы цвет чернил не выдал нашу маленькую хитрость, — сказал я, протягивая ей дорогой инструмент марки «сенатор».

Вернувшись из гастролей, Мария позвонила мне и пригласила в гости. С розами и тортом вошел я в гостеприимный дом. Иван с гитарой в руках сидел за столом с бородатым мужчиной, они спорили, выпивали, закусывали и пели. Мария протянула мне альбом фотографий, подсела ко мне поближе и приступила к творческому отчету о проделанной работе.

— Это мы в Швейцарии. После выступления нас пригласили в детский хоспис. Видите, дети все лысенькие, это их от онкологии облучали. А вот этому глазастому мальчику я от вашего имени вручила «Посланника». Вы не представляете, как он обрадовался! Перед завершением гастролей мальчик позвонил мне и сказал, что книгу вашу прочли все русские дети, а иностранцам он лично переводил. Вы знаете, дети признались в том, что книга подарила им надежду, и они перестали бояться смерти.

Она перевернула несколько страниц.

— А это Дания. Наше выступление в самом большом концертном зале в Орхусе посетила сама принцесса Александра. Там летняя королевская резиденция, и она как раз скучала в этом захолустном городке — а тут и мы, веселые и голосистые. Лешенька, она такая краси-и-ивая, молоденькая! Её называют северной Дианой, она всеобщая любимица. Так я ей подписала вашу книгу! Её высочество обещали прочесть, после перевода, разумеется.

На следующей фотографии женщины в кокошниках окружили невысокого мужчину в сюртуке, заискивающе поглядывая на кумира.

— А этого красавчика узнаете? Да, да, мэтр Карл Лагерфельд, собственной персоной! Как он заговорил о своем особом уважении к русской культуре, так я ему вашу книгу р-р-раз: держите, мэтр, один из лучших образцов русской культуры. Он уважительно так принял дар, обещал прочесть, чтобы непременно разгадать тайну русской души. Еще он сказал, что у него огромная личная библиотека в триста тысяч томов, и ваш «Посланник», Леша, займет в ней почетное место!

Пальчик Марии, без маникюра с коротко остриженным ноготком, забарабанил по фотографии полной дамы в огромных бусах и серьгах.

— А эту дамочку узнаете? Монсеррат Кабалье.

— Ой, Машенька, прекрати ты это буржуазное низкопоклонство! — подал реплику Иван под одобрительное кивание бородача. — Твой голос не хуже, а уж то, что ты поешь со сцены, на порядок выше её чуждого нам репертуара. А за этот её хит «Сын луны» я бы как за убийство и колдовство к уголовной ответственности привлекал.

— Ванечка, не будь таким строгим, она же не виновата, что не в России живет. Так, Леша, я и Монсеррат привлекла к разгадке тайны русской души с помощью вашей книги. Да еще, нас водили в три православных храма, я в приходские библиотеки тоже пожертвовала ваши книги. Ну что, вы довольны моими гастролями?

— Мария, я просто ошеломлен, — лепетал я, заливая смущение крепчайшим французским кофе. В наступившей тишине раздался тихий голос хозяина дома:

— Кстати, отец Филофей, познакомьтесь, пока супруга даёт мне возможность вставить слово. Этот молодой человек — мой партнер по бизнесу и писатель Алексей.

Иеромонах выглядел вполне обычно: традиционно потертый подрясник, длинная нечесаная борода, живот, именуемый в поповских кругах «походным аналоем». Только что-то в его поведении, образе речи и, пожалуй, во взгляде — все-таки выдавало его необычную биографию. Я по своей журналистской привычке приступил к допросу. «Подозреваемый» не стал препираться, а к моему удивлению сразу во всем сознался:

— Мне довелось стать невольным слушателем вашего с уважаемой Марией разговора. Я бы со своей стороны так же мог быть вам полезным в распространении вашей книги заграницей. Видите ли, мой родитель проживает в Париже, как, впрочем, и в Берне, и в Праге и Риме. Вот взгляните, какой у меня заграничный паспорт.

Он извлек из сумки документ и открыл, я прочел: барон Фридрих фон Беем-Баверк. Потом перед моим носом открылся еще один паспорт, уже российский, а там значилось нечто другое: Игорь Ильич Васильев. Единственное, что объединяло оба паспорта — фотография владельца, того самого, который в настоящее время давал показания.

— Видите ли, я воцерковился в Швейцарии, у меня и духовник из Зарубежной православной церкви. — Монах запнулся и извиняющимся тоном произнес: — Только прежде чем раздавать вашу книгу, мне бы с ней ознакомиться… Вы не против?

— Конечно, отец Филофей.

— А у нас еще остались две ваши книги, — сказала Маша, — я вам сейчас, батюшка, дам одну.

Монах взял книгу и отпросился почитать в соседнюю комнату. Пока мы с час-полтора проговорили с Марией, потом Иван вспомнил, что он мне должен вручить очередной «транш» в наличных, долго пересчитывал купюры, вероятно, демонстрируя жене свою деловую аккуратность… И тут в дверях появился отец Филофей с «Посланником» в руке.

— Алексей, знаю, что похвала мужу православному не полезна… Но это, — он взмахнул книгой, — то, что сейчас очень и очень нужно! Чистая, как слеза, и крепкая, как старое вино, вера — всё это прямо лучится с каждой строчки. Отлично, Алексей, помоги вам Господь! Так что я с удовольствием буду участвовать в распространении вашей книги. Можете для начала передать мне пачку? Я только что вспомнил, на днях звонил мой духовник, схиархимандрит Николай, так он обещал приехать в Варшаву, куда меня владыка посылает с дипломатической миссией. Тогда я и ему дам почитать, скажем, три экземпляра, чтобы он своим раздал. А у него приходы по всему миру: Варшава, Прага, Париж, Лиссабон, Рио — и всюду большой дефицит современной православной литературы. Так как, Алексей, благословляете?

— Бог благословит! Конечно, конечно! — кивал я, готовый от смущения сползти под стол. Но в этот момент мне на помощь пришел Иван, разразившись гитарной балладой про войну.

В завершение вечера встречи, отец Филофей «попотчевал» нас одной историей про своего духовника, которых в его героической службе во славу Божию было немало.

— Задумал как-то отец Николай отдохнуть. Все-таки ему под восемьдесят, а приходится жить в самолетах. Постоянные разъезды… Уехал к знакомому прихожанину в глухую французскую деревушку, поселился в домике на отшибе и ушел в затвор. Проходит пять дней, стучат в дверь. Отец Николай не открывает. Следующим утром спозаранку опять стучат и кричат: «Спасите моего ребенка, он умирает!» Ну тут батюшка не выдержал, открыл дверь и увидел женщину с ребенком на пороге, а за ее спиной еще двоих больных. Он их окрестил, взрослых исповедал, всех причастил и соборовал. Больные выздоровели. И с тех пор потянулись к нему со всей округи больные и бесноватые. Человек сто, а может и больше, отец Николай исцелил и обратил в веру православную. А местные-то крестьяне храм построили и попросили его освятить. Так ему и туда приходится заезжать, и меня просит, при случае наведываться. Его там называют «наш русский святой».

— Это для него, вашего батюшки Николая, доставал я «Ромео и Джульетту дэ Люкс»?

— Да, Иван, для него, — смущенно отозвался монах. — Кстати, он благодарил и просил еще три коробочки… А? Нет?

— Отчего же нет, для такого человека найду, — кивнул Иван, выпятив губу.

— Простите, господа братья и сестры, — опустив глаза сказал отец Филофей, — но батюшка и сам не скрывает… Есть у него неизжитые страсти: гаванская сигара после воскресной трапезы, клавесин Баха и, простите, поздний «Пинк Флойд» и ранний «Би Джииз».

— Ну что ж, во всяком случае, в отсутствии вкуса его не упрекнешь, — сказал Иван. — Мне эти страсти и самому не чужды… А вот отцу Николаю, святому практически человеку, не мешает это в его подвижничестве?

— Насколько мне известно, нет, — ответил задумчиво монах. — Скорей наоборот, помогает располагать к себе светских людей из неверующих. Видит француз или немец, что батюшка не чужд знакомых страстей, не превозносится, не призывает на их головы гнев Божий, не тащит их на костер инквизиции — наоборот, любит и пошутить, и вкусно поесть, и вина хорошего выпить — тут сразу и доверие к нему, и всяческое уважение. И потом… батюшка умеет, когда нужно, сгруппироваться, взять себя в ежовые рукавицы и всё — другой человек. И потом, он более полувека держит трехчасовую ночную молитву за нас с вами — а это самая трудная работа, я вам скажу… Понимаете, каждую ночь, независимо от состояния здоровья, усталости, местонахождения — вот так брать себя за шиворот и повергать пред Господом в покаянной молитве!.. В этом, собственно, его тайная сила…

— Видимо, вам, зарубежникам, на самом деле больше прощается, пропорционально, так сказать, концентрации искушений, — изрек Иван, повторив позу Роденовского «Мыслителя».

— Видимо, — кивнул монах. — Как говорится в Писании «где умножается беззаконие, там изобилует и благодать Божия». Во всяком случае, именно Зарубежная церковь первая причислила к лику святых царя Николая Александровича. Кстати, отец Николай был одним из последовательных сторонников канонизации Государя. Он меня поругивал за мои политические взгляды. Я больше как-то симпатизирую конституционной демократии.

— Батюшка, дорогой, да вы что! — воскликнул Иван. — Как это, имея такого небесного заступника, как преподобный Филофей, который сказал: «Москва — третий Рим и четвертому не бывать»… Как это, быть наполовину дворянином и притом наполовину русским, и не стать монархистом — этот нонсенс! Ведь монархия во главе с Божиим помазанником будет в последние времена тем самым апокалиптическим Удерживающим силы зла во вселенском масштабе. Нет и нет, дорогой вы мой! Не дадим вам погибнуть, но спасем от вашего заблуждения! Правда, Леша?

— Истинная, — кивнул я.

— Кстати, вы же у Алексия читали в «Посланнике», — тыкал громовержец длинным перстом музыканта в мою книгу в руках монаха, — читали о крестном ходе в честь годовщины убиения Царской семьи? Он ведь не умозрительно пришел к монархизму. Не читая этих наших еретиков доморощенных профессоров академических, которые люто ненавидят Царя-мученика и боятся прихода грядущего Царя… Знают, иудушки, что не жить им в России при будущем Царе, знают, что нынешняя халява для них кончится, сбегут за бугор… А наш Лешенька преодолел страх толпы, насмешки окружающих и собственных демократических тараканов в голове — взял вашу зарубежную икону Царя и своими ногами потопал на крестный ход! И там уже всем своим существом прочувствовал и принял святость Государя нашего Николая Александровича. Ведь сколько там чудес случается, сколько икон мироточит, как народ православный лицами сияет! Я прав, брат мой Алексий?

— На все сто! — отозвался я.

— Так, Маша, так, Леша, на днях будет Государев крестный ход. Так мы этого нашего глубокоуважаемого монаха возьмем за браду и, зажав с трех сторон, чтобы не трепыхался, поведем к солнцу правды.

— Ой, отец, что-то ты сегодня раздухарился не по чину, — громко прошептала своим меццо-сопрано Мария, поглаживая супруга по взъерошенной голове.

— А вот по чину! — взревел Иван и, поймав себя на ненавистном шумоизрыгании, съежился и затих. — Простите…

— Полностью поддерживаю мнение предыдущего оратора, — сказал я и повернулся к монаху: — Отец Филофей, на самом деле, давайте сходим на крестный ход, и сразу всё сами поймете. Сердце подскажет. Ведь только этим органом и можно что-то серьезное понять. Там настолько явно Господь Государево семейство прославляет, только мертвый не поймет. Так вы не против?

— Нет, не против, — сказал монах. — Я очень благодарен вам. И, знаете, я немного завидую вашей решительности. Да, я пойду с вами на крестный ход. Да…

— Слава Богу, — прошептали в унисон все остальные.

Следующим утром я сидел в Свято-Данииловом монастыре в крошечном скверике у крепостной стены и ждал, когда из здания, что напротив Троицкого собора, выйдет отец Филофей. Передо мной в лучах солнца над цветочной клумбой летали пчелы, малыш на коленях мамы что-то радостно лепетал на своем младенческим языке, понятном только ему и маме. Вышел монах и, взмахнув широкими рукавами подрясника, аки орел крылами, подошел, благословил и присел рядом. Я вручил ему пачку книг и внезапно спросил:

— Батюшка, вы заметили, мои издатели не удосужились начертать на титуле книги владычного благословения?

— Да, заметил, — кивнул он. — Только в предисловии и в тексте есть слова о благословении старца духоносного, разве этого не достаточно?

— Для нас с вами, кто знает, что такое благословение старца, — да. Но есть еще чиновники фарисейского плана, так они вздумали требовать благословение архиерея. Как вы думаете, ваш начальник, не мог бы дать такую бумагу?.. Помните, у Булгакова в «Собачьем сердце» профессор Преображенский сказал наркому: «Дайте такую бумажку, чтобы была как броня!»

— Даст, — уверенно кивнул отец Филофей. — Хоть сейчас вынесу. Только… Боюсь, после предъявления такой бумаги с таким благословением, ни один православный человек не подаст вам руки. Меня за помощь владыке уже выгнали из трех монастырей, это словно печать касты неприкасаемых. Нашего начальника называют «московским папой», по аналогии с Римским папой, предводителем католиков. Так что, лучше обратись к другому.

— А что на это говорит ваш духовник?

— Отец Николай сказал: папы разные нужны, папы разные важны, так что работай, только делай всё по совести. Да и никто здесь меня не заставляет делать и говорить такое, что выходит за канонические рамки. Во всяком случае пока, — улыбнулся он.

— На крестный ход идем?

— Обязательно.

На службе Его Величества

Нам это удалось. До последней минуты мучили сомнения: дойдем ли, не помешают ли дела: телефон звонил непрерывно, да и отец Филофей выразил сомнение: отпустят ли с работы. Давненько я так горячо не молился. Но вот мы встретились в метро и поднялись наружу, где яркое солнце залило жаром Старую площадь. На меня последовательно стали нападать тоска с унынием, страх толпы с острым желанием удрать куда глаза глядят, но вот мы встали поближе к подножию памятника равноапостольным Кириллу и Мефодию, подключились к соборной молитве — и сразу смирились. Нас окружали по большей части люди спокойные и доброжелательные.

— Главных противников канонизации царя Николая что-то не наблюдается, — прошептал монах. — Видимо, им не истина Божия интересна, а лишь собственное мнение, которое, как известно, мерзость в очах Божиих.

А вот истина Божия не заставила себя ждать. Не успели мы выстроиться в колонну, пройти по Варварке сквозь череду операторов с видеокамерами, только вышли на простор Кремлевской набережной, как одна за другой замироточили иконы царской Феодоровской Богородицы, зарубежная икона Царственных мучеников и образ Государя Николая Александровича в золотом облачении. Мы бросились то к одному образу, усыпанному каплями мира, то к другому в слезах, то к третьему в росе — они благоухали райскими ароматами, рядом с ними хотелось смеяться и плакать. Монах порозовел лицом и стыдливо промокал слезы на лице, только они снова и снова наполняли вежды и стекали по ланитам на браду.

Вокруг — сияющие лица, дети смеются и тянут ручки к мироточивым иконам, тоненькие девушки с ангельскими личиками подбегают к иконам, прикладываются и растворяются в напирающей сзади толпе, старик с мироточивой Феодоровской встал на газон, к нему устремился людской ручеек, его мягко выпроводил с газона блюститель порядка, тот вернулся в колонну и зашагал чуть впереди нас. «Спаси, Господи, люди Твоя…» — раздавалось слева, «Боже, царя храни…» — распевали басами сзади, «Богородице, Дево, радуйся…» — это уже мы с ликующим окружением. Отец несет на плечах мальчика лет шести, он, вытянув шею, докладывает:

— Пааап, а там еще одну икону целуют.

— Какую, сынок, тебе не видно?

— Кажется, царевича… Да! Его.

— Образ цесаревича Алексия замироточил, — делится с соседями отец.

По дороге мимо нас проехал грузовой автомобиль, в кузове на металлической раме посверкивают начищенной бронзой колокола, веселый отрок дергает за веревки, осыпая окрестности праздничным перезвоном. Только сейчас заметили единственное облако на небе, оно закрывает нас от палящих лучей солнца, от реки тянет приятной прохладой.

Римский воин, сотник Лонгин, увидев потрясающие события во время распятия Христа, когда вся природа рыдала, а земля сотрясалась, произнес: «Воистину — это Сын Божий!» Иеромонах Филофей со слезами на лице воскликнул: «Воистину, Государь с семейством — святые!» Чуть позже, в кафе на Новослободской, куда вместе с нами вошли ликующие изголодавшиеся люди, монах признался:

— А знаете, Алексей, я ведь впервые в жизни вижу чудо мироточения икон. И впервые — эти слезы… Всё-всё, об этом — молчок. Не дай Бог, кто на работе узнает — съедят поедом. В таких случаях надо афонское сокрытие духовного состояния, а то плохо будет.

— Сочувствую, отец Филофей, — сказал я полушепотом.

А в это время, пока мы в молчаливом бесстрастном сокрытии прихлебывали довольно крепкий кофей, вокруг нас то от одного, то от другого столика доносилось нечто открытое и громкое:

— Теперь никакого сомнения — Государя Николая Александровича прославят! На ближайшем соборе.

— А ты знаешь, мне сказали, в храме Христа Спасителя уже пишут на стенах иконы Царя-мученика.

— Как ты думаешь, долго нам еще ждать прихода грядущего Царя?

— Теперь уже скоро. Государя Николая Александровича прославят, а там уже год-два и грядущего жди.

— Уж больно ты скор! Еще должна третья мировая отгреметь.

— А знаешь, я слышал, хотят царя избрать демократическим путем.

— Полная чушь! Не верь. Божие дело либерально-демократическим путем никогда не сделаешь. Тут будет некое вселенское чудо. Никто не будет сомневаться, настоящий царь или слева подсунутый. Все как один скажут: вот он — наш царь-батюшка!

— Один человек мне сказал: мы узнаем царя грядущего по тем слезам, которые по нашим лицам польются. Вот как сейчас на крестном ходе.

Вечером мы сидели на тесной кухне крошечной квартирки отца Филофея, он варил гречневую кашу, я пил французский кофе «оттуда»… И писал в блокнот очень важный документ. На волне всеобщего ликования батюшка загорелся написать обращение к царю грядущему и, так сказать, излить на папирус народные слезы.

По своей скабрезной привычке всё человеческое непременно подвергать ироничному испытанию, я выразил опасение:

— А не будет ли, отченька честный, наш манускрипт подобием того воззвания, коее исчитывалось меж профитроли и бланманже «цветом интеллектуальной эссенции петербургского общества» салона мадам Шерер в суперблокбастере «Война и мир», с подвыванием и закатываем очей к хрустальной люстре: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы…»

— Отнюдь, сыне, — учтиво ответил монашествующий барон, — хотя бы потому, что у нас в меню не глубоко чуждые нашей ментальности профитроли, а своеобыденная родная гречка, которую употребляют в пищу исключительно в России. Итак, «пока свободою горим, пока сердца для чести живы», милостисдарь, начнемте ж писать. А я уж распространю по интернету, будьте уверены.

Откушав гречки с кофием, помоляся да позвдыхав, приступили. И получилось у нас не как задумали, и не как наметили, а вовсе по-другому. Может быть потому, что отсекли суемудрие и позволили ангелу благовестителю продиктовать, а нам — услышать и записать. Так вот оно:

Воззвание православного народа русского к Царю Грядущему

Ваше Императорское Величество, желанный и долгожданный Царь-батюшка! Сердце русского человека переполняется большой светлой радостью от мысли о Вашем скором восшествии на законный кремлевский престол. Мы знаем и верим, что время это близко: «От смоковницы возьмите подобие: когда ветви её становятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето» (Мф.24:32) — наши сердца уже стали мягки и глаза пускают слезы надежды. Мы знаем и верим: Вы, Ваше Величество, уже среди нас, ходите по дорогам Святой Руси в сокрытии истинного предназначения как простой человек, но уже сейчас незримо управляете великой империей, Богом созданной и Богом предреченной Вашей державе. Вы среди нас, Вы с нами — как радостно стучит сердце русского человека от этих слов!

Ваше Величество, целый век народ русский стонет от безбожного ига! Скольких миллионов жертв стоило нам наше предательство Господа Иисуса и Царя-мученика Николая Александровича и ангелоподобного царского семейства! И до настоящего дня растет и растет число этих жертв. Уж вся земля русская пропитана слезами и кровью тех, кто «долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит». Конечно, разум подсказывает: кровью мучеников омывается великий грех богоотступничества, душами мучеников наполняется Царствие Небесное, только сердце жаждет Удерживающего и зовёт Избавителя: «Приди, Государь, и наведи порядок на земле Русской!» Доколе враг будет попирать святую землю, доколе дети наши будут угоняться в рабство мамоне, доколе помраченные существа будут вопить: «Мы состоялись, мы победили, мы задрали подол матушке России!»

Ваше Величество, ей, грядите и грядите скоро! Мы Вас любим, мы Вас ждем.

А ночью, светлой летней ночью, снилось мне, как читает наше воззвание грядущий царь, красивый, нечеловечески умный, сильный верой, волей и телом — и сам проливает слезы пред мироточивыми образами и умоляет Господа поскорей дать ему возможность исполнить свой царственный долг, «ибо народ мой стонет под игом».

Летай, дочка!

Давным-давно, когда моя дочка была маленькой, а деревья в лесу казались ей великанами — нашли мы с ней в лесу эту полянку…Или она позвала нас, а мы услышали, пришли на тихий зов и обнаружили в глубине леса пятно света, окруженное высокими зарослями осоки, ветлы и крапивы. С трех сторон полянку обтекал ручей, чьи дремучие берега и обступали, сохраняя, скрывая солнечный пятачок от досужих любителей костров. На этой полянке мы с дочкой всегда были одни, в компании с друзьями девочки: веселым солнышком, текучей водичкой и густой зеленой травой, и высокими березами, улетающими листьями в высокое синее небо. На этой полянке и мы с дочкой становились ближе и родней. Нам никто не мешал питать души чистым природным светом Божиего мира.

Мы расстелили на упругой траве старое байковое одеяло, выложили из сумки коробку с бутербродами, термос с чаем, Ксюшину старинную фарфоровую куклу с её охранником, велюровым щенком. Дочка навестила ручей, окунув ладошки в текучий водный поток, попросила крапиву не жалить и легонько погладила листочек пальцем, обежала по кругу полянку, остановилась передо мной и хитренько улыбнулась:

— Па-ап, а ты обещал, — она сузила глазки, став похожей на китаянку, — мы шли сюда, а ты обещал рассказать про птичку и про небо. Забыл?

— Ну что ты, Ксюш, разве такое забудешь, — протянул я, плавно укладываясь на спину, принимая классическую позу романтика.

— Расскажи?

Дочка прилегла рядом, устроив легкую пушистую головку на моё плечо, попрыгала на спине, покачалась из стороны в сторону и успокоилась. Мы затихли. И Ксюша и я всегда прекращали движения, разговоры и даже дыханье, когда смотрели в небо. Там, в высокой синеве, клубились белые, голубые, жемчужные облака, над трассерами быстрокрылых стрижей парил печальный коршун. Первому пришлось нарушить блаженную тишину отцу, ведь я обещал девочке небесную историю.

— Не поверишь, дитя, но когда-то и я был таким же маленьким как ты. Сейчас мне кажется, словно это было, ну если не вчера, то где-то в начале прошлой недели.

— Выдумываешь?..

— Не-а, это сейчас тебе представляется, что впереди много, много лет. А когда эти лета и зимы пройдут, ты однажды оглянешься и увидишь: жизнь пролетела со скоростью вон того стрижа, — показал я рукой в небо. — Вжжиик — и нету!

— А я так не хочу!

— И правильно, не хоти, только не щекотай мою беззащитную руку своей вероломной прической-разлетайкой. Лежи спокойно и не мешай отцу родному улетать в воспоминания счастливого детства.

— Не буду, ворчушка…

— Слушай дальше, дочь. Слушай и трепещи. Итак, представь себе: я такой же как ты, маленький и непослушный ребёнок, только мужского пола. Недалеко от нашего дома был парк, а там стояло огромное колесо обозрения. Однажды в праздник отец посадил меня с собой в кабинку этого циклопического колеса, и медленно-медленно мы поднялись в самое синее небо.

— Тебе не было страшно?

— Было, конечно, только потом, когда мы вернулись на землю. А там, на самой высоте я забыл обо всём на свете и просто замер от восхищения. Ты только представь, Ксюша: внизу копошатся крошечные человечки, под нами покачиваются высокие тополя, летают качели, лежат квадратные павильоны, ползут дорожки со скамейками. Дальше — кудрявые кроны деревьев, крыши и башни домов. Это с одной стороны… А с другой: серебристая вода могучей широкой реки с кораблями, баржами, лодками. За рекой до самого горизонта — сёла с игрушечными домиками в зеленой пене садов, рыжие поля, синие перелески. Над горизонтом — голубоватая дымка, оттуда поднимается вверх небесная синева и простирается до самой высокой-превысокой высоты. И вдруг я увидел птиц. Они летали под нашей кабинкой, вровень с нами, выше нас, а над нашими головами — вот как сейчас — висел почти неподвижно в синей вышине коршун. Знаешь, он взлетел в небо, там расправил крылья, поймал восходящий поток воздуха и поплыл словно корабль по реке, оставаясь при этом на одном месте.

— А я знаю, он там летает, чтобы с высоты найти мышку и броситься вниз, и съесть!

— Ну да, конечно, — вздохнул я, должно быть жалея мышку. — Только сейчас не об этом речь.

— А о чем?.. эта самая… речь?

— В тот миг, когда я поднялся в кабинке колеса обозрения высоко в небо и увидел птиц…

— …И ты тоже захотел как они?

— Да! Я так сильно захотел летать! Чтобы взмахнуть крыльями, подняться в небо и оттуда смотреть на землю, парить на крыльях в потоках воздуха, лететь за горы и поля, за моря и океаны… Слетать в Африку к белым носорогам, в Южную Америку к команданте Фиделю, в Австралию к кенгуру, в Океанию к дикарям, что съели Кука; в Китай, чтобы пролететь над Великой китайской стеной, на Камчатку, чтобы пройти сквозь дым вулкана…

— А зачем?.. Тебе что, со мной на нашей тайной полянке плохо?

— Хорошо! Еще как хорошо! Особенно с дочкой… Но я сейчас не об этом, Ксюша. Ты пойми, мне тогда было необходимо хоть иногда летать! Как птицы — свободно и очень высоко. Я рассказывал об этом отцу, друзьям, школьным товарищам, друзьям во дворе — но никто меня не понимал, все только насмехались. И только одна девочка — один единственный человечек на всей земле — меня понимала. Знаешь, она была чем-то немного похожа на тебя: такая же светленькая, тоненькая…

— А как её звали?

— Лена, Леночка. Она была похожа на ангела, а еще на стрекозу и, пожалуй, еще на бабочку… Мы с ней могли часами сидеть на обрыве над рекой и молча смотреть на реку, на облака, на поля в далекой голубоватой дымке, на птиц… Только с той худенькой девочкой с большими глазами я мог говорить о стремлении летать как птица. Хоть Лена была еще маленькой, но в ее детском сердечке жила большая материнская любовь. Знаешь, такая, чтобы относиться ко всем людям, как к своим детям, и любить всех детей, всех людей и жалеть их. Помнится, я всегда боялся при ней сказать что-нибудь грубое. Ведь мальчишки во дворе, когда играли, позволяли себе довольно грубые слова, а при Лене я не мог даже мысленно произнести что-то грубое. Она никогда ни о ком не говорила плохо и вся была подобна ангелу.

— А сейчас? Где Лена сейчас? Какая она?

— Не знаю. Первым уехал их города я, потом узнал, что и Лену увезли куда-то очень далеко, может даже за границу, в Германию, ведь она была обрусевшей немкой. Но это неважно! Эта прекрасная девочка до сих живет со мной, в моей памяти, в воспоминаниях детства. Наверное и обо мне вспоминает. Разве можно забыть, как мы с ней лежали в траве и смотрели на звезды? Как мысленно летали вместе с птицами высоко в небе?.. Как в мечтах погружались в океанские глубины и, вцепившись в плавник дельфина, разгоняли стайки серебристых рыбешек, кружили вокруг огромного кита и белой акулы, опускались на песчаное дно, разглядывая лобстеров и креветок, мурен и морских ежей… Э, нет, такого вовек не забыть.

— Паап, а почему об этом говоришь только ты? От других я о полетах в небо и птицах не слышала.

— Трудно сказать, Ксюша. У каждого человека это по-разному.

— А у тебя как было?

— У меня всё началось в десять лет. Я увидел в храме икону Страшного суда. Ну, знаешь, там изображают мучения грешников в аду, черных бесов и прочие страсти.

— А-а-а, видела. Но я что-то не испугалась.

— Это потому, что тебя с младенчества причащают. У тебя, дочка, иммунитет против ада. А меня такой страх пронзил, будто я сам в ад попал. Тогда обратился к Спасителю — Он смотрел на меня с главной храмовой иконы, протягивал ко мне руки и звал к Себе. Я попросил Его взять меня в Царствие небесное. С тех пор Господь стал вести меня по жизни.

— Как вести?

— Примерно, как мы с мамой Дашей тебя, дочку нашу, ведём.

— Вроде воспитания?

— Да-да, вроде того. Меня стало увлекать всё, что приводит человека в Царство небесное. А то, что отвлекает, становилось неинтересным и даже противным. Помнишь, я тебе рассказывал, преподобный Варсонофий Оптинский говорил о том, что душа человеческая перед рождением водится ангелом по Царствию небесному. Зачем, спрашивается? Как ты думаешь?

— Наверно, чтобы душа запомнила. Как в школе нас водят на экскурсию. Так лучше запоминаешь урок.

— Правильно! Душа человека запоминает райские красоты и потом всю жизнь стремится обратно, домой, в рай. Наверное и у меня поэтому душа хочет улететь подальше от земли, повыше в небо. Когда я вырос, стал искать в книгах персонажей с таким же стремлением летать. Сейчас, погоди, — я достал из кармана сумки записную книжку, — я тебе прочту.

— Это твоя волшебная книжечка?

— Да, волшебная. Послушай какие необычные слова я выписал. «Кто даст ми криле, яко голубине? И полещу, и почию» (Пс. 54.7) — это из Псалтири царя Давида. Макарий Египетский: «Случается человек бывает восхищен молитвой, и ощущает он такую неизреченную радость, что всецело восторгается летящий и восхищенный ум его». А вот из Симеона, он был великим молитвенником, мистиком и созерцателем, послушай: «Как бедны все слова земные! Ибо где человек тот скрылся, Кто, пройдя этот мир, унесся За пределы всего, что видим?..» Понимаешь, ведь святые в молитве своей уносились в Царство Небесное. Это самый высокий и стремительный полёт! А вот слова очень строгого святителя Василия Великого. Уж его-то меньше всего можно заподозрить в пустой мечтательности. Он именно в молитве летал. Послушай, то он советует: «Начиная молитву, оставь себя самого, жену, детей, расстанься с землею, минуй небо, оставь всякую тварь видимую и невидимую и начни славословием все Сотворившего». Видишь, «расстанься с землей» и даже «минуй небо» — то есть в своем молитвенном полете он улетал выше звезд, выше ангельских чинов — в те высоты, где живет сам Бог!

— Ничего себе! Я еще так не умею. Когда молюсь, я стою на полу и коленкам больно.

— Я тоже не могу. Но стараться-то мы должны! Ведь на то и даётся полёт, чтобы с каждым разом взлетать всё выше и выше.

— Паап, а ты что и сейчас летаешь? Как тогда, мальчиком? Ты летаешь с птицами?

— Еще как! Да и ты тоже… Вот сейчас, когда ты смотришь на небо, разве ты мысленно не поднимаешься на высоту, к тем стрижам, к тому грустному одинокому коршуну?

— Ну, не знаю… Я просто смотрю и мне это интересно.

— А ты попробуй! Представь себе, что ты взлетела и поднялась к стрижам. Они очень быстро летают! И ты вместе с ними несёшься со скоростью триста километров в час, так, что у тебя в ушах свистит набегающий ветер. Они принимают тебя в свою компанию, ты ловишь букашек клювиком и делишься добычей со стрижами, ведь им нужно кормить птенцов. А птенчикам нужно много-много есть, чтобы вырасти до августа и улететь с родителями далеко в Африку на озеро Чад, где водятся большие крокодилы и обезьяны. Они как прыгнут!..

— А давай слетаем к нашему грустному коршуну!

— Конечно давай! Мы помахали крыльями стрижам, набрали высоту — и вот уже осторожно подлетаем к большой птице.

— Почему осторожно?

— А чтобы не помешать его охоте. Ведь он кормится охотой. А мы с тобой птицы вежливые и разумные, и не можем позволить себе нарушать законы природы, так ведь?

— Ага. И что, вот мы уже полетели. А дальше чего?

— Сперва нужно поплавать в струях воздуха, найти подходящий поток и замереть, зависнуть. Ты как, нашла себе подходящий поток воздуха?

— Нашла. Он меня как водичка в ручейке обтекает и держит на высоте.

— Молодец. А теперь не спеша посмотри вниз и окинь острым глазом этот лес, нашу крошечную полянку, этих двух чудаков, которые лежат на спине и смотрят в небо.

— Вижу, вижу! Только они совсем даже не чудаки. Они, то есть мы, правильные люди. Правильные, потому что умеем летать. Мы с тобой люди-птицы!

— Птичка Ксюша, а тебе еще не хочется поклевать бутерброд?

— Ну, папа, давай еще полетаем! Это так здорово! Если мы забрались так высоко, то может, слетаем к морю?

— Ладно давай по-быстрому. Держи курс на юг. Видишь, там, внизу: под нами медленно проползают кудрявые зеленые леса, золотистые поля, белые линии дорог. Вот река заблестела. А что там за широкие поля?

— Это, наверное, степь. Правда ведь?

— Ну да, это донские степи, по ним ползают комбайны, собирая урожай пшеницы. А вот на горизонте за горами что-то такое длинное сверкнуло, видишь? Что это?

— Море! Синее-пресинее море. Я знаю, ты меня туда возил, и мы купались в соленой воде.

— Да, Ксюша, это Черное море. Давай спустимся на какой-нибудь теплый, в сухих зеленых водорослях камень и немного отдохнем. А то ты меня загоняла, старого и больного орла.

— Птица-папа, а тебе слабо, в море нырнуть? Может, поймаем какую-нибудь селедку?

— О, чувствую, дочь наша Ксения Алексеевна нагуляла птичий аппетит. Ведь птицы съедают столько корма, сколько сами весят. Давай, быстренько, со скоростью мысли возвращайся обратно, приземляйся на эту полянку и мы тебя покормим.

— Паааап, как здорово мы с тобой полетали! А я сама так смогу?

— Конечно. Ты уже научилась. Теперь ты в любом месте, даже дома в постельке, даже в школе за партой или во дворе на качелях, когда захочешь, сможешь взмахнуть крыльями и подняться ввысь. Только немного подучи географию, чтобы не заплутаться. А то улетишь в Австралию, а как обратно домой вернуться не знаешь. Так что почаще открывай атлас и путешествуй мысленно по картам. Ведь, когда мы вернемся в Небеса, там у нас скорости полета будут самые высокие. А какая самая большая скорость?

— Скорость мысли? Так ведь?

— Правильно, мой юный пилот. Правильно, моя маленькая птичка.

— Чего это я маленькая? — надула она губки. — Если я даже летать уже умею?

— Ох, милое дитя, не торопись взрослеть. Прошу тебя… Взрослые так легко, как ты сегодня, не поднимаются в небо.

— У взрослых крылышки старенькие?

— Ну да, если вообще они есть. А ты летай, дочка, летай! Молись и летай. Наша с тобой конечная остановка — в Царстве Небесном.

— А мы туда возьмем нашу маму, бабушку, друзей? А то без них будет скучно.

— Конечно, возьмем. Вспомни, что говорил нам с тобой Серафим Саровский: «В последние времена каждый верующий за собой в Царство Небесное по сорок человек возьмет». Только для этого надо научиться не только себя в Небеса поднимать, но и этих сорок пассажиров. То есть крылышки твои, дочка, должны быть сильными, как у большого самолета-аэробуса. Представь себе, ты сидишь за штурвалом самолета, за твоей спиной, в салоне, сидят и смотрят в иллюминаторы сорок пассажиров. Они едят, пьют, разговаривают и полностью тебе доверяют. А ты — не сама, а с Божьей помощью, конечно, — поднимаешь тяжелый самолет в небо и направляешь его в самую высокую высоту — в Царство Небесное.

— А я смогу?

— Конечно! Только молись и летай каждый день. Пусть твои крылышки растут и набирают сил для самого главного полета. Молись, дочка, и летай!

Игоисты, имитаторы

Разговор тот запомнился надолго, неверный мой разум возвращался к нему снова и снова. Я и сам кое-что подозревал, истязая себя тысячей сомнений, но когда тебе опытный священник вот так бесстрастно изложит причины и следствия со всеми необходимыми ссылками на Святых отцов — это действует, как откровение.

Но сначала, как водится, предыстория. Та самая Света, которая перед отъездом Холодова на Афон, выпрашивала виноград прп. Симеона Сербского для рождения ребеночка; та самая Света, которая еще в школе сидела за одной партой с Сергеем и «заразилась» от него любовью к литературе, — вот это огромное явление с таким светлым именем была ко всему прочему писателем в широком смысле этого мужского слова. Сергей еще в юности разглядел в существе ее психики огромные каверны с язвами, поставил ей нелицеприятный диагноз «сумасшедшая идиотка», что послужило его благословением практических занятий словесностью. По мнению Сергея, писать нечто стоящее способен лишь ненормальный, то есть, личность, выходящая за рамки общепринятых норм, — а это либо гений, либо маргинал. Так как гении случаются раз в сто двадцать лет и один на сто пятьдесят миллионов, то нам остается быть с рождения — или стать по мере взросления — сумасшедшими.

Мало того, что Света сама настрочила восемьдесят романов и полтысячи стихотворений, она повсюду «пропихивала» сочинения Сергея, которые он писал не для ширпотреба, а для «человека ищущего и думающего не так как все». Мне приходилось читать философские труды друга, но где-то на десятой странице, пробираясь сквозь бурелом тяжеловесных фраз, я ощущал легкое головокружение, чуть позже сильную усталость, потом впадал в обморочный сон. Сам-то Сергей писал книгу, раздавал в виде рукописи друзьям и на другой день терял интерес к написанному, занимаясь реализацией новых идей, которых у них была тьма тьмущая. Зато Света бегала по издательствам, журналам, блогерам и всюду размахивала рукописями Сергея, объявляя его гением тысячелетия. Чаще всего ее выгоняли, но две книги и четыре публикации в журналах все-таки пробить удалось.

Однажды, не смотря на объемный живот, влетела она птичкой легкокрылой сквозь всегда незапертую дверь квартиры в кухню, где мы с Сергеем мирно пили каждый своё, и сходу прозвенела:

— Та-ак! Сергей, Леша, пишем синопсис и бежим на Арбат, там дают по тысяче долларов за штуку, а если примут, то пять тысяч за роман в восемь авторских листов!

За час-полтора мы с Сергеем набросали по три синопсиса и поехали на Арбат. В издательстве, по всему видно, только что созданному, нас направили в зал, где за столами люди в очках принимали тексты. Света усадила нас за соседние столы и сразу, выпятив живот в качестве аргумента, объявила гениями, к которым необходимо отнестись с особым почтением. Юноши лет до двадцати пяти пробежались глазами в дымчатых очках по нашим творениям и почти хором сказали:

— Очень неплохо, чувствуется опытная рука, но!.. Господа, где эротика, где насилие, где экшн? Вы что, забыли завет Марининой: «трупы нужно раскладывать по страницам романа рав-но-мер-но». А где ваши трупы? Где столь желанная читателям расчленёночка, лужи ярко-алой кровушки, протяжные вопли? Сейчас без этого «джентльменского набора» не издается ни одной книжки. Пожалуйста, дополните сюжет клюковкой, сразу расписывайте до восьми авторских листов и приходите за гонораром. Считайте, тест прошли.

Света с видом победителя похлопала нас по плечу, взяла такси и укатила. В воздухе осталась висеть фраза «Что бы вы мужики без женщин, делали?» и облако аромата «Шанель». Аромат Сергей до последней молекулы втянул ноздрями, а на вопрос ворчливо ответил: «До сих пор бы в раю блаженствовали». С чувством полного хаоса в душе направились мы к отцу Сергию домой. Услышав нашу синоптическую историю, он поднял руки и сказал:

— Нет! И не просите. Благословения не дам. Ишь чего захотели: трупы с порнухой, и чтобы равномерно!..

— Батюшка, но для нас это возможность заработать! — воскликнул Сергей.

— У одного из апостолов, помнится, был такой же аргумент, и как всё закончилось! Знаете что, парни, если вам нужны деньги, приходите ко мне, я буду выдавать по пяти тысяч рублей в месяц из своих личных сбережений. А сами давайте-ка пишите только православные книги. Душеполезные! И чтобы никаких иудиных синопсисов!

— Батюшка, но вы посмотрите, как нас издают наши издательства. Вон у Лешки — отказ за отказом.

— Но все-таки семь книг он издал!

— Да, чудом, — кивнул Сергей. — Да, но не благодаря, а вопреки!

— А вы как думали, — тихо произнес священник, устало присев к столу, — всё истинное всегда пробивается сквозь сорняки с трудом, с мучениями, на грани жизни и смерти. Времена-то последние! Грех, если его не исповедают, накапливается, передается от поколения к поколению. Человечество с каждой минутой все более демонизируется. Да, святые нам обещали перед концом расцвет Православия, но ведь на малое время. И царь будет у нас, но опять же, после третьей мировой войны, в которой погибнет половина человечества. Вы, ребята, воины духа! Причем, бьётесь на передовой. Вам — первые пули и осколки, вам — самые тяжелые контузии и ранения. И только Господь вас убережет от верной смерти и никто больше.

И потом, отцы пустынники и жены непорочны (незримо здесь и повсюду сопутствующие), почему вы непрестанно забываете об отзывах на ваше творчество ваших читателей? Ведь именно для них вы живете и принимаете вольные и не очень мучения, именно для озарения их душ светом Истины вы пишете. Знаю, знаю, старец Фома не очень-то приветствовал осыпать вас похвалой, но в иные минуты, подернутые тленом уныния (как сказал-то, а!)… Короче, вот вам пачку отзывов на ваше творчество, пробегитесь глазками и верните.

— Откуда у вас столько? — выпучил глаза Сергей.

— Да вот, несут чада возлюбленные. А я в папку складываю. До поры, до времени…

Мы с Сергеем взяли каждый свою пачку и пролистали. Батюшка присел к столу и включил компьютер. В молчании прошло не меньше часа. Некий анонимный благожелатель собрал рецензии со всех сайтов интернета, добавил письменные и даже несколько устных, с указанием, кто, где, в какое время сказал. Необычно велика оказалась география: Россия — от Владивостока до Бреста, от Сочи до Мурманска; Украина, Казахстан, Кипр, Сербия, Польша, Франция, Германия, Израиль, Дания, Португалия, Северная и Южная Америка; возраст — от 11 до 75 лет, социальный и национальный состав — во всём их разнообразии. Читатели не только хорошо отзывались о моих книгах, но и благодарили за открытие для себя Православия, не как скопища догм и страха перед суровым Богом, а как единственный источник истинной радости, райского света и надежды на блаженство в Царстве небесном. На глаза наворачивались слезы, я останавливал их у самой кромки усилием воли, воспоминанием своих грехов и благодарением Бога. Наконец, оторвался от распечатки.

Сергей, криво улыбаясь, глядел на меня, прекрасно зная, что со мной творится. Стопка бумаги в его руках была гораздо тоньше моей, и в этом я увидел предвестие надвигающейся ссоры. Но коллега только дернул головой, смахнул иронию с лица и сказал:

— Батюшка, а вы заметили такие слова: «почему ваших книг нет в продаже?», «да что у вас там, в столице творится, может, пора собирать новую рать Минина и Пожарского и идти на Москву, освобождать от нынешних ляхов?», «обратитесь к Святейшему, пусть он даст указание издать нормальным тиражом» и все в таком духе.

— А как же издатели, — не утерпел я, — разве они не обязаны издавать то, что благословил Бог?

— На словах обязаны и даже издают. Только вот кто им дает благословение? У них свои карманные архиереи-благословители, прости Господи. Не зря же пророчил святитель Феофан Полтавский, что Царь грядущий по интронизации оставит лишь двух архиереев. У них, как в этом вашем арбатском издательстве, всё отлажено, на поток поставлено. А цели, что у «наших», что у арбатских — отнюдь, не спасение души, а прибыль, деньги, ну, и для авторов — тщетная слава.

Священник подошел к стеллажам, показал на ряд книг.

— Видите, эту продукцию? Несут мне энергичные дамочки. Беру, читаю… где-то на десятой странице наступает предел терпения, ставлю на полку. Хоть желание выбросить в мусоропровод — огромное. Я теперь этим дамочкам протягиваю карандаш и прошу прежде, чем мне предлагать книгу, подчеркнуть те места, где есть правое прославление Христа Спасителя. И, знаете, ни одна из них ни одной книги мне больше не приносила.

— Скажите, отец Сергий, — опять не удержался я, — ведь перед вами каждый день проходят сотни людей, в том числе немало и этих… Скажите, им не страшно?

— Страшно им только деньги потерять. А Бога, Леша, они давно не боятся, потому что в Бога не верят. А сейчас давайте вспомним главное. Какой сейчас исторический период?

— Либерально-демократический?

— Вот, что сказал Императору Павлу Вещий Авель:

«О судьбе же державы Российской было в молитве откровение мне о трех лютых игах: татарском, польском и грядущем еще — безбожном.

— Что? Святая Русь под игом безбожным? Не быть сему вовеки! — гневно нахмурился царь. — Пустое болтаешь, черноризец.

— А где татары? Где поляки? И с игом безбожным то же будет, батюшка-царь»

(Роман Белоусов «Вещий Авель»)

— А преподобный Серафим, — добавил священник, — говорил, что это безбожное иго будет самым жестоким и кровавым. Конечно, Господь попустил иго за предательство веры, царя и отечества. Конечно, иго будет свергнуто, но какой ценой. Моя задача, как священника, уберечь вас от меча гнева Божьего. Вернемся к Серафиму Саровскому. Целью христианской жизни святой назвал стяжание благодати Духа Святого. Для вас, ребята, благодать — это и покров для защиты от врага, и вдохновенье для написания книг, любовь, терпение, истина, свет — всё!

— А знаете, батюшка, — сказал Сергий, — давайте этих полицаев, которые нам иго устроили, называть «игоистами».

— А что, по-моему верно схвачено, — кивнул отец Сергий. — Тогда тех, кто по гордости не способны стяжать благодать, но изо всех сил оную симулирует, предлагаю называть «имитаторами».

— Принимается! — сказал я. — Кстати, следом за именованием у меня выстроился целый ряд ассоциаций. Кажется, отцы честные, у меня появилась крепкая идея для новой книги!

— И у меня, — полушепотом отозвался непривычно тихий и задумчивый друг.

— Да вы посмотрите, как всё просто и ясно выстраивается, — понесло меня на волне вдохновения. — Благодать, как огонь, имеет на людей двоякое действие. Гордых она жжет и ослепляет, а смиренных согревает и просвещает. Имитатор, как бы он ни старался, выдаст себя именно агрессивной реакцией на проявление благодати у других. Да у меня уже пошла цепная реакция… Пожалуй, мне пора к столу.

— Благословит тебя Господь, Алексей! Очень приятно, что и я тому поспособствовал.

…И все-таки не зря предостерегал старец Фома от искушений тщеславием! Видимо, пропустил удар слева и оказался в состоянии нокдауна. Поэтому с некоторых пор зачастил в военный храм, где священство — ветераны последних войн. Давнишний разговор с воинственным Михаилом в монастыре выплывал из темных глубин памяти и беспокоил.

А произошла встреча с Михаилом в то время, когда в приступе малодушия пришлось уехать в далекий от Москвы, может быть именно потому, близкий к Небесам монастырь. Там иеромонах Димитрий устроил импровизированную презентацию моего «Посланника». Протянул книгу прихожанке, а потрепанный экземпляр перехватила энергичная подруга и громко затараторила:

— Зина, ты того, долго не держи! За ней целая очередь: сестры Зубины, еще Пална старуха, потом Федотовы, Дуся с магазина… Короче, ты читай по-быстрому! И знай, Зина: плакать будешь! Слышишь? Будешь плакать!

Наконец, Зинаиде удалось завладеть раритетом, она бережно сунула книгу запазуху, и прихожанки отбыли домой, монах полушепотом сказал:

— Ну вот, заодно ты узнал мнение народа о своей книге. Полагаю, неплохой отзыв, на мой взгляд. А теперь, Алексей, пойдем, подкрепимся. Кстати, там один молодой человек приехал, заодно с ним познакомишься. Может, он тебе какой-нибудь сюжет подскажет.

…В полутёмной трапезной нас было трое: молодой поджарый мужчина в грубом свитере, священник и я, усталый и позорно объевшийся.

— Я солдат, святой отец! — повторил Михаил.

— Отец Димитрий или батюшка, пожалуйста, — поправил его священник.

— Я воин, святой отец, и этим все сказано, — прогудел упрямец.

— Храни вас Господь, отцы, а мне пора на вечернее правило, — вздохнул отец Димитрий, встал, проворчал благодарственную молитву и быстрым шагом удалился.

— За что ты батюшку «святым отцом» обзываешь? — спросил я, едва ворочая языком.

— Есть в нем что-то католическое, — объяснил тот, мощно ворочая нижней челюстью. — Эти его вежливость, толерантность… Не доверяю таким. — Он вскинул колючий взгляд, ткнув пальцем в мою тарелку. — Ты больше не хочешь?

— Объелся. Говорил этому мальчишке, чтобы не накладывал столько картошки.

— Пацан — крестьянин, они много работают, им много и есть потребно. Я доем?

— Сделай милость.

— И сделаю! — он резко подвинул к себе мою тарелку. — А ты давай рассказывай.

— Да мне особо не о чем. Лучше ты давай. Сдается, у тебя за спиной немало приключений.

— Сейчас, — кивнул тот, забрасывая в рот остатки картошки с винегретом. — Во! Хорошо. — Погладил округлый живот ладонью. — Привычка наедаться впрок. Кто знает, когда еще придется.

Мы встали, пробормотали благодарственные молитвы и обратно сели. Михаил налил две кружки жидкого чая, одну придвинул ко мне. Выглядел он странновато: огромные армейские ботинки, черные джинсы, толстый свитер были изрядно потрепаны, хоть и стоили раньше, судя по качеству, немало. Загорелые, обветренные руки сплошь покрыты мелкими шрамами, пальцы длинные, ногти пострижены. Поджарое тело не накачано, плечи узковаты, хоть в каждом движении угадывалась военная пружинистая моторика и ежеминутная готовность к активным действиям. Говорил по-разному, то витиевато, то просто, иной раз нарочито демонстрировал начитанность и непрестанно — упрямство, самоволие, цинизм. Голову также покрывали ссадины, шрамы, загар и модная трехдневная щетина — почти по всему черепу. На лице двигались только губы и зрачки. Взгляд спокойный, но цепкий и холодный.

— Ну слушай, брат. Родился я в семье сельской интеллигенции. До седьмого класса был отличником, потом влюбился — и настал конец всему: детству, учебе, покою и уверенности в завтрашнем дне. Девушка та была не то что красавицей, но обладала каким-то шармом, обаянием, что ли… Некоторые бабы ее вообще обзывали колдуньей. В общем, тянуло меня к ней, как скрепку к магниту. Но увы, положил на нее глаз сынок начальника, подключил родителей и будто присвоил девушку. А она, хоть и поглядывала на меня с интересом, была послушной девочкой и со вздохами, через не хочу, признала себя его собственностью. На выпускном я предложил ей бежать, обещал заботиться о ней всю жизнь. Она отказалась и сбежала в туалет плакать. Тогда я решил уехать из нашего поселка, чтобы не видеть ее каждый день. Поступил в институт, отучился два года — и меня забрали в армию. Знаешь, мне там понравилось, будто все специально для меня. Когда вернулся в институт, проучился еще год и понял: работы по специальности мне не найти.

— …И ты вернулся в родные окопы.

— Да. Но уже наемником. На той войне всё пошло не по уставу, не по правилам цивилизованного ведения боя. Мои безусые пацаны сходили с ума. Не от страха!.. А когда на твоих глазах…

То, что я услышал дальше, лучше пустить сухим перечислением: распятие на кресте, отрезание головы, вскрытие пищевода, сдирание кожи, скальпирование, выкалывание глаз, пытка голодом и жаждой, членовредительство…

— Я собрал большое количество документального материала. Эти нелюди, оказывается, всё записывали на видео для отчета своим спонсорам. У меня есть диск, на который я собрал нарезку пыток и издевательств. Я просто обязан отдать тебе копию этого диска. Этого забывать нельзя!

Вроде бы, годы христианства научили меня легко прощать неприятелей, гонящих, обворовывающих и лгущих на меня — такое прощение всегда приносило мир в сердце и очищало горизонт от туч, заливая грядущее светом невечерним. А на поверку — поди ж ты — поднимается муть со дна души и не дает покоя. Может потому, что агрессия относилась не ко мне лично, а к неверующим? Одно дело читать у святителя Димитрия Ростовского, как сдирают кожу и соскребают мясо с христианского мученика — его ангелы утешают, он идет на муки произвольно, веруя в скорое вознесение души в райское блаженство. С неверующим всё не так. Совесть каким-то образом сообщает им о реальной перспективе посмертных мук в огне гееннском, поэтому страх смерти у них весьма сильный, хоть и пытаются они залить его спиртным, убегают от воплей совести в самообман, грохот музыки, суету бизнеса, миражи искусства. Может поэтому смотреть на мучения неверующих так больно. Порой возникает желание себя предложить палачам вместо этих несчастных.

Иногда просматриваю диск с фильмами, записанными Михаилом, иногда в интернете напарываюсь на ролики с изуверствами — и вскипает гнев, и руки просят оружие, и возникает желание пройти по бандитскому аулу, не снимая пальца с пускового крючка пулемета «Печенег», 650 выстрелов в минуту разрывными пулями.

Ну, днем еще ладно, все же можно как-то контролировать всплески гнева молитвой и горячим покаянием. Но то, что происходило со мной по ночам, пугало не на шутку. Вот сижу на траве рядом с тем офицером в тельняшке, справа и слева обкуренные бандиты тычут ножи в окровавленную грудь, третий снимает на видеокамеру, один стреляет в плечо пленного, другой предлагает побыстрей обезглавить ненавистного уруса и заняться следующей жертвой — мною. Руки мои связаны за спиной, в голове просвистел ураган, я впал в то самое боевое состояние, когда страх переплавляется в отчаянный бросок кобры — мои зубы впиваются в горло бандита, рот наполняется соленой кожей с колкой щетиной и терпкой горячей кровью из сонной артерии, спина. Хлопают выстрелы, ноги и руки пронзают свинцовые колючки — мне все равно, лишь бы не разжать челюсти, лишь бы не упустить горло врага. Умираю.

Воскресаю в кювете, голова и грудь прострелены, кое-как поднимаюсь на ноги, меня тошнит, земля под ногами качается, но нужно идти. Из бака нашего тягача с БМП на платформе льется соляр, колеса и кузов охвачены огнем, в любой миг рванет. Иду, падаю, ползу — и вдруг натыкаюсь на ботинки с высокой шнуровкой, раздается хриплый смех. Оглядываюсь — меня обступили бородатые вояки, что-то между собой горланят. Боковым зрением отмечаю: из-под МАЗ-овского тягача, искореженного взрывом фугаса, выползает молоденький лейтенант, следом — сержант, они ползут в сторону густой зеленки по ту сторону дороги, благополучно растворяются в тени.

Внимание бандитов сосредоточено лишь на мне, они гогочут: «Не бойся, Иван, вставай, пойдем водку пить». Пытаюсь подняться, меня качает будто на море во время шторма. Бандиты отступают, внимательно осматривают одежду и обмундирование на предмет наличия оружия. Но то, что у меня под ремнем, им никак не увидеть, а это компактный заряд пластида с взрывателем в наручных отцовских часах. Наш ротный предупреждал, что на этой войне в плен попадать не стоит, поэтому приказал всем заминировать себя на случай военной баталии. Сейчас моя задача — подпустить «чехов» как можно ближе и надавить на кнопку часов, чтобы «нанести как можно больший урон живой силе противника». Наконец, сзади меня обшарили невидимые грубые руки, «живая сила» подошла на требуемую дистанцию в двадцать метров, я рассеянно дотянулся правой рукой до часов, мысленно прокричал: «Господи, прости, помилуй и прими дух мой!» — и что было сил нажал на тугую серебристую кнопку. Последнее, что удалось увидеть сверху, куда подбросило мою голову с открытыми глазами — разлетающиеся веером мелкие фрагменты вражеских тел и яркое солнце, к которому взлетает моя легкая прозрачная душа. По мере приближения к светилу, в центре огня выступает огромный восьмиконечный крест и Спаситель, простирающий мне навстречу руки.

Под утро, наверное, для того, чтобы получше запомнить последний самый яркий сон, мне все-таки достаются непередаваемые ощущения от профессионального надреза штык-ножом моего беззащитного горла под звериное рычание: «Отправляйся в ад!» «Как бы не так, сам туда шуруй!» — промелькнуло в голове, в тишине раздался неприлично громкий хруст трахеи, брызнул алый фонтан и душа взлетела над обмякшим телом и бородачом в пятнистом комбинезоне, аккуратно вытирающим любимое орудие палача о мою бездыханную грудь. «Господи Иисусе, прости и помилуй, и прими дух мой с миром!» — только и успел произнести, как некто лучезарный подхватил меня под прозрачные руки и на огненных крыльях стал поднимать в Небеса. И почему-то совершенно беспечально и без всякого сожаления покидал я эту окровавленную землю…А потом просыпался, вскакивал на мятой белой постели, оглядывался — и сходу начинал горячую покаянную, радостную благодарственную молитву. А следующей ночью всё повторялось…

Разумеется, за подобного рода страсти я терял всё — мир, покой, благодать, любовь, молитву, вдохновение — и паршивым псом приползал в военный храм, чтобы у священника, опаленного огнем войны, очиститься на исповеди от гнева, выспросить совета, как поскорей избавиться от приступов желания кровавой мести.

— Что ты всё дергаешься, — монотонно говорил священник. — Христианин должен на земле жить как в раю: в блаженстве и светлой радости.

— Я бы с удовольствием, батюшка, только на практике что-то не всегда получается. А вы смотрели эти ролики с отрезанием голов нашим солдатикам?

— Конечно.

— И что, на душе по-прежнему наблюдались блаженство и радость?

— Ну почему, на какое-то время и у меня вскипел праведный гнев. Но стоило прочесть акафист «Слава Богу за всё» — и страсти отступили. Так и ты поступай.

Так в моем молитвенном правиле появился акафист благодарения Бога за всех и всё. Не сразу, но через месяц-полтора страсти в душе улеглись. И вот, наконец, наступило то, чего мы просим в молитве: «Ослаби, остави, прости, Боже…» — поздней ночью на волне полной всеохватной усталости пришло ощущение прощения.

Как тогда, на Святой земле, на берегу Галилейского моря, где Спаситель произносил божественные слова о любви к врагам — перед моим внутренним зрением прошла череда людей. Вот они: мои грабители, обманщики, ненавистники, угрожавшие убить и отобрать квартиру; вот они: убийцы моих друзей, родичей, моего народа — палачи, истязатели, мучители, насильники, мздоимцы, соблазнители… И только жалость к ним, и только живая пульсация Иисусовой молитвы о помиловании этих несчастных, обманутых врагом человеческим, которые пополнили сонмище христиан-мучеников, ликующих ныне; которые сами горят в огне с выпученными глазами, мечтая хоть о капле влаги на раскаленный язык — как не пожалеть их… Ведь все до одного мы — преступники, предатели, великие грешники, независимо от того, чувствуем себя таковыми или нет. «И первый из грешников аз есмь!»

Где-то на очень большой глубине сердца вспыхнул крошечный огонёк и высветил «радость спасения» — я бросился к столу и покрыл несколько листов большого блокнота торопливыми каракулями. Утром перечитал. Да, да, да — ко мне вернулась творческая благодать, вдохновение.

За три дня до Третьей мировой

Не хотелось уезжать из этого сказочного городка, ох, не хотелось! Но секретарь протянула мне билет на поезд, отмеченную командировку:

— Звонил ваш начальник и велел отправить домой первой же оказией. Так вы уж поторопитесь, до вашего поезда двадцать минут. Успеете!

— Купе отдельное? — с надеждой спросил я. Это было одним из условий командировки, которое я поставил боссу, в тайне надеясь, что он его не примет, командировка сорвется и я продолжу плановую работу. Но тот, сверкнув лысиной и золотой оправой очков, согласился и велел секретарю забронировать отдельное купе.

Мои рабочие дни в газете подходили к концу. Устроился я в редакцию по совету знакомого и не знал тогда, что политика газеты весьма двойственна. Позже мне пояснили, что благословил учредить печатный орган священник весьма знаменитый чуть не на весь мир, вот только в стране проживания его взгляды считались, мягко говоря, спорными, модернистскими и даже либеральными. Меня там держали, терпели и печатали скорей всего в качестве примера демократичности: видите, у нас тоже есть разногласия, но мы терпим инакомыслящего ради любви. В командировку ехать не хотелось, и вообще был уверен, что это последняя моя работа в газете. Пора, пора уходить, а то скоро от меня отвернутся православные, никто руки не подаст.

Вопреки моей тайной надежде, секретарь ответила:

— Да, всё как вы пожелали! На фирменный поезд с оплаченными обедами и бельем. Поторопитесь!

Мне только и оставалось, что взять в отведенной мне угловой комнате редакции дорожную сумку и выйти на вымороженную улицу, залитую ослепительным солнцем антициклона. Я еле передвигал ноги, чтобы опоздать на поезд и остаться хотя бы еще на пару дней. Мне очень нравился этот городок, его добрые наивные селяне, бесплатные обеды из экологически чистых продуктов. После шумной столицы, отравленной духом всеобщего стяжательства и вездесущей суетой поросят у нефтяной кормушки. «Поросятам дала?» — «Ага, скормила» — «Мишку опохмелила?» — «Что ж я совсем без понятия! Конешна!» — «Тогда что стоишь, как раззява, ступай на гумно!»

И вот поросята визжат у корыта с нефтяными помоями, загулявший по ночным клубам богемный народ расслабляется, а народ-кормилец, ни емши, ни пимши сутрева, отрабатывает назначенную повинность на бесчисленных работных гумнах. Только здесь, всё не так. Здесь работают все, даже местные олигархи на стареньких «восьмерках» и «нивах» — что наработаешь, то и поешь. И трудятся-то как-то привычно, старательно, без суеты и лихой энергии жадности. В этом крошечном городке все как одна семья, в которой конечно не без урода, но и не без праведника. Пять дней я упивался тишиной, пронзительно чистым воздухом, наваристыми щами, ручной лепки пельменями, теплым хлебом с хрустящей корочкой, молоком по жирности напоминающим сливки. По своей въедливой натуре докапывался до самого дна души простых людей, и вместо привычной мутной трясины, там, на глубине, я открывал чистые струи живой воды, хрустальные родники, бьющие со дна, золотых рыбок, лавирующих между пушистых изумрудных водорослей. И вдруг — уезжай! Куда? Обратно в этот караван-сарай к визгливым поросятам и клубным прожигам, в дымный смрад улиц, оккупированных безумными авто-монстрами!..

Так, ворча, еле передвигая ногами, заглядывая во все подворотни, зигзагами, как одуревший со страху заяц, я доплелся все-таки до пряничного вокзальчика в тайной надежде опоздать, сдать билет и вернуться обратно хотя бы дня на три-четыре…

Нет, успел! Фирменный поезд, самый скорый и важный, опоздал вместе со мной именно так, чтобы подъехать, поскрипывая пружинами, пощелкивая колесами по стыкам заиндевевших рельс — именно в ту минуту, когда, еле ворочая ногами, я взошел на платформу и недоуменно застыл, разглядывая алые полосы по синеве и сверкающие стекла на обветренной морде подъезжающего литерного поезда.

К распахнутой двери шестого вагона я подошел в компании человека в бороде и некогда белом полушубке. Он тоже никуда не спешил, будто тянул время. Я показал проводнику билет с истерзанным паспортом и отошел в сторону подышать. Бородач оглянулся и шепотом заговорил с сонной проводницей пенсионного возраста. Она отрицательно закачала головой и мягко отказала «дедушке», посетовав на то, что поезд фирменный, поэтому свободных мест в нем практически не бывает. Бородач отошел на три шага в мою сторону, растерянно оглянулся, увидел меня и протяжно вздохнул. В его глазах промелькнули смущение, недоумение и глубокая покорность судьбе. Мне этот старчик показался весьма симпатичным, подумалось, вдруг разговор с ним стал бы неплохим завершением статьи об этой очаровательной глубинке… Я подошел к проводнице, поймал ее усталые глаза, говорившие: «Ну что еще, вам всем от меня надо?»

— Добрая наша хозяюшка, — сказал я с баритональными вибрациями в гортани, — а давайте поселим этого милого старичка в моем купе, я ведь там один?

— Разве? — чуть слышно отозвалась она. — С чего бы это?

— Да вот настоял на этом условии, а то бы вовсе не поехал сюда. Пустите его, а?

— Ладно, пусть заходит, только всё на себя возьмешь, чтобы мне не досталось.

— Не волнуйтесь, я всё улажу. Мне не в первой.

— Дедуля, заходи, — сказала она старику, — тут барин за тебя словечко замолвили.

Бородач улыбнулся по-детски, чуть обнажив ряд крепких белых зубов и, кивнув мне и женщине «спасибочки, дорогие мои», вошел в натопленное полусонное нутро вагона.

Елена Ивановна — так звали проводницу — принесла нам по паре стаканов крепкого чаю в дребезжащих подстаканниках с кремлем на борту, улыбнулась «дедушке», подозрительно кивнула мне, и мы с попутчиком остались вдвоем.

— Куда же вы направляетесь, — спросил я, распаковывая хлопающий пластиковый контейнер с сухим пайком, раскладывая по столику щедрые железнодорожные дары.

— Так в Москву, сынок, — ответил тот мягким голосом, без стеснения орудуя пластмассовым ножом, сооружая себе многослойный бутерброд с сыром, сервелатом и джемом.

— Да зачем же из ваших блаженных краев — да в этот вертеп разбойников.

— Именно потому, что в вертеп, потому что разбойников, — загадочно протянул тот.

— А я в этом городке хотел бы остаться навсегда. Очень понравилось мне у вас: тишина, покой, добрые гостеприимные люди.

— Да всё уж, милый друг, приходит конец покою и тишине. Скоро начнется…

— Почему конец? — Дернулся я всем телом. — Что начнется?

— Предреченное Иоанном Богословом и другими святыми. Неужто не читал?

— Читал, отец, — кивнул я с саркастической улыбкой. — Только сам Господь сказал, что сроков тех никто не знает, токмо Бог Отец. Так что любые предсказание времени конца света — это заведомая ересь.

— Так-то оно так, — преспокойно сказал старик, откусывая небольшие кусочки своего трехэтажного бутерброда и запивая душистым чаем цвета «настойки йода спиртовой». — Только сказано, возьмите подобие у природы: если листья у смоквы мягкие и солнышко пригревает, значит весна приходит. Так что близ, дорогой, при дверех…

— Так я не понял, почему в таком случае в Москву, если сказано убегать в горы, схватив первое, что попадет под руку из вещей.

— Мне там лучше будет.

— Да чем же?

— Мне там скажут, куда идти, чтобы народ успокаивать. Там — мой духовник.

— А, тогда понятно.

Хорошенько подкрепившись, я растянулся на своей узкой кроватке, подложив по голову две тощенькие комковатые подушки. Думал, засну, только желанный дорожный сон не приходил. Видимо, старик разбередил задремавшую было больную тему. Вроде бы сто раз уж слышал эти вопли: «Конец света наступит в марте будущего года», но проходил март, апрель, еще и еще год за годом, а столь желанного еретиками лжепророками конца нет как нет.

— Насколько я помню, перед концом должен быть расцвет православия на малый срок.

— Верно, — откликнулся старик, убравший со стола и прилегший на кровать. — А перед расцветом — третья мировая война, которая истребит две трети человечества.

— Так вроде бы Россию эта война не заденет. Там китайцы должны размолотить Запад, а мы остаемся в стороне.

— Как не заденет? Такого не бывает, чтобы мировая война кого-то не задела бы. Еще как заденет…

— И сколько до войны осталось нам?

— Дни, сынок, считанные дни, — полушепотом произнес попутчик. — Плод созрел, того и гляди падет на землю. — Он приподнялся на локте и взглянул на меня поверх стола. — Знаю еще двух человек, они устали вымаливать у Господа мирные дни — один за другим. Люди совсем пали, как во времена Лота в Содоме. Меч великого гнева Божьего занесен над нашими головами.

— Ты, отче, сказал «еще двух человек». Так может, ты один из них?

— Сего, чадо, разглашать не могу. Ибо нищ аз есмь и окаянен.

— Ну, это понятно, — прогудел я, принимая условия аскетической конспирации.

Только, подняв глаза на старика, я осекся и пристыжено умолк. Меня полоснул по лицу, прожег до сокровенной глубины души невозмутимый лазерный взор мудреца. Я будто на минуту ослеп, и вдруг вспомнил слова одного пророка: «В последние времена истинных монахов — молитвенников за весь мир — останется лишь трое. По сути, они станут управлять событиями вселенной. Только их Господь и будет слушать». Честно сказать, мне стало страшно. Я вскочил, опустил ноги на ковровую дорожку пола и в смятении поднял глаза на старца.

— Не страшись, чадо, мы в руках Божиих. Нам ли бояться предреченного! «Ей гряди, и гряди скоро!» За грозными событиями настанет долгожданное Второе Пришествие Спасителя, и суд!..И найдет великая любовь на человеков. И не будет больше зла и скорби, но блаженство и свет великий. «Если с нами Бог, то кто против нас!»

— Да, да, отче, я тоже люблю перечитывать послания апостола Павла. Замечательный ритор! Богом избранный.

— Скоро ты с ним лично встретишься…

Наступила тишина. Мягко постукивали колеса, поскрипывали невидимые крепления, за окном неслись заснеженные поля, заиндевевшие деревья, укрытые снегом дома, редкие прохожие в облаке морозного пара.

А как же мои грандиозные планы, подумалось мне. Я ведь столько еще должен успеть. А как же дети? Те самые ясноглазые мальчишки и девчушки, которые каждое воскресенье так радуют меня, важно ступая ножками от золотой чаши с Причастными Дарами. Как же они? Ведь именно им надлежит вступить в бой с антихристовым полчищем, им предстоит освобождать Константинопольскую Софию! Впрочем, да… После войны на уничтожение придет Царь, и настанут великие дни торжества Православия по всей Земле. Пока он будет править Святой Русской империей, пока соберет детей света от четырех ветров под свое орлиное крыло, пойдет отсчет тех самых «малых времен», которых может быть, согласно пророчеств, года два, а может, и все тридцать лет. Тогда остается лишь один вопрос: моё-то какое место в грядущих событиях? Мне-то куда податься?

— Придет время, Господь Сам управит твой путь, — откликнулся едва слышно старец, прочитав мои мысли. — Будь чист, аки голубь, и мудр аки змий. Не отсекай добрые помыслы, что от Ангела, внимай совести своей — и довольно с тебя. Все будет хорошо.

Проснулся я, когда поезд встал на Казанском вокзале Москвы. Из вагонов посыпались люди с сумками, заелозили носильщики с вагонетками… Старика в купе не было. На аккуратно убранном столике стоял, прислоненный к пустому стакану крошечный образок «Державной», я взял его в руки, приложился лбом и положил в левый карман рубашки. Оттуда, во время моих энергичных перемещений по вагону, вокзалу, метро, исходило тонкое тепло — оно меня успокаивало и разливало незримый таинственный свет вокруг.

Часть 4. Триллер

Элитный уровень

Михаил Борщов воспитывался матерью, которая выставила отца мальчика из дому еще в тот период, когда младенец только учился проситься на горшок. Мама служила редактором в толстом журнале, курила «Беломор» и хрипло раздавала команды налево и направо. Когда Миша заканчивал школу, она сделала звонок декану, и тот пообещал: мальчик поступит, он за этим проследит, но за это две… нет — три его статьи она поместит в их уважаемом журнале. Еще абитуриентом Миша почувствовал себя в рассаднике девичьей красоты — это его обрадовало, но затем услышал расхожую поговорку: «Женщина-филолог — не филолог, мужчина-филолог — не мужчина» — и загрустил.

С тех пор Михаил задался целью доказать всем, что он настоящий мужчина. Он развил активную общественную работу, стал комсоргом группы, потом — курса, с первого семестра на кафедре физкультуры занимался волейболом, поступил в городской спортивный клуб карате. К пятому курсу Михаил подошел резвым активистом, широкоплечим спортсменом и дамским любимчиком, но из-за нехватки времени учебу запустил, надеясь на протекцию по-прежнему могущественной матери.

Мать читала его учебные работы и с тоской понимала, что из сына путного писателя не выйдет. Тогда она сама стала обучать его расхожим приёмам ремесла, как она умела: жестко и настырно. В итоге мальчик набил руку на монтаже из словесных штампов текстов разной тематики. Не ахти что, но все-таки накрапать статейку в газету он научился. Он даже помогал Милене надергивать цитаты из Святых отцов для составления брошюр-компиляций — что из-за дешевизны книжечек хорошо продавалось и приносило стабильный доход. Издательство имело неплохой рейтинг, к ним захаживали владыки дальних епархий с просьбами, друзья даже вступили в Союз Писателей и красные корочки носили при себе, предъявляя в качестве официального признания своего писательского статуса.

Только всякий раз, когда они с Миленой ужинали в ресторане, после третьей рюмки из нутра по очереди исходило недовольство, которое они обращали на церковное начальство, цензуру, семейные проблемы — на кого угодно, кроме себя, любимых. Каждый раз они планировали бросить всё и на пару месяцев удрать в деревенскую глушь и там расписаться, разъяриться и в святых муках творчества родить гениальный романище! Ну примерно, как Андрей Тарковский с Андроном Кончаловским ваяли сценарий фильма «Андрей Рублев» в восемьсот страниц. Что они, хуже, в самом деле!.. Однако время шло, в некогда буйных шевелюрах появились предательские залысины и седина, на счетах в банке копились немалые суммы, потребности вкусно есть и пить, со вкусом одеваться, шикарно отдыхать росли, а ничего кроме десятка рассказов на две-три странички, которые почему-то никто даже не читал, им так и не удалось из себя выжать.

И тут является этот Алешка Юрин, худющий, нищий, патлатый, с ввалившимися красными глазами от хронической бессонницы — кладет на стол Милены рукопись и говорит: «Это необходимо издать» — и уходит, а они, как зачарованные, как громом пораженные, кричат в безумном восторге: «Это шедевр!», тупо подчиняются его команде и в кратчайшие сроки издают «Посланника».

Первой опомнилась Милена, когда начальник склада доложил: тираж разошелся за месяц, не помешала бы допечатка тиражом поболе. Тут деспотисса встала на дыбы и принялась делать все возможное, чтобы прекратить наступление книжных полчищ Юрина по всем фронтам. В ресторане пьяненькая Милена чуть не плакала, чувствуя себя той самой Миледи, которую черной ночью наглый д'Артаньян использовал и бросил, а Михаил, хоть и посмеивался над другиней, хоть и держал невозмутимость «покерного лица», но и сам невольно чувствовал, как анаконда зависти сжимает сердце холодным кольцом смерти.

Повторилось мистическое сумасшествие будто в старом кино: появился этот толстяк в стильном прикиде и стал кружить по издательству, вынюхивая информацию о Юрине, который пропал после отказа Милены издавать вторую и третью книгу Алексея. У них вроде бы появился второй шанс использовать наработанный бренд Юрина и с помощью этого странного мужика издать нечто сильное. Над их компиляциями уже стали посмеиваться конкуренты, сумевшие найти достойных авторов православной беллетристики и раскрутить их не без помощи рекламы и связей наверху. Милена по-прежнему не могла переступить через гордость и долго по-бабьи упиралась, не желая содействовать изданию биографической книги Юрина, на которой настаивал Михаил. Очнуться от приступа самолюбия Милене помог старик Порфирий, который выгнал их как шкодливых детишек из дома, да еще псину свою натравил, чуть ноги унесли…

А Михаил всё вынашивал одну идейку: вступить с Борисом в творческий союз на правах соавтора, написать совместную книгу и потом как-нибудь аккуратно вытеснить Бориса, оставив на титуле книги только свое имя. Идея эта клубилась в голове наподобие дымка марихуаны, сладким дурманом, опьяняющим кайфом. Он понимал, что это грех, он предполагал, что последствия могут очень далеко зайти, вплоть до физического устранения соавтора, но даже тяжкое преступление в его нынешнем душевном состоянии не казалось чем-то негативным. Подобно отчаянному гонщику, который вдавил педаль акселератора в днище болида до отказа, напрочь забыв о тормозах, остановиться Михаил Борщов уже и не хотел, и не мог.

После первой неудачи в китайском ресторане Михаил пригласил Бориса на дачу. Как раз жена детей увезла в санаторий, а старая генеральская дача в Салтыковке просто обязана была навеять ностальгическую сладость на Бориса, исследующего жизнь Юрина именно в те блаженные доперестроечные годы. Он привез Бориса на новеньком «Форестере» в сырую дачную древность. Борис вышел из машины, вдохнул аромат прели, подгнивающего дерева, цветов, черной взрыхленной земли — и разулыбался!.. Словом, всё пока шло как врач прописал.

Прислуга из местных, старая учительница на пенсии, шустро накрыла стол на балконе мансарды. Отсюда открывался вид на речку, белоснежную колокольню Михайло-Архангельского храма, густой смешанный лес. На столе теснились плошки с деревенскими разносолами, густое острое сациви, утка с черносливом, холодец с хреном, наливки в хрустальных графинчиках, ледяная водка во льду. От спиртного Борис решительно отказался, сославшись на врачебный запрет, похрустел огурчиком, бросил в рот кусочек холодца, запил клюквенным морсом и предложил приступить к разговору.

— Огромное тебе спасибо, Михаил, за экскурсию в уютное и сытное номенклатурное прошлое. Только, видишь ли, с некоторых пор меня не оставляет ощущение, что счет моему времени пребывания на этой планете пошел на минуты.

О, Боже милостивый, неужели он прочел мои мысли? Борис внутренне сжался от страха, сковавшего спазмом живот. Его сотрапезник улыбался, блаженно щурился, но от него исходила невидимая сила, парализующая Михаила, повергающая в панику, животный страх, острую тревогу. Михаил хряпнул «стакан губастый» холодной водки, тряхнул головой, дождался когда горячая волна от центра докатится до периферии, проглотил пару крепеньких соленых рыжиков и сказал:

— Мне бы хотелось предложить тебе, Боря, приступить к совместному написанию книги прямо сейчас. Непосредственно на этой мансарде.

— Михаил, я еще далек от написания текста книги. У меня в истории Юрина имеются большие провалы, которые не дают мне покоя.

— Например?.. Давай, я начну писать главу с такого провала. Уверен, у меня получится. Все-таки я профессионал. Знаешь, работа на телевидении учит писать в самой стрессовой ситуации, когда кажется всё, полный крах, программа горит, а ты садишься среди шума и трескотни за стол и пишешь нечто новое, и это спасает положение.

— Отлично, — тихо произнес Борис. — Тогда я попрошу тебя написать главу о причине отказа первого издателя и о работе Юрина со вторым.

Нет, этот мужик определенно опасен, внутренне запаниковал Михаил. Он словно читает мои мысли. Что же делать? Ведь Милена даже сама не может спокойно объяснить причину отказа. Верней, не способна вслух произнести слово «зависть», применительно к себе. Ну и как мне об этом писать? Ладно, авось будет как на тиви: идея сама кристаллизуется где-то в космическом эфире и постучится в голову желанной гостьей.

— Я согласен. Сегодня же начну писать эту главу.

— Вот и хорошо. — Гость поднялся, вышел из-за стола и направился к выходу.

— Постой, а как же банька, шашлык на берегу реки, рыбалка, вечерние посиделки у камина?

— Некогда. Прости. Работы много.

Михаил и не думал врать, когда рассказывал о своей работе на телевидении. Ему не раз доводилось спасать программу, которая в силу непредвиденных обстоятельств оказывалась на грани полного провала. Более того, именно в стрессовой ситуации его мастерство писателя-ремесленника проявлялось в максимально выгодном для него свете. Группа смотрела на Мишу как на спасителя, гения, великого мастера, и он после эфира в ресторане снисходительно принимал поздравления, небрежно кивая: что поделать, талант есть талант, и никуда от него не денешься.

На первых порах, когда всемогущий тесть-генерал пробил ему дорогу на телевидение, Михаил счастлив был от одной причастности к великому делу. Когда слова, написанные им в сценарии программы, диктор с великолепной дикцией подавал в эфир, Михаил представлял себе миллионы зрителей, которые ловят каждое слово и восхищаются его работой. Если бы не он, сценарист, что бы говорил этот красавчик диктор в элегантном костюме своим приятным вкрадчивым баритоном? В конце концов, он просто кукла-марионетка, а Михаил Борщов, создатель текстов — демиург, криэйтор, харизмат, властитель дум, генератор идей! Чуть осмотревшись, Михаил узнал, что его заработки ничтожно малы в сравнении с другими деятелями эфира, и потихоньку им овладела обида. Нет, внешне он ее никак не выражал, жизнь научила его сохранять на лице приятную улыбку, а в жестах — умилительное добродушное терпение. Он ждал своего часа, звездного, счастливого часа великого восхождения наверх. И дождался.

Руководство канала в связи с политическими изменениями в обществе оказалось в опале и всем составом дружно уволилось. На руинах некогда либерального творческого коллектива за короткое время создали нечто совсем новое и необычное, с государственным финансированием и, соответственно, диктатом. При раздаче карт Михаилу выпало совместить сразу две должности: сценарист и продюсер. Жалованье возросло на порядок, а уровень творческой свободы как ни странно увеличился. По сути, он стал сам себе начальник. Иной раз голова кружилась от распахнувшихся перспектив. На него накатила волна вдохновения, Михаил фонтанировал идеями, сыпал текстами, свежими, ловко закрученными, с интеллигентным юмором.

Через два года устойчивого успеха у него в кабинете появился человек, который раньше был вхож только в начальственные высокие этажи — риелтор элитного жилья. Он разложил на столе альбомы с фотографиями интерьеров квартир, лоджий, веранд, видами из окна — и ласково предупредил: ему все известно о состоянии финансов Михаила, о дальнейшем росте карьеры. Напоследок он произнес убийственную фразу, не оставлявшую клиенту никаких шансов к отступлению: что поделать, голубчик, вы достигли такого уровня, когда уже не можете себе позволить жить в прежних условиях.

Михаил выбрал пятикомнатные апартаменты жилого комплекса средь мещанских особняков Полянки на седьмом этаже с видом на Кремль. Не прошло и трех недель, как дизайнерские работы были завершены итальянской фирмой, обставлены мебелью — всё в стиле хай-тек — и Михаил втайне от жены и детей въехал в новое жилище.

Повышение социального статуса учинило в голове Михаила новый приток идей. Он создал невиданное в стране ток-шоу, подсмотренное на американском кабельном канале, а так же новую интеллектуальную игру, срисованную оттуда же. Он работал дни и ночи напролет, не жалея себя.

Разумеется, обещанная Борису глава так и лежала на домашнем столе в виде единственного листа бумаги с названием «Новый издатель по-новому…» — и ни строчки более. Да и зачем ему какая-то новая книга, коль его самореализация итак движется наподобие скоростного экспресса!

Михаил приглашал в новый дом всех друзей. Только семья ничего еще не знала о квартире, и Борис дважды отказался, сославшись на занятость. Ну семья ладно, в конце концов при таких делах можно с ней и расстаться, заменив располневшую жену с необъятной грудью на длинноногую блондинку с голубыми глазами, как у генерального продюсера, известного любителя свежих впечатлений и гаванских сигар. А вот Борьку надо бы сюда затащить, его мнение ох, как интересно. Должен же соавтор знать, чего можно достичь талантливым пером!

Бориса он привез на новом «Лексусе», прямо из подземного гаража поднял на лифте с панелями из красного дерева и, бесшумно пройдя несколько шагов по ковровой дорожке, открыл дверь и провел в огромную гостиную. Гость только скользнул рассеянным взглядом по серо-белым мраморным стенам и вышел на огромную веранду. Под ногами зеленела шелковистая травка газона, перед решетчатым парапетом выстроились самшитовые кусты, пальма, дубок и березка — и не скажешь, что всё искусственное — он расположился в кожаном кресле, предложенном хозяином, и засмотрелся на просторный вид: Москва-река, Кремль, храм Христа Спасителя, Воробьевы горы, высотка на Котельнической… У стены Борис разглядел стол с пачкой листов, спросил:

— А как продвигается работа над главой книги?

— О, прекрасно, Боря, просто чудесно. Осталось чуть припудрить и я тебе отдам.

— Это всё, что ты написал? — Борис встал, подошел к столу и взял в руки единственный листок с названием.

— Понимаешь, у меня всё тут, — Михаил хлопнул себя пальцами по лбу. — Мне лишь сесть и закончить.

— Михаил, послушай меня, пожалуйста. Сейчас ты враньем похоронил саму возможность нашего сотрудничества. Очень символично, что всё происходит в помещении так напоминающем траурный зал крематория. Но, думаю, тебя это не очень расстроит, ведь ты имеешь все, что хочешь, не так ли…

— Я сделаю так, что ты никогда не издашь свою книгу! — прошипел Михаил.

— У меня есть благословение, а значит, и напишу, и издам с Божией помощью во что бы то ни стало. Прощай.

За гостем захлопнулась дверь, наступила тишина. Михаил в который раз окинул взглядом интерьер и с удивлением отметил: на самом деле, очень похоже на траурный зал крематория: мрамор, колонны, приглушенный свет, бело-черно-бежевые тона и мертвенная тишина перед подачей тела в шикарной упаковке в зев печи с круглосуточно ревущим огнем.

Он прошел в столовую, налил в тяжелый хрустальный стакан доверху какого-то элитного пойла, вылил в горло, ничего кроме жжения не почувствовал. Долго ползал глазами по картине Петра Кончаловского «Пушкин в Михайловском». Сейчас раздражал и любимый Пушкин, в одной рубашке, с одеялом на ногах, вскочивший с постели, чтобы записать пришедший на ум стих, прикусив гусиное перо, — именно такой Пушкин, ему нравился, но не сейчас, не сейчас.

Почему слова этого сумасшедшего Борьки так едко разъедают душу? Да кто он такой, неуч, тупица, неудачник… А слова его прожигают насквозь и делают всё, чем гордишься, ненужным и нелепым. Из черной глубины, из самого центра сердца хлынула мрачная тоска и залила грудь, квартиру похожую на траурный зал крематория, вылилась наружу, за парапет веранды, накрыла весь его город от асфальта до мутного неба…

Вот он стоит у края веранды, только шаг сделать и кончится эта бессмыслица, «бег на месте это замечательно». Только шаг — и всё…

Спускаясь на лифте, Борис почувствовал укол в сердце, как выстрел в спину. Он выхватил единственное оружие — монашеские четки — и часто-часто застрочил Иисусову молитву. Выйдя из подъезда, поднял голову и увидел Михаила со стаканом в руке, в белоснежной просторной рубашке и черных джинсах обтяжку, он сидит на парапете козырька веранды, разыгрывая, должно быть, по лицедейской привычке эпизод из «Войны и мира», где гвардейский офицер Долохов выпивает бутылку рома, сидя на окне третьего этажа с опущенными наружу ногами. Лишь полшага отделяли ошалелого Михаила от тридцатиметровой пропасти, от вечной погибели. Борис что было сил молча завопил в Небеса о спасении заблудшего.

Борис хмыкнул: «Не дождётесь!» и, перемахнув через ограду парапета, вернулся на шелковистую зеленую травку. Взял телефон и надавил кнопку под номером «2».

— Эту книгу про Юрина издавать нельзя!

— С каких это пор ты мне ставишь условия? Политику издательства диктую я и никто больше! — в голосе леди-босс появились нотки коварной Миледи.

— Денег я на книгу не дам, так и знай.

— И не надо. Я давно не завишу от твоих подачек. У меня четыре года как имеется свой магазин: вино, водочка, пивко, закуски и прочее. Очень надежный доход! Скоро открою еще два, уже и помещения присмотрела. Так что от своих вложений только ты имеешь двадцатипроцентную мзду и отмывание серой зарплаты в конверте, мне они — как слону дробинка.

— Я хочу участвовать в прибыли магазина!

— Хоти дальше… Слушай, ты меня что-то очень сильно нервируешь. Поэтому, знаешь что… Мишаня, а не пошел бы ты вон!

Через неделю мутного запоя, Михаил затосковал по теплой объёмной супружеской груди, котлетам с жареной картошкой и вернулся домой, трясущийся, малодушный и услужливый. Жена открыла дверь, небрежно запахивая халат, и вынесла один за другим три чемодана с вещами. Стоило ему поднять на нее голос и в сердцах назвать самкой домашней собаки, как из-за спины вышел его молодой начальник — генеральный продюсер канала — в спортивных трусах и с сигарой во рту…

С телевидения Михаила уволили. Жена с помощью того же элитного риелтора отобрала у него квартиру на Полянке, милостиво оставив «Лексус», который вскоре угнали. Миша вернулся к старенькой маме и по ее мудрому совету устроился учителем словесности в среднюю школу: «Всё равно мой нерадивый сын больше ни на что не годен, весь в отца».

Уроборос

Испугался за Михаила не на шутку…В голове зажурчали мысли:

— это ты человека чуть до самоубийства не довел, неужели нельзя было как-то по-человечески с ним обойтись;

— да он тебя сам чуть не убил, разве не убийство обещание загубить издание книги, да что такое книга по сравнению с жизнью хотя бы одного человека;

— ничего, поделом таким хапугам, возомнившим себя хозяевами жизни, ишь чего удумали: хотим дозволяем, хотим посылаем…

Вся эта сумятица в голове затихла, стоило только войти в храм монастыря. Подал записки на литургию, молебен и сорокоуст о здравии Михаила, Людмилы (Милены) и себя, любимого. Потом доехал до другого монастыря и там повторил боевую операцию, раздав попутно пригоршню милостыни.

В глубокой задумчивости оказался на бульваре у дома с аркой, где жила незнакомка «по одной из версий» Мила. Какая, однако, путаница у нас с именами… Сел на скамью и стал приводить себя в порядок Иисусовой молитвой. Наконец, в душе установилась желанная тишина, на скамью рядом присела Мила в той же юбке из клетчатой шотландки, которая, должно быть, стала ее талисманом.

— Песочек, дорогой, — запела она тонким голоском, — я по тебе соскучилась. Я понимаю, много работы… Только мне нужно тебя хоть иногда видеть.

— Здравствуй, Мила, — как сквозь вату произнес я. — Как поживаешь?

— Без тебя никак. Я ведь кое-что вспомнила. Вот послушай, Песочек. — Она заерзала, придвигаясь ко мне. — Однажды ты меня потащил в церковь. Тогда был предпраздничный день, и ты сказал, что на всенощной можно исповедаться. Мы с тобой вместе написали список моих грехов. Вернее, ты протянул мне брошюрку для тех, кто готовится к исповеди, а я сама выписала свои грехи. Я надела длинную юбку, взяла с собой платок, и мы поехали на автобусе в церковь. Там было много народу, мы встали в две очереди к разным священникам. А когда подошла твоя очередь, ты меня выдернул из моей и поставил сзади себя. Так вот когда ты разговаривал со священником, я поняла, что он тебя знает. Понимаешь, Песочек, вы с ним разговаривали как старые друзья.

— Так пойдем в эту церковь немедленно!

— Сейчас, только юбку переодену и выйду. Подождешь?

— Конечно, Мила!

Она вышла через десять минут, вся такая строгая в темно-синей юбке ниже колен. А у меня сердце стучало вовсю от радостного предчувствия: что если священник меня узнает!

Автобус подкатил к церкви и остановился метрах в тридцати от входа. Пока мы шли, у меня из памяти всплыло описание этого храма из «Посланника»: вот белые колонны, вот терракотовые стены, а вверху — синий купол с золотым крестом. Мы вошли в храм, Мила подтолкнула меня к очереди. Я глянул на священника, но не узнал его. Поставил девушку в очередь, а сам отправился подавать записки о здравии Михаила, двух Людмил (Миледи и Милы) и себя, ненавистного. Стоя в очереди, выдернул из блокнота четыре спаренных листочка, протянул пару вместе с авторучкой Миле и сам принялся писать хартию.

Подошел к аналою с двойственным чувством, особо уже ни на что не надеясь. Внешность священника мне ни о чем не говорила. Грузный бородатый муж со вздохом взял у меня из рук бумажку, исписанную «мерзостию окаянной», прочел и посмотрел на меня в упор.

— Ты что, в монахи постригся?

— Нет, вроде.

— Тогда почему имя поменял?

— Видите ли, батюшка, со мной что-то произошло. Вроде удара по голове… И я ничего не помню, даже своего настоящего имени.

— Вот оно что, — он опять вздохнул и огладил пышную седоватую бороду. — Зовут тебя Алексий, фамилия — Суровин, творческий псевдоним мы с тобой вместе придумали: Алексей Юрин. Ты женат на Дарье. После твоего исчезновения она в храме появилась только два раза, и я не назвал бы ее поведение адекватным. Совсем плохая твоя Даша. Могу предположить, что получил ты по башке за дело. И не важно, кто из людей явился проводником воли Божией, получил ты нечто вроде ордена за свои книги. Да, что теленком смотришь, если сделал доброе дело, так обязательно получи знаки боевого отличия: гонения, нищету, болезни, ранения…

— А вы не знаете…

— …Отец Сергий.

— Отец Сергий, что случилось со старцем Фомой?

— Отошел он ко Господу и тебя мне передал, «из полы в полу».

— А вы не знаете, где живет Даша, где мой дом?

— Точно не знаю. В гостях у тебя не был. Но ты помолись усердно, чтобы Господь Дарью привел в храм сей, тут и встретитесь. Наклоняй главу под епитрахиль, Алеша, отпущу грехи.

Я Алексей Юрин!.. Я не Борис Степанов, а Алексей Суровин, творческий псевдоним — Алексей Юрин… Значит, пишу книгу о себе самом, книгу-дневник, книгу-завещание… Голова шла кругом, я будто весь затвердел.

Память из темных глубин высветила жутковатый образ, передо мной повис змей, кусающий себя за хвост. Как его? Кажется, уборос… нет — уробо?рос — символ вечных перемен, перерождения во времени и пространстве, Суровина — в Юрина, Юрина — в Степанова, Степанова — обратно в Суровина. Почему змей? Может потому, что Спаситель сказал «Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби» (Мф. 10:6), тогда и голубиная простота деревенского раба и змеиная мудрость православного писателя — от Господа.

Впрочем, как писал… я сам в змеиной шкурке писателя Юрина: «Всё от Господа, всё с Ним, всё к Нему». Слава Богу за всё! Как-то неубедительно у меня сегодня получается.

Что-то нужно сделать. Да, помолиться о Даше, чтобы она пришла в храм. Я купил свечи, обошел иконы Спасителя, Пресвятой Богородицы, Всех Святых. Зашел за колонну, оглянулся, встал на колени и стал умолять Господа, чтобы привел Он сюда мою несчастную Дашу. Встал с колен, когда кости, упирающиеся в каменный пол, готовы были загореться от боли. Встал и вышел из храма. На паперти сидела Мила и вопросительно глядела на меня. Что я мог сказать этой практически незнакомой женщине, когда у самого в голове стоял вихрь мыслей.

— Я вернулся, — прохрипел чужой голос из моего будто склеенного рта.

— Слава Богу, — тихо улыбнулась Мила.

Каждый вечер приходил на службу в мой храм. Каждый вечер вглядывался в лица прихожан, порой смущая девушек, а иной раз наблюдая как нежное создание всем корпусом подается мне навстречу, — тогда уже мне приходилось опускать глаза и «сказываться в нетях». Отец Сергий, наблюдая, как молодые прихожанки шарахаются от меня, как от маньяка, велел мне усердно молиться, а уж если Дарья войдет, он сам подаст знак.

В тот вечер на город навалилась жара. Солнце расстреливало беспечных горожан раскаленными стрелами обжигающих лучей. Душно было и в храме, где я стоял в углу перед огромным, в полный рост, образом Николая Чудотворца, умоляя совершить чудо, промокая носовым платком мокрое лицо. В соборную молитву, в мою упрямую мольбу трижды ворвался последний взгляд Киры Львовны: она провожает меня до двери, она крепко сжимает мою руку, своими холодными пальцами и прожигает черными глазами, полными слёз. Я как могу, утешаю пожилую одинокую женщину, благодетельницу, а она только печально смотрит в мои зрачки, едва сдерживая горькие слезы, предчувствуя скорую потерю.

Моего правого локтя коснулись чьи-то робкие пальцы. Я резко повернулся направо — на меня снизу вверх смотрела старушка. Она испуганно отпрянула от меня и свистящим шепотом произнесла:

— Отец Сергий приказали сказать, что она пришла. Вы, мол, знаете кто.

Даша стояла в очереди на исповедь. Даже среди людей, она выглядела одинокой, потерянной, чужой. Мне стоило большого труда, чтобы не броситься к ней: все-таки человек пришел на исповедь, и вторгаться в это великое таинство никак нельзя. Отец Сергий, как ни в чем не бывало, стоял, грузно опираясь на золотистую тумбу аналоя, внимательно слушая мужчину в белом костюме. Я повернулся так, чтобы из-за колонны наблюдать за Дашей — а ну как испугается и убежит…

Но Даша стояла, опустив глаза, в длинной темно-серой юбке, которую мы вместе покупали специально для посещения церкви, в беленькой сатиновой блузке и светло-сером платке из Иерусалима. Она похудела, лицо поражало неестественной бледностью, особенно в конце лета, когда все такие бронзовые от загара. Я благодарил Господа за то, что вернулся, за эту чудесную встречу, за то, что вообще жив и могу помочь этой до боли в сердце родной, потерянной женщине.

Николай Чудотворец с улыбкой взирал на меня с огромной золотой иконы, а я повторял снова и снова: «Помоги, святитель Николай, обрести мою Дашу в последний раз, чтобы никогда уже не терять». Даша нерешительно подошла к отцу Сергию, тот бросил на меня взгляд, потом показал глазами на входные врата, я оторвался от колонны и вышел на улицу. Сел на паперть, как некогда Мила, и стал ждать.

…А вот и она, вся облитая жарким золотом солнца, застенчиво улыбается, протягивает ко мне тонкие руки. Мы все еще молчим. Я отвожу Дашу в сторону, за угол левого придела, подальше от людских глаз, бережно обнимаю… Боже, одни косточки! В чем только душа держится! И только глаза, синие глаза моей маленькой Дашеньки, моего крошечного ангела из мятежного детства — льются на меня ласковой бирюзой. Она прижалась лицом к моей груди, слушая, как под рубашкой, под кожей, под костями, ритмично ворочается беспокойное сердце, гоняя теплую кровь по артериям. Не сказано ни единого слова, но мы снова вместе, и знаем, что никогда и никто уже не разлучит нас до самого переселения в вечные блаженные обители.

Питер

— Я тебя услышал, старик, — кивнул лощеный собеседник, немного помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил скрипучим голосом ментора: — Ты упорно двигаешься по пути, ведущему к нищете. Неужели за столько лет неудач ты так и не сумел расстаться с детской самонадеянностью, типа «я сам!»?

— Да я… — Питер подался вперед, чуть не упав грудью на стол, разделявший сотрапезников.

— Нет, нет, — отмахнулся тот пухлой рукой, — теперь ты слушай, и слушай глубоко. В наше волчье время каждому разумному человеку необходимо прибиться к стае — банде, сообществу, группировке… Ладно! Так и быть, на правах старинного друга дам тебе наводку. Записывай. — Он продиктовал название адрес, телефон, имя. — Иди к этим господам и полностью доверься. Уверяю тебя, старик, они запустят тебя на нужную орбиту, такую… В общем, максимально адаптированную к твоей персоне. Всё, не надо благодарить, иди — у меня здесь через семь минут встреча с нужным человечком. Иди.

На следующее утро Питер стоял по указанному адресу, рассматривал солидное здание с вычурным фасадом, который раз перечитывая рельефный текст на бронзовой табличке «Молодежный учебный центр», чуть выше более мелкими буквами значилось: «Международный гуманитарный фонд «Путь человека»». Что-то с полчаса удерживало его у входа, прежде чем он решился и открыл тяжелую дубовую дверь. Вахтер подсказал куда идти, он поднялся по широкой парадной лестнице и свернул в левое крыло, прошел по ковровой дорожке в самый конец коридора, постучал в дверь с номером «21». Очко, отметил он с улыбкой, повеселел и толкнул дверь.

Приняли новобранца если не ласково, то во всяком случае гостеприимно. Собеседование длилось всего-то с полчаса, улыбчивый блондин лет сорока, в белоснежной рубашке для смокинга, лишь скользнув по его лицу и паспорту, услышал имя пославшего, забегал пальцами по клавиатуре компьютера, уткнулся в огромный монитор. Что-то подсказывало Питеру: на жестком диске мощной машины имеются не только все его персональные данные, но и многих, многих иных прочих потенциальных рекрутов. Чуть позже он убедится в правоте первого впечатления: это весьма солидная контора действительно международного уровня и охвата.

С первых недель начались удивления. Никто в Центре никого не держал, военная дисциплина поддерживалась не страхом и насилием, а личной заинтересованностью новобранцев. Будешь соблюдать наши правила, станешь успешным человеком, не желаешь — дверь на выход открыта, ступай, вливайся в толпу неудачников. На первой же вводной лекции прозвучали имена выпускников, очень громкие имена — и это невероятно подстегнуло дальнейший интерес рекрутов. Во всяком случае, Питер не знал ни одного слушателя Центра, который покинул бы заведение по своему желанию.

И самое главное — получил направление на должность вице-президента «Фонда единой культуры». Питер никому не подчинялся, только прежнему куратору. От него и получил первое задание. Молодому специалисту предлагалось изучить основы религиозных течений на территории России, а также познакомиться с писателями, выражающие религиозные идеи наиболее талантливо. Одним словом, необходимо выявить интеллектуальное ядро, особенно, молодых, растущих, подающих надежды.

Начал Питер с внимательного изучения главных религиозных книг. Тщательное рассмотрение духовных учений показало, что существует только одна религия, которая может принести куратору неприятности. Ему, крещенному в детстве, снявшему крестик, было весьма болезненно признать — это его родное Православие, от которого он так недавно освободился. Следующий этап выполнения задания — чтение книг православных авторов. Довольно быстро Питер отсеял имитацию, подделки, просто бесталанные книги — и вот для более тщательного анализа на его рабочем столе осталась скромная пачка с полсотни книг. На ближайшей встрече с куратором в кабинете клубного ресторана Питер не без опаски доложил результаты проделанной работы. Под десерт куратор разгладил морщины и улыбнулся.

— Тебе удалось подтвердить мои самые выстраданные подозрения. Всё верно. Для нас только Православие может представлять реальную опасность. Во-первых, своим стремительным распространением, во-вторых, глубокими историческими корнями, в-третьих, невероятной притягательностью для народных масс. Но ведь выявленный враг — наполовину уничтожен, не так ли.

— Еще хотелось бы добавить, куратор. Если помните, даже нательный крестик на первых порах доставил мне немало сомнений в правоте нашего учения. И лишь после снятия креста и посвящения мне удалось заставить замолчать голос противления, звучавший у меня в голове. Я лично удостоверился в опасности православного учения и у меня личные счеты с ним.

— Именно поэтому мы и поручили тебе столь серьезное дело. Продолжай в том же духе. Я тобой доволен. Скоро можно будет подумать о дальнейшем росте твоей карьеры. Так что дерзай. Врага нужно или приручить или уничтожить. Как говорят в Париже: «Ю la guerre comme Ю la guerre». Вояки, тоже мне… Милейший, принесите счет. Кстати, почему выбрал седьмую модель бэ-эм-вэ?..

Этим же вечером Питер после бодрящего массажа Альбины, уложил девушку в постель, сварил кофе, устроился у камина и приступил к чтению. Страх, уныние, мрачность, натужное веселье некоторых книг — навевали откровенную скуку и вызывали зевоту. И охота бумагу марать, ворчал он себе под нос. Неужели эта откровенная графомания, неужели столь явное тщеславие и тоскливое хвастовство схоластическими знаниями — неужели эта ерунда может представлять для нас хоть какую-то опасность. Жаль только потраченного времени. Наверное, в православном учении есть нечто, не позволяющее развернуться писателям, жесткие догматические рамки, что ли… Совсем не так обстоят дела у буддистов и католиков — там более тесное сплетение с реальной жизнью, с её маленькими шаловливыми радостями.

Их будто и не тревожит перспектива страшного посмертного суда с геенной огненной и мрачной бездной. Во всяком случае, мне они как-то ближе, чем эта вопиющая православная скучища.

Под утро глаза чесались, в голове неприятно позванивало, когда он выхватил последнюю на сегодня книгу, раскрыл «Посланника» какого-то Юрина, пробежал глазами первую страницу — и его будто громом поразило. Сердце тоскливо сжалось, в висках закипела черная кровь, внизу живота поселилась тяжесть. Ему даже показалось, будто на миг вернулись прежние сомнения — только не это!..

Он отбросил книгу, как ядовитую змею, резко встал с кресла, едва удержался на ногах, доплелся до аква-зоны и встал под обжигающе-холодную струю воды. Ну ладно, Юрин, ты у меня узнаешь, как покушаться на мою свободу воли! Я тебе покажу, как тащить меня обратно в хаос и мракобесие!

Я объявляю тебе войну, слышишь, Юрин! Иду на вы…

Где сходятся пути

Обычное кафе в центре, каких сотни. Необычно здесь лишь напряжение поля статического, перекрестие линий человеческих судеб, непрестанная смена лиц. В таких узловых местах невольно становишься наблюдателем, рассекающим скальпелем один за другим пласты мысли. Обычное кафе, куда приходишь раз за разом, удивляясь очередному повторению сцен уникального сценария нашей жизни. Рядовая точка общественного питания, которая стала для меня линией разлома двух противоборствующих миров: библейского Вавилона и Третьего Рима.

Сегодня воскресенье, зашел сюда после литургии по приглашению Сергея. Пока он «подтягивался», как всегда опаздывая, мне ничего не оставалось как попивать эспрессо и делать пометки в блокноте, благо окружающие посетители не уставали снабжать мой слух большим разнообразием разговорных тем.

— Не дам я тебе денег, — прогудел толстяк за соседним столиком. — Sory!

— Не сорить! — взревела пьяненькая уборщица, тащившая мимо швабру.

Девочки лет пятнадцати, нимало не смущаясь, звонко обсуждали «своё девичье»:

— Когда были последние эти самые дни?

— Ой, давно… Кажется, месяца два, три…

— Поня-а-атно, залетела. Но ты не парься, есть у меня врач хороший. За сто баксов почистит в лучшем виде!

— Ты чего сидишь в потолок смотришь, не ешь, не пьешь?

— У меня грёзы…

— Что-о-о-о? Опять? И с какого бодуна я с тобой связался!

— А я и не просила. Вы ко мне липните, а у меня грёзы. И никто не нужен.

— Я чист перед боссом.

— А кто приставал к его секретарше?

— Я приставал?!!

— Нет, я.

— Ты? О, ужас, как тебе не стыдно!

— Так чем зрителя удивлять будем?

— Как обычно — истериками…

— Ты что сегодня курила? Какая-то веселая!

— Да не принимаю я наркотиков. Я же тебе говорила.

— Гонишь! Сейчас все принимают. Каждый своё, на что зелени хватит.

— Мне и так хорошо.

— Ладно, как-нибудь я тебя все равно поймаю.

— Лови…

— Как думаешь, брат Александр, неверы вообще любить способны?

Это уже наши, православные.

— Те, кто отвергают Бога Любви, братуха Димыч, — иметь любовь в душе?.. Нет, это вряд ли…

— Да не вздумай платить ему деньги.

— Ты что, я так не могу. У нас договор.

— Тогда убей. Уж он-то тебя не пожалеет, замочит, не моргнув гляделкой.

— Алексей, какими судьбами? — прозвучало у меня над ухом нечто басовитое.

Обернувшись, не без труда узнал в высоком тощем парне крестника, с которым виделся в последний раз лет эдак пять назад. Тогда он только приехал из провинции, удивлял наивностью и чистотой.

— Какими судьбами, говоришь… Теми же что и ты, кулинарно-встречными.

Как-то его мать обратилась ко мне насчет крещения мальчика. А чуть позже моя добрая знакомая Людмила из православного института помогла троечнику хорошо подготовиться и поступить. На первых порах юноша каждое воскресенье стоял в храме, ежемесячно причащался. Недавно мать его сообщила:

— С тех пор, как поступил в православный институт, веру потерял и в храм ни ногой, что у вас там творится?

— Я тебя предупреждал: в институтах учат не вере, а пичкают знаниями. А на греческом «знание» звучит как «демон». А еще Исаак Сирин учил: знания убивают веру. Еще я заметил, как услышишь от сына слово «структурировано» — так и вере конец. Впрочем, если вернется в село, может еще всё восстановится, а если в столице останется, то ему, как христианину — конец. Не выдержит соблазнов, коих тут тьма тьмущая.

Как это часто бывает, все общение с молодыми ребятами у меня происходило по интернету. Он держал под руку круглолицую девушку в обтягивающих джинсах и длинной домотканой рубашке с сумой переметной через плечо.

— Что, дон Карлеоне, не узнаешь? — усмехнулся юноша. — Это та самая Оля, которая тебе сделала благословение владыки. Она его крестница.

— Ах, О-о-оленька! — воскликнул я, вставая. — Я же с тобой только по интернету общался. Кстати, большое тебе спасибо за помощь. А тебе этот охламон книги с автографом передал?

— Конечно, — улыбнулась девушка. — Попробовал бы не передать…

— Ой-ё-ёй, — запричитал крестник, — набросились на маленького.

— Ладно, садитесь, — предложил я. — Я тут знакомого друга жду, но его пока нет. Давайте поговорим.

— Нет уж, у нас тут своя тусовка, — отомстил мальчик.

— Хорошо, ступайте. Только, Оля, я тут еще две книги готовлю к изданию. Можно к тебе обратиться насчет благословения?

— Давайте так, Алексей, — энергично отрезала суровая девушка, — вы мне пришлете тексты, а я как вернусь с фестиваля, так пробегусь по страничкам и пойду к владыке. Думаю, он меня не прогонит, прежняя-то ваша книга ему понравилась.

— А что за фестиваль, если не секрет?

— Да обычный рок-концерт под открытым небом в Самаре. А я там, как всегда, буду ребят обращать. Ведь я профессиональный миссионер.

— Да благословит тебя Господь, Оленька. Прости меня.

— И вы меня, Алексей, простите. Нам бы с вами сесть без этих приставучих юношей и поговорить. После прочтения ваших книг у меня куча вопросов к вам, чисто профессионального свойства. Не возражаете?

— Конечно, буду рад.

— Прощайте…

— Ты что, в этой забегаловке штаб себе устроил? Смотрю издалека, посетителей принимаешь, как секретарь райкома. — Марина пробегала мимо, тормознула и встала руки в боки напротив, с иронией наблюдая мое смятение.

— Добрый вечер, сестра.

— Что не спрашиваешь, как я в «Алтын» сходила?

— А ты все-таки туда выбралась?

Давно уж, месяца два тому назад отец Сергий познакомил меня с этой неусидчивой женщиной. Казалось, она все время, как пришла в церковь, искала приложение неистовой энергии, фонтанирующей изнутри. Батюшка предложил ей «пристроить» мои рукописи в какое-нибудь издательство. Она, помнится, спросила, куда бы ей пойти в первую очередь. Я сказал наобум: попробуй в «Алтын», говорят, там издают авторов, которые пишут в моем стиле.

— Конечно, выбралась! Взяла у родной сестры платье от Диора, у мужа ее — лимузин; торт и виски прикупила в «Лиат-Натали». В общем, приготовилась, как к танковому сражению.

— И конечно всё зря?..

— Откуда знаешь? Отец Сергий наябедничал?

— Нет, просто у меня большой опыт отказов.

— Да, прогнали! То есть, конечно сначала всё слопали и выпили, а уж потом указали на дверь. Да еще и обозвали тебя плагиатором Библии. Отец Сергий смеялся, как узнал. Говорит, лучшего комплимента невозможно и придумать. Слушай, этот «Алтын» — такое болото! Как только им позволяют книги святые издавать!..

— Да им не нужно позволения. Сами себе позволяют и делают, что хотят.

— Ну, ладно, Лешка, не расстраивайся! Батюшка сказал, что так и должно быть. Вроде того: раз эти жабы болотные отказывают, это хороший знак. Вроде знака качества. Помнишь, был такой?

Сергей Холодов появился из-за спины и закрыл своей персоной половину обзора. Поискал глазами официантку и щелкнул пальцами.

— Что, сплетни подслушиваешь? — съязвил по привычке.

— Скорей подрабатываю радистом, сканирующим радио-эфир.

— Будем считать, выкрутился. — Повернулся к девушке в крошечном переднике. — Как всегда. Что, милая, забыла? Сто пятьдесят, салат с крабами и заливной язык…враг мой. — Мне: — Леша, что будешь? Мы тут надолго.

— Тогда тоже самое, только без ста пятидесяти, но с нарзаном.

— Что у тебя с «Нефтяным благовонием»?

С месяц тому Сергей передал мне наводку от Светы. Появился некий Хозяин — нефтяной магнат, который воцерковился и получил благословение духовника создать новое издательство. Таинственный инкогнито принялся скупать старые обветшавшие издательства, погрязшие в неликвидах никому не нужных книг, и переманивать к себе сотрудников. Некоторых авторов уже раскрутил на большие тиражи, ищет свежих писателей.

Я обратился по указанному адресу. Принес изданные книги, рукописи новых книг, диски с текстами. Редактор, молодая приятная женщина Лена, получила одобрение от худсовета и заключила со мной договор на переиздание первой книги — «Посланника». «Если тираж будет хорошо продаваться, запустим остальные книги большим тиражом», — обещала она. Через две недели электронный макет был готов, Лена сообщила, что в течение недели тираж отпечатают в типографии, и я получу очень даже приличный гонорар. Сергей звонил и живо интересовался нефтяной эпопеей. Света его подзуживала предложить сибирякам свои книги, а он не спешил, ожидая подвоха.

— Помнишь, Сережа, ты сам не верил, что будет всё тип-топ, как учили в школе?

— Что случилось? — Он так и застыл с куском языка на вилке.

— Да ты не волнуйся, всё нормально. Вчера позвонила девушка Лена и предложила для начала присесть. Я сел. «Только что в редакцию зашел генеральный директор и сказал, что Юрина издавать нельзя! Я ему: что вы, у нас макет передан в типографию, у нас договор, автор нас засудит. А он: нет и всё, это окончательно и бесповоротно! Простите, Алексей, я вам очень сочувствую. Ваши книги всем девочкам в редакции понравились. Мы просто зачитываемся ими, а тут такое. Простите… Видимо, у вас появился серьезный враг наверху».

— Да-а-а, — протянул Сергей и донес, наконец, кусок отварного языка до открытого в изумлении рта. — Ты узнал, почему он отказал?

— Я сразу позвонил отцу Сергию и всё слово в слово доложил. Знаешь, что он сказал? Он засмеялся: «Да не «наверху» и внизу — в преисподней, и оттуда твой враг и враг всего человечества руководит своими подданными «игоистами». Радуйся, ибо многа мзда ти буде на небеси!» Всё.

— Ну, ясно, — кивнул он, погрустнев, — отец честный как всегда о небесном. Но нам-то с тобой надо на земле как-то еще пожить. А на что?.. На его пять тыщ в месяц? Ха, так сказать, ха! — Он махнул официантке и сделал знак «повторить». — Значит так, звоню Светке и напрягаю. Пусть эта идиотка сумасшедшая сама всё разузнает. Она может. Кстати, подруга снова непраздная. Главное, рожает и маме передает. Она у нее классная бабушка. Эх, и чего я на Светке не женился? Какая жена мне была бы — чистое золото! Да еще с таким мамиком.

Сергей по телефону рассказал подруге об отказе издательства. Сережина Nokia рявкнула так, что даже я услышал: «Сейчас! Дай мне десять минут!» Не успели мы доесть первые салат с языком, как девушка в крошечном переднике принесла вторую порцию, а в двери кафе влетела энергичная Света в белом плаще нараспашку и с грохотом села за наш столик. Правая рука её по-прежнему прижимала телефонную трубку к расплющенному уху. Официантка принесла ей зеленый салат и стакан сока.

— Так, мальчики, слушайте сюда. Мне Инка всё рассказала. Она там у них книжки продает, прибыль в клювике начальству приносит, поэтому чуть ли не самая главная. — Света подцепила пару зеленых листиков, похрустела и запила большим глотком оранжевого сока. Мы с Сергеем как зачарованные смотрели ей в рот, кстати, весьма выразительный и аккуратно разукрашенный. Наконец, выдержав паузу, выдохнула: — Ничего! Мы им еще покажем! Значит расклад такой. Ихний генеральный никого кроме святых отцов не читает…

— Как говорил старец Фома: если услышите о ком такие слова, имейте ввиду — человек сей в прелести. Так значит сам он Лешку не читал.

— Не-а! Зато у них в редакционном совете появилась известная вам обоим особа. Отгадайте кто?

— Ну, ясно, Роза-мимоза! — воскликнул Сергей. — Значит, её купили, как фарисеи Искариота!

— Верно, Розочка Пищейкина. Которая правит святых отцов, вырезая из текстов целые страницы, где обличаются её собственные грехи. Эта милая барышня сказала генеральному, который «читает только святых отцов», что наш Юрин — еретик, профан и еще устроил у них в «Горце» страшный скандал и разгромил её кабинет, а её угрожал сначала удавить, а потом сжечь и пепел развеять над Люберецкими очистными сооружениями.

— Интересно, а что этот муж благочестивый, не читал у святых отцов, что апостол Павел запрещает подчиняться женщине, а женщине — руководить мужчинами? — возмутился Сергей. — Не читал, как Ева надоумила Адама скушать яблочко, он послушал совета и съел, после чего они оба и все потомки до самого Воскресения Христова после смерти сходили в преисподнюю?

— Сережа, отец Фома же сказал: человек этот в прелести. Что с такого взять? — Развел я руками. — Кстати, ты сегодня утром не читал Апостол и Евангелие? А ведь отец Фома нам с тобой обоим молитвенное правило назначал… Так вот там, «чисто случайно» были такие слова: в Первом послании к Коринфянам «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит», а в Евангелии от Матфея «И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме…» Видишь, как всё выстраивается в ёлочку, будто Господь нас предупреждает, чтобы мы держались подальше от этих нефтяных игоистов и имитаторов.

— Это что же… мужики, вы меня сейчас обижаете? — скрипнула Света. — Причем здесь Ева?

— Женщина, если бы ты исполняла тут роль Евы с яблоком в руках, — мягко произнес Сергей, — ты бы и минуты с нами не просидела. Ты знаешь, как я суров, но как тебя люблю, хоть ты, конечно, этого и не заслуживаешь.

— Во-первых, конечно заслуживаю, а во-вторых, если любишь, почему на мне не женился?

— Потому и не женился, что люблю. Ты бы со мной до конца медового месяца не дотянула.

— Вообще-то это верно. Эх ты… Ну ладно, что будем делать с этой истеричной тёткой?

— Ничего, — сказал я. — Роза, как и все в этом бизнесе, верно служит «игоистам», она в системе, поэтому пусть живет. Если сможет. Нам систему не сломать. Мы можем только стороной обходить её. «Устранись зла и сотвори благо!»

— Тогда вот вам, господа гении пера, еще одно зло, которого нужно устраниться, — застрекотала Света. — Вы слышали, что теперь все новые издания должны получить дозволение Издательского Совета? Там набрали новый штат из этих, которые молодые да ранние. Так я в первых рядах через знакомого Димочку… Н-н-н-у-у, такой парень, что вы, бородища лопатой, глазища что угли каминные, пальцы во-о-от такой длины в перстнях старинных…

— Гражданочка, — одернул Сергей подругу, закатившую было глаза в опасной мечтательности, — попрошу не увлекаться. Докладывай гадости бесстрастно.

— А я бесстрастно… ну почти, — потупила очи женщина. — Так вот я ваши книги в вордовских текстах и живьем, с сопроводительным письмом, как положено, передала в ИэС. Дима только сегодня мне сбросил на электронку отзывы. Готовы?

— Всегда готовы! — кивнули мы дуэтом.

— Твои книги, Сергей, зарубили все до одной, а Алексею — на три книги дали добро, а остальные четыре просто облили желчью и закопали в мусор. Причем, явно вычитывали два разных исполнителя, один ни одного замечания не сделал, а другой такое понаписывал!.. Например, когда герой смиряясь называет себя дураком, рецензент это со щенячьей радостью обратил на автора, так тебя и обозвал. Ну, хам сопливый, я же говорю! А вообще-то у него там такой стиль: находит строчку, которая ему не понятна — ну, не въехал пацанчик своим зомбированным умишком! — и сразу делает вывод: издавать нельзя. Ему очень не понравилось, что герой твой советует отдавать треть заработка в Церковь…

— Так это же классика, — проворчал я, — из жития Антония Великого в части разговора Антония с Александрийским сапожником: треть отдавать в храм, треть — нищим и только на треть жить самому.

— Ты думаешь, эти молодые да ранние читали жития святых?

— А если и читали кое-что, — сказал Сергей, — так мимо умишки все прошло. Помнишь, Леша, как нам с тобой старец Фома говорил: хочешь узнать православный человек на деле или только на словах, испытай его на сребролюбие и тщеславие — это два главные идола язычников. Вот наши ИСэсовцы и прокололись! Слышишь, я кажется неологизм новый придумал: Издательский Отдел — ИС — ИСэсовцы… Дарю!

— Беру, — кивнул я, — только не все они там зверствуют, как фашисты, видишь — один принял, другой отверг.

— А знаешь, что мне говорили братцы-монаси еще лет семь тому? Там у них в ИС есть такой поп, который за пять тысяч долларов выпишет благословение от имени патриарха хоть на сатанинские стихи Салмана Рушди — только деньги вперед!..

— Как не знать, — вздохнул я. — Как-то мне один крутой бизнесмен похвастал, что познакомился с помощником депутата, который в ИС помогает издать толкования на Библию. Я в ИС вместе с помощником пришел, прямо на заседание, принес все свои книги и рукописи, Совет в полном составе единогласно принял решение издать тиражом в десять тысяч моё ПСС — полное собрание сочинений. А назавтра звонит мне начальник отдела беллетристики и говорит: наш коррумпированный поп запросил за издание каждой книги по восемь тысяч долларов наличными. Я когда сообщил это помощнику депутата, тот ругался с полчаса и обещал «протолкнуть» книги — только ничего у него не вышло. Так что, как не знать мне этого предводителя ИСэсовцев.

— Ой, ладно, мальчики, знаете, что сказал мне по секрету один знаменитый писатель? — засияла Света, распустив по румяному лицу полные лиловые губы. — Он, на секундочку, звезда международного литературного интернета. Издавался еще в тамиздате, и как только не сел… Так он сказал: издатель сегодня — это не профессия, это — психиатрический диагноз. Поэтому все нормальные авторы уходят в интернет. Там нет ни прелестных генеральных пупсиков, ни истеричных розочек, ни сумасшедших редакторов, которые целыми страницами вычеркивают гениальные тексты; ни тупых бандитов, отмусоливающих этой шайке капусту, — в инете полная свобода!..Вас примет радостно у входа и братья паркер отдадут.

— Света, — взмолился я, — дай нам возможность поговорить с твоим умницей. Он только одну фразу тебе сказал, а я уже в нем друга узрел. Он свой!

— Не могу, Леша, обещала мэтру никому его не сдавать. Он и так завален работой по макушку — и это с тремя инфарктами за спиной… то есть, на сердце. Да ты и сам его вычислишь. Таких, как он, раз-два и обчёлся.

Ночью я проник в интернет и пробежался по главным страницам самых солидных литературных сайтов. Где-то между пятым и шестым сайтом меня осенило — вот он, Сергей Греков! Умное чуть ироничное лицо аристократа, международные награды, всюду пишет: я старый православный дядька, первый штафирка в роду военных дворян, несущий в мир самую мистичную и глубокую литературу во вселенной.

До утра зачитывался его рецензиями на книги русских авторов. Эти искрометные изящные рецензии разлетались по сотням сайтов разных стран. На хулиганском «Питоне» его страничку на главной странице буквально заляпали ядовитыми словарными плевками, а он лишь: милейший голубчик, чем же я вас так раздеСадовал? Он называл скандального автора гением, подчеркивал некоторые удивительно красивые строки, но следом замечал: впрочем, предупреждаю ортодоксальных братьев во Христе о наличии в книге весьма соблазнительных для аскетов афоризмов, при этом сетуя: да, ребятки, в учение брахманов легче вляпаться, чем вырваться душою живым и умом невредимым.

Кажется, я нашел человека, который мог бы меня научить с любовью и миром в душе относиться к таким разным авторам, разным по вере и происхождению, которых объединяет одно абсолютное и явное — талант, Божье касанье.

Нашел адрес обратной связи и написал письмо.

Дорогой, уважаемый Сергей Сергеевич, здравствуйте и ныне и присно!

Неделю назад «случайно» на сайте «РП» прочел Ваши рецензии — и будто свежим ветром повеяло от Вас на довольно затхлом нынешнем литпространстве. Благодарю Вас!

Для меня, полуподпольного православного писателя-беллетриста, издавшего 7 книг за свой счет, обложенного непроницаемой стеной замалчивания… Да… Для такого вот урода — узнать, что и на нашей по-военному затемненной улице живут неслабые ребята — это нечаянная радость.

Ваше признание себя Монархистом и вот это:

«Глухо промяукаю из подворотни: Православие — это вселенская огненная тайна любви, а не детское чувство детского превосходства над инославными и неправославными. Все — дети Божии, все мыкаемся по великой милости Единого Бога, и все совершается (даже текстики в сети) с Его попущения» — дорого стоят (для меня тем более!).

Дело в том, что и мне приходится читать талантливые книги языческого происхождения. Помните, в «Ленин в Октябре» Ильич ругает тов. Василия-Охлопкова, что тот не принес черносотенную газету? Вождю нужно было знать, чем живет и дышит враг революции. Я же читаю культово-знаковые книги для ради учебы и общего сканирования духовного пространства. «Если безбожники так интересно пишут, то как должен писать православный автор, вдохновенный Божественным светом?» — вот эдак я себя пинаю.

Всё-всё! Подбираюсь к главному. Начиная с 10–40 утра 2-го сентября меня не оставляет дерзкий помысел: а не попросить ли мне Мэтра русской словесности написать и на мои нетленки пару рецензий?

Во-первых, сей достойный муж прям и честен, и потому сказанное им будет максимально объективным. Во-вторых, зело начитан и сам пишет, как дышит, вдохновенно и мощно, аж до печенки пробирает — значит, его слово принесет реальную пользу и мне, убогому. А в-третьих, мне через пару месяцев нужно будет начинать новый марафон по изданию новой книги — и в этом деле Мэтр сможет сказать свое решающее слово для пугливо-нерешительного издателя (учитывая, что ввиду кризиса автор уже не имеет денег для издания за свой счет и подкупа сребролюбивого дельца при Церкви).

Сергей Сергеевич, дорогой, прошу простить меня за эту дерзость. Поверьте, я представляю себе всю степень Вашей занятости и востребованности. Но и Вы попробуйте меня понять: у меня за спиной сотни тысяч читателей, которые хотят читать мои нетленки. И им непонятно, почему не издают их полюбившегося автора. Они по большей части люди простые. Им не объяснишь, по какой причине «враги сожгли родную хату» в мирное, вроде бы, время и при официальном расцвете Православия, и почему спиваются мои коллеги, отвергнутые теми, кто издает наших оппонентов.

Обещаю не обижаться на отказ. Из последних сил войду т.с. в положение и по-прежнему буду читать Ваши искрометные эссе с удовольствием.

Но уж если Вы «снизойдете и соблаговолите», то под дверь кабинета подсовываю листочек с адресами моих сайтов. С уважением, Алексей.

Дорогой Алексей!

Благодарю за чудесное, любезное и учтивое письмо. Простите за столь запоздалый ответ (я болел).

Я внимательно изучил Ваши электронные «сноски-списки». Все замечательно. Однако есть у меня некая проблема. Я пишу ради хлеба насущного для «бумажных» изданий, в частности, для газеты «Лондонский Курьер» и журнала «Территория бизнеса». Это гонорарные рецензии. В сети я их «выкладываю» на потеху публики.

По журналистским «заповедям» рецензировать книгу, вышедшую не позднее прошлого года). Писать о невышедших книгах (или опубликованных в сети), увы, нельзя.

Давайте договоримся так: когда выйдет в свет Ваша новая книга, обязательно пришлите ее мне… Тогда и поговорим с толком.

Обнимаю. Сергей. Удачи. Спаси, Господи.

Дорогой Сергей Сергеевич! Здравствуйте и радуйтесь!

Потому что хорошему человеку радости должно быть много, на мой взгляд.

Приезжаю из отпуска, а тут в почте Ваше письмо. И после сочинского солнца в нашей северной непогоде — словно луч света пробился. Спасибо Вам на добром слове!

А еще я на Вашем сайте узнал об издательстве «Геликон», обратился к А.Н., и он так же ответил согласием на издание моей книги (включающей повесть, роман с неизданными 4-мя рассказами). Так что, думаю, скоро Вы получите мою книгу на рецензию из рук Вашего хорошего знакомого.

А еще мне хотелось бы Вам послать свои изданные книги. Для частного прочтения, ни к чему не обязывающего. Боюсь, они уже стали редкостью — что такое тираж 5–8 тысяч на огромную страну! Мои читатели говорят, что они действуют на них благоприятно, а некоторых так прямо от суицида спасли. Согласитесь, даже ради одного такого отзыва стоило затевать сие многотрудное лит-мероприятие.

Если Вы не против, сообщите мне адрес для отсылки бандероли.

Еще и еще раз благодарю и желаю Вам всего самого светлого.

С уважением, Алексей.

Дорогой Алексей!

Какое чудесное письмо. Я рад, что Вы нашли общий язык с Александром Николаевичем (чудесный, расчудесный человек). Художник. С невероятным литературным «верхним нюхом».

Тираж 5–8 тысяч экземпляров просто огромный (по нынешним временам; Вы же не детективы пишете). Получить Ваши книги почту за честь. Мой адрес: Санкт-Петербург…

Всего Вам самого доброго. Обнимаю. Сергей.

Дорогой Сергей Сергеевич!

Отослал Вам бандероль с книгами. Да. Очень надеюсь, что Вы откроете там что-нибудь новое для себя. Потому что, когда писал, сам постоянно делал открытия. Успехов, света и радости Вам и Вашим искренним.

С уважением, Алексей.

Дорогой Алексей!

Жду Ваш гостинчик. Благодарю за хлопоты. Обнимаю. Сергей Греков, член Союза российских писателей, Союза писателей Санкт-Петербурга, Международного ПЕН-клуба, Русского ПЕН-центра.

Благодарю за поздравление. Спаси, Господи. Звонили с почты, сказали: завтра в 15.00 принесут Вашу бандероль. Обнимаю. Сергей.

Дорогой Алексей!

Потихонечку все «изучаю». Ваши издательские приключения весьма поучительны (новый мир, новые издательские повадки-поступки). Всего Вам самого доброго. Обнимаю. Сергей.

Олю на рок-фестивале убили.

Сергей Греков, сделав мне протекцию другу-издателю, умер после четвертого инфаркта.

Питерский издатель, выпустив мою книгу, умер от сокрушительного инсульта.

Пули свистели совсем близко, падали замертво однополчане, а я, готовый к смертельному ранению, продолжал сидеть в окопе, царапая карандашом последние строки своего письма к Богу, полного благодарности.

Триумф абсолютного поражения

«За мои 42 года меня никогда не фотографировали так много. Они фотографируют меня целый день. Не всегда удается увернуться, и, возможно, у них есть фотографии моего лица. Я не думаю, что это финал, просто они начали слежку».

Сотый раз пересматриваю фильм «Мертвый сезон», самое начало 1-й серии. Проезд по ночному, очень зарубежному городу под музыку клавесина князя Андрея Волконского, за кадром на резкие щелчки фотокамеры ложатся бесстрастные слова разведчика Ладейникова.

Наверное, даже к слежке можно привыкнуть, даже к тому, что смертельная опасность ходит рядом. Как там у Апостола Петра:

«…дьявол ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить»

(1Пет. 5:8).

Отца моего так же преследовали враги до самой пенсии, пока он созидал, пока делал добро людям, пока не свалился на одр весь в болезнях, как смертельно раненый солдат.

Если и забываю порой об опасности, мне всегда напоминают. Вот книжку прочел про Афон, там старец-отшельник радостно вздрагивает от ночного шума: неужели свершилось, неужели наконец враги пришли убить меня, неужели сейчас отойду от земли и предстану пред лице Господа моего! Нет… опять мимо прошли… Как жалко! Наверное, чем-то обидел Бога.

Перед сном читаю Апостол, и там задевают слова, от которых не могу заснуть до самого рассвета:

«Для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение…Имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше».

(Флп. 1:21–23)

или это:

«Ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный. Оттого мы и воздыхаем, желая облечься в небесное наше жилище»

(2Кор. 5:1–2).

Не боимся…Желаем!

Пытаясь успокоиться, беру книгу любимого старца афонского, читаю: «Грешная душа, которая не знает Господа, боится смерти, думает, что Господь не простит ей грехов ее. Но это потому, что душа не знает Господа и как много Он нас любит. А если бы знали люди, то ни один человек не отчаялся бы, потому что Господь не только простит, но и радуется зело обращению грешника. Хотя пришла смерть, но ты крепко верь, что как только будешь просить, так и получишь прощение» (Силуан Афонский, «О любви»).

Поэтому наверное, третий раз за вечер приметив подозрительного мужчину с глазами голодной гиены, раздольно улыбаюсь и решительно направляюсь к нему познакомиться, чтобы максимально облегчить его работу. Только тот скрывается в толпе, а я тру виски, вспоминая где же я мог видеть его, и удивляюсь: он следит за мной явно не с целью облагодетельствовать, возможно просто убить, а из нас двоих боится почему-то он, потенциальный убивец.

Перед глазами мелькнула физиономия штатного врага из институтской юности. «Не удивлюсь, если это Сашка Питеров, почему бы и нет, вполне логично, только что же он, так ничему и не научился…», — подумалось вдруг и улетело прочь.

И я вздыхаю как тот старчик-отшельник: опять мимо, чем же я Господу не угодил.

Наконец дело с изданием книги разрешилось. Меня провели сквозь ад редактуры, подчищенный текст засиял таинственным благодатным светом тихим. В случае чего, обойдутся без меня. Главное — книге быть! Я сделал всё что мог и смертельно устал. Как всегда после завершения рабочего цикла, болело всё моё тело, от стоп до макушки. Косвенное свидетельство удачного дня.

Вышел из помещения издательства, на миг ослеп от горизонтальных лучей заходящего солнца. Ноги сами понесли меня в храм, каяться, благодарить — дорога к нему вела через ближайший сквер. Легко ступал по нагретой солнцем земле, траве…

Почему Спасителю на кресте римские воины-палачи предложили уксус с желчью? Это средство в полевых условиях играло роль опьяняющего анальгетика, частично снимающего боль и страх. Иисус отказался от римского анальгина, предпочтя испить муки до дна. Я без всякого дурмана, без анальгина, лишь проходя сквозь поток светлой памяти, чувствовал легкое опьянение и словно плыл над душистой землей сквозь ароматные заросли сиреневого кустарника. Быстро темнело, на небе выступали звезды.

Как всегда в судьбоносных случаях, из мелеющих пучин памяти всплыли слова и воспарили передо мной, надо мной:

Он шел умирать. И не в уличный гул

он, дверь отворивши руками, шагнул,

но в глухонемые владения смерти.

Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук.

И образ Младенца с сияньем вокруг

пушистого темени смертной тропою

душа Симеона несла пред собою.

(Иосиф Бродский. Сретенье.1972)

Эти слова, полные великого смирения сошли с небес, где блаженствует Симеон, ожидавший триста лет минуты, когда можно, наконец, сказать «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыка». Слова сошли, как небесный поток света, начертав изометрическую проекцию на золотистом листе земли в виде настойчивого рефрена, столько времени вопящего в душе о необходимости «вынесения его из проекта в натуру».

Тем вечером сирень пахла просто головокружительно! Казалось, пронзительно-сладким ароматом густые высокие кусты, увешанные гроздьями лиловых соцветий, изо всех сил вопили о наступлении долгожданного теплого лета.

У меня случился весьма удачный день. Наконец получил я то, к чему так долго стремился. Мою работу оценил весьма серьезный человек и обещал помощь и поддержку. На душе было легко и светло, хоть вокруг быстро темнело. Казалось, весь мир, вся земля, весь воздух от травы до синего неба — всё, всё, всё — раскрылось и ответило на моё счастье: радуйся и веселись, ты это заслужил! Ты много трудился, был честен и бескорыстен, тебе удалось то, чего никто еще не делал. Сам Бог тебе благоволит, что еще!

И надо же такому случиться, именно в тот миг, когда я — невесомый и пьяный от счастья — летел, плыл над землей, над тропинкой старинного сквера к звездам, этим блискучим, ярким глазам, зовущим в бездонное черно-фиолетово-синее небо — именно в тот миг меня убили…

Вздрогнула моя голова, сверкнула ярко-синяя вспышка, затянуло багряным туманом звезды, чуть позже от затылка вдоль позвоночника скатилась горячая струйка боли — и моя любимая вселенная, где мне было так хорошо… Моя вселенная — все эти круги света и радости — перевернулись, погасли и утонули в черном беззвездном небе под ногами.

Мой переход в иной мир, невидимый и таинственный, продолжался на удивление долго. Передо мной светящейся чередой проплывали дни моей жизни, судьбы родичей и близких. Я чувствовал, как медленно, капля за каплей, уходила из тела жизнь, как безболезненно, легкими щелчками отсекалась от тела душа, а передо мной текли дни нашей жизни. Сейчас ни один человек, ни одно слово, ни даже страшное преступление, совершенные против меня, противно благословенной воле Божией, которую из последних сил искал, находил и претворял в жизни, — никто и ничего — не отвращало меня.

Совершенно другими глазами видел я своих врагов и неприятелей. Волна горячих слез хлынула из сердца и смыла обиды, а на очищенном месте души засияла вечным огнём любовь. Так отец бесконечно прощает своего ребенка, бескорыстно изливая на него, неблагодарного, любовь; так Господь принимал позорные страшные муки от неблагодарных обезумевших детей и молился Отцу о прощении своих палачей.

Много лет я стремился к такому состоянию души, когда любовь к врагам только усиливается по мере увеличения их подлости и вероломства, много раз сам призывал близких к подобной божественной любви… Но, увы, меня обижали — я обижался, меня гнали из издательств, с работы — я гневался, меня оскорбляли — я впадал в уныние… Хоть из последних сил пытался скрыть озлобление, гася огонь «праведного» гнева в глубине сердца молитвой, хоть и каялся в храме, стыдливо повторяя одни и те же грехи.

И вдруг — надо же! — в минуту смерти, растянувшуюся по ощущениям на года, Господь даровал мне такую любовь, которая всё покрывает, всех прощает и оправдывает. Передо мной прошли чередой тысячи людей в момент самого яркого проявления их духовной сути — и ни одно преступление не то что не задело меня, но из неисчерпаемого источника выплеснуло на них мощный луч света, сжигая тень и заливая светом все греховные каверны в сердце.

Еще недавно я рыдал от горького чувства несправедливости, от боли за униженных и оскорбленных, от жалости неисцелимой, от потери дружбы и любви. Я хватался за Евангелие и вчитывался в строки истины, я брал молитвослов и лихорадочно вычитывал молитвы великих святых, я падал ниц, крестообразно разносил руки и часами творил Иисусову молитву, но лишь обращение к Богу простыми словами, льющимися из глубины сердца, когда ты превратился в полное ничтожество и по-детски заныл-заплакал к Отцу — только это обращение умирающего от боли сердца к Творцу и Вседержителю приносило покой и таинственные слова: мир тебе…И боль отступала, стихала, чтобы чуть позже вернуться и вонзить копие сквозь прободенные ребра в самый центр сердца.

И вот свершилось! В последнюю минуту жизни я простил и возлюбил всех-всех, но более всего любил — тот самый неиссякаемый источник света — Иисуса сладчайшего. Оттуда, из царских Небес, что превыше земных небес, мой Господь Иисус протягивал руки, звал меня к Себе, приглашал разделить с Ним, с Пресвятой Матерью Своей, со святыми и ангелами вечное блаженство. И я, как в детстве, мешая слезы с радостным смехом, доверился и потянулся к моему Богу…

Наконец, вышло солнце, и ночь отступила. Я сидел на траве и наблюдал, как Шура Питеров пытается убежать от черных полупрозрачных теней, с воем напавших на него, вылетев из моего изломанного тела.

— Что сидишь, Алексий? Вставай, дорогой, — раздался справа приятный молодой баритон.

Я оглянулся, рядом со мной стоял старец Фома, молодой, красивый в белоснежном хитоне. Он протягивал ко мне руки и улыбался.

— Какие и были у тебя грехи, все убийца на себя взял. Отныне ты чист. Я обещал тебе, что встречу тебя и за руку в рай поведу. Пойдём, чадо, тебя Спаситель, тебя читатели ждут не дождутся. Там такое великолепие!

Эпилог

Однажды меня познакомили с мальчиком лет восьми. Отец принялся было что-то сбивчиво объяснять, потом махнул рукой и сказал:

— Сынок, расскажи лучше сам.

— Да что рассказывать-то, — вздохнул ребенок. Видимо, ему наскучило повторение одного и того же случая, который лично ему не казался чем-то исключительным. — Ну, заболел. Ну, помер я. Смотрю: на горке стоит Иисус Христос и протягивает руки. Он что-то сказал… Кажется, «Приди ко мне в рай и радуйся со всеми». А я: «Да как же я буду радоваться в раю, когда мои родители там без меня с ума сойдут от горя. Я же один у них». Тогда Господь взмахнул рукой и сказал: «Верните его обратно на землю» — ну и вот, я вернулся. Пап, купи мне мороженое! Па-а-ап!..

С тех пор мальчик подрос, он изредка появляется у меня в гостях, а я по традиции его спрашиваю:

— Если бы тебе вернуться на ту горку, где тебя встретил Спаситель, что бы ответил?

— Да ни в коем случае не стал бы проситься обратно на землю! — отвечал повзрослевший мальчик. — Тут у вас столько зла, столько проблем! Нет, я бы остался в раю.

К чему это я… А, ну да, побывал на той горке в преддверии рая и я. Как тому мальчику, протянул и ко мне руки Господь и сказал: «Рано ты сюда пришел, Алексий. Тебе предстоит еще послужить Царю Грядущему. Возвращайся и ни о чем не жалей!» Я же стоял ни жив ни мертв, только любовался прекрасным ликом Спасителя и был как бы пронзен тысячами лучей великого света, исходящего от Него.

Невидимые руки бережно подхватили меня и понесли прочь от света невечернего — на тёмную оттуда землю, объятую там и тут огнем войн и очагами конфликтов. Мне бы огорчиться, мне бы запроситься в царство Господа моего, но нет — словно те лучи света, исходящие от Его великолепного лика, выжгли во мне сомнения.

И вернулся я на землю, на газон скверика, где как ни в чем не бывало, сидел на траве в своем белом хлопковом костюме и крутил головой. Ничего не понимая, кто я, где я и зачем, вдыхал густой аромат сирени, потирал шишку на голове.

Метрах в пяти на дороге скрипнули тормоза желтого автомобиля с шашками на крыше. Ко мне подошла молодая женщина и, пролепетав что жалостное, помогла встать и повела к машине. Потом я опять все забыл. А потом оказался в деревне, где с большим удовольствием работал на земле. И был бы вполне счастлив, если бы не тот мальчик с такими тревожными вопросами: кто я, откуда, есть ли у меня паспорт… Эти мальчишки — вечно им надо всё узнать!

Конец

Content

Александр Петров
Меморандум

Часть 1. Степанов

Табула раса

Из полы в полу

Незнакомка

Посещение издательства

Начало расследования

Порфирий

Договор

Часть 2. Суровин

Дневник

Дом

Главная идея

Штатный враг

Новая жизнь, новые друзья

Никогда не возвращайся

Рождество

Воскресение

Даша нашлась

Прелестная любовь

Блаженная Гора

Неистовый Тапочкин

После причастия

Часть 3. Юрин

Переучет

Неужели это возможно!

Погружение

Творческий процесс

Страсти академические

Плодимся и размножаемся

Заграница нам поможет

На службе Его Величества

Летай, дочка!

Игоисты, имитаторы

За три дня до Третьей мировой

Часть 4. Триллер

Элитный уровень

Уроборос

Питер

Где сходятся пути

Триумф абсолютного поражения

Эпилог