Никита Михалков

Публичное одиночество

Редактор-составитель С.Г. Блинов

Подбор фотографий С.Г. Блинов., В. В. Мамонтов

Авторский рисунок на обложке Ф. Барбышев

Разработка оформления и макет А. Сауков

Компьютерная верстка вклейки и ретушь фотографий С. Костецкий и П. Гвозденко

В оформлении книги использованы фотографии из личного архива автора, а также:

Виталий Мамонтов

Сергей Коротков

Галина Кмит, Дмитрий Коробейников, Игорь Костин, Екатерина Чеснокова, М.Гнисюк, Пошвыкин / РИА Новости;

Валерий Генде-Роте, Илья Павленко, Николай Малышев, Анатолий Рухадзе / Фото ИТАР-ТАСС;

Александр Стернин; Валерий Плотников;

Кадры из фильмов:

«Я шагаю по Москве», реж. Г. Данелия © Киноконцерн «Мосфильм», 1964 год;

«Шуточка», реж. А. Смирнов, Б.Яшин © Киноконцерн «Мосфильм», 1966 год;

«Красная палатка», реж. М. Калатозов © Киноконцерн «Мосфильм», 1969 год;

«Станционный смотритель», реж. С. Соловьев © Киноконцерн «Мосфильм», 1972 год;

«Сибириада», реж. А. Михалков-Кончаловский, Л. Эйдлин © Киноконцерн «Мосфильм», 1978 год;

«Вокзал для двоих», реж. Э. Рязанов © Киноконцерн «Мосфильм», 1982 год;

«Жестокий романс», реж. Э. Рязанов © Киноконцерн «Мосфильм», 1984 год;

«Свой среди чужих, чужой среди своих», реж. Н. Михалков © Киноконцерн «Мосфильм», 1974 год;

«Раба любви», реж. Н. Михалков © Киноконцерн «Мосфильм», 1975 год;

«Неоконченная пьеса для механического пианино», реж. Н. Михалков © Киноконцерн «Мосфильм», 1976 год;

«Несколько дней из жизни И.И. Обломова», реж. Н. Михалков © Киноконцерн «Мосфильм», 1979 год;

«Пять вечеров», реж. Н. Михалков © Киноконцерн «Мосфильм», 1978 год;

«Без свидетелей», реж. Н. Михалков © Киноконцерн «Мосфильм», 1983 год

Михалков, Никита Сергеевич.

Публичное одиночество / Никита Михалков. – Москва: Эксмо, 2014. – 896 с. + 48 с. ил. – (Михалков Никита. Книги знаменитого актера и режиссера).

«Я хочу говорить правду, которую я не знаю, но которую ищу…»

Эти слова, сказанные главным героем фильма Федерико Феллини «8 ½», я повторяю про себя уже много лет. Готов подписаться под ними и сейчас. Мне кажется, они стали эпиграфом моей жизни, камертоном моего творчества. И у меня есть основания считать именно так. Надеюсь, что, прочитав эту книгу, вы поймете, почему я так думаю.

Это не воспоминания, написанные годы спустя, которых так много сегодня и в которых прошлые события и лица могут быть освещены и представлены в «нужном автору свете». Это честная документированная хроника того, что я говорил прежде, и того, что говорю теперь.

Это жестокий эксперимент, но я иду на него осознанно. Что сказано – сказано, что сделано – сделано.

Книга моя составлена как энциклопедия. Она разбита по темам (в алфавитном порядке: от А до Я), а внутри тем – по годам. Поэтому читать ее можно и подряд и выборочно, так, как вам будет удобнее и интереснее.

Ну вот – и все. Приятного чтения!

Ваш

НИКИТА МИХАЛКОВ

А

АВТОР

(1983)

По моему глубокому убеждению, есть только один критерий оценки автором своего произведения: стыдно тебе за сделанное или не стыдно?

А стыдно может быть только тогда, когда снимаешь фильм для того, чтобы кому-то понравиться, когда импульс, толчок к делу не в тебе самом, не в твоей душе, сердце и совести.

Если же ты искренен, если веришь в то, что делаешь, если отвечаешь за свои слова, за свой фильм и готов их отстаивать на любом строжайшем критическом зрительском суде, то стыдно тебе не будет даже за свои ошибки, ибо это ошибки человека, гражданина, художника, искренне верившего в то, что он делал и делает. (I, 15)

АВТОРИТЕТ

Общенациональный авторитет

(1998)

В России общенациональный авторитет известен тысячу лет – Церковь и Государь. Когда этот авторитет крепок – сильна Россия.

Монархическая идея – это не «мода» и не «романтика». Другое дело, какие конкретно формы эта государственно-монархически-народная триада должна принимать.

Формы могут быть разные.

Верно сказано: «Царь должен быть не в Петербурге, а в голове». Когда же царь остается только в Петербурге, то происходит то, что и произошло в Петербурге в 1917 году.

Но это – большая отдельная тема.

А сейчас я хочу сказать вот что: когда нет царя, нет авторитета, нет бесспорной нравственной ценности, тогда гуляет бесовщина, тогда похоть твоих властных желаний, твоих голых властных вожделений, твоего тщеславия абсолютно ничем не сдерживается и лезет наверх, как квашня.

А что может сдерживать?! Царя нет! Бога нет!

Государство – «эта страна», а народ – «электорат».

Ну и орудуй, кто как может. (I, 73)

АКАДЕМИЯ (1990)

Я надеюсь организовать международную актерскую театральную Академию, где преподавали бы Питер Брук, Джорджо Стрелер, Олег Табаков, Андрон Кончаловский… (I, 31)

(2006)

Я мечтаю создать свою Академию актерско-режиссерскую и там экспериментировать, и делать все одной командой.

Вопрос: Вы хотите набирать студентов?

Нет, не студентов, не абитуриентов, чтобы их пять лет учили, а то, что раньше называлось «повышением квалификации» для людей, которые уже имеют актерское образование, но хотели бы профессионально совершенствоваться.

Это очень и очень важно.

Во-первых, в социальном плане. Каждый человек, даже если он живет далеко от Москвы, может прислать кассету, я ее посмотрю, и если он достоин, он сможет приехать и восемь месяцев заниматься мастерством. Плюс речь, плюс пластика, плюс система Станиславского, Питера Брука, Шарля Дюллена и, конечно же, Михаила Чехова. Ко всему этому еще работа с камерой, привыкание к съемочной площадке…

Я читал мастер-класс в школе Ли Страсберга и был абсолютно изумлен тем, что туда пришел Пол Ньюман. Люди, даже очень успешные, абсолютно состоявшиеся, хотят понять что-то новое.

Профессией надо заниматься.

Актеры, которые снимаются в сериалах, а то еще и в нескольких параллельно, – у них нет на это времени. Четыре дня Киев, два дня Москва, три дня Калининград, текст получают прямо на площадке – и вперед.

Ну это же невозможно!

Поэтому мне бы хотелось иметь свою школу. Мне обещал Швыдкой и не выполнил своего обещания. Не знаю почему.

Но я думаю, все меняется – изменится и это. (I, 124)

(2006)

Я у российских культурных властей семь лет прошу открыть мне Академию, актерско-режиссерскую. Мне есть что сказать людям. Есть чему научить.

Разве это никому не нужно?

Интервьюер: Трудно представить: Михалков хочет работать, а ему не дают.

Передо мной выставлена стена. Она мягкая. Даже прозрачная – через нее можно махать друг другу руками. Но дело не движется. (I, 126)

(2008)

Интервьюер: В живописи есть такое явление – школа мастера. Допустим, есть Рубенс, а у него ученики его школы. Они в его манере работают, конечно, пожиже, но тоже неплохо. Нет ли смысла Вам открыть что-то вроде мастерской, чтобы выращивать учеников своей школы?

Так я хочу сделать Академию…

Схема такая: мы, условно говоря, ставим «Гамлета». И нам со всей страны присылают диски, заявки все, кто хочет сыграть «Гамлета», – это база данных. Мы выбираем, приглашаем, ставим «Гамлета». И параллельно – школа… такое «повышение квалификации». Идет студийная работа, сцендвижение, работа с камерой, присутствуют операторы, художники, сценаристы. У нас не работает эта разобщенность профессий в кинематографе, как на Западе, где каждый отвечает только за свой участок, у нас все это кончается халтурой.

Итак, идут репетиции этого «Гамлета», а на выходе мы уже приглашаем, к примеру, Олега Палыча Табакова на роль Полония за хорошие деньги на несколько спектаклей, еще кого-то. И запускаем спектакль в страну, на гастроли.

Может, есть смысл тогда взять в свои руки Театр имени Вахтангова, сохранить его, сделать базой для Академии, Вы же учились в Щукинском, это ваша «родина»?

Попробуйте, напишите это, посмотрим, что начнется.

Возьму и напишу. Меня в детстве уронили – удачно.

Идея потрясающая, не спорю… (I, 132)

(2012)

Интервьюер: Летняя академия Никиты Михалкова начнет свою работу 28 июля. Всего на участие в киноакадемии было подано пятьсот заявок от абитуриентов из восемнадцати стран мира. Приемная комиссия отобрала тридцать девять человек: двадцать пять артистов, шесть режиссеров и шесть операторов. Обучение в киноакадемии бесплатное.

Киноакадемия – пилотный проект.

Педагогический состав – звездный. Это лучшее, что у нас есть. Это не академия молодых абитуриентов. Это аналог высших режиссерских курсов. Но они готовят режиссеров. Для нас смысл заключался в том, чтобы основным контингентом стали актеры.

Обучение в школе основывается на пяти системах: Константин Станиславский, Михаил Чехов, Евгений Вахтангов, Питер Брук, Шарль Дюллен. Это очень разные системы. Нам важно понять атмосферу, интонацию. Для меня это не сидение в аудитории, слушание лекций и записывание, для меня это создание атмосферы съемочной группы или театральной труппы, создание некоего организма, когда один человек может заменить другого, – актер-оператор, оператор-режиссер.

Думаю, что по окончании работы киноакадемии появится три-четыре картины, по которым будет понятно, можем ли мы с этим дальше работать, могут ли появиться какие-то альманахи для показа по телевидению, фильмы для дальнейшей работы. Об этом мы еще будем разговаривать со студентами.

Что из этого будет, я пока не знаю. Нам нужно индивидуально поработать с конкретными людьми, а потом понять, что получилось, а что нет. Если Бог даст, есть идея, как дальше развивать эту тему, чтобы она стала полноценной киноакадемией, которая каждый год будет набирать новый состав студентов. (XII, 17)

(2013)

Вопрос: Почему в вашу киноакадемию принимают людей только до тридцати пяти лет?

В принципе заниматься этим делом никогда не поздно. Это не балет и не оперная сцена.

Но! Перспектива!

Все-таки важно, чтобы была перспектива у тех людей, которые у нас учатся, и чтобы у них впереди был временной запас.

В шестьдесят лет начинать… нет смысла.

Хотя вольнослушатели в академии вполне допустимы… (XV, 79)

(2013)

Интервьюер: Вы уже во второй раз открываете свою Летнюю киноакадемию. Зачем Вам помимо всех прочих занятий еще и это?

Хотелось создать уникальную творческую атмосферу, которая бывает на настоящей площадке или сцене, когда молодые имеют возможность прикоснуться к опыту и знаниям признанных мастеров, проявить себя, посмотреть на других, дышать воздухом профессии, заряженным творчеством и кропотливой работой.

Со следующего года, если и эта киноакадемия пройдет удачно, я хочу запустить большую годичную школу.

Конкретные результаты первой киноакадемии есть?

Безусловно.

Ребята выросли с профессиональной точки зрения. За полтора месяца каждый из учеников смог поработать бок о бок с такими мэтрами, как Ва дим Юсов, Сергей Соловьев, Владимир Грамматиков, Андрей Эшпай, Марлен Хуциев, Владимир Хотиненко, Карен Шахназаров, Алексей Учитель, Глеб Панфилов, Кирилл Разлогов, Алла Демидова, Евгений Миронов, Владимир Машков…

Кроме того, киноакадемия – это жесткий срок, за который ученики, объединившись, должны снять фильм. Это очень сложно, результатом обучения в киноакадемии стали три короткометражки. Для меня еще очень важно то, что ребята смогли вынести из киноакадемии в духовном плане: они с нежностью и любовью вспоминают эти пять недель, продолжают активно общаться друг с другом и преподавателями. В дальнейшем, если удастся создать годичную киноакадемию, мне бы хотелось, чтобы наше учебное заведение смогло брать на себя определенную ответственность за то, чтобы наши ученики устроились на работу.

Студенты академии – профессионалы, люди с дипломами, которые уже получили образование. Чему их нужно учить? Или наоборот – переучивать?

Я хочу, чтобы наши ученики, в первую очередь, профессионально расширяли свой технический и человеческий диапазон. Для меня центр кино – это актер. Для него создается вся атмосфера. Оператор, художник и тем более режиссер должны понимать, что актеру должно быть удобно на съемочной площадке, он должен чувствовать себя свободно. Только в этом случае может получиться настоящее цельное художественное произведение. Актер – вот он, на экране, его эмоции, жесты, его лицо – видят все. Сейчас же многие режиссеры берут на себя эту центральную роль, а это неправильно…

Я считаю, что наша актерская школа действительно лучшая в мире, но количество дилетантов так велико, что она разрушается, а мы хотим этому противостоять. Сейчас много непрофессионалов, которые не умеют использовать самые банальные техники. Самый простой пример – слезы и смех на сцене, в кадре. Режиссер, который говорит актеру: вспомни любимую бабушку и заплачь – он не профессионал! Он не знает, что слезы и смех – это просто диафрагма. Кто-то скажет, что это обман, что актер не чувствует. Это неправда: ты включаешь технику, чтобы передать эмоцию, но от этого внутреннего технического трюка ты заводишь и свой эмоциональный аппарат. Благодаря этому трюку можно обойтись без глицериновых слез, которые сегодня можно увидеть по телевизору. (I, 165)

(2013)

Интервьюер: В киноакадемии сейчас преподает много мастеров. Их теории могут противоречить друг другу?

Ничего страшного. Наши студенты – свободные люди, которые могут выбрать то, что им захочется. Я не собираюсь причесывать их под общую гребенку.

У нас дают мастер-классы высококлассные профессионалы, которые давно зарекомендовали себя в кинематографе, сняв замечательные картины. У каждого свой метод, и у меня в том числе, я же не говорю ребятам: «Не слушайте Сергея Соловьева, а слушайте только меня». Если ученики воспримут то, о чем говорит каждый мастер, у них появится настоящая профессиональная широта взглядов. Они не должны тупо следовать за учителем.

Что будет, если ваш выпускник попадет к режиссеру, который заставит его забыть все, чему он научился?

Если слушатель нашей академии воспринял то, что говорю я, и ему это пригодилось, он все равно будет внутренне, подспудно заниматься техникой жеста, даже если его заставят стоять по стойке «смирно». Но я стараюсь ничего никому не навязывать, а говорить только о том, что вижу сам. Я не хочу создавать клонов, ведь я не просто рассказываю, но еще и показываю метод Михаила Чехова на собственном примере.

Вы следите за тем, что делают ваши ученики? Какие, например, темы у курсовых короткометражек?

Не знаю, они сами их выбирают. В данном случае сила академии заключается в том, что они все время находятся в свободном полете в предлагаемых нами обстоятельствах.

Сейчас вы видите только пилотную версию, в следующий раз, когда академия станет круглогодичной, мы соберем вокруг себя все направления – сценаристов, режиссеров, продюсеров, операторов и актеров.

Вы следите за судьбой выпускников прошлого года?

Кто-то из них снимает, кто-то снимается, кто-то не снимается и не снимает. Пока мы не берем на себя ответственность за их трудоустройство, однако после того, как академия станет платной, ситуация изменится.

Мы понимаем, что не каждый сможет заплатить за обучение, и предложим ученикам внести сначала какой-то процент, а остальную сумму вернуть после работы, на которую мы сами их трудоустроим. В этом случае академия будет заинтересована, чтобы ее выпускники нашли работу.

Где разместится круглогодичная академия?

Мы ведем переговоры о выделении нам отдельного здания. В идеале нужно еще и общежитие, поскольку мы не хотим заниматься только с москвичами. Важно, чтобы в академию съезжались люди со всей страны.

В дальнейшем мы планируем создать академическое агентство с базой данных различных профессионалов. То есть даже если человек не поступает, мы все равно получаем от него информацию, которая заносится в базу.

Занятия будут проходить за чаем с сушками?

Когда Бог даст и большая академия появится, там будет конструкция с разделением на зоны. Одна из форм – несколько чайных: красная, зеленая, синия, желтая, то есть не аудитория, где люди сидят за столами и записывают лекции; должно быть создано ощущение дома, в котором проходят репетиции и занятия. Мне бы очень хотелось, чтобы в большой академии ученики как можно больше общались с самыми разными людьми – от архимандрита Тихона (Шевкунова) до Эдуарда Лимонова.

Идеальное расположение для такого учреждения – на природе.

Вообще идея о том, чтобы вывезти ее за город, есть, но для этого потребуется серьезное строительство. Моя мечта – это последовать примеру Кустурицы и построить свою деревню. Я уже подобрал для нее прекрасное место, но для этого нужны довольно большие средства. Но на самом деле – это идеальный вариант, чтобы ребята уезжали за город и целый день учились, смотрели кино, общались, бегали на лыжах и купались. (XIII, 5)

АКТЕРЫ И АРТИСТЫ

(1967)

Актер не в состоянии играть ничего «вообще». Он может играть конкретного человека в конкретных обстоятельствах, в сложных, но конкретных взаимоотношениях с людьми, его окружающими. И поэтому он на редкость зависит от материала фильма, от той реальной почвы, которой часто не хватает в сценариях. Конечно, он привносит в роль свои жизненные наблюдения, свое знание, свое представление о человеке, которого предстоит играть.

Но один и тот же актер не может бесконечно, вопреки авторам, отыскивать новое для одного и того же образа, а сценаристы с какой-то трогательной заботой и любовью пестуют все один и тот же тип.

Но мне, как любому актеру, хочется играть. Пусть герои будут отдалены от нашего времени веками, пусть они будут современниками – главное, чтобы нам были понятны, дороги их чувства, переживания, мысли. Тогда интересно актеру, тогда есть зачем идти в кинотеатр зрителю.

Но актер не хочет и не должен играть одно и то же. Ведь после каждой такой роли он понимает, что он плохой актер. Хочется быть хорошим – для этого надо играть разных людей: героев и негодяев, обывателей и чудаков, гениев и тупиц. А приходится играть то, что предлагают, что уже сыграл.

Кстати, именно так, от одноплановости ролей, возникает так называемая «личная тема актера». Ее крестными отцами являются режиссеры, которые однопланово используют актера, которые пользуются только некоторыми красками его дарования. Чаще всего они надеются, что актер, уже игравший нечто подобное, быстрее поймет, что от него требуется. Может, и так. Только результат от этого лучше не станет – банальная роль только усугубит банальность фильма.

Казалось бы, куда проще: не играй, если роль не нравится. Откажись, если не хочешь повторяться, жди предложения по душе.

Жди… Пока о тебе забудут. Или бери, что дают… Но ведь мало того, что актер хочет играть, не может не играть; это еще и его работа – играть, это еще и его профессия – играть, это его способ существования – играть.

Конечно, можно стыдливо забыть об этом, целомудренно закрыть глаза и даже словом не обмолвиться. Но в жизни и в психологии человека от этого мало что изменится. Есть он сам, есть дети, есть семья…

А потому хорошие и плохие актеры играли и будут играть в хороших картинах и похуже, а то и попросту в плохих.

В силах актера только одно: все свое мастерство, весь свой темперамент, фантазию, наблюдательность использовать в роли так, чтобы обогатить ее содержанием.

Тогда даже эпизод станет искусством… (II, 2)

(1980)

Прежде всего актер должен быть талантлив.

Но помимо таланта ему необходимо обладать достаточной техникой. К сожалению, очень часто недостаточный ее уровень не позволяет многим актерам создавать образы, адекватные их таланту…

А мера художественности образа, создаваемого актером на экране, прямо связана с мерой его искренности. По-настоящему искренним актер может быть только в том случае, если позиция других авторов картины совпадает с его собственной.

Вот почему я всегда стремлюсь к тому, чтобы над фильмом работал коллектив единомышленников. (I, 13)

(1984)

Я считаю, что актерский технический уровень у нас намного превышает средний режиссерский уровень.

Так или иначе, актер вынужден демонстрировать то, что он умеет, чтобы быть на плаву. А режиссер может спрятать свою беспомощность в профессии за огромное количество других приспособлений: за оператора, музыку, того же артиста.

Поэтому я считаю, что одна из самых наказуемых вещей – это попытка самоутверждаться за счет артиста…

Артиста нужно бесконечно любить и не только говорить ему приятные слова, хотя это тоже очень важно. Нужно заботиться о быте каждого артиста в экспедиции. В этой любви нет мелочей…

Бергман говорит – а я его очень уважаю и считаю одним из законодателей в современном кинематографе, – что его интересует не то, что артист играет, а то, что скрывает, именно это касается его существа. Если попытаться прикоснуться к существу, не задев оборонительных звоночков и колокольчиков, всей той сети, которая поставлена внутри артиста, то окажется очень интересным даже самый, на первый взгляд, однозначный артист…

Абсолютная аксиома: качество актера заключается не в том даже, как он играет, а в том, как он подыгрывает. Только тот актер, который умеет потратиться, когда стоит спиной к камере, когда он не важен, когда он может играть вроде бы как угодно, но он изнутри помогает своему партнеру – это высочайшего класса профессионал и огромной души человек. (I, 19)

(1984)

Вопрос: Почему теперь артисты часто уходят из театров?

Как это происходит в некоторых известных мне случаях? Однажды появляется человек с некоторой театральной идеей, сильный, волевой – лидер, как теперь принято выражаться. Вокруг него группируются люди, они поддерживают его, надеясь, что он станет развиваться параллельно с ними и вместе со временем, разумеется. Они заслоняют его своими спинами, затрачивают на становление затеянного им дела лучшие годы и все свои силы – профессиональные, человеческие.

Но вот приходит время, постепенно лидер начинает воспринимать своих сподвижников как бюро обслуживания его собственной персоны и его имени, обретающего все больший вес. И распадаются подлинные связи между людьми. Любой организм подвержен эрозии, а театральный организм особенно хрупок, ведь он состоит из разных миров.

Люди теряют иллюзии, прощаются с надеждами. Они покидают ставший для них родным театральный дом, потому что из дорогого им дела, еще недавно живого, ушло то, ради чего они сплотились в свое время вокруг лидера, который по большому счету лидером уже не является. (II, 7)

(1987)

Интервьюер: Кого из артистов нашего столетия Вы отнесли бы к числу великих?

Трудный вопрос.

Трудный потому, что не всех артистов успел увидеть воочию. Я не видел

Чехова, Москвина, Тарханова, Качалова… Да, конечно, остались пленки, но все это не то – театрального актера надо видеть на сцене.

А из тех, кого видел, с кем встречался на съемочной площадке, назову нескольких: Михаил Ульянов, Олег Янковский, Роберт Де Ниро, Мерил Стрип, Джин Хэкман…

Никогда не забуду Андрея Алексеевича Попова – работать с ним было счастьем. Это был великий артист…

И еще – вроде меня нельзя обвинить ни в национализме, ни в тенденциозности, но все же я считаю, что самые великие артисты, независимо от того, в какой стране они родились и на каком языке говорят, проходили русскую театральную школу, потому что наша актерская школа, пожалуй, самая сильная в мире, в этом я убедился, работая на Западе… (I, 25)

(1990)

При наличии лучшей актерской школы мы, общество в целом, находимся сегодня у той критической черты, которая отнимает у людей волю жить. Угнетает бесправие актеров.

Панацеи нет. Одна проблема кормит другую. Здесь приходится констатировать и низкий уровень драматургического материала, режиссуры, и потогонную систему театральную, при которой одних актеров эксплуатируют как лошадей и загоняют, как Юру Богатырева, а другие актеры балластом сидят на шее академических театров.

Невозможно, допустим, помочь экономике, не помогая культуре. Это существует во взаимной связи. И либо все вместе процветает, либо вместе тонет. Невозможно представить эти процессы порознь. Какая-то безысходность во всем этом есть: в жизни актеров, да и вообще в жизни…

Единственная страна, в которой я, лично разговаривая с актерами, всегда терялся от обиды, – это Россия. Потому что такого богатства я нигде не видел. Только общаясь с итальянскими актерами в работе, я понял, насколько мы расточительны в отношении к своим великолепным актерам. Мы не представляем, не можем оценить, какое богатство актерское имеем у себя. (I, 31)

(2002)

Вообще, на мой взгляд, профессия актера – это профессия женская, даже если этот актер Шварценеггер. От количества мышц это не зависит. Во-первых, актер больше всего боится своих коллег, что естественно, а во-вторых, когда он отыгрывает свой кусок, этот его взгляд на режиссера и на всех, кто рядом, – это же собачий взгляд.

А для меня лично самая главная задача на съемках, чтобы артисты привыкли друг к другу. Для этого есть много способов – вместе почитать книги, вечерние чаепития, футбол. Мы, например, на «Обломове» садились и просто читали вслух.

Это было потрясающе! Читали Бунина, никакого отношения не имеющего к «Обломову», Чехова, ну и Гончарова, конечно. И через три-четыре вечера начались вопросы: а что, если это так сделать, а это так?

У актера очень сильно развит звериный, животный инстинкт. Вот, казалось бы, ты уводишь актера в какую-то нужную тебе сторону, а у него свое свербит, работа не останавливается ни на минуту. Актер как бы идет по следу, ищет. Мне и ночью звонят все время.

Когда вначале даешь актеру на пробу сыграть какой-нибудь открытый темпераментный кусок, а он, только вчера прочтя сценарий, сегодня уже лупит! И если у него яркий темперамент, наработанная техника, он думает про себя: вот это я дал! Но он пустой, как барабан, у него внутри ничего нет, он просто умеет эксплуатировать свои внешние данные и свой профессионализм.

А потом, когда вы начинаете вместе работать и через месяц возвращаетесь к той же самой сцене, решение которой было найдено уже после первого чтения сценария, то теперь все происходит на абсолютно другом уровне внутренней загрузки.

В первый раз актер еще мог обмануть зрителя, но не себя и не меня. В конце же пути после многих поисков, отказов и так далее он находит нечто такое, что может быть по форме тем же самым, что и в начале, но внутренне и по энергетике, и по концентрации совсем другим. (XIII, 1)

(2002)

Актерская школа измеряется не по вершинам, а по среднему уровню. Вот почему наша русская гениальная актерская школа – лучшая в мире. Именно по среднему уровню мы очень высоко стоим. (Итальянская актерская школа – это очень и очень средняя школа представления, в которой есть разбросанные вершины – Марчелло Мастроянни, Витторио Гассман, Эдуардо Де Филиппо. Между вершинами и всеми остальными почти нет единения.) Наверное, поэтому школа Станиславского действительно гениальная. Это как среднее учебное заведение для людей со средними способностями.

Однако достичь того, что по силам актеру по-настоящему талантливому, можно, видимо, только пройдя еще и школу Михаила Чехова, и школу Шарля Дюллена, пока мало известную, но замечательную. Приведу только одно из ее, на мой взгляд, блистательных положений: если у актера есть внешний недостаток, он должен сделать его любимым для зрителя.

Это потрясающе точно.

К примеру, именно уникальная природная фактура Луи де Фюнеса или Фернанделя, не обладающих героическими внешними данными, стала такой неотразимой для зрительского почитания.(XIII, 1)

(2006)

Вопрос: Как нужно воспитывать ребенка, чтобы из него получился неплохой актер?

Вообще-то, я думаю, для начала нужно просто воспитать ребенка. Вне зависимости от того, будет ли он неплохой актер, неплохой писатель, неплохой инженер. Просто воспитывать.

А что касается профессиональных навыков…

Я не советую с раннего детства выводить на сцену и приучать к публике. Потому что он может привыкнуть к определенного рода успеху и будет дальше использовать то, что ему этот успех приносит. Заштампуется, и развития не будет. Если он способный человек, то убежден, что для начала нужно дать ему азы культурного воспитания – просто чтение книг. Когда он уже оформится, допустим в четырнадцать – шестнадцать лет, уже можно посмотреть, как он читает, как движется, как выглядит, и так далее.

Но, повторяю, очень не рекомендую с раннего детства настраивать его на актерскую карьеру. Потому что он будет абсолютно автоматически и подсознательно копировать тех, кто добился славы. Это в результате принесет ему очень большой вред. (I, 123)

(2009)

Как снять зажим у актера? Сначала надо понять, действительно ли он талантлив и умеет играть. В противном случае не стоит тратить на него время. Но если актеру просто надо помочь раскрепоститься – создайте ему атмосферу. Вся съемочная группа должна быть благосклонна и внимательна к нему. Заставьте актера закричать во весь голос, чтобы выплеснул страх и неуверенность. И конечно, подробные репетиции. Они дают артисту уверенность в своих силах и желание работать.

Помните, что очень важно для актера – полностью погрузиться в работу. Бытовые проблемы, общение с родственниками и друзьями могут свести на нет все, что было наработано накануне на съемках. Поэтому я сторонник того, чтобы вся съемочная группа уезжала из города в экспедицию на весь срок создания картины. Более того, даже снимая в Москве, я бронировал гостиницу для всей команды, без права ночевать дома.

И результат превзошел все ожидания!

Не надо бояться, что актер не повторит эмоции во время озвучки. Существует так называемая биологическая память, и, поверьте мне, талантливый артист всегда точно воссоздаст уже однажды пережитое. У него уже в «матрицу» все это заложено. Но все это работает, только если кино снималось по-настоящему. (XIII, 4)

(2010)

Актер – это некая субстанция. И человек, и не человек. У него есть дом, семья, обязанности, гражданская позиция, но он все отдаст и отодвинет ради хорошей роли. Если, конечно, это настоящий актер.

Когда в Московском Художественном театре случались выходные, Иван Михайлович Москвин приезжал в театр, выпивал с реквизитором, брал у него детский гробик, нанимал извозчика и ездил с этим гробиком по городу, рыдая. Старушки крестились, женщины утирали слезу…

Вот это – квинтэссенция актерства.

Я по природе своей не актер. Мне бывает интересно сыграть какую-то роль в «Статском советнике», к примеру, но и там для меня был важнее определенный месседж, вложенный в уста моего героя. Я сам написал этот текст, так что Глеб Пожарский, скорее, мое драматургическое, а не актерское творение. (XV, 46a)

(2013)

Интервьюер: Может быть, закончилась в России эра великих актеров?

Пора уже, наконец, прекратить разговоры: «Вот раньше были такие артисты! А сейчас уже среди молодых нет никого и не будет…»

У нас все есть.

В России огромный актерский резерв, просто нужно дать возможность людям из провинции немножечко подвинуть тех медийных лиц, которые излишне фигурируют на экране и в кино.

Сегодня, чтобы стать популярным, актеры идут на любые ухищрения, порой бесстыдно выставляя свою личную жизнь напоказ. И получается так, что порядочность, нравственность в актерской профессии – это не самые востребованные качества?

Не знаю, я с вами не согласен. Вы же не можете стать безнравственным, потому что это сейчас в моде?

Просто не смотрите по сторонам, кто, как и на чем зарабатывает. Если есть внутренний стержень, не надо отказываться от себя. Все равно рано или поздно ваши человеческие качества окажутся востребованы. (XV, 83)

Актеры и режиссеры, актрисы и режиссеры (1977)

Я стараюсь снимать одних и тех же актеров…

Почему?

Мне кажется, необходимо находить чисто человеческие точки соприкосновения между режиссером и актером. Благодаря этим творческим взаимосвязям между актером и режиссером, оператором, всей съемочной группой актер чувствует себя совершенно свободно.

Актер, доверяя, освобождаясь, может сделать очень многое… Но не все. И поэтому постоянная работа с актером дает еще одно преимущество режиссеру – он точно знает, чего этот актер не может. Потому что пока под обаянием актера, убежденного в том, что он может все, режиссер разберется, чего он все-таки не может, проходит очень много времени. А у нас его так мало…

В то же время я могу пригласить актера: пусть никогда раньше его не снимал, но в котором я абсолютно уверен. Я придерживаюсь той точки зрения, что сценарий должен быть уже сориентирован на определенного актера…

Кстати, то, что я начинал как актер, и дает мне некоторое право говорить об этой профессии.

Есть много режиссеров, для которых актер просто инструмент. Они забывают, что актеру нужны определенные условия, прежде всего атмосфера на съемочной площадке. Конечно же, актер должен все время чувствовать, что он в центре внимания, что он любим, что о нем заботятся, что все подчинено его работе, его внутреннему состоянию. Ведь актер тратит не пленку, не свет, актер тратит себя…

У меня сейчас около двадцати ролей в кино, больших и маленьких, хороших и плохих. Не хотелось бы сваливать ответственность за неудачные картины, в которых я снимался, только на режиссеров. Но именно общение с режиссерами, которые не могут работать с актером, и привело меня к мысли попробовать свои силы в кинорежиссуре.

И еще одно. Актер – плохой, хороший, даже прекрасный – это все-таки лишь интерпретатор. Мне же хотелось быть ответственным за каждое свое слово, хотелось языком кино выразить то, что волнует меня. (I, 4)

(1979)

Интервьюер: Считаете ли Вы, что у режиссера должны быть свои актеры?

Безусловно, «свои».

Я имею в виду актеров, которые разделяют с режиссером… нет, не точку зрения, а мировоззрение, что гораздо важнее. Ибо точки зрения у нас могут быть разные, и манеры разные, и интерпретации, но вот мироощущение должно быть похожим.

Если это так, то режиссер с актером разговаривают на одном языке, как это происходит у нас, например, с Еленой Соловей, Александром Калягиным, Олегом Табаковым… (I, 8)

(1980)

Интервьюер: Как, по-вашему, должны складываться взаимоотношения актера и режиссера?

Они должны любить друг друга, постоянно находиться по отношению друг к другу в состоянии внутренней «подогретости», когда каждый взгляд, каждый импульс режиссера должен быть претворен актером в жизнь, а каждое душевное колебание актера режиссером не может быть пропущено.

Есть талантливые и сильные актеры, которые подминают под себя всех остальных, и с такими иногда приходится умышленно идти на то, чтобы их обидеть, заставить на мгновение испытать чувство, которое из-за них испытывают другие. А есть актеры, которых ни в коем случае нельзя обижать, – они тогда теряются и ничего не могут сделать.

Есть актеры, не терпящие чужой воли, – с ними нужно соглашаться, но исподволь делать все по-своему. В любом случае нельзя, невозможно отделять актера от его личности…

Режиссерская профессия – очень жестокая. Именно поэтому она должна быть гуманной, как это ни парадоксально. (I, 11)

(1980)

Интервьюер: В трех первых своих лентах Вы сами выступили в качестве актера…

Как правило, по необходимости.

Например, при съемках «Механического пианино» внезапная болезнь актера Евгения Стеблова, утвержденного на роль доктора Трилецкого, поставила группу в сложное положение. Отсутствие времени для подготовки другого актера вынудило меня, как знающего роль, самому ее сыграть.

Сниматься в своих фильмах особенно ответственно, это отвлекает и по существу мешает мне как режиссеру. Так что в дальнейшем буду стараться избегать подобных совмещений. (I, 13)

(1983)

Интервьюер: Актеры, которые Вам нравятся, но которым Вы пока не могли предложить роль?

Олег Борисов, Алиса Фрейндлих, Олег Янковский, Татьяна Догилева, Светлана Тома. (I, 18)

(1984)

Интервьюер: Ваша актерская биография после фильма «Я шагаю по Москве» складывалась успешно. Почему Вы так скоро и решительно сменили актерскую профессию на более сложную, режиссерскую?

Ответ будет коротким, а предисловие длинным.

Однажды нашей группе, снимавшей в экспедиции трудный по своей судьбе фильм (его начинали другие, но что-то там не получалось, и мы были брошены на спасение ситуации), предстояло сделать финальный кадр в Ботаническом саду южного города. А там как раз проходили практику студенты сельскохозяйственного вуза. Мы приехали, когда они прибирали осенние листья. Группа вывалилась из громоздких студийных машин, а из лимузина выпорхнула героиня в роскошном платье и широкополой шляпе. Расставили приборы, «мотор!», через минуту камеру выключили и по существующей издавна традиции последнего дня съемок открыли шампанское. Фильм завершен, люди устали от работы, и друг от друга, и от бесконечных скитаний по общежитиям и гостиницам. Давно хочется в Москву, к семьям, поэтому все возбуждены. Шумно чокнулись и быстро побежали к машинам…

А практикантки так и застыли с метлами в руках. «Вот это жизнь! Красиво, быстро, весело…» – говорили их зачарованные взгляды, которыми они провожали нашу героиню. Они не подозревали о том, что предшествовало этому короткому событию, как не ведали и о том, что именно тогда актриса была собранна и сосредоточена до предела. Первый кадр или последний – ей все равно надо его прожить…

Думаю, на свете не существует профессий трудных или легких. Эту меру определяет только человеческая совесть. Так же, как она определяет и цену успеха. Успех – величина переменная, и не стоит пытаться превратить ее в постоянную, стремиться на волне удачи набрать себе максимальное количество очков. Надо двигаться дальше.

Человека делает человеком сознание, что он достиг чего-то путем долгой и мучительной внутренней работы, через огромный труд. Возможно, это и есть объяснение, почему я, будучи исключенным из театрального училища за самовольное участие в съемках, не попытался испросить прощения, а пошел поступать на режиссерский факультет ВГИКа к Михаилу Ильичу Ромму… (II, 7)

(1988)

Интервьюер: С кем из актеров Вам лучше всего работается?

С Юрием Богатыревым…

Мало того, что он всегда понимает, что я от него требую, он фантастически ощущает образ персонажа. Его существо, характер, пластику. Поразительный актер.

Мне было хорошо работать с Александром Калягиным из-за его актерской податливости, высокого профессионализма, умения воплотить предложенный режиссером образ.

Мне было легко работать с Андреем Алексеевичем Поповым, Ириной Купченко, Люсей Гурченко.

Могу и дальше продолжить этот список, работал-то я с хорошими артистами… (II, 16)

(1993)

Интервьюер: Кто Вы лучше – актер или режиссер?

Там хорошо, где нас нет.

Когда я работаю с артистами, мне кажется, что я сыграл бы лучше, чем любой из них, включая детей и животных. Когда я работаю артистом, мне кажется, что я снял бы лучше.

Это, в общем-то, такой самообман.

Я как артист люблю работать с хорошими партнерами и с хорошим режиссером, что бывает довольно редко, не часто выпадает такая радость.

Но я люблю актерское дело.

Я чувствую артистов, я люблю их, и они это чувствуют, и им, надеюсь, от этого со мной легче. (III, 2)

(2002)

Я считаю чрезвычайно важным, чтобы актеры и режиссеры заговорили друг с другом и начали обмениваться теми секретами, которые каждый в своей работе успел для себя открыть.

Например, все знают самую элементарную вещь: что все монтируется. Но если на один и тот же монтажный стык подложить разные звуки (либо звон колокола, либо резкий хлопок двери, либо чей-то чих или кашель), то можно абсолютно по-разному им воспользоваться. И это тоже надо знать. Такое знание никакого отношения к таланту не имеет, оно имеет отношение к ремеслу и труду.

Роберт Де Ниро, Пол Ньюман, Мерил Стрип время от времени бросают свои дела и едут в Студию Ли Страсберга, где играют этюды, потому что без этой школы, без постоянного тренинга надеяться только на талант (эх, сейчас так сыграю или так сниму!) можно в лучшем случае один раз, но он может оказаться первым и последним.

Все остальное есть результат саморазвития, культурного уровня, техники и, конечно, постоянного ощущения ремесла на кончиках пальцев. Если пианист не поиграет две недели, месяц, то это все. Пианист Рудольф Керер сидел в тюрьме и играл на доске, а когда вышел, то через несколько дней дал концерт.

В общем, я призываю всех к мирному сосуществованию. Хочу еще раз сказать: желания кого-то ущемить, обидеть, тем более кем-то командовать у меня нет, а вот желание профессионально общаться есть. И мне кажется очень важным, чтобы оно в нас возродилось. Без обогащения друг друга личным опытом, без желания послушать своих коллег, без того, чтобы, притушив ироничный взгляд, все подвергающий сомнению, просто ощутить, что мы один цех и единое братство, невозможен тот путь, когда мы перестанем чужие поражения считать собственными победами и будем в нашем деле опираться на профессию, на ремесло, на уважение к зрителю, для кого, в сущности, все и делаем. (XIII, 1)

(2005)

Интервьюер: Вы так долго не снимались и вдруг сразу три большие роли: у Балабанова, Янковского и Занусси. Как так получилось?

Как-то сложилось все то, что находилось в стадии переговоров, идей…

Насчет «Статского советника» – там роль Пожарского, которая стоит того, чтобы ею заниматься всерьез и подробно.

Что касается «Жмурок», то это совершенно другое – абсолютно характерное, острое, наглое. Это «стёб над стёбом»…

А Занусси есть Занусси. И мне хотелось посмотреть, из чего у него складывается процесс, что такое его работа с актером. Тем более что он был совершенно определенен, говоря, что пишет для меня эту роль и, если я не буду сниматься, он будет откладывать, ждать меня… То есть я понял, что для него это важно.

У Вас вообще есть ощущение, что Вы как актер в жизни недобрали?

Да, есть. Жажда есть, голод есть. Это мне мешает и расстраивает, но я все равно стал заложником данных обещаний. И я должен их выполнить, к сожалению.

Вы имеете в виду Союз кинематографистов?

Ну и Союз кинематографистов…

Ваш медийный, что ли, образ настолько значителен, что всякий раз подминает персонажа под себя. Уже где-то начиная с Паратова все ваши роли – это Никита Михалков, который в фильме как-то обыгрывается. Так ведь?

Есть такое, это правда. И в этом есть некая эксплуатация со стороны тех, кто меня приглашает. И это обедняет с точки зрения профессии, согласен. Поэтому мне и хотелось найти такую нишу, где можно пробовать двигаться по роли, по человеческим слабостям, а не по такому харизматическому давлению.

Счастливым в этом смысле был, например, Юра Богатырев, который мне ужасно жаловался, что его не узнают на улице. Он мне говорил: «Я стою в очереди за туалетной бумагой. Идут по телевидению «Два капитана» – и ни одна сука не уступила место. Я стою, мордой верчу – не могу же я сказать, что я вот… И никто меня не узнает. Никитушка, ну как же так?» Я говорю: «Юра, ну это же твое счастье! Туалетную бумагу я тебе достану, если надо. Но твое счастье, что ты можешь быть любым». Это как у Елены Соловей, это такая «никакоистость», которая позволяет быть и Шиловым в «Своем среди чужих», и Войницевым, слабым, большим, наивным, глупым… Смоктуновский таким был, Михаил Чехов. Это для актера огромная удача. Вот Миша Боярский – замечательный актер, но приговорен к своему образу.

Хотя я верю в то, что мои возможности шире, чем то, что используется. Может быть, просто боятся предложить… (II, 47)

(2005)

Интервьюер: Сколько лет Вы не снимались в кино?

С «Сибирского цирюльника». Пять или шесть лет!

Не жалко потерянного времени? Конечно, Вы ответите: жалко, но кто, если не я…

Действительно, жалко. И наверное, есть кто, кроме меня… Но просто я не привык оставлять незаконченными дела. Это меня гнетет и не дает спокойно заниматься другим.

Неужели за шесть лет не было интересных предложений?

Были те, что, как говорится, занимали бы мою занятость. Но ничего принципиально нового в них не было.

Вам самому интересно быть только актером и режиссером?

А это для меня было и остается главным! Если бы мной двигал чиновничий азарт, жажда власти и благ, я бы давно в Министерстве культуры сидел или в Думе, причем все созывы.

Я больше могу сделать именно на своем месте. На любом уровне говорить то, что думаю, не боясь оказаться белой вороной. И это тоже для меня процесс творческий, неотъемлемый от того, что я делаю в кино. (I, 116)

(2005)

Интервьюер: Похоже, Вы соскучились по актерству. Видно, что в «Статском советнике» Вы смакуете каждую мизансцену, каждый кадр.

А я всегда каждый кадр смакую.

Простите за нескромность, это школа. Русская актерская школа. Ею почти не владеют, ею почти не пользуются, ей почти не учат.

Сегодня достаточно иметь более или менее смазливую или знаковую внешность и органично говорить текст. А вот взять, как говорится, характер за рога, и не бояться быть страшным, смешным, и в этом находить удовольствие, создавать образ…

Этим-то и занималась всегда русская актерская школа, лучшая в мире.

Посмотрите, как Сергей Шакуров играет Брежнева! (Не важно, что фильм кому-то не нравится. Я про Шакурова.) Высший актерский пилотаж. Бесстрашен и талантлив. Горжусь. Браво, Сережа!

И все это, заметьте, по школе Станиславского.

А еще, конечно, система Михаила Чехова. Вот это интересно. Я тоже ею пользовался и пользуюсь. И стараюсь учить других. (XV, 14)

(2005)

Интервьюер: Вы хотели бы сняться у крупного режиссера? Тарантино или Алексея Германа, который бы полностью Вас «переформатировал»?

Это получилось у Балабанова. Он меня переформатировал.

А с Германом у нас, боюсь, слишком разные темпераменты… Хотя, если это было бы интересно, я мог бы на это пойти! Но все же нужна уверенность в том, что мы плывем в одну сторону. (I, 117)

(2005)

Интервьюер: Трудно ли сниматься после долгого перерыва?

Легко! Как в мороженое!

Я работаю не от девяти до девяти, я все время в профессии. Мастерства не пропьешь. Может быть, чуть отстал, но если сделано хорошо – это не устаревает.

Перфекционизм – это у меня от мамы, я его не утерял. (I, 120)

(2006)

Интервьюер: Каких актеров Вы любите? Когда делаете режиссерский выбор, на что ориентируетесь в первую очередь?

Ну, понятие «талант» мы сразу исключаем из обсуждения. Если актер не талантлив, то говорить не о чем.

Обязательное качество – чувство юмора. Можно взять актера без чувства юмора, снять в эпизоде, потому что у него хорошая фактура, и забыть как страшный сон. Без этого качества в кино работать невозможно. Тогда после первой же картины ты начинаешь считать себя гением, и уже никто тебя не свернет с этого пагубного пути. А еще лучше – быть непризнанным гением. Чтобы всю жизнь крепко квасить, ругать своих коллег и рассказывать, как бы ты сыграл или какое бы снял кино, но тебе не дали…

Я стараюсь писать сценарий, имея в виду конкретных исполнителей. Бывают ситуации, когда актер не смог, отказался, ты ищешь другого. Так было, скажем, с Захаром в «Обломове». Я его заранее представлял – дремучий, похожий на старого пса в репьях, такой: «Р-р-ррр…» И вдруг мне говорят, что Андрей Алексеевич Попов, гениальный артист, но совершенно иного плана, мечтает сыграть эту роль.

Я представить себе не мог, как это возможно, но на пробы вызвал. Он пришел – высокий, представительный. Мы сделали ему грим – самый примитивный, с лысиной, с косматыми бровями, бакенбардами. У него было две страницы текста.

Мы посадили его за стол, он репетирует, играет что-то сам для себя. Перед ним стоит камера. А мы не снимаем. Проходит пятнадцать минут, полчаса, сорок минут – не снимаем. Он начинает уставать, раздражаться. Мы не снимаем, не снимаем, не снимаем… Постепенно Попов начал оседать. Ему скучно. И жарко. Он облокотился на руки и только глазами следит, кто идет мимо, не шевелясь, потому что очень жарко. Я говорю оператору Паше Лебешеву: «Включай камеру».

Измученный нами Попов стал засыпать. Прикроет глаза – разлепит. И когда кто-то проходил, он уже делал так: «Р-р-ррр…» Я говорю: «Стоп! Все! Вот он – Захар!» Потому что сыграть большой артист может все, что угодно. Не изображать характер, не произносить слова, которыми выражается этот характер, а существовать внутри характера – вот это действительно дорогого стоит. (I, 126)

(2007)

Я приехал сейчас со съемки, я отматерился за весь год, потому что постоянно натыкался на то, что каждый кое-как делал свое дело, целого не ощущает и не понимает, что ничего не останется в кадре, кроме артиста. Ни красивая обувь, ни правильно подшитые брюки. Есть артист, и вы должны мобилизовать всю мощь людскую, чтобы ему было комфортно. Чтобы он ощущал, что даже тяжелейшую драматическую сцену он играет для кого-то – не для миллионов зрителей, а вот для этих тридцати – сорока человек из съемочной группы. Они должны быть теми, кто зарядит его энергией, и это возможно только при созданной атмосфере вокруг.

Сейчас такая мода: артист сыграл, все поаплодировали. Такая пошлятина, домашний любительский театр. А на самом деле всем наплевать, как он это сделал. Это проблема, которая притупляет актерское дарование, заставляет артистов принимать за правду то, что правдой не является. И артист начинает опускать планку, потому что в общем-то все съедается. И режиссеру вроде нравится, а режиссеру все нравится, потому что он не знает, хорошо это или плохо. Вроде весь текст сказал, все слышно было, все понятно. Ну и хорошо. Спасибо, снято.

Другая крайность – когда режиссер не знает, что он хочет, но он режиссер и поэтому, что бы актер ни сделал – нет, не то, давайте побыстрее. Побыстрее, почаще и немного поглубже…

И в результате возникает абсолютно порочный круг. (XIII, 3)

(2007)

Как я выбираю актера?

Я не берусь за картину, за сценарий, если не имею в виду конкретных актеров. Для меня сценарий – это только повод для картины. Мерил Стрип подписывает каждую страницу сценария, и если ее партнеру захотелось вместо слова «здравствуй» сказать «привет», то администратор вынужден звонить продюсеру, чтобы согласовать с Мерил Стрип: не будет ли она против? Для режиссера это полная катастрофа. Для меня, повторю, сценарий – это повод. Это не значит, что импровизация у актера возникает потому, что он не помнит текст, или не готов, или вообще только что его получил, потому что приехал с других съемок. А как раз напротив, потому что он готов блестяще.

Какой критерий, по которому я выбираю актера?

Насколько долго я без напряжения и дискомфорта могу смотреть ему в лицо. Я не задумывался об этом раньше, я не мог понять, почему иногда ну не хочется тебе поднимать глаза. Но у меня была история…

Не смогла сниматься актриса. Я взял другую, очень на нее внешне похожую. Это была моя такая маленькая и глупейшая месть: ну раз не хочешь – и не надо. Приезжает милейший человек, вежливый, образованный. Но не могу я смотреть ей в лицо!

Разговариваем, она играет, а дальше я ничего не понимаю, что с группой творится. А мы только сняли одну картину и все вместе перешли в другую. Удивительные вещи происходят: ничего не готово, все нервные, Паша Лебешев орет. Она одна такая вежливая ходит. Она должна приехать, мы ее снимаем, а такое ощущение, что все к зубному врачу идем…

Короче говоря. У нее получалось четыре выходных дня. Она попросила разрешить уехать к родственникам. Я ее не отпускаю, говорю, что она очень нужна, мы с ней о роли поговорим. Она соглашается, но делает по-своему. Вот! Я, ухватившись за этот шанс, на свой страх и риск – как это снять актрису с роли при шестистах метрах полезной пленки?! – пишу письмо. Что, мол, так и так, договорились не уезжать, а Вы уехали…

К чему я это рассказываю. Не к тому, что кто прав, тот и хороший, а все остальные артистки – ведьмы. Конечно же, все на первую встречу придут к вам и красивыми, и милыми, чтобы понравиться режиссеру. Но важно вот тут, на кончиках пальцев, ощутить: есть ли юмор у человека? А взгляды на предметы похожи? Надо ловить то, что не видно.

А иначе долго можно будет себя уговаривать, что ничего, бывает и хуже. Я двужильный, выдержу. Но ничего не получится. Вы будете ползать, подпрыгивать, как куры, а полета не будет… (XIII, 3)

(2008)

Интервьюер: В ваших фильмах снимается много украинцев. Это вопрос профессионализма этих актеров или все-таки идеологический? И будут ли у Вас новые проекты с молодыми украинскими режиссерами, сценаристами, актерами?

Я человек старорежимный, потому пока вообще ничего не разделяю.

У меня нет такого – «вот, пожалуй, надо поснимать украинцев, а вот сейчас надо литовцев».

Для меня этих границ совершенно не существует.

Хотя, может быть, они и есть, потому что я сегодня в аэропорту Борисполь заполнял анкету, где написано по-английски и по-украински. Но я заполнял по-русски.

Может, меня поймут… (XV, 38)

(2008)

Интервьюер: Почему в большинстве ваших фильмов главные роли исполняют одни и те же актеры?

Если бы у меня был вахтенный метод работы, то снимались бы все время разные. Но согласитесь, было бы странно, если бы я любил и ценил одних актеров, а снимал совершенно других.

Коллектив, с которым ты работаешь – это как семья, к этому так долго идешь, так трудно собрать сочетающихся друг с другом людей, поэтому я и снимал часто одних актеров.

А разве это плохо? (I, 130)

(2009)

Вопрос: А Вы кого больше любите снимать?

Я люблю снимать тех, кто у меня снимается.

У меня сейчас появилась целая плеяда молодых в «Утомленных солнцем – 2» – Дюжев, Артур Смольянинов. С удовольствием с ними бы дальше работал. (I, 136)

(2009)

Интервьюер: А каких актеров Вы сами предпочитаете, когда делаете режиссерский выбор? На что в первую очередь обращаете внимание?

Все это очень индивидуально – однозначно невозможно ответить. Бывает, актер нужен на полминуты, иногда требуется только его лицо…

Пьяницу в группу возьмете?

Если буду понимать, что в тот период, когда он необходим, мне не придется вынимать его из вытрезвителя, возьму, а вообще – нет.

А негодяя примите? Допустим, человек мерзкий, противный, антипатичный Вам лично до глубины души, но типаж…

Приму! Общаться, может, не будем, но то, что мне надо, он сделает.

Актрисы, самые выдающиеся, талантливые и красивые, признавались мне, что без романа во время съемок с режиссером зачастую ну просто никак. У Вас было много романов с актрисами?

Знаете, это ведь очень опасная вещь.

Чем?

Дело в том, что работа над фильмом должна происходить в состоянии внутренней, так сказать, вибрации…

Это как?

Когда ощущение нужности, терпкости, вот этот мускус между мужчиной и женщиной существует, но нельзя его удовлетворять, потому что тогда то, что родилось, пойдет не в профессию, в дело, а выльется, грубо говоря, в постели.

Невозможно работать с актером, я уже не говорю с актрисой, если этот человек тебе неприятен…

И техника не спасает?

Ну, смотря по ситуации. Если это, к примеру, старуха-процентщица…

Нет, если любовь надо играть…

Если существует женщина, которая должна изображать с партнером, другим актером, любовь, ты все равно должен давать ей мужскую энергию, подпитывая ее в кадре, поскольку обычно того, что актер делает, не хватает.

И что, давать ей эту энергию получалось без постели, без секса?

Самое главное, что именно без него. Неужели у Вас никогда ничего с актрисами не бывало?

Нет, и тут я абсолютно тверд. У меня в этом смысле могло быть все, и тем не менее я очень рад, что ничего не было. Конечно, кого-то это обижало…

Перед смертью покойная Нонна Викторовна Мордюкова говорила мне, что этот вот мускус возник у вас на съемках «Родни» – там между вами тоже могло что-то случиться или исключено?

Могло, наверное…

Несмотря на разницу в возрасте?

Абсолютно. Нонна была вне возраста – настоящая женщина.

И теоретически?

Ну как вам сказать? Оно, это ощущение, должно было быть, я все равно обязан его инициировать…

Ну хорошо, а когда актрисы сами проявляли инициативу (уверен, такое было!), неужели Вы говорили: «Нет, только не это!» – и в замешательстве убегали?

Понимаете, женщина должна быть ведомой, а если происходит наоборот – все, конец.

Тем не менее бывают же разные характеры, темпераменты…

Мне мужики в юбке неинтересны (я говорю про себя, не про всех), и если мужчина пользует женщину, то есть если ему важно обладание ею, их отношения – продукт скоропортящийся.

Я убежден абсолютно: тебе может быть с женщиной в кайф только в том случае, если ей хорошо первой.

По-моему, это аксиома!

Согласен, но, к сожалению, мы очень часто правильно теоретизируем и неправильно поступаем. Дело в том, что женщина, которая пытается поменяться с мужчиной местами – из ведомой стать ведущей, – мгновенно теряет для меня энергетику. Мне же как раз вот это движение интересно, пульсация, а не окончательный результат. Мне вопрос интереснее ответа. Поэтому вся моя энергия направлена туда, где эротическое ощущение не имеет никакого отношения к пальпированию, к прикосновению. Чувственность может проявиться на расстоянии двести метров и тысячи километров, в телефонном разговоре, однако важно понимать, что для этого необходимо совпадение амплитуд, которыми ты должен уметь руководить: больше-меньше, выше-ниже, а в результате – всплеск энергетики, температуры!

Собственно, в этом и состоит режиссура, работа с актером, и, может, отчасти по этой причине обо мне ходят разные слухи.

Знаете, как замечательно Ольбрыхский сказал? «По сути я педераст – техника только не нравится».

Как это расшифровать? Взаимоотношения между актерами, между актером и режиссером так или иначе носят характер чувственный, и эта чувственность не в раздувании ноздрей, не в хватании за руки, не в расстегивании лифчика или залезании в штаны, а в управлении той энергией, которая влияет на зрителя, потому что конечный результат – это то, что, возникнув здесь, передается туда. Если не возникло, монтажом можно как угодно резать – все равно мертво. (I, 137)

(2009)

Интервьюер: Вы легко входите и выходите из своих ролей?

Шаляпин сказал: «Я не плачу в своих ролях, я оплакиваю своих героев…»

Артисты, которые входят в роль так, что их потом колотун бьет – больные люди. Говорят: «Ах! Как она играла, что ее даже в больницу после этого повезли…» Это плохая актриса.

Есть, конечно же, и внутренняя жизнь актера, и то, что Станиславский называл актерской школой переживания, но есть еще и мастерство с техникой, и они должны прежде всего помогать артисту. (XV, 44)

(2010)

Интервьюер: У Вас свои истории отношений со многими из тех актеров, которые снялись в новом фильме <«Утомленные солнцем – 2»>[1]. Не мешали предыдущие опыты?

Прошлое не тяготит ни меня, ни их.

Бывают проблемы – ты работаешь с актером, вы друг друга любите, но актер вдруг убеждается, что эта любовь навсегда! И обижается, что в другом проекте любовь не остается прежней. На многих это оказывает тяжелое действие. Актер – это своеобразная невеста; если не снимешь его в следующем фильме, он превращается в брошенную жену. Но в этом фильме у меня с актерами все сложилось. Я позвонил Гафту и сказал: «У меня есть крошечная роль уголовника по имени Пимен, который знает Уголовный кодекс как свои пять пальцев, но иногда забывает и листает в воздухе страницы». Он спросил: «Когда, где?» Его час одевали, полтора часа гримировали, полчаса снимали. После этого он сказал: «Сколько я вам должен?» В любой шутке есть доля шутки. Он настоящий замечательный русский артист, и для него – счастье попасть в эту атмосферу. И для меня счастье. Для людей, которые любят друг друга, это возможность провести три часа вместе. А что здесь играет Алексей Петренко? Ерунда вроде бы! Я их что – заставил, купил? Они получили ровно столько, столько стоит их съемочный день. Но не ради денег они стали сниматься. Они пришли ради чего-то другого, что нельзя потрогать руками.

Кто-то отказался от предложения сниматься у Вас?

Замечательный артист – Сергей Колтаков. Роль была небольшая, хоть и важная. (I, 143)

(2010)

Все типажи актеров рождаются при написании сценария. Если ты не знаешь, кто будет играть, – это катастрофа. Значит, ты не представляешь, что это за персонаж, и начинаешь пробовать разных актеров. У меня так однажды было: режиссер планировал на одну и ту же роль Вицина, меня и Стриженова. Получается, человек просто не понимает, чего он хочет.

При написании сценария я не представляю конкретных артистов, я придумываю персонажей. Например, Юрок <из «Утомленных солнцем – 2»> – это мой тренер Юра Колобов со всеми его примочками. Я думал, что он даже сможет сыграть в фильме, но он, к сожалению, не сумел этого сделать.

Юрок из Нижегородской области, район Павлова, Горбатова. Он говорит: «ай-яй», это нижегородский говор. Когда я ему: «Юрок?», он мне в ответ: «Ой?» Не «да», а «ой».

По сценарию Юрок должен был быть таким мистером Мускулом, здоровенным качком. Но когда мы стали разбираться и появился Дюжев, то к нему в пару нужно было совсем другого человека… (II, 66)

(2013)

Вопрос: Бывали ли у Вас ситуации, когда в ходе работы над картиной Вы понимали, что Вы ошиблись в выборе актера на какую-то роль? И что в такой ситуации делать?

Это очень большая проблема. Беда.

Беда еще и потому, что ты знаешь – насколько актер раним. Если ты понимаешь, что он «не тянет», вот так вот ему сказать: «Брат, извини, ты это не можешь играть», – это убить его.

Вот почему я не люблю «пробы актеров». Когда мы пишем сценарий, мы всегда уже имеем в виду конкретного артиста или такого же, как он. (XV, 75)

АКУНИН (2001)

Откровенно говоря, на чтиво у меня просто не хватает времени, только на литературу.

Но романы про Эраста Фандорина я прочитал и почувствовал стойкий и при этом весьма тонкий аромат «ретро». А главное, Акунин нашел, на мой взгляд, верный ключ к сегодняшнему читателю…

Что касается фильма по Акунину, то да, мы обсуждаем с ним возможность экранизации «Статского советника» с Меньшиковым в главной роли. Может быть, я и сам в этом фильме сыграю…

Я думаю, это кино могло бы родить нового героя. Пусть он будет героем из XIX века. Главное, что он человек, для которого ощущение собственной нравственной полноценности имеет первостепенное значение.

И при этом Фандорин не рохля, не кисейная барышня, умеет постоять за себя и других – тем и привлекателен. (II, 35)

(2003)

Интервьюер: Сейчас на вашей Студии «ТРИТЭ» с фильмом «Статский советник» запускается Филипп Янковский. Я помню, что года два назад Вы сами хотели экранизировать Бориса Акунина. Почему отказались от этой идеи?

Перезрел.

Та работа, которой я занимаюсь, как бы перемолола этот интерес, но я все равно хотел бы сниматься в этом фильме, играть Пожарского. Очень надеюсь, что Олег Меньшиков тоже будет – это было одно из условий Акунина.

Мне нравится картина молодого Янковского «В движении», и я вижу, что он очень горит «Статским советником» сейчас, поэтому думаю, что есть перспектива снять хорошую картину. (I, 101)

(2004)

Вопрос: А лично Вы знакомы с Акуниным? Говорят, в общении он человек сдержанный?

Сдержанный-пресдержанный.

А какое произведение Вам у него больше всего нравится?

Сейчас с режиссером Филиппом Янковским мы снимаем «Статского советника». Вот этот роман мне больше всего и нравится – он показался самым мускулистым. (I, 104)

(2005)

Интервьюер: Акунина Вы воспринимаете как беллетристику или такую литературу-литературу?

Как беллетристику, конечно.

Но это занимательно. Это подробно. Это интересно читать. Очень ясные и выпуклые характеры, лихо закрученная интрига, и конечно, это трудно сравнить с тем детективным чтивом, которое мы видим в последнее время. Акунин – все-таки писатель.

То есть лет через сто его, возможно, будут воспринимать более серьезно, чем при жизни, как произошло с Дюма каким-нибудь?

Дюма, мне кажется, как воспринимался, так и воспринимается.

Ну, а Агата Кристи? Она тоже классика, и в своем жанре. Или Конан Дойл… Трудно сказать, что «Шерлок Холмс» – глубинное, серьезное исследование человеческой психологии и жизни. И тем не менее – это классика. И главное, что фигура Шерлока Холмса стала как бы знаковой.

Фандорин, Вы думаете, туда же?

Это уже произошло.

Сегодня Фандорин для читателя уже во многом стал знаковой фигурой.

И экранизации, которые сейчас идут и которые еще впереди, из него, думаю, могут сделать такого комиссара Мегрэ.

Вы ведь с Акуниным придерживаетесь противоположных воззрений на историю. Он западник в классическом, девятнадцативековом понимании.

У нас были с ним по этому поводу какие-то разговоры, разногласия, но они не носили кровавого характера. И, кроме того, я сумел его кое в чем убедить.

Скажем, в финале «Статского советника» Фандорин уходит. Я попытался объяснить Акунину, что если он настоящий офицер, настоящий мужчина, если в нем есть стержень, то для него не может быть таких понятий: ах, я обиделся, я ушел. Он служит. Он должен служить. И когда ему говорит старичок камердинер: «Ну на кого ты нас оставил?», то, мне кажется, несмотря ни на что, он должен вернуться к этому отвратительному человеку и сказать: «Ну что делать, будем служить. Вы на своем месте, я на своем». И это не компромисс. Это не то, чтобы он просто сдался и пошел за сильными. Наоборот, он себя переломил. Сломал, но ради дела. Чтобы не бросить тех людей, за которых он отвечает…

Понимаете, он каждый день имеет дело с тем, с чем людям иметь дело не хочется. Как говорил Иван Ильин (не цитату говорю, а смысл): никогда не жалуйся на время, ибо ты для того и рожден, чтобы сделать его лучше.

Для меня Фандорин по-человечески симпатичнее, и я его больше уважаю, если он возвращается и продолжает служить.

Но это очень странно. Акунин кропотливо, из книги в книгу создавал образ человека, который не хочет быть частью несправедливой системы, переживает, дистанцируется от нее.

А я и не думаю, что ему надо мешать испытывать моральные неудобства. Он же не принял это. Но как считать: главное, чтобы моей душе было спокойно, или я буду пытаться все-таки, стиснув зубы, что-то улучшить, чтобы более слабые, чем я, не страдали от этих мерзавцев? Ну и потом, Акунин ведь такой человек, если он не соглашается, он не сделает этого. И, видимо, мне все-таки удалось привести какие-то достаточные аргументы. (II, 47)

«АЛЕКСАНДР»

(2005)

Я придумал абсолютно точное определение этому фильму.

Это когда прапорщик прочел четыре страницы учебника по истории, обалдел и решил пересказать их своим солдатам.

Вот на таком уровне снят фильм о Македонском! (III, 6)

АЛЛИЛУЕВА СВЕТЛАНА (2005)

Мне задали вопрос: правда ли, что Светлана Аллилуева, посмотрев мои картины «Обломов» и «Механическое пианино», возвратилась в Россию из эмиграции?

Я на это ответил: да, но ведь вскоре она уехала…

Интересно, что она посмотрела из нашего кино, чтобы опять уехать? (II, 49)

«АЛХИМИК»

(2004)

Вопрос: Я слышал, Вы хотите снимать фильм по книге Коэльо «Алхимик»?

Да, хотел и еще хочу.

Это очень красивая история о поиске Бога. В ней действует мальчик-испанец, но, если бы это я снимал, я бы перевел все это вообще в кавказскую тему.

Может быть, так и сделаю. (I, 104)

АМЕРИКА

(1998)

Разве не демократичная страна Америка?

Но я был потрясен, когда я показал свою картину < «Сибирский цирюльник» > американскому актеру и режиссеру Кевину Костнеру и попросил его высказать свое отношение. Я получил четыре страницы соображений, из которых две страницы – это были дифирамбы, а дальше, по пунктам, предложения, которые, как считал мой американский коллега, были бы интересны для американских зрителей.

Я прочел его замечания – это наше Госкино двадцатилетней давности. (И это самая демократичная страна!) Например: так как ваша героиня намекает на то, что она была раньше проституткой, то было бы неплохо, чтобы она была не американкой. Пусть она будет приехавшей в Америку англичанкой. А американский сержант грубовато обращается со своими юнкерами, было бы неплохо это смягчить. И так далее…

Что это значит? Они что, боятся цензуры?

Нет, но у них есть свои правила, которые они не перешагивают… (VI, 1)

(1999)

Меня пугает одна вещь.

Мы уже замечательно знаем законы Америки, нравы Америки, лица Америки, героев американских. Мы знаем замечательно устои жизни Америки, основные ценности Америки.

Но мы абсолютно перестаем знать, что такое мы.

Моя дочь или ваш ребенок, дети сегодняшние, которым уже шесть, семь, восемь, десять лет, будут знать о войне по фильму Спилберга. Они будут знать, что американцы спасли мир от великой Второй мировой войны.

Все это серьезно, и это называется идеология. И очень грамотная идеология.

В американском кино есть и проститутки, и наркоманы, и нехорошие люди, и коррупция, и преступники. Но там существует нечто такое, что перешагнуть нельзя: уважение к своей стране, уважение к своему народу, уважение к закону. И всегда появляется полицейский рано или поздно, который, рискуя жизнью, спасает. Это не значит, что всегда так.

Но американцы, которые доказывают, и американская власть, которая доказывает, что она защищает своего гражданина на любой территории, в любой точке земного шара, это дает людям надежду, что они не зря живут.

Они гордятся тем, что живут в великой стране. (VI, 2)

(2001)

Америка следует своему кино.

Американцы похожи на героев своих фильмов. Но не народ создал это кино, а кино создало этот народ – с невероятной наивностью и верой в происходящее на экране и с абсолютным отсутствием необходимости какого бы то ни было объяснения психологических ситуаций. Только что убили восемь человек и тут же, на месте преступления, занимаются любовью. Или почему-то никого не волнует, почему у героя никогда не кончаются патроны, сколько бы он ни стрелял?

Кино вывело американцев из кризиса 1930-х годов. Оно создало иллюзию, сказку, мечту, и народ последовал этой мечте, положив ее в основу своей страны. Теперь уже не важно, кто следует за кем, кино за страной или страна за кинематографом.

Как и в жизни, в этом кино есть все: добрый и злой, есть вампир и есть проститутка, есть убийца, но в конце фильма либо шериф, либо просто полицейский, либо губернатор накажут Зло. Офицер выполнит долг, а семья останется основой жизни.

Чем не свод кодекса строителей коммунизма? (II, 36)

(2001)

Американские художники, по крайней мере кинематографисты, сделали американское государство.

Через образы, созданные в американском кино, воспринимается образ Америки, как в этой стране, так и во всем мире.

Удивительно слаженная система взаимоотношений государства и художников… (I, 84)

(2002)

Подумайте еще вот о чем: откуда весь мир знает о великой Америке?

Только из голливудских фильмов!

США сумели заставить всех людей на планете поверить их легенде, их мифу о самих себе. Голливудское кино фактически создало «непобедимую и легендарную Америку», и теперь реальная Америка изо всех сил пытается соответствовать своему образу на экранах. При всей громогласно декларируемой свободе слова Америка про другие страны посредством кино может сказать все, что угодно, а возможности достойно ответить практически ни у кого нет. (I, 89)

(2010)

Америка не страна.

Америка – это проект. Успешный коммерческий проект. (II, 64)

АМЕРИКАНЦЫ

(1992)

Американцы совершили с миром некое тихое и не тихое насилие, внедрив в сознание многих эгоистическую идею, что только то, что интересует их, может интересовать других.

Именно здесь лежит граница между ними и нами, между Америкой и Евразией. (II, 24)

(2001)

<После событий 11 сентября в Америке> возникла цензура. И ряд картин закрыт. И возникает вопрос о непоказе фильмов, разлагающих патриотические чувства американцев.

Мы же в подобной ситуации возмутимся, и в том же Союзе кинематографистов мгновенно соберем «Пленум по свободе слова». Потом нас сломают или не сломают; кто-то уйдет в несознанку…

Американцы же отправятся по намеченному пути спокойно и ясно… Сейчас американцы всё с наслаждением выполнят и не будут ощущать над собой насилия, поскольку «это нужно сегодняшней Америке». Они раскупили флаги, противогазы и антибиотики – потрясающе! (I, 82)

(2002)

Американцы привыкли верить, что только их фильмы, только их звезды и только их «Оскар» есть то единственное важное и интересное, что происходит во всем мире кинематографа. Остальное для них – этакая тараканья возня. (I, 89)

Американцы и Россия (1999)

Россия всегда для американцев представляла загадку. Представляет она загадку и для меня…

Американцы, по моим наблюдениям, несмотря на все наши потуги как-то донести до них «правду о российской жизни», мало что о нас знают. И одна из моих целей – это все-таки дать им реальную российскую картинку…

Ну что американцам сегодня известно о России? Это дефолт, коррупция, Чечня. Плюс еще наши политики: Ельцин, Путин, Березовский, Примаков…

Но тем не менее Россия не так уж плоха, и не надо о России судить только по Москве. Москва – это большая «песочница», в которой постоянно что-то строят, ломают, переставляют маленьких человечков – премьеров, министров, других чиновников. А ведь Россия – это девять часов лета на самолете. Летишь над этой территорией, а ведь внизу все говорят по-русски. Я вот привез к себе на дачу американца Роберта Де Ниро, показал ему русское солнце, лес, поля. Он уже больше не думает о России, как о каком-то зверинце…

Да, американцы – это своеобразный котел мировых культур, а Россия в этом плане – византийский котел. Я считаю, что, как и в Америке, для русских самое главное – состояние души… (I, 78)

(1999)

Есть ли у американцев национальная идея? Конечно.

Но она объединяет людей не по цвету кожи или кучерявости волос, а по принадлежности к нации, внутри которой не существует деления на мексиканцев, афроамериканцев, немцев, евреев.

У них один флаг, один гимн, одни законы. И президент у них, кстати, тоже один.

Каждый гражданин США знает: как он относится к стране, так и страна относится к нему. Любой американец, в любом уголке Земли может рассчитывать на помощь и защиту своего государства.

Вправе ли мы сказать то же о России? Риторический вопрос!

Но, к слову, это не означает, будто мы меньше любим Родину. Патриотов у нас всегда хватало.

Вам нужны фамилии? Пушкин – патриот, каких поискать. Но именно Александр Сергеевич Пушкин сказал: я глубоко презираю свое Отечество, но ненавижу, когда это говорят другие… (III, 6)

(1999)

Мне кажется, что Россия и Америка очень близки друг другу по географическому ощущению. Вы знаете, это не Монако, где выглянул в окно, а напротив уже другое окно и другая жизнь. Просто русским и американцам в силу своих огромных народов и территорий нужно время для понимания друг друга…

Мне кажется, что из американского опыта нам прежде всего нужно перенять уважение американцев к закону. Но при этом нам нужно сохранить и мысль об уникальности России в мировом пространстве. Кстати, когда американцы постоянно твердят мне об уникальности России или таинственной русской душе, то я им все время говорю: важно, в каком контексте вы рассматриваете Россию. А то ведь что получается: будем воровать – и это тоже уникальность.

Меня такое не устраивает. В то же время я хочу, чтобы Россия была непременной частью мирового сообщества, тесно взаимодействовала с Америкой, но при этом сохраняла свое индивидуальное лицо…

Так что не надо мусолить одну и ту же бумажку – спасать Россию, помогать России, что-то там ей подбрасывать, подкидывать. Мы достаточно богатая и сильная страна и со своими проблемами справимся сами. А будет у нас при этом Америка в друзьях, тем лучше.

Самое главное, разобраться со своими проблемами дома… Тогда и кино будем вместе смотреть, и в космос летать. (I, 78)

(1999)

Американцы гордятся лучшим, а мы умеем любить даже худшее, что в нас есть. Мы восторгаемся: «Как он, сволочь, пьет! Ах, как гуляет!»

Вы можете себе представить, что подобную фразу скажет американец?.. (III, 6)

(2003)

Понимаете, американцы занимаются своей жизнью, они заняты своим делом… Вообще Америка, которая снимает очень большое количество фильмов о войне, – это единственная страна, которая снимает такое кино, но на территории которой никогда не воевали иноземные захватчики.

Это принципиально важный вопрос.

Поэтому американцы освобождают Анголу, Корею, Вьетнам – и везде американский солдат проявляет мужество и берет на себя право и смелость охранять и защищать какие-то чужие народы, о которых, в общем-то, большинство американцев представления не имеет.

У нас несколько другая ситуация. Все-таки не было такой страны, которая испытала такое, что испытала наша страна в течение этих четырех лет войны. Не было такого! Одна Курская дуга чего стоит или Сталинградская битва.

Ведущий: Когда Вы говорите, что американцы занимаются своей жизнью, я позволю себе с этим не согласиться, поскольку американцы занимаются и нашей жизнью. Современное поколение тех самых двадцатилетних узнает о войне часто из американских фильмов…

Вы неправильно поняли.

Американцы занимаются своей жизнью не в том смысле, что они заняты в себе и сами в себе развиваются. Нет. Они заняты своей жизнью – это значит, что они хотят заставить мир видеть Америку такой, какой хочет ее видеть Америка.

Поэтому я и говорю: они заняты собой… (V, 16)

(2008)

Интервьюер: Меня вот что удивляет – в политике, в дипломатии Россия завела такой независимый тон, смело критикует Америку, если что не понравится, и это понятно, даже и разумно. Однако, как посмотришь наше телевидение, особенно после 23-х – «ни звука русского, ни русского лица». Сплошь скверные, дешевые американские фильмы, ими вся сетка вещания забита. Политики грезят себе что-то, как будто сидят на летающем острове Лапуту, как у Свифта. А кто-то реальный выходит, облучает массы совершенно чужой жизнью, чужими моделями поведения.

Вы абсолютно правы!

А что делать? Все непросто. В эту ауру вовлечено множество людей, и многие даже не понимают, во что они вовлечены и кто ими руководит.

Вы знаете, почему американцы не дублируют иностранные картины? (Они всегда идут с субтитрами.) А для того, чтобы не возникло ощущения, что те люди, которые им неизвестны и чужды – вдруг легко и правильно говорят на их языке.

Там обо всем этом думают!

У агрессивных технологий управления нет мелочей. Геббельс запретил в армии шнурки на ботинках. Потому что немецкие спецы просчитали, что человек, наклоняющийся завязать ботинки, получает прилив крови к мозгу и, соответственно, заряд энергии для мыслительного процесса. А не надо этого процесса!

Мы же ко всему относимся – «ха-ха»! Вот скажите где-нибудь про засилье американских фильмов, что это неспроста – засмеют. А кто-то делает свое дело медленно и аккуратно. Деньги вкладываются, дела делаются.

Я принес Путину одну школьную тетрадку. Что было на обратной стороне школьной тетради нашего с вами детства? Пушкин, таблица умножения. А здесь – четыре портрета американских президентов! Кто-то ведь помог своим спонсорским вкладом, чтобы вместо таблицы умножения были американские президенты, чтобы наши детишки знали их, как таблицу умножения.

Это вопрос серьезный. И американцы – люди серьезные. Они вот свою нефть спрятали под замок, они ею не пользуются, мало ли, когда-то через сколько-то лет понадобится, а мы расточаем…

Я бы сделал все, чтобы телевидение не облучало скверными американскими фильмами отечественную аудиторию. Вот скажите, что делать – пойду и сделаю. (I, 132)

«АННА КАРЕНИНА»

(2013)

Вопрос: На мой взгляд, Вы единственный режиссер, который мог бы снять такой тонкий и трепетный фильм, как «Анна Каренина». Вы не хотите прикоснуться к Толстому?

Ну, я бы хотел, чтобы меня вначале не растерзали, посмотрев «Солнечный удар» по Бунину…

Вы знаете, я как-то робею, хотя, может быть, здесь и не то слово – робею. Такая глыба – Толстой…

Я «завидую» людям, которые говорят: «Ну чего там, Толстой, Достоевский… Оп-па! Раз – и все, пожалуйста!» Но я думаю, что слишком велики они для такого скорого прикосновения. Уж и к Бунину-то я шел долгих тридцать с лишком лет. И дело не в том, что я стою в «третьей позиции» и кокетничаю. Просто, когда ты читаешь Толстого или Достоевского, – это такое небо, такая бездна…

Вот Сергей Федорович Бондарчук – он бесстрашный человек, он сумел опереться на прозу Толстого. В его картине очень много текста толстовского. Там закадровые философские размышления Толстого, они сразу же задают масштаб картины. Именно поэтому мы в «Обломове» так же использовали текст романа, который замечательно читает за кадром Толя Ромашин, и мы даже «подложили» шелест перелистываемых страниц, чтобы зрителю было понятно – мы читаем Гончарова. Это было принципиально важно…

Меня очень интересуют «Казаки» Толстого. Очень современная картина может быть. О том состоянии человеческого духа, когда война не лишает человека достоинства. Когда не берут в заложники беременных женщин, с одной стороны, а с другой – не говорят, что мы одним парашютно-десантным полком всю Чечню поставим на колени. Вот этого – в «Казаках» нет, хотя там есть и человеческая трагедия, и реальная война…

Поэтому мне было бы интересно «Казаков» снять…

А «Анна Каренина»?..

Так много подряд их было. Вот и сейчас, еще новая картина вышла; к ней можно по-разному относиться, но я считаю, что это красивая картина. Но я, на сегодняшний день, себя в этом не вижу…(XV, 79)

АННА СТЭН

(1989)

Интервьюер: Недавно по телевидению Вы выступили перед картиной «Девушка с коробкой» и рассказали, что недавно в США наконец нашли «девушку своей мечты» Анну Стэн…

Во всей истории с Анной Стэн самым главным результатом явилось то, что на ТВ позвонила ее родная сестра Евгения Петровна, которая ничего не знала об Анне пятьдесят лет. Последняя открытка пришла от Анны в 1937 году из Германии. Я ее видел – фотография уже голливудской звезды и подпись: «Моей сеструхе Жешке. На память Анечка». Евгения Петровна не стала тогда отвечать – боялась. И с тех пор она даже не знала, жива ли Анна…

Я просто был влюблен в эту женщину.

Евгения Петровна показала мне фотографии Анны Стэн того далекого периода. Это удивительное соединение озорства, обаяния, изящества. Бывают такие существа, которые абсолютно идеально совпадают с окружающим миром и очень органично себя в нем чувствуют. И в них интерес и любовь к этому миру, к этому времени, к этой эпохе – наиболее аккумулированы… Для начала прошлого века – это Пушкин. Для второй его половины – Достоевский… Это нечто, концентрирующее в себе все вместе, может быть, совсем понемногу.

Такой для меня была Анна Стэн… (II, 18)

АРИСТОКРАТИЯ

Аристократия и интеллигенция

(1988)

Интервьюер: По происхождению Вы аристократ. Скажите, как Вы передаете семейные традиции в каждодневной жизни своим детям?

Для этого, наверное, сначала нужно определить, что называть аристократией. Аристократы – это одно. Интеллигенция, которая могла быть аристократией, а могла и не быть ею, оставаясь интеллигенцией. Равно как и аристократ мог и не быть интеллигентом. Я считаю, что мощнейшая сила русской культуры – дворянство, которому мы должны быть благодарны за то, что имеем такую культуру.

Мои предки восходят к очень высоким фамилиям. Мой пращур был постельничим у царя Алексея Михайловича, следовательно, являлся его родственником, потому что постельничим не мог быть человек неродственных кровей.

Я считаю, что русская интеллигенция – это в первую очередь глубочайшее понимание того, что такое демократия. Я не имею в виду заигрывание с нижестоящим на социальных ступенях человеком. Нет, не об этом речь…

Внутренняя культура, сознание того, как говорил всегда болеющий этим Чехов, что за дверью каждого счастливого человека должен стоять кто-то с молоточком и стучать ему о чужом несчастье. Вот это чувство и есть отличительная черта русской интеллигенции, русской аристократии…(II, 17)

АРМИЯ

(1993)

Итак, я должен был идти в армию…

21 октября мой день рождения, исполнялось двадцать семь лет, а после этого по закону уже в армию не брали. Я должен был пойти в кавалерийский полк при «Мосфильме». Снимался я тогда у Сережи Соловьева в «Станционном смотрителе» и мало задумывался над этим… В то время я только познакомился с женщиной, которая потом стала моей женой. Таня, она работала манекенщицей. Я уже начал готовиться к «Своему среди чужих»…

Приехал на городской сборный пункт: колючая проволока, КПП, забор. Потом кончается забор, идет лес, и с этой стороны может кто угодно зайти, кто угодно уйти… Совсем как в России!

Привозят два ящика водки. Делать нечего, пьем. Сопровождавший меня господин напивается вусмерть, и я обнаруживаю его в туалете, с раскрытым портфелем, и военный билет мой трепещет в писсуаре. Я вынимаю этот военный билет.

Возникает первое искушение: вот сейчас я его спускаю в унитаз – и все, нет такого призывника, копии в военкомате нет – как не существовало. Мне надо было только до дня рождения продержаться. Но тут гены предков сработали, сказали: нельзя этим пользоваться, дурно. Я высушил свой билет.

Короче… в течение недели я беру кого-нибудь из дежурных, еду в Дом кино, меня уже все проводили, уже веселятся с моими девочками… Уже меня нет, я возвращаюсь, как призрак.

Ночую в квартире, в которой не должен ночевать… Этот парень, сопровождающий, который совершенно уже очумел от всего от этого, говорит: «Я тебя прошу, уходи!» Мы садимся на автобус и едем на Таганскую. Я ему говорю: «Хочешь, с Высоцким познакомлю?» Он не верит и… ругается: «Иди ты!» Я захожу в театр на Таганке со служебного входа и спрашиваю: «Володя есть Высоцкий? Позовите, пожалуйста». Его зовут, он спускается с гитарой и начинает петь, потом послал за бутылкой водки.

Короче, когда я добрался до сборно-призывного пункта, меня распределили в стройбат в город Навои, тогда это был еще СССР, но уже тмутаракань. Я подхожу к полковнику и говорю: «Товарищ полковник, тут ошибка произошла, меня отправили в стройбат в Навои. Дело в том, что у меня два высших образования, и, копая окопы лопатой, я вряд ли принесу пользу армии и стране…» Он говорит: «Да что ты мне мозги паришь? Хочешь в Москве, что ли, остаться? Так и говори!» Я говорю: «Нет, это не так, и я Вам сейчас докажу! Куда уезжает самая дальняя команда?» – «На Камчатку». – «Ну вот меня и отправляйте на Камчатку…»

Он так пере… испугался. Потому что он так прикинул: хрен его знает – Михалков. Он получил распоряжение, уже знал, что со мной нечего церемониться. Но испугался: вдруг нажалуются, припишут самоуправство. Заставил меня написать заявление, все приговаривая: «Ты сам захотел…»

И таким образом я попадаю в команду, улетающую на Камчатку. Это был колоссальный момент, также связанный с фразой, которую постоянно повторяли в нашей семье: «От службы не отказывайся, на службу не напрашивайся».

Мое путешествие на Камчатку на самолете – это особый фильм. Потому что капитан-лейтенант, который нас сопровождал, напился в первые двадцать секунд после взлета, и дальше всю группу во время перелета с пятью посадками сопровождал я, он мне отдал пистолет, все документы… Потом, уже много позже, было путешествие на собаках – сто семнадцать суток, с юга Камчатки на север Чукотки. Нас было шесть человек…

Вообще, в моей службе было много почти мистического. Например, когда я однажды замерзал в тундре, меня спасло созвездие Большой Медведицы, но это отдельная история. (III, 2)

(1998)

Очень много дала армия.

После двух высших образований я служил полтора года на флоте на Тихом океане. Были разные лживые слухи, что отец как-то в этом участвовал. Все это неправда, он даже не знал, где я служу, пока мне не разрешили писать письма из «учебки».

В свою очередь это я «помог» своему сыну Степану оказаться на Дальнем Востоке в морских погранцах на три года. Я понимал, что это было для него единственным спасением.

А моя армейская история, Бог даст, еще впереди. Я когда-нибудь издам мои записные книжки, дневники, которые я вел в армии, и потом их двадцать три года прятал, потому что, если бы обнаружили, мне бы мало не показалось.

Тогда и станет понятно, что в 1972 году я по своим убеждениям не сильно отличался от 1998 года. (I, 76)

(2004)

Вопрос: Я служил на Камчатке и Вас там видел. Вспоминаете это время?

Это одно из самых счастливых времен моей жизни.

Знаете, многие будут смеяться и пожимать плечами, но в ответственной несвободе есть тоже какая-то прелесть. Я научился терпению, научился доходить до конца в том, что начинаю.

А потом, я думаю, что масштаб страны нужно ощущать физиологически, а не только глядя на карту или сидя в самолете. (I, 104)

(2005)

Интервьюер: Вы на флоте год служили после института… И сына Вы отправили тоже на флот на Дальний Восток – почему? При всей дедовщине, при голодных смертях матросов на острове Русский…

У нас в части ничего такого не было.

Трудно было представить элитную часть воинства великой страны, в которой бы творились такие безобразия.

Я всегда считал, что любой мужчина, который хочет продолжать жить в нашей стране, должен пройти армию.

Речь идет не о том, что его должны там воспитывать – просто дело в том, что армия всегда была для России не только средством нападения и защиты, но и образом жизни. И недаром малолетние великие князья ходили в мундирчиках тех или иных полков.

Для меня возможность прикоснуться к этому – во многом вещь символическая, метафизическая. Так что я не жалею ни об одном дне из тех, что я там провел. И очень рад, что Степан провел там три года в морских погранцах. (II, 49)

(2011)

Интервьюер: Вы один из немногих представителей российской элиты, кто служил в армии, да еще на Тихоокеанском флоте.

Да, почти два года на Камчатке и Курилах.

До недавнего времени Вы возглавляли Общественный совет при Министерстве обороны. То есть жизнь армии, как советской, так и российской, Вам достаточно хорошо известна. Чем отличаются современные солдат, офицер и генерал от своих советских предшественников?

Даже несмотря на идеологию советского времени, были сильны традиции. Была жива преемственность между российским флотом, который всегда был элитой русского воинства, и флотом шестидесятых годов прошлого века, в котором я служил. Существовала гордость, ощущение причастности. У людей, пришедших на флот, было время, чтобы его полюбить. В «учебке» призывники постигали морской кодекс, становились людьми, подготовленными к слаженным и успешным действиям в условиях морской стихии. Это совершенно другая категория людей.

Во всяком случае, совсем недавно у флота не было средств для проведения плановой полномасштабной боевой подготовки в море. Сегодняшние матросы не успевают всего этого вкусить за отпущенный срок службы. И если вдруг им придется выйти в море для защиты наших берегов, это может стать большой неожиданностью и странностью для многих из них.

Это Вы о матросах?

Да. К моему большому сожалению – это результат всеразъедающей демилитаризации. Ее мы наблюдаем начиная с суворовских и нахимовских училищ, где, как мне говорили, со стен снимают планшеты с русскими победами. То есть хотят привести училища к некой институции, которая готовит юных граждан по широкому профилю. Они могут стать офицерами, а могут – менеджерами или банкирами.

На мой взгляд, эта необязательность приводит к ужасающим последствиям. Если юноша либо отдан родителями, либо сам пришел отдать жизнь служению Отечеству и не ощущает обязательности стать офицером, – это практический подрыв офицерского корпуса.

Сегодня это очень большая проблема.

Вы имеете в виду, что суворовцы и нахимовцы отныне получают не военное, а гуманитарное образование? Для чего тогда предназначена современная армия? Может, она и вовсе не нужна? Есть атомная бомба – и достаточно.

Мне кажется, я знаю русский характер. Может быть, он ортодоксальный, может, патриархальный. Но я не вижу в менталитете уже ушедших жителей страны и ее современных граждан большой разницы. Поэтому постулат: «Мы им платим деньги, они будут воевать за эти деньги», – является абсолютно эфемерным, ошибочным.

Русский человек воевать только за деньги не будет никогда. Хотя он и любит деньги. Но даже если нанять русского человека открывать шлагбаум за большие деньги, пройдет время, и ему захочется не просто получать деньги, а чтобы его замечали, а лучше – приветствовали. А то возьмет – и не откроет шлагбаум, если его не будут уважать. Это метафора. Но русскому человеку нужно больше. Ему нужно уважение, нужно чтобы с ним разговаривали, чтобы он был услышан…

Чем Вы объясняете такие убийственные факты, как поборы старших командиров с военных летчиков и питание солдат собачьими консервами?

Это общая атмосфера. То же самое в образовании, медицине, тяжелом машиностроении, армии, авиации, торговле… Это составляющие некоего внутреннего разложения.

Невозможное стало возможным… Вы можете себе представить капитана Тушина из «Войны и мира», или адмирала Нахимова, или Василия Тёркина, собирающих мзду со своих подчиненных за то, что они у него служат?

В стране, где существуют уважение и достоинство, это невозможно…

Еще при Борисе Ельцине начались разговоры о том, что армией должно руководить гражданское лицо. Сейчас ею командует бывший бизнесмен от мебельной промышленности, затем – глава налогового ведомства. Как Вы считаете, этот опыт для Российской армии можно счтать удачным?

Все дело в поставленной задаче. Предположим: нужно разобраться в финансовых и коррупционных нарушениях, в целесообразной численности высшего командного состава, генералитета, в рациональном использовании рабочих мест. Это тяжелая рутинная работа, куда входят и сокращение, и переведение в другие «плоскости» огромного количества чиновников от армии, помощников, заместителей, управляющих – гигантской машины, которая проедала немереные государственные деньги. Если он это приведет в порядок, то это правильно и хорошо.

И все же было бы целесообразно, чтобы этим занимался первый заместитель министра – гражданский человек. А министром обороны был бы военный, который понимает и стратегию, и тактику военного искусства. А также красоту строя и красоту военной формы. При этом замминистра предлагал бы возможные варианты, из которых выбиралось бы то, что не провоцировало бы демилитаризацию армии, ее ослабление, ломку морального духа и ее нравственного состояния.

Так было бы правильнее. Сегодня для армии сделано очень многое. В частности, высвобождено большое количество денег. Честь этому и хвала. Но это не значит, что армейские устои нужно разрушать…

Давно идут разговоры о союзе Российской Федерации с Североатлантическим альянсом. Наши военные заводы уже делают патроны по стандартам НАТО, сейчас закупаются «Мистрали».

Я не специалист в этом вопросе. Могу говорить о духовной составляющей. К сожалению, не вижу, чтобы что-то изменилось со времен Александра III. Он говорил своему сыну: «Запомни, Ники, союзников у России нет, они боятся такой огромной страны. Наши союзники – это русская армия и русский флот!»

Что изменилось за это время? Разве у нас появились союзники, которые будут за нас жизнь отдавать?

Так что разговоры о вступлении в НАТО, может, и заманчивы. Но я не верю, что можно безоглядно идти на этот шаг, хотя бы имея опыт наших договоренностей о ПРО. Похоже, в НАТО на них, как говорил наш мичман Криворучко, «положили с прибором»…

Современный мир погружен в целую кучу проблем: с погодой, с продовольствием, с религиозными распрями и терроризмом. Не дай бог, но вполне может случиться какой-то военный катаклизм типа мировой войны с участием России. Вы как человек, который был в Общественном совете при Министерстве обороны России, посещал войска, с офицерами и солдатами говорил, можете ответить: у нас есть шанс выйти из этой войны без потерь?

Только на личном фантастическом героизме, интуитивном, природном. На генетической памяти мужества и жертвенности отцов и дедов. Таким блеснули в Афганистане бойцы 9-й роты и вошли в историю. (I, 155)

АРТЕМЬЕВ ЭДУАРД

(2012)

Вопрос: Всегда ли Вы знаете, что будете работать с Эдуардом Артемьевым над новой картиной? Бывали ли моменты сомнений?

Нет. У меня никогда сомнений не было.

У меня был только один случай в моей жизни, когда я работал не с Эдуардом Артемьевым. Это был, правда, тоже неплохой композитор – Франсис Лей; это было на картине «Очи черные». Леша написал замечательную музыку. (Кстати, для справки, Эдуард Николаевич Артемьев – в крещении Алексей, поэтому очень многие путаются и не могут понять, тот ли это Артемьев? Так что Леша Артемьев и Эдуард Артемьев – это один и тот же человек.) Мне не дали с Лешей работать, как я уже сказал, он написал замечательную тему, но итальянские и французские продюсеры решили, что для бренда, для саундтрека, для зрителя все-таки более известно имя Франсиса Лея. У него уже было тогда несколько платиновых пластинок. Поэтому он и писал музыку для этого моего фильма.

У меня никогда не было сомнений – работать мне с Эдуардом Артемьевым или нет. Он может все. Я считаю, что он гениальный композитор, потрясающий абсолютно человек. Невероятной доброты, трогательности, отзывчивости, совестливости. Вот если может быть святой в искусстве, то это – Леша Артемьев. Он бывает капризен, он бывает неудобен, он бывает жестко на чем-то настаивающий, но я никогда не видел, если он молчит, чтобы в нем не звучала музыка. Это удивительная вещь: где бы ни были, вдруг он что-то: м-м-м-м… «Леша, ты чего?» Он молчит. Выпиваем, разговариваем, он опять: м-м-м-м-м… «Леша?» – «А, ничего». И все! Музыка в нем звучит все время. Он – человек-музыка. Поэтому я думаю, что мне лично никто другой не нужен. Хотя я уважаю многих замечательных кино-композиторов, которые у нас есть и музыка которых мне очень нравится.

С Артемьевым можно говорить на птичьем языке, так же как с моими монтажерами, когда ты можешь сказать им: знаешь, здесь надо сделать чуть потеплее. Точно так же и в музыке. Артемьеву можно сказать: слушай, надо чуть похолоднее, понимаешь, если мы здесь такой накал дадим, то к концу мы уже не поднимем зрителя до финала в этой эмоции. И скажем, я редко видел композитора, который так жесток к своей музыке…

Для Артемьева музыка – все, что звучит. Это гениальное его свойство. У нас были ситуации, когда мы замечательный музыкальный кусок заменяли просто тем, как о блюдечко бьется чашечка в руках у Лены Соловей. Это было сильнее, чем любая музыка. Но понимать это, ощущать это – для этого нужно быть Артемьевым.

И Артемьев абсолютно прав: все, что звучит – музыка. Все – шаги, писк птицы, телефонный звонок и так далее, и так далее…(XV, 70)

АСТАФЬЕВ ВИКТОР ПЕТРОВИЧ (2005)

Он вправе был многое сказать, на что не имели права другие…

Астафьев был человек очень эмоциональный, взрывной, очень категоричный. Я не думаю, что он сидел и выдумывал – как бы ему поправильней выразиться, как бы сформулировать…

Говорил, что думал.

Он быстро остывал, он был человек раскаивающийся… Вообще замечательный был человек. Настоящий русский большой писатель. (II, 49)

АСТРОЛОГИЯ (2009)

Вопрос: Вы свою жизнь по звездам сверяете?

По звездам? А как это?

Ну то есть с астрологией.

Да нет, ну что вы. Я верю в Бога. Мне хватает.

И еще я верю в имена. Когда человека называют при рождении близко к именинам какого-то святого – это очень мощное определение жизни.

Меня зовут Никита. Никита – победитель, изгоняющий беса и населяющий веру. Вы посмотрите, какое количество людей меня не переносят и не могут объяснить почему.

Что я тебе сделал плохого? Украл у тебя что-то? Обидел тебя, оскорбил? Это на уровне, совершенно не связанном с материальными ценностями. Ты приговорен к энергетике этого имени.

Мой духовник сказал: «Это, Никита Сергеевич, демонов немощные дерзости». Не мерзости, а дерзости.

Гениально!

Чем больше клевещут, тем чище душа.

Я когда это понял – никаких вопросов! Все нормально. (I, 136)

АТМОСФЕРА (2007)

Скрупулезность создания атмосферы и есть основа режиссуры. Говорю от своего имени и опираюсь на обожаемого мною человека

Михаила Чехова, гениально сформулировавшего: мудрость, содержательность, стилистика спектакля, фильма зависят от духа – от идеи. Красота, или уродство, или грубость зависят от тела, от всего того, что мы видим и слышим. Но жизнь, огонь, обаяние, привлекательность зависят исключительно от души – от атмосферы.

Ни дух – идея, ни тело – форма не могут дать жизнь спектаклю или фильму, а только атмосфера.

Что это такое?

Вот сколько раз у вас случалось в жизни, что вы собрались, предположим, вчетвером, сели за стол, начали разговаривать, выпивать, закусывать. И все у вас так хорошо, трогательно. И приходит пятый – милый хороший человек, который ничего плохого не сделал, и вы к нему очень доброжелательно относитесь, но все разрушилось, все пропало. Один сказал тогда: ну ладно, я пошел, второй, третий… Почему? Потому что в ту созданную вами атмосферу влетел совершенно инородный элемент. Он внес ту энергетику, которая убила ваше состояние, нажитое, когда вы общались друг с другом.

Так и атмосфера в кадре имеет принципиальное значение. (XIII, 3)

Атмосфера в кадре

(2002)

Атмосфера, на мой взгляд, единственное, чему нельзя подражать, именно поэтому кинематограф является великим искусством. А создание атмосферы, когда появляется возможность подключить биологическую память зрителя, мне кажется, для художника самая большая проблема.

Вот, к примеру, гениальный рассказ Чехова «Именины» (жаркий день в деревенской усадьбе, пикник, женщина на сносях) весь построен на тончайших атмосферных деталях. Или, помните, в его повести «Жена», когда доктор Соболь лежит на диване, сгущаются зимние сумерки, и в темной комнате сереют только его толстые пятки.

То есть это визуальный ряд такой силы, что сразу же включается биологическая память. Но мы не можем представить себе, чтобы зимой на диване лежал человек без носков. Это нереально. По биологической памяти: зимним вечером человек, если он не пьяный, не может снять носки и лечь лицом к стене без одеяла с голыми ногами. Точно так же, когда говорят слово «мороз», вы можете сразу представить – пар изо рта, заледенелые окна, снег на улице. Но это не образность, а биологическая память. А когда мы говорим: замёрзший, ледяной, покрытый инеем замок и розовые влажные губы ребенка – это образ! Помните в детстве эти жестокие шутки, когда ребенку кто-то говорит: «Поцелуй замок!» И он послушно целует, а к железу прилипают клочки кожи. В таком случае биологическая память становится частью образа.

Кто-то считает прямое влияние на зрителя самым сильным. Скажем, снимают чистую порнографию…

А кто-то знает, что отражение сильнее луча. Помните, например, в картине Годара «На последнем дыхании» есть любовная сцена под простыней, почти полностью перекочевавшая в картину Бертолуччи «Последний император»? Она заставляет наше мышление включать биологическую память и буквально существовать под этой шелковой простыней. А дальше включается сама атмосфера, закатное солнце и так далее, и тому подобное…

Как-то довольно жарким летним днем, когда я отвозил моего сына Тёму в Филатовскую поликлинику, я остался сидеть в машине, которая стояла задом к входной двери. Передо мной была дорога, по которой ходили люди и проезжали редкие на территории поликлиники машины. Представьте себе такую монтажную фразу. Жена с сыном выходят из машины, я смотрю на них в зеркало, они входят в дверь, и я начинаю читать книгу. Хлопает дверь. Я смотрю перед собой. Никого. Я смотрю в зеркало, из поликлиники вышла женщина с четырехлетним ребенком. Пока они идут мимо моей машины, по дороге проезжает задом «скорая помощь» и скрывается за углом. Женщина с ребенком поворачивают туда же.

Проходит несколько секунд, и они возвращаются обратно, она волочит за собой ребенка, закрывая ему глаза и в ужасе оглядываясь. Я не видел, что там случилось, но отражение произошедшей за углом трагедии я видел в реакции матери и ребенка, и это было в моем воображении. В моем воображении – машина наехала на коляску, мозги на асфальте – было намного сильнее, чем, надеюсь, то, что произошло в реальности.

То есть все то, что оказывается как бы за кадром твоего восприятия, может превратиться в художественный образ, и тогда все зависит от уровня интеллекта и фантазии художника, потому что это и есть та самая часть невидимого мастерства, которая в результате и определяет ценностный уровень картины. Помните гениальную находку Трюффо: зареванная женщина вскакивает в машину, закрывает дверь, включает двигатель и «дворники», потому что из-за слез не видит дороги.

Но так как героиня находится в состоянии аффекта (а биологическая память очень сильна), она автоматически включает «дворники», которые по сухому стеклу начинают работать.

Такое возможно только в том случае, когда режиссерское мышление идет не за прямым ходом как таковым, не за сюжетом, не за осязаемым объектом, а за отражением этого образа, которое включает биологическую память зрителя.

Потому что иначе невозможно объяснить человеку, почему героиня, если нет дождя, включила «дворники», но каждый, кто бывал в подобной ситуации сильнейшего нервного стресса и при этом садился за руль, может соединить свое внутреннее состояние, объект съемки и энергию героини, которая не понимает, что происходит, но в то же время автомат ее существа подсказывает ей, что для того, чтобы ехать, нужно включить щетки, иначе ничего не видно.

На мой взгляд, это один из ярчайших примеров настоящего ремесла. (XIII, 1)

Атмосфера за кадром (2002)

С точки зрения режиссерского ремесла знание распределения энергетики как внутри кадра, так и на протяжении всего фильма имеет грандиозное значение. При этом атмосфера в кадре не может существовать отдельно от атмосферы за кадром. Она является ее продолжением.

От артиста, который утром поругался с директором картины потому, что за ним не прислали машину или у него холодный номер в гостинице, на съемочной площадке нельзя требовать ничего.

Даже если он обманет зрителя, он не сможет обмануть вас, а вы, в свою очередь, не сможете обмануть зрителя, потому что это перетекающий процесс, из кадра в кадр.

Все вы знаете, что такое съемочная группа, и особенно в экспедиции. Насколько люди устают друг от друга… Ведь когда актер играет перед кинокамерой, его зрителями становится только съемочная группа. Театральный актер может выдать свой энергетический импульс прямо в зал и тут же получить его обратно, если он точно попал. Реакция зала для него – новый стимул, адреналин. Он полетел. И без этого полета, без этого отрыва от земли практически невозможно сделать ничего серьезного. Конечно, всегда можно что-то сыграть, но сыграть то, что артист и сам не понимает, как он это сыграл, получается только тогда, когда его импульс услышан зрителем.

Поэтому атмосфера на съемочной площадке имеет огромное значение. Один раз я выгнал из группы человека, который во время съемки посмотрел на часы – мол, когда будет обед. Все. Он не мог работать в нашей команде, потому что не делился своим вниманием, своей энергией с артистом перед кинокамерой.

Артист обязан получать ответ извне. Это не значит, что все вокруг него должны смеяться или плакать, но концентрация группы должна быть только на том, что происходит перед камерой. Это умножает энергию в кадре, которая потом воздействует на зрителя. Меня, например, больше интересуют не слезы в глазах актера, а их рождение. Когда актер в драматической сцене не знает, что ему играть, он сразу плачет, и все охают: ох, как он играет! А у него просто легко текут слезы, и все балдеют. Настасья Кински, к примеру, чуть что – сразу плачет. Однако сами по себе слезы еще ни о чем не говорят.

Но это отдельный разговор… (XIII, 1)

Атмосфера в обществе (2008)

Мы живем в эпоху голых королей, которым никто не говорит, что они голые. То ли некому сказать, то ли все остальные тоже не одеты. Появилось целое сообщество людей, живущих по своим, отдельным законам. В этом сообществе считается, что Сергей Зверев может влиять на умы (или на что он там влияет) с экрана телевизора, а образ Ксюши Собчак – идеальный образец для десятилетних девочек.

Можно доносить в Интернете, можно оскорблять в Интернете, можно подслушивать и распечатывать чужие разговоры…

Интервьюер: Ваш пафос по поводу Собчак понятен, вот только почему на открытии Московского Международного кинофестиваля она сидит в первом ряду?

А я откуда знаю?

Вы – президент ММКФ.

Ну и что? Я билеты не распределяю, фейс-контроль на входе не устраиваю. Кто-то ее пригласил, она публичная фигура. Я вообще не о ней конкретно сейчас говорю, а об атмосфере в обществе. Бог с ней, пусть приходит, пусть хоть на сцене сидит. Ксения Собчак не виновата – она востребована и пользуется своей востребованностью. Вам нравится? Получите. Не нравится? Переключите на другой канал.

Плюрализм – это когда плохое перестают отличать от хорошего. И то и другое имеет право на существование. Писатель, создавший роман «The Тёлки», может считаться явлением. Моя дочь Надя его предыдущую книгу не только не дочитала до конца, чего с ней отродясь не бывало, но даже выкинула в помойку – чтобы дома не было.

Я понимаю: провокация – очень полезная вещь с точки зрения бизнеса. Не понимаю другого: взрослые люди, имеющие детей и работающие в подобном жанре либо в пиаре этого жанра, они хотят, чтобы их дети жили так, как это показывают в соответствующих телепрограммах или описывается в подобных книгах? Конечно, нет. Более того, каждый уверен, что именно его ребенку уготована другая участь. Что на родительские деньги, пусть не лучшим образом заработанные, этот ребенок поедет учиться, вырастет культурным, образованным человеком. Но так, знаете ли, и наркобароны думают. Однако их дети тоже подсаживаются на наркотики…

Вот это я считаю высшей формой цинизма – рассказывать о других, о ком-то, кто тебя совершенно не волнует, отстраненно, с холодным сердцем, с холодным носом, как будто ведешь репортаж из кунсткамеры.

А я рассказываю про себя. И фильм «12» снимал о себе. Это мы. И я такой же. Во мне живут все эти герои. Смог бы я так поступить, как мой «дядя Николай»? Может быть, и нет. Скорее всего, что нет. Но очень хотел бы. (I, 129)

Атмосфера в политике

(2002)

Я абсолютно уверен, что политика – это очень во многом режиссура.

Только в случае политики актерами является народ, а съемочной площадкой является страна. Потому-то руководство страны, в частности президент, и должны создавать атмосферу в стране.

Атмосфера, как таковая – одно из самых главных, что должно быть. Потому что, создав правильную атмосферу, можно довести до людей именно тот смысл, который ты хочешь до них донести. Ударить ли их шоком информации, мягко ли рассказать, чтобы не теряли надежды…

Вспомните, как вынуждены действовать, скажем, ребята из МЧС, разговаривая с человеком, который собирается выпрыгнуть из окна. Ему хочется «в лоб дать», чтобы он дурака не валял, а они его расспрашивают о детях, о том, что он сегодня делал. Они работают с ним как психологи, для того чтобы подобраться к нему, усыпить его внимание и бдительность и тем самым не дать ему совершить смертный грех самоубийства.

Атмосфера – это принципиально!

Она заключается в том, что если, скажем, проводить диспансеризацию детей, то ее результатом должны быть не только реальные факты, которые мы получим, но еще и мощнейшая психологическая работа с населением, когда каждая мать, каждый отец (для которых самым главным и важным в жизни является их ребенок) почувствуют к себе внимание страны, внимание президента.

Это имеет принципиальное значение для создания хотя бы временно той самой атмосферы, о которой я говорю и которая нам необходима как воздух.

Поэтому я считаю, что, собственно, вся задача культуры, ее главная задача – это создание атмосферы.

При этом я абсолютно не исключаю критики и противодействия властям… Но дело в том, что для того, чтобы быть «за» или быть «против», в любом случае необходима атмосфера.

Ибо атмосфера оппозиции только тогда является созидательной, когда эта атмосфера органична, а не является плодом популистских желаний тех или иных лидеров или «маленько порулить», или побыть на вахте «у главного руля».

Я думаю, что понятие «атмосферы», задача «создания атмосферы» имеет для всех нас огромнейшее значение… (IX, 1)

АФОРИЗМ

(2009)

Вопрос: Есть знаменитый афоризм Марка Твена: «Милостью Божьей в нашей стране есть такие неоценимые блага, как свобода слова, свобода совести и благоразумие никогда этими благами не пользоваться». Вам не кажется, что это очень точно описывает нынешнюю ситуацию в нашей стране?

Очень люблю Марка Твена, но то, что им сказано, сказано им о его стране, об Америке, которая, по мнению некоторых людей (и я с ними согласен) является, в отличие от нас, не страной, а проектом.

Поэтому и афоризм Твена больше подходит проекту, а не стране. (XV, 41)

Б

БАЛАБАНОВ АЛЕКСЕЙ (1998)

Балабановский «Брат» захватывает.

И от этого еще страшнее! Я посмотрел фильм и стал думать, что где-то по улицам ходит человек, на совести которого несколько жизней – праведных или нет, в данном случае не имеет значения. Человек совершил противобожеский поступок, преступление…

У Балабанова нет катарсиса, его идея не совпадает с нравственно-эстетическими законами, по которым жил и творил, допустим, Достоевский, посвятивший пятьсот страниц истории о том, как молодой человек кокнул старушку и что потом с ним произошло. Созидательная идея осталась для меня (подчеркиваю – для меня!) основой русского искусства. Наверное, поэтому я люблю передвижников и прохладно отношусь к декадансу.

Нельзя обожать распад. (II, 30)

(2001)

Интервьюер: Данилу Багрова, героя балабановских «Братьев», Вы не принимаете. Тогда каков он, ваш современный герой?

Почему же не принимаю? Я принимаю его, он у меня вызывает те же эмоции, что у любого нормального зрителя.

Но поймите, Багров – человек без корней. Он человек вне времени, спонтанно совершающий поступки в тех условиях, которые сложились. А мне интересно проследить, откуда и куда идет человек, а не просто взять его, прошедшего Афган, без веры, без глубинной культуры, без защищенной корневой системы… Багров действует, потому что его заставляет действовать несправедливость.

Понять истоки этой несправедливости – вот что важно. (II, 35)

(2004)

Я люблю Балабанова, считаю его человеком одаренным и глубоким. Он очень образован и очень хорошо технически вооружен. (XV, 7)

(2004)

Я очень уважаю этого человека, я очень люблю его картины, и я считаю его человеком с тайной. Он человек самостоятельный, он человек независимый, и он человек просто талантливый. И поэтому я у него соглашаюсь сниматься…

Есть Балабанов, который снимает серьезные картины, где есть кровь, где есть экшн, а есть развлекательные вещи, как «Брат», «Брат – 2», но это не пустое кино.

Я не пересмотрел свою точку зрения. Потому что моя точка зрения зиждется не на том, чтобы было, как было, а на том, чтобы в любом движении, которое у художника существует, оставалась корневая система национальных традиций. (V, 19)

(2005)

Интервьюер: Балабанова Вы когда-то сильно критиковали?

За фильм «Про уродов и людей».

Разве не за «Брата»?

Не-ет! «Брат» мне очень нравится – и первый, и второй!

Хотя сам факт, что мне может нравиться этот метод общения с миром, меня обижал. Но это очень здорово, качественно было сделано.

«Война» – по-моему, декларативная картина.

Но Балабанов – мастер, этого не отнять. (I, 117)

(2009)

Интервьюер: Вам картина Балабанова «Груз-200» понравилась?

К сожалению, я ее не видел.

На диске Алексей просил не смотреть, а в кинотеатр я не попал – не успевал, поскольку снимал сам… Так она и прошла мимо. Посмотрю, но пока не знаю когда. (I, 137)

(2013)

Я считаю, что Леша был выдающимся режиссером. Это был странный, неудобный, но с потрясающей внутренней, стержневой структурой человек, потрясающий кинематографист, он чувствовал и знал кино. Совершенно непоказной, в нем не было ничего такого «режиссерского», он был абсолютно погружен в то, что делал.

Я считаю, что Балабанов – это целая планета, которая будет существовать столько, сколько просуществует кинематограф.

Думаю, что много-много людей, которые не знали его фамилию, но знали картину «Брат», тяжело вздохнут, узнав, что его больше нет. Я выражаю соболезнование всем нам, нашему кинематографическому цеху, потому что ушел замечательный, мощный, талантливый художник. (XV, 78)

БАЛАЯН ЗОРИЙ

(2005)

С одной стороны, довольно легко говорить о Зории Гайковиче, с другой – очень трудно, потому что по разносторонности своей, по полярности поступков и жизненных коллизий, в которые он попадал в течение своей жизни, я думаю, мало кто может с ним конкурировать.

Однако от того, что нас связывало в течение какого-то периода жизни (это было тридцать с лишним лет назад), у меня лично остались воспоминания о самой, может, привлекательной и прекрасной поре в моей жизни – о моей службе на флоте, на Дальнем Востоке, на Камчатке, и о нашем легендарном походе на собаках и оленях в течение ста семнадцати суток.

Я должен сказать, что Зорий, как я понимаю, был, наверное, с детства абсолютно самостоятельным человеком со своим оригинальнейшим мышлением, со своей очень острой хваткой ума, с очень порой парадоксальными решениями. В то же время ему совершенно доступно было как бы и наивное, трогательное внимание и интерес к самым простым вещам, которые волнуют любого человека.

И в этом смысле Зорий уникальная личность. И я лично благодарен ему за то, что в довольно тяжелый период моей жизни, когда в отрыве от дома оказался в новых, непростых для московского человека условиях, Зорий был настоящим другом. Кто знает, тот поймет, что такое, когда, скажем, после долгого пребывания в казарме вдруг оказываешься в квартире, в тепле, с ванной, с едой, в уюте – словом, на свободе. Это вот тепло камчатское для меня во многом связано исключительно с личностью Зория как старшего товарища, как доктора, а в какой-то ситуации еще как заступника. Он был на свободе, по одну сторону ограды, а я – по другую сторону контрольно-пропускного пункта. В таких условиях начинаешь ценить самые простые вещи, на которые не обращаешь внимания в обычной жизни… Поэтому в этом смысле школа, которая была мной пройдена там, на Камчатке, равно как и конкретные уроки этой школы, а также многие страницы нашей общей тетради, которые мы написали вместе с Зорием Балаяном, – это как бы часть моей жизни. И я за это Зорию благодарен.

А еще, мне кажется, поразительное и очень важное качество, человеческое и мужское, оно заключается в том, что Зорий относится к такому типу людей, которые ставят цель и непременно ее добиваются. Вряд ли кто может представить себе, как это было сложно – организовать экспедицию на собаках и оленях с юга Камчатки до севера Чукотки. Это ведь не просто сложно, это все муторно, да еще в рутинной обстановке. Это только он мог убедить нас, чтобы экспедицию назвали «Карабахом». Почему «Карабах»?! На собаках. Зимой. Через Камчатку. И вдруг – Карабах. Казалось – непонятно. Но это – Зорий. Для него Карабах – это не просто место на земле, географическая точка. Это его жизнь. Тогда я и впрямь не очень понимал. Лишь потом я понял, когда все началось там. Понял, что к чему. И понял, почему Карабах. В то время я понимать не мог. Ну предложил назвать Карабахом, давай и назовем. Но Зорий уже тогда во все вкладывал несколько более глубинный, более объемный смысл, нежели просто географическое понятие, географическое название.

Зорий, как я уже сказал, очень разносторонний, одаренный человек. И, как я понимаю, в течение всей дальнейшей жизни эта разносторонность не покидала его. И я знаю, что совсем недавно он совершил морское путешествие. Кстати, Зорий меня тоже туда звал. Он куда-то плыл. С друзьями они шли морем к океану. И снова его настойчивость, его молодость, его авантюризм. В этом смысле он абсолютно из тех, кто открыто говорит: «Да, я авантюрист, но я из тех авантюристов, которые рискуют своей шкурой, а не чужой». Наверное, в этот раз на море он рисковал опять. И, надеюсь, выиграл, добился своей цели. Меня, естественно, это ничуть не удивило.

Я хорошо помню, как Зорий вместе со своим другом, капитаном небольшой яхты «Дельфин» Вячеславом Пантелеевым, летом 1972 года чуть ли не ежедневно выходили в знаменитую Авачинскую бухту. Мне посчастливилось несколько раз, по выходным, когда получал увольнительные, выходить с ним на яхте в море.

Вот что писал Зорий о тех днях наших походов в своей книге «Белый марафон»: «Дух захватывало каждый раз, когда приближались к Трем братьям – трем гигантским скалам, стоящим бок о бок у входа в открытый океан. Туда нас всегда тянуло – на простор, где и цвет воды другой – более небесный, где и волны покруче, и белые «барашки» побелее и покрупнее! Но слишком маленький наш «Дельфин». Он даже меньше тихоокеанского «барашка». Да и не делается это просто так – захотел и вышел в океан. А главное – тогда у меня была другая цель, другая дорога».

Да, тогда у нас была другая дорога. Мы готовились в те дни к походу на собаках по тундре.

И однажды на яхте Зорий сказал мне, что он сделает мне уникальный подарок. Он попросил капитана «Дельфина» выйти из Авачинской бухты на несколько кабельтовых в Тихий океан. Потом попросил, чтобы я спел из фильма «Я шагаю по Москве» строки из песни: «А я иду, шагаю по Москве, но я пройти еще смогу соленый Тихий океан, и тундру, и тайгу». И затем как-то уж очень уверенно добавил: «Вот походим сейчас по Тихому океану, но несомненно пройдем и тундру, и тайгу». Через несколько месяцев мы прошли и тундру, и тайгу.

И я впрямь получил, может быть, самый бесценный подарок в моей жизни. Слова из песни, которую я пел в фильме «Я шагаю по Москве», песни, которую пела вся страна, оказались пророческими благодаря Зорию. Он, повторяю, всегда добивался своей цели.

Поэтому я желаю Зорию <в день семидесятилетнего юбилея> самого главного: чтобы не была потеряна в жизни эта его гармония, которая для меня лично – целая философия.

Это когда то, что ты хочешь, совпадает в жизни с тем, что ты можешь. Ведь все беды людей от того, что они думают, что могут, потому что хотят. Уверен, что Зорию удалось избежать такой беды в жизни и, надеюсь, он избежит этого в дальнейшем.

Я поздравляю тебя, Зорий, дорогой, с твоим славным юбилеем. Помню каждый день, буквально каждый час нашего путешествия. Недавно я перечитывал дневники, которые, думаю, когда-нибудь опубликую.

А тебе, брат, желаю, чтобы ты желал того, что можешь. Это и есть настоящая гармония любого человека и любого мужчины на земле.

Будь здоров. (XV, 10)

БАРИН (2001)

Интервьюер: Вы барин?

В чем же я барин, если применять это слово ко мне в качестве ругательства? Я что, целый день лежу на диване, пока на меня крестьяне пашут?

Пока не пашут, но постельное белье у вас уже с фамильными вензелями.

У меня и скатерти с вензелями, и салфетки. Ну и что? У меня еще есть носовые платки, носки, трусы…

Продолжать?

Все это сделано на заказ?

Нет. А если бы и да, так что из этого? Закажи я простыни и наволочки с вензелями герцога Букингемского, это было бы странно, но ведь я использовал символику моего рода, не чужого…

В вензелях, что ли, мое барство? Ответьте: как можно, будучи барином, за десять лет снять пять кинофильмов и десять телесерий о живописи, написать четыре сценария?

Мой рабочий день длится по восемнадцать часов в сутки!

А должностей у меня столько, что листа бумаги не хватит, если подряд их писать… (I, 80)

(2006)

Про меня в «Известиях» вышла статья – вот такими буквами в заголовке было набрано слово «БАРИН».

Интервьюер: Ага. Кичин, по-моему, написал. Лет шесть назад.

Хорошо, что не лет пятнадцать – двадцать. А то я бы стал невыездным, и моя карьера не рухнула бы, но сильно покачнулась…

Вы считаете слово «барин» обидным?

Я говорю сейчас о контексте. О том, как это слово звучит для ушей советского человека. Хотя вообще в нем ничего плохого нет.

Насчет барина. Крестьяне Нижегородской области, где у Вас имение и где идут съемки «Утомленных солнцем – 2», действительно попросили Вас построить им дорогу?

Попросили, конечно. Запрос трудящихся будет удовлетворен?

Мы все равно станем улучшать дорогу для себя, значит, она улучшится и для них. (II,55)

(2008)

Про меня часто говорят: высокомерный, барин. А я считаю: те, кто вкладывает в слово «барин» негативный смысл, сами – холопы в душе. Потому что для них барин – это тот, кто лежит на диване. А для меня – тот, кто несет ответственность за большое количество людей. (I, 130)

(2009)

Интервьюер: Некоторые называют Вас барином новой России – насколько это соответствует действительности?

Ну если уж барин, то не новой, а старой – нашему роду более пятисот лет, а что касается навешиваемых ярлыков…

Я из таких бар, которые пашут по восемнадцать часов в сутки, и ничего предосудительного в этом не вижу. Мне так работать нравится, и нужно немного – чтобы мой труд не пропал втуне…

В тех же, кого это раздражает, говорят слабость и зависть – качества, которые были и остаются уделом холопа. (I, 137)

(2011)

А что в барстве плохого? Знают ли те, кто меня в этом попрекает, что Толстого величали барином, Пушкина Александра Сергеевича? По-моему, не самая плохая компания. Это уже после революции слово «барин» вдруг получило негативную, даже ругательную окраску.

Меня, кстати, многие считают высокомерным. Но это не так. Я никогда не откажу своему зрителю в общении. Всегда открыт для диалога. При этом я терпеть не могу панибратства: когда кто-то подходит ко мне и запросто говорит: «А пойдем, Никитка, пропустим по стаканчику».

Тогда да – я высокомерен. (XV, 58)

БЕЗБОЖИЕ, БЕЗВЕРИЕ (1994)

Новый большевизм поменял свою окраску, но принцип остался тем же: зачеркнуть все то, что было до него. Совершенно не думая о том, что такого рода политика через какое-то время может привести к тому, что следующее поколение уже перечеркнет все сегодняшнее.

В чем дело? Почему это происходит?

Всему этому – одна причина. Одна. Глобальная и очень простая – безбожие. Только безбожие, больше ничего.

Безбожие… Оно распространяется как зараза, как болезнь, оно влечет за собой много-много разных последствий. (I, 64)

(2001)

Я уже много раз об этом говорил и порядком, верно, многим надоел, но, что бы про меня ни говорили и ни писали, я еще раз повторю: я убежден, что все то ужасное, что случилось с нашей страной и русскими людьми в прошлом, XX веке, на сто процентов связано с безверием.

Потому что, когда пришло безверие, вопрос «зачем жить?» заменили на вопрос «как жить?». А на второй вопрос «как жить?» нельзя ответить без первого вопроса «зачем жить?».

Все. Точка ру. Больше ничего!

Можно ссылаться на красный и белый терроры, голод, разруху, индустриализацию, коллективизацию, репрессии; но все то, что мы получили, связано, прежде всего, с безверием.

Из этого, кстати говоря, во многом произошел итог Гражданской войны. Большевики, не стесняясь, обещали дать то, чего не могли дать. А их противники (белые офицеры), такие, как Туроверов и подобные ему, не могли обещать того, чего не могли исполнить. Совесть и воспитание не позволяли.

И не обещали… А народ доверился и повалил валом за теми, кто сначала наобещал, а потом закабалил их больше, чем до реформы 1861 года.

Поймите, что колхозное крестьянство было гораздо более изощренным злом, чем крепостничество. Представьте себе, что в XX веке появиться в свет молодому хлеборобу можно было только тогда, когда он через военный билет получал паспорт. А все остальное для него было закрыто, его даже в гостинице не могли прописать, потому что кроме справки из сельсовета у него никаких документов не было.

Убежден, что в основе всех наших бед – безверие.

Однако как преступно и глупо было выбивать из людей веру палкой, так же бездарно и бессмысленно будет ее в них вбивать…

Я думаю, что рост веры в душе человека торопить нельзя. Ведь, в конечном счете, речь идет не о бабушках, которые испокон веку ходили в церковь, и не о тех молодых людях, которые нацепили огромные кресты поверх рубах.

Речь о наших детях. О тех детях, которые во время Божественной литургии копошатся в ногах, собирают огарочки, плачут, балуются, шумят, получают подзатыльники.

Эти дети через двадцать лет будут решать судьбу страны. И слава Богу, что сегодня Божественная литургия втекает в них как энергетика веков, пусть даже ни единого ее слова они не понимают.

Для них «Верую» и «Отче наш» станут частью их жизни… Это новое поколение, для которого церковь и культурные ценности будут носить характер абсолютно естественный. (II, 38)

(2002)

Я плыл недавно по северной реке и вдруг подумал: а ведь эту реку еще недавно хотели повернуть на юг.

Если можно совершить преступление против Бога, то этот поворот был бы таким преступлением. Значит, опять мы упираемся в безбожие. Я буду повторять это с маниакальной тупостью, ведь каждый день вижу подтверждение этому.

Я и в себе с этим сталкиваюсь.

Оправдаться человеку не трудно, стоит просто сравнить себя с другими: я убил одного, а он – пятерых, значит, я лучше. Это бесконечный путь вниз!

Зачем все спрашивают у Бога: «Почему, Господи, мне так плохо?!» И никто не спросит: «Почему мне, подлецу, так хорошо?»

Недаром старец сказал: «Не требуй справедливости у Бога, ибо, если бы Бог был справедлив, он давно бы тебя наказал». (I, 87)

БЕЗОПАСНОСТЬ

Национальная безопасность

(2009)

Я бы хотел, чтобы этот круглый стол <в Липецке, «Российский кинематограф сегодня и завтра»> не остался пустым звуком и сотрясанием воздуха.

То, о чем сегодня говорилось, это в определенном смысле проблема национальной безопасности: это дети – будущее страны, нравственное положение – состояние страны. Это то, как выглядит страна из окна поезда, машины, дома, иллюминатора самолета. Сегодняшний разговор затронул самые животрепещущие темы. Разговор носил конструктивный, осмысленный характер. Я думаю, что документ, который будет его результатом – манифест нашего сегодняшнего собрания, должен сформулировать то, о чем мы сегодня говорим, и призвать тех, от кого это зависит, прислушаться к нашему мнению.

Разнузданность и безапелляционность, абсолютное смещение вкусовых нравственных критериев, которое происходит сегодня в СМИ и вообще в жизни, – все это стало волновать достаточное количество людей, родителей, молодежи…

Пример тому вчерашний Всемирный Русский Собор, на котором говорилось о невероятной опасности, о гибели нации от алкоголя, от суррогатов, от безысходности, которая приводит к алкоголизму, о том, что вопрос «как жить?» стал выше, чем вопрос «зачем?», что в принципе противоречит всей нашей культурной традиции.

Это стало серьезной темой для обсуждения. И я очень хочу верить, что это станет поводом для того, чтобы принимать решения.(XII, 15)

БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Коллективная безответственность

(1991)

Какая замечательная система – коллективная безответственность! Высшая мудрость была в словах: «Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет…» Все очень смело – и сказано вроде все, и ничего. Страшно это. Мы ведь как Петя Трофимов. Все время учимся. Ведь Чернобыль – это не трагедия 27 апреля. Она началась с целого каскада беззаконий, с уничтожения крестьянства, с поголовного, как было подписано товарищем Свердловым, уничтожения казачества.

А мысль Бухарина о том, что мы должны сделать из человеческого материала насилием – вплоть до истребления – коммунистического человека? То есть человеческий материал для них – это и Достоевский, и Пушкин, и Лев Толстой, и Дмитрий Донской, и Суворов, и Кутузов, и Тимирязев, и Боткин… Все это материал.

А коммунистический человек – это то, что нужно. Мы его почти получили. И сейчас расплачиваемся за это. (I, 36)

(1993)

Я в последнее время уже не могу слушать ностальгические песни о Белой гвардии. Такая тоска, такой несчастный поручик, все со слезой…

Надо встряхнуть себя, надо воспитывать в себе волю жить! И иметь силы эту волю применять в жизни.

Сколько можно сетовать?

Это ведь напоминает заседания Верховного Совета, некое «фигурирование», когда выходит человек к микрофону и говорит: «У нас ужасная ситуация в регионе, потому что у нас протекают…» – «Спасибо. Пятый микрофон»…

Он сказал… По телевизору все увидели… А будет то, о чем он сказал, делаться или не будет – это никого не интересует.

Такая коллективная безответственность в результате приводит к тому, что все потихоньку, постепенно само собой разваливается. А в результате мы у остова нашей обглоданной державы разведем руками и скажем: «Ну как же, обстоятельства…»

«Обстоятельства» – это не выход для русской культуры. (I, 49)

БЕН ЛАДЕН

(2001)

Интервьюер: Чубайс утверждает, что у Путина появилась историческая задача после 11 сентября – это новое место России в новом мировом устройстве. Вы с этим согласны?

Я не согласен, что не было никакой миссии, и вдруг 11 сентября Бен Ладен прислал нам посылку…

Я думаю, что эта трагедия сблизила мир с точки зрения понимания единых человеческих духовных проблем. Мы начинаем понимать, что цивилизация и культура – разные вещи. Цивилизация в лице Америки обогнала культуру. Но, право, наивно думать, что если ты можешь за двадцать миллионов купить Тициана и повесить его картину у себя дома, то тем самым ты прошел путь от Адама и Евы до Тициана. Нет. Ты купил результат того, что прошел Тициан от Адама и Евы, став Тицианом. Это дайджест жизни, это спрессованное ощущение ближайшего пути к результату.

Сто процентов людей, включивших телевизоры 11 сентября и не слушавших звук, решили, что показывают очередной блокбастер. Америка подготовила свою страну к тому, что с ними такого быть не может, это со съемочной площадки! И вдруг выяснилось, что нет, не со съемочной площадки.

Что произошло дальше?

А дальше произошел тот же самый интеллектуальный Макдоналдс.

Потому что стали говорить о терроризме (и правильно!), но не стали думать о другом – о внутреннем мире и ценностях тех, кто это совершил.

Что же это за психология у человека, который может отдать свою жизнь с наслаждением за какую-то идею?

Если человек может так легко отдать свою жизнь, то ему сказать: «Мы тебя убьем», это все равно, что вегетарианца наказать: «Мы тебе мяса не дадим!» – «Да я его и не ем!»

Чем мы их напугали – что они будут уничтожены? А мама этого камикадзе принимает цветы и счастлива, что ее сын отдал за Аллаха свою жизнь.

Хорошо это или плохо – я не это оцениваю. Я говорю о другом подходе, о другом восприятии мира. И для того чтобы бороться с этим минусом духовным, нужно выходить на духовный плюс. А не просто брать бомбы и крошить все вокруг. Ну убьют этих мальчиков, у которых еще не растет борода… Я имею в виду не терроризм, а абсолютно конкретную духовную направленность.

Когда-то шах в Иране поднял страну до огромного уровня, а Иран скатился в результате до Хомейни. И это постоянная парабола, это слоеный пирог, его невозможно решить одним бомбовым ударом.

Но Иран считает, что поднялся при Хомейни?

Вы правы. То, что я сейчас сказал, я сказал как европеец, но это и есть та же самая ошибка. Я сказал: «скатился», а для них, напротив, «поднялся».

И если я, все мы не будем понимать, что не только по законам нашей цивилизации живут люди, а по другим, такие ошибки будут постоянно.

Не говорю, что надо жить, как они, но понимать, уважать других – надо… (I, 83)

«БЕСОГОН» (2011)

Интервьюер: Немало шума наделал ваш блог «Бесогон». Зачем Вы тратите время на все эти интернет-баталии?

Так я разговариваю с людьми. Мне важно, чтобы те, у кого есть ко мне вопросы, могли задать их мне.

А название «Бесогон» – это в честь моего небесного покровителя святого великомученика Никиты. (XV, 58)

(2011)

Интервьюер: Вы завели свой блог в Интернете. Зачем?

Я вынужден был это сделать, потому что появилось около двадцати блогов и сайтов под моим именем, где писались глупости несусветные, мерзости и хамство, к чему я не имею никакого отношения. Но для людей несведущих – это был я.

Причем, если вы обратили внимание, я не просто где-то пишу, я выхожу на экран и говорю: «Хотите меня слушать – слушайте здесь. Это я. Все остальное – фальшивка». (II, 69)

(2012)

Интервьюер: Как Вы оцениваете результаты вашего недавнего эксперимента по выходу в Интернет в качестве видеоблогера и прямого общения с публикой в Сети?

Двадцать лет назад я легко перешел из одного времени жизни страны в другое. Мои товарищи собрали книгу моих интервью за сорок лет. Я открыл текст 1986 года и с опаской подумал о том, что я мог в то время такого наговорить? Но выяснилось, что я и сегодня подписываюсь там под каждым словом. У меня это вызывает ощущение внутренней радости. Значит, стержнево моя сущность не изменилась. Я могу стареть, могу быть не прав, но сущность моя остается все той же. Я не изменил своему стержню вне зависимости от того, нравится это кому-то или нет. Это касается и моей жизни, и моего творчества, и моего существования в Интернете.

Я не заигрываю с ним и не лукавлю. Те, кому интересно, слушают меня. И я слушаю тех, кто мне интересен… В Интернете очень много интересного. Я читаю, что пишут обо мне люди, и иногда случайно наталкиваюсь на потрясающие вещи. У меня есть постоянные слушатели и зрители в Интернете, я не могу их обмануть.

Так что эксперимент пока будет продолжаться. (XV, 66)

БИЗНЕС (2001)

Полжизни работаешь на имя, а полжизни имя должно работать на тебя. Если это не так, ты должен задуматься: как ты жил?

Мой сын открыл ресторан «Vаниль» в Москве, а мне сейчас интересно открыть издательский дом «Сибирский Цирюльник». А еще Академию мечтаю создать, где молодые актеры и режиссеры из нашей провинции и из-за рубежа могли бы поработать по системе Михаила Чехова, Питера Брука и Вахтангова.

Говорят, что у меня в Карловых Варах гостиница и рестораны. Пишут, что в моих руках вся Ульяновская область. Бред и чушь полная. Я вообще в Ульяновске был два раза в жизни, а в Карловых Варах – один. И на Западе у меня никакого бизнеса нет. Другой разговор – есть компании, которые создаются на время съемок со стороны западного партнера. Западу удобнее работать со своими, нежели организовывать производство в России, и мы сотрудничаем с ними на договорных отношениях…

Нам предлагали купить студию «Баррандов», но у нас таких денег нет. А если бы были, то купили бы обязательно. Это классная студия, я на ней работал.

Но отвечать на заведомую ложь, судиться и вообще суетиться по поводу того, что о тебе говорят и пишут, я не собираюсь, помня казачью пословицу: «Если будешь разговаривать с каждой собакой, никогда не доедешь до дома». (II, 36)

(2002)

Мне не дают возможности заниматься серьезным бизнесом.

Интервьюер: Кто же Вас может не пустить в большой бизнес? Ваши враги, завистники?

Мой отец сказал: «Пусть лучше завидуют, чем сочувствуют».

Речь идет не только о людях из моей среды. Многим почему-то кажется, что Никита Михалков открыл ларец и там все уже лежало готовенькое…

Пока не возникает необходимости, что называется, «дать в торец», я в конфликты стараюсь не вступать. Мне приятнее снимать кино, которое мои недруги смогут обсуждать, ругать, злословить, но это будет обсуждение моего творчества, а не моих поступков. (I, 87)

(2011)

Интервьюер: Бизнесом занимаетесь ради азарта?

Это спортом можно заниматься ради азарта, а бизнес – вещь жесткая.

Но я никогда не претендовал на «сверхбизнес», потому что он близок к одиночеству и опустошению. Есть опасность того, что друзья приходят не к тебе, а к твоему бизнесу… (XV, 52)

БИРЖА

Актерская биржа

(1994)

Я планировал проводить «семинар русского провинциального артиста» в Нижнем Новгороде. Это может быть очень интересная работа.

При том что это не семинар для актеров-новичков, для студентов. Это не обучение, это работа с теми актерами, которые уже работают в театре и которым необходимо некое академическое движение дальше, чтобы они не засыхали в своем соку. Здесь очень важно обновлять соки.

И если наша Студия <«ТРИТЭ»> будет развиваться, то мы даже создадим некую биржу.

Примерно такого характера: допустим, актер из Челябинского театра, который уверен, что он может сыграть Гамлета, но в репертуар театра не вписывается… Он присылает нам свою концепцию, несколько соображений, некое видеописьмо: кусочки, которые он играет, как он это видит и так далее.

Мы посмотрели. Потрясающе! Самородок! И начинаем подбирать для него актерский ансамбль для спектакля «Гамлет». В него могут войти актеры из самых разных городов. Мы делаем спектакль, и они ездят с ним по стране. Сколько они продержатся, сколько этот спектакль будет пользоваться успехом, столько они как коллектив будут существовать. Закончилось – они рассыпались, разъехались по домам.

Это делается для того, чтобы в театре существовала все время некая живая, реальная, бурлящая, текущая актерская жизнь… (XI, 1)

БЛАГОСОСТОЯНИЕ

(1993)

Я думаю, что должен настать момент, когда человек поймет, что больше одной пары обуви он на ноги надеть не может…

Когда в Чечено-Ингушетии я снимал свою первую картину, нас пригласил в гости один начальник. У него был большой дом, и в каждой комнате стоял арабский спальный гарнитур. Таким было представление этого человека о благосостоянии. Но наступит день, и он, наверное, поймет, что спать одновременно на семи кроватях невозможно. Вот тогда он будет думать о том, чтобы его дети знали историю и языки, жили в безопасности, а в стране была стабильность и работали законы. (I, 50)

(1995)

Что это значит – хорошо жить?

Во-первых, мы никогда в том понимании, которое содержит в себе само выражение «хорошо жить», жить не будем, потому что русский всегда недоволен.

Ну всегда он недоволен!

История нас учит тому, что она ничему нас не учит. Вот писатель Алданов однажды высказал одну смешную и печальную мысль, что «любое новое правительство всегда хуже старого». Сегодня, к сожалению, я в этом начинаю убеждаться. Ведь это действительно так! Только что-то появится, только к чему-то привыкнут, только возникнет профессионализм – все, сметайся! Пришли новые – доесть то, что не доели старые… и пошла учеба заново! Опять чешем в затылках…

Поэтому «хорошо жить» – для русского человека это нечто особое. Ему не свобода нужна, а отсутствие неволи… Для него по-настоящему «хорошо жить» будет тогда, когда он вернет себе свою веру… и обретет внутренний покой и гармонию. (V, 4)

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ

(1987)

Пусть не покажутся мои слова громкими и выспренними, но я был бы счастлив всю мою энергию посвятить столь прекрасному делу – творить благо для моего народа, моей страны…

Сохранять, восстанавливать, бережно относиться ко всему, что относится к нашей истории, нашей культуре, – долг каждого человека, если он хочет честно смотреть в будущее и самого себя ощущать частицей народа.

Старинная библиотека или памятник, участок земли или дерево, книга или дом, имеющие отношение к нашему героическому прошлому и настоящему, – все это должно быть бережно сохранено.

И самое главное – такое отношение мы должны передать нашим детям и внукам… (I, 24)

(2012)

Вопрос: Не хотели бы Вы создать свой благотворительный фонд, направленный на воссоздание старых храмов?

Я вообще считаю, что благотворительность – это вещь интимная очень. И не люблю, когда люди все время рассказывают о том, сколько они вложили денег. Но поверьте мне на слово – я много помогаю и приходам, и монастырям. У нас в Студии «ТРИТЭ» есть церковный фонд, и мы покупаем большие прачечные в те монастыри, где много насельников или насельниц, где есть школы церковные, где живут дети из неблагополучных семей, покупаем тракторы и автобусы и так далее.

Так что мы помогаем…

Я не люблю только другого: помогите, как сможете… Вот этого я не понимаю, и этим людям я не помогаю. Что значит – как сможете? Сто рублей вам хватит? Или миллион вам надо, десять? Это неконкретно. Вот когда мне пишут, допустим, что у нас проблема с крышей, у нас протекает крыша в трапезной или в алтаре и для того, чтобы ее починить, нужно то-то, то-то и то-то; вот счет от организации, которая обязуется нам это сделать – это другой разговор. Это конкретика, на которую я могу ответить: могу я это сделать или нет. Если это тридцать миллионов, то не могу, а если это другие деньги, то да. Или же комплексное решение вопроса: нам нужно то-то, то-то и то-то; мы знаем, как это сделать, а вот это – мы просим сделать вас. Единственно, что я прошу – это присылать мне какую-то документацию о том, что это было сделано, чтобы не чувствовать, что ты что-то кинул куда-то в бездонную бочку, и неизвестно, сделано ли было на эти деньги что-то. (XV, 69)

БЛИЦВОПРОСЫ

(2011)

У Вас в жизни была цитадель, на взятие которой нужно было идти с одной палкой наперевес?

Я думаю, что последние лет пятнадцать сплошная цитадель была.

Как боретесь со своими бесами?

Исповедью и причастием. Ваше отношение к войне в Ливии?

Я за Каддафи! Кто из мировых политиков является для Вас эталоном?

Уинстон Черчилль, а из российских – Петр Столыпин, император Александр III.

БЛОГИ

(2011)

Вопрос: Что для Вас общение в блогах? Стоит ли тратить на это свое время?

Дело в том, что если бы в блогах было только то, что обычно отличает блоги от нормальной переписки, то не было бы никакого смысла.

Я разговариваю с людьми, и я нахожу отклик у людей, которые хотят общаться, а другого общения, кроме как в блогах, у нас быть не может. Мне очень хочется, чтобы люди, у которых есть ко мне вопросы, могли ко мне обратиться. И я мог на эти вопросы ответить.

Именно поэтому я завел свой блог. (VII, 5)

БОГ

(1994)

Мне думается, что, скажем, Франция, Италия, Англия могут существовать без Бога, потому что для Европы богом является закон, а свободой называется порядок – когда можно то, что можно, а нельзя то, что нельзя. Несвобода же для них – когда сегодня нельзя то, что можно было вчера.

А в России законом всегда был Бог. И демократия в высшем смысле этого слова (не в узкопрактическом и бытовом) в России была только в Храме, когда перед алтарем и государь, и нищий были абсолютно равны и равноправны. Это самое главное отличие наших исторических истоков от многих других стран и народов.

Причем я не имею в виду только узкорелигиозный смысл понятий, о которых говорю… (I, 64)

С Божьей помощью (2008)

Интервьюер: <После съемок картины «Утомленные солнцем – 2»> Вам стало понятно, почему советский солдат победил немецкого солдата?

Я так и не нашел ответа на этот вопрос. Можно сказать про русский дух, но я считаю, что без Божьей помощи ничего бы не произошло.

На Афоне в монастыре был настоятель, он был капитаном во время войны. На Курской дуге он был обожжен, лежал раненым и умирал, и он видел над собой Покров Божьей Матери. И дал обет: «Если выживу – уйду в монахи». Покров Божьей Матери на Курской дуге видели очень многие.

Не хочу мистифицировать, но я убежден, что количество унижений, оскорблений, боль и ужас достигли пика. То, что сумел наш человек подняться над этим, это и Божья воля, и русский дух. (I, 60)

БОГАТСТВО (1990)

На телевидение пришло письмо от одной женщины. Она пишет, что готова до конца своих дней жить впроголодь, но только не видеть рядом с собой богатых.

Это письмо – яркая иллюстрация того, как понимается у нас демократия – как праздник всеобщей нищеты.

Обратите внимание: эта женщина не ратует за брошенных детей, за улучшение жизни престарелых. Нет, она не хочет видеть рядом с собой богатых! И что показательно: ее не волнует, откуда взялся достаток у тех, кого она называет богатыми, честно или нет они его достигли.

Это самое главное и страшное. Это наследие долгих лет подавления естественной человеческой инициативы.

Мы часто задаем себе вопрос: почему Владимиру Ильичу Ленину достаточно было объявить НЭП – и вскоре прилавки стали ломиться от продуктов? Почему же сейчас перестройка идет с таким трудом, почему сегодня так необходимое нам кооперативное движение порою превращается во что-то уродливое, да и просто уголовное явление?

Причин на то много, но одна из них – почти полная утрата нами чувства хозяина; радости от чего-то хорошо сделанного, гордости за это.

Ведь, в конце концов, чем умная, честно проведенная сделка купца хуже хорошо сделанной лопаты, хорошо построенного дома, талантливо написанной симфонии? Почему раньше на Руси уважали богатых людей, а теперь в них видят только потенциальных жуликов и рвачей, место которым в тюрьме?

Да потому, что большинством наших социальных институтов в нас воспитывалось сознание: лучше всем жить одинаково плохо, чем по-разному хорошо. Этот принцип удивительно удобен для любого тоталитаризма, распределяющего блага не по возможностям человека или его таланта, не по результатам сделанного им, а по степени верности самому тоталитаризму. (I, 33)

(1993)

Кто сказал, что богатство – это плохо? Нет! Ведь даже большевики сумели евангельскую истину подогнать под себя, когда трактовали фразу из Евангелия, что «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие». Но самое-то поразительное, что большевики этим требовали свести счеты с богатыми. Но не о колбасе пекся Христос, а о душе богатого: ты богат – поделись.

Когда я сегодня вижу компанию, организацию, которые выше интересов своей компании ставят личные интересы, то я понимаю – у них нет никакого будущего.

Я знаю волжское купечество, например Седова – русского купца, купца из Нижнего Новгорода. У него гигантские возможности, у него много денег. Но деньги эти нужны ему для того, чтобы реализовать себя, чтобы чувствовать себя достойно и уверенно у себя на родине.

Достоинство – вот что, на мой взгляд, являет собою знак, необходимый сегодня. (V, 1)

(1993)

А что касается богатых, то человек ведь не насытится никогда… Так не лучше ли отдать деньги воскресной школе, философскому театру, музею? И я говорю таким людям: вложи в свою страну; вложись, если ты хочешь здесь жить, а если нет – уезжай, свое ты уже наворовал…

Я не циник. Просто пытаюсь любую ситуацию использовать во благо Отечеству. (I, 50)

(2010)

Интервьюер: На ваш взгляд, можно объединить Россию идеей личного благополучия каждого – тем, на чем стоит Европа?

Нет. У нас богатые никогда героями не были, да и русская зависть не позволит.

А чем можно?

Верой. (I, 144)

БОГАТЫРЕВ ЮРИЙ (1989)

Это был великий русский актер… Нет, даже не так. Он был великий русский артист, ибо мощный его талант распространялся на многое, далеко выходя за границы кадра или театральной рампы. Бог дал ему невероятные возможности: фактуру, внешность, безукоризненное актерское чутье, блистательную технику, удивительную душевную тонкость. У него были те самые, определенные еще Пушкиным, лучшие качества доброго сердца: чувствительность и благодарность. Не дал же Юрию Богатыреву Господь Бог иммунитета к нашей лицемерно прагматической жизни, подчиняющей, а зачастую и перемалывающей тонкую сущность беззащитного художника. Почти вся моя, да и не только моя, а многие художественные биографии связаны с именем Юрия Богатырева.

Впервые я увидел его на учебной сцене в самостоятельном отрывке из «Подростка» Достоевского. Тогда уже меня потрясла его удивительная мастерская способность создавать истинную напряженность, столь необходимую и столь резко точную, которая невидимой наэлектризованной нитью связывает сцену и артиста с публикой в зале. С того самого момента я ощутил ту завораживающую актерскую притягательность, которая всегда отличала Юрия Богатырева. От того часа началась наша творческая дружба, которая продолжалась до самой его кончины…

И вообще он весь как будто был соткан из контрастов: шумный, с мощнейшим голосом, он совершенно не умел накричать на человека, то есть накричать-то он мог, но в крике этом никогда не было того, пусть самого малого заряда злости, способного человека оскорбить или унизить.

Он мечтал о славе, но никогда ничего не делал для достижения ее. Он не делал ничего из того, что выходило бы за рамки его профессии и искусства. Я, например, могу представить Юру, ну, скажем, народным депутатом, всегда пытающимся кому-то помочь, но я не могу себе представить его кандидатом в народные депутаты, когда ему было бы необходимо отстаивать, а тем более нахваливать себя в предвыборной борьбе.

Еще одно удивительное качество для актера: обладал он завидной внешностью, но абсолютно не старался, как это частенько бывает, эксплуатировать ее возможности. Сколько мы знаем актеров, боящихся больше всего на свете быть некрасивыми и жалкими. Они знают, какой профиль у них более выгоден, и никакая сила не заставит их повернуться «не тем» профилем. Юра был начисто лишен этого комплекса, мало того, он сам выдумал самые невероятные приспособления, предполагающие ярче и полнее донести характер персонажа. Когда мы мучительно бились над образом Сержа Войницева в «Неоконченной пьесе для механического пианино», неожиданно после долгих проб и метаний Юра вдруг предложил:

– А что, если я подожму пальцы на ногах? Мы не поняли. – Вот… смотрите… Он стал ходить по кабинету, широко расставляя ноги и выворачивая носки.

– У него плоскостопие… Понимаете? И вдруг этого обманутого и никчемного Сержа Войницева стало так нестерпимо жалко, что я лично тогда с трудом сдержался, чтобы не выразить не к месту возникшие эмоции, а проще – я чуть не заплакал.

Или «Свой среди чужих»… Может ли кто-нибудь себе представить, что того мощного и бесстрашного чекиста играл артист, никогда никого в жизни не ударивший и даже кулаки сжимающий по-женски – большим пальцем к торцу! Это я обнаружил уже на съемках.

А Штольц в «Обломове»: веселый прагматик Андрей Штольц и нежный, слабый, жаждущий любви и сострадания Андрюша Штольц, уезжающий из родного имения в неизвестную самостоятельную жизнь, – и это все он, Юрий Богатырев.

Я не анализирую других его блистательных работ в театре и в кино, не потому, что считаю их менее значительными, чем те, о которых я говорю здесь. А только потому, что с Юрой меня связывает нечто такое, что, с одной стороны, выходит за рамки наших профессиональных отношений, а с другой – неотделимы от них.

Я уже говорил, что он жаждал славы, жаждал признания мучительно и самозабвенно. Он часто жаловался мне, искренне страдая от того, что на улице его не узнают, что он никому не нужен, все созданное им плохо… Его задетое актерское честолюбие, наверное, мешало ему понять, что именно эта его как бы внешняя анонимность и есть залог и фундамент огромного его актерского многообразия.

И в этом тоже была определенная раздвоенность Юрия Богатырева: на экране, на сцене – ярок, многокрасочен, словно мощнейшим магнитом притягивающий к себе внимание зрителей; на улице же невидим, неотличим от спешащих и озабоченных людей. Русский созерцатель, любитель меланхоличных разговоров, он был изумительным собеседником, умеющим слушать, в суете всеобщего всезнайства не утерявший дара удивляться новому, ему незнакомому. Он так и не съехал со своей дороги в одну из тех обочин, которые ему так щедро подсовывала наша действительность.

И жаль только, что дорога эта была столь коротка. Великий вождь и учитель всех народов, поучая их, воскликнул как-то, что «незаменимых людей не бывает». Я с удовольствием соглашусь с ним, когда мысль эта будет относиться к партократии, созданной этим вождем. В безликом бюрократическом механизме действительно «все и вся» заменимы, мы иногда даже не замечаем этой замены. Но в творчестве, в искусстве, особенно русском, потери наши невосполнимы.

Разные артисты разных поколений будут играть те роли, которые играли Михаил Чехов, Николай Хмелев, Борис Ливанов, Михаил Яншин, Ольга Андровская… Но место их с их уходом никем не заполнено, оно навсегда осталось пустым.

Навсегда опустело и место Юрия Богатырева в искусстве и еще в жизни многих его друзей, почитателей.

В том числе и моей… (X, 2)

(2001)

Я познакомился с Юрой в «Щуке», потому что учились вместе. Он учился на два курса младше меня. И я помню его невероятно дородную внешность…

Мы с Юрой пересекались на студенческих показах-спектаклях. Юра там играл, а я смотрел. Уже тогда он считался очень перспективным актером. К тому же у него еще было дарование художника. А также замечательный юмор, деликатность в обращении. То есть это был как бы образ артиста начала XX века – мхатовской школы, с интеллигентными манерами и веселыми шутками.

Но мы не были еще близко знакомы… А когда я начал снимать свою дипломную работу «Спокойный день в конце войны», то совершенно естественно обратился к своим однокашникам по «Щуке» – Сереже Артамонову, Вале Смирнитскому, Саше Пороховщикову… И конечно, к Юре Богатыреву – хотя с ним мы не учились вместе, но это была одна компания. Тогда-то Юра и попал к нам на съемочную площадку в первый раз.

У него была очень маленькая роль. У других, правда, еще меньше, но там были хоть какие-то слова.

Но у него была замечательная фактура – белоголовый, голубоглазый, с русой щетиной… Потрясающая фактура уже тогда была.

Потом я начал готовиться к «Своему среди чужих»… Вместе с Эдиком Володарским мы написали сценарий. И конечно, уже тогда в нем была роль для Юры. Потому что я видел его на экране, уже знал – по отрывкам из Достоевского, которого он очень любил, и по очень смешным ролям в водевилях – какой он универсальный артист, какой замечательный характер. Но… я ушел в армию, и все отложилось на год с лишним. Когда я вернулся, у меня столько накопилось энергии и жажды работы, что мы тут же включились и стали всех пробовать… Но на роль Шилова я никого не пробовал, кроме Юры.

Его физическая форма вызывала у всех уважение. Если меня группа называла «лось номер один», потому что я очень много бегал, занимался спортом, то его – «лось номер два». Он был совершенно фантастической выносливости. Его огромные руки все называли «верхние ноги» – они были с гигантскими кистями и толстыми мощными пальцами.

Вообще Господь одарил его совершенно невероятной фактурой. Юра был сложен так потрясающе, что когда мы снимали сцену, где он бежал в маечке навстречу товарищам, то он, никогда не занимавшийся спортом, выглядел настоящим ширококостным атлетом с рельефными мышцами…

Помню, спросил его: «А верхом ты ездишь?» – «Никогда не ездил…» – «Ну и как ты?» – «Я научусь».

И он сделал это просто в считаные дни, и виртуозно – сел на коня и тут же поехал… Когда мы закончили картину, я еще раз убедился, что, выбрав Юру, был прав. Я просто не представлял себе, где еще можно было найти такое свежее лицо и такие гигантские актерские возможности, как у него.

С этого началась наша серьезная совместная работа. Дальше уже все писалось как бы для Юры…

Мы уже настолько сблизились, настолько уже не могли друг без друга существовать в творчестве, что я предложил: «Юра, там тебе играть совершенно, абсолютно нечего (речь идет о фильме «Раба любви»), но пускай твой образ будет все время с нами – некий мифический возлюбленный Ольги Вознесенской на обложке журналов. Пусть он все время фигурирует в картине». И он согласился присутствовать в фильме как фотоартист.

Это был наш «мостик» к следующей картине – «Неоконченная пьеса для механического пианино», где для Юры уже просто писалась роль. И сумасшедшее удовольствие была эта работа – то, как мы искали и находили образ Войницева… Мы понимали, что Серж – это такое большое, трогательное, глупое, наивное, слабое и в то же время очень искреннее и честное существо, такой Пьер Безухов, только глупый.

Но глупость тоже бывает разная. Это была не глупость, а скорее такая звенящая ограниченность. Труднее всего играть это. Потому что Серж говорит простые банальные вещи. И в общем людям нормальным эти мысли могут показаться естественными: «Вольтер, маман и ты… впрочем, еще и Глинка».

Все это никак не резало уха обывателя. Человек любит Вольтера, маман, свою жену и Глинку – чего уж тут поделаешь? Самое сложное – так сыграть, чтобы это стало смешным. И Юра сделал это ювелирно, на каких-то невероятных полутонах.

Его образ родился от походки героя – это Юра предложил сам. У него было плоскостопие, поэтому ему специально делали очень большие ботинки: размер такой гигантский – сорок восьмой или сорок девятый. Ему изготовили ботинки еще больше, и он поджимал пальцы на ногах, поэтому его походка становилась такая… шлепающая. Он шел, как ходят плоско-стопые люди – с пятки, с развернутыми носками и шлепая. И как только он пошел этой походкой – все сразу стало ясно. Все слилось в один образ: и шляпа с высокой тульей, надеваемая прямо, и огромные руки, и трость, и косоворотка – все сразу заработало.

Юра очень тонкий артист, тончайший. И что самое главное – у него были абсолютно потрясающие интуиция и вкус. Он точно чувствовал тонкость юмора. Он не мог играть средне – мол, это проходная сцена, и бог с ней… Он не мог быть просто тупо органичным артистом. Ведь вот есть органичные артисты, которые очень хорошо произносят текст и все делают очень мило… Но он не мог.

Он был по-настоящему театральным артистом – в самом прекрасном смысле этого слова.

Поэтому все его реакции, все повороты характера его героя были удивительно крупны. Но эта крупность была не театральным нажимом, а выразительным мощным мазком, как у художников «Бубнового валета», скажем, такой жирный, сочный, очень на своем месте.

И в то же время он держал тонкость паузы. Вдруг дрогнувший голос, вдруг наполнившиеся слезами глаза… Это он делал просто ювелирно. И в этом отношении сегодня я не знаю такого актера. Может, только Олег Меньшиков…

Ему совсем не мешала его «театральность»… Юра был просто как выезженный скакун. Он мог по ходу импровизировать – достаточно было из-за камеры ему шепнуть, что делать, и он мгновенно разворачивался, и это было абсолютно органично. Он был совершенно мастерский импровизатор. Хотя он, как и я, любил импровизацию, хорошо подготовленную, а не просто спонтанную – оттого, что не знаешь, что делать.

После «Неоконченной пьесы для механического пианино» были «Несколько дней из жизни И.И. Обломова». И все заранее знали – Штольца будет играть Юрий Богатырев.

Хотя, по-моему, он хотел пробоваться и на роль Обломова. Но было много тех, кто хотел и имел право на это, в том числе и Александр Калягин. Но уже как бы априори Обломова должен был играть Олег Табаков. Это должен был делать именно он – хорошо ли это, плохо ли, молод он или стар… И он сыграл, на мой взгляд, достаточно убедительно.

Мне кажется, что Юра очень очеловечил Штольца. Он сделал из него не бездушную машину, а человека, который просто искренне не понимает, что такое русская душа. Он знает точно: то, что он предлагает, это правильно, это хорошо. И не может заглянуть за эту границу дальше. И в этой незыблемой убежденности Штольца, что именно так хорошо, так правильно для Обломова, Юра достиг высокой убедительности.

Квинтэссенция этой роли – эпизод, когда отец провожает мальчика Штольца учиться. В сцене прощания с отцом Юра сыграл безупречно точно. И конечно же, для меня чрезвычайно важна сцена с риторикой Штольца у Обломова в бане. Эти две кульминации Юра провел замечательно. (III, 3)

(2004)

В Юре было удивительное соединение. С одной стороны, мощный, огромный, выше всех на голову, шире всех в плечах, а с другой – доверчивый, трогательно-ранимый…

При своей мощности и дородности Юра казался необыкновенно легким, было ощущение, что он очень спортивен, хотя он никогда не занимался спортом. И это ощущение подтвердилось во время съемок «Своего среди чужих». Ничто не могло остановить его от прыжка без дублера с обрыва с гигантской высоты в реку. Когда Юра очутился в воде, их с Костей Райкиным так быстро потащило по течению, что мы не успели оглянуться, как они исчезли за поворотом. Выловили их только через два с половиной километра, самим из такой бурной реки было выбраться невозможно… Но дело не в этом даже.

Он был великий артист. Если ему нужно было сыграть музыканта, он бы выучился играть, если летчика – научился летать. Его делал костюм, надев его, он сразу преображался. Он был невероятно пластичным актером.

Честно говоря, такого артиста я больше не встречал… (II, 44)

БОЕЦ (1992)

Интервьюер: Вы боец?

Для меня экстремальная ситуация есть нормальная ситуация для жизни. Диванный покой меня убивает, лишает сил.

Невзгоды многих расслабляют, и они идут пить, махнув на все рукой. А я, наоборот, начинаю наращивать бицепсы и с наслаждением кидаюсь в бой. У меня это вызывает обратную реакцию – я оживаю. (II, 23)

БОКС (2012)

Вопрос: Понравился ли Вам бой Лебедева с Коксом, и за что он Вас благодарил?

Рой Джонс сказал, что, если Лебедев достоит до шестого раунда, он может выиграть. Лебедев не стал ждать до шестого раунда, а просто во втором раунде уложил Кокса на ринг, и на этом все закончилось.

За что благодарил?.. Я не вижу необходимости это рассказывать, но если тебя за что-то публично благодарит чемпион мира по боксу в тяжелом весе, то тому, кого он благодарит, должно быть приятно.

Я вообще этих ребят очень люблю: и Поветкина, и Пирога, и Дениса Лебедева. И должен вам сказать, что меня поразило, когда я стал ближе с ними общаться, – насколько это тонкие, искренние, благодарные люди, люди, которые не имеют зависти и зла, которые, как говорил Че Гевара: «Да, я авантюрист, но я авантюрист, который рискует своей шкурой, а не чужой». Они на ринге рискуют «своей шкурой». И тут все видно. Это или есть, или нет. И вот это их товарищество, когда после жесточайшего боя один человек укладывает другого и потом к нему подходит, и тот его тоже прощает, потому что каждый из них в равных условиях. Это очень достойно, по-мужски.

Я их очень уважаю и люблю, и надеюсь, что это взаимно. (XV, 70)

(2012)

Вопрос: Может, Вы и сами когда-то боксом занимались?

Только на школьном уровне.

Бокс – ваш любимый вид спорта?

Один из. Так же, как теннис и футбол.

И кто же ваши любимые спортсмены?

Если говорить о боксерах, это Саша Поветкин, и Дмитрий Пирог, и Григорий Дрозд. Они мои товарищи.

А если окунуться в историю бокса?

Это, конечно же, Мухаммед Али и Джордж Форман. Они – боксеры моей молодости, мои кумиры. Конечно, и впоследствии было много достойных боксеров, но Али и Форман – все равно на первом месте. (XV, 74)

БОЛЕЗНИ (2000)

Интервьюер: Что случилось, Никита Сергеевич?

Ничего страшного. Своевременная операция на желчном пузыре.

Неужели желчи в Вас много накопилось?

Ну-у-у… да. Я ведь веду активный образ жизни, постоянно двигаюсь, занимаюсь спортом, поэтому желчь до поры до времени прокачивалась. Если бы в креслах сидел да на диванах валялся, прихватило бы еще раньше. А так до пятидесяти пяти лет продержался. Но меня, кстати, и тряхануло сразу после дня рождения.

Наверное, немало приняли на грудь в честь юбилея?

В тот день я почти ничего не ел, а только пил. Было полно народу, со всеми нужно было пообщаться, рюмку поднять, и к вечеру оказалось, что я в одиночку уговорил два с половиной литра виски…

Однако! Это ведь смертельная доза.

Верно. Но, как говорится, что немцу смерть, то русскому хорошо.

Поскольку Вы определенно не немец, выжили, и Вам было хорошо!

Не просто выжил – ночью приехал на Николину Гору и там отпраздновал с рабочими, которые дачу достраивают. А на следующий день с утра продолжал принимать гостей.

В общем, торжества затянулись.

В понедельник я был уже в форме. По обыкновению пробежал десять километров, тренировался, все шло нормально. Во вторник играл в теннис, в среду вечером пошел в ресторан «Изуми» и, видимо, съел или выпил то, от чего мне резко поплохело…

Так и попал сюда. Видишь, семнадцать камешков из желчного пузыря вытащили. Вот они.

Хорошая коллекция.

Стоило хотя бы одному «экспонату» двинуться и закупорить протоку, и мои дела были бы совсем плохи. Поэтому врачи советовали не тянуть с операцией. Сначала думал отложить до будущего года, не хотел, чтобы резали в високосном, а потом решил: ни к чему рисковать, и выбрал день Николы зимнего. Я ведь восстанавливал в деревне Аксиньино храм Святого Николая Чудотворца, колокола для него лил. Словом, прилетел из Нижневартовска, заехал в церковь, поставил свечку, получил благословение от батюшки – и под нож.

Вовремя лег: когда распахали мне брюхо, увидели воспаление, гнойный перитонит.

Могли опоздать!

Ничего, с Божьей помощью обошлось. Шрамы, надеюсь, затянутся, а камни останутся.

На память сохраните!

Ограню. Или на аукционе выставлю… Все это, конечно, шутки. Хихикать можно сейчас, а неделю назад настроение было другое. Операция все-таки достаточно серьезная, два часа под общим наркозом. Мне ведь заодно и пупочную грыжу удалили, чтобы не мешала спортом заниматься.

А больше ничего не отрезали?

На бис? К счастью, обошлось. Правда, анестезиологи ввели какой-то препарат, от которого у меня разыгралась аллергия. Лекарство, что называется, не пошло. Я очнулся от страшного колотуна, от стука собственных зубов.

Ды-ды-ды-ды-ды! Меня в буквальном смысле слова трясло, и три бедные медсестры держали мои руки и ноги, чтобы я с кровати не свалился. Потом вкололи что-то, и я – ш-ш-ш-ш! – опять уплыл в небытие.

Через четыре дня из реанимации перевели в палату. Что врачи говорят о том, когда на ноги встанете?

Месяца полтора рекомендуют щадящий режим. Но к марту рассчитываю вернуться к привычным нагрузкам. До операции я ежедневно пробегал три километра за четырнадцать минут с копейками.

Буду возвращать форму.

Вокруг Патриарших прудов круги наматываете или на Николиной Горе?

На даче, конечно. За последние двенадцать лет я всего пару раз ночевал в московской квартире. Готов ехать на Николину Гору в любом состоянии и в любое время суток.

Стройку там когда завершите?

Это процесс перманентный, какое-то время он еще продлится, но главное уже сделано, дом вполне жилой. Я настолько привык к Николиной Горе, что даже неделя, проведенная в больнице, кажется вечностью.

По случаю выздоровления врачи разрешат чарку выпить, как думаете?

Надеюсь. Хотя, должен сказать, сейчас получаю удовольствие от того, что не пью алкоголь… (II, 33а)

«БОЛОТНАЯ» (2012)

Среди тех, кто приходил на Болотную и Сахарова, были люди, которые хотят здесь жить, но они хотят, чтобы им ответили на их вопросы. И это одна из самых главных проблем, которая стоит перед властью.

Думаю, если Путин услышит это, то поймет, что от многого нужно отказываться и многое нужно менять. Определенный этап закончился. Путин сделал великое дело, он спас страну от развала, когда пришел к власти. Сумел создать человеческую атмосферу в очень тяжелых условиях благодаря, в том числе, и цене за нефть.

Но! Сегодня приходит новое время и встают совершенно новые вызовы. (I, 159)

БОЛЬШЕВИЗМ (1992)

Подтасовка истории и идей – вот большевистская тенденция, которая и до сих пор, в сущности, имеет хождение.

Вспомните, каким образом сталинизм консолидировал народ во время войны: на возврате, на использовании именно тех корневых, настоящих ценностей, которые революцией были разрушены. Когда возникла необходимость консолидации, то и на историю глянули по-другому, и форма военная вернулась, и обращение Сталина к народу: «братья и сестры» – это уже совершенно другой уровень духовного общения.

Прием был сильный, в нем был заложен мощный объединяющий импульс. (II, 25)

(1993)

Напомню из истории, что для большевиков убийство царской семьи стало поводом не останавливаться ни перед какими нравственными преградами.

Если «убрали» царя, царицу, детей, прислугу, то что после этого могла значить травля Шаляпина, Рахманинова, Бунина? И что там судьба каких-то философов, которых, слава богу, догадались не расстрелять, а «всего лишь» депортировать в другие страны… (I, 53)

Новый большевизм (1993)

Мне кажется, что новые большевики, с крестоносной расчетливо-безнаказанной жестокостью расстреляв парламент, пролив в огромных количествах кровь (в том числе и совершенно невинных людей, оказавшихся в Белом доме случайно), вкусив радость цензурных ограничений, запретив накануне выборов многие оппозиционные партии, должны будут и дальше действовать согласно уже укоренившейся логике.

А выглядит сегодня она так: если «революционная целесообразность» диктует разогнать парламент, но этому мешает Конституция, значит, можно ее отменить, как сталинско-брежневскую. Ну а если надо ввести цензуру, то та же сталинская Конституция для этого оказывается вполне пригодна…

Не фарисейство ли это, не цинизм ли победителей, для которых произошедшее не стало пережитым, осмысленным уроком?..

Чем отличились новые большевики? Они прогнали старых, справедливо обвиняя их во всех преступлениях, но сами-то только и сделали, что сели на нагретые места, а сев, тут же забыли обо всем, кроме себя.

Разве они восстановили справедливость? Разве приняли на свою совесть бремя греха и стыда за то, что было сделано с Россией? Разве прислушались сердцем к ее чаяниям и мечтам? Нет, не случилось этого.

Только на то и хватило их: часть улиц обратно переименовать да, подчиняясь моде, тупо стоять со свечками во время освящения продуктового магазина, ни слова не понимая из того, что говорит священник…

А что сделано новыми большевиками в экономике, что построено ими?

Посмотрите рекламу приватизации. Акции – по телевидению. Чем предлагают владеть акционерам? Да только тем, что было сделано до них другими, по сути, теми, кого они прогнали. Я уж не говорю о запущенной социальной сфере, размахе преступности, казнокрадстве, которых в таких масштабах никогда не было на Руси. Вот и приходишь к выводу: нам не надо изобретать ничего нового, надо отмыть старое и проложить дороги…

Можно ли было избежать большевистского синдрома? Думаю, что нет – ни народ, ни сами демократы к подлинной демократии оказались не готовы.

Вот почему страну продолжает пучить… (I, 53)

БОЛЬШИНСТВО И МЕНЬШИНСТВО (1988)

Есть одно спорное утверждение, в котором имеется определенный смысл и над которым, наверное, стоит задуматься: «Большинство никогда не бывает правым».

Как это ни парадоксально звучит, но, если вдуматься, скажем, в проблему экологии, когда большинство совершенно однозначно утверждает, что техническая революция – вещь необходимая, какое-то меньшинство, но глядящее чуть дальше, говорит: «Нет, не надо строить на Байкале комбинат! Не надо поворачивать реки, не надо разрушать и нарушать то, что создано природой!»

И даже если большинство начинает поддерживать эти слова, жить оно продолжает по тем законам, по которым им удобней.

Поэтому я думаю, что в этом спорном утверждении есть определенный смысл. (II, 17)

(1993)

Так уж повелось в нашей стране, что правда всегда на стороне меньшинства, а не большинства…

Поэтому я политическому хоровому пению не верю. Всеобщее единодушие меня как раз и настораживает. Все эти коллективные письма, митинги «в защиту демократии», в организации которых так преуспел наш творческий Союз кинематографистов… (I, 53)

БОНДАРЧУК СЕРГЕЙ ФЕДОРОВИЧ

(1994)

Маленькие, кусачие, злые, недовольные – напрасно вы думаете, что с уходом этой глыбы вам станет легче жить.

В этом мире сегодня, и завтра, и послезавтра бесконечной волной будет жить то, что сделал этот человек, мощный, искренний, лукавый. Да, он лукавил, но он лукавил безбожно для того, чтобы сохранить Бога в себе, в окружающих его. В тяжелое время он пронес эту веру. Он ее пронес, сумел.

Сумел! Как много людей отвергшихся, которые юлили, изворачивались, делали то, что прикажут. Он мощно шел своей широкой поступью. Вы посмотрите на его лицо. Я только сегодня увидел, сколько в нем намешано всего: степных ветров, песен казачьих, сколько в нем огромного дыхания, и как в нем все слилось, как в России, как все в нем переварилось, как все в нем существовало…

Я вижу здесь замечательные лица. И потрясающий день. И он ушел. Он ушел спокойно, достойно, исповедовавшись, будучи соборован, ушел в свой день ангела. И вот сегодня последний раз на его лице играют лучи солнца, но они играют, и душа его светла. Он может быть спокоен. Есть дети, есть товарищи, есть Россия, есть то, что им сделано.

Прощай, дорогой! Пусть тебе пухом земля будет. (X, 3)

(2004)

Все свои фильмы мосфильмовского периода, начиная со «Свой среди чужих», я снял в Первом творческом объединении, которым руководил Сергей Федорович Бондарчук.

Но его впечатлений, замечаний по поводу моих картин припомнить не могу. Вообще-то он меня не баловал лестными отзывами, хотя, конечно же, все мои режиссерские работы смотрел. Наверняка знаю, что относился он ко мне тепло, даже с любовью, но вот особо одобрительных слов я от него не слышал. Он в первые годы моей работы на «Мосфильме» в достаточной степени был закрыт для меня.

Наши более близкие, более серьезные отношения установились, когда подружились наши выросшие сыновья – его Федор и мой старший сын Степан. Нас объединили отцовские тревоги.

Так что мы стали общаться чаще, и со временем не только на темы воспитания наших юношей. Я говорил ему о каких-то своих задумках, и чем дальше во времени и пространстве, тем серьезнее относился он к нашим беседам, мне даже казалось, он оценивал их глубоко, с пониманием, а иногда даже с долей восхищения.

Бондарчук – художник по-настоящему страстный. И всеобъемлющий. Почему его волнует «Война и мир», или «Тихий Дон», или «Они сражались за Родину»?

Его волнует мощь! Как он ставит чеховскую «Степь»? Ведь и в этой, казалось бы, спокойной, лиричной повести он открывает гигантский, потрясающий масштаб: соединение маленькой жизни маленького мальчика с этим постоянно движущимся обозом в этой бескрайней степи.

Сергей Федорович нес в себе понятие чести, понятие святого, к чему нельзя прикасаться грязными руками, понятие серьезности отношения ко всему тому, к чему он, Бондарчук, прикасается. Любой русский художник, глубоко чувствующий то, что он делает, и то, что его мучает, – это часть русской идеи. Я не имею в виду: русский художник по крови. Исаак Левитан был евреем, а по чувствованию России в пейзажной живописи рядом с ним мало кого поставишь! Не кровь определяет русского художника, а реальное ощущение значения жизни в России, ощущение ее вкуса, ее запаха, видения этой жизни, ее осязания. Конечно же, Сергей Федорович во всех отношениях глубоко русский художник: по своему своенравию и по силе своей любви.

Причем это выражалось не в пафосных речах с трибун, эта любовь была его нутром, его энергией. С другой стороны, Сергей Федорович принадлежит к той плеяде русских художников, которым не чужд византизм, то есть сознание, что ради главного в своем произведении иногда можно и нужно поступиться неглавным. В тех условиях, в которых ему пришлось работать, иначе было невозможно. Для того чтобы спасти народную, солдатскую правду «Они сражались за Родину», он снял в финале картины, прямо скажу, плакатную сцену со знаменем. Про него злословили: партийный бонза; гнусно шипели: уж больно чересчур обласкан Советской властью. Но как замечательно написал мой отец: кого любят цари, того не любят псари.

Никогда Сергей Федорович не поступился своим существом, своей натурой. Я однажды присутствовал при его разговоре с одним большим начальником, это было впечатляюще. Не знаю, жаловался ли потом кому-то тот большой начальник, а может, предпочел промолчать, потому что Сергей Федорович, выражаясь современным языком, так на него наехал, что этот высокопоставленный самодовольный чиновник на моих глазах превратился в жалкого писаришку. Наверное, он почувствовал в Бондарчуке такую силищу, с которой лучше не связываться, отступиться, дать все, что просит, и забыть об этой встрече навсегда.

Все, что Сергей Федорович имел от Советской власти, он имел совершенно заслуженно!

Предположим, была бы в России монархия, а Бондарчук создавал бы то же самое, что создал, он был бы признан точно так же, потому что он настоящий, крупный русский художник! Потому-то и от советской империи он получил все. Причем его пример довольно редкий.

В Советском Союзе предпочитали вознаграждать тех мастеров, искусство которых было не связано с идеологией. Солистов балета и оперы, например, или дирижера, или пианиста. Рихтер есть Рихтер. Какая разница, состоит он в КПСС или нет, если его фортепьянному гению рукоплещет весь мир. А тут кино, искусство, призванное в том числе и отражать идеологию государства, и мы знаем среди кинематографистов народных артистов СССР и лауреатов, которые получали звания и награды, но совсем по другим критериям. Не за то, что они выдающиеся художники, а за то, что… «с Пал Васильичем вдвоем, что прикажут, то поем». А Бондарчук делал только то, что хотел, но делал так, что не признать его на государственном уровне было невозможно. А это раздражало. Поэтому, когда на Пятом съезде разрешили его топтать и сказали: к нам пришла демократия, и ничего вам за это не будет, то злобный лай понесся изо всех углов.

Что касается моего выступления на том Пятом съезде Союза кинематографистов СССР, то ведь у меня не было никакой специальной задачи защищать Бондарчука. Для меня само по себе было дикостью, когда бездарные, ничтожные неудачники, которые считают виновными в своих неудачах кого угодно, только не самих себя, наслаждаясь вседозволенностью и безнаказанностью, топтали мастеров старшего поколения, и в первую очередь Бондарчука. Я им сказал: «Ребята, вы можете его не любить, каждый из вас лично может не признавать его, но от того факта, что он вошел в историю мирового кино, никуда не деться, не говоря уже об истории родного кинематографа. Кого вы наказываете, не избирая делегатом Всесоюзного съезда кинематографистов Бондарчука?!»

Замечательная есть в русских церковных тропарях фраза: «Демонов немощные дерзости». Вот это и были демоны, вот тогда они и разгулялись. Они из кожи лезли, чтобы унизить Большого Художника, в надежде, что таким образом возвысятся, обретут вожделенную значительность. Глупцы. А я просто сказал, что думал, не ожидая никаких выгод от Сергея Федоровича или еще от кого-то, поступил так, потому что просто не мог поступить по-другому, не мог я быть вместе в этой своре.

Правда, меня поразило, что я оказался единственным, кто его защитил. Вот это для меня явилось тогда настоящим потрясением. А сейчас, когда меня пытаются уколоть, оболгать, я, может быть, острее, чем тогда, понимаю его чувства. Но опыт Сергея Федоровича мне очень многое дал: я видел, как сильно он переживал и даже иногда пытался отвечать, а с демонами разговаривать не надо, эта «немощная дерзость» пусть остается при них. Один очень хороший человек, игумен Агафон из Свято-Николо-Тихонова монастыря, мне сказал: «Никита Сергеевич, не отчаивайтесь и запомните: клевета ложится черным пятном на души клеветников, а вашу душу просветляет, поэтому радуйтесь клевете и знайте: она как очистительный ветер для души». Я это высказывание воспринял всерьез, и сейчас оно мне очень помогает выстоять и выдюжить.

Ниша Бондарчука невосполнима, незаменима. Он был настолько обособлен в своей самобытности, неповторимости; он был настолько всегда нужен, именно на том месте, которое занимал, что мне сейчас его очень не хватает.

Очень! Не хватает его мощи, его иронии. Бывало, он только входил на «Мосфильм», или в Госкино, или в Союз кинематографистов, снующие «мыши» сразу по углам разбегались, только коготки по паркету царапали. Те самые «мыши», которые потом, упиваясь разнузданной «свободой слова», посмели его шельмовать. Они и сейчас успокоиться не могут, да и не должны бы успокаиваться, потому что его отсутствие не освобождает их от страха перед его творениями, перед этой мощью как таковой.

Они боятся его до сих пор. Да только немощны они перед ним. Заметил я в тот горький день, 24 октября 1994 года, среди притихшего, плачущего людского моря и их перекошенные лица. Пришли на панихиду с тайной надеждой хоть постоять у стен, как они думали, поверженной крепости. Тяжко я переживал кончину Сергея Федоровича и, хоть глаза застилали слезы, разглядел их бегающие глазки, их лицемерную скорбь. «Маленькие, кусачие, злые, недовольные, напрасно вы думаете, что с уходом этой глыбы вам станет легче жить», – сказал я им тогда в своей траурной речи.

И всегда готов это повторить… (I, 102)

(2006)

Интервьюер: Вы отвоевывали у ваших любимых итальянцев «Тихий Дон» Сергея Бондарчука. Как Вам теперь кажется, результат стоил усилий?

Я очень люблю Сергея Федоровича и обсуждать это не берусь. Сделано и сделано. (I, 126)

БОЯРСКИЙ МИХАИЛ (2002)

Вопрос: Когда можно увидеть ваш новый фильм с Михаилом Боярским в главной роли?

Для этого господин Боярский должен проявить недюжинные способности, чтобы убедить меня, что, скажем, в «Утомленных солнцем – 2» он должен сниматься. (I, 90)

БРАКИ

Однополые браки (2013)

На сегодняшний день все то, что когда-то было безобразным, недопустимым и постыдным, становится нормой и правилом.

И это поощряется! А ведь то, что сегодня поощряется, в принципе является патологией.

Патология, когда у ребенка нет отца и матери, а есть родитель № 1 и родитель № 2. Ребенок в этом случае лишается ощущения того, что такое мужское и женское начало.

И эта патология уже законодательно утверждена во Франции, где, слава богу, уже миллионы людей против этого протестуют. Но и в Англии уже это одобряется, «на носу», так сказать, первое однополое бракосочетание, признаваемое государством.

Можно, конечно, над этим посмеяться…Но все это не так безобидно, потому что на смену тем принципам, которые являются нравственными и нормальными, приходит то, что называлось уродством и патологией. И это поощряется! А все естественное и нормальное для человека отодвигается и объявляется анахронизмом.

Однако в России при всем желании определенных кругов сделать все так же, «как у них», – это вызывает резко негативную, даже агрессивную реакцию.

Мне кажется, что это очень серьезная проблема. Идет ясная и понятная борьба – между теми, кто пытается защитить естественные человеческие ценности, и теми, кто пытается их извратить и нормальных людей превратить в изгоев или выставить на посмешище. На поверхность выплывает все то, что так или иначе, изнутри пытается заставить нас поменять наш национальный код, поменять свою ментальность.

А ведь если человеку все время говорить, что он – осел, то он когда-нибудь скажет: «И-а…»

И наше будущее, если мы не сможем этому противостоять, очень печально… (XV, 82)

БРАТСКОЕ КЛАДБИЩЕ (2005)

Два чувства дивно близки нам – В них обретает сердце пищу: Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам…

Александр Сергеевич Пушкин написал эти строки в XIX веке. Думается, что под словом «нам» поэт имел в виду не только своих современников, но и предков. И хочется верить – потомков! Однако то, что происходило с нами и нашей исторической памятью в советские времена, и то, что порой происходит сегодня, свидетельствует о том, что мы обманываем надежды великого русского поэта и не следуем его заветам.

Девяносто лет назад по представлению великой княгини Елизаветы Феодоровны Московская городская управа приняла Решение о создании Братского кладбища воинов, павших в Первую мировую войну.

Россия в Первой мировой войне потеряла убитыми более шести миллионов человек, почти восемнадцать тысяч из них были похоронены на Братском кладбище. Здесь же нашли свое упокоение юнкера и офицеры, погибшие в октябре 1917 года в Москве в боях с большевиками.

В 1925 году кладбище было закрыто, а в 1932 году его сровняли с землей. Надгробья были уничтожены, на их месте выросли дома, был разбит парк, открыта танцплощадка!

На протяжении пятидесяти лет о кладбище просто забыли, и лишь в 1987 году усилиями Героя Великой Отечественной войны Ерофея Михайловича Левшова и по благословению Патриарха Московского и Всея Руси Пимена был установлен памятный крест, который в дальнейшем, к сожалению, был уничтожен.

Так началось возрождение Братского кладбища, возрождение нашей памяти, пробуждение нашей совести.

В 1998 году была построена часовня в честь Преображения Господня, в которой ежедневно служится панихида в память погибших героев Первой мировой войны и жертв революции.

И все же кардинально положение до сих пор не изменилось! Поэтому в 2005 году я обратился с письмом к Президенту России

Владимиру Владимировичу Путину. Я попросил его взять под личный президентский контроль решение вопроса об установлении на месте Братского кладбища памятника воинам Первой мировой войны, памятной стены с указанием имен всех захороненных воинов и сестер милосердия, включая воинов стран-союзниц, восстановлении храма Преображения Господня, установлении памятника великой княгине Елизавете Феодоровне – основательнице Братского кладбища, придании этому историческому месту прежнего названия «Всероссийское военное братское кладбище героев Первой мировой войны».

Я уверен, возрождение Братского кладбища состоится, как состоится и возрождение нашей исторической памяти, основанное на понимании истинной роли, которую играет подвиг русского народа, совершенный в тяжелую и великую пору Первой мировой войны.

Вечная память ее героям! (VII, 3)

БРАТСТВО

Цеховое братство (2002)

Если ты уважаешь свою профессию, если ты уважаешь человека, картина которого тебе не понравилась, и если ты хочешь, насколько это возможно, помочь и себе, и ему, то надо честно сказать о том, что не понравилось, услышать ответ и согласиться или не согласиться с ним.

На мой взгляд, это и есть цеховое братство, о котором мы почти забыли. (XIII, 1)

«БРИГАДА» (2003)

Вопрос: Не кажется ли Вам, что модный сериал «Бригада» – это вредный фильм? В нем все менты и чиновники плохие, а бандиты хорошие?

Дело в том, что я профессионал, и я не могу оценивать произведения только с точки зрения зрителя. Эта картина очень грамотно сделана, и в ней очень хорошие актерские работы.

Я совершенно с вами согласен, что после просмотра остается очень простое резюме: власть продажна и подла, а если и есть порядочные люди, то они бандиты.

Хотим мы того или не хотим, но наш опыт это подтверждает. И именно поэтому картина практически во всех эшелонах власти вызывает огромный интерес. Я знаю людей, которые посмотрели картину, понимают ее пагубность, однако говорят: «Мы посидели, подумали – это все правда».

Но нужно снимать еще и другое кино, которое расскажет о людях, которые борются за справедливость в своем Отечестве и достигают успехов. (I, 93)

(2003)

Мне дали видеокассеты с «Бригадой». Это – профессионально.

Ну и пусть, что сериал снят о бандитах. Другое дело, какой вывод люди сделают. Но его-то надо делать не из фильма, а из того, как, например, работает Госдума, как депутаты между собой разговаривают, кто становится «народным избранником».

Давайте представим себе, что мы запретили «Бригаду» и больше не снимаем такое кино. Это поможет только тем, кто вуалирует свою непорядочность и работает «уличными» методами. Я предпочитаю, чтобы «Бригада» была только в кино, а не на улице. Наивно полагать, что если бы «Бригаду» не сняли, то ситуация сразу исправилась бы. А если начнут делать плохие фильмы про хороших, добрых людей, то будет только хуже. (I, 99)

«БУЛГАРИЯ» (2011)

Гибнут люди, тонет корабль… Человек выходит в плаванье с людьми на корабле, который не готов, который не имеет лицензии. Возникают вопросы: виноват капитан, который это делает? Наверное, да. Но он за это расплачивается своей жизнью. Виноваты ли те, кто ради наживы выпускает такой корабль в рейс и рискует людьми? Да, конечно.

Ну а люди, которые видят с другого корабля тонущих и проходят мимо? Почему?! Почему так происходит? Почему то, что называлось состраданием, то, что было одним из главнейших качеств русского человека, вообще русского общества – оно исчезло.

Отчего? Отчего мы так любим смотреть мерзости по телевидению про других людей? Почему мы с удовольствием читаем откровения криминально-интимные, питаясь этим?

Конечно, разговор не о том, чтобы лакировать действительность, как при советской власти, и рассказывать о наших трудовых подвигах и победах… Я про другое – почему мы не хотим этих побед, почему нам не интересно побеждать, почему мы разъединены в добром и объединены в дурном?

Понимаю, кто-то скорее всего скажет: «Это Медведев, Путин, олигархи…» Все, что угодно, можно сказать. Но ведь мы же понимаем, что довольно унизительно про себя самих считать, что нами настолько руководят правительство, государство и олигархи, что уже нет силы внутри себя, чтобы противостоять этому безбожью и отсутствию сострадания?

У меня нет готового ответа… Хотя, может быть, и есть, но он не окончательный.

Почему так получилось – это понятно. Но я хотел бы сегодня этот вопрос всем нам задать и подумать о том, каким образом нам всем из этого выходить, причем, по возможности, без крови… (XV, 61)

БУНИН ИВАН (2001)

Бунин сегодня писал «Антоновские яблоки», а завтра писал одиннадцать страниц «Cолнечного удара». Да?!

Из ничего? Из ничего! Вот я советую вам: когда-нибудь возьмите и перепишите (я попробовал это сделать – взять и переписать), просто от руки перепишите «Солнечный удар».

Почему там слова так расставлены, тут запятая, что это такое, из чего все произошло, что происходит? Мужчина встретил даму на пароходе. Они понравились друг другу. Сошлись. Провели любовную ночь. Утром она уехала. Потом он ходил бессмысленно по городу, ждал вечернего парохода. Ел холодную ботвинью, выпил водку. Жара. Мухи. Вернулся в этот номер (он уже убран). Нашел шпильку… «Поручик сидел… чувствуя себя постаревшим на десять лет».

Все. Больше ничего! Но это сделал Бунин. И это волнует так, что ты не знаешь почему… Там нет ничего: ни убийств, ни острого сюжета, ни измен – ничего; просто выхваченный образ, да?

Но это образ художника. Это Бунин. Это гений. (V, 6)

(2004)

Вопрос: Вы хотели снять фильм по рассказам Бунина. Есть еще эти планы?

Да, я хотел поставить фильм по рассказу «Солнечный удар». На одиннадцати страницах изложена такая глубина духа, трагедии, счастья, одновременности и бесконечности…

Честно вам скажу: если бы я был уверен, что я хотя бы на шестьдесят процентов смогу передать это на экране с последней фразой: «Поручик сидел… чувствуя себя постаревшим на десять лет», то уже снял бы.

Даст Господь, дозрею. (I, 104)

(2010)

Чем больше я читаю Бунина, тем яснее вижу его как человека. Невозможно описать некоторые вещи, если сам их не испытал. Это относится и к «Солнечному удару», и к «Окаянным дням». Когда я улавливаю живого Бунина, это вызывает у меня просто дрожь. Не знаю почему.

Сейчас у меня практически готов сценарий «Солнечного удара», но я шел к нему тридцать пять лет. Переписывал рассказ от руки, хотел понять, как это сделано, как именно эти слова складывались в таком порядке…

Я считаю Бунина величайшим писателем и не перестаю удивляться, что же это было за время, когда он в череде других не был первым. (XV, 46a)

БУРБУЛИС (1993)

Пожалуйста, послушайте этот текст: «Важные проблемы, встающие в ходе уяснения места и роли сознания в коммунистическом воспитании человека, могут быть осознаны только с позиций марксистско-ленинского обществоведения. В частности, задача формирования научного материалистического мировоззрения в условиях современной идеологической борьбы, обеспечивая единство знаний и убеждений в словах и делах, о которых говорилось на XXV и XXVI съездах КПСС, не может быть рационально и конструктивно осмыслена без обращения к методологическому арсеналу материалистической философии…»

Я не буду продолжать цитировать, потому что я ничего не понимаю, что здесь написано… Здесь важно другое…

Как вы думаете, кто автор этих строк?! Думаю, что можно было бы назвать много народу, начиная от Генерального секретаря ЦК КПСС, секретаря обкома и так далее, и тому подобное. Но эти слова принадлежат философу-марксисту, и зовут его Геннадий Эдуардович Бурбулис. А написаны эти слова, этот реферат в 1981 году.

Причем написан он не под пистолетом, не в пыточной, не в тюрьме, не в одиночке, не в кандалах, не на галерах, не под страхом быть разжалованным или изгнанным. Совершенно осознанно написаны эти слова человеком, который строил свою жизнь и свое будущее именно на марксистско-ленинской философии. И практически тот кабинет, который он занимает сегодня, это было бы будущим, могло бы стать будущим господина Бурбулиса, если бы не случилось перестройки. Но парадокс заключается в том, что и сегодня он занимает этот кабинет, тот, который мог занять, продолжая развивать мысль марксистско-ленинской философии. Но он занимает его с другой стороны, видимо, потому, что Земля все-таки круглая…

И сегодня он говорит: «Нас… конечно же, объединяет не чувство безысходности, а чувство победителей над этим, достаточно унизительным руслом – советским, коммунистическим. Богатейшая страна, талантливейший народ оказались в тупике мировой истории, понеся при этом конечно же плату за все человечество».

Ну и как вам это?! (V, 1)

В

ВЕРА (1991)

Интервьюер: А Вы сами верующий человек?

Да. Я православный христианин. Плохой, к сожалению…

Не соблюдаете обряды?

Нет, я стараюсь соблюдать пост, но все равно я неграмотен в этом смысле, как и огромное количество людей.

Меня интересует, не приходится ли Вам преодолевать какое-то внутреннее препятствие для того, чтобы, скажем, перекреститься в церкви?

Абсолютно нет. Меня это смущало, когда обо мне говорили как о сыне Героя Соцтруда поэта Михалкова. Или как о начинающем артисте. Дескать, он в церковь ходит…

Но вот, скажем, сейчас я почти полгода жил в Париже и чуть ли не каждое воскресенье ходил в православную церковь. Самое печальное, кстати говоря, это когда люди теряют ощущение того, где они находятся. Когда у тебя просят в церкви автограф – это просто немыслимо, это означает какую-то полную потерю духовного слуха, это катастрофа. (I, 37)

(1992)

Интервьюер: Вы всегда были верующим человеком?

Да, хотя я очень боялся за отца, когда ходил в храм. Но это воспитание матери, духовный мир которой был связан с православием. Мои дети пели в церковном хоре. Младшая пятилетняя дочь на вопрос, что самое важное в жизни, отвечает: «Терпение», а что самое трудное: «Богу молиться».

Это действительно труд – большой, требующий огромных усилий.

У Вас есть любимый храм в Петербурге?

Да, Никола Морской.

Почему?

Не знаю. Может, еще из Достоевского, когда Раскольников выбежал из подворотни, и эти купола ослепили его. Когда я снимал «Обломова», из окна Захара был виден Никольский, и я часто ходил туда во время съемок.

А в Москве?

На Неждановой, Питиримовский. Это была любимая церковь моей матери. (I, 43)

(1994)

Я верующий человек.

Хожу в церковь в Брюсовом переулке и в маленькую церковь в деревне

Аксиньино. Ее разрушили много лет назад, сейчас вернули людям, и уже через три дня там шла служба, хотя в куполе зияла огромная дыра… (I, 57)

(1994)

Когда у человека есть корень, есть Вера, есть Надежда, Любовь и мать их София, то бишь мудрость, то он ищет ответы на экстремальные вопросы именно в этом.

Когда у него этот стержень вынут, ситуация обычно развязывается кровью и насилием. (I, 57)

(1997)

Основой культуры в России всегда был не этикет – умение правильно держать вилку и эстетично одеваться, – а вера.

Православная вера…

И это было принципиально важно. Это держало, цементировало общество… (I, 68)

(2000)

Интервьюер: А что такое детская вера, точнее, домашняя вера, идущая из детства?

Это мама.

Мы ежедневно читали утренние и вечерние молитвы и 90-й псалом

«Живущий под кровом Всевышнего…», а каждый Великий пост, как и положено, перечитывали все четыре Евангелия.

Отец никогда этому не мешал. Но и не фарисействовал: мол, дома – православие, а на партсобрании – персональные дела за религиозные пережитки. Все было поставлено таким образом, что мама оберегала отца от всего того в нашей жизни, что было связано с церковью. Когда приходил духовник, который исповедовал нас и причащал, отца, как правило, не было дома. И он никогда не вступал в спор по поводу веры, хотя по всем остальным вопросам (коммунизм, Брежнев) в семье были кровавые битвы…

Мама (она была беспартийной) тоже никогда ничего не навязывала и не делала из религии культа. Все шло само собой. У мамы был прекрасный вкус и замечательное чувство меры, которые гарантировали от пошлости.

Дома вера была в безопасности, но я знал, что для внешнего мира – это подполье. И когда я уходил в армию, а мой духовник подарил мне замечательный образ священномученика Никиты, я прятал его, зашивал в вещи. Всегда было ощущение двойственности и огромного страха. Я с ужасом думал о том, что папу выгонят из партии, а меня – из комсомола.

Ощущение постыдное, но оно было.

Я помню себя восемнадцатилетним на Пасху в храме Воскресения Словущего на улице Неждановой, помню ужас от того, что мне даже в храме перекреститься было очень непросто.

А для моих детей это уже совершенно естественно. Когда мы как-то в Питере зашли на службу в храм Николы Морского, наш шестилетний Тёма исчез. Я нашел его среди нищих, он сидел у одного из них на коленях. Такой абсолютный выплеск чувств, и никакого страха, что за это что-то будет.

Меня это поразило. Мое чувство страха усугублялось еще и тем, что профессия моя публичная, многое на виду, многие узнают. Мне это всегда мешало, особенно на службе, где и так довольно трудно бывает объяснить себе, зачем это делаешь.

Зачем стоишь на службе, молишься, читаешь Евангелие?

Конечно, со временем этот вопрос отпадает сам собой. Потому что каждый раз открываются совершенно невероятные вещи. И это всеобъемлюще: Господь дает тебе именно в эту минуту услышать то, что является ответом на твой вопрос, и ты как будто впервые слышишь слова, которые, казалось бы, давно знакомы.

Вот! Вот он, ответ!

Скажем, после выхода новой картины искушения просто наваливаются. Вдруг в Евангелии от Матфея читаешь притчу о зависти: помните, работники в винограднике, нанятые хозяином, пришли получать плату за свою работу. И первые говорят: мол, как так? Мы работали с раннего утра, а эти последние работали один час, а получают столько же, сколько и мы.

И хозяин им отвечает: вы не о том беспокоитесь, что я вам мало плачу, а о том, сколько я им плачу.

Прочитаешь такое, и все так ясно про себя становится! (II, 34)

(2000)

Интервьюер: Вы ощущаете себя молодым христианином?

Нет. Ни молодым, ни старым. Это действительно как воздух. Наверное, поэтому для меня сейчас уже мучительно провести месяц без исповеди. Такое ощущение, что не мылся.

При этом я никак не могу считать себя ни праведником, ни исполняющим заповеди в том виде, в каком это необходимо…

А тяжело жить по вере, с верой?

С верой нет, а по вере тяжело. Тяжело от осознания, а легко тоже от осознания.

Наверное, любой из нас, особенно в молодые годы, ищет разного рода оправдания. Но я думаю, что самое опасное – это оправдание гордыни.

Одно дело – быть лучше других, другое – просто лучше. Быть лучше других совсем не трудно, ведь всегда найдется кто-то хуже тебя: ты причащаешься раз в неделю, а он раз в месяц, ты постишься в среду и пятницу, а он только в Великий Пост…

Но вот стать лучше – трудно, так как неизмеримо труден путь осознания греха в самом себе, а не в сравнении себя с другими. (II, 34)

(2000)

Интервьюер: Как взаимосвязаны ваша вера и ваш кинематограф?

Я думаю, что сегодня не должен в своих фильмах впрямую говорить о Боге. Так же уверен, что нельзя играть Христа.

Ну как это? Артиста гримируют, и он в гриме Спасителя сидит на стуле и пьет кофе.

А вот если Он действительно в тебе, то, что бы ты ни делал, Его присутствие во всем сделанном тобой будет очевидно. При этом (хотя я не беру на себя смелость это утверждать, так как не богослов и не проповедник) я считаю, что в искусстве отражение всегда сильнее воспринимается, чем прямая авторская декларация.

Например, в «Казаках» Толстого ощущаешь его живую веру намного сильнее, чем во всех его философско-дидактических произведениях позднего периода, в которых он пытается объяснить читателю, что такое Бог.

Невидимость и неосязаемость Его присутствия во всем и вся – вещи всеобъемлющие и всепроникающие. И если Господь сподобил тебя видеть Божий мир открытыми глазами и передавать другим свои (пусть самые малые) откровения, то ты должен понимать, что Он тебя именно на это подвигнул, а вовсе не на проповедь.

Например, в «Детстве Обломова», где нет ни одного прямого разговора о Боге, Обломов вспомнил давно умершую и горячо любимую мать, и на его ресницы «выкатилась слеза и стала там».

И все.

Для меня это и есть молитва.

А что может быть в искусстве больше этого? (II, 34)

(2000)

Розановская фраза: «Человек без веры мне неинтересен» когда-то поразила меня своей резкостью, а потом я понял, что в ней есть такая правда!

Потому что человек так или иначе пытается восполнить отсутствие веры знанием. А знание без веры только умножает скорбь внутри человека.

Как только вы задаете себе вопрос: «А есть ли Бог?» – все. У верующего человека таких вопросов не должно быть.

Как же без Бога? Зачем тогда жить?

Я помню, в Вологде, на пресс-конференции, встает молодой человек, бледный, издерганный, в таком шарнирном, нервическом состоянии, и говорит: «Может ли быть такой человек: хороший, честный, образованный, благородный, который помогает другим, который умеет слушать, умеет любить, но не верит в Бога?» – «Может! – говорю. – Но он мне неинтересен».

У меня просто вырвалась эта розановская фраза.

И она его убила, потому что он говорил про себя. Это он верный семьянин, он образован, он помогает родителям, а вот веры нет.

Я, наверное, потряс его своими словами…

Когда в одиннадцать лет я по частям печнику Давыду продавал свой велосипед, доставшийся мне от старшего брата, то никак не мог понять, почему весь велосипед он покупал у меня за семь рублей, а если по отдельности (втулки, цепь, руль), то чуть ли не за шестьдесят.

Тот молодой человек из Вологды разложил свою жизнь на добродетели, которыми был полон. И в его сознании не укладывалось: раз он не крадет, не прелюбодействует, зарабатывает деньги своим трудом, то разве такая малость, как отсутствие веры, может сделать его человеком неинтересным?

Я не пытался, но вряд ли, даже если бы попробовал, сумел бы объяснить ему, что никакая из его добродетелей не интересна мне сама по себе. (II, 34)

(2003)

Человек без веры неинтересен – это мысль русского философа Василия Васильевича Розанова… она бытует во всей русской культуре, будучи связанной не только с православием, но со всеми религиями.

Я думаю, что в России любое метафизическое вероисповедное начало (независимо от религии) имеет огромное значение… Произведения Достоевского, Толстого или Чехова, даже если в них не говорится напрямую, так или иначе основаны на этом. (I, 97)

(2005)

Как только вы начинаете пытаться понять веру, то тут же перестаете верить.

Почему, как мне кажется, Всевышний перестал являть чудеса, как это было в IX–XI веках? Потому что ему стали говорить: «Ты покажи, тогда я поверю». (I, 118)

(2008)

Интервьюер: Вы всегда открыто говорите о своей вере. Даже имя свое трактуете не только как «победитель», что понятно – корень греческий, но еще и «бесогон». Почему «бесогон»?

Есть икона «Святой Никита, изгоняющий бесов». В святцах несколько Никит, мои именины как раз выпадают на бесогона. На меня подали в суд и требовали моего медицинского освидетельствования, когда я на прошлом съезде Союза кинематографистов сказал с трибуны: «Ребята, я же слышу, как вы там копытцами по углам щелкаете и хвостами о ножки стульев бьёте…»

Не боитесь, что Вас назовут не бесогоном, а мракобесом? Корень один, но смысл разный…

Да пусть называют. Чем больше клевещут, тем чище душа. Это не мои слова, это мне священник однажды сказал.

Кстати, как результаты освидетельствования?

Здоров. Даже слишком. (I, 129)

(2009)

Интервьюер: Вы глубоко верующий, православный христианин…

Да, хотя Библию так до конца и не дочитал.

Вера – это же как душа: или она есть, или нет… Недавно я был на фестивале военно-патриотического фильма имени Сергея Бондарчука в Волоколамске, и меня там спросили: «Вы не хотите снять православное кино?» – «Это какое? – я удивился. – Чтобы в кадре были церкви, монахи?»

Я не знаю, как помогает мне вера, – знаю только, что без нее нельзя… (I, 137)

(2009)

Православная вера давала русскому человеку ощущение нравственности и закона, а мы, славяне, законов не любим, терпеть их не можем.

Знаете почему? Очень скучно по ним жить, тоска! Ну день, два, ну месяц, а дальше: «Ой, не могу уже так!»

Об этом, кстати, мы говорим и в картине «12». (I, 137)

(2012)

Вопрос: Что Вас питает, каков внутренний подток?

«Блажен, кто верует, тепло ему на свете…» Чудо веры в том, что ты никогда не чувствуешь себя одиноким. (I, 160)

Вера, Надежда, Любовь

(2002)

Вне зависимости от того, как изменился мир за эти годы, рано или поздно, хочет того человек или нет, Бог ставит перед ним вопросы самые простые, одинаковые для всех, вне зависимости от образования, социальной принадлежности или вероисповедания, и человек на эти вопросы должен отвечать. В конечном итоге от того, как он ответит, зависит, каким этому человеку быть и что он оставит после себя.

Для России эти вопросы умещались в три понятия, в три женских имени – Вера, Надежда, Любовь: во что и в кого ты веришь, на что и на кого надеешься, что и кого любишь.

И как бы ни изощрен был мир сегодня, эти три силы являются основой в защите бытия перед небытием. (II, 41)

ВЕРОТЕРПИМОСТЬ

(1993)

В России, когда принималась присяга в Александровском училище или в любом военном Пажеском корпусе, при принятии присяги был и священник православный, и мулла, и ксендз, то есть это было едино – все принимали присягу на верность Царю и Отечеству. Каждый представитель своей конфессии.

Русский офицер всегда был русским офицером, вне зависимости от своего вероисповедания и национальности. Но самое главное, существовали некие законы, которые были выше законов человеческих. И это было самое главное. И это была идеология. И это был сдерживающий центр.

Как только это разрушилось – все стало возможно…

И тогда возникло то, о чем говорил Александр Сергеевич Грибоедов: «Колебание умов ни в чем не твердых». (V, 1)

ВЕРЕВОЧКИ

(2001)

Веревочки… Как сейчас помню. В Столешниковом переулке, в самом знаменитом магазине пирожных, стоит тетка за прилавком, которая пирожными торгует и кладет тебе в коробку «корзиночку», «картошку», а ты стоишь и предвкушаешь удовольствие… Наконец она закрывает все это крышкой, завязывает, а потом начинает с кем-то разговаривать и навязывает, и навязывает узлы.

Вяжет она и вяжет, а я думаю, мама родная, что же ты делаешь…

Ведь привезу я эту коробку, которую ты завязала, наверное, узлов на сорок, домой. И что?

Казалось бы, возьми ножницы или нож, разрежь веревку, и все. Ан нет. Нам с сестрой и братом дома категорически запрещалось резать бечевки и ленты, которыми были завязаны покупки и подарки. (Я помню, на кухне в буфете открывался ящик, и в нем лежали пробки, на которые были намотаны эти самые ленточки и веревки.) И вот ломались ногти, доставались иголки, чтобы все это поддевать и разворачивать.

Для чего? Почему?!

А потому, что, как говорил Серафим Саровский: «Паче поста и молитвы есть послушание». Это была для нас настоящая школа, урок – всегда доводить начатое дело до конца.

Вот и раскручивали мы эти веревочки. За это время много чего передумаешь. Даже и пирожное есть порой расхочется, пока эту коробку развяжешь… (V, 6)

ВЕРТИНСКАЯ АНАСТАСИЯ

(1993)

Я влюбился в нее, посмотрев «Человека-амфибию»…

Она была очень красивая. Когда я поступил в Щукинское училище, уже выходил ее «Гамлет» со Смоктуновским. Там была невероятная история… хотя ничего невероятного в ней нету. Я не знаю, любила ли она меня когда-нибудь так, как я в нее был влюблен. В тот момент у нее был такой выбор! Такой пасьянс лежал перед ней… Она могла снять с полки любого. Именитость ей была не нужна, она сама была дочкой Вертинского. Фамилия Михалков не могла произвести на нее впечатление.

Я мучительно был влюблен, мучительно. И мучил ее, наверное, всякими звонками, ревностью. И наступил момент разлада, мы расстались.

Я уехал из Москвы на пробы. У нас была близкая подруга, Лена Матвеева, замечательный человек, балерина. Мы с ней, когда я вернулся, пришли на день рождения Вани Дыховичного, а компания там была веселая: Вика Федорова, Полянский, Дыховичный. И туда пришла Настя с Андреем Мироновым. Я сидел наискосок от нее за столом… И дальше очнулся на лестничной клетке – в поцелуе с ней. Она меня увела оттуда – дело не в том, кто кого увел, но было ясно, если бы она этого не захотела, никогда бы в жизни ничего не было. Во мне не имелось той силы, обаяния и тех возможностей, которые могли ее сломить. Она ко мне приспустилась, снизошла. Я помню как сейчас ощущение того электричества, которое возникло. Должен сказать, не вдаваясь в подробности, что у Насти мужской ум и мужской характер…

Мы прожили вместе три года, но вместе-вместе – полтора. Известие, что она беременна, меня так обрадовало: теперь «не соскочит», не уйдет. Это подтверждает, как я безумно был влюблен. У нас родился сын. Потом его воспитывала бабушка, ее мама, и мне было мало знакомо ощущение отцовства. Я думал, что, может быть, это наследственное…

Настя ни разу в жизни не дала мне понять и почувствовать, что она мною восхищена или что ей нравится то, что я делаю… В общем, я так и не научился быть тем, кем она хотела меня видеть.

Сначала я пытался, потом бросил… (III, 2)

(2000)

Интервьюер: Пожалуй, единственная неудача в вашей жизни – это ваш первый брак с Анастасией Вертинской, с которой Вы вместе учились на одном курсе в «Щуке»…

Нет, абсолютно нет.

Как можно назвать неудачным брак, в котором родился хороший парень по имени Степан?!

Но Вы же быстро расстались? Вы прожили вместе всего три-четыре года…

Года четыре, да.

Ваш друг Евгений Стеблов в своей книге вспоминает, как Вы незадолго до разрыва с Вертинской с ним встретились и сказали ему с горечью: «Она меня не любит».

Вы знаете, я верю всем, кто пишет воспоминания.

Я лично этого не помню, поэтому у меня есть основание предполагать, что это было именно так. Вероятно, я сказал Стеблову, что она меня не любит. Очень может быть. Понимаете какая вещь: я, когда снимаю картину, могу про нее все сказать – почему я стал ее снимать, почему я снимаю так или этак… А потом проходит какое-то время, и это как ступень ракеты, она отпадает, начинает жить своей жизнью.

Вот сейчас спросите меня, как мы снимали «Обломова», я и не расскажу…

Это Вы к тому говорите, что для Вас и брак с Вертинской – это пройденная ступень, и Вы уже не помните, как это было?

Я помню все, как это было, но у меня нет осадка горечи.

Но Вы ее добивались?

Да.

В то время Вертинской добивался еще и Андрей Миронов. Говорят, он сходил по ней с ума…

Сходил. И Миронов, и, если не ошибаюсь, Смоктуновский. Много людей. Один парень у нас был на курсе… такой сумрачный, сумасшедший. По-моему, он от нее с ума и сошел на самом деле…

Я очень много из-за нее дрался, это точно.

Правда?

О! Жуть! Кошмар!

Как дрались? Где?

Ну, всего не упомнишь – и в ВТО, и в Доме кино.

Не так посмотрели… Вот видите мой нос…

У Вас сломан нос из-за нее?

Да…

Но в моей памяти не осталось каких-то конкретных эпизодов, случаев, которые послужили бы причиной разрыва. Я не могу сказать: «Вот она сделала то-то, и поэтому мы с ней разошлись». Мы просто поняли, что в одной корзинке двум таким «фруктам» не усидеть.

Когда я встречаю ее, я испытываю замечательное чувство теплой ностальгии. Тем более, что вырос сын, который умно и иронично относится и к нашим тем отношениям с ней, и к сегодняшним, и к ней отдельно, и ко мне отдельно… (II, 33)

(2007)

Интервьюер: И чем же Вы покорили Ассоль? Это случилось в «Щуке»?

Мы учились на одном курсе, пока меня не выгнали, но познакомились раньше, еще до поступления в Щукинское училище.

Андрон ухаживал за Марианной, старшей сестрой Насти, но ему нравилась и младшая. Мой бедный брат разрывался, как двуглавый орел, поглядывая то в одну сторону, то в другую.

Марианна была раскованная, веселая, компанейская, Настя выглядела закрытой и сдержанной.

Она уже начала сниматься и ощутила вкус обрушившейся славы, знала себе цену и никого близко не подпускала, держа поклонников на расстоянии.

Обстоятельства первой встречи стерлись из памяти, но факт, что я был отвергнут. Точнее, даже не отвергнут, а попросту не замечен. Словно и нет меня на свете. Мы пребывали, что называется, в разных весовых категориях. После «Алых парусов» по Насте сходила с ума вся страна, стоило ей появиться где-нибудь, тут же сбегались восторженные толпы. Вскоре к Ассоль прибавилась Гуттиэре из «Человека-амфибии». Настя много гастролировала, с творческими бригадами объехала весь Советский Союз… Уже шла работа над «Гамлетом», Настя готовилась к съемкам. Ё-моё! Шекспир, Козинцев, Офелия…

А кем был я? Мальчиком из «Приключений Кроша» и «Туч над Борском»? Смешно! Несопоставимые величины!

Разве Вы еще не снялись у Данелии?

Фильм «Я шагаю по Москве» пользовался успехом, меня начали узнавать на улицах, но это было несравнимо с популярностью Насти! Понимал: никогда не будем рядом, слишком уж она высоко взлетела…

Свет далекой звезды.

Недосягаемость Насти сильно меня обломала, внутренне осадила. Я играл без козырей и даже призрачных шансов на победу. Мог лишь набить морду кому-нибудь из очередных Настиных ухажеров. Ради самоутешения. И бил.

Миронову?

Нет, Андрей был человеком деликатным, тонким, на открытый конфликт не шел, поводов не давал. Я ведь до сих пор даже не знаю степени близости Миронова и Вертинской.

Не спрашивали?

Никогда! Настя все равно не сказала бы, задавай вопросы или нет…

А Вы до этого, извините, по-настоящему добивались Настиной взаимности или сразу отступились, поняв, что головою стену не прошибить?

Разве я похож на капитулирующих без боя? Пытался завоевать расположение, порой вел себя не вполне адекватно…

Типа?

Хотя многочасовое ожидание с букетом цветов у подъезда дома в надежде на случайную встречу не в моем стиле, но под Настиными окнами я выстоял достаточно. Понимаешь, в определенном смысле я хищник, принадлежу к породе людей, привыкших приходить и брать. Если с первой попытки не получилось, то и… ладно. Нет – значит, нет. Набиваться не приучен.

Вероятно, Анастасия Александровна тоже хищница?

Не могу так сказать. Применительно к женщинам это слово приобретает иное звучание…

Короче, когда в гостях у Вани Дыховичного встретил Настю, меня затрясло…

И как она Вас увела?

Знаешь, специально для тебя мог бы сейчас присочинить историю, в деталях расписав, кто первым взял другого за руку, что сказал один и ответил второй, но ничего этого не помню. Провал, потеря сознания наяву. Очнулся на лестничной клетке этажом ниже квартиры Дыховичного. Стоял с Настей у окна и целовал ее в губы… Все, обратно к Ване мы уже не возвращались…

Не оправдываю себя, но с Настей мне попросту снесло крышу. С того момента, как вышел от Дыховичного, полетел кубарем, не разбирая дороги. На какой-то временной отрезок голова и ноги перемешались, не вполне отдавал отчета, что со мною происходит, на каком свете нахожусь.

Оглядываясь назад, понимаю, что не в состоянии вычленить из той каши отдельный день, неделю или даже месяц. Все слилось в сплошную гулянку, мы с Настей кочевали из одной компании в другую: пили, пели, говорили.

Я, правда, еще дрался. Бесконечно! Пил и бил.

За что?

Да за все! За слово, за взгляд…

Настя давала поводы для ревности?

Мне этого и не требовалось, я, как пионер, был всегда готов, на боевом взводе.

В милицию после рукоприкладства попадали?

Сколько раз! Со счета сбиться можно.

И Настя сидела с Вами?

Ну конечно. Куда же я без нее?

Как думаете, Вертинская Вами играла?

Это часть женского естества, они не могут иначе, вечно играя нами или с нами… С нюансами надо разбираться в каждом конкретном случае.

Понять пытаюсь: снос крыши, случившийся с Вами по вине возлюбленной, он в плюс или в минус? Мордобои, разумеется, не в счет.

Любовь, по-моему, всегда во благо, а вот безумная страсть… Она похожа на извержение вулкана: может засыпать пеплом и сжечь города, вызвать землетрясения и цунами, но в то же время создает новые ландшафты, иногда целые острова…

К Насте я испытывал совершенно особенное чувство. И очень боялся ее потерять. Многие молодые мужчины страшатся известия, что их девушка ждет ребенка, а я, узнав о Настиной беременности, был абсолютно счастлив. Шел по ночной Москве с идиотской улыбкой на лице и думал: «Все, теперь точно «не соскочит», будет моей, никуда не денется».

Вы уже расписались к тому моменту?

Нет, поэтому так и радовался!

Где вы жили?

Каждый у себя. Я с родителями, Настя – с мамой. Никто не ставил нам условий, мол, сначала – под венец, потом – в постель, но все же существовали определенные устои. Настя переехала в нашу квартиру на улице Воровского, когда официально расписались. Свадьбу играли в ресторане ВТО. Нет, путаю, в ВТО гулял Андрон, а мы праздновали в «Метрополе».

Наверняка и на собственном торжестве умудрились подраться?

Надо бы у Насти уточнить, кажется, что-то такое было. Да вел себя безбашенно, но пикантными деталями опять-таки не порадую, поскольку лез в драку в изрядном подпитии, когда башка не соображала и запоминала плохо…

Мы начали жить у моих родителей, а параллельно строили жилье в кооперативе на улице Чехова. Правда, въехать в него не успели. К моменту окончания строительства пришлось менять общую квартиру на две отдельные, поскольку наша семейная жизнь дала окончательную и бесповоротную трещину.

Недолго музыка играла? Любовная лодка разбилась о быт?

Если бы так просто!

Поначалу все шло хорошо. Родился Степан, как две капли воды похожий на меня, и это положило конец сплетням, будто он не мой ребенок, а Андрея Миронова или Иннокентия Смоктуновского.

Боялись, что слухи окажутся правдой?

Об этом шептались за спиной, в глаза никто ничего не говорил. В таких ситуациях ты узнаешь все последним, живешь как в вакууме. Наш социум – вещь поразительная! Читай «Горе от ума» Грибоедова…

Совместной жизни с Настей нам было отпущено года три или четыре. Почему так мало? Нет однозначного ответа. Наверное, оказались не готовы к ролям мужа и жены. Я тогда даже плохо понимал, каково иметь маленького ребенка, хотя сейчас благодарен Господу, что Степа рано появился на свет…

Почему совместная жизнь с Ассоль не заладилась? Могло сложиться по-другому?

Думаю, все же нет.

Трудно в одной берлоге ужиться двум сильным характерам. У Насти была своя, особенная дорога, по которой она шла не сворачивая. «Современник», МХАТ, кино…

А Вы искали домохозяйку, стирающую закаканные отпрысками подгузники и готовящую мужу обеды?

Не в том дело…

Как ни парадоксально, мы оказались очень разными людьми. Настя сильная, умная, целеустремленная, полная чувства собственного достоинства, умеющая строить отношения с миром вокруг.

Нахожу эти черты и в себе, но все же я с другой планеты. Не говорю, лучше или хуже, – с другой. Мы могли двигаться параллельно, однако не должны были пересекаться.

Пытались подмять друг друга, проверить, кто кого?

Вроде бы нет. Поводы не появлялись…

Так отвечу: меня интересуют несколько иные вещи, нежели ее.

Не понял. Конкретнее.

Если начну приводить примеры, получится, что я хороший, а она плохая. Так нечестно. Посмотри наши работы, тогда, может, поймешь…

Вертинская щадила ваше мужское самолюбие?

Молодость жестока и бескомпромиссна, но я не позволял себя жалеть, был агрессивен и верил, что обязательно покажу всем, чего стою.

Но это когда еще должно было случиться, а пока не чувствовали себя бесплатным приложением к удачливой жене: мол, вон Вертинская с мужем?

Да, Настя получала одно интересное предложение за другим, снялась в «Алых парусах», «Гамлете», «Войне и мире», «Анне Карениной»… Мне же по-прежнему нечего было положить на другую чашу весов. Кроме известной фамилии. Нас не сравнивали. А если бы кто-то и шепнул гадость, тут же получил бы в лоб.

Кстати, не хотели, чтобы Настя стала Михалковой?

Даже тема не возникала.

Мама моя не меняла фамилию, и я этого не требовал от жен. Таня захотела, но это личный выбор.

И все же с чего-то ваш разлад с Настей должен был начаться?

Пожалуй, тень набежала после моего возвращения из деревни Ирхино Вологодской области.

Кажется, в журнале «Новый мир» прочитал очерк Юрия Черниченко о местных кружевницах и поехал к ним в надежде найти материал для съемок. Увиденное легло потом в основу характера героя моей дипломной работы «Спокойный день в конце войны».

Поездка произвела столь ошеломляющее впечатление, что, вернувшись рано утром домой, не стал ждать, пока Настя проснется, а растолкал ее и принялся рассказывать о солдатских вдовах, потерявших мужей на войне, но продолжающих хранить им верность, о нравах, царящих в русской деревне, о хлебосольстве и гостеприимстве простых людей, встретивших нас, московских студентов, как ближайшую родню.

Я говорил, говорил, говорил, а потом поднял глаза и увидел вежливую, чуть печальную улыбку.

Наверное, с таким видом Елена Андреевна слушала доктора Астрова, рассказывавшего, как русские леса трещат под топором. В какой-то момент Михаил Львович остановился на полуслове и спросил Серебрякову: «Да Вам, похоже, это вовсе не интересно?»

Вот так и со мной: реакция Насти меня надломила. Смешно, правда?

Из сказанного совершенно не следует, будто я прав, а она – нет. Разбудил человека, нес какую-то ахинею и требовал живого участия. В принципе Настя могла сразу послать меня далеко-далеко, но не сделала этого. Слушала, хотя хотела спать. Встав на ее сторону, готов все понять и оправдать, но… Степень моего восторга и возбуждения была так высока, что отстраненность жены неприятно резанула. Какая-то струна внутри лопнула, и с этого момента трещина между нами стала расти.

Неужели не было ничего более существенного, типа измен?

Попадались сумасшедшие, пытавшиеся за ней ухаживать. Вокруг Насти постоянно вились мужчины. Так было на киноплощадках, где ее окружали знаменитости, и в «Щуке», из которой меня уже успели выгнать за участие в съемках, что у нас категорически запрещалось.

А почему Вас из училища выперли, а ее за то же самое – нет?

Для звезды сделали исключение… Словом, Настя не давала оснований сомневаться в супружеской верности, но я находил, к чему придраться: кто-то не так посмотрел или не то сказал… Это отдавало ребячеством, и Настя не воспринимала мои наскоки слишком серьезно.

С бытовыми проблемами мы тоже не сталкивались, поскольку жили в городе с моими родителями или на даче на Николиной Горе. В любом случае рядом постоянно находились люди, готовые помочь. Тем не менее семью сохранить не удалось.

Кто первым произнес слово «развод»?

Не помню. Правда.

Отношения медленно, но верно сошли на нет, лишая необходимости делать какие-либо заявления. И так все было ясно. Не скажу даже, кто из нас в суд подал, хотя развод собирал толпы зевак. Народ валил, как на премьеру во МХАТ. К счастью, формальная процедура не затянулась.

Квартирный вопрос вас не испортил?

Не надейся.

Разменялись на две квартиры в одном доме, но на разных этажах. Это высотка на углу Садового кольца и улицы Чехова, ныне Малой Дмитровки. Раньше дом за «прекрасную» акустику называли «Матросской Тишиной».

По-моему, Настя до сих пор там живет…

Став холостяком, наверное, пустились во все тяжкие?

Не без того… Мы хорошо погуляли с Сережей Никоненко в его коммуналке!

Вы ушли из дома?

Да, а Настя осталась в квартире моих родителей на Воровского.

Сергей Владимирович и Наталья Петровна обитали на даче?

Нет, там же, в городе. Ситуация была занятная: я собрал вещички и съехал, Степа жил у Настиной мамы… Так продолжалось несколько месяцев.

Но почему Вы отчалили, а не наоборот?

В этом вся Настя!

Она всегда обладала железной логикой: «Ты захотел уйти и ушел. Это твоя проблема. Своей жизнью я распоряжусь сама».

С курса ее было не сбить.

Ваши родители приняли сторону невестки?

Они не вмешивались в наши конфликты. И когда паковал чемодан, никому в голову не пришло задаться вопросом: а на каком, собственно, основании ухожу я? Такое даже теоретически невозможно было вообразить. Не представляю, чтобы мама сказала: Никита наш сын, это его дом, а ты, Настя, теперь здесь чужая. Исключено! Они общались, будто ничего не случилось. Я периодически звонил, разговаривал о том, о сем, но ни разу не услышал: «Возвращайся!» И отец вел себя похожим образом. Дескать, твое решение, сам за него и отвечай.

А из-за чего Вы хлопнули дверью?

В очередной раз крупно поссорились с Настей, мне это все надоело, и я решил: хватит. Долго не думая, отцедил у мамы бутылку нашей фирменной «кончаловки» и отправился отдыхать в даль светлую, слабо представляя, куда же теперь податься… Было холодно, зима стояла не в пример нынешней, и я, чтобы окончательно не задубеть, залез в «подстаканник» к регулировщику. Тому было скучно одному. И вот представь картину: три часа ночи, я сижу в милицейской будке на перекрестке Садового кольца с Красной Пресней и переключаю светофор. Пустая заснеженная Москва, ни души вокруг, все словно вымерло, лишь Сережа Никоненко вышагивает прямо по центру улицы – в пальтишке, в шапке-пирожке… Такой аккуратный маленький Есенин. Он забрался к нам в «подстаканник», мы на троих распили бутылку водки и отправились дальше.

С гаишником?

Вдвоем! Я поселился у Сережи в Сивцевом Вражке, и началась веселая жизнь…

Через полгода нас с Настей официально развели, от Сережи Никоненко я вернулся домой… Словом, что упало, то пропало. Я мог встречаться с кем заблагорассудится, она – тоже…

Градский в ее жизни тогда появился?

Кажется, позже.

Впрочем, я не вел учет Настиным кавалерам, не считал нужным отслеживать и как-то комментировать подробности ее биографии: Градский, Ефремов, Козаков… лишь внутренне посмеивался: ну-ну, ребята, посмотрим, что у вас получится… (II, 57)

ВЕТЕРАНЫ

(2010)

Я не задумывался раньше, а сейчас мне интересно понять, почему люди, воевавшие на одном и том же фронте с разных сторон, сегодня, дожив до восьмидесяти пяти лет, так по-разному живут. Немецкий ветеран – побежденный – нормально живет в доме престарелых. И наш ветеран без руки, который восемь месяцев мыться не может, потому что у него воды нет. Я хочу понять, чего не хватает нам, победителям, чтобы отнестись к нему как к родному. Хорошо, там есть закон и он оберегает этих людей. В России закона нет, но вместо него было сострадание.

Как оценить невероятную фразу молодых из старого анекдота про ветерана, который кинул сколько-то копеек, ему налили полкружки кислого пива, он пьет, морщится, а молодые говорят: «Да, отец, хуже бы воевал – сейчас бы баварское пили»?

Это невероятный цинизм. Но это и правда. Мы не сумели воспользоваться результатами нашей победы.

Интервьюер: Почему так произошло?

Причин много, но основная – тотальное безбожие.(II, 64)

ВИНО (2013)

Информация: Мэтр отечественного кино Никита Михалков презентовал именную коллекцию вин в модном ресторане итальянской кухни «Пробка».

Осознание того, что есть земля, и ей бесконечное количество лет, есть лоза, и из этой лозы делают потрясающее вино…

Кто пил вино из этого места когда-то? Может быть, апостол Павел? Когда ты понимаешь, что можешь иметь к этому отношение, не просто присобачив к этому свою этикетку, а продолжая традиции людей, которые там выросли, для которых это семейный бизнес, который разваливался, а ты помог им его сохранить, – это очень достойное ощущение вызывает.

Первым, так сказать рабочим, названием напитка было «Очи черные». Однако несколько позже мои партнеры предложили мне назвать вино в честь другого моего фильма – «12», и я согласился. Потому что никогда не дал бы напитку название собственного кино, если бы не был уверен в том, что это действительно хорошее вино. (XV, 81)

ВЛАСТЬ

(1989)

Интервьюер: Вы давно завоевали имя, славу и прочее. Но в вашем поведении незаметно стремления к власти. Это странно – ведь по характеру Вы лидер…

Это не странно.

Я действительно никогда не стремился к власти, потому что она мне не нужна. Мне нужна власть только над тем, что я делаю. Я всегда сопротивлялся и буду сопротивляться любому насилию над собой, над тем, что я делаю, и над тем, что я думаю.

Нет, я не хочу власти. Я слишком субъективен и слишком боюсь этой субъективности… Я не хочу брать на себя ответственность за человеческие судьбы. И делать выбор: судить других по избранным для себя критериям или же быть просто добрым человеком, могущим понять чужую слабость… (II, 18)

(1999)

Я думаю так, кто-то думает по-другому.

Но стоит только выразить свою точку зрения, чтобы она была кем-то услышана, мгновенно тебя записывают претендующим на власть.

Я не претендую ни на какую власть.

Я живу в своей стране. Мне интересно и важно, что будет в ней дальше. Мне важно знать, как будут жить мои дети и внуки. Почему же я не имею права высказывать мою точку зрения и почему сразу же она должна расцениваться как претензия на какую-то узурпацию власти?

Господь с вами.

Я помогу любому, в ком почувствую, что для него власть есть обуза, тяжкий крест, а не вожделенное желание. (VI, 3)

(2005)

Власть – это тяжелейший крест. И давать ее можно только тем людям, для кого это действительно крест, а не мечта. Я очень боюсь тех, для кого власть – мечта. Боюсь смертельно и очень не хочу, чтобы эти люди власть получали. Знаете, есть такая замечательная короткая молитва. Владыка Сергий сказал: «Господи, сделай так, чтобы моя воля не перешибила Твоей».

Другой разговор, что человеку, облеченному властью, иногда приходится совершать поступки и принимать решения, которые, в общем-то, лежат за пределами христианских заповедей и канонов. Подписывать приказ о смертной казни, например. Поэтому Михаил Федорович Романов так и упирался, не желая становиться царем. «Не хочу быть царем воров», – говорил он.

За власть расплачиваешься одиночеством. Человек, идущий во власть, себе уже не принадлежит: не может любить кого хочет, не может идти куда хочет, не может жить как хочет.

Я такой властью никогда не обладал. (1, 121)

Власть в России

(1992)

Без власти Россия жить не может. О том, что будет, когда развалится большевизм, совершенно точно пишет Иван Ильин в своей гениальной работе «О России»: либо в России возникнет серьезная, мощная справедливая и крепкая власть, умноженная на справедливость и силу, либо Россия вступит в хаос, разруху, безработицу, развал…

Без власти Россия жить не может…

Но и мы – другие по отношению к власти; мы по-другому понимаем власть. Для нас вопрос доверия правительству – второй вопрос; у нас на первом месте – вера во власть.

На чем держится эта вера? Чем она оплачивается?

Посмотрите, как русский человек, при всей своей недоверчивости и этаком крестьянском поглядывании вприщур на все вокруг, как он хочет верить каждому, кто оказывается над ним.

И верит: ну вот, наконец, вот теперь… С абсолютной, наивной верой думает, что все, исходящее от власти, серьезно и значительно: ну это же не просто так, это – для чего-нибудь… и мысли не допуская, что порой – просто так…

Вопрос власти и народа в России поставлен давным-давно. В реформах ли императора Александра I, Столыпина ли; в том, как реорганизовывался один комитет в другой, как собиралась Государственная дума… Примеров тому масса, опыт богатейший. Все «сегодняшние» вопросы о власти возникали всегда, и надо не искать ответа только в сиюминутных ситуациях, а надо знать то, как это происходило.

Потому что, хотя изменились люди, погибла во многом культура, разрушена церковь, вывернут наизнанку уклад жизни, но где-то там, глубоко, в генетической сфере, все равно остался этот народ, у которого в истории не последние лишь десятки лет, а века, столетия большой созидательной работы… (II, 25)

(1992)

Константин Леонтьев когда-то тонко заметил, что «власть должна быть красивой…».

Для многих людей старшего поколения красота, эстетика власти были воплощены в образе вождя народов. Не их вина, а беда, что они почитали ее за красоту истинную. Если возможны некоторые параллели, то это примерно то же, что любование базарным китчем (лебеди и т. п.), и даже предпочтение его искусству подлинному.

Трагедия этого периода нашей истории в искажении чувства прекрасного и подмене здоровой монархической идеи большевистским китчем… (II, 24)

(1998)

Куда же двигаться?

Да ничего не нужно придумывать или выписывать откуда-то издалека. Почитайте хотя бы гениального русского философа и государственника Ивана Ильина. «Не ясно ли, – писал он еще в 1949 году, – что для спасения множества виновных людей и множества невинных людей от лютой нужды и гибели необходима будет единая сильная государственная власть, доктринальная по объему полномочий и государственно-национально настроенная по существу».

И думать о такой власти нужно сейчас, пока крайние слева или крайние справа не использовали накопившуюся у народа тоску по порядку в своих (опять в своих!) интересах. (I, 73)

(2001)

Я надеюсь, теплится все-таки во мне надежда, что наконец к власти ее жрецы отнесутся как к Божьему промыслу.

Предвижу, что даю повод для иронии. Но как православный человек действительно считаю: власть – это

Божий промысл. Недаром в каждой литургии каждое воскресенье во всех православных церквах России звучит просьба к Господу Богу: помочь власти и воинству; власти, над нами поставленной, и воинству, нас оберегающему. Не от рабства же русский человек просит за власть: он хочет, чтобы Бог помог этой власти быть честной и справедливой по отношению к тем, над кем она поставлена.

Если смотреть на власть как на Божий промысл, невозможно тупо и пошло просто использовать ее для того, чтобы мягче спать и слаще есть самому.

Как говорил Платон: во власти должны быть лучшие… (I, 81)

(2009)

Пришла пора определяться: кто мы, куда мы идем, зачем мы, с кем мы? Потому что неопределенность для России с ее масштабами, просторами, часовыми поясами – это самое страшное и опасное, причем не только для самой России…

Я считаю, что безвластие для России и последствия безвластия в России намного более жестокие и кровавые, чем последствия любой (пусть меня осудят), любой, пусть даже самой худшей власти. (XII, 15)

Вертикаль власти

(2001)

Думаю, что сегодня принципиально важно прийти к сочетанию вертикали власти и децентрализации социальной жизни.

Когда-то власть соединила в центре страны и культуру и быт: театр – это Москва, кино – Москва, колбаса – опять же в столице…

Затем рассыпалась централизация власти.

Поэтому важна децентрализация культурно-социальной жизни, когда культивируются понятия «малая родина», «свой говор», «свои традиции»… а власть централизуется, укрепляется ее вертикаль.

Взятые сами по себе, централизация власти (в худшем случае) приводит к диктату, а децентрализация власти – к хаосу.

Но хуже хаоса в России быть ничего не может.

От диктатуры в России плохо русским, а от хаоса будет плохо всем. (I, 83)

(2010)

Ну хорошо, убрали вертикаль власти. Что будет здесь, в России?

Интервьюер: Неизвестно.

Неизвестно? А я тебе скажу. В России результаты отсутствия власти тысячекратно страшнее и кровавее, чем результаты любой самой жестокой диктатуры.

Намного страшнее. И самое страшное, что этот хаос везде.

Когда есть диктатор, одни его обожают, а другие его ненавидят, но ты его хотя бы видишь, знаешь. А безвластие – этот коллективная безответственность, она всегда в России заканчивалась великой кровью.

Но сейчас-то тоже в некотором смысле хаос.

Давай все-таки соизмерять тот хаос, который есть при этой вертикали власти, с тем хаосом, который будет, если ее не будет.

Это разные вещи. (II, 64)

Преемственность власти (2001)

Сегодня я размышляю о том: почему должна быть преемственность власти в России?

Вот четыре года строится какая-то страна, и президент такой-то ее создает. Через четыре года новые выборы, и приходит к власти человек с негативной информацией на предшественника и начинает поворачивать страну в другую сторону…

А что делать тем, которые приняли присягу? Что вообще могут значить четыре года для такой страны, как Россия?!

Тут не может прижиться опыт другой страны. Здесь вступает в силу теория больших чисел – вы летите восемь часов над страной, где говорят на одном и том же языке люди, воспитанные в одной культурной среде.

Когда я говорю о преемственности, недаром вспоминаю российских императоров, отвечавших за страну, понимавших, что эта страна достанется человеку, который им дорог.

Царь не оставлял преемнику разруху. Любой человек, который оказывается волей Божией на высшем посту страны, обязан думать о том, кто придет ему на смену. (I, 83)

Противостояние властей

(1998)

В России три раза было лобовое противостояние властей.

В 1917 – Дума против Императора. В 1991 – ГКЧП против Верховного Совета. В 1993 – Президент против Верховного Совета.

Во всех случаях это кончалось вооруженным столкновением.

Причем столкновение было лишь в одной точке – в столице, а волны шли по всей России. Два раза при этом менялся режим и разваливалась страна. А в 1993 году хоть до этого и не дошло, но рубец на лице власти остался глубокий.

Кто от этого выиграл?

«Победителей» Февральской революции сдуло через несколько месяцев… «Победители» 1991-го, где они?

Где Бурбулис, Хасбулатов, Кобец, Станкевич? (I, 73)

«Роман» с властью

(2001)

Интервьюер: В России тема взаимоотношений художника и власти всегда имела особое звучание… Должен ли творец быть лоялен к сильным мира сего?

В гробу я видел все эти рассуждения!

Если человек мне симпатичен, я его люблю, то общаюсь с ним, невзирая на должности и звания…

Вот мы говорим сегодня о моих взаимоотношениях с властью, и в твоем тоне я чувствую скрытый сарказм. Дескать, знаю, знаю: заигрывает Михалков с правителями, заигрывает…

Наверное, ты забыл 1993 год, когда я сказал, что друзей не предаю и ни за что не отрекусь от Руцкого, кем бы он ни оказался – вице-президентом России или заключенным в «Лефортово».

После этого я надолго испортил отношения с ельцинским окружением, в котором меня называли не иначе как «руцкист».

Но уже в 1996 году Коржаков позвал меня поддержать своего патрона. Когда я увидел, кто претендует на пост главы государства, понял: лучше помочь насытившемуся властью Ельцину, чем пускать в Кремль голодных претендентов на трон.

Это ты называешь заигрыванием?.. (II, 37)

(2010)

Вопрос: Ваши фильмы всегда вызывали у меня восхищение. Трудно сравнивать Вас как художника с кем-либо из ваших коллег. Вместе с тем ваша гражданская позиция при любой власти не вызывает подобного ощущения. Вы всегда «с властью», всегда подле нее, будь то времена СССР или наши дни. Это действительно искреннее уважение и нынешних, и прошлых руководителей страны или просто умение дружить с властью в обмен на свободу творчества?

Вообще, дружба с властью в обмен на свободу творчества – это, наверное, было бы гениально, если бы так возможно было: дружишь с властью – и абсолютно свободен в творчестве…

Но это не совсем так.

Что значит «при советской власти»? У меня не было ни одной премии при советской власти. Моя картина «Родня» пролежала на полке три года. Я получил по ней около двухсот замечаний. Я просто об этом не говорю, потому что не считаю нужным об этом говорить. А кроме того, существует самое главное – то, что ты делаешь. Мне не стыдно ни за одну свою картину. Не потому, что я их считаю такими хорошими, а потому, что мне сегодня не нужно говорить, потупив взор: «Знаете, время было такое, приходилось это делать». Я делал то, что мне нравилось, и то, во что я верил, и абсолютно не обязательно было, чтобы я дружил с властью, потому что если вы посмотрели бы обсуждение в Госкино моих картин, скажем, той же самой «Родни» или «Обломова», то вы бы поняли, что это не так.

А что касается сегодняшнего дня, то это не дружба с властью, а дружба с людьми…

Поэтому в данном случае разговор не о власти, а о людях. (V, 24)

(2010)

Я не скрываю, что нынешняя власть мне гораздо симпатичнее, чем, например, брежневская. С последней я ничего общего не имел, наград от нее не получал, в КПСС никогда не состоял.

Но люди, упрекающие меня сегодня в близости к власти, – чего они на самом деле хотят?

Интервьюер: Такой же близости к власти.

Причем к любой. (I, 144)

(2012)

Интервьюер: Что, с вашей точки зрения, должна делать в нынешней ситуации власть?

Нашей политике нужна конкретика. Сейчас нужно быть очень конкретным. Говорить конкретные вещи, определять время их выполнения и неукоснительно следовать данным народу обещаниям.

Под конкретными мерами сегодня часто понимают борьбу с коррупцией. Как Вы относитесь к этой риторике?

А я не верю, что коррупцию в России можно победить, по крайней мере, в ближайшем будущем. Это нереально.

Победа над коррупцией – это победа закона над беззаконием. Об этом рассказывается в фильме «12», когда один из героев говорит, что «русскому человеку по закону жить скучно, в законе ничего личного нет». И дело не в личной выгоде, а в личностном отношении к тому или иному явлению. И эту черту русского национального характера не удалось вытравить еще никому.

Хорошо это или плохо? Наверное, плохо. Но это пока что так. Поэтому нужны не только репрессивные меры, но и воспитание, и самовоспитание таких черт, как сострадание, любовь к ближнему, обостренное чувство справедливости. Об этом рассказывается во многих сюжетах – в «Капитанской дочке», «Робин Гуде», даже в «Бригаде».

Значит, надо воспитывать человека, воспитывать власть?

Воспитание – это важнейшая обязанность общества. К сожалению, даже в школьных программах сегодня вообще отсутствует не только понятие, но и слово «воспитание». А что касается власти, то, на мой взгляд, воспитание ее заключается в том, чтобы она понимала во всей полноте, что власть – это величайший кредит доверия народа. И его нужно отрабатывать. И если власть это понимает, то она будет относиться к людям иначе.

Ведь на Болотной и на Сахарова были не только «норковые воротнички», стоявшие на сцене, но множество горожан, которые действительно устали от всего того, что происходит. Когда ты видишь по телевидению лица местных начальников, этих «уездных князьков», пытаешься представить себе на секунду: каким образом ветеран, пенсионерка или студент смогут достучаться до этого человека, чтобы он выполнял то, ради чего он на это место поставлен, охватывает ужас.

Я убежден, что программа будущего президента должна быть четко сформулирована и укладываться в несколько конкретных направлений развития нашего общества. Это можно назвать «столько-то шагов лидера страны», «столько-то прорывов лидера страны». Эти шаги должны быть сформулированы так, чтобы народ знал, что его ждет и когда это будет выполнено. Будь то строительство доступного жилья, реформы ЖКХ и ВПК или, предположим, появление в стране налога на роскошь. Поэтому задачи, стоящие перед лидером, должны быть осуществимы и не расплываться в пустых рассуждениях об общем благе и благих намерениях. (XV, 66)

Сегодняшняя власть

(1992)

Сегодня, конечно, кое-что изменилось, мы видим у власти людей, закончивших университеты и даже преуспевших в науках.

Но у меня возникает вопрос: они же не инопланетяне, они же приехали не из Парижа, не из Сорбонны, не из Оксфорда?

Они же воспитаны в этой системе: пионерская организация – «всегда готов!»; Павлик Морозов; религия – опиум, атеизм – хорошо; материализм – Карл Маркс, Энгельс, Ленин; противоборствующие силы – только в выдержках ленинского анализа; комсомольская организация – этот полигон политических игр, откуда через съезды комсомола или через молодежную трибуну на съезде партии можно впрыгнуть в черную «Волгу» с мечтой о «Чайке».

(Родилась даже такая поговорка: «Чайка» летает над «Волгой» – для непосвященного просто некая фраза, а сколько в ней смысла, это же знак, пароль…)

Они же – оттуда.

И мы это видим по методам, которые применяются в решении тех или иных вопросов, видим и раздел власти, и желание ухватиться за рычаги… (II, 25)

(1994)

Есть такая притча:

На раба рассердился хозяин, отвел его в болото, привязал к дереву, раздел догола и ушел.

Закат солнца. Раб, привязанный в болоте, весь облепленный москитами, в крови, его кусают, он не может их согнать, мучается страшно. Идет мимо пилигрим, пожалел раба, срезал ветку и согнал с него москитов.

Раб говорит: «За что ты так ненавидишь меня?» Пилигрим возмутился: «Я? Ты стоишь привязанный, весь в крови, я согнал с тебя москитов, а ты говоришь, что я тебя ненавижу?! Неблагодарный ты человек!» Раб отвечает: «Да, ты ненавидишь меня…» – «Но почему?» – возопил пилигрим. «Ты согнал сытых, сейчас прилетят голодные…» – вздохнул раб.

Я думаю, что сейчас самое пагубное – это втащить страну в новую возню за власть. Кремль думает, что он делает политику страны, а он делает всего лишь политику Кремля. Провинция делает политику страны. И поэтому ей надо дать сейчас главное – передышку.

И никакой суеты! (XI, 1)

(1998)

Суетятся власти.

Причем все ветви. Мельтешат и подпихивают друг друга к пропасти. Ломают государство, рушат тот ствол, без которого они – ничто, так, сучки гнилые…

Сегодня разделение властей перерастает во взаимное истребление властей. Я боюсь, что президент будет вести дело к роспуску Думы.

Дума не распустится и начнет процедуру импичмента.

В результате мы получим две воюющие друг с другом и равно легитимные власти. А воевать эти штатские генералы, как водится, пожелают «до последнего солдата»… (I, 73)

(2001)

Мифологизированное сознание советского человека верило: не может быть, чтобы нами правили неумные, безответственные люди.

Мои иллюзии закончились, когда, однажды приблизившись, случайно увидел, как принималось одно решение. Неважно какое. Но оно принималось пьяными людьми. Думаю, что то же самое происходило в Беловежской Пуще.

Я этого точно не знаю, но мне так кажется.

Перед глазами – тот случай: люди пили водку, как будто ее у них отнимают, как лекарство от страха. Выпили три бутылки водки вчетвером в течение двадцати минут под виноград.

И через полчаса – внутреннее освобождение: мы это сделаем по большому телефону. В одну секунду было принято решение, имевшее затем негативные последствия…

Хотя сегодня в политике и во власти уже есть люди, которые научились отделять зерна от плевел. Они смотрят вперед, их интересуют перспективы того региона, за который они отвечают. Им важно, как к ним относятся люди. Да, можно запутать людей грязным омерзительным пиаром. Я наблюдаю за тем, как подло, пошло, грязно и мерзко проходят выборы в некоторых регионах. Но в то же время вижу достойных людей, которые совершенно спокойно, ровно дыша, ничего не боясь выигрывают. Они убеждены в правильности своих позиций, нужности обществу, в вере в них избирателей. Этих политиков обошла стороной социальная мутация. (I, 81)

Селекция власти

(1990)

Последовательная селекция властей предержащих – прямая дорога к вырождению, к уничтожению корневой системы национального самосознания, а это в свою очередь ведет к самоуничтожению… (I, 33)

Советская власть

(1992)

Советская власть всегда знала о наивной нашей вере (во власть вообще) и озабочена была одной проблемой – самовоспроизводством.

В течение долгих десятилетий шла селекция. Для того чтобы занять пост у власти, нужно было доказать доподлинно: что ты в поколениях ничтожество, и чем ниже твое происхождение, чем меньше в тебе генов, которые так или иначе устремляли бы тебя к свету, к знаниям, к науке, тем больше ты имеешь прав руководить другими… (II, 25)

Художник и власть

(2002)

Я мечтаю любить власть. Мечтаю.

Я хочу любить Государя, любить Сенат. В России вообще ничего хорошего без любви невозможно.

Я так хочу, чтобы это были люди более достойные, чем я. Так хочу, чтобы те, за кого я голосую, оправдывали мое доверие.

Я совершенно не хочу жить по принципу: если ты художник, то должен пить, как подорванный, ругать все вокруг и помереть от туберкулеза под забором нищим, оборванным, оболганным, и только через тридцать лет твои рукописи найдут за печкой. Вот тогда ты художник!

Я абсолютно не согласен с утверждением, что художник должен быть обязательно в оппозиции к власти.

С унижением, высокомерием, хамством власти по отношению к кому бы то ни было и особенно к художнику бороться необходимо беспощадно и до конца! Это так! Но презрительно кривить рот в уничижительной ухмылке при упоминании о власти есть проявление пошлости, бездарности и слабости.

О, сколько я видел таких «обиженных» с горящими глазами! И как это сладко и выгодно – быть обиженным властью. Нет, конечно же, не репрессии и ужасы, с ними связанные, имею я в виду. Я имею в виду это дивное ощущение своей значимости от того, что с тобой не согласились сильные мира сего, что позволяет тебе сверху вниз смотреть на своих более удачливых коллег, приговаривая со вздохом: «Мне бы ваши заботы»…

Не ной, родной! Вкалывай! Не пустили в дверь – лезь в окно!

Пойми, что, кроме тебя самого, тебе никто не поможет. Ты должен отвечать за себя, за то, что ты делаешь, и за тех, кто вокруг тебя. Я могу уважать человека до тех пор, пока уверен в том, что он сам отвечает за свои действия. Вплоть до президента. Я должен быть уверен, что именно он руководит страной, а не им кто-то. И мне нужна индивидуальная ответственность человека, и особенно того, которому я отдал свой голос.

Если власть недостойна нас, то это наша вина, и только наша. Мы должны сами отвечать за нее. Поверьте мне, тут дело не в том, что я очень политкорректен. У меня были сложные отношения с начальством. До 1990-х годов ни одна моя картина не получила ни одной премии от государства. После того как мой брат уехал в Америку, мне не давали снимать «Очи черные» с Марчелло Мастроянни. Министр говорил: «Ты что, не понимаешь, у тебя брат там, а ты еще будешь тут настроение портить!» Я тогда вынужден был сказать ему: «Если вы не дадите мне снимать картину с Марчелло Мастроянни, я сейчас выйду из этого кабинета и сделаю такое, о чем вы сильно пожалеете». Что я имел в виду, говоря это, я не знаю, но в результате подействовало. Он тут же подписал нужные бумаги…

Но я категорически против того, чтобы плодилось гигантское количество неудачников, убежденных, что им все время кто-то что-то должен. Особенно это касается тех, кто потратил свою молодость не на то, чтобы вкалывать и пробиваться, а на то, чтобы, по словам Ивана Ильина, «фигурировать», сотрясая воздух рассказами о своих творческих проектах, которым никогда не суждено было сбыться по вине чиновников, завистников и т. д., и осуждая тех, у кого уже что-то сбылось.

Я знаю много таких «героев».

Я знаю и тех, кто сегодня снимает «черное» эпатажное кино, оскорбляющее и унижающее человека. При этом, как правило, сами эти люди выросли в прекрасных условиях, в чудных квартирах, никогда не испытывали никакой нужды. Никто из них не сидел в тюрьме, не рос в детдоме, никто не торговал в ларьке. Это люди, у которых всегда были сухие ноги, свежая рубашка и хороший завтрак. И вдруг – такое желание показать свою страну как можно страшнее, унизительнее.

Почему? Ради чего? С какой такой высокой целью?

Притом что я вовсе не против того, чтобы все (даже самые неприглядные, уродливые) стороны жизни народа были поводом для разговора художника со зрителем. Но важно, чтобы те, кто об этом народе говорит, его любили, ему сострадали, хотели помочь, – хотя бы потому, что сами они из этого народа, из этой страны. (I, 92)

(2005)

Художник и власть должны объединить усилия, чтобы сохранить культурное наследие России.

Охрана памятников и сохранение культурного наследия России – тема архиважная и чрезвычайно актуальная сегодня. Ведь если что-то и осталось ценного сегодня в нашем государстве, то это прежде всего великая культура, которую надо сохранить во что бы то ни стало.

И для этого надо объединить усилия и общества, и государства. (IX, 2)

ВЛЮБЛЕННОСТИ

(2007)

Интервьюер: Помните, когда впервые влюбились?

С точкой отсчета есть проблемы, поскольку влечение к противоположному полу испытал рано и какие-то детали из серии: «Кто? Где? Когда?» вряд ли вспомню.

Что-то более или менее серьезное возникло, наверное, лет в двенадцать.

Надо сказать, «первый раз в первый класс» я не пошел, поскольку рос на даче на Николиной Горе, откуда выбираться каждый день на занятия в Москву было нереально, на дорогу уходило бы полдня. Поэтому поначалу я брал частные уроки у местной учительницы, ходил к ней на дом. Когда все же переехал к родителям, попал в школу для мальчиков.

Где она находилась?

Возле американского посольства на улице Чайковского, ныне – Новинский бульвар.

В ту пору еще практиковалось раздельное обучение, только в четвертом классе нас объединили с девочками, и это стало настоящим откровением, шоком. Не верилось, что будем сидеть за одними партами, вместе ходить по коридорам… Мы разглядывали их, они – нас. Тогда и появились первые влюбленности, еще лишенные каких-либо эротических признаков или намеков. Объекты увлечения менялись, но оставалось терпкое ощущение соперничества, борьбы за внимание дамы сердца. Осязаемые привязанности возникли позже, года через три. Правда, в тот момент меня уже тянуло к девушкам постарше. Был влюблен во внучку легендарного героя Гражданской войны Щорса. Она опережала меня на пару классов… (II, 57)

ВОЗРАСТ

(2000)

Интервьюер: Женщине столько лет, на сколько она выглядит. Как определить реальный возраст мужчины?

Единственное ощущение возраста для меня в том, что все меньше становится людей, которые могут сказать мне «ты», и совсем почти не осталось тех, кто может сказать: «Когда ты был маленьким».

Очень люблю в «Луна-парк» ходить с младшей дочерью Надей. Иногда кажется, что мне это доставляет большее удовольствие, чем ей. (III, 6)

(2006)

Интервьюер: Вы совсем не скрываете свой возраст?

Я вообще предпочитаю, если уж перегибать, то в другую сторону.

Пока что, Божьей милостью, нет ничего такого, что я не могу сделать сегодня из того, что мог сделать десять лет назад.

То есть на сколько себя чувствуешь, столько тебе и лет?

Думаю, что да, во-первых. А во-вторых, так как я постоянно нахожусь в работе, постоянно занят, времени сидеть на стуле и размышлять о проделанной работе у меня нет. Да и желания такого нет. Мне неинтересно.

То есть Вы сейчас можете даже больше, чем могли двадцать лет назад?

Ну, это в нашей профессии естественно, потому что приходит опыт и приходит понимание того, каким образом можно найти самый короткий путь к решению вопроса.

Я и двадцать лет назад говорил то, что думаю, и сейчас говорю то, что думаю. Другой разговор, что время иллюзий прошло – это правда. Но, как сказано, никогда не жалуйся на время, ибо ты рожден для того, чтобы сделать его лучше. (XV, 29)

(2006)

Вопрос: Возраст уже чувствуется или пока нет? Как вам ответить?

Азарт не исчез. Интерес к жизни не исчез. Иногда мои желания до неловкости не вписываются в мое положение, мой возраст и так далее… Это какие, например, желания?

Ну я не знаю. Карусели, например.

Карусели?

Да. Аттракционы. Или стрельба в тире. Какие-то банальности из серии «Парк культуры и отдыха». Кто сильнее ударит молотом по башке…

Я азартен, мне это интересно, я получаю удовольствие. С детьми мы ругаемся, кто больше мячей в корзину забросил…

Если у тебя есть желание – не просто прилечь, а, скажем, сесть в машину, взять товарища, собаку, ружье и уехать, и ночевать в лесу – значит, ты пока жив…

Не могу сказать, что я чувствую возраст. Нет, в одном чувствую – у меня меньше пристрастий к выпиванию. Когда-то мне нравилось все это столование: а, давай, накрывай!.. Потому что потом замечательное ощущение, потом приключения какие-то возможны.

Теперь я удовольствие от жизни получаю в основном на трезвую голову. Хотя как можно вернуться с охоты и не выпить полстакана водки? И не повторить два раза?

И все равно меня сдерживает мысль: завтра работать, завтра заниматься спортом. Буду ли я бежать на пятнадцатом уровне или на восьмом? Или я знаю, что можно встать на рассвете, сесть на лошадь и поехать в поля, и для этого лучше лечь пораньше…

Хотя если, например, пошел спор в тире – у меня тир в хозяйстве, электронный – тут уж до пяти утра. Кто больше выбьет.

Соревновательный азарт во мне очень силен. (I, 124)

(2009)

Интервьюер: Признайтесь, Вы совсем не скрываете свой возраст или с годами волей-неволей об этом приходится думать?

На бесплодные сожаления времени у меня не хватает: когда занят делами, важно другое – насколько поддерживаешь форму для того, чтобы быть в тонусе и выполнять работу, которая требует серьезных физических нагрузок.

Тем не менее иногда грустите, что Вам не двадцать, не тридцать лет?

Ну, если над этим задуматься, станет, очевидно, невесело, но я пока не испытал необходимости о таких вещах размышлять. (I, 137)

(2011)

Интервьюер: Можете себе представить, что когда-нибудь перестанете «гореть»? Сядете с книжкой в кресле-качалке…

Я не зарекаюсь. Как будет, так и будет…

Пока чувствую себя на сорок пять. Мои интересы не изменились. Люблю играть в теннис, особенно «одиночку», азартно, на счет, терпя невезение и стремясь к победе. Люблю путешествовать на машине по стране. Охоту, рыбалку, воду. Общение, дружеские застолья. Мы не безумствуем, как безумствовали сорок лет назад, но энергетический настрой остался, надеюсь, таким же.

А смерти боитесь?

В бытовом смысле, как и всем, мне трудно это представить. Но если ты веруешь, что душа бессмертна, а следовательно, дух человеческий вечен, ты ощущаешь, что не один, даже если ты в одиночестве. Тебе не должно быть скучно, если твоя душа распахнута для мира.

У Бога обиженных нет. Как в притче: идет человек по песку, оставляет следы, а рядом появляются вторые следы, которые потом вдруг исчезают. Он говорит: «Господи, Ты покинул меня? Где Ты?» А Господь отвечает: «Ты перепутал – это не твои, а мои следы. Просто я несу тебя на руках!» (XV, 52)

ВОЙНА

(1986)

Мне кажется, что ужас перед войной и ненависть к ней заложены в нашем народе генетически…

Генетическое знание, которое впитано с молоком матери и которое существует в наших детях, хотя они не видели войны, в моих в частности, это заложено поколениями. (II, 13)

Вторая мировая война (2003)

Пятьдесят миллионов людей погибли во Второй мировой войне…

Это пятьдесят миллионов войн. Потому что для каждого война была своя, конкретная. Маршалы говорили: я не могу и не должен видеть лица солдата перед боем. Он для меня не должен существовать как личность. Я не могу поддаваться внутреннему ощущению жалости перед тем, как этих людей послать на смерть. Мы знаем: из ста – двадцать, тридцать, восемьдесят, девяносто человек погибнут или будут ранены. А он должен их посылать в бой. Невероятная жестокость, с одной стороны. А с другой – потрясающая арифметика войны.

Где здесь истина? Кто имеет право на себя брать такое и почему имеет право?

Понимаете, когда закапываешься все больше и больше в это, возникает ощущение невероятное совершенно. Вот Ставка, Сталин, Жуков, все это вместе. И простой вопрос: «А что происходит у нас там?» – спускается вниз через огромное количество вопросов, переходящих в мат, и становится приказом конкретным людям куда-то бежать.

Что стоит за этим?..

Вот, скажем, огромное поле – мертвое, горящее, с изуродованными танками. По краю идет колонна. Грохот, гарь. А среди поля пойнтер на стойке, с обрывком веревки, охотничья собака. Пойнтер поймал верхним чутьем перепела, где-то там, в траве. Это его инстинкт, он не знает про войну. И в этом его жизнь, и в этом жизнь вообще.

Жизнь вообще – в этом соединении жизней конкретных-конкретных людей, с конкретными лицами, с конкретными желаниями. С их желанием выжить, раненных тут или там – и это все внутри огромной войны, в которую вовлечены миллионы и миллионы людей…

Есть еще очень важный момент. Как говорится, кто верит в случайность – не верит в Бога. Вот идут восемь человек по лесу, один отошел по малой нужде, задержался на несколько секунд, оглянулся, а семерых нет. А он уцелел. Почему он? Почему остался? Или человек в атаке минометной (я прочел огромное количество материалов, посмотрел около сорока часов хроники), у него осколком срезает ремень, как бритвой, а он остается в живых! Почему человек прошел всю войну без ранения, а в последний день случайный снайпер попадает ему в глаз? И как природа принимает в этом участие – природа, жизнь, Бог?

Не может быть так, чтобы мир – с Богом, а война – с дьяволом. Так не бывает. Если Бог споспешествует этому – где его участие? Я не пытаюсь ответить на этот вопрос, но я хочу его задать. (XI, 2)

(2010)

Интервьюер: Почему, как Вы думаете, мы выиграли эту войну?

Есть такой замечательный военный историк Кавад Раш, который написал, что советские историки отняли победу у русского солдата, показывая немцев дураками, пьяницами, идиотами и кретинами…

Это была неправда. Немецкая армия – действительно была великой армией, которая покоряла европейские страны за считаные дни…

Могли бы мы сейчас выиграть такую войну?

Но ведь сумели же псковские ребята совершить подвиг… хотя общество не располагает к подвигу эмоционально.

В стране победил всеразъедающий гламур. На ТВ-каналах развлекают одни и те же люди, которые друг про друга говорят, спорят, беседуют. И все это касается «песочницы» московской и питерской без учета огромной страны…

Вот предлагают – наемную армию. Моя личная точка зрения: мы немножко другая страна.

Наверное, какие-то подразделения должны быть профессионалами. Но человек, воюющий за деньги, пойдет туда, где дадут больше. А ведь армия в России всегда была не только средством нападения или защиты, но образом жизни. А наемники не знают, что защищать, они не чувствуют родины, корней, традиций, они потребители… (I, 142)

(2010)

Ни один народ не может считаться воевавшим, если он не бился с внешним врагом на своей территории. Война – это не только солдаты, а все, что накрывает нацию. Война касается всего – пейзажа, речки, скамейки во дворе, неба над головой, родных и близких. Когда твои города бомбят вражеские самолеты, по ночам комендантский час и нельзя выйти на улицу, когда продукты отпускаются по карточкам, а в хозяйской постели спит чужой человек, говорящий на незнакомом языке…

Такое генетическое ощущение беды может быть развито лишь у тех, кто воевал на родине. (II, 65)

(2011)

Интервьюер: Вы родились в год Победы, какое в Вас было воспитано отношение к войне?

В детстве я испытывал восторг от запаха портупеи, от вида людей в гимнастерках, с золотыми погонами, с орденами, с медалями… Мне перешили отцовскую форму, и в пять лет от роду я гордо ходил в кителе с погонами и фуражке. Ощущение войны, подвига Победы очень вдохновляло. Во дворе с мальчишками каждый день играли в войну.

До середины шестидесятых годов главный слоган страны был: «Лишь бы не было войны!»

И это говорилось не иронично, а совершенно серьезно. Стабильность в обществе существовала именно потому, что у власти и под властью было поколение тех, кто воевал. Не важно, солдатом ты был или генералом – все легко понимали друг друга… (XV, 52)

Гражданская война в России

(2000)

У меня была идея снять фильм о Гражданской войне, которая в большой степени навеяна Николаем Туроверовым… «Уходили мы из Крыма, среди дыма и огня…» или его стихами «В Легионе».

Вот это соединение казачества, изгнания, Африки… Все это, вместе взятое (да если еще соединить с Триестом, с концом войны, с тем, как выдали и предали всех этих казаков), рождает трагическое, потрясающее ощущение. Это квинтэссенция трагедии народной, отраженная в судьбе казачьего офицера. Но это только бродит у меня в космосе представлений, или, как гениально написал об этом Мандельштам: «Я слово позабыл, что я хотел сказать / Слепая ласточка в чертог теней вернется»…

Вот пока и у меня все находится в «чертоге теней», все «плавает», не сгущаясь в чем-то конкретном.

Была у меня и идея экранизации Донского похода… Я читал об этом времени довольно много. Донскому походу посвящено много, если можно так выразиться, литературообразных воспоминаний, не имеющих отношения к литературе. Их написали офицеры казачьи. И вот там можно найти совершенно потрясающие детали, которые немыслимо найти у профессиональных писателей…

Например, на фронт отправляется обоз с гробами. Длиннейший обоз – сто пятьдесят подвод, на каждой подводе по десять гробов. И молодой совсем юнкер, мальчик, которому поручено командовать этим обозом, и его любовная история с сопровождающей этот же обоз казачкой.

Все это настолько пронзающее.

Эти гробы через десять дней будут наполнены мертвыми телами, останками воюющих солдат и офицеров. Но все равно жизнь и любовь, как трава, пробиваются сквозь окружающую человека смерть… (XII, 5)

Первая мировая война

(2012)

Вопрос: Хотели бы Вы снять фильм о павших в Первой мировой войне? Согласны ли Вы, что они совершили не меньший подвиг, чем воевавшие во Вторую мировую войну, однако из-за смены правящего режима о них незаслуженно забыли?

Да, я согласен с этим.

Это трагедия огромная. И память об этих людях, она, к сожалению, действительно искажена. После Октябрьской революции они предстали империалистами и неправедно воюющими, неправедно посылаемыми в бой, и так далее… Вообще не хочу серьезно вдаваться в историю, но войну-то мы выигрывали, и по большому счету, если бы не произошла революция, то мог бы быть совершенно другой исход мировой истории в тот период, и следовательно, и во все остальные.

Я думаю, что эта страница истории действительно требует внимательного рассмотрения. Мы же видели Первую мировую войну, в принципе, только как переход ее в Гражданскую. А все кино про Гражданскую войну было о доблести красных и о ничтожности белых. Я думаю, что это очень серьезная тема. Очень много Солженицын посвятил своего времени, труда и таланта разбору того, что являет собой Первая мировая война.

Я считаю, что такого рода картина историческая должна быть. У меня просто не было этого в планах, но я, в принципе, убежден, что эта тема достойна того, чтобы сделать о ней большую историческую картину. (XV, 64)

«ВОЙНА И МИР»

(2003)

Первое мое настоящее соприкосновение с Сергеем Федоровичем Бондарчуком произошло на пробах на роль Пети Ростова <в «Войне и мире»>.

Помню, он вошел в гримерную, зорко поглядел на меня и поговорил не как со знакомым мальчиком, а как с актером. Первый раз в жизни мне завили волосы. Я тогда еще очень надеялся, что они такими вьющимися и останутся.

Не помню деталей, помню замечательную атмосферу в съемочной группе, атмосферу всеобщего благоговения перед Сергеем Федоровичем. И еще помню в комнатах съемочной группы фильма «Война и мир» гигантское количество материалов: копии исторических документов, исторические журналы, картины, эскизы, литографии, редкие иллюстрации, огромные фолианты произведений Льва Николаевича Толстого…

Я снялся только в одной сцене – в эпизоде «Охота». Благо детство я провел на конном заводе, поэтому верхом ездил довольно прилично. В «Охоте» меня снимали на общих планах.

Мы жили в подмосковной Кашире, снимать уезжали недалеко, но уже в Тульскую область. Стояла золотая прекрасная осень, октябрь выдался теплым, охотничий сезон в разгаре, а я охочусь с детства и в киноэкспедицию взял с собой ружье. Настреливал диких голубей, их тушили в сметане, угощалась вся группа, обслуживающие съемки вертолетчики приносили спирт… И начинались восхитительные вечерние посиделки с рассказами, раздумьями вслух… Причем над всем этим витал дух общего восхищения прозой Толстого, этой описанной им дворянской охотой.

Я слушал эти беседы, может, не все понимал, но меня просто захлестывало счастье, и еще… так сладостно замирало сердце только от одного взгляда на Люсю Савельеву. Такая она была прелестная, светящаяся потрясающей улыбкой, перевязанная белой шерстяной шалью, восседающая амазонкой в седле…

Очарован Люсей был не я один – композитор Овчинников, хватив спирта, творил чудеса, ревновал, показывал всю удаль русского влюбленного человека. А меня захватывала вся эта съемочная стихия, весь этот мир с лошадьми, с борзыми и русскими гончими… и мой костюм из тонкого сукна, и скачки галопом, и влюбленность в Наташу Ростову…

Я был как отрок, впервые пригубивший вкусного вина и почувствовавший хмельную легкость от нового, головокружительного ощущения. А сейчас думаю, то дивное время было поистине волшебным подарком Господа Бога…

В Кашире я жил с Сергеем Федоровичем Бондарчуком в одном доме. Не помню уж, почему меня решили поселить вместе с ним и поставили рядом с его кроватью для меня раскладушку. Нет, я не требовал к себе особого внимания, не позволял никакого амикошонства, однако же так получилось, что я оказался допущенным в святая святых. Помню одну ночь, мы проговорили почти до рассвета, он мне рассказывал о брошюре Циолковского «Монизм Вселенной». И это было для меня абсолютным открытием. А еще большим открытием явилось то, что он занимался не только романом Толстого, он увлеченно и горячо сосредоточивался на вопросах, казалось бы, от романа и фильма далеких. «Как же так? – поражался я, вытянувшись на своей раскладушке. – Снимать «Войну и мир» и изучать Циолковского: один ракеты изобретал, другой писал про первый бал Наташи Ростовой, где же логика?..»

Я только потом понял, какое значение это имело. Вселенский масштаб – это то, что и стало знаковым в картине «Война и мир». Именно как к вселенской истории подходил Сергей Федорович к этой работе.

Но главное – он в ней купался… (III, 5)

«ВОКЗАЛ ДЛЯ ДВОИХ»

(1993)

Интервьюер: «Вокзал для двоих» наделал много шума. Вы там хорошо сыграли такого нахального, нахрапистого, самоуверенного персонажа. Очень колоритно.

У меня там небольшая роль, смешной эпизод, и я его с удовольствием играл.

Было много импровизации, очень смешно и трогательно…

Назван характер: проводник, хапуга, ворюга, хамло. Но имеет как бы две стороны. С одной – не лишен очарования; с другой – совершенный хам и насильник, когда дело касается добиться своего. Персонаж, который я в меру своих способностей и понимания сыграл.

Но тонкости здесь особой, психологии, перламутра и кружев не было… (III, 2)

(1993)

Все то, что вы видели в фильме, – это лишь вот столечко, а мы с Люсей Гурченко такого наворотили, пока снимали…

Рязанов нам дал полную свободу. Когда мы с ней импровизировали в купе, Рязанов чуть не выпал из машины – он смотрел это по видео. Сбежался весь монтажный цех, мы-то думали, что это между нами, и такие тексты лепили! Я же знаю шестьсот матерных частушек. И тогда говорю Люсе: «Послушай, спою». И пою одну, другую… пятую частушку.

Люся умирает со смеху.

Потом в окно глянул, а там вся площадь людьми «заставлена». Оказывается, микрофон был включен, и я на всю площадь такое лепил!

Это мне, кстати, прибавило доброй популярности… (I, 46)

ВОЛОГДА

(2003)

Интервьюер: Вы не в первый раз в Вологде. Чем так привлекает наша область?

Я как-то привязался к этому краю, я люблю Вологду, люблю здесь путешествовать, люблю приезжать сюда на охоту, рыбалку, сплавляться по маленьким речкам…

Вообще Вологодчина – это край, в котором заключена огромная энергия. Проходит время, меняется власть, меняются эпохи, а настоящее остается настоящим.

И то, что здесь, в Вологде, это сохраняется, огромная заслуга всех, кто этим занимается, и, конечно, в первую очередь руководства области, которое обращает на это внимание.

Говорят, мы с вами практически земляки?

Да, здесь, в Тотьме, мой пращур был воеводой – Тотемским и Романовским. (XV, 4)

ВОЛОГОДСКОЕ МАСЛО

(1999)

Замечательный мой знакомый из Вологды, который занимается сельским хозяйством, однажды поэтически роскошно ответил на вопрос: чем отличается вологодское масло от новозеландского?

Я ожидал от него услышать какие-то неизвестные для меня технические отличия в производстве этого продукта, а он сказал очень просто: «Хорошим, настоящим маслом не может быть то, которое изготовляют из молока коровы, питающейся зеленой травой круглогодично. Не может производиться вкусное, хорошее масло в стране, где растет трава зеленая круглый год. У нее нет времени для того, чтобы набрать соки, чтобы быть скошенной, умереть, лечь под снег, потом заново родиться и зазеленеть. Нет той уникальности, которая только и рождает естественное, дорогое и редкое». (I, 77)

ВОЛЯ

Политическая воля

(2009)

Интервьюер: Вы активно призываете государство чаще демонстрировать политическую волю. Так ли это необходимо сегодня, как, скажем, десять – пятнадцать лет назад?

Политическая воля не должна ослабевать!

Я прекрасно понимаю, сколько ненависти, раздражения, сопротивления я вызову этим своим призывом у людей, думающих по-другому. Но я абсолютно, стопроцентно уверен, что без вертикали власти и политической воли Россия превратится в хаос и рассадник катастрофических последствий для всего мира.

Россия – это крест. Вертикаль власти и горизонталь культуры и экономики. Другой разговор, кто в этой вертикали: образованные, талантливые люди, патриоты или кто-то другой… Но сегодня это зависит уже и от нас, мы ведь сами выбираем себе правителей. При этом я должен видеть, что, со своей стороны, эти люди готовы идти на поступки, на жертвы. Мы должны быть уверены, что власть понимает, что сиюсекундная выгода оборачивается в России многолетними катаклизмами и катастрофами. Можно напечатать денег, и все будут довольны сегодняшними правителями, а послезавтра эта мера превратится в экономическую катастрофу. Вот что я имею в виду. Я готов слушать и слышать только власть с политической волей. А о власти, которая только делает вид, что она демократична, а на самом деле она всего лишь безвольна и осуществляется людьми, которые к ней совершенно не должны иметь никакого отношения, я слышать не желаю!

Кто пример силы, а кто безволия?

Горбачев – замечательный пример безволия. Масштаб личности должен соответствовать масштабу страны. Не может человек с мышлением секретаря крайкома ощущать общее дыхание огромной страны, где только разница в часовых поясах – девять часов!

Слава тебе господи, что появился канал «Вести»! Благодаря ему теперь есть возможность слышать страну. Можно в двенадцать часов ночи включить телевизор и увидеть новости из регионов, о которых мы вспоминаем лишь тогда, когда там происходило нечто экстраординарное. Слава богу, что сегодня заседания Госсовета и другие важные совещания происходят не только в Москве и Санкт-Петербурге, но и в других городах. Замечательно, что есть попытка осознать истинный масштаб России. Человек может прекрасно водить «жигули» или даже «мерседес», но если его посадить на «КамАЗ» с пятью прицепами – вроде бы за машину с такими же механизмами, – то на повороте он, считая, что по-прежнему едет в «жигулях», снесет автобусную остановку вместе с теми, кто на ней стоит.

Кто, по-вашему, в российско-советской истории из наших правителей ощущал этот самый масштаб страны?

Ну, во-первых, это некоторые наши государи. И конечно, Столыпин, Сталин ощущали. (XV, 44)

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

(1992)

По-моему, от художников не стоит ждать ответов…

Лично мне неинтересен ответ. За ответами вообще ничего нет. Мне интересен вопрос.

Как знак препинания – мне интереснее многоточие, а не точка. И неправда, что прошлое имеет ответом настоящее. Девятнадцатый век – это вопрос. Вся жизнь вопрос…

Я думаю, что без вопроса только единый закон нравственный, по которому жили предки. (II, 24)

(1999)

Интервьюер: Есть ли в жизни вопросы, на которые Вы еще не нашли ответа?

Конечно, есть.

Я думаю, эти вопросы были во все времена одни и те же. Откуда все это происходит и куда девается? Где грань между одним и другим – не буду расшифровывать… Где грань между жестокостью и справедливостью и насколько трудно тебе оправдать для себя по большому счету твою же несправедливость по отношению к человеку… (II, 31)

(2006)

Я вообще считаю, что вопросы могут быть сильнее и важнее, чем ответы на них.

За правильно поставленным вопросом лежит больше, чем за правильным ответом. За ответом нет ничего, а за вопросом есть движение. (XV, 29)

(2006)

Настоящих, истинных вопросов очень мало. Жизнь, смерть, любовь, голод, болезни, детство, старость. Рано или поздно в жизни каждого возникают такие вопросы…

Толстой сказал: «Бытие только тогда и есть бытие, когда ему грозит небытие». К сожалению, для России только испытания становятся поводом для объединения нации в единое целое.

Но всем все равно придется отвечать на главные вопросы. (II, 55)

(2011)

Интервьюер: Встречаясь с публикой, журналистами, не боитесь неудобных вопросов?

Для меня нет неудобных вопросов.

Понимаете, качество ответа зависит от качества вопроса. Что человек хочет, то он и получит. А задавая вопрос провокационный, можно получить в лоб… (XV, 47)

ВОСПИТАНИЕ

(2002)

Моя мама всегда говорила: «Воспитывать надо, пока поперек лежит, вдоль лег – уже поздно!»

Поэтому надо водить детишек в церковь, в воскресную школу, читать им русские сказки. Тогда, подрастая, они будут ощущать себя частью великой Родины, ее истории и культуры. (II, 41)

(2007)

Да никак меня не воспитывали!

Я думаю, как бы ни воспитывали, та атмосфера, которая была в доме, передалась той атмосфере, которую мы культивировали со своими детьми. И, надеюсь, которую они создают у себя в доме. Это аура. Это ж не значит – пороть по субботам. Хотя меня пороли.

Затрещины летели только так. Знаете, летишь бывало мимо шкафа, а там: Толстой, Гоголь, Достоевский… В этом нет ничего такого. Русский человек так устроен. У нас же нет свободы, у нас есть воля, а это совсем разные вещи. Чередование кнута и пряника – очень важно. Но еще важнее знать, когда что применить. Я знаю только одно: существует доверие и недоверие. Существует уважение или отсутствие его. Существует душевно-духовная связь. Ты можешь не видеться с родными месяцами и не испытывать тоски, потому что они в тебе. Это больше, чем просто писать открытки на именины и на день рождения и обижаться, когда не получил.

Иммунитет, который должен быть в человеке, должен даваться родителями. Это значит, что им нужно появляться, когда нельзя не появиться. И не тащить за руку в профессию или в институт. Когда ты нужен, и там, где ты нужен, ты должен оказаться. Бывают ситуации, когда твоя помощь необходима. (XI, 3)

ВОСТОК И ЗАПАД

(2003)

По большому счету Киплинг прав: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места им не сойти». Хотя есть и другой перевод: «и вместе им не сойтись», но это уж слишком трагически, но то, что «с места им не сойти», я думаю, что это так…

Да – отношения, да – уважение, да – торговля, обмен; все – да. Но не нужно пытаться превратиться в других и не нужно пытаться других превратить в себя.

Это очень большое заблуждение.

Кстати, огромное заблуждение в этом смысле, на мой взгляд, существует у Соединенных Штатов, которые в силу отсутствия исторического, глубинного опыта предполагают, что достаточно объяснить словами, а если что (как они говорят) – доброе слово и хороший «смит-вессон» действуют лучше, чем только доброе слово.

Это, в общем, красивая формула, но не везде она действует.

Посмотрите, что происходит в Ираке. Есть гениальная фраза. Мне она очень понравилась: «Хвост войны намного страшнее, чем ее клыки». Вот сегодня как раз и происходит именно это. А люди удивляются: как же так, ведь все случилось, перемирие объявили, война кончилась, мы победили…

И что? Почему же не получается?

А потому, что невозможно с менталитетом одним пытаться влиять механическими средствами на менталитет иной, глубинный, да еще к тому же многовековой.

Поэтому я думаю: общаться – да, любить – да, уважать – обязательно (и встречаться, и обмениваться), но не пытаться быть ни на кого похожими, но в то же время и не надувать щеки, считая, что мы самые лучшие.

Идти своей дорогой… (V, 16)

ВРАГИ

(2010)

Врагов у меня нет.

Враг – это тот, по отношению к кому испытываешь чувство той же силы, адекватного накала. В моей жизни такие люди отсутствуют. Я никому не навредил, никого не снял с работы, ничего ни у кого не отнял и не украл.

Если кто-то считает себя моим врагом – это его проблемы и его опустошение. (XV, 46a)

ВЫБОРЫ

(2012)

Вопрос: Впереди выборы президента, за кого Вы будете голосовать и почему? Как Вы в целом относитесь к тому, что происходит сейчас в связи с выборами 2012 года?

Я отвечу.

Все просто – я буду голосовать за Путина. Объясню почему. Довольно коротко.

Во-первых, когда я вижу, кто и почему будет голосовать «против» Путина, то я буду голосовать «за» него, именно поэтому.

Во-вторых, когда мы вместе с вами видим: сколько грязи, лжи, клеветы, злобы, сколько денег, наконец, вкладывается в то, чтобы Путин не выиграл президентские выборы, я попытаюсь сделать все, чтобы он их выиграл.

И третье – это то, что мы все видим и слышим: с каким истерическим ужасом наши с вами «друзья» по другую сторону границы нашей страны бьются и трепещут перед возможностью увидеть Путина вновь президентом России.

Вот почему лично я буду голосовать за Путина!

Мне скажут: проблемы!

Да, их много, огромные проблемы, их надо решать. Но кто их будет решать? Вот сегодня возникает вопрос: в той ситуации, которая существует в мире, и при том раскладе и возможностях, которые существуют у нас, у избирателей, я глубочайшим образом убежден, что любой, кто вольно или невольно будет голосовать сегодня против Путина, в принципе, будет голосовать против интересов России и против ее будущего.

А я – за Россию! Поэтому буду голосовать за Путина, и вам тоже советую так сделать! (XV, 64)

(2012)

Интервьюер: А все-таки оправдан ли протест людей, которые вышли на митинги? Считаете ли Вы, что выборы 4 декабря были честными?

В этом случае я еще раз удивляюсь чиновничьей глупости, этому суетливому желанию угодить. Я уверен, что ни Путину, ни Медведеву вся эта катавасия после выборов была совершенно не нужна. Потому что какая для них разница: получила бы «Единая Россия» на семь процентов больше или на семь процентов меньше? Ну было бы на шесть мест больше у коммунистов в Думе, на четыре места у партии Миронова…

Если я правильно Вас понимаю, речь идет о том, что чиновники на местах завысили показатели правящей партии и тем самым подставили Путина?

Конечно.

Потому что очень хочется бежать впереди паровоза. Они же живут по принципу одной из армейских заповедей: «Вспотел – покажись начальству». Вот это и есть чиновничья логика.

Но по моему ощущению, была и фальсификация фальсификаций. Потому что профессиональному взгляду видны склейки при монтаже видео. Мне очень интересны выводы, которые сделает прокурорское расследование.

Мы знаем, что окончательная цифра «Единой России» на выборах в Думу была около или чуть больше сорока процентов, верно? Так ведь это уверенная победа. Что еще нужно? Нет, «догнать и перегнать». Чиновничья логика – кто первый добежит и доложит.

А Чуров знает об этой реальной цифре? Как делится ответственность между чиновниками на местах и Центризбиркомом?

У меня нет оснований обвинять Чурова, равно как и нет оснований предполагать, что он сам не является частью чиновничьего мира, которому очень хочется показать начальству, как он «вспотел».

Но я точно знаю, как требовали высоких процентов на местах. Но не только за «Единую Россию». Абсолютно то же самое происходило в тех регионах, где сильны позиции коммунистов. То же самое касается «Справедливой России». И так далее.

С другой стороны, покажите мне страну, где ты говоришь «выбирайте меня», а потом сидишь и ждешь – выбрали или нет.

Вспомните хотя бы показательную историю с кандидатом в президенты США Гором, который изначально лидировал в президентской гонке. Но при этом фигура Буша была более выгодна Америке в тот момент, в той ситуации. И вот тебе раз! Вдруг нашлись потерявшиеся где-то несколько десятков голосов. И президентом стал на восемь лет Буш, который именно благодаря своему президентству выяснил, что Австралия и Австрия – совершенно разные страны.

У нас же речь идет не о чем-нибудь, а о судьбе России. На карте сегодня стоит судьба нашего Отечества. Размывание политической власти и ее вертикали – это верный путь к расчленению страны. По большому счету, к исчезновению многовековой державы, ее тысячелетней государственности и, как конечная цель, к исчезновению генетического национального кода…

Занятно, что несколько лет назад я снял картину «12», в которой все эти вопросы были поставлены. Жалко, что они не были услышаны. К этому времени гламурно-чернушное кино отучило большую часть зрителей читать скрытые смыслы и метафоры…

Что для Вас будет хорошим исходом президентских выборов?

Плохо все, если не Путин…

Если бы Вас пригласили на Болотную площадь объяснить это, выступили бы перед людьми?

Конечно, выступил бы.

Но оппозиция никого не допускает до микрофонов, кроме своих сторонников, из-за нежелания слушать и слышать чужое мнение, зацикленности на своем видении мира. Наша оппозиция намного обгоняет любые тоталитарные режимы. Мало того, почти убежден, что для достижения своих целей она не остановится ни перед чем. А для начала наша оппозиция ищет помощи и поддержки у американского посла Макфола, который тогда еще даже не вступил официально в свои полномочия…

И последний вопрос: что бы Вы порекомендовали человеку, который полностью дезориентирован в нынешнем политическом «болоте», который не знает, кому верить. Что ему нужно делать?

Познакомиться с различными мнениями, в том числе, при желании, и с моим. И принять самостоятельное решение. (XV, 66)

ВЫСОЦКИЙ ВОЛОДЯ

(1980)

Уста говорят от избытка сердца, но бывают минуты, когда от избытка сердца лучше молчать. Но так уж заведено, что самые разные люди, провожая в последний путь человека, говорили о нем прекрасные слова, наверное, пытаясь этим восполнить то, что не удалось, не смогли или не захотели дать ему при жизни. Но слова остаются, в общем, словами, поэтому в эти минуты чрезвычайно трудно говорить любому.

Умер народный артист Советского Союза.

В самом истинном смысле этого слова. Потому что его знали все, многие любили, многие не любили. Но и те, кто его любил, знали, за что его любят, и те, кто его не любил, знали, за что его не любят. Потому что он был ясен, конкретен, чрезвычайно талантлив…

Для нас это был просто Володя, для кого-то он был Владимир Высоцкий, для кого-то – Владимир Семенович Высоцкий. Но для всех это был человек чрезвычайно близкий. Близкий. Просто близкий…

Герцен сказал, что человек, поступки и помыслы которого не в нем самом, а где-нибудь вне его, тот раб при всех храбростях своих. Володя был всегда человеком, поступки которого были внутри его, а не снаружи.

И он всегда был человеком живым. Для нас он всегда живым и останется. (X, 1)

(1990)

Я очень уважаю и люблю Высоцкого. Но не считаю, что он гениальный. Пушкин – гениальный. А у нас и Пушкин, и Высоцкий оба гении. Это к вопросу о критериях. (I, 31)

«Высоцкий. Спасибо, что живой»

(2011)

«Высоцкий. Спасибо, что живой» – серьезная, мощная картина.

То, что делают актеры, и как это все собрано – это очень профессионально и, на мой взгляд, чувственно. Картина будет иметь серьезный, глубокий, а самое главное – долговременный успех.

Я очень хорошо знал Владимира Высоцкого, хотя никогда это не афишировал, мы с ним жили в одном доме с разницей в три этажа. Поэтому, когда я смотрел картину, ощущение было просто инфернальное: он действительно очень похож. Работа гримеров просто ювелирная…

Для нашего поколения – это знаковая фигура, для совсем молодых – terra incognita. В картине все сделано для того, чтобы его увековечить, и я думаю, что эта цель достигнута. (XV, 62)

ВЫСТУПЛЕНИЯ

(2006)

Знаете, я, когда был юным, обожал выступать.

И вот однажды в каком-то клубе я выступал, выступал, выступал… Зрители начали засыпать потихоньку. А в первом ряду сидел мальчик. Совсем маленький. Лет пяти. Он ничего не понимал, но смотрел на меня с неугасающим интересом. Наконец я говорю: «Вопросы есть?»

Мальчик тянет руку. «Ну, какой у тебя вопрос?» Он спрыгнул с кресла, потому что не доставал до пола ногами: «Скажите, товарищ, а кино скоро будет?».

С тех пор я стараюсь не доводить свою аудиторию до такого вопроса… (I, 126)

Г

ГАДОСТИ

(2001)

Люди, которые говорят гадости о Михалкове, никогда не были близки со мной.

Что те, кто полощет мое имя в прессе, знают обо мне? Разве я когда-ни-будь им отвечал?

У меня нет на них зла, ибо люди не ведают, что творят. (II, 37)

ГАЗЕТА

(2002)

Вопрос: Какая ваша любимая газета?

Все зависит от того, что там написано про меня… (I, 90)

ГАРАЖ (1991)

Тут рядом с нашим зданием < Студии «ТРИТЭ» > стояла во дворе деревянная грязная халупа под ржавым замком, который не открывался десятки лет. Я официально получил разрешение Моссовета построить на этом месте маленький кирпичный гараж – того же размера, как и эта грязная развалина, портившая вид двора. Мы снесли это строение, выкопали яму, чтобы подвести коммуникации… Причем я гарантировал жителям, что в компенсацию за такое соседство на свои средства оборудую рядом детскую площадку, буду следить за ее состоянием…

Тем не менее, когда жители узнали, что неподалеку от дома строится личный гараж, поднялась буря, война, стали писать письма во все инстанции. А на собрании жильцов, куда меня пригласили, стали говорить, что им тоже нужен гараж…

Доведенный этой бессмыслицей, я спросил: «Кто тут еще имеет право на гараж? Вы? Я отдаю Вам свое право – стройте!» Остальные тут же накинулись на этого человека, начали поливать его грязью… Я повернулся и ушел.

И вот уже год, что, вы думаете, располагается на месте непостроенного маленького красивого гаража и детской площадки? Грязная помойная яма. Никто палец о палец не ударил, чтобы там что-то сделать.

Ну что можно от этих людей ждать? И что они могут ждать для себя?

Мы прозябаем во взаимном равнодушии людей и государства… (II, 21)

ГАРМОНИЯ

(1994)

Я… жду гармонии и боюсь дисгармонии.

Потому что гармония – это когда твоя личная нота совпадает с нотой твоего поступка и твоих мыслей, то есть когда ты говоришь, что думаешь, и живешь согласно данному тебе Богом душевному строю. (I, 63)

(2002)

Я считаю, что гармония человеческая возникает, когда желания сочетаются с возможностями.

Огромное количество несчастий в жизни людей возникает именно потому, что им долгое время толком не могли объяснить разницу между «хотеть» и «мочь».

Особенно это заметно в художественном творчестве. (I, 92)

ГАРМОНЬ (2000)

Мне было три года.

Я знал, что большие деньги – это где Ленин; я знал, куда Феня <домработница> прячет эти деньги. Я у нее эти деньги из-под подушки вытащил и зимой сам перешел улицу Горького, где мы тогда жили.

Я шел в магазин, чтобы купить гармонь.

Я был потрясен, потому что до этого никогда гармонь не видел, а у нас инвалид в садике играл. И меня так поразило, что это не рояль или что-то другое, а можно просто сидеть на скамейке и извлекать звуки из какого-то аппарата.

Моя мечта была эту гармонь приобрести, но у меня не получилось.

До сих пор. (VI, 4)

ГЕНИЙ (2008)

Во время встречи со зрителями в Киеве ко мне пришла записка: «Мы заплатили деньги на гения посмотреть, и чё?»

Я призадумался.

Интересно, что мне нужно сделать, чтобы быть похожим на гения в понимании этого человека? Выйти на сцену без штанов, что ли? (I, 130)

ГЕРМАН

(1998)

Интервьюер: Что скажете про германовский фильм «Хрусталев, машину!»?

Я с большим интересом всегда смотрю его картины, но «Хрусталева» еще не видел…

Я убежден, что Герман свою публику найдет, хотя «Хрусталев» – это сложное кино, попытавшееся отойти от повествовательного сюжетного принципа. (I, 69)

(1998)

Интервьюер: В Каннах «Хрусталев» Германа провалился, тем не менее Алексей Юрьевич вернулся героем, подтвердив славу непризнанного гения.

Ну, если это так, то, стало быть, победа на Каннском фестивале оказалась бы для Германа сущей трагедией…

Кстати, когда «Утомленных солнцем» отодвинули на второе место, вслед за «Криминальным чтивом» Тарантино, Герман сказал в каком-то интервью: мол, если бы он был в жюри, Михалков вообще никакой награды бы не получил. Мы, дескать, живем в разных Россиях, снимаем разное кино и так далее…

Обиделись?

Обиды мешают жить.

Недавно у Германа был юбилей – шестьдесят лет. От моего имени ему послали телеграмму, совершенно безобразную в своей тупости. Типа: «Поздравляем, желаем творческих успехов и крепкого здоровья».

Я позвонил и говорю: «Алексей, вам отправили телеграмму…» Он даже не дослушал: «Спасибо, получил». Я продолжил: «Выбросьте ее, Алексей. Вы – выдающийся русский режиссер и не заслужили формальных слов».

По-моему, Герман не ожидал услышать от меня подобное. Но самое главное: я действительно так думаю…

Конечно, люди не обязательно должны любить друг друга, однако важно все-таки не терять собственного достоинства. (II, 30)

(2003)

С Германом я виделся два раза в жизни живьем. Один раз в Доме кино и другой раз еще где-то в публичном месте.

Два раза говорил с ним по телефону: поздравил его с шестидесятилетием и второй раз (не помню, в какой последовательности) позвонил ему и сказал, что готов помочь ему напечатать копии его картины, и дал ему пятнадцать тысяч долларов (своих, личных). И напрасно он в прессе написал, что это деньги Российского Фонда Культуры. Фонд Культуры никогда бы не дал ему денег, просто потому что у Фонда Культуры нет статьи расходов по кинематографу. (V, 14)

(2009)

Вопрос: Как Вы относитесь к творчеству Германа-старшего? По-моему, замечательный режиссер! Но как же он не любит людей!..

Согласен совершенно.

Герман – замечательный режиссер. Не все его фильмы мне нравятся одинаково, но он, безусловно, отдельная самостоятельная планета.

Что касается любви к людям, то каждый любит как умеет, и рассчитывать он может на ответные чувства равнозначно своим. (XV, 41)

(2013)

Из жизни ушел выдающийся художник.

Можно совпадать или не совпадать характерами, взглядами на жизнь, но это абсолютно не умаляет того, что есть истины непреложные – это мастерство на высочайшем художественном уровне. Я считаю, что Алексей Герман снял ряд действительно шедевральных картин.

Он, без сомнения, обладал великим даром, данным Богом. Я очень скорблю, что из рядов кинематографистов, тех, кто создавал честь и славу нашему кино, ушел один из его лидеров, искренне соболезную его близким, друзьям и всем тем, кто так или иначе прикасался к его творчеству. (XV, 76)

ГЕРОЙ

Герой нашего времени

(1986)

Вопрос: Каков в вашем понимании герой нашего времени?

Вопрос серьезный.

Были прекрасные герои в картинах «Коммунист», «Наш современник» Юлия Райзмана, даже в «Полетах во сне и наяву» Романа Балаяна тоже герой своего времени, хотя и не герой, а олицетворение каких-то тенденций развития человеческой личности, живущей в определенных условиях. Мне кажется, что героя нашего времени сейчас на экране еще нет.

Каков он?

На мой взгляд, на этот вопрос точно ответил Чехов. Он сказал, что в его пьесах нет ни ангелов, ни злодеев, он рассматривает человека в единстве противоположностей.

Один из героев Феллини произнес слова, под которыми я мог бы лично подписаться стопроцентно: «Я хочу говорить правду, которую я не знаю, но которую ищу».

В этой попытке искать ответ на вопрос вместе со зрителями и есть жизнь, и есть реальность, при одном обязательном условии – желании добра своему Отечеству.

Это должно быть основой. (II, 13)

(2003)

Я убежден, что герой, который сегодня должен быть, то есть которого нужно искать, это тот человек, который в условиях сегодняшней жизни не просто катится по ее склону или тащится течением дня, а пытается в атмосфере сегодняшнего дня, в новых условиях построить осмысленное существование.

Кто такой герой?

Человек, который встанет и скажет: я живу здесь потому-то и потому-то, а мне мешают жить здесь вот эти люди потому-то и потому-то. А я хочу, чтобы мои дети жили здесь, и вот что я для этого делаю… (V, 14)

(2009)

Вопрос: Обычно ваш главный актер и любимый актер – как бы отражение героя нашего времени. В «Неоконченной пьесе» – рефлексирующий интеллигент Калягин, потом – суетливый, ранимый Меньшиков. А сегодня видите ли Вы такое новое лицо?

Я вам сейчас с ходу не назову актера, но тип, думаю, – это ванька-встанька. Человек, который не растеряется. У которого руки не опустятся. Который понимает: ну да, мы привыкли, что кто-то наверху отвечает за нашу жизнь. А почему бы самому в эти трудные времена не развернуться?

Встань, делай! И чтобы были юмор и надежда. А смертные грехи – уныние и отчаяние.

Снимите кино с таким героем, чтобы полегче жить было!

«Утомленные солнцем – 2»! Там вы его увидите!

Вы не можете себе представить – я ухожу на время от этих скандалов, сажусь в монтажную и погружаюсь туда, в экран. И какое счастье! (I, 136)

Мои герои (1983)

Я всегда испытываю родственное чувство к моим персонажам. Отношусь к ним с нежностью и любовью.

Если не любишь героев, ничего не получится. У меня, во всяком случае. Можно, конечно, что-то снять и что-то склеить. Но это не будет фильмом. Авторы, естественно, имеют право на иронию, но ирония должна быть доброй.

Повторяю, я говорю только о своей работе.

Как режиссер я не испытываю желания издеваться и хохотать. Мне хочется вглядываться в моих героев с сочувствующей улыбкой. Мне кажется, что такая улыбка присуща нашему национальному мировосприятию…(I, 17)

Положительный герой

(1998)

Интервьюер: Сегодня героя… нет?

Героя нет, если искать его в квартире на Мосфильмовской, в Доме кино или на какой-нибудь столичной тусовке!

А если немножко отъехать за кольцевую дорогу – не на дачу, разумеется, а куда-нибудь подальше – и проникнуться идеей того, что ты можешь людям помочь, то… (I, 69)

(1998)

Интервьюер: Дождутся ли когда-нибудь зрители появления на экране положительного героя, а не маньяка?

Я только что вернулся из Хакасии, где провел шесть дней в тайге. Мы проезжали верхом по тридцать – сорок километров в день, разговаривали с людьми.

Боюсь выглядеть секретарем Союза кинематографистов 1970-х годов, призывавшим искать героя в народе, в простых людях, но не могу не сказать этого сейчас.

Потрясающие есть люди, берущие в аренду таежные земли, строящие там дома, наслаждающиеся тем, что они – хозяева. Они независимы и дышат по-другому, в них есть ощущение самодостаточности и нет жажды поскорее обосноваться в Москве только потому, что там можно купить плащ-болонью и жевательную резинку. Они живут полноценной жизнью, трудной, как и повсюду.

Нарождается новый класс собственников.

Вот это герой, о котором нужно сегодня рассказывать. Говорить о том, как и что он преодолевает во имя того, чтобы стать человеком, желающим жить на этой земле. Уверяю вас, там есть все: экшн, любовь, секс…

Только нужно это увидеть и захотеть об этом рассказать. А это доступно лишь тому режиссеру, который тоже хочет быть самостоятельным и жить здесь. И если он не подумает о детях, которые будут воспитываться на его фильмах, то он породит и воспитает монстров.

Вот тот путь, который я вижу. Он абсолютно реален. (I, 74)

ГИМН

(2001)

Мне позвонил Путин, пригласил к себе и спросил: могу ли я узнать у моего отца, готов ли он поработать над новым текстом гимна. Президент хотел получить предварительное согласие, чтобы не нарываться на отказ. Все-таки отцу уже восемьдесят семь лет, он перед этим лежал в больнице…

Я вообще считал, что музыкой гимна может стать мелодия, написанная Эдуардом Артемьевым. Замечательная музыка, роскошная, русская, напоминающая по масштабу «Боже, Царя храни!». Но руководство страны сочло, что мелодия должна остаться старая, поэтому для сохранения целостности гимна нужно взять за основу прежний текст.

Этим, кстати, удалось остановить поток новых вариантов стихов и вал претензий, которые неизбежно последовали бы. (I, 80)

(2001)

А что гимн?

До сих пор кое-кто не может успокоиться, что его написал мой отец? Почему же этот «кое-кто» не предложил текст, который был бы лучше?

Выбрали объективно лучший вариант. Я знаю, поскольку входил в отборочную комиссию… Или вы думаете, будто я навязывал текст Сергея Михалкова? Ну не взяли бы его – и что? Это же не мои слова, верно?

Для меня было важно другое: если утверждают текст Михалкова, то именно его, а не еще восьми соавторов, которые якобы помогали отцу запятые расставлять… (II, 37)

(2009)

Интервьюер: Когда я был пионером, мне очень нравился гимн Советского Союза: прекрасные музыка Александрова и слова Михалкова и Эль-Регистана, от которых мороз шел по коже, а лет в десять я нашел в дедушкиных пластинках старый вариант гимна со словами: «Нас вырастил Сталин на верность народу» и задумался: «Почему сначала так пели, потом иначе?» Когда повзрослел и пришли новые времена, для обновленной России Сергей Владимирович написал очередной вариант гимна, под который лично мне, если бы я был россиянином, вставать не хотелось бы. У меня, владеющего совершенно иной информацией, это произведение ассоциируется с очень нехорошими вещами: с советским дубовым строем, с лагерями, репрессиями… У Вас, когда слушаете третий вариант гимна, внутреннего неприятия не возникает?

Говорить так – значит отрицать страну!

Вы отождествляете гимн с репрессиями, но это не совсем точно, потому что, если уж на то пошло, во время арестов и допросов его не играли. Он звучал, когда побеждали в войне, когда спортсмены выигрывали чемпионаты мира и Олимпийские игры, поэтому отказаться от него под предлогом, что с ним связан один негатив, – это предвзятый подход.

В той стране, где этот гимн появился, происходило много всего плохого, но и много хорошего. (I, 137)

(2009)

Интервьюер: Ваш отец, Сергей Владимирович, автор также и обновленных слов к гимну России. Скажите, почему большей частью именно из стана интеллигенции, которая слаще всех жила при СССР, посыпались проклятия в адрес по существу технического атрибута государственности. Откуда столько эмоций? Путин даже оправдывался: мол, возможно, мы с народом не правы…

Эта «интеллигенция» – как преступники, которые убирают свидетелей преступлений.

Они не хотят иметь ничего общего с той властью, которой они безостановочно лизали задницу! Порой будучи еще и сами в той власти. Это рудимент абсолютной беспринципности. Унижались перед советской властью и за это же ее ненавидят! Это объяснимая вещь, практически на медицинском уровне.

Толстой ведь писал, что мы любим людей за добро, которое мы им сделали, и ненавидим их за то зло, которое им причинили. (XV, 44)

(2011)

Я абсолютно понимаю, что есть вещи формальные, которые необходимо протокольно проводить: приветствия и так далее, и так далее…

Но мы существуем во время подмен, нам одно заменяют другим. И все строится на мелочах. Вот Его Святейшество Патриах Московский и Всея Руси Кирилл сегодня упомянул слова из российского гимна про защиту Бога… Но ведь мы не поем нашего гимна. Это опять песня без слов. И тут дело не в том, кто написал его.

Гимн государства – это гражданская молитва.

Мы стыдимся в гражданском обществе молиться гимном за свое государство. Мы слушаем музыку, и мы не произносим те слова, которые являются нашим публичным отношением к той стране, в которой мы живем. (VIII, 4)

ГКЧП (1991)

Люди победили хунту, но проблемы-то остались.

Девяносто восемь процентов населения, в этом я глубоко убежден, могут подписаться под любым пунктом в обращении ГКЧП к народу, в нем – правда.

Другой разговор, кто намеревался заняться решением проблем и как. Никто из путчистов не имел права заниматься судьбой народа. Они не знают ни его истории, ни его культуры.

Все вопросы поставлены четыреста – пятьсот лет назад. Дмитрий Донской, Иван Калита ломали головы над теми же вопросами, которые занимают сегодняшних политиков.

Только жаль, что нынешние государственные мужи просто не знают об этом. Они думают, что это проблема сегодняшнего дня России.

Ленин прекрасно усвоил историю государства Российского и поэтому достиг всего, чего хотел. Ради чего эти люди устроили путч? Чтобы помочь народу, которого они не знают? Ну что, Янаев серьезно знает проблемы людей, скажем, в городе Вологде или в городе Рыбинске?

Нет. Они говорили о проблемах, стоящих перед народом, с одной целью: чтобы удержать у кормушки кувшинное рыло той дьявольской силы, которая страшно боится потерять власть. Но самое ужасное, что после провала путча все до единой проблемы остались… (I, 39)

ГЛАВНОЕ

Главное в жизни (2001)

Самое главное понятие в жизни: «Значит, так надо»… Это потрясающая фраза, сказанная моей матерью.

Она сказала три великих вещи.

Первая: «Значит, так надо». Вторая: «Если тебе что-то катится в руки, катится очень легко и стоит только руки протянуть, чтобы это получить, подумай, сколько человек из десяти это сделали бы, не задумываясь. Если больше пяти – откажись». И третье: «Бери чуть меньше, чем то, на что ты, как тебе кажется, имеешь право».

И в этом – рождение твоей независимости, когда никто не сможет снисходительно похлопать тебя по щеке и сказать: «Да ладно, чего там, мы же все понимаем…» (V, 6)

Главное в искусстве

(1980)

Для себя главным в искусстве считаю: точку зрения, масштаб мышления, искренность, юмор. (II, 4)

Главное сейчас

(1993)

Сейчас главное – не потерять волю к жизни.

Вера, Надежда и Любовь – это, наверное, то, на чем держалась и держится Россия.

Великий Чехов как-то очень точно сказал, что «русские обожают свое прошлое, ненавидят настоящее и боятся будущего». Потому у нас, сейчас, есть надежда, что когда-нибудь и об этих наших сегодняшних днях мы вспомним с улыбкой… (I, 52)

ГЛАЗА

(2010)

Посмотрите на старые фотографии заключенных на каторге, на этих страшных убийц, посмотрите на их глаза. И посмотрите на глаза членов Политбюро.

Просто сравните их.

Я никого не хочу убеждать… Я говорю о моем личном ощущении. Вот с этим, который, допустим, убил троих, я могу говорить обо всем и буду понимать его, а с этим, из Политбюро, я говорить могу, но глубинно мы никогда друг друга не поймем. (II, 64)

ГЛАМУР

(2008)

Интервьюер: В ваших речах сквозит неприятие гламура и глянца. Как Вы к этому относитесь? По-вашему, кризис как-то повлиял на это?

Очень-очень бы хотел, чтобы повлиял!

Гламур и глянец были во все века, только по-другому назывались. Но здесь срабатывает все то же тяжкое звероподобное рвение. Ну вот разрешили им эти обложки… Ну что можно узнать о людях, с коими как-то познакомились по телевизору, в шоу-бизнесе или в кино?..

Да, я понимаю, что всегда интересует частная жизнь. Конечно, интересно – перченое, соленое.

Да ради бога! Но когда это становится естественной и единственной пищей… Ну невозможно питаться только устрицами, ну с ума ведь сойдешь! Устрицы – очень вкусно, очень дорого, редко, а свежие устрицы с шампанским… Вот представьте себе, если вы жрете эти устрицы с шампанским с утра до ночи, то чего вам захочется через месяц? Так и здесь, когда жизнь напоказ и на продажу. Когда человек строит дом для того, чтобы показать его другим, а не для того, чтобы в нем жить… Когда человек одевается во что-то не потому, что это ему нравится, а чтобы показать это другим.

И идет смещение ценностей. Сама ценность человека, жизнь человеческого духа и вообще все, что связано с русской литературой – с Толстым, Чеховым, Достоевским, все исчезает, размывается.

Ботокс расползается, груди обвисают, целлюлит приходит рано или поздно…

И что далее?

А далее – все! Что тогда, когда придется отвечать на самые простые вопросы: родители, дети, болезни, здоровье, богатство, нищета, смерть? Тогда начинаешь понимать, что все это «розовый сон».

Знаете, у меня ощущение, что окончание жизни тех, кто сегодня живет в гламуре, будет в монастыре. Я искренне это говорю. И не потому, что их туда посадят, а потому что их туда должна привести нехватка ощущения связи души с Богом. А эта нехватка может восполниться только в концентрации монастырской жизни. (XV, 38)

ГЛЕБ ЯКУНИН

(1993)

Быть одержимым человеком? Зачем же?!

Надо не бегать, не прыгать, надо идти своей дорогой. Просто ощущать эту дорогу. Нужно просто делать свое дело. И на сегодняшний день, мне кажется, самое страшное – именно эта подмена. Идет симуляция деятельности, симуляция процесса.

Когда православный священник отец Глеб Якунин стоит на трибуне перед полумиллионной толпой и кричит: «Петрова в отставку! Петрова в отставку!», я думаю: «Господи, ему надо кожаную рясу, подпоясанную пулеметными лентами».

Вы понимаете, что я хочу сказать?

Идет грандиозная подмена… (V, 1)

ГЛУПОСТЬ

(2013)

Вопрос: Как Вы относитесь к тому, что Общественная палата предложила Государственной думе заменить в воинской присяге слово «клянусь» на слово «обещаю»?

Вы серьезно?..

Ну, если это такой синедрион, если это такие самые мудрые, самые достойные, разноплановые, ратующие за Отечество люди, то разве это нормально, если они заняты тем, что предлагают Госдуме заменить слово «клянусь» на слово «обещаю»?

Ведь даже пословица такая есть: «Обещать – не значит жениться».

Ну как это? Зачем? Что, других проблем больше нет? Детей бездомных, воровства чудовищного? Что это дает?

Вот мы у нас в стране никак не можем поменять время, перевести часы. Была сделана глупость. Ты просыпаешься утром – темно, когда ты выходишь на улицу, в половине десятого утра – темно.

О чем и с кем тут надо советоваться? Есть такие вещи, которые нужно просто взять и сделать политической волей.

Да, зимнее время. Мы отстали сегодня на три часа от Европы, на четыре часа от Англии, на два часа от Киева, хотя вот оно – все рядом.

Какой в этом смысл? Стыдно признаться, что сделана глупость? Да глупость надо исправлять, а не продолжать ее делать, потому что так решили.

Детский сад какой-то, по-моему… (XV, 75)

ГОГОЛЬ

(2013)

Мечта моя – это прикоснуться к Гоголю.

Причем не к «Мертвым душам» или «Тарасу Бульбе» (и не потому, что их уже сняли), а к «Старосветским помещикам». К тому Гоголю – неуловимому, с невероятным юмором, с такой странностью… Думаю, что, кроме русских актеров, этого сыграть никто не сможет.

Вот это гоголевское чудо слова попытаться передать на экране – не фабулу, а вот эти «отношения» – мне было бы очень интересно. (XV, 79)

ГОЛЛИВУД

(1999)

Да, я не работаю в Голливуде.

А что мне там делать?

Там есть потрясающие режиссеры-американцы, которые месяцами стоят в очереди друг за другом, чтобы снять кино про Америку. Они такое кино снимут все равно лучше меня, а вот кино про Россию они снять лучше меня не смогут.

Так вот пусть и смотрят мое кино про Россию, а я буду смотреть их кино про Америку… (I, 78)

(2002)

На самом деле Голливуд можно даже уважать: там хорошо знают свое дело.

Американская «фабрика грез» заставила сперва американцев, а затем миллионы зрителей во всем мире считать, что все лучшее, созданное за историю мирового кино, сделано именно там. (I, 89)

(2002)

Я хотел бы, чтобы мои картины смотрели в Голливуде, но никогда не хотел бы снимать там…

Я слишком амбициозен для этого. (I, 90)

(2010)

Интервьюер: А Вас звали снимать в Голливуд?

В Голливуде по большому счету великое американское кино сделали выходцы из России и славянских стран – Милош Форман, снявший «Кукушку» и «Амадея», Питер Богданович, снявший гениальную «Бумажную луну». Там, куда ни приедешь – «моя прабабушка из Одессы». Но все они – стали американцами.

Мне действительно предлагали работать в Голливуде, но я не хочу. Отказываюсь. Уже, собственно, и не зовут.

Денег заработать? Да, там можно заломить цену. Но вот какая штука – там не ты хозяин своей картины, а продюсер. Исключения – максимум человек пятнадцать. Это, скажем, Вуди Аллен, Скорсезе, Коппола… Все остальное – «pay or play». Все, что ты снял, идет к продюсеру – и на экране ты увидишь, что сделали они… И повлиять не можешь, в отличие от Европы, где картина не выйдет без участия режиссера на последнем этапе. Моего брата это устроило, он снимал в Америке свое кино. Но… Я не могу сказать, что его американские картины лучше, чем «Ася Клячина» или «Дворянское гнездо».

Могли бы снять американскую картину?

Ну, наверное, с их технологией могу. Будет это моя картина? Нет, не будет. Хочу я снять картину про американцев? Нет, не хочу. У них есть свои замечательные великие режиссеры, я толкаться локтями не хочу.

А самим американцам я могу быть интересен только отсюда – скажу то, что никто другой не скажет. А князь Орлов с медведями-цыганами-водкой-тройкой-икрой… Увольте.

Человек, у которого поступки рождаются не в его сердце, – раб при всем богатстве… Гениально сказано. Я не хочу быть понятным, американское кино – оно понятное. Я хочу быть понятым… При всей близости этих слов они разные. (I, 142)

(2011)

Интервьюер: С кем из звезд Голливуда хотелось бы поработать?

У меня очень хорошие товарищеские связи с Джеком Николсоном и с Робертом Де Ниро. Из тех, с кем бы мне было интересно поработать, – эти двое.

Еще Брэд Питт, Шон Пенн, думаю, что Кевин Спейси, великолепная Мерил Стрип – это те актеры, которые реально работают по системе Станиславского. (XV, 51)

ГОЛОДАНИЕ

(2005)

Я когда голодал три недели (это лечебное голодание), понял, как много времени отнимает у нас застолье.

Куда-то едем, думаем о еде, выбираем, заказываем, ждем, пока приготовят, едим, ведем беседы, после пьем кофе… У нас ведь не так, чтоб быстро поесть в «стояке» и бегом на работу – нет, еда отнимает минимум два часа. Завтрак, ладно, не в счет, а обед – два часа, ужин – два…

И вот я, когда голодал, получил дополнительные четыре часа в день! Такое было впечатление, что день бесконечный, просто бесконечный.

А это всего-навсего связано с едой.

Интервьюер: Вот это ваше голодание; насколько я помню, это Вы для роли ездили в какую-то немецкую клинику худеть.

Для «Утомленных солнцем»… С Меньшиковым мы ездили туда. Одиннадцать кило я там скинул за шестнадцать дней.

Это сила воли или жестокие какие-то процедуры?

Никаких процедур, просто определенный режим питания.

Я ничего не ел, только воду пил. И много занимался спортом. Первые три – четыре дня трудно, а на пятый день приходит такая легкость фантастическая.

Главное, в город не выходить и не смотреть там на витрины.

Что, вообще не ели ничего?

Ну отвар какой-то лечебный пили. (II, 49)

«ГОЛУБЫЕ»

(2004)

Вопрос: Вот что хочу спросить. У нас сейчас на кого из актеров ни посмотришь – все сплошь «голубые».

Вы обобщаете, ей-богу.

Как Вы к этим товарищам относитесь?

Они мне не товарищи.

Не товарищи? Вам с ними не по пути?

Конечно, нет. А у Вас были какие-то сомнения?

Ну, как бы ваша известная любовь к Олегу Меньшикову, а некоторые его подозревают…

Что значит «моя известная любовь к Олегу Меньшикову»?

Вы его везде снимаете, не можете с ним расстаться…

Я также снимаю Владимира Ильина, Алексея Петренко. Что, они «голубые», что ли?!

Ну, не знаю…

Я-то знаю… (I, 105)

(2005)

Идиотов хватает. Есть и такие, которые уверяют, будто я гомосексуалист.

Прикажете с ними спорить, опровергать?

А еще есть один композитор, который якобы лично поставляет мне мальчиков в Нью-Йорке. Жаль, что не довелось мне это слышать от него лично, только в аудиозаписи.

Очень советую ему учитывать, что все знаю. (II, 49)

(2009)

Интервьюер: В Интернете я прочитал недавно о Вас гнуснейший слух: якобы секс-символ Советского Союза и России Никита Михалков придерживается нетрадиционной сексуальной ориентации. Что Вы на это скажете?

Вы знаете, я понял, что слыть «таким» невероятно выгодно, по крайней мере, при выяснении отношений с женщинами есть возможность сказать: «Интернет почитайте».

С ньюсмейкерской точки зрения мне грех жаловаться: сорок лет, даже больше, я на виду…

И на каком виду!

К тому же если про человека распространяют сплетни, это хорошо. Как замечательно сказал сценарист феллиниевского фильма «8 ½»: «Говори плохо, говори хорошо, но говори про меня».

Конечно, это вызывает недоумение, смех, иногда даже в лоб хочется дать… Но, с другой стороны, если это вызывает интерес, возбуждает людей, заставляет о тебе говорить, значит, ты своим существованием, работой и мыслями будоражишь сознание. Ложь это или правда – неважно: на самом деле, многие специально распускают слухи, только бы о них говорили, но чтобы умудриться выдержать сорок пять лет, надо быть гениальным пиарщиком, а я ничего для этого не делаю, просто Божьей милостью живу.

Поступаю так, как считаю нужным, говорю, пишу и снимаю то, что нахожу необходимым, то есть веду себя в соответствии с моим представлением о жизни и моим ответом, так сказать, перед Богом. Хорошо, плохо, ошибаясь, но я живу, и замечательно, что это вызывает такую реакцию.

А что касается «голубого» слуха… По-вашему, я так выгляжу?

В том-то и дело, что нет…

Видите, как сказал Чехов: «Человек – это то, во что он верит». (I, 137)

ГОРБАЧЕВ

(1993)

Давайте будем справедливы. Социализм начал разрушать все-таки Горбачев, а не Ельцин… (V, 1)

(1999)

Безусловно, Горбачев вошел в историю России.

Но он как был, так и остался руководителем Ставропольского края. А, к сожалению, его территория оказалась намного меньше территории СССР… Сегодняшняя Чечня получила свой развальный импульс от событий в Сумгаите, где власти не среагировали вовремя на конфликт. Михаил Сергеевич считал, что невмешательство и вялость – это и есть демократия. А России нужна жесткая и ответственная власть. Та, которую сегодня показывает Путин… (I, 78)

ГОРДОСТЬ

(2005)

Интервьюер: А чем Вы гордитесь?

Горжусь тем, что могу принимать решения. Я не боюсь ответственности.

Принимаю иногда абсолютно жесткие и нелогичные для понимания современного человека решения. Но делаю это исходя из того, что продолжение вялотекущей полуправды обернется большими потерями. Поэтому предпочитаю сказать в глаза то, что считаю нужным.

И говорил человеку, распространяющему обо мне гадости: «Я очень хочу, чтобы ты знал, что я об этом знаю».

И испытываю большое удовольствие от того, что могу это сделать. (1, 121)

(2010)

Меня часто упрекают в излишней гордости. Даже в гордыне. Наверное, порой справедливо…

В пятом классе я мечтал, как однажды въеду в школу на коне, со Звездой Героя, и учительница по математике поймет, наконец, кого она уничтожала. Потом эта мечта повторялась неоднократно. И в работе, и в неразделенной любви.

Я не скрываю, что для меня унижение страшнее боли. На этом, кстати, подорвались те, кто затевал декабрьский съезд в Доме кино. Когда мне стали передавать через близких людей, что, мол, пусть он уйдет, мы его не тронем, оставим ему и Московский кинофестиваль, и «Золотого Орла» – вот тут я взбеленился. Они сделали гигантскую ошибку, думая, что я просто боюсь сдвинуться с места, потому что сижу на собственном компромате. Это был их конец. Тогда я вышел в Гостином дворе к двум с половиной тысячам коллег и сказал все, что думаю…(XV, 46a)

ГРЕХ

Грех и стыд (2001)

Мой двоюродный дед Дмитрий Петрович Кончаловский в своей замечательной книге «Пути России» написал следующую фразу: «В государстве, где утеряно понятие стыда и греха, порядок может поддерживаться только полицейским режимом и насилием».

Понимаете, человек, в котором живут понятия греха и стыда, не станет красть деньги. И не потому, что ему по-человечески боязно, а потому, что ему по-настоящему страшно – нарушить одну из Божьих заповедей.

Я у себя на Студии «ТРИТЭ» создал фонд, абсолютно частный. Мы десять процентов от всех своих заработков передаем в этот фонд. Такая своеобразная «десятина вскладчину». Из средств этого фонда мы помогаем храмам, монастырям, детским домам, где воспитываются сироты и дети из неблагополучных семей.

И ведь какое счастье, когда к тебе приходят матушки и говорят: «Никита Сергеевич, голубчик, тут нам двести гектаров земли дали, а обрабатывать нечем». А ты знаешь, что можешь взять деньги из этого фонда и купить им трактор. И на следующий год они приезжают и рассказывают, какой они собрали урожай.

Вы представляете, какое это счастье?!

Но это вещь внутренняя, сокровенная, потому что она соприкасается с понятием греха и стыда. И ведь главный-то вопрос не в том, чтобы дать, а чтобы взяли. Чтобы за все неблаговидные твои мысли и поступки, вольные и невольные, тебе не сказали: «Спасибо, от вас ничего не надо…»

Вот что страшно.

И то, что более всего достойно сожаления и печали о человеке – это отсутствие у него сознания личного греха и стыда. (II, 38)

(2002)

До революции россияне были связаны великой нашей культурой.

А еще их объединяло Евангелие.

Когда один человек говорил другому: «Побойся Бога, креста на тебе нет!» – второй понимал, о чем идет разговор. У людей независимо от образования или положения в обществе были равнозначные понятия греха и стыда.

Этого сейчас нет, а отсюда проистекает и все остальное: и необязательность, и ложь, и зависть.

Да, на Руси воровали всегда, но было и понятие чести. Купцу не требовались бумаги, заверенные у нотариуса, – ему дорого было его имя. (I, 87)

(2009)

Грех и стыд – понятия сугубо индивидуальные.

Человек понимает, что глаза не должны быть больше, чем рот. Что есть общие интересы, являющиеся основой его собственной безопасности. И дело не в том, чтобы нанять еще тридцать охранников. А в том, чтобы, оглядевшись вокруг себя, подумать: что ты можешь сделать для людей, которые не имеют твоих возможностей, твоих связей, не оказались в нужное время в нужном месте, не были приближены к недрам страны или к ее банковской системе.

Это как раз и есть показатель наличия греха и стыда – не откупиться от нищего и обездоленного, а искренне озаботиться, чем ты можешь ему помочь. По физическому воздействию это практически одно и то же, но по внутреннему импульсу «нате, и отстаньте от меня!» или «я хочу тебе помочь» – совершенно разные вещи.

Причем главное – не поделиться деньгами, главное – научить человека зарабатывать. По китайской поговорке – дать не рыбу, а удочку. (I, 141)

«ГРИБОЕДОВ»

(1985)

Я хочу снять картину о человеке, которого люблю, об Александре Сергеевиче Грибоедове. Это и должно быть основой изначального подхода, и это же хотел бы передать зрителю.

Мы основываемся на мемуарах, на письмах, на деловых бумагах.

Перерыли архивы, влезли в камер-фурьерские журналы императора Николая I, где фиксировались ежедневные его аудиенции, и нашли встречу царя с Грибоедовым, которая раньше нигде не упоминалась. Нашли – какое счастье! – неопубликованное письмо самого Александра Сергеевича. И вот уже собрано около пятисот документов по Грибоедову, изготовлено почти полторы тысячи фотографий грибоедовских реалий – тут все доступное, что связано с его эпохой и жизнью. Мы стараемся быть объективными…

Мне хотелось сделать фильм, который смотрели бы пятнадцатилетние, смотрели люди, которые не читали «Горе от ума» и не знают, кто такой Грибоедов. Мне хотелось бы сделать картину для всех, чтобы она была демократична, привлекла интерес к отечественной культуре через характер, через образ этого величайшего ума и таланта России. Надо воспитывать настоящей культурой молодое поколение. Оно, к сожалению, очень оторвано от глубоких национальных эстетических корней. Нелишне заставить молодых подумать, что они не в шестьдесят втором, не в семидесятом родились, хотя в метриках стоят именно эти годы, а что их появление на свет обусловлено бесконечной чередой уходящих в толщу веков поколений.

Сценарий мы пишем вчетвером: Александр Адабашьян, с которым мы много работаем вместе, Ираклий Квирикадзе, замечательный режиссер и драматург, писатель Юрий Лощиц, автор книг о Гончарове и Дмитрии Донском, и я. (II, 9)

(1985)

Грибоедов – фигура особая.

Ни один из прежних наших сценариев не давался с таким трудом. В сокровищнице литературы и театра осталась всего одна пьеса, но великая, им сочинены всего два вальса, но при этом замечательных, а сама жизнь Грибоедова подобна всплеску, вспышке пролетевшего метеора.

Насколько разноречивы мнения о нем, насколько по-разному к нему относились!

Понять этот характер невозможно без скрупулезнейшего изучения всего имеющегося материала, которого вроде бы и много, но конкретных свидетельств в нем мало, и при этом они подчас противоречат друг другу. Как разобраться во всем этом, выбрать то, что поможет понять истину об этом человеке?

В жизни Грибоедова было все – и гусарство, и серьезность, и поэтическое вдохновение, и депрессия, вызванная любовью, и связь с декабризмом, в которой тоже далеко не все ясно. Ведь Грибоедов был одним из очень немногих привлеченных по делу о восстании 1825 года, кто был оправдан и отпущен.

Был ли он декабристом?

Одни считают, что да, был. Другие, напротив, утверждают, что декабристом он не был, хотя почти все его близкие друзья состояли в тайном обществе. Известно, что генерал Ермолов помог ему уничтожить все компрометирующие бумаги, чем дал возможность обеспечить себе при следствии алиби.

Но что за бумаги он сжег? Каково их содержание?

Да, правда то, что Грибоедов был крайне радикально настроен по отношению к отсталым сторонам российской жизни. Но правда и то, что к прогрессу, который многими понимался как следование по западному пути, он тоже относился далеко не всеприемлюще и страстно хотел ослабить иностранное влияние на русское общество. Все должно быть поставлено на чаши весов, все взвешено, чтобы, рассказывая о Грибоедове, мы могли дать зрителю точное ощущение того, каков же на самом деле он был.

Естественно, отношение наше к нему должно стать определенным. Я не могу снимать картину о человеке, которого я не люблю.

Но всегда ли прав человек, которого любишь?

Нет, конечно. Но он должен быть при этом прав в главном, принципиальном, в том, что составляет суть его характера. Помимо того, фильм должен быть еще и увлекателен как зрелище. Поэтому из биографии нашего героя необходимо выбрать то, что с точки зрения кинематографа может быть представлено зрелищно, интересно, впечатляюще.

Принципиально важно разобраться и в обстоятельствах гибели Грибоедова. Мы нашли неопровержимые доказательства тому, что вызвана она была не случайностью, не его собственной неосторожностью, но заговором, холодным и расчетливым. Во главе заговора стояли те, кто не желал мира между Россией и Персией, а потому человек, добившийся этого мира – ведь Грибоедов служил в дипломатическом ведомстве, – должен был быть уничтожен.

Раскрытие нитей и пружин этого заговора позволит, как нам кажется, сохранять высокий накал интереса зрителя, держать его в напряжении до конца фильма. Представляете, какое количество одних только драматургических задач стоит перед нами? (II, 10)

(1986)

Буквально перед Новым годом нами закончен наконец сценарий, условное название которого «Жизнь и гибель Александра Грибоедова».

Он потребовал двух с половиной лет напряженной работы. Наша группа отказалась от экранизации любого произведения, написанного о Грибоедове. Начали практически с нуля, с архивов. Решили построить картину так, чтобы это была импровизация, основанная на воспоминаниях современников и доподлинно известных фактах.

Тянешь ниточку истории, и все что-то наматывается, наматывается…

Накопив массу материала, мы начали отказываться от множества соблазнительных версий. Это был адов труд! Чего стоило одно только утверждение главы секты огнепоклонников, что Грибоедов не убит при разгроме посольства, а ушел в горы с членами секты и благополучно дожил до восьмидесяти пяти лет!

Пришлось думать еще и о том, что создать такую картину без партнерства невозможно. Хотя бы потому, что потребуются съемки за границей. Должны быть зарубежные актеры, играющие иностранцев. Это очень дорого. Должна быть хорошая съемочная аппаратура. Тоже – очень сложно и дорого.

Партнера мы нашли. Он хочет вложить деньги, но ставит условие: «Чтобы вернуть вложенное, мне нужны гарантии!» А вернуть может только телевидение. Значит, надо дать телевизионный сериал, чтобы заручиться средствами большой зарубежной телекомпании…

В результате мы должны были написать сценарий десяти серий телефильма о Грибоедове для Эй-би-си. А внутри этого сценария – два фильма для нашего экрана и два фильма для европейского экрана. То есть написать сценарий так, чтобы внутри громадного сериала лежали законченные по сюжету картины!

И вот восемьсот страниц дописаны. До сих пор не верится, что работа закончена. Вы себе представить не можете, сколько раз мы доходили до точки, когда у всех было одно настроение: «Ну не получилось, ребята! Имеет художник право на ошибку, на заблуждение? Извините, не получилось!»

И тут всякий раз, даю вам честное слово, вступала в действие какая-то сила, не знаю уж, как и назвать – случай, судьба? Всегда, когда мы оказывались в очередном кризисе и за несколько дней не могли написать ни строки, появлялось какое-нибудь письмо или посылка. Например, одна женщина написала: «Я узнала, что вы работаете над фильмом о Грибоедове. Как хорошо, как это прекрасно, что мы обращаемся к нашей истории, хотим знать о ней больше! Мой отец был учителем литературы. И самое дорогое, что было в нашем доме, – первый сборник сочинений Грибоедова, изданный в 1852 году. Желая помочь, дарю его вам!»

Ну как тут быть? Отправить книжку назад, сказав: «Извините, мы бросили?..»

Грибоедов – интереснейшая фигура в истории нашей духовности, человек, оказавший большое влияние на современников, на саму эпоху. Деятель культуры – в наиполнейшем смысле этих слов. Мне кажется, что сейчас будет полезен пример такого человека, каким был Грибоедов… (I, 22)

(1989)

А что касается «Грибоедова»… Мне Бог не дал его снимать.

Я должен был в прошлом сентябре снимать вывод Грибоедовым тридцати тысяч армянских военнопленных через Нахичевань в Нагорный Карабах. Это была бы катастрофа. В этой картине я просто обязан был бы принять чью-то сторону. Иначе нельзя.

Интервьюер: А Вы этого не хотите?

Нет. Не хочу. По двум причинам…

Потому что не бывает глобально народной неправды: одни абсолютно правы, другие абсолютно неправы. Так может быть в отношениях двух людей, но никак не в отношениях двух народов. Поэтому принять в этой конкретной ситуации какую-либо одну сторону…

А остаться нейтральным невозможно…

Неужели Вам все-таки не жаль этого замысла?

Нет.

Хотя мы с А. Адабашьяном, И. Квирикадзе и Ю. Лощицем писали этот сценарий два с половиной года. Бесплатно. Без договора. Никто из нас не получил ни копейки за тяжелейший исследовательский труд…

Но мы жили в том периоде нашей истории. Замечательно общались, существовали… с этим связана масса воспоминаний – реальных, действительных, чудных, с грезами… (II, 18)

(1991)

Интервьюер: Я слышал, что Вы вынашивали замысел картины о Грибоедове?

Грибоедовский замысел, к сожалению, на сегодняшний день мало реален из-за политической ситуации в том регионе.

Подождем… (I, 37)

(1994)

Впереди у меня «Грибоедов». Надеюсь, фильм восстановит историческую справедливость.

Дело в том, что, готовясь к съемкам, мы перелопатили в музеях шестьсот пятьдесят единиц хранения… и нашли документы, что Нессельроде был английским шпионом. И пришли к выводу, что Грибоедова убила не разъяренная толпа мусульман. Было совершено подготовленное английской разведкой политическое убийство. (I, 57)

(2001)

Готовясь к съемкам фильма о Грибоедове, мы много работали в архивах с историческими документами. Тогда, изучая камер-фурьерский журнал, мы нашли до того времени неизвестное свидетельство о встрече Грибоедова с императором Николаем I, произошедшей на Святой Пасхальной неделе. И это дало нам повод к импровизации диалога Грибоедова с Государем…

Представьте себе императорский прием. Грибоедов в числе приглашенных. Император проходит мимо, думая, что Грибоедов будет просить за свою пьесу. А Грибоедов стал просить за друга-декабриста. Было известно, что император категорически запретил просить за кого-либо из бунтовщиков. Государь развернулся… и пошел прочь.

Все были в шоке.

И тогда Грибоедов говорит: «Ваше Величество! Христос Воскресе!» И тогда император вынужден был еще раз развернуться, расцеловаться с ним и ответить: «Воистину Воскресе!» (II, 38)

(2010)

Есть легенда, по которой Грибоедов очень завидовал Пушкину.

Однажды он попал в горы и встретился с огнепоклонниками. Те ему погадали: ты хочешь приравняться к таланту одного человека, мы тебе поможем. Мы умеем аккумулировать энергию, но после этого ты исчезнешь… Он согласился – и на свет появились два чудесных вальса и гениальная комедия «Горе от ума». А потом нужно было сдержать слово – исчезнуть… И, воспользовавшись переворотом в Персии, Грибоедов подкинул чужое обезображенное тело, надев на руку трупу свой золотой напальчник, а сам ушел в горы к огнепоклонникам. Но иногда он спускался на «свою» могилу и видел плачущую на ней жену Нино Чавчавадзе, а она видела незнакомого бородатого старика…

Такая вот легенда. Красивая? А вот сними я ее – скажут: сошел Михалков с ума совсем… (I, 149)

ГРУЗИЯ

(2011)

Интервьюер: А возможна ли связь между создаваемым сейчас евроазиатским пространством и, например, Грузией?

У Грузии нет иного пути! И наши отношения не могут превратиться в студень. Стопроцентно убежден, что без Грузии евразийский союз будет обеднен. Вообще необходимость друг в друге зачастую носит иррациональный характер, это очень трудно бывает объяснить, тем более – доказать. В конце концов, у меня зять – грузин!

А памятуя о недавних событиях, могу сказать, что были совершены ошибки с обеих сторон. И раны должны зажить… (XV, 63)

ГУБЕНКО НИКОЛАЙ (1991)

Коля Губенко – замечательный артист и хороший режиссер.

Но мне трудно судить о нем как о министре культуры. Когда я слышал его выступления по телевидению или перед интеллигенцией, меня всегда не покидало чувство, что на него слишком большое влияние оказало исполнение роли Ленина.

Однажды Губенко произнес интересную фразу: «Русский человек может быть свободным только в окопе». А Грибоедов сто с лишним лет тому назад воскликнул: «Какой ужас! Чувствую себя свободным только в храме!»

Вот и разница.

Если говорить о сегодняшней ситуации, я не хочу делать выводы по весьма противоречивым слухам, которыми так переполнено наше время. Время, которое еще обозначено и «охотой на ведьм». Как поступил Коля Губенко – это дело его совести и как министра, и как артиста, и как человека.

Во всяком случае, если Николай Губенко захочет вернуться в кинематограф, поставить картину, сыграть в ней, я с удовольствием предоставлю ему свою Студию и те возможности, которыми сам располагаю. (I, 38)

ГУСМАН

(2002)

Вопрос: Как могло случиться, что Юлий Гусман, простой кавээнщик, стал директором Дома кино?

В этом проблем никаких нет, потому что директор Дома кино – это директор клуба.

А вот кавээнщик и директор Дома кино влиять на кинематограф и считать его своей собственностью не может. Этого точно не будет. (I, 90)

Д

«ДА» И «НЕТ»

(1994)

Я для себя взял основой: не говорю больше слова «нет».

Я говорю сейчас только слово «да». Я не хочу говорить «долой, против, вон, не хочу». Я говорю: «хочу это строить, хочу это делать, хочу это думать, буду это говорить…» А вот то, что я не буду говорить, не буду строить, то, что я не люблю и чего не хочу, вы должны понять сами из того, что я хочу говорить, строить и делать.

Я у себя на Родине, мы у себя на Родине. Почему мы должны общаться через «нет»?!

Я не могу и не буду снимать картины о людях, которых я не люблю, кем бы они ни были. Я могу делать фильм только о том, что я люблю.

Вот почему я снимал картины про Илью Ильича Обломова, а не про Льва Давыдовича Троцкого… (XI, 1)

ДАПКУНАЙТЕ ИНГЕБОРГА

(2008)

Интервьюер: Почему в новом фильме <«Утомленные солнцем – 2»> не снимается Ингеборга Дапкунайте, сыгравшая главную женскую роль в картине «Утомленные солнцем»?

Ингеборга в это время занималась программой «Большой Брат – 2», и я считаю это не очень совместимым со съемками в фильме «Утомленные солнцем – 2»…

Трагичная ситуация бывает у актеров (не буду называть фамилий). Ведет человек передачу на телевидении про кулинарию, он популярен, его узнают на улице. А вот я его снимать не буду, потому что для зрителя такой герой уже бренд. Нужно потратить огромные усилия, чтобы вырвать у людей оскомину знания, что этот человек ведет программу о кулинарии.

Поэтому нужно выбирать – или ты хочешь быть при деньгах и популярным, но заниматься только этим и быть к этому приговоренным, или серьезно работать в профессии. А то и другое редко получается.

Мне везло – я всегда делал то, что мне нравится, и мне за это неплохо платили. (II, 60)

(2010)

Интервьюер: Всегда казалось, что, начиная снимать того или иного актера, Вы проникаетесь к нему стойкими симпатиями, что гарантирует ему роли в ваших следующих работах. Ингеборга Дапкунайте считалась вашей явной любимицей. Почему Вы решили заменить актрису?

Существует большая разница между симпатиями и принципом. Есть вещи, которые совмещать нельзя, невозможно. Глубоко убежден, что невозможно сниматься в нашей картине и участвовать в ток-шоу типа «Большой Брат», «Дом – 2» или «За стеклом». Понимаю, что это определенный жанр, и в принципе ничего против него не имею. Но для себя давно решил, что с людьми, которые участвуют в формировании этого жанра, не могу пересекаться в работе. Не потому, что считаю это ниже своего достоинства, – проблема в разнице представлений о жизни.

Говорил Ингеборге, что мне бы не хотелось, чтобы она принимала участие в «Большом Брате». Но она сказала, что исправить уже ничего нельзя: во-первых, процесс запущен, во-вторых, речь шла о серьезных деньгах. Понимаю и не осуждаю. Но ведь жизнь – хитрая штука. Всегда приходится что-то выбирать, а чем-то жертвовать.

Уверен, что и в отношении собственных детей поступил бы так же. (II, 61)

ДАЧА

(1988)

Интервьюер: Ваша дача, мне кажется, много значит для Вас?

Да, это то, что называется малой родиной.

Когда мои дети были маленькие, я повел их вниз от нашей дачи, в поле, и там за рекой, на другом берегу, за церковью садилось солнце. И я просто, без всякой патетики сказал: «Вот, ребятки, это ваша родина». И после этого почти каждый вечер, пока мы жили там до переезда в город, они просили меня, чтобы мы пошли посмотреть на родину.

Сейчас, правда, грядет катастрофа для этих мест.

С одной стороны, там дипломатический пляж; это неплохо, потому что дипломаты, позавтракав и пообедав в воскресные дни, хотя бы все собирают и выбрасывают. А потом туда приходят детишки из окрестных поселков. Они все это вываливают и ищут красивые коробки, банки, и все это в безобразном виде оставляют.

Это наводит на мысль, что у них ощущение понятия родины или утеряно, или отсутствует. Потому что родина – все, что тебя окружает, и осознание своей собственной ответственности за все это.

С другой стороны, в лесу поставлен многокилометровый забор, где собирается, по-моему, Совет Министров строить бесконечное число дач, хотя место заповедное.

Каждое место рассчитано на определенное количество живых душ, которые в нем могут существовать. И как только вырубят этот лес, поставят определенное количество домов, с определенным количеством людей, которых это место не может принять в таком количестве, наступит катастрофа. (II, 17)

(2000)

Я живу только за городом – на даче.

Езжу на велосипеде по сорок километров по пересеченной местности. Когда не получается утром побегать или на лыжах пройтись, выбираюсь вечером играть в теннис.

Интервьюер: Почему Вы живете только за городом? Не хотите дышать городским воздухом или так любите Николину Гору?

Я там живу почти с рождения, с пяти лет.

Но учились-то Вы в Москве?

Я начал учиться в деревенской школе, а потом перешел в городскую.

В любое время суток – ночью, на рассвете, когда угодно, прямо с самолета еду на Николину Гору. Хотя бы три часа поспать, но поспать там… (II, 33)

ХХ ВЕК (1994)

Кончается век двадцатый…

Для человека рубежи столетий всегда были окрашены мистическим смыслом, чувством страха и надежды одновременно, эсхатологическими настроениями и безудержным, почти детским оптимизмом. Впрочем, ни конец света, ни рай на земле так и не наступали, и история катилась по своей, ей одной ведомой колее…

Как радостно ожидался нынешний двадцатый век. Вера в торжество прогресса, подкрепленная успехами наук естественных (шутка ли, электричество завоевывает мир и уже грядет энергия атомная) и гуманитарных (ура, наконец-то Маркс все нам объяснил), упование на возникающую новую технократическую цивилизацию…

С грустью оглядываясь назад, видишь, во что это ожидание атомно-электрического счастья обернулось в истории. Двумя опустошительными мировыми войнами и бесчисленным количеством других войн, больших и малых. Крушением империй, в том числе и новых, построенных вроде бы на научных принципах, но на деле возведших геноцид своих собственных народов, в первую очередь русского, в основу государственной политики. Атомными взрывами в Хиросиме и Нагасаки. Электрическим стулом вместо гильотины. Трагедией Чернобыля…

В какой-то мере моя оценка века уходящего пессимистична и лишь подтверждает библейскую истину, что познание умножает скорбь. И все же век двадцатый, по моему мнению, дал нам надежду, ибо явил столько образцов высоты духа человеческого, подвижников и святых, которые вопреки всем и всему говорили и говорят о вечном…(I, 65)

XXI ВЕК

(2003)

Я не Нострадамус, поэтому не знаю, каким будет XXI век.

Тут не до жиру – быть бы живу.

По крайней мере, скорость получения информации сегодня настолько велика, что человеческий мозг, мне так кажется, пока что на это все не рассчитан. Поэтому человек начинает жалеть время на то, чтобы услышать другого человека.

А это начало конца, в общем-то… (XII, 9)

ДВОРЯНЕ

(2004)

Вопрос: Могут ли современные дворяне сделать российскую жизнь культурней?

Не вернувшись к причинно-следственным связям, это абсолютно бессмысленно.

Ряженые казаки с вермишелью в бороде, с хоругвями и с чужими орденами. Или князья великие и невеликие с гербами на своих визитных карточках, а посмотреть на лицо, так Господь над ним работал минуты полторы… Вся эта внешняя атрибутика благородства требует жертв со стороны других ради себя.

А раньше дворяне жертвовали сами ради других. И император свои сбережения во время Первой мировой войны перевел в Россию, а не прятал их за границей.

Главное заключается в культуре места человека во времени и пространстве. Если я потрясающе рублю дрова и никто, кроме меня, не делает это так ювелирно, я должен подписываться под каждым поленышком и зарабатывать ровно столько, чтобы мне не было унизительно жить на белом свете. И тогда я не буду хотеть стать министром культуры, понимаете?..

Если у кого-то в родне были дворяне, это не значит, что он должен приносить в жертву чужие интересы ради своих. Хорошо, когда «мужики действительно при господах, а господа действительно при мужиках». А когда мужики при господах, а господа сами по себе – так не бывает…

Тогда начинается революция. (I, 104)

ДЕЛАНИЕ (2002)

Что мы сами можем сделать?

Теперь идут бесконечные разговоры о нравственности. Но в России тихое делание сегодня важнее, чем все эти «ля-ля».

Де-ла-ни-е!

Вот я приезжаю в Свято-Николо-Шартомский монастырь под Шуей и вижу, что за сорок дней поста там уже произошло это самое де-ла-ни-е. На первой неделе Поста дом для братии заложили, а на последней уже под крышу подвели. Или отдали корпус разваленной больницы двум монахам, и они подняли его. Каждый день в нем работали! И сделали все своими руками. Да, для этого должна быть только воля жить. Не нужно ждать, когда тебе дадут.

Не дадут!

Дело в том, насколько мы развращены идеологией потребительства. Насколько не способны чем-то владеть и за это отвечать. Насколько не умеем ценить то, что даровано нам Богом…

Вот в чем вся проблема.

Только в движении вперед есть выход из трудного положения. Как только ты встал в оборону, стал оправдываться, искать советов «добрых людей», ты и рта раскрыть не сможешь – тебя советами замучают.

Делай свое дело! Работай! Как на Руси говорили: «Глаза боятся, руки делают».

Отец Тихон, игумен Сретенского монастыря в Москве, или отец Нестор, игумен Свято-Николо-Шартомского монастыря в Шуе, они строят и строят с утра до вечера – и больше ничего! И таких много: делают дело и ни на что не обращают внимания.

И это самое главное! Некогда отвлекаться на суетную брань или пустое общение. (I, 92)

ДЕМОКРАТИЯ

(1990)

Интервьюер: А что такое, по-вашему, демократия, равноправие?

Не знаю.

То есть я не знаю, что это такое применительно к России. Ибо то, что называется демократией на Западе, для России органичным, на мой взгляд, быть не может. И не потому, что мы хуже кого-то другого или лучше, – мы просто другие.

И это нужно принимать как данность.

А я думаю, что демократия универсальна… как воздух.

Пока, к сожалению, у нас нередко демократия и равноправие понимаются как появившаяся возможность нахамить начальнику – и то только потому, что он начальник… (что, кстати, тоже можно понять, ибо начальник этот раньше хамил нам только потому, что мы – его подчиненные).

Уважение же к личности – это результат длительной работы общества над своим самосознанием. Равноправия можно достичь эволюционным путем, революционным же путем достигается равенство.

И при всей близости этих понятий они различны.

В России, которую многие почему-то считают темной и варварской страной, человека, задумавшего «до основания» разрушить существующий строй, всего-навсего отправляли в ссылку – с женой и книгами.

Впоследствии этот опыт царизма будет учтен, но как дополнен! Держава на долгие годы опутается колючей проволокой, за которой сгинут миллионы только за намек на инакомыслие, а то и просто ни за что, и среди них многие из тех, кто сам же выбрал для страны новый путь… (I, 32)

(2010)

Интервьюер: Скажите, пожалуйста, Вы не поклонник демократического политического устройства?

А что Вы называете этим?

То, что в основном существует на Западе. Вот эта форма политического устройства.

Я не поклонник принятия механическим путем западных форм для России. Они не приживаются. (V, 24)

«Наша» демократия

(1991)

Я не верю в ту демократию, о которой все говорят, которая дает возможность называть начальника дураком только потому, что он начальник…

Демократия – в первую очередь уважение к другому.

Ну о какой демократии можно говорить, когда в нашем парламенте люди с места орут на президента страны, которого сами же избрали?.. (I, 41)

«Наши» демократы

(1993)

Да, я пришел тогда <в 1991 году> в Белый дом, но отнюдь не для того, чтобы защищать так называемую «демократию», ибо не верил в те дни и не верю сейчас искренности большинства нынешних демократов.

Откуда они, извините, взялись? С Луны свалились? Из цивилизованной, имеющей глубокий опыт парламентаризма Англии приехали? Из подвалов диссидентских на свет вышли?

Нет!

Это все те же большевики, которые по многу лет сидели в обкомах, райкомах, центральных комитетах, преподавали научный коммунизм (как Бурбулис), предавали анафеме капитализм (как Костиков), восхваляли в бездарных виршах Брежнева (как Коротич)…

Одним словом, замечательно кормились из партийной кормушки. И вдруг, однажды, объявили себя демократами. То есть уснули красными, а проснулись уже трехцветными. Ну как я мог такому стремительному превращению поверить?..

Поэтому еще в августе 1991-го я знал и, кстати, говорил: это все тот же большевизм, только иной раскраски.

Разве нет? (I, 53)

(1995)

Демократы?!

Но разве они чувствуют, знают Россию?

Да, есть среди них ученые ребята, которые изучили все экономические системы, существующие в мире. Но то, что применимо в Голландии, часто не применимо у нас.

Не опираясь на исторические, культурные традиции, ни одна реформа не может стать народной.

Это будут опять «петровские реформы» – через отрубание голов и вгоняние людей из удобных валенок в лаковые ботинки, хотя грязи кругом по пояс… (II, 29)

(2011)

В августе 1991 года был митинг по поводу победы над путчистами. Кроме Ельцина там стояло много людей. Кто-то из стоящих на балконе военных спросил меня: «Ничего тебе это не напоминает?» Я сказал: «Нет». И он ушел.

Я задумался, и что-то у меня внутри сжалось. Всеобщее ликование, а на трибуне, за исключением харизматичного Ельцина, – кто? Разве такой должна быть Победа, которая перевернула историю страны?

Через десять лет не осталось никого из тех, кто ее делал. Где они, где их слава, где память о них?

Они смылись… (I, 155)

Русская православная демократия

(1990)

Мы так много говорим теперь о демократии, не всегда понимая, а может быть, и не желая понять, что демократия была и в России, но только иная: равенство перед единым Законом Божиим…

Потому-то равенства, которое принесла революция, можно было достичь, только истребив равноправие, существовавшее в храме, а заодно и сам храм. (I, 33)

(2001)

Ходасевич как-то сказал: русские люди, особенно находясь на чужбине, аукаются Пушкиным. Верно. Но мы еще до Пушкина аукались друг с другом Евангелием, словами молитвы… Полуграмотный кучер мог сразу понять, когда ему говорили: «Ну, креста на тебе нет! Ну как тебе не стыдно, побойся Бога!» И он понимал, о чем речь. При всей огромной сословной, имущественной и интеллектуальной разнице в России «все и вся» всегда уравнивались перед алтарем. Этой «демократии» нельзя научить, она не родилась «здесь и сейчас». Ее можно впитать, ею можно вскормиться… (II, 38)

(2009)

Настоящая демократия в России была только в церкви (больше нигде ее не было и, боюсь, не будет), потому что перед алтарем, перед Законами, не человеком писанными, а Богом, и император, и школьник, и доктор, и продавец абсолютно равны. (I, 137)

ДЕНИКИН АНТОН ИВАНОВИЧ

Перезахоронение праха Деникина и Ильина и их супруг

(2005)

Интервьюер: 3 октября в стенах Свято-Донского монастыря в Москве состоялась акция примирения и согласия, во время которой Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II освятил закладной камень на месте будущей часовни в память о жертвах гражданских смут и братоубийственных распрей в Отечестве и в рассеянии скончавшихся. Затем была отслужена панихида по генералу Антону Ивановичу Деникину и его супруге Екатерине Васильевне, а также по философу Ивану Александровичу Ильину и его супруге Наталье Николаевне. Их останки были перезахоронены в некрополе Свято-Донского монастыря.

Это инициатива Российского Фонда Культуры. И тут огромную роль сыграли мои товарищи, и в основном – Елена Чавчавадзе.

А что касается сути, я считаю и хотел бы верить, что это начало окончания Гражданской войны, это духовное собирание страны. Невозможно больше делиться на «белых и красных». Невозможно существовать в условиях братоубийственных отношений, когда у каждого есть своя правда, а каждая правда – это еще не общая истина.

Я считаю, что и генерал Деникин, который ни на шаг не отступил от своей присяги, и великий философ Иван Ильин, ни на шаг не отступивший от своего ощущения Родины, никогда не перевешивавший на свои плечи груз обиды на конкретных людей, до конца дошли в своей жизни. И сегодня они легли в русскую землю. Теперь над ними будут и русские дожди, и русские ветра, и русские птицы. И я убежден, что возликуют и возрадуются души их, и это нам, живущим в России сейчас, очень поможет.

И все же в своем последнем обращении к своим единомышленникам генерал Антон Деникин призывал их не поддаваться гипнозу отождествления советской власти с народом российским… Так что, теперь будет новый виток развенчания преступлений советской власти? Вроде бы не очень сочетается все это с философией примирения?

Я не думаю, что это так. И вообще – это не задача.

Вы понимаете, самое ужасное будет, если из этого начнут делать «политические бутерброды», когда это будут притягивать к себе для того, чтобы набирать политические дивиденды.

Избави Бог.

Это, Вы поймите, еще один шаг. Это шаг, мерный шаг к поиску, к стяжанию единого национального духа. Шаг. Не надо из этого делать фетиш и не надо предполагать, что завтра утром все проснутся, грамотно понимая, что происходит. Сегодня девяносто восемь процентов еще даже не понимают, что произошло. Духовно не понимают.

А я Вас уверяю: очень серьезное дело совершилось.

Уверены ли Вы, что наше общество, девяносто восемь процентов которого, по вашим словам, не понимают, что происходит, все же готово к такому повороту сознания?

Нет, не уверен.

И не надо. Не надо от него требовать этого сейчас.

Вот совершилось, и… Слава Тебе Господи!

Не мешайте, не делайте лучше. Лучшее – враг хорошего.

То есть общество отдельно, а эта акция отдельно?

Она так или иначе пронижет общество. Все равно это так или иначе поступательное движение.

Боже мой, в русскую землю положили двух великих русских людей, двух известнейших русских людей, сыгравших огромную роль в русской истории.

И радуйтесь этому. Не надо из этого сразу делать выводы. Не надо. Выводы будут потом…

У мыслящей части общества эта акция, конечно, вызвала серьезную реакцию. Более того, от сказавших «а» уже требуют сказать «б», и, как говорится, далее везде. Вот, например, что пишет философ Григорий Померанц: «Чтобы восстановить богатство той традиции, которая была оборвана революцией, надо рядом с Иваном Ильиным поставить его философского оппонента Георгия Федотова. Должно быть восстановлено богатство мнений… Мы не должны возвращаться к монопараметрическому мышлению, когда один фактор объявляют святым, а другой проклятым». Григорий Померанц видит опасность новых крайностей. Вы не разделяете эту тревогу?

А Вы знаете, я вообще о ней даже не думаю.

Мне абсолютно достаточно, что воля человека, который был совестью и честью русской армии, быть похороненным на своей земле после того, как рухнет строй, который его гнал, совершена. И воля другого человека, величайшего философа и идеолога, величайшего философа и провидца, в 1950-х годах написавшего все, что произошло сегодня с нами, тоже выполнена.

Мне этого абсолютно достаточно.

Я знаю, что две, четыре души возликовали сегодня. И это величайшее счастье.

Но ведь это же не изолированная акция. Ведь действительно, сказав «а», нужно сказать «б». То есть кто еще там может оказаться, в этом некрополе новых героев?

Правильно. Только не нужно из этого делать, так сказать, бюро добрых ритуальных услуг и думать, кого бы нам еще сюда притащить. Оно само все вызревает.

Ровно два года назад мы выпустили картину «Романс для генерала». Я там осторожно говорю: может быть, когда-нибудь… Прошло два года. А Вы можете представить себе, чтобы об этом мы с Вами говорили десять лет назад?

Да, это невозможно.

Так значит, идет процесс. И не нужно ему мешать.

Но так или иначе, Вы называете это все равно процессом?

Конечно. Безусловно, это не есть результат, это не есть факт, который совершился, и теперь все будет по-другому. Это есть еще один шажок. Маленький, но шажок.

Но все же возникают многие вопросы… Сегодня Вы предлагаете всем читать Ивана Ильина… И вот как Вы себе представляете – открывают эти книги россияне, которые не обязательно считают себя русскими, и что же они видят?

Ну и что?

Для меня любой человек русский, кто чувствует и любит так, как Ильин.

То есть россиянин фактически?

Да, сейчас есть слово «россиянин», такое нейтральное слово. Бог с ним.

Мы почему-то очень стесняемся слова «русский». Но для меня он русский. Я считаю, что шовинизм, когда говорят: «Мы лучше вас», а патриотизм, когда говорят: «Я люблю свое так, что хочу, чтобы вы любили точно так же. И я готов любить твое. Покажи мне твое, как ты его любишь, и я тоже так это полюблю».

Сегодня патриарх Алексий II говорил, что вот эта акция – это шаг к примирению церквей. Насколько это действительно так, если Антона Деникина даже провожали и отпевали в разных церквях? Действительно ли эта тенденция прослеживается?

Я думаю, что эта тенденция мало того что прослеживаеся, она существует.

В Каннах на Фестивале русской культуры в этом году в храме во время службы на литургии первый раз за восемьдесят лет пел русский церковный хор из Вологды.

И владыка допустил это, а в конце этой службы разрыдался.

(Я слышал его проповеди десять – пятнадцать лет назад, а я боялся туда приходить, потому что боялся, что он меня увидит и что я услышу, что он говорит.) И вдруг он в слезах сказал: «Берегите Россию, ее хулят все. Берегите!» Это человек, который принадлежал искони, с первого дня своего служения, Карловацкой церкви, которая всегда была якобы противна.

То, что сейчас происходит – это тоже очень важный, медленный процесс… Главное, чтобы все это делалось без тяжкого звероподобного рвения, по милости Божией.

Какой следующий шаг тогда Вы могли бы прогнозировать в сближении Русской Православной Церкви и других?

Я не берусь даже оценивать этого или прогнозировать. Потому что, в общем, для этого существует очень много разных привходящих обстоятельств, в которых я не настолько разбираюсь, чтобы я мог об этом судить.

Я вообще стараюсь говорить о том, что, мне кажется, я понимаю.

Ваши чувства сегодня, совсем кратко, что Вы чувствуете?

Счастье, счастье, счастье.

То есть Вы в Свято-Донском монастыре стояли как полностью счастливый человек?

Вы понимаете, я не мог спрятать улыбки. Вот что меня поразило самого… Улыбки. Ни печали, ни скорби, ни пафоса. Улыбки!

Господи, случилось, случилось!.. (V, 20)

(2006)

Реплика: Все эти перезахоронения Деникина и Ильина дурно пахнут…

Когда Вы говорите, что это дурно пахнет, то это фигура речи. Она может быть очень хороша, но как фигура речи только. А по сути – это малокрасиво; потому что надо иметь в виду, что через несколько лет та могила в Швейцарии, в которой лежал Ильин, должна была стать безымянной, поскольку кончалась аренда, и мы спасли это имя и этот прах, перенеся его в Россию.

За это нужно поклониться тем, кто это сделал…

И когда Вы так яростно и зло говорите о Деникине, обвиняя его во всех смертных грехах, то надо помнить, что он исполнял присягу, данную Отечеству.

Он не давал присягу стрелять в собственный народ!

Обвинять Деникина в том, что он стрелял в собственный народ, – несправедливо. Но неужели Вы думаете, что я встану сейчас на ваши рельсы и буду рассказывать сейчас про преступления Бела Куна, Землячки, про тысячи утопленных русских офицеров, явившихся с повинной, когда они пришли в Крыму, сдали оружие и им гарантировали жизнь, а потом их сотнями и тысячами топили в баржах.

Вы же не хотите, чтобы я Вам это рассказывал, правильно?

Я Вам и не буду этого рассказывать, потому что система перечислительных доводов, она очень выгодна и очень демагогична… Я Вам могу сказать только одно: было бы чрезвычайно наивно, если бы кто-нибудь, и я в том числе, пытались вернуть страну в то время.

Это нереально, это невозможно. Но никто из нас не может считать себя ни талантливее и глубже, чем Достоевский, ни храбрей, чем Дмитрий Донской, ни более проницательным, чем Лев Толстой, и тем не менее они жили в той системе координат, которая была разрушена в 1917 году и которую Вы сегодня поносите и ненавидите. (V, 22)

ДЕНЬ НАРОДНОГО ЕДИНСТВА

(2006)

4 ноября возникло новое русское государство. Мы перестали быть населением, мы стали нацией, перестали быть территорией, стали государством.

Мне кажется, что знаковость этого праздника заключается в том, что мы как государство поддерживаем идею эволюционного развития.

Эволюция развития страны намного важнее и безопаснее и глубже, а самое главное, перспективнее, чем революция, результаты которой мы видели и до сих пор видим. (XV, 35)

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

(2012)

Интервьюер: Какой самый запоминающийся подарок Вам дарили на день рождения?

Пони. У меня есть лошади, и товарищи, зная о моей любви к лошадям, решили подарить мне пони. Первое, что я испытал – ужас, потому что не знал, что с ним делать. А потом нашли применение – сейчас на нем катаются окрестные дети.

Но как подарок, поверьте, это было сногсшибательно.

Что Вы включили в ваш wish-лист подарков на день рождения?

Вы знаете, как на духу говорю, встретить день рождения на съемочной площадке, в работе. Это самый желанный подарок. Можно получать богатые, дорогие, во всех смыслах, подарки, но для меня самое большое счастье – встречать день рождения со съемочной группой, когда люди день работают, а потом отдыхают, а не когда день рождения превращается в славословие и бесконечную череду тостов. Работа для меня, существование в том мире, который мы создаем, – это самый большой подарок в день рождения.

Как, на ваш взгляд, прошел день рождения сегодня?

Он прошел очень трогательно. Во-первых, группа замечательно поздравила, причем видно, что они готовились, это все скрывалось, получилось очень искренне. Я себя почувствовал, как в годы студенческой жизни. А во-вторых, сегодняшний день прошел хорошо еще и потому, что было солнце, и мы сняли большую сцену. Вот такой вот подарок от природы. (I, 162)

ДЕНЬГИ

(1992)

Я люблю деньги. Очень. Они нужны мне.

Я никому не хочу доставить удовольствия тем, что я чего-то не могу.

Но деньги – скучно повторять – не самоцель.

Они мне нужны для благосостояния Студии, для того, чтобы кто-то, кто с тобой стал работать, потом продлил контракт, а расставшись – вернулся. (I, 45)

(1999)

Интервьюер: Вы большое значение отводите в жизни деньгам? Большое.

Мне очень нужны деньги, и я люблю деньги. Но мне не безразлично, каким образом они мне достались. (II, 31)

(2002)

Конечно, деньги для меня имеют большое значение. Это моя свобода, моя независимость.

Однако… я никогда никому никаких платных услуг не оказывал, никаких «откатов» не давал и очень горжусь тем, что никто не может меня потрепать по щеке, дескать, мол: «Знаем, все одним миром мазаны»… (I, 87)

(2011)

Интервьюер: Вы человек состоятельный. Но не все проходят проверку большими деньгами… Вас они не заставили изменить себе?

Я люблю деньги, но они мною не владеют. Не деньги портят человека, а отношение к ним. Никогда не жил бедно, но цену деньгам знал всегда. Хотя, конечно, были моменты, когда не хватало. Например, как-то ушел из дома и жил у Сережи Никоненко. Тогда, вне зависимости от того, кто сколько зарабатывал, все деньги складывали в общий котел, «под тарелку»… (XV, 52)

Дармовые деньги (2000)

Я постоянно работал и работаю и, в отличие от многих, никогда не имел дармовых денег, не кормился от золота, нефти и газа.

Интервьюер: Вот этого Вам говорить не следовало.

Почему?

Потому что теперь мой черед напоминать.

О чем?

О Викторе Черномырдине и его движении «Наш дом – Россия», любовь к которым у Вас была, скажем так, не вполне бескорыстна. Сколько Вам тогда Виктор Степанович отстегнул на «Сибирского цирюльника» за присягу НДР?

Во-первых, не за присягу. Мне деньги давали на картину, поскольку посчитали, что она нужна России.

А во-вторых?

Во-вторых, я давно уже очумел от всех этих разговоров!

Человек приходит и предлагает: «Хотите, вырою вам котлован и построю дом?» Отвечают: «Хотим». – «Ну так дайте мне лопату!» Тут же начинают головами качать: «Аа-а, ты какой, лопата тебе нужна!»

Впечатление, будто деньги, выделенные мне правительством, я на себя потратил, а не на фильм, который собрал столько зрителей, сколько за последние десять лет в России не собирала ни одна картина. Ни одна, включая «Титаник», «Армагеддон» и прочие голливудские блокбастеры. На втором месте по сборам в прокате с большим отставанием от нас идет балабановский «Брат – 2». «Цирюльник» два года не сходит с экранов, на последнем кинорынке еще девять российских регионов приобрели лицензию на фильм (купили, к слову, уже по третьему и четвертому разу!), а меня продолжают полоскать за деньги, полученные у Черномырдина.

Бред!

Вот если бы я приобрел себе за те миллионы яхту или построил виллу на Багамах, тогда был бы предмет для разговора.

Наверное, кто-то и думает, что приобрели и построили.

Пусть думают! Идиотов хватает. Есть и такие, которые уверяют, будто я гомосексуалист, а Меньшиков – мой любовник.

Прикажешь и с ними спорить, опровергать?

Понимаешь, это как рецидив удивительного свойства русского человека, привыкшего рассуждать так: «Скажи мне, где ты работаешь, и я отвечу, чтó ты воруешь». Люди не могут поверить, что для меня намного интереснее, получив деньги, вложить их в дело и заработать по результату, чем тупо украсть. Поэтому зубами и щелкают от злости. Сколько комиссий к нам присылали – и из налоговой, и из Счетной палаты, и из Госдумы. Ничего не находят, но продолжают в чем-то меня подозревать, хотя я не устаю повторять: творческому человеку гораздо интереснее делать, чем воровать, а потом сидеть и дрожать, ожидая, пока кто-нибудь настрочит донос или спросит, откуда бриллианты у твоей жены и шубка у дочери.

Каждая копейка, которую мы получили, подотчетна. Можно пересчитать массовку, посмотреть, сколько пошито костюмов, построено декораций для фильма. Мы ведь даже отреставрировали колокольню Ивана

Великого в Кремле, хотя это должна была на свои деньги сделать Москва, готовясь к 850-летию!

Сергей Бондарчук снял в семидесятые годы «Войну и мир». Великая картина великого режиссера!

Но справедливости ради признаем: Сергею Федоровичу помогала вся страна. Армия строила под Мукачево декорации, копала рвы, сооружала брустверы. В массовке бесплатно снимались полки, ибо съемки были подняты на государственный уровень!

И «Цирюльник» оценен Госпремией, стало быть, признан произведением национального масштаба, однако мы за все заплатили сполна, ничего не получив даром. И налоги, к слову, все внесли.

Но Вы тоже, наверное, работали не бесплатно! О своем гонораре не забыли! Себе заплатили!

Я, мой дорогой, был нанят французской стороной.

А Вы дорого стоите!

Да, полжизни работаешь на имя, а потом имя работает на тебя.

Если у меня вдруг возникает намек на материальную проблему, только глазом поведу, и тут же появится контракт на цикл лекций по актерскому мастерству, за которые в любой европейской стране мне заплатят очень приличные деньги.

Какие?

Большие!

Сумму назовите.

Это тебя не касается! (II, 33а)

ДЕПАРДЬЕ

(2013)

Интервьюер: В этом году на закрытии Московского кинофестиваля будет показан фильм «Распутин», в котором главную роль сыграл Жерар Депардье.

Депардье сам представит картину в Москве. Как вы понимаете, ехать ему недалеко – он то в Грозном, то в Саранске…

Что Вы думаете по поводу его российского гражданства?

Нужно понимать, что в России люди быстро остывают к подобным историям. Мне хотелось бы самому понять его мотивы, но, с другой стороны, я не думаю, что он сможет лишить работы русских актеров. Но если он займет свое место, я буду рад, хотя ролей для французов у нас не так много.

Сами снимать его не планируете?

С большим интересом и опаской смотрю на этот вопрос. Хочу докопаться до сути, в чем причина его интереса к России? Если ты приехал в Россию только потому, что у тебя там были высокие налоги – это одно, а вот если не только поэтому – это другое. (XV, 80)

«ДЕТИ РОЗЕНТАЛЯ»

(2005)

Интервьюер: На новой сцене Большого театра состоялась генеральная репетиция скандальной оперы «Дети Розенталя». Это событие вызвало много разговоров и протестов, в том числе и в Госдуме. Руководство театра выделило сорок билетов для депутатов Госдумы и известных актеров театра и кино.

Что касается музыки Леонида Десятникова, то есть очень хорошие куски…

А вот драматургии, на мой взгляд, просто нет. За внешне эффектной фабулой – клонированием гениев музыки Верди, Мусоргского, Чайковского, Вагнера – нет глубинной идеи…

Это – КВН, нормальная сборная КВН Большого театра.

Я не хочу оценивать творчество Владимира Сорокина – автора либретто оперы: кому нравится, пусть читают. И говорить о том, что надо наложить вето на его произведения и таким образом сделать из него мученика, тоже не стоит…

Я бы просто посоветовал господину Сорокину читать свои сочинения своим детям. (I, 115)

(2005)

Опера «Дети Розенталя» в Государственном Академическом Большом театре – это все равно что «Макдоналдс» в Грановитой палате.

Я не говорю, что нужно что-то запрещать, но я не считаю такой спектакль настоящим искусством, потому что мне не хотелось бы увидеть его во второй раз.

Государство должно заниматься не только восстановлением стен памятников культуры, но и охраной того, что за этими стенами происходит. А защита памятников культуры означает защиту главных черт нашего народа – таких, как сострадание, которое мы сегодня утрачиваем, а вместе с тем утрачиваем и корневую систему. (XV, 12)

ДЕТИ РОССИИ

(2002)

Мне думается, что ставить сегодня вопрос о духовном мире ребенка, не связывая его внутренне, глубинно с духовным миром семьи, в которой он родился и вырос, с духовным и материальным состоянием и обликом его родителей, его бабушек и дедушек, – неправильно.

В этом есть какая-то узкая, «отраслевая» ограниченность. Ведь это не только вопрос ведомственной культуры, которой занимается Министерство культуры.

Это вопрос образа жизни нации, вопрос важнейший для государства, гражданского общества и личности. Вопрос широчайшей социокультурной тематики…

Поэтому я убежден, что, обсуждая вопрос о духовном мире ребенка, следует говорить и ставить более широкий вопрос о духовном мире нашей российской семьи, о взаимоотношении всех ее поколений, ибо именно в семье человек становится человеком.

Безусловно, кричаще волнующи и важны проблемы социальной защиты детей из неблагополучных семей, ставших беспризорниками. Но ведь причина, корень беспризорничества – опять же неблагополучная семья.

Создадим условия для жизни, работы, творчества в семье, на местном, так сказать, уровне – решим и все наши остальные вопросы, в том числе и болевые вопросы детства. (IX, 1)

(2012)

Мой отец сказал когда-то: «Сегодня – дети, завтра – народ». Какие будут сегодня дети, такой будет и народ.

Я убежден в том, что если в детей не будет вложена государством сумма, равная той, что вкладывается в ВПК, то вот сколько у нас есть лет, столько мы будем собираться и говорить, как же все у нас плохо… (XV, 68)

Диспансеризация детей

(2002)

Мне думается, что сегодня может быть чрезвычайно важна (я об этом говорил президенту) такая глобальная национальная акция, как диспансеризация детей.

И это – задача культуры!

Ибо я имею в виду не чисто физиологическое осознание положения со здоровьем детей, хотя подозреваю, что цифры и факты, которые будут получены в процессе этой диспансеризации, заставят содрогнуться страну от макушки до пяток…

Президент и руководство страны должны знать, с каким будущим они столкнутся через десять – пятнадцать лет, кто это будет. Их ответственность перед людьми будет еще большей, а выход из сложившегося положения еще более сложным, если они не узнают, кто же такие эти пяти – семилетние дети сегодня. (IX, 1)

ДЕТСТВО

(1993)

Интервьюер: О вашем детстве? Что Вам запомнилось?

В основном запахи, ощупь, намерзшие сосульки на штанах. Мокрые рукавицы. Запах кофе на террасе летом, чашки толстые на даче. Определенный свет, особенно утренний.

Такие предметы и очертания, не очень связанные, то есть какая-то деталь может потянуть за собой историю… блики на паркете в квартире московской… Мы жили на улице Воровского, до этого на улице Горького. На Воровского я прожил большую часть детства и юности, а потом переехал и стал жить отдельно.

Но основные ощущения детства – это дача и московская квартира. (III, 2)

ДИССИДЕНТСТВО

(1991)

Я по своей природе не диссидент.

Диссидентство – это отрицание. А мне неинтересно ни говорить, ни делать то, что я не люблю. Неинтересно говорить, как я, допустим, не люблю Ленина. Мне интересней рассказывать, как я люблю Обломова.

Меня учила мать больше говорить «да», чем «нет».

И вообще: объединение людей вокруг «нет» опустошительно. Только те, которые объединяются вокруг «да», могут что-то создать. Но в том, чему я говорю «да», уже заложено мое «нет». Поэтому противостояние – пожалуйста…

Не всегда у меня было противостояние. Но кто-то, по-моему Пушкин, сказал: «Я глубоко презираю свое Отечество, но не люблю, когда это делают другие».

Вот что для меня принципиально.

И я никогда не пел в хоре… (I, 41)

(1998)

Я уважаю людей, которые высказывают свою точку зрения, но принципиально не приемлю диссидентства. Потому что, как правило, это борьба не с чем-то конкретным, что мешает жить, а борьба вообще. Борьба с тем, что являет собой принцип власти и силы.

Мне объясняют: интеллигенция всегда была в оппозиции к власти. А почему это должно быть так? Я мечтаю иметь власть, которую буду любить. Мечтаю о том, чтобы жизнь моя, моих детей, моей страны зависела от людей, которых я уважаю, сам избрал, и они оправдывают мое доверие. Что в этом плохого?

Если я верю, что решения власти вызваны искренним желанием сделать стране лучше, я готов ее понять и вместе с ней нести все тяготы.

Из чего возникло противостояние интеллигенции начальству? Из того, что интеллигенция живет в дерьме, а начальство в шоколаде?

Противостояние возникло с момента, когда пагубная идея «эгалите, фратерните» и так далее, как бацилла, стала разъедать нутро.

Братство? Конечно! Свобода? Да! Но – в рамках закона.

Равенство? Но оно недостижимо, это иллюзия, обман. Равенства не может и не должно быть.

Даже Христос говорил: много званных, но мало избранных…(I, 70)

(2010)

Ведущий: Вы принципиально не принимаете диссидентства?

Да.

Диссидентство – это инакомыслие выраженное. Инакомыслие думает не так, как положено. Вы что, против этого? Против чего Вы, когда говорите, что Вы принципиальный противник?

Нет, я не против инакомыслия, я против диссидентства.

Как Вы это понимаете?

Ну как Вам сказать? Не знаю. Ну когда за этим больше внешнего, чем внутреннего. Я Вам объясню.

Люди-диссиденты отправлялись в лагеря, в тюрьмы. Разве можно сказать, что это внешнее?

Дайте сказать глухонемому.

Пожалуйста.

В нем нет созидания. Отрицание есть смелое, героическое.

Ну?

С подвигом. Но созидания в нем нет, для меня. Для меня любая точка зрения, если даже она идет вразрез с точкой зрения власти или кого-то еще, должна быть созидательной. Мне неинтересно снимать фильм «Так жить нельзя», потому что для этого ничего не нужно. Возьмите камеру и пойдите по стране, просто пройдите и смонтируйте: «Так жить нельзя». А я хочу знать, как жить можно, как нужно.

Меня интересует возможность созидать. Отрицая то, что мне не нравится, но созидать. Предлагайте, а не просто отрицайте. Вы говорите о моих жестких высказываниях по этому поводу. Да, я высказываю. Но я высказываю это, не стоя в третьей позиции и глядя со стороны холодным взглядом Чаадаева. Я говорю о том, что и я готов действовать. Я хочу сам изменить это… (V, 24)

ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ

(2003)

Про Дмитрия Донского у меня была заявка и почти сценарий.

Мне не дали его делать к 600-летию Куликовской битвы, которая состоялась в 1380 году 8 сентября. Очень боялись обидеть татарское население.

Сегодня на эту картину нет денег физически.

Но если войдет в силу государственный заказ, то такие картины могут стать реальностью. (I, 93)

ДНЕВНИКИ

(1998)

Одних только армейских дневников – вагон.

Я же каждый день делал заметки, а потом еще семнадцать лет прятал их, чтобы никто, не дай Бог, не нашел…

Записывал только то, что есть, а это и была главная крамола…

Интервьюер: И где же Вы прятали дневники?

О, это отдельная песня!

Сначала в каптёрке среди матрацев, потом в чулане на даче у матери, в сейфе на киностудии…

Но Вы показывали кому-нибудь дневники?

Ни одной душе!

Много позже читал куски друзьям. А после и вовсе прятать перестал – советская власть закончилась.

Недавно впервые опубликовал фрагменты в сборнике «Никита». Впечатление сильное! Даже самому было странно и страшновато видеть все это напечатанным в альманахе. (I, 75)

ДНК

Национальный ДНК (2011)

В течение всего этого времени идет вымывание национального ДНК. Вы посмотрите парад 9 мая. Неужели не чувствуете, что скукоживается огромный пласт и выходит, что Верховный Главнокомандующий может принимать парад сидя, как в театре. Это же не назло сделано, а потому что пропускается мимо. А вместе с этим пропускаются и другие довольно важные вещи…

Возьмите школьную реформу. Если представить, что она была бы озвучена тридцать лет назад, то точно решили бы, что автор сумасшедший. В политике, в экономике – везде подмена, когда одно выдается за другое и внешнее становится важнее содержания.

У меня по этому поводу есть набивший оскомину образ. Дорогущий костюм (шелк с кашемиром), надетый на нестираное белье. То есть внешне все прекрасно, как у них, а так нужен одеколон, потому что человек не мылся.

И это, мне кажется, сегодня знак времени. (XV, 51)

ДОБРОДЕЕВ ОЛЕГ

(2001)

Это один из ярчайших и редчайших представителей чудовищного океана под названием «телевидение», который умеет в нем плавать и видит бакены. (I, 83)

ДОБРО И ЗЛО

(2010)

Один мудрый старец сказал, что зла на свете один процент, а добра – девяносто девять, но, к сожалению, это зло хорошо организовано.

Дело в том, что я совершенно уверен в том, что есть огромное количество людей, которые и понимают то, о чем я хочу говорить, и чувствуют это. Но нам нужно научиться организовываться…

Мы должны консолидироваться и высказываться, мы должны противостоять ненависти, злобе, самоутверждению на жизни, или творчестве, или поступках другого человека. Мы должны понимать, что невозможно жить по принципу, когда чужая ошибка или чужой проигрыш сразу приписывается себе как победа.

Мне думается, что в данном случае мы должны очень многое для себя переосмыслить. Недаром же Сергий Радонежский, уж куда-куда святой человек и тишайший, все-таки дает меч Ослябе и Пересвету и отправляет их биться. Мы должны в этом смысле быть последовательными. (VI, 9)

ДОРОГА

(2010)

Я провожу в дороге примерно неделю в месяц. Или даже дней десять… Собрать охотничьи вещи и знать, что предстоит проехать шестьсот километров – это наслаждение. Я очень люблю ездить по России. По ее, к сожалению, ужасным дорогам. Но ужасные дороги компенсируются такими душевными и духовными откровениями, которые выше всякого комфорта. (XV, 46a)

ДОСТИЖЕНИЯ

(2013)

Вопрос: Какие из ваших достижений Вы считаете самыми значимыми?

Я не знаю…

Мне кажется, что самое большое мое достижение за последние годы, что меня не сломали те, кто очень хотел сломать. А ведь как только не изгалялись и сейчас изгаляются…

Главное, что ты понимаешь, – ты поступаешь так, потому что не можешь поступить по-другому.

Главное мое достижение, что Бог дал мне удержаться от гнева, злобы, мстительности и дал мне возможность продолжать делать свое дело. И надеюсь, что остались люди, которые хотят видеть мои картины.

Вот это – самое главное мое достижение. (XV, 79)

ДОСТОЕВСКИЙ

(1991)

Я всегда ощущал философскую величину и творческую мощь Достоевского.

Может, поэтому мне и не хватало мужества взяться за экранизацию. Поражаюсь смелости Андрея Эшпая… И вот – роль князя Валковского. Я согласился. Достоевский – всегда серьезно. Для актера трудная, но интересная работа.

На мой взгляд, роман «Униженные и оскорбленные» не лучший в творчестве писателя. В нем много дидактизма. И даже если говорить о том, как роман написан, а написан он очень страстно, в нем много небрежностей, проявляющихся в деталях, словах, в повторах, в отсутствии некоторых мотивировок.

Я не литературовед, но при воплощении текста многое чувствуется более обостренно, чем при чтении.

Интервьюер: Можно ли считать, что Достоевский дает в какой-то мере эталонный материал для выявления таланта и мастерства актера?

Достоевский не может быть лакмусовой бумажкой для актера… На мой взгляд, актера можно проверить на двух авторах. Это Шекспир и Чехов. (II, 20)

(2008)

Реплика: После просмотра передачи <Имя России> о Ф. М. Достоевском осталась в абсолютном шоке. Если Ф.М. Достоевский – не писатель, то Н.С. Михалков – не режиссер.

Вы меня превратно поняли. Я же не говорил, что он плохой писатель. Я же высказываю свою личную точку зрения.

Я, высказывая свою точку зрения, соглашался с тем, что говорил по этому поводу Набоков. Набоков считал Достоевского великим драматургом.

Что значит драматург?

Это не значит – человек, пишущий водевиль, а это значит, человек, который конструирует действие, конструирует драматургию. И я, сравнивая Достоевского с Гоголем, показывал, что абсолютно прав Набоков.

У Достоевского пейзаж социален, это нравственный пейзаж. Но описания природы у Достоевского нет. В описании, в прозе должна быть поэзия. Я приводил пример фразы, которая вылетела из «Тараса Бульбы»: «Голова казака, матерясь, полетела в кусты»… Там есть поэзия. Для меня лично проза – это во многом поэзия.

Достоевский великий драматург, но убежден совершенно, что если вы знаете фабулу романа Достоевского, то наслаждения от его перечитывания вы получаете меньше, нежели если вы перечитываете «Мертвые души», «Тараса Бульбу» или «Евгения Онегина».

Избави бог, как же я мог сказать, что Достоевский не писатель, я бы в жизни не мог такого сказать! Я высказывал свою точку зрения просто о том, как я воспринимаю Достоевского. И если Белинский был в полном восторге от «Бедных людей» и по прочтении сказал, что родился новый Гоголь, я лично не могу с этим согласиться. Я понимаю – авторитет Белинского! Куда мне до Белинского? Но у каждого человека есть своя точка зрения. Я с Белинским не согласен. Я не считаю «Бедных людей» великим произведением русской литературы. В социальном смысле да, для того времени это было бомбой.

Что касается литературы, то Бунин с этой точки зрения мне ближе, чем Белинский и Достоевский, но это моя субъективная точка зрения. (XV, 40)

ДРАКА

(1994)

Интервьюер: Легко ли Вы вступаете в драку?

Нет, я пытаюсь сделать все, чтобы избежать столкновения, последствия которого трудно предсказать.

Драка – это очень конкретно.

Один бьет в морду за то, что оскорбили его или его жену, другой – за то, что ему не уступили место, третий – просто потому, что ему не нравится морда, по которой он бьет… (I, 65)

(2006)

Интервьюер: А Вы в морду кому-нибудь давали?

Давал! У меня все руки разбиты, и нос тоже.

Ну это в юношестве, да?

И совсем недавно, к сожалению.

Я не сторонник мордобоя, но есть ситуации, когда малой кровью можно предотвратить большую.

А как Вы чувствуете такие ситуации?

Это вещь интуитивная…

То, о чем я рассказываю, произошло на борту самолета, который уже выруливал на взлетную полосу. Я понял, что если вот сейчас не остановить одного из пассажиров – абсолютно невменяемое животное, то три с половиной часа полета превратятся в пытку, и все равно столкновения не избежать. В результате самолет возвратился, чтобы высадить пассажира – редчайший случай в Шереметьеве.

А посмотри, что происходит в стране! Часто возникает точно такое же внутреннее ощущение: если сейчас сделать немного больно, то можно приостановить нечто такое, что может превратиться в бесконечную боль для бесконечного количества людей.

Это очень страшная штука, очень ответственное решение, потому что никогда не хочется быть непопулярным. (II, 53)

ДРУЗЬЯ (1994)

Я не выбираю друзей по их должностям.

Александр Сергеевич Пушкин (я не сравниваю никого ни с кем) в разговоре с императором Николаем Павловичем на вопрос государя, был бы он на Сенатской площади, ответил: «Не разделяя преступных замыслов товарищей моих, я был бы там, ибо там были мои товарищи». Более полно ответить на этот вопрос невозможно… (XI, 1)

(1994)

Друзья… конечно, они есть.

Актер Женя Стеблов, с которым мы можем сутками разговаривать, перебивая друг друга, хлопая друг друга по коленям, обливаясь слезами неизвестно почему…

И Леша Артемьев – композитор, совершенно изумительный, с которым мы можем не видеться месяцами, но для меня достаточно осознания того, что он где-то сидит со своей бородкой и мычит себе под нос какую-нибудь мелодию…

Для меня понятие «друг» определяется очень точной репликой, не помню чьей: «Не тот друг, кто с тобой, когда ты прав, а тот, кто с тобой, когда ты не прав…» (I, 65)

(2002)

Интервьюер: Ваши друзья – это в основном знаменитые люди?

С известными людьми я общаюсь постольку-поскольку. Светская жизнь мне неинтересна.

А что касается друзей, то в основном это моя охотничья компания – егеря, охотоведы. Другом может быть и губернатор, если он охотник.

Вообще у меня нет разделения: вот эти люди со мной на работе, а эти – на отдыхе.

Друзья всегда рядом.

И я с ними люблю посидеть за столом. Мы выпиваем. И в нашем общении не существует никакого табу. Происходят такие встречи обычно до или после съемок.

Ну как еще расслабиться?

Сегодня посидели, обсудили, отрепетировали, решили завтра снимать. Общение с людьми за рюмкой – это великая вещь.

И, слава богу, здоровье пока позволяет. (II, 41)

(2011)

Интервьюер: Вам привычнее со старыми друзьями или впускаете в свой круг и новых?

Наверное, со старыми.

Есть некая атмосфера, которую нельзя нарушать…

Я сделал такой вывод: человек зависимый и неталантливый живет тем, что о нем думают другие, а человек независимый и небездарный существует тем, что он сам думает о других. Я предпочитаю, чтобы вокруг меня были такие люди.

Совсем близко к себе допускаете людей?

Наверное, к сожалению, я сейчас в этом не очень нуждаюсь… (XV, 52)

Александр Адабашьян

(1988)

С Александром Адабашьяном мы дружим лет с четырнадцати, когда о кино оба всерьез не задумывались.

Он окончил Строгановку, я – ВГИК.

В какой-то момент решили работать вместе. Сначала как художник и режиссер. Потом стали писать и сценарии.

Тут сразу многое сошлось: и то, что много лет хорошо знаем друг друга, что у нас схожие вкусы, что оба имеем определенный литературный дар. (II, 16)

(1989)

Лишь очень немногие любят меня по-настоящему: прощают, строго оценивают, не боятся сказать правду… Это Рустам Ибрагимбеков, Роман Балаян, Толя Ермилов, до последнего времени Саша Адабашьян, пока мы с ним не разошлись, что было для меня событием, вторым по значению потери после смерти матери.

Я не хотел бы вдаваться в подробное объяснение: оно очень личное. Но думаю, что главную причину назвать вправе, ибо в данном случае я считаю себя брошенным, а не наоборот.

Саша сейчас сам собирается снимать картину.

Я много лет подряд предлагал ему это. Первый раз в 1975 году. Мы приступали к работе над «Неоконченной пьесой для механического пианино». Уезжал мой брат. Я не знал, как все повернется. Могло быть очень худо для всех нас. И предложил Саше возглавить собственный фильм, заняться режиссурой.

Но он сказал тогда: «Никита, не валяй дурака. Я первоклассный оркестрант, но никогда не собирался и не хочу быть дирижером».

Теперь, наверное, могу рационально понять какие-то причины, которые столь сильны, чтобы разрушить двадцатипятилетнее братское общение. Обидно и печально другое: такая простая вещь – перейти из одной профессии в другую – потребовала жестоких, таких кровоточащих санкций для осуществления.

Надеюсь, что время должно поставить все на свои места… (I, 28)

ДТП

(2004)

Интервьюер: Сильно разбили машину?

Сильно…

Но слава богу, что хоть так обошлось.

Представьте: ночь, метель, страшный гололед… И в этой ситуации фура, перекрыв своим хвостом всю трассу, решила сделать разворот. А за ней, оказывается, пряталась вторая фура, делавшая тот же маневр. И когда мой водитель обошел первую фуру, перед ним метрах в пятнадцати вырос хвост второй. Мы обошли и эту фуру – и все бы ничего. Но тут нас потащило и ударило боком о машину, которая разворачивалась следом за ними и тоже была не видна.

Жалко парня! У меня-то машина застрахована на полную сумму, а у него оказалась только автогражданка…

То есть в этой ситуации ни он, ни Вы не были виноваты?

Нет, абсолютно.

Парень Вас узнал?

Еще бы не узнал, когда мы четыре часа провели в метели, разбираясь с автоинспекцией. Но вот эти два подонка, которые уехали… А чего им не уехать, если они никого не зацепили – к ним формально претензий нет… (I, 103)

ДУМА ГОСУДАРСТВЕННАЯ

(1996)

Нигде, никогда и никому я не сказал, что собираюсь занимать депутатское место.

Прийти в избирательное движение «Наш дом – Россия» – это был мой поступок, и он связан с тем, что я не видел иной возможности быть услышанным…

Не став парламентарием, поступил в соответствии с теми принципами, по которым живу…(I, 66)

(1999)

Что касается Думы, то российская история показывает: ни одна из них хорошо не кончила.

Но я глубоко убежден: ну не могут там сидеть только идиоты и преступники. Там должны быть нормальные люди.

Да, в эту Думу, безусловно, будут рваться и за иммунитетом, и за привилегиями. Но ведь будут там и совершенно другие люди, к мнению которых будут прислушиваться, и таких нормальных людей будет гораздо больше, чем четыре года назад. Главное, что это не один человек, и это вселяет в меня надежду… (I, 78)

ДУХОВНОСТЬ

(2011)

Интервьюер: Последние лет пять мы перестали говорить о душе, духовности – и Вы, в том числе, что-то замолчали…

Я очень рад, что перестали говорить о духовности, потому что о ней болтали, как правило, вполне бездуховные люди. Само слово «духовность» поблекло, истрепалось, потеряло свой истинный смысл. Сегодня мне кажется, что духовное – это не то, что ты говоришь, а то, что ты делаешь. Если пишешь книги или занимаешься живописью, ставишь спектакли или снимаешь кино, то духовное значение имеет только результат – влияние на тех, кто слушает, смотрит или читает тобою сотворенное.

Поэтому для меня сегодня разговор о духовности совершенно девальвирован. Если говорящий не может предъявить что-то им сделанное, что действительно является свидетельством жизни человеческого духа, то слова, произносимые им, не имеют никакого значения.

А есть кому делать-то?

Конечно! Таких людей много в русской провинции – умных, тонких, деятельных, веселых и самоотверженных… (II, 69)

ДЫХАНИЕ ОТЕЧЕСТВА

(2005)

Я совершенно убежден, что нам всем необходимо ощутить единое дыхание этого огромного пространства – дыхание нашего Отечества.

К сожалению, опыт показывает: чтобы это случилось, России необходимы были катаклизмы – войны, нашествия.

Понимание огромности страны и ее дыхания приходит не ко всем. И у многих, от кого сейчас зависит происходящее в стране, этого дыхания нет.

Это проблема довольно серьезная.

Я давно предлагал хотя бы раз в квартал заседания правительства проводить в разных местах: в Новгороде, в Иркутске и так далее…

Без ощущения этой атмосферы поднять страну невозможно. (I, 114)

ДЫХОВИЧНЫЙ

(1998)

Интервьюер: Дыховичный в одном интервью сказал: «Я знаю, как Михалков на съезде Союза кинематографистов все срежиссировал. Они же за него проголосовали, как болванки…» И о вашей родне: «Михалков доказывает, что он происходит от какого-то постельничего какого-то царя. От холуя то есть…».

Не верю.

Ваня мало что режиссер талантливый, так еще и человек умный.

Во-первых, как он мог назвать болванками четыре тысячи своих коллег, среди которых были его учителя и товарищи? А во-вторых, Иван человек образованный. Он должен ведать о том, что во времена царя Михаила Федоровича постельничим мог стать только царский родственник.

Да и потом, думаю, Иван человек дальновидный, зачем ему оскорблять чужих предков?

Ну ладно, берем другое интервью: «Мы с Никитой произошли из одного мира. С пяти лет нас пытались подружить. Но он к этому не способен. Это человек, который людей воспринимает как вещи, как свой фон. Он – дрессировщик, а не друг. Я про него все понял, когда умер мой отец и он позвонил мне и сказал: «Приезжай, Ваня, я хочу выразить тебе соболезнования…»

Видимо, это тоже журналистская выдумка.

Кто поверит в сказанное, если узнает всего один факт: когда умер отец Вани, чудесный, замечательный человек Владимир Дыховичный, мне было лет восемнадцать-девятнадцать, а Ивану соответственно шестнадцать-семнадцать. В этом возрасте позвать друга, чтобы выразить ему соболезнования в подобной форме – да это клинический случай! Я и в свои пятьдесят с гаком лет пока не дошел, надеюсь, до такого жидкого маразма.

Кстати, тогда, после смерти Ваниного отца, я испытал одно из первых душевных потрясений, столкнувшись с жизнью взрослых: на панихиде обратил внимание на очень удрученного и подавленного Константина Симонова, а буквально через пару часов увидел его же, оживленно рассказывающего что-то смешное. Сейчас понимаю, что в этом не было ничего аморального или кощунственного – такова жизнь, в ней все рядом, но тогда поведение Симонова казалось мне верхом лицемерия.

В день похорон мы с Ваней сидели у меня дома и пили водку, сокрушаясь из-за того, сколько в людях фальши, лжи и неискренности.

Так что давайте закончим всю эту канитель. Не хватало еще нам с Дыховичным очные ставки проводить.

Повторяю, я Ваню считаю человеком талантливым, жаль только, что в своем уже достаточно солидном возрасте он все еще почему-то считается молодым, начинающим режиссером… (II, 30)

ДЯДЯ МИША

(2001)

Мой дядька, родной брат отца, Михаил Владимирович Михалков, прожил за пять лет войны все, что ему было отпущено прожить за жизнь. Ни до, ни после он никогда не испытывал тех пиков жизни, которые он испытал на войне.

Его расстреливали три раза, он двенадцать раз бежал из плена. Он был в Бресте в первый день войны, а потом он все четыре года шел к своим…

Интервьюер: Расстреливали-то наши, смершевцы?

Нет. Расстреливали немцы, когда он был в лагере…

Однажды, когда он вел меня из школы домой, мы с ним обходили яму. Он мне говорит: «Пойдем, пойдем быстрее». Я ему: «А что такое?» А он отвечает: «Яма мусорная, видеть ее не могу…»

Тогда, в Германии, когда он понял, что его будут расстреливать, он рыл яму для мусора…

А случилось вот что: он со своим другом-однокашником, грузином, чистили тупыми ножами столы обеденные, вдруг вошел какой-то фельдфебель и начал говорить по-немецки, а дядя Миша ему автоматически по-немецки ответил (в отцовской семье с детства хорошо говорили по-немецки). А в лагере было категорически запрещено скрывать то, что ты умеешь говорить по-немецки. И тогда фельдфебель доложил об этом нарушении дежурному офицеру, а тот приказал: «Расстрелять обоих!»

И им приказали рыть в густом мягком черноземе яму. Они стали рыть, вырыли уже по грудь. И дядя Миша сказал своему другу: «Знаешь, нас сейчас расстреляют». У того почти истерика началась.

Тут подходят офицер с фельдфебелем и говорят им: «Ну что, вырыли яму?» – «Вырыли». – «Ну хорошо, а теперь – марш на обед. Это яма для мусора».

Когда дядя Миша это перевел, его напарник, решив, что он специально его разыграл, кинулся на него с лопатой. И фельдфебель застрелил его…

«После этого ужаса, – вспоминал дядя Миша, – для меня понятие страха вообще перестало существовать, это был рубеж…»

Поразительно… Уже потом в России, после того как он попал в одиночку, а затем в лагеря, и отец разыскал его, он написал ему: «Я бежал из немецких лагерей, а куда мне бежать сейчас? Мне нетрудно убежать отсюда, потому что немцы охраняли лучше, но куда бежать?!»

Вот такая семейная «частная история», а сколько в России было таких историй?.. (V, 6)

Е

ЕВРАЗИЙСКОЕ ПРОСТРАНСТВО

(1998)

Мы все должны понять одну важную вещь: есть единственное образование на Земле, которое является реальным мостом между Востоком и Западом. Это – Евразийское пространство с центром в России.

Можно сколько угодно шутить, что Евразия – это то же, что Азиопа. Но это единственное пространство, которое пропускает через себя степные ветры Востока, благодаря 270-летнему «татаро-монгольскому игу» (в кавычках, согласно Льву Гумилеву, с которым я согласен), и в то же время полной грудью воспринимает европейскую культуру.

Это – мост, соединяющий в себе одно и другое. (I, 76)

ЕВРАЗИЙСТВО

(1991)

Под идеей евразийства я понимаю консолидацию всех желающих вокруг России, которая является евроазиатским континентом. Я не то чтобы увлечен идеями евразийства, я просто не вижу иного выхода на сегодняшний день.

Россия всегда была тем балансом, тем институтом, включающим в себя и культуру, и историю, который вносит равновесие между Востоком и Западом.

Россия всегда была Евразией.

Нужен Союз суверенных евразийских государств, который и поставит Россию в центре. Как это уже и было, в силу того что Россия и есть центр. (I, 41)

ЕВРАЗИЙЦЫ

(1991)

Мы, россияне, в глубинной своей сути не славянофилы и народники (как принято думать) и не западники (как бы того ни хотелось многим).

Мы – евразийцы. Люди, для которых священно творческое значение самодержавной личности, в том числе и в области хозяйственной; люди, которым чужд уравнительный экономический коллективизм; люди, которые помнят свою историю, любят свою землю, для которых всегда служила опорой Русская православная церковь.

Мы не задворки Европы, мы – ворота в Азию… (I, 41)

ЕВРАЗИЯ

Евразия-Россия

(1992)

Мы единственное в своем роде государство, определяемое геополитическим пространством, – не Европа, не Азия, а Евразия, которая включает в себя все, свойственное и тому и другому.

Поэтому я считаю, что единственная организующая центростремительная идея – это движение национального самосознания к континентальному евроазиатскому самосознанию. Центростремительность этой идеи я вижу в том, что она ведет к соединению в Союз суверенных евроазиатских государств.

Это избавит другие народы от набившей оскомину идеи «старшего брата», а с другой стороны, это опять же поставит в центр ту самую Россию, вокруг которой собирались государства, искали у нее защиты, хлеба, возможности развивать свою культуру и при посредстве русского языка вливаться в общемировое единство и мировую культуру… (II, 25)

ЕВРЕИ

(1998)

Недавно меня в очередной раз назвали великорусским шовинистом, сиречь – антисемитом.

Прикажете доказывать, что это ложь, ерунда?

Прежде чем писать, задумались бы: если я такой ярый антисемит, стал бы приглашать на IV съезд Союза кинематографистов главного раввина России, да еще и давать ему слово?

Давно понял, что наиболее действенный способ борьбы с хулой и клеветой – не реагировать на провокации. Я никого не вызываю в суд или на дуэль.

Это страшно распаляет моих критиков…

Предпочитаю разговор открытый, прямой.

Если же спор идет на уровне: «Вы не любите евреев», то… не стану же я бить себя в грудь и доказывать, что я обожаю их!

Для меня нет национальностей, я любого назову братом, если человек чувствует, любит, хочет понять мою страну, готов помочь ей. А Иван Иванович Иванов окажется полным говном, если равнодушен и высокомерен к России.

Дело отнюдь не в фамилии или в пятой графе. (I, 71)

(2001)

Я никогда не ставил мои отношения с людьми в зависимость от их национальности.

Любой, кто любит, ценит и уважает мою страну, ее культуру, историю и традицию – мой брат, кто бы он ни был.

Исаак Левитан был евреем, но я не знаю, кто бы еще из русских художников мог так слиться с русским пейзажем, так его почувствовать, так полюбить, так передать эту любовь зрителям.

Марк Шагал тоже был великим художником и тоже был евреем, тоже жил в России, на его холстах отображены образы его снов, его ощущений. Шагала я чувствую меньше, чем Левитана, но это вовсе не значит, что я против евреев.

И вообще, есть смешная шутка: «У каждого русского есть свой еврей, за которого он любому голову прошибет».

Я не люблю излишества и дурновкусия, не люблю крикливости и ложной многозначительности, не люблю вызывающего всезнайства и всеразъедающего сарказма.

Меня раздражает хамство и упивание безнаказанностью за него, но эти качества присущи не народам, а отдельным особям, причем независимо от их национальности. (II, 36)

(2009)

Интервьюер: Говорят, Вы евреев не любите – это так?

Вопрос замечательный!

Мне это Марк Рудинштейн поведал и еще несколько человек…

Рудинштейн не любит меня, а я не очень жалую его, но не потому, что он еврей, а потому что жулик. Этот деятель должен был отдать мне денежный приз за какой-то из его фестивалей – уж не помню, какой, и не отдал, но дело не в этом, я не потому отношусь к нему достаточно иронично.

Знаете, для меня русский – любой, кто любит и чувствует мою страну, кто знает ее и хочет быть вместе с ней и в горе, и в радости. Любой!

Вот Левитан – еврей?

Как посмотреть…

Да вот так, как Вы меня про евреев спрашиваете.

На холсты бросишь взгляд – русский…

Вот и ответ на ваш вопрос.

Глупо пытаться доказывать, как некоторые, что у меня куча друзей-евреев, – это идиотизм полный! Для меня такого понятия нет вообще, как и внутреннего отторжения, свойственного антисемитам. Но это же существует, и не зря в России поговорочка такая гуляет: «Нос горбат, живет Арбат, много зарабат». Это же из народа идет. А ругать евреев за то, что они умнее, глупо, лучше самому учиться.

Понимаете, разрушать мечеть вместо того, чтобы рядом построить храм, нелепо. Меня созидание интересует, а не возможность занять чье-либо место, и если человека берут на работу потому лишь, что он еврей, или не берут по той же причине, это одинаково глупо и пошло. Все-таки если он может выполнять поставленные задачи, работать на дело, которым занимается, и на страну, нет разницы, какой он национальности.

Проблема в том, что это для определенной категории людей как раз самое удобное оправдание. Вот, допустим, Вы говорите, что меня многие ненавидят.

Почему?

Да потому, что я, Михалков, якобы не люблю евреев, а доказательств никаких нет. Если я дал по морде хаму, а тот оказался евреем, это не значит, что мне евреи не нравятся Я терпеть не могу хамов, и тут ничего не поделаешь. С тем же успехом могу дать и киргизу, и русскому, но кое-кто сразу же под свою ненависть некую базу подводит: «Аа-а! Ну понятно…»

Посмотрите картину «12» и поймете, люблю я евреев или нет. (I, 137)

ЕВРОПА

Европа и Россия

(1994)

Дело в том, что сегодня многие, если не большинство, из наших политиков с радостью (я не сомневаюсь в их наивной искренности) оперируют неким стандартным набором политико-исторических постулатов, оправданных на уровне европоцентристского мышления.

Короче говоря, проводится мысль о том, что в перспективе мы должны и обязаны жить как в Голландии, Англии, Финляндии, США.

В этом нет ничего предосудительного, если бы не одно обстоятельство – мы никогда не будем жить, как в Голландии, Англии и так далее.

Мы будем жить как в России.

Между тем иллюзия европейской модели существования нашего государства становится сегодня государственной доктриной, и я предвижу очередной грандиозный крах и грядущий коллапс, когда российский организм «переварит» это очередное заблуждение нашей увлекающейся интеллигенции.

Все это уже было в нашей истории, и, откровенно говоря, наш опыт социалистического преобразования страны был, по сути дела, процессом переваривания российским организмом европейских догм эгалитаризма и утилитаризма, идей «свободы, равенства, братства»…

То, что сегодня нас подталкивают к еще одной европоцентристской схеме общечеловеческого счастья, некой единой модели, меня, во всяком случае, тревожит. Я мог бы вспомнить немало предостережений, произнесенных на сей счет (Ф.М. Достоевский, К.Н. Леонтьев, Н.Я. Данилевский, Ю.Ф. Самарин), но из множества сошлюсь на Ф.И. Тютчева: «Нам известно идолопоклонство людей Запада перед всем, что есть форма, формула и политический механизм. Идолопоклонство это сделалось как бы последней религией Запада»… (I, 62)

Единая Европа

(2005)

Европа думает, что если пятнадцать стариков объединятся, то получится один молодой. Это будет хороший дом, но для престарелых.

Почему у них не проходит референдум по объединению? Потому что сопротивляется культура…

Интеллектуальный Макдоналдс – не лучшее место для общения. Индивидуальность есть основа всего – культуры, народа, истории. (I, 118)

ЕДА

(1992)

Обратите внимание – люди перестали красиво есть.

Они, как правило, не знают, что это такое. Они в течение многих лет настолько заняты поисками собственно еды, что уже не стоит вопрос о том, что это за еда, как она приготовлена, как подана – в кастрюльке и на кухне или с салфеткой и в столовой.

Эстетика и форма, а в результате и содержание потеряли свой смысл.

Важно – не быть голодным… (I, 45)

(2005)

Надо признаться сразу – поесть я люблю. Как всякий русский, который не может обойтись без доброго застолья так же, как и без быстрой езды. Однако трудно сказать в двух словах почему…

Конечно, наша трапеза не лишена гурманства. Что может сравниться с удовольствием перекатывать во рту нежнейшую сёмужку или вдыхать аромат молодого картофеля, густо сдобренного петрушкой и зеленым луком.

Но все же главное в русской трапезе – это радость собрать за столом, вкруг себя «чад и домочадцев», родичей и друзей и просто гостей, пусть даже и незваных – тех, кого послал Господь отобедать под твоим кровом.

Наш застольный разговор беспорядочен и шумен, и чреват подчас нешуточным спором. Заграничные визитеры видят в этом небрежение к еде. У них, быть может, и да. Но у нас – отнюдь. Потому что в глубинных недрах нашей культуры более чем где бы то ни было еще сохранился изначальный смысл трапезного обряда, не имеющий ничего общего с чопорным «застольным этикетом».

У нас обед, как и тысячелетия назад, сплочает души, близит сердца, единит нашу жизнь.

Замечательно сказал когда-то Чехов: «Люди обедают, только обедают, а между тем строятся их жизни и разрушаются их судьбы». Как точно и тонко. Вся чеховская драматургия в этих словах. Вся ее потаенная глубина и изысканность. (XV, 17)

ЕЛЬЦИН

(1991)

Интервьюер: Что Вы думаете о Ельцине и его команде?

Мое отношение к Борису Николаевичу Ельцину складывалось по-разному, причем не в силу того, выигрывал он или проигрывал…

Во-первых, во всех своих поступках – он мужик, что очень важно. Я чувствовал, как в моменты опасности адреналин у него срабатывал отнюдь не в сторону быстрого свертывания своих идей и тихого ухода в сторону.

Во-вторых, он хорош собой, что немаловажно для политика такого ранга, и красив в своих поступках, которые вызывают огромное уважение. (I, 38)

(1994)

Я Борису Николаевичу Ельцину, когда мы с ним встречались по поводу Фонда культуры, сказал:

«Борис Николаевич! Я – не кузнечик. Я не прыгаю с одной стороны дороги на другую. Я хотел бы Вам сказать, что не любить большевиков – это еще не значит любить Россию. Вы собираете вокруг себя людей по принципу: ты их не любишь – иди сюда. Но когда кончится время «не любить», может выясниться, что не любили-то вы все вместе одно и то же, а вот любите вы совсем разные вещи. И тогда неизвестно – чем же эта всеобщая нелюбовь закончится, ибо в России объединяться по принципу «нелюбви» – это самый пагубный путь для страны».

Только хаос может родиться из всеобщей «нелюбви». (XI, 1)

(1996)

Сегодня я буду поддерживать Ельцина. И только.

Это его крест. Ему нет альтернативы. Ни один государь в России не отдавал страну тем, кто громче кричит. Ельцин обязан готовить себе замену. Он многое сделал, но не могу сказать – хорошо. Да, ему разрушать интереснее, чем строить. Но сейчас мне кажется, он начинает многое понимать, на своих же ошибках учится.

Я убежден, что он не может уходить со своего места, пока не завершит того, что начал. Иначе все рухнет и развернется обратной кровавой стороной…

Это его крест.

Значит, нужно помочь ему донести его до конца… (I, 66)

(2001)

Про Ельцина можно говорить разное, но очень многие ошибки можно ему простить за одно лишь последнее выступление в новогоднюю ночь.

Потому что как раз этот поступок Ельцина и был реальной тенденцией к преемственности власти. Он не позволил подкинуть страну на «орла-решку» – кто поймает.

Это принципиально важно. (I, 83)

(2005)

Интервьюер: Коржаков заявлял, что Ельцин в 1996-м стал президентом благодаря Вам, после того как Вы проехали по двадцати шести регионам страны с агитацией.

Наверное, это правда!

Не помню процентов и рейтингов, но мы действительно много сделали для того, чтобы тогда победил Ельцин. Несмотря на то, что у меня сложное отношение к нему.

Как и у него ко мне, я знаю…

Но в тот момент, я думаю, это было единственным приемлемым выходом. Если б не выбрали Ельцина, было бы хуже.

Вот Вы говорите, что у него было к Вам сложное отношение. А чем Вы ему не нравились?

Он был недоволен моей дружбой с Руцким.

Да… Тогда, как бы это было ни тяжело и, в общем, боязно – я все-таки публично не отрекся от Саши Руцкого.

А если б я поступил иначе, если б отрекся?

Я не знаю, как бы мне пришлось это самому себе объяснять. Если б я поступил иначе, мне было б намного трудней…

Вы Ельцину сказали, что если бы в октябре 1993-го были в Москве, то обязательно были бы с Руцким в Белом доме.

Да.

И тем не менее через несколько месяцев после этого заявления Вам дали Госпремию.

В общем-то, это в определенном смысле характеризовало Ельцина.

Не знаю, была ли это его инициатива – дать нам Госпремию. Но то, что он не отложил нашу картину в сторону в связи с нашими отношениями, характеризует его как человека, который умеет подниматься над собственными обидами. (II, 49)

(2010)

Интервьюер: Ельцин для Вас был, я так понимаю, чужим…

Скорее я был Ельцину чужим…

Мы в разных весовых категориях были, чтобы его можно было назвать «чужим». Я видел его всего три раза в жизни. Чужим был я, это было подогрето его окружением, меня называли руцкистом и так далее… (I, 147)

ЕСЛИ БЫ…

(2010)

Не люблю сослагательное наклонение. Стараюсь не оглядываться назад, прокручивая разные сценарии событий: «Вот если бы тогда иначе сложились обстоятельства, или я бы поступил по-другому, или пришел бы другой человек…»

На все воля Божья.

Правда, я часто повторяю: «Если Господь управит». Но эти слова направлены не в прошлое, а в будущее – как попытка смирения. Могу повторить гениальные слова Юза Алешковского: «Свобода – это абсолютное доверие Богу». (XV, 46a)

Ё

Ё…

(2010)

Ненормативная лексика – это тоже русский язык. Но бывает, что такие слова – просто грязный, вонючий сор. А бывает, как у нас в финале «Цитадели», когда русская старуха, которую играет Инна Чурикова, говорит полоумному немцу (она его приютила и теперь готова быть расстрелянной вместе с ним): «Ну, ё… твою мать! Я же тебе говорила! Зачем палкой, б…, вышел махать!»

Обращения в Минкульт с требованием запретить любое нецензурное слово на экране, на мой взгляд, бессмысленны. Проблема не в словах, а в уместности их употребления. Допустим, в сцене боя мат – самое яркое и полное выражение человеческих чувств. (XV, 46a)

Ж

ЖЕНЩИНЫ (1992)

Все мои картины, так или иначе – это извинение перед женщинами.

Потому что единственное существо на свете, которое имеет как бы прямую связь с Богом, – это женщина. Вне зависимости от того, что она по сути своей от дьявола. Все крайние поступки – доброты и жестокости, любви и ненависти, хитрости и самоотречения – это женщина. Я бы сказал, что через женщину Бог соединяется или разделяется с дьяволом…

Зависимость женщины от мужчины?..

Она ее хочет и не прощает, она о ней мечтает и ей сопротивляется. Она хочет рабства и в то же время борется за эмансипацию. Она хочет сильного мужчину и в то же время хочет, чтоб его «где положил, там и взял».

Ее противоречие – ее суть.

И единственно, что женщину навсегда отделяет от дьявола, – это божественная связь через пуповину, через зарождение в себе другой жизни. Женщина всегда существо божественное, и я прощаю ей ее дьявольщину только за то, что через пуповину она имеет возможность, ощущая в себе иную жизнь, ощущать Бога. И мы все виноваты перед женщиной, мы всегда перед ней в долгу…

Однако это не противоречит моему ощущению: я азиат по своей структуре и считаю женщину низшим существом. И азиатская, и русская женщина нуждается в сильном мужчине, ее мечты о прекрасном принце – не о красавце Алене Делоне, а о мужественном сильном защитнике, опоре.

Вот в этом странном соединении моих амбиций и рождается мое отношение к женщине. Я всегда виноват перед ней, но никогда ее не прощу. (II, 23)

(1994)

Женщина?..

О женщина, твой вид и взгляд Меня ничуть в тупик не ставит, Ты вся как горла перехват, Когда его волненье сдавит…

Так писал Пастернак…

Вы знаете, у меня сложные отношения с женщинами, по крайней мере, через экран.

После того как я снялся в картине «Вокзал для двоих», за мной ходили толпами люди, и я все время слышал: «Сама-сама, быстренько-быстренько, сама-сама…».

Я не знал, куда деться.

После того мне стали писать письма на мой московский адрес, но адресованные Людмиле Гурченко, видно предполагая, что после того, что мы там творили с ней в поезде, я, как приличный человек, должен на ней жениться…

Я решил исправить это положение, принял предложение Рязанова и снялся в «Жестоком романсе». Но тут началось еще почище. Стали писать такие письма: «Ну, ты и котище».

Тем не менее женщины хоть и народ солидарный, но все же права Раневская Фаина Георгиевна, которая однажды высунулась из своей гримуборной, а по коридору шли в это время три молодых актрисы, так она у них спросила: «Против кого дружите, девушки?»

Вот по причине «против кого дружите» я и получал очень много писем после «Жестокого романса»: «Ну ты, конечно, и сволочь большая, но все-таки в тебе что-то есть…» А одно письмо было просто потрясающее, искреннее очень письмо, в том смысле, что: «Жалко, конечно, Лариску, ох, жалко! Но все-таки она пожила!»

Такая тоска в этом всем по какой-то силе, по жажде зова «поедемте за Волгу, Лариса, кататься!».

Ведь и знают, чем все кончится, а идут.

И вот в этом, на этом стыке, наверное, и происходят эти наши отношения с женщинами.

Потому что, с одной стороны, конечно, никогда никто из мужчин не может ощутить того, что Бог дал ощутить женщине: когда в тебе возникает новая жизнь, чья-то новая. И это прямая связь с Богом. Это абсолютно божественно…

А с другой стороны, я думаю, что женщина так соскучилась по желанию быть женщиной – защищенной, слабой, любимой, то есть вот по этому самому желанию не оказаться в ситуации «сама-сама, быстренько-быстренько».

Понимаете?

И вот, наверное, стык этих двух картин стал для моих зрительниц тем краеугольным камнем, после которого они стали очень жестоко ко мне относиться. Потому что, с одной стороны, «сама-сама», а с другой стороны – «поедемте кататься».

А где – настоящее, вот в чем вопрос?

А вот этого как раз и не обязательно знать… (XI, 1)

(1995)

Мои отношения с женщинами не были мучительны.

Не было такой, знаете, тяги к самоистреблению. Думаю, что эти отношения всегда были взаимны в том смысле, что если они остывали, то с обеих сторон. Не было ни хлопанья дверьми, ни того, чтобы она возвращалась с чемоданом…

Встречая своих прежних возлюбленных на улице, я не перехожу на другую сторону, и они тоже.

Думаю, никто из них не может сказать: «Этот подлец меня обманул!» – хотя бы потому, что я с самого начала расставлял все точки над «i». Объяснял, каковы мои приоритеты: сначала работа, потом друзья… (II, 28)

(1999)

Мы не представляем себе, какую разрушительную силу может нести женщина.

Женщина – вся крайность.

Самые жестокие надзиратели были женщины. Верные, отдающиеся и мужественные до отчаяния, до бессмысленности – тоже женщины.

Ненависть женщины – не дай Господь!

Я говорю о квинтэссенции женщины, потому что есть женщины ледяные, с мужским умом.

Я не могу представить себе Маргарет Тэтчер с женской слабостью, к примеру, с обидой на мужа. Мне кажется иногда, что трагедия 1917 года и вообще все то, что двигало к 1917 году, очень во многом зависело от женщины – от императрицы Александры Феодоровны. Зависимость императора от семьи была настолько велика, что он переставал быть самодержцем, все решала жена.

Это может быть очень опасно.

Или уж тогда надо быть Екатериной Великой, когда ты все берешь в свои руки.

Интервьюер: Вас трудно заподозрить в том, что Вы не любите женщин, но говорят, что Вы по отношению к женщинам ведете себя жестко…

Отношения с женщиной – это потрясающей сложности инструмент, тончайший.

Есть женщины, которые настолько знают, что они прекрасны, что такое отношение к себе может в мужчине вызвать желание разрушить в ней этот стандарт. Есть женщины, которые становятся красивыми, только когда долго-долго с ними общаешься.

Вот мужчина смотрит иногда на чью-то жену и думает: «Ну как он может быть с такой уродиной, вот я бы – никогда…» Потом ты долго смотришь, общаешься и видишь, что улыбка замечательная, смеется потрясающе. Так мыслит чудно. Причем мыслит не в том смысле, что умная, а что – все очень связано. Обаяние такое обволакивающее.

Я думаю, что самая дорогая красота в женщине – это та, которая не видна сразу…

Вам при вашей популярности наверняка доводилось говорить женщинам «нет». Что Вы при этом чувствуете?

Если Вы подразумеваете, чувствую ли я неловкость, то нет. Это нормально.

Вы понимаете, все в определенном смысле – режиссура. Ты же можешь сразу понять или, по крайней мере, почувствовать сверхзадачу женщины. Тогда можно выстроить свое поведение так, что не приходится отказывать. (II, 31)

(2000)

Интервьюер: Долгие годы половина женщин страны страдала по вашим усам. Изменилась – количественно или качественно – армия ваших поклонниц?

Дело в том, что как тогда я ничего не ощущал, так и теперь. У меня времени не было. Правда. Я кино снимал.

Так что, если теперь у меня стало меньше поклонниц, чем прежде, я об этом не знаю.

Женщинам будет очень печально это прочесть.

Ничего не поделаешь.

Могу ответить на долгий взгляд, скажем, в ресторане. Это и есть самое интересное, а потом уже все одинаково.

Но я не хочу быть понятым пошло. Вы еще подумаете, что я такой вечно подмигивающий дамам персонаж, который этим скрывает свой нервный тик… (III, 6)

(2006)

Интервьюер: Кроме всех ваших многочисленных талантов, Вы еще и признанный покоритель дамских сердец. Комплиментов от женщин в вашей жизни не стало меньше?

Я их никогда не слышал или не слушал.

Я говорю совершенно искренне. Может быть, я бы их и слушал, если бы слышал… (XV, 29)

(2007)

В жизни всякое бывало, но за любой связью с женщиной у меня стоит история.

Кто-то умный сказал: «Человек есть не средство, а цель».

С позиции мужчины существует единственный критерий во взаимоотношениях с женщиной: в физической близости с ней ты получаешь наслаждение, удовлетворяя партнершу. Не берешь, а даешь. Ей должно быть хорошо, и тогда она доставит радость тебе.

Только так!

Поэтому ненавижу разговоры, как кто-то в баньке развлекался с дюжиной девиц. И олигархам, возящим за собой гаремы, не завидую. Баб они могут менять хоть каждую ночь, но толку-то? Не зря ведь мой бывший тесть Александр Вертинский пел когда-то: «Как хорошо проснуться одному…» Много – не значит здорово. Вопреки законам диалектики, количество не всегда переходит в качество. Ничего принципиально нового, тасуя партнерш, не откроешь, в конечном счете все у всех устроено одинаково. А в памяти и в душе остается лишь то, чего не потрогать руками. (II, 57)

(2008)

Интервьюер: Картина «12» была чисто мужская, и Вы заметили как-то, что хотели бы снять и «женский» фильм. Но у Вас во всех фильмах женщины какие-то идеализированные, слишком хорошие. Это соответствует действительности. Вы никогда не показываете подлых, скверных женщин!

Я их видел достаточно. Слава богу, не в близкой своей жизни. Я таких женщин ненавижу и боюсь настолько, что опасаюсь впускать их в свое кино.

Я еще Достоевского так же опасаюсь, сыграл только князя в «Униженных и оскорбленных», да подпустил «достоевских» интонаций в Пожарского из «Статского советника»…

Женское негативное начало намного страшнее мужского, а экстраординарное мужское негативное начало – как правило, очень женское. Подлый мужчина – как будто существо женского рода. Ведь любая подлость не имеет прямого движения, она имеет движение скрытое, женственное.

Если говорить о разрушительных женщинах, то их зеркало – мужчина, который рядом с ними. Не та женщина страшна, которая рвется к власти, крикливая, грубая, противная, глупая – такие, в сущности, чаще всего безобидны. А вот если рядом с ними мужчина теряет себя и превращается в не пойми что. Становится опустошенным, безвольным, каким-то образом она с ним это делает – вот где негативное влияние.

Я вообще опасаюсь мужчин, которые находятся под всеобъемлющим влиянием таких женщин. С ними невозможно иметь дело. Да, такие явления достойны, конечно, серьезного художественного разговора. (I, 132)

(2009)

Вопрос: Вы влюбчивый? И какой тип женщин Вам нравится?

Конечно, влюбчивый! А разве не заметно?

А что касается типа женщин – смотрите мои фильмы. (XV, 41)

(2009)

Интервьюер: Я представляю (вернее, даже не могу представить), как Вас любили (и любят!) женщины – Вы страдали от этого или Вам их пылкое обожание нравилось?

Над этим я как-то никогда особенно не задумывался, хотя, конечно, отношения с женщиной – импульс огромный. Они заряжают энергией, впрыскивают в кровь абсолютно необходимый адреналин, но во главу угла я никогда это не ставил – работа и друзья были для меня важнее, чем женщины.

Простите, это не кокетство?

Я обещал отвечать искренне!

Вы можете себе представить, что бы я мог в жизни успеть, если бы главным для меня был успех у женщин? Кстати, чем больше пытаешься им вскружить голову, тем меньше у тебя шансов, потому что абсолютно бессмысленно пытаться пробиться к женщине, если с самого начала между вами не возник ток.

Вообще отношения сильного и слабого пола – штука загадочная… Нравится – не нравится… Это на таком расстоянии и столь тонком уровне происходит, что ты едва можешь понять, возможно ли что-то. Тут очень важно выдержать паузу, а если ты в ту же секунду начинаешь, что называется, бить копытом, половина женщин подумает: «Аа-а, похож на других» – и уйдет.

Признайтесь, а Вы уводили когда-нибудь у кого-нибудь даму сердца или, быть может, уводили у Вас?

У меня – случалось, а уводил ли я? Не знаю…

Я никогда не нарушал того, что уже как-то сложилось, но иной раз какие-то женщины, которые были с кем-то, потом оказывались со мной. (I, 137)

(2010)

Женщина. Всегда – стимул. Огромный креативный стимул. Почти все мои фильмы о женщине. О запретной любви. С одной стороны, как говорится: «Баба – она и есть баба». А с другой – такая тончайшая вязь перламутра в отношениях, которые могут ничем не закончиться и даже не начаться, но вот эта разница температур, эта вибрация воздуха между вами, когда даже прикосновений не надо, и все понятно, и уже были друг с другом, хотя вроде бы ничего не было…

Мне нравится ставить женщину в тупик. Вдруг двумя словами ты разрушаешь все, что она вокруг себя понастроила, – так изящно и, как ей кажется, неуязвимо… (XV, 46a)

«ЖЕСТОКИЙ РОМАНС»

(1993)

Интервьюер: «Жестокий романс» – Вы сыграли в нем главную роль?

Рязанов мне прислал сценарий, к которому была приложена записка: «Если ты и Андрей Мягков будете сниматься, я буду снимать картину, а если нет, то не буду».

Опасность была огромная.

Если бы Рязанов попытался снимать кино в противовес старой картине «Бесприданница» или с оглядкой на нее, то это была бы катастрофа. И если бы я попытался играть, пытаясь противопоставить свою игру Кторову. Поэтому для меня самый главный вопрос заключался в том социальном срезе, что ли. Если у Кторова Паратов – аристократ по поведению, привычкам, то мне хотелось показать ту часть русского общества, которая сама себя сделала – купечество российское…

Для меня эта работа была сложная, потому что в голове нужно было все время держать эту картину.

Подобрался замечательный ансамбль артистов: Мягков, Алиса Фрейндлих, Алексей Петренко, Лариса Гузеева, то есть была довольно мощная компания актерская, к тому же было много импровизирующих, фонтанирующих идей, которые Рязанов очень умно отбирал и использовал, а это, во-первых, очень тешит тщеславие актеров, что это его заслуга, он придумал, а во-вторых, это дает раскрепощение актерам, когда они начинают придумывать и выдавать.

Снималась картина на Волге, в Костроме, это было чудесное время. Вот там я впервые почти физически ощутил свои корни по отцовской линии, и вместо отведенных трех недель я отложил все свои дела и провел там два месяца, в спокойствии работая над ролью.

Фильм имел большой успех и хорошие отзывы. (III, 2)

(2009)

Интервьюер: В фильмах «Вокзал для двоих» и «Жестокий романс» Вы сыграли два удивительных мужских типа – ну очень мужских… Скажите, Паратов из «Жестокого романса» Вам близок по духу, по ощущению?

Да ну конечно.

Неужели играли себя?

Ну, я в любой роли, даже в «Жмурках», в какой-то степени самим собой остаюсь… Без этого обойтись невозможно: так или иначе все надо через себя пропускать. Да, Паратов в большой степени хищник…

Ну и я – хищник. (I, 137)

ЖИЗНЕЛЮБИЕ (1992)

Эх, если говорить о жизнелюбии!

Две старушки гуляют на даче по участку – мама и ее подружка Ева Михайловна. Одной – восемьдесят два года, другой – восемьдесят семь. И я застаю их за занятием – кукушка кукует, а они считают, сколько им осталось жить: двадцать три, двадцать четыре… Вот в этом, в этой постоянной удивительной надежде – это Россия, это Вера. И еще мне однажды сказала одна русская женщина: ты не должен бояться ничего, раскрой объятия и иди навстречу жизни.

Это принципиально. Это не вопрос фатализма, это вопрос веры. (II, 23)

ЖИЗНЬ (2000)

Интервьюер: Вам пятьдесят пять лет – время подводить итоги. Вы довольны тем, как сложилась ваша жизнь? Хороший вопрос.

Как Вам сказать… Счастье жизни в самой жизни. И мне грех жаловаться на что бы то ни было. (II, 33)

(2005)

Интервьюер: В жизни Вы меняетесь?

Не-а! Мне тут собрали мои интервью лет за тридцать… Очень странно, я не знаю даже, как это оценивать, но я подписываюсь под каждым словом. У меня может измениться отношение к кому-то или чему-то, но не в основополагающих вещах. (I, 117)

(2005)

Интервьюер: Интервью на бегу Вам часто приходится давать?

У меня вся жизнь на бегу… (II, 50)

(2005)

Так или иначе жизнь человеческая пытается быть похожей на режиссуру, потому что все мы режиссируем свою жизнь, кто хуже, кто лучше. (V, 21)

Образ жизни

(2003)

Картина «Свой среди чужих, чужой среди своих» стала моим образом жизни.

Меня много и часто лупили и до сих пор лупят. Некоторые обвинения были справедливыми, некоторые оказались ложью. Но меня это не отталкивает от жизни в России и не озлобляет против кого-либо.

Я спросил своего духовника: «Батюшка, почему же на меня клевещут?» «Чем больше клевещут, тем чище душа», – ответил мне он. И добавил гениальную фразу: «Демонов немощные дерзости». (I, 99)

Общественная жизнь

(2001)

Откровенно говоря, все, что не связано с творчеством, спортом или охотой, меня тяготит.

Когда-то артист Дикий сказал: «Там, где бьет ключом общественная жизнь – творчество мертво»… Мне приходится эти «общественные нагрузки» выдерживать, хотя это и тяжело. И огромное количество вещей и тем – просто неинтересно.

Но что делать?!

«Значит, так надо», – говорила моя мама. Если можно кому-то помочь, надо помогать. Я устаю от этого, но всегда делаю. (II, 36)

Художественная жизнь

(2008)

Интервьюер: В одном интервью Вы сказали, что мы живем в эпоху голых королей, которым никто не говорит, что они голые. Что Вы имели в виду?

Когда я говорил это, я имел в виду общее состояние нашей художественной жизни. Дело в том, что очень во многом наша проблема заключается в том, что, извините за сленг, понты бегут впереди профессии: банданы, серьги в ушах, джипы, ботинки, такие все мачо… А когда дело касается дела, профессии, оказывается, ее нет.

В чем дело?

Дело в том, что профессия размыта быстрыми деньгами, которые приносила реклама. Сейчас будет намного сложнее… (XV, 38)

ЖИРИНОВСКИЙ

(1994)

Жириновский – миф.

Проголосовав за него, наш народ просто еще раз доказал свою фольклорность. Встал утром в день выборов, дернул сто грамм, закусил огурчиком и усмехнулся в лицо властям: мол, вы с нами так?

А мы вам вот этакого подбросим… (I, 57)

(1995)

Вот два года тому назад, с утра пораньше, в воскресенье, мы пошли да и выбрали Жириновского… Теперь глядим, как он в Думе за волосы женщин таскает и крестом по башке бьет.

Но он же обещал: каждой женщине – по мужчине, каждому мужчине – бутылку, а всем нам – мыть сапоги в Индийском океане…

Все это мы уже проходили. Но нам все мало! Давайте почешем в затылке и опять поверим кому-нибудь еще… (V, 4)

«ЖМУРКИ» (2004)

Интервьюер: На днях Вы едете в Нижний Новгород сниматься в фильме Алексея Балабанова «Жмурки». Как Вам сценарий?

Это такой русский Тарантино. Кроваво, смешно, весело и со смыслом… (XV, 7)

(2004)

Интервьюер: На роль городского пахана в фильме «Жмурки» Балабанов позвал Никиту Михалкова. Михалков согласился, и это «главный гвоздь» программы.

Я снимаюсь у Балабанова…

Мой нынешний персонаж – это Андрей-проводник из «Вокзала для двоих», подросший на несколько лет и превратившийся в того, кого я играю сегодня.

Вы знаете, я следую совету моей матушки: «Не важно что, а важно с кем». Дело не в том, что играть, дело в том, у кого сниматься. (V, 19)

(2004)

Я вам честно скажу. Мне было приятно в этом фильме играть. Получилась такая очень хулиганская, веселая картина. В хорошем смысле этого слова. Так что увидимся на премьере. Приходите, не пожалеете! (I, 112)

(2005)

Интервьюер: Как Вы оцениваете работу Балабанова-режиссера с позиции зрителя и с позиции актера, снимавшегося в его фильме «Жмурки»?

Мне замечательно работалось с Балабановым…

Леша человек очень одаренный, глубокий, парадоксальный, очень русский. Он мне рассказывал, что перед съемками вся группа очень волновалась: как работать с Михалковым?

Потом, правда, признавали, что я единственный актер, с которым у них не было проблем, для них это было изумлением.

А все потому, что я уважаю профессию, люблю ее и знаю свое место. Для меня это нормальная вещь, когда выполняешь задание. В любом случае ты внутри этой профессии, ты не вмешиваешь сюда ни свои режиссерские навыки, ни идеологию, ни свою гражданскую позицию.

Насколько значительна ваша роль в «Жмурках» и насколько она любопытна для Вас?

Первоначально Михалыч <мой персонаж> был другой, такой нормальный, жесткий вор в законе. Я предложил Леше: «А давай-ка я сыграю другого человека»…

Михалыч – это такой знак, но знак, за которым есть реприза… Страшный человек, и в то же время он должен вызывать смех.

Премьера фильма уже состоялась в США. Не известно ли Вам, какова была реакция американских зрителей?

К сожалению, нет.

Вы называли «Жмурки» китчем, стёбом, а также русской тарантинов-щиной. Но ведь Тарантино – это не только стёб, это оригинальная эстетика и философия. В чем, по-вашему, эстетика и философия «Жмурок»?

Я думаю, Балабанов закрывает жанр, им же в определенном смысле и открытый. Это стёб над стёбом.

Этот режиссер прошел круг и вырос над созданным им же самим жанром. Была возможность посмеяться вместе, поэтому я и согласился. (XV, 14)

(2005)

Интервьюер: «Жмурками» Балабанов закрывает романтически-бандитскую тему в нашем кино. После этой картины ни один нормальный человек не возьмется снимать фильмы про «бригады» и «братков».

Конечно!

«Всерьез» мы все это уже видели. Кстати, это я убедил Балабанова, что Михалыч должен быть таким. Вы спросите у него, кто предложил ему этот рисунок роли! Человека с железными зубами, с челкой, безумно влюбленного в сына…

Он ведь поначалу предлагал мне серьезно играть! Но, блин, всерьез играть пахана невозможно!

Единственным выходом для меня было – найти для этой роли характерность на самой грани, что довольно опасно.

Характер моего персонажа в «Статском советнике» раскрывается постепенно, раскручивается, как пружина, и к финалу, к цыганочке, скатывается в полную психоделику. Пожарский – глубокий образ, персонаж из мира Достоевского.

А Михалыч – чистый стёб, но все равно в русской актерской школе перевоплощения. Если играть его всерьез – это конец! Когда пришла фраза: «Мамка заругает», которую он постоянно говорит своему сыну, все сразу стало на место. После этого я мог делать все что угодно.

Чтобы взяться за такую роль, нужна некоторая смелость.

Я отвечу одной фразой, но вы меня поймете.

Очень немного актеров, ушедших в «общественную деятельность», могут бесстрашно вернуться к своей профессии, ибо их больше всего беспокоит, как они будут выглядеть.

И то, что мне это не страшно, надеюсь, о чем-то говорит…

Как отреагирует общественность на вашу роль в «Жмурках»?

Я стану любимцем определенной части населения.

А та часть журналистов, которая пишет обо мне почти как о бандите, скажет: «Все, что мы писали об этом человеке и его деятельности, – правда! Наконец он открыл свою истинную физиономию!»

Но мне это нравится!

В этом смысле мы с Тарантино похожи!

У людей сложилось совершенно превратное мнение обо мне. Сами создали этот образ, и сами его теперь боятся и ненавидят. Но я-то здесь при чем? Я другой человек. Во всяком случае, надеюсь на это. (I, 117)

(2005)

«Жмурки» – это хулиганская картина…

Это кино, где есть персонажи, которых ты любишь. Другой вопрос, а можно ли, а нравственно ли…

И потом, режиссер очень правильно использует свой авторитет и уважение к себе. Думаю, что это очень правильный ход – даже на маленькие роли пригласить известных актеров. Разговор ведь идет не о том, чтобы открыть новые звезды, а о том, как их использовать.

Это абсолютно комиксовая идея, и она должна себя оправдать. (XV, 15)

(2007)

Про «Жмурки»…

На самом деле это такая очистительная клизма, простите меня за сравнение. Для того чтобы снять этот налет серьезности, заштампованности, что ли, эту патину, я очень люблю сняться в «Жмурках» или в «Мне не больно».

Это терапевтическое действие… (XI, 3)

(2009)

Вопрос: Как Вы, такой авторитетный актер, согласились на роль криминального авторитета в фильме «Жмурки»?

Я считаю, что это очень хорошая картина. Именно потому, что это не картина о криминале, а это сатира на криминал.

За что я уважаю Балабанова: он, сняв такие картины, как «Брат» и «Брат – 2», может совершенно спокойно отказаться от этого жанра и сам же его как бы превратить в иронию над самим собой. Это высочайшее художественное качество… (I, 136)

ЖУРНАЛИСТЫ

(2006)

Интервьюер: Мирный Вы человек, но под ваш бронепоезд лучше не попадать. В том числе и журналистам, которых отныне окоротят, запретив вторгаться в частную жизнь господина Михалкова и иже с ним.

Не передергивайте! В коллективном письме, на которое намекаете, речь шла о другом.

Пишите, что хотите и о ком хотите, но знайте: за ложь и дезинформацию, наносящую урон репутации затронутых вами персон, придется отвечать по всей строгости. Штрафом в полсотни минимальных окладов отделаться не удастся, хватит безнаказанно лгать. Припаяют так, что мало не покажется.

Кто же Вас так сильно зацепил-то?

Мама учила никогда не обижаться: «Никита, если хотели задеть, не доставляй удовольствия, если нет – прости».

Речь не о моих обидах, а о том, что пресса теряет уважение и реальное влияние в обществе.

Словом – ничего личного.

Всегда помню, что говорили мои предки из казачьего рода: «Если едешь домой и на тебя не лают собаки, значит, сбился с пути»…

Хай брешут?

Пожалуйста, коль ничего другого не умеете. Но ответственность необходима. Если уж судиться с тем, кто про тебя лжет, то на кону должно быть реальное благополучие пишущего и публикующего вранье.

Такое чувство, сейчас взведете курок…

Лучше бы журналисты это ощущали до того, как берут перо в руки, а не после… (II, 54)

З

ЗАБЛУЖДЕНИЯ

(1977)

Зачем отказываться от своих заблуждений, пусть даже бывших? Это нечестно перед самим собой. Другой разговор, что не надо их повторять, надо делать верные выводы. (I, 5)

ЗАВИСТЬ

Русская зависть

(1998)

Русская зависть действительно уникальна.

В России успехи других не стимулируют, не пробуждают желание работать, а лишь будят стремление напакостить более талантливому, удачливому и преуспевающему.

Но меня это мало касается. Я научился не реагировать на зависть, в том числе русскую…

Я отвечаю на выпады против меня, но делаю это по-своему – работой, выдержкой. Если буду ввязываться в перебранку по каждому поводу, начну давать отпор на все лживые статьи, тогда – конец.

Помните, как сказал Розанов: мне неинтересен человек без веры. А у этих людей веры нет. Они не ведают, что сотворенное зло вернется к ним. Злобствующие делают хуже себе – меня это не трогает… (I, 71)

(2005)

Я привык, что многие принимают мое поведение как снобизм, надменность. Я всегда ощущаю на себе чужую зависть.

«Хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспоривай глупца!» Александр Сергеевич Пушкин все сказал, мне нечего добавить. (II, 49)

(2009)

Интервьюер: Как же бороться с завистью – рецепт от Никиты Сергеевича Михалкова?

Бороться? Никак! Жалеть просто этих людей надо, причем искренне.

Зависть – она иссушает страшно, и по моему ощущению люди завистливые огромное количество времени проживают зря. Если судить о своем житье-бытье, сравнивая его с жизнью не тех, кому лучше тебя, а тех, кому хуже (а таких куда больше!), очень много проблем исчезает. А иначе можно сойти с ума: у него есть, у меня нет, у него «бентли», а у меня «жигули», у него вилла, а у меня комнатка в хрущевке… Это кошмар.

А когда, имея старенькую «копейку» и крышу над головой, ты посмотришь на того, кто живет на помойках и у кого ничего нет, а раньше он был научным работником, думаешь сразу: оп-па!..

Вот оно – счастье…

Чехов заметил, что за дверью счастливого человека должен стоять кто-нибудь с молоточком и постоянно стучать и напоминать, что есть несчастные. И это абсолютная правда. Антон Павлович вообще ни одного слова пустого не написал – у него все связано с его богатейшим внутренним миром.

Никогда не говорите: «Господи, почему мне так плохо, за что?», ведь мы никогда не спрашиваем: «Боже, за что мне так хорошо?» Вспоминаем об этом, только когда скверно. И это для нас вечное искушение, которое ниспослала православная вера. (I, 137)

(2010)

Нет во мне зависти к другим.

Наоборот, мне очень нравится, когда мне что-то нравится. Пагубная идея – считать чужие поражения собственными победами. Этим питаются крысы, а я крыс не люблю. (I, 143)

(2010)

Сам этим не страдаю.

А зачем я буду обсуждать чужие болезни? (XV, 46a)

ЗАГРАНИЦА

(1990)

Я люблю путешествовать, и я хочу, чтобы мои дети знали мир и не боялись его, а, наоборот, спокойно и с гордостью осознавали, кто они, откуда родом, и чтобы ощущение собственного достоинства никогда не покидало их, куда бы ни занесла их судьба. Но полноценность этого ощущения может испытать только свободный человек с полноценным паспортом в кармане, который является его собственностью, а не собственностью организации, давшей ему характеристику и «выпустившей» (слово-то какое!) его за границу…

Я никогда и ни за что не хотел бы покинуть мое Отечество. Это моя Родина, это моя энергия. Моя память и мои корни. Но я хочу сам делать свой выбор. Я хочу жить в своей стране и не чувствовать себя ни героем, ни заложником.

Мне кажется, что истинная свобода – это гармония человека с собственной и исторической памятью, гармония его с собственной душой. Но бывают ситуации, когда обстоятельства (скажем, спасение жизни детей) заставляют делать тяжелый выбор. Никто не знает, как сложились бы судьбы Рахманинова, Шаляпина, Бунина, если бы они не уехали. Я думаю, их бы убили. Молю Бога не дать повториться «красному колесу», погубившему такое количество жизней и судеб.

Да и потом, мне кажется, что это разграничение на «них» и «нас» искусственно. Это рудименты политики «железного занавеса».

Не может настоящий русский художник потерять свои корни, где бы он ни находился… (I, 33)

(1991)

Интервьюер: У Вас была возможность уехать за рубеж. Почему не воспользовались?

Кто за меня может решать – остаться или уехать?

И потом, выпускают ведь только из тюрьмы! Люди ездят в гости, глядят друг на друга, показывают себя…

Это же унижение, когда человека за хорошую работу награждают возможностью посмотреть, как люди живут! Ну почему Чехов ездил в Италию, а в Риме в маленьком кафе Гоголь писал гениальные главы своей поэмы «Мертвые души»? И от этого не стал нерусским писателем. Достоевский, Толстой, – почему не боялись они потерять свои корни, почему?

Что значит: уехать или остаться?

Я хочу сознательного решения этого вопроса. Очень просто не брать взятки, когда не дают. Очень просто быть патриотом, когда тебя не выпускают. А когда тебе взятки дают – ты не берешь и выпускают – ты не едешь, это другой разговор…

Я хочу сам принимать решения. И не понимаю, почему я должен быть либо там, либо здесь.

Мой прадед Василий Иванович Суриков долгие годы путешествовал по Италии, но нет более русского исторического живописца, чем автор «Боярыни Морозовой» и «Утра стрелецкой казни». Нет!

Да, он копировал Веласкеса, Эль Греко, часами простаивал в музее Прадо в Мадриде. Но, вернувшись на родину, почему-то писал «Боярыню Морозову» или «Взятие снежного городка».

Что же случилось?

Ведь мы себя не уважаем. Неужели наш менталитет стал настолько бездарен, что мы должны непременно рваться туда?

Ведь иностранец хорошо живет только в России. А русский человек плохо только в России. Хуже любого.

Что же с нами стало? Почему мы не можем на равных общаться? Мы все время снизу, и не дай бог, если кто-то из своих высунулся – мы его обратно! (I, 36)

(1991)

Интервьюер: В последнее время Вы много работаете за рубежом. Чем это вызвано?

У меня уже стерлось представление о том, что наше, что не наше. У меня достаточно мощные национальные корни, поэтому меня сложно соблазнить иноземностью. Но художник должен походить на дерево – корнями он должен быть в своей почве, а ветвями обнимать весь мир. У меня нет желания работать только за границей.

Я сейчас во Франции монтирую фильм, и мне довольно трудно там работать. Французы резко отличаются от нас холодностью, дистанцией, которую они держат. Но и условия работы, конечно, не сравнимы с нашими. Для меня главное – эти условия, а не условия жизни.

Последний фильм снимали в Монголии, жили три месяца без всяких удобств, все время верхом, непривычная пища – ну и что?

С другой стороны, работа за рубежом – это возможность заработать нормальные деньги, быть спокойнее за будущее своих детей, потому что сегодня у нас очень трудно быть спокойным за завтрашний день, рубль ничего не стоит. Хотя деньги в нашей семье никогда не были главным.

Мне очень нравится, что мои дети, которых я возил с собой по разным странам, не обалдевали от витрин. Меня потрясла моя шестнадцатилетняя Аня, которая сказала: ничего мне не надо. И не потому, что у нее все есть, а просто потому, что для нее это не главное… (II, 21)

(1994)

Я считаю, что всем полезно ездить…

Мы должны двигаться, путешествовать. И мы должны понимать, что наша самоценность абсолютно ничем не заслоняется… (I, 64)

(1994)

Хотел бы я работать долго и много за рубежом?

Вот я вернулся вчера из Гамбурга, меня там журналисты все время спрашивали: «А почему Вы не уехали работать туда?» Я отвечал: «Вы знаете, если бы я уехал, наверное, был бы смысл меня спрашивать, почему я уехал. А что ж с того, что я не уехал? А почему я, собственно, должен уезжать? Почему?! Ведь я же не спрашиваю Вас, господин журналист, почему Вы не уехали из вашей Германии. Так почему же Вы, сидя у себя дома, в Германии, спрашиваете меня, почему я не уезжаю из своего дома, из России…»

Это – первое.

Второе – я люблю путешествовать, мне интересно путешествовать, и я езжу очень много. Но для меня столь же естественна и необходима возможность жить здесь, у себя дома, ибо только отсюда я могу питаться культурно-историческими соками.

И третье – из дома можно уезжать, когда водопровод работает, газ горит, электричество есть, крыша починена, замки закрываются, крыльцо не шатается. Вот тогда можно запереть дом и на какое-то время уехать.

А когда все это не работает, течет, валится, то куда же ехать – дома надо сидеть и в порядок все приводить. (XI, 1)

(1998)

Думаете, не было соблазна уехать за границу?..

Звали и сейчас зовут. Куда пожелаешь: в Америку, в Европу.

Сегодня у меня, особенно после «Оскара», совершенно иные возможности. Практически в любой стране могу найти работу: снимать, ставить что-нибудь в театре, преподавать.

Да хотя бы вот эту экспликацию «Сибирского цирюльника» перевести на иностранный и издать. Готовый учебник! Это же ноу-хау в Европе… (I, 75)

(1999)

Почему я не остался <работать в Америке, в Голливуде>?

Да потому, что я русский человек.

Когда вам кто-то говорит, что я пропитался насквозь Америкой, то это говорит телевизор, а не я.

Я хочу подчеркнуть – мне трудно долго жить за границей. Я как выдернутый из розетки прибор. Какое-то время я работаю, находясь здесь, за границей, но как бы на батарейках. Но потом мне нужно возвращаться домой подзаряжаться.

И потом, не я один такой. То же вам скажет, например, любой испанец или китаец… (I, 78)

ЗАКАЗНЫЕ СТАТЬИ

(2003)

Интервьюер: Недавно в одной газете я прочла, что Вы не присутствовали на «Мосфильме» во время визита Путина, потому что Вас «отлучили от двора»…

Я не могу комментировать это.

Я уповаю на то, что Путин человек тонкий, очень умный, с юмором и огромным терпением, и я не могу себе представить, что он всерьез отнесся к тому, что журналистка пишет, что «наконец Путин понял, что Михалков пытался сделать из него массовку».

Я не знаю, сколько она за это получила, но у меня даже сомнений нет в том, что это – заказная статья.

Качество успеха определяется количеством врагов. И если за меня платят, значит, я представляю некую угрозу, опасность для тех, кто за меня платит журналистам.

Но это замечательно. Как говорил сценарист в «8 ½»: «Говори обо мне хорошо, говори обо мне плохо, но только говори обо мне, говори обо мне, говори…»

Так что мне все это выгодно. И я не разубеждаю их. Мне важно только одно: чтобы те люди, кого я уважаю, понимали, что это ложь. А разубеждать лжецов я не буду, и тех, кто им верит – тоже.

И пусть они, создав из меня монстра, сами же его и боятся. (I, 101)

ЗАКОН

(2007)

Русский человек не терпит закон, который ему напишет другой русский человек, а тем более нерусский человек. Он не верит закону. Жить по закону русскому человеку очень скучно, смертельно скучно. И вы сами это по себе прекрасно знаете.

В картине «12», которую я сейчас снимаю, есть такая фраза: «Русский человек по закону жить не может. Почему? Да потому что скучно ему жить по закону. В законе ничего личного нет, а русский человек без личных отношений – пустоцвет: ни украсть, ни покараулить».

И это правда. Закон, перед которым русский человек всегда склонял голову, – это Закон Евангелия, когда говорили не «нарушить», а «преступить». (XI, 3)

ЗАМЫСЛЫ

(2009)

Интервьюер: Слышал, что Вы собираетесь снять фильм «Однажды в России» – такую энциклопедию современной российской жизни типа «Однажды в Америке»…

Что же, такие мысли действительно есть.

И что это будет за лента?

Пока не знаю. Есть только несколько разрозненных ощущений, но в принципе это «Крестный отец», правда, не столько «пиф-паф», сколько внутренняя психологическая драма. Безвременье… (I, 137)

ЗАНУССИ КШИШТОФ

(2005)

Интервьюер: Польский режиссер с мировым именем Кшиштоф Занусси прилетел в Москву на один день, чтобы рассказать, что завершил основную работу над своей последней картиной «Persona non grata». Одну из главных ролей в фильме сыграл русский режиссер с мировым именем – Никита Михалков, выступивший также в качестве продюсера.

Я давно мечтал работать с Занусси, потому что его кино с самого начала всегда было таким, как сейчас. Я люблю его фильмы, в которых всегда есть тайна, скрытый темперамент и прекрасная атмосфера на съемках.

Это очень тонкая история, это абсолютно Занусси. В фильме есть нечто интимное: это отношения между мужчинами, не только между русскими и поляками, замешенные на болезненной любви друг к другу. Это недоразумение между любящими и крепко связанными культурно, исторически народами. Но очень важно, что недоразумения, которые там происходят, замешены на болезненной любви к своим странам.

И мне было чрезвычайно интересно, потому что мы довольно откровенным текстом могли сказать друг другу в наших персонажах то, что мы думаем. В этой откровенности была даже некая оторопь, потому что мы раньше не слышали такого рода диалогов, касающихся всего, но замешенных на очень личных отношениях и на любовной истории.

Не мешал ли Вам собственный режиссерский опыт работать в фильме только в качестве актера?

Я бы, наверное, все снял по-другому. В этом и заключается отличие, потому что меня зовут Михалков, а не Занусси.

Но когда я работаю актером, для меня наслаждение заключается в подчинении. Потому что, когда ты работаешь режиссером, ты берешь на себя такую ответственность, что страшно себе представить. А возможность довериться, но только тому, кому можно доверять, – режиссеру и идти с ним, двигаться по его желанию, не предавая и не отказываясь от своих соображений по этому поводу, в этом и заключается творчество.

Поэтому, когда я предлагал Кшиштофу какие-то уточнения в тексты, которые мне были близки, не столько по языку, сколько по энергии, которая так важна, у нас ни разу не возникало ситуации, чтобы он мне сказал делать, как написано.

В то же время я абсолютно точно понимал, что сейчас я актер Кшиштофа Занусси, а не кого-то другого. И если он меня берет в свою картину, значит, я должен играть по тем правилам, по которым он ее делает, а не пытаться спорить. (XV, 11)

(2005)

Интервьюер: Чем, прежде всего, Вас заинтересовало предложение Кшиштофа Занусси принять участие в его новом фильме?

Я считаю Занусси одним из крупнейших европейских режиссеров со своей точкой зрения, со своей неповторимой манерой, поэтому его предложение было и леcтно, и интересно.

Во-вторых, Занусси – один из тех режиссеров, для которых актуальны слова Бергмана: «Меня не интересует, что актер играет, меня интересует, что он скрывает». И в этом сценарии, как и во всех картинах Занусси, была тайна. Подводное течение сценария меня очень заинтересовало, и я с радостью согласился сняться в «Персоне нон грата».

Чем запомнилась Вам атмосфера работы на площадке у Занусси?

Занусси – доброжелательный, ироничный, умный, образованный, с замечательным юмором. И вокруг него такие же люди и такая же атмосфера. Работа с актером идет очень деликатно, и актерские предложения рассматриваются с интересом, принимаются импровизации, то есть идет процесс, который порой даже важнее, чем результат.

И так у него на площадке всегда, что для меня было огромной радостью, потому что, честно говоря, я узнавал свою площадку, моих товарищей, с которыми я работаю, и это было очень трогательно.

Создавая образ дипломата, Вы брали за основу какого-то конкретного человека?

Да, я знаю многих дипломатов. Среди них встречались люди с очень сложным характером, совершенно, что называется, «отвязные».

Но мне кажется, что здесь не столько важна профессия, сколько то, что скрывают люди, говоря о дипломатических вопросах. Ведь у героев личная проблема любви к одной и той же женщине. И в этом тайна. Поэтому я не играл в дипломатов.

Мой герой – высокопоставленный чиновник. Но как раз в этом-то и заключается терпкость истории, когда обремененный властью и возможностями человек показан живым, естественным, со своими глубоко личными проблемами и переживаниями…

Там вообще очень много намешано: отношения между поляками и русскими, между «большими» и «маленькими». Не знаю, прочтется ли это, но это все было.

Не было ли споров с режиссером по поводу видения роли?

Слава богу, нет.

Когда я прочел сценарий, у меня сразу возник очень конкретный, точно выписанный образ. Я его увидел и просто следовал этому видению. К счастью, оказалось, что оно совпадает с тем, что думает по этому поводу Занусси.

То есть мы смотрели в одну сторону.

Это правда, что Вы внесли изменения в сценарий?

Не совсем так.

Я действительно поработал над сценарием, но только там, где была моя роль: подправил текст. Дело в том, что при переводе с польского возникли стилистические ошибки. Я внес литературные изменения, плюс некоторые реплики важны мне были для более точного попадания в образ.

Все мои предложения обсуждались с Занусси. Он их одобрил и согласился с правками.

Какая сцена Вам больше всего запомнилась?

Знаете, когда работа интересна, важно все. Но была все-таки одна сцена, которая оказалась сложной с моральной точки зрения.

Мы снимали в Польше сцену похорон супруги главного героя. Мой персонаж должен был появиться в крематории, чтобы выразить соболезнования своему другу. Договорились с руководством кладбища выделить несколько часов на съемки. Но то свет не подходил, то еще что-то, в общем, дубль сняли, когда в зал входила уже настоящая похоронная процессия.

Слава богу, они ничего не успели понять, решив, что мы тоже кого-то провожаем в последний путь. И, слава богу, дубль получился и был включен в фильм.

Легко ли Вам, известному режиссеру, быть послушным актером? Спорили ли Вы на съемочной площадке с Занусси?

Я никогда не смешиваю одно с другим.

В данном случае я абсолютно доверился Кшиштофу Занусси, которого я очень уважаю и ценю как профессионала и автора тонких и глубоких картин.

Честно скажу, волнуюсь, потому что хотелось бы, чтобы мой герой был внятен.

Понимаете, тайна отношений – не значит невнятность отношений. Как раз в этом-то и заключается секрет, когда все понятно, а тайна остается. Это и называется высоким пилотажем. (XV, 19)

(2006)

Интервьюер: А что стало с фильмом Занусси, в котором он Вас снимал – «Персона нон грата»?

Он один раз прошел по телевидению. Мы подождем немножко и выпустим на дисках.

На <Московском> фестивале Вы не думали его показать?

Кстати, хорошая идея! Может, действительно показать в какой-то из программ?.. (I, 123)

ЗАПАД

(1998)

Кроме армии, мне много дал, как ни странно, Запад. Но как бы в обратном смысле.

Приехал я на Запад с молочными зубами, а вернулся оттуда с железной вставной челюстью, условно говоря. Был вынесен главный для меня опыт: мы сами даем повод обращаться с нами, как с отребьем. Я сначала этого не понимал, а когда понял, там началась совершенно другая эпоха моих отношений со многими людьми.

Дело в том, что как нам не прощали в семье лжи, так я не прощаю унижения. А то унижение, которые испытывали мы все, получая «суточные», побираясь, это омерзительно. Для меня критерий мужчины – это то, как он ведет себя на охоте, в застолье и на теннисном корте, если играет. А в те времена я бы еще прибавил – как ведет себя за границей, во что он превращается. Там относятся к тебе так, как ты это позволяешь.

И когда, например, на съемках «Очи черные» со мной попытались обращаться именно так, я поначалу было даже плюнул, мол, мы выше этого, а потом подумал: а почему? Почему так со мной обращаются, почему с Сашей Адабашьяном? Мы сыграли ва-банк: или будет как у всех, или не будет никак.

И поэтому сегодня, когда возникают вопросы, приглашать или не приглашать, на каких условиях, то разговор с моими агентами начинается с совершенно иных базовых кондиций. Чем мне лететь, в каких отелях жить, сколько это будет стоить.

Вы хотите пригласить маэстро? Вот вам условия.

Вам не нужно? И нам не нужно.

Это касается всех ребят, с которыми я работаю.

И на картине «Очи черные», и на «Урге», и на «Утомленных солнцем», когда мы работали с партнерами, и на «Сибирском цирюльнике» мы поставили себе законом: команда, которая приезжает туда, приезжает на принятом международном уровне. И пусть я прослыву человеком с тяжелым характером, но действует это безотказно.

Я горжусь тем, что я дорого стою. И еще более горжусь тем, что платят мне не здесь, где нечем платить, а там. Не за то, что я кому-то там служу, а за то, что я и мои товарищи делаем нечто, что оценивается высоко.

И я считаю это большим достижением. Это значит, что мы на правильном пути, если национальный продукт пользуется таким спросом. И заметьте: не недра, лес или нефть, а то, что сделано своими руками и у себя на Родине. (I, 76)

(2012)

Нужно помнить вот о чем. Цивилизованный Запад так называемая загадочная русская душа вовсе не интересует. Запад интересуют гигантские богатства, сокрытые в российской земле, леса, запасы питьевой воды. Короче, все то, чего в мире становится все меньше. Спокойствие и мир на территории России их интересуют разве только потому, что Россия – это ядерная держава, и если, не дай бог, здесь что-нибудь начнется, то не поздоровится никому.

За другими примерами далеко ходить не нужно: посмотрите, что вчера происходило в Сербии, сегодня в Египте, что происходит в Сирии, что происходит в Иране.

Интервьюер: Какую именно роль во всех этих событиях играют, с вашей точки зрения, США?

Мое ощущение (и это очень серьезный тезис) состоит в том, что речь идет об истерической агонии гигантской американской супердержавы, вооруженной суперсовременным оружием, которая ничего не может сделать против подступающего к ней банкротства.

США – это де-факто ядерная сверхдержава-банкрот. Роль доллара как резервной валюты сейчас под угрозой, а именно эта роль была основой американской гегемонии. Поэтому главным аргументом США сегодня является военная сила. А чтобы сила эта лучше работала, нужно нейтрализовать Россию, Китай и Иран.

А как можно нейтрализовать Россию? Переключить ее на внутренние «разборки», ослабляющие ее единство и государственность. Но наивно думать, что вся эта деятельность есть продукт новейшего времени. Достаточно заглянуть в директивы военного советника США Аллена Даллеса, чтобы понять, насколько глубоко и бескомпромиссно построена работа против российской государственности, против, в конце концов, самой России. Приведу всего одну выдержку из доктрины Даллеса, датированной 1945 годом: «Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркоманию, животный страх и вражду народов, прежде всего, вражду и ненависть к русскому народу, – все это мы будем ловко и незаметно культивировать. И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или понимать, что происходит, но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратив в посмешище, оболгав и объявив отбросами общества». При чтении этих строк разве не понятно, что происходит сегодня?

(Есть версия, что текст доктрины Даллеса фальшивка, а что, если это не так?)

Это не охота на ведьм. Речь идет о том, чтобы сделать несколько очень простых логических выводов. Вот один звоночек… Хиллари Клинтон, которая, даже не дождавшись результатов выборов 4 декабря, торопливо и суетливо возмущалась фальсификациями.

И таких примеров можно привести десятки. (XV, 66)

Наше сотрудничество с Западом

(1989)

Мы говорим о возможности работать с Западом.

О каком сотрудничестве с Западом может идти речь, когда мы считаем деньги в чужих карманах и не понимаем, что до момента, пока мы не будем иметь уважения к себе, нас никто уважать не будет никогда!

Эта возможность иметь там больше только потому, что кому-то что-то подарил, эта мелочность, это низкое обслуживание людей, эта невозможность представить себе, что мы есть великая держава…

К нам относятся, как к дешевой рабочей силе, и мы себя сами считаем дешевой рабочей силой и позволяем с собой обращаться так. Потому что мы думаем, что если будем похожи на них, то нас будут любить.

Это неправда. Потому что похожего не любят – любят того, кто имеет свое лицо, свою культуру. (I, 29)

(2005)

Интервьюер: Существует мнение, что Запад сегодня потерял интерес не только к нашему современному искусству, но и к стране в целом. Вы согласны?

А как объяснить то, что нас не приглашают на встречу союзников, праздновавших 55-летие Победы над Германией? Или фразу Мадлен Олбрайт, бывшего госсекретаря США: «Где же тут справедливость, если такой землей, как Сибирь, владеет только одна страна?»

Попробовала бы она это сказать двадцать лет назад!

Но надо помнить и о другом: нас не будут уважать до тех пор, пока мы сами себя не станем уважать. В Америке, к примеру, не стесняются снимать фильмы, где чуть ли не в каждом кадре звучат идеи патриотизма и величия американской нации. Когда в американские летные школы уменьшился поток поступающих, Пентагон дал семьдесят пять миллионов долларов на съемку фильма – и была снята «Школа асов» с Томом Крузом. После чего количество желающих пойти послужить в их ВВС снова восстановилось.

А что нам мешает делать такие крепкие пропагандистские фильмы?

Страх перед вами, журналистами! Критики заклюют!..

Хотя у нас это тоже уже делали в тридцатые – пятидесятые годы. «Кубанские казаки» – замечательный пример. Другой разговор, что Америка сумела подтянуть реальную социальную жизнь к «киношной картинке», а мы не сумели этого сделать. Хотя и наш народ верил в то, что где-то там, на сельхозвыставке, действительно так шикарно живут. И они когда-нибудь смогут жить так же.

И на этой вере строился коммунистический режим. (I, 114)

ЗАПАДНИКИ И СЛАВЯНОФИЛЫ

(1998)

Глупо и бесперспективно делиться на западников и славянофилов.

Мы должны сотрудничать с Западом, но равноправно, а не в позиции «научим аборигенов петь Марсельезу». Мы сами сейчас сделали огромные шаги в сторону истребления собственного достоинства, представления, что мы что-то умеем делать. Мы оттолкнули своего производителя от того, чтобы он гордился тем, что делает своими руками…

Молодая кровь – на Востоке. И не понимать этого сегодня – значит обречь себя на экспансию либо отсюда, либо оттуда.

Мы смотрим на Запад – ждем оттуда денег, слушаем, что они скажут, ездим туда учиться, отдыхать, лечиться, смотрим, как они проникают к нам. С другой стороны, каждый день в Хабаровском крае растворяется одна тысяча китайцев. Катастрофа произойдет, если каким-то образом Запад начнет конкурировать с Востоком на нашей территории. Не допустить этого – главная геополитическая задача России на будущее. Но для этого надо, по меньшей мере, быть самим собой.

Вы будете лететь на восток из Москвы девять часов над огромной страной. Под крылом вашего самолета огромное количество людей будет говорить на одном языке. Причем чем дальше летите, тем пространство становится все более широким, а народу становится все меньше и меньше.

О чем говорить?

Займите людей освоением собственной земли, гигантских ее запасов! Ермак завоевывал Сибирь огнем и мечом. Брежнев отправил комсомольцев строем на БАМ… Сегодня можно двигаться на Восток свободно, с высокими технологиями, дав возможность людям не жаться в коробках мегаполисов, а занимая земли… (I, 76)

ЗАРПЛАТА

(2001)

Я не получаю зарплату нигде, кроме своей Студии «ТРИТЭ».

Мне полагалась зарплата в Союзе кинематографистов, и когда я пришел в Союз, то увеличил ее в два раза. И отдал в Дом ветеранов кино. Пресса сразу объявила: первое, что Михалков сделал, это увеличил себе зарплату в два раза. А вот то, что отдал ее, уже не было написано, видимо, не хватило места.

Кроме того, довольно много провожу мастер-классов здесь и за границей.

Издал две книги – «Храмы Москвы» и «На семи холмах». Замечательно их издали. Несмотря на дороговизну, они пользуются успехом. Оказывается, издательская деятельность сегодня в России может быть выгоднее, чем кинематографическая… (I, 83)

«ЗА СТЕКЛОМ»

(2001)

«За стеклом» – это ничто и звать никак.

А мог быть потрясающий эксперимент, если б имел под собой глубокую серьезную тенденцию, чтобы понять хоть что-то.

Есть великая мысль: человек – не средство, а цель.

Для людей, которые делают эти передачи, человек – средство. В этом заключается самая главная проблема. Как только человек станет целью для тех, кто делает телевидение, или тех, кто печатает газеты, изменится тенденция.

А здесь опять мы упираемся в один и тот же вопрос: не как жить, а зачем жить?

Это духовный вопрос. (I, 83)

ЗАСТОЛЬЕ

(1998)

Люблю людей, умеющих вкусно поесть, и ненавижу тех, кто любую пищу жует без аппетита, да еще показывает при этом, будто бы сыт.

Любопытно и то, как человек ест в компании. Берет ли первым, тянется ли за лакомым куском?..

Все происходит подсознательно.

Важно и то, как человек пьет. И кем, выпив, становится…

Я до ублюдочного состояния не набирался и, надеюсь, не наберусь. Хочется верить, что пить я умею. Впрочем, можно сказать и без ложной скромности – умею. (I, 75)

«ЗВЕЗДА»

(2003)

Вот очень хорошая картина Лебедева «Звезда»…

Но когда я смотрю картину «Звезда» Лебедева и старую картину «Звезда», то кажется – все спецэффекты у Лебедева в руках, все возможности сегодняшних технологий, молодые актеры, популярные и так далее. Но когда ты сравниваешь две картины: вторая, старая, картина (где этого ничего нет) – возникает одно кино, которое привязано к почве (это то кино, старое), и другое кино, которое к почве не привязано. Если этих ребят назвать Джон, Джек, Джим и все то же самое – камуфляжи, автоматы и так далее, и так далее, то мы не сможем их отличить от любых других героев блокба-стеров, которые воюют во Вьетнаме, где-то там или там.

В чем дело?

Дело в том, что унификация, то есть возможность усреднить представление о той войне, приблизив ее к представлению о войне, скажем, в Чечне или Афганистане, – это очень большая ошибка. Это совершенно разные войны. Потому что одна война, когда ты воюешь у себя на Родине и ты знаешь, за что ты воюешь; другая война, где ты воюешь где-то, за чьи-то интересы. (V, 16)

ЗВЕЗДНАЯ БОЛЕЗНЬ

(1998)

Что касается «звездной болезни», то тут мне мощные уроки в жизни давал брат.

После фильма «Приключения Кроша» меня пригласил в студию фотокорреспондент и наснимал огромное количество портретов. Я и так сижу, и эдак, и анфас, и в профиль.

Потом я пришел в свою комнату и из тридцати, допустим, портретов три повесил на стенку. Куда-то ушел, потом возвращаюсь, все мои фотографии развешаны на стене, и от одной к другой нарисованы на бумаге стрелочки. Я так по этим стрелочкам иду и прихожу на вот такую ма-аленькую фотографию прадедушки Сурикова, который скромно стоит на общем плане, скрестив руки на груди…

И подпись: «Бери пример с предков». (I, 76)

ЗВЯГИНЦЕВ АНДРЕЙ

(2003)

Ведущий: В студии программы «Ночной полет» создатели фильма «Возвращение», лауреаты премии Венецианского кинофестиваля «Золотой лев» за лучший фильм и за лучший дебют Андрей Звягинцев (режиссер) и Михаил Кричман (оператор). Звонок в студию Никиты Михалкова:

Дорогие Андрей и Миша, бесконечно счастлив за вас!

Андрей, я видел Вас по телевизору несколько раз за сегодня, и, судя по тому, как Вы говорите, Вы не тот человек, который снимает кино для премии.

Это радость нечаянная, и это самая счастливая радость.

Двенадцать лет назад я бежал по набережной, когда моя картина была в конкурсе «Золотого льва». Когда я добежал, я решил: что бы ни было – я хочу остаться автором своей картины.

Я убежден, что Вы испытываете то же самое.

Ежи Кавалерович много лет назад мне сказал: «Я снял картину «Поиск», и она имела огромный успех – такой оглушительный, что я испугался снимать. И почти десять лет не снимал, потому что все время выбирал, как бы не сделать хуже».

Забудьте об этом. Не ждите славы. Вперед! Не оглядывайтесь!

Вы – талантливейший человек. Я бесконечно счастлив за Вас и за ваше кино! (V, 15)

(2011)

Интервьюер: Лента Андрея Звягинцева «Елена», отмеченная спецпризом на Каннском кинофестивале, открыла сегодня российскую программу ММКФ в столичном Доме кино.

Для меня очень важно, что на открытие российских программ пришло больше народу, чем вчера на мировую премьеру «Трансформеров».

Сегодня вы смотрите картину нашего «звездного мальчика», который пока ни разу не выстрелил мимо. Он очень серьезный режиссер, очень умный человек, он настолько серьезно занят своей профессией, что может быть для всех примером. (XV, 55)

ЗДОРОВЬЕ

(2005)

Интервьюер: Что важнее здоровья?

Ничего.

Здоровье – это аванс, который дает тебе Господь Бог, а ты должен его отработать. А если не отработаешь, то очень скоро начнешь платить проценты.

Другой разговор, что иногда ты работаешь и не можешь сделать остановку, чтобы, скажем, позаботиться о себе. А это идет во вред. Но если ты все делаешь во благо и рискуешь собой ради дела, есть надежда, что Господь смилостивится. (1, 121)

(2008)

Интервьюер: Насколько я понимаю, для Вас «здоровый» – вообще высшая похвала.

Правильно.

Душа должна быть здорова в первую очередь, ну и тело, конечно, желательно. Потому что у здорового человека и взгляд здоровый.

Здоровье – это здо́рово… (I, 129)

ЗЕМЛЯ

Земля и землевладение

(1992)

Не следует нам забывать об общине.

Конечно, не возрождать ее в прямом смысле (я понимаю, что это исторически невозможно), но, используя сохранившиеся ее элементы (сход, собрание, «помочи»). Именно этим традиционным народным структурам необходимо предоставить право отказа в покупке земли, ибо людям (в отличие от исполнительной власти) отнюдь не безразлично, кто будет их соседями. И если исполнительная власть дает разрешение на покупку земли, то община обладает правом вето на любое решение исполнительной власти.

Необходимо вернуть и традиционное монастырское землевладение, причем в значительных объемах, ибо это были и, уверен, будут центры подлинного народного землепользования и хозяйствования, экологически чистые и нравственно здоровые.

Не закрывать колхозы и совхозы, а использовать все здоровое в них, заимствовать от традиционного общинного землепользования. Для этого необходимо полностью деидеологизировать их, чтобы они служили земле, а не какой-нибудь политической идее (не важно, вчерашней ли коммунистической или сегодняшней демократической).

Предоставить право крупным предприятиям (заводам, фабрикам, комбинатам) приобретать пустующие бросовые земли и неугодья для ведения сельскохозяйственного производства. Трудовые коллективы сегодня – это в определенной мере тоже общины, где невозможны сговоры и тайные решения.

Я бы рискнул предложить еще одно решение, но боюсь, что на сегодняшний момент оно будет не понято общественным мнением. Речь идет о дворянском землевладении.

Оно имело в прошлом свои минусы и плюсы, но, право же, плюсов все же было больше. Настало время возврата земли потомкам прежних собственников усадеб с гарантией со стороны последних заниматься именно сельским хозяйством. Хотя я уверен, что процент желающих заняться именно этим будет незначительным.

Да и где их взять сегодня – потомков старой дворянской культуры землепользования?.. (I, 42)

Земля и культура

(1992)

Все семьдесят лет с лишком государство транжирило то, что нашей стране Бог ниспослал.

Мы продавали не продукты своего труда, а дарованное свыше: нефть, уголь, газ, руду – словом, все то, к чему не были приложены наши руки. Когда же истощились недра, вчера еще казавшиеся неисчислимыми богатства, пришел, видимо, черед пойти с молотка и самому корню русскому, матушке-земле, и «второй природе» нашего народа – русской культуре.

Вообще, эти два вопроса – земля и культура – для меня нерасчленимы, едины и неделимы. Дальше продавать будет уже нечего – пустота, смерть, забвение…

Земле нужен хозяин с развитым чувством собственника. Деловой человек, умеющий хозяйствовать, то есть обрабатывать землю, выращивать хлеб, продавать плоды своего труда, относящийся к ней не как к предмету выгодной купли-продажи, но как к частице самого себя, как к земле-матушке.

Для нашей страны земля несет в себе некий мистический смысл, и рассматривать ее лишь как экономическую категорию есть очевидное недомыслие. Это понимали даже большевистские руководители, которые на месте рухнувшей крестьянской общины создавали все-таки колхозы – эту бюрократическую имитацию общинного землепользования, а не фермерские хозяйства на манер североамериканских…

Мы живем все-таки не на территории, не на экономическом пространстве, а на родной земле, где лежат кости наших предков. Именно эти «косточки русские» и делают ее Родиной, землей-матушкой, землей-кормилицей. Предполагаемая ее продажа денежным мешкам, не имеющим с ней кровной отеческой связи, погубит страну, ее генофонд, ее будущее. Ведь недаром в народе говорят: «Чья земля, того и вера».

Я бы желал, чтобы русская земля оставалась русской, а стало быть, и вера – православной… (I, 42)

О праве собственности на землю

(1992)

Я не политик и не претендую на законодательные рецепты, но меры защиты российской провинции, русского крестьянства хотел бы предложить.

В первую очередь это касается введения преимущественного права владения, пользования и распоряжения землей коренному населению. Именно коренное население должно иметь льготы (причем огромные) перед всеми другими, кто хотел бы эту землю приобрести. Я имею в виду низкие расценки стоимости земельного фонда, чтобы коренное население было конкурентоспособно отстоять право собственности на землю.

И следующий шаг – кредиты и ссуды на сверхльготных условиях, опять же коренному населению для становления крепких хозяйств… (I, 42)

Приватизация земли

(1992)

Хотелось бы поделиться с вами некоторыми размышлениями, касающимися одной из самых острых, на мой взгляд, проблем сегодняшнего дня.

Речь идет о так называемой приватизации земли.

Эта тема у всех на устах, многие видят в радикальной реализации этой программы панацею от всех бед, свалившихся на нашу страну. «Вот отдадим в частные руки землю, и тогда случится тот качественный рывок вперед к подлинной рыночной экономике, которая все поставит в России на свое место» – так рассуждает большинство.

Надежды эти подкрепляются многотомными расчетами экономистов-теоретиков, как отечественных, так и зарубежных, практикой хозяйствования почти не занимающихся, знающих, по их мнению, как накормить страну, но не умеющих, по моему убеждению, этого сделать.

Что касается зарубежных их коллег, то благие рекомендации, как улучшить, перестроить, заменить и т. д. и т. п., явно окрашены в марксистские тона, ибо позволяют провести еще один эксперимент, и опять на чужом народе. Как и для марксистов, Россия для них – чужбина, а с ней обычно не очень церемонятся. Зато интересно (с научной точки зрения) посмотреть: что же из всего этого получится.

Помните известный пассаж Андрея Вознесенского: «Есть идея! Если разрезать земной шар по экватору и вложить одно полушарие в другое, как половинки яичной скорлупы… Правда, половина человечества погибнет, но зато другая вкусит радость эксперимента!..»

Я принадлежу, к счастью или к сожалению – время покажет, к тем, кто к экспериментам на судьбах людей относится совершенно определенно и однозначно – это недопустимо и преступно…

Я из поколения «сомневающихся», такова уж, видно, судьба. Предвижу многочисленные обвинения в мой адрес – ведь сомнения сегодня, в эпоху дурацкой эйфории, не в почете, но поделать с собой ничего не могу…

Обращаюсь к тем, кто еще может, а главное – хочет выслушать сомнения, которые не беспочвенны уже в силу того, что мы ясно видим, как на наших глазах великий народ, лишенный кола и двора, наэлектризованный хлесткими лозунгами типа: «Даешь приватизацию земли!», «Даешь приток иностранного капитала в отрасли культуры!», «Даешь ликвидацию Министерства культуры!» и т. д. и т. п. (помните недавнее «Даешь коллективизацию!», «Даешь новый быт и культуру!»), опять пытаются превратить в политизированный студень, которым можно легко манипулировать.

Многое в нашей истории уже было, в частности, и лозунг «земля – крестьянам». Во что обернулась его реализация – напоминать не буду. Но сегодняшние игры «с земельным вопросом» чреваты, на мой взгляд, еще более грандиозными апокалиптическими последствиями.

Да, земле нужен Хозяин, с развитым чувством собственника, деловой человек, умеющий хозяйствовать, т. е. обрабатывать землю, выращивать хлеб, продавать плоды своего труда, относящийся к ней не как к предмету выгодной купли-продажи, но как к частице самого себя, как к земле-матушке. Вспомните русские пословицы и присловья о земле, которые наполнены совсем не экономическим смыслом: «мать сыра земля», «свят дух на земле», «рыбам вода, птицам воздух, а человеку земля», «и пошла отсюда русская земля» и многие-многие другие. И, самую, пожалуй, важную – «с родительской земли умри – не сходи»…

Сегодня же, провозгласив приватизацию земли, наши руководители силятся внедрить вненациональную модель организации сельского хозяйства, основанную на энергии капитала.

Однако кто сегодня богат, сегодня, в эпоху первоначального накопления капитала? Спекулянты, теневики, преступные элементы. Да что там говорить – всем, очевидно, полезно еще раз перечитать хотя бы Диккенса.

И кто же станет сегодня владельцем нашей земли? Очевидно, что не российский труженик, а нувориш, рассчитавший выгодное вложение далеко не чистого капитала.

Вот и получит наша страна не хозяина земли, а коммерсанта, который освоит ее с огромной экономической выгодой. Он превратит поля вокруг монастырей, пустота которых, по его мнению, лишена какого-либо «экономического смысла», в идиллический коттеджный ландшафт с видом на монастырь, где будет приятно провести время солидному состоятельному человеку… (I, 42)

Чужая земля

(2013)

До чего земля большая, Величайшая земля. И была б она чужая, Чья-нибудь, а то своя…

Вот это отношение к своей земле, оно и определяло, на мой взгляд, очень во многом генетический код русского человека.

Но ведь сейчас – ни гражданской войны, ни мора, ни цунами. Ничего этого не было, а земля умирала, потому что с нее уходили люди. Вот все, что мы сейчас видим, проезжая на машине, такие заросли молодого березняка, кустарники – это все были поля, которые практически кормили местного жителя и не только его. Сегодня – это кормовая база для зверя…

Меня мучает вопрос, на который я не могу ответить: почему ушли люди отсюда?

Вот здесь жила русская семья, а теперь – здесь пустой разрушенный дом… Это исход с родной земли, это трагедия…

Что должно происходить в душе человека, если он может вот так – все бросить и бежать с родной земли. Что гонит его отсюда? За что такая кара? При выигранной войне, сумасшедшей, страшнейшей войне. При миллионах жертв, при восстановлении народного хозяйства, при космосе, Гагарине, самолетах, вертолетах, заводах, фабриках…

Почему?

Что должно заставить человека бросить ту землю, которая его кормит? Как нужно унизить достоинство человека, живущего на земле и ее обрабатывающего, чтобы он сломя голову бежал из своего родного дома? И не возвращался…

Значит, у него вытравлено все его существо! Кто лишил его этих корней? Я не хочу кого-то обвинять, я задаю этот вопрос себе, так же как и вам. Мы что, не талантливый народ, мы бездарны настолько? Но тогда – куда девать русскую литературу, науку, менделеевых, пушкиных, мусоргских… Куда их девать? Они что, из космоса к нам прилетели? Нет, они здесь выросли…

Что же случилось, где нарушен код? Этот вопрос я хочу задать всем. И хочу получить ответ. Или хотя бы чтобы этим вопросом занялся еще кто-то, и кто-то, и кто-то… до самого верха. Чтобы мы трезво посмотрели на свою жизнь, ужаснулись от этой жизни и вместе решили – что делать.

Глядя на все это, я испытываю ужасающий стыд – и за себя в том числе. Я испытываю стыд, оттого что в какой-то момент или моменты неумолимого времени мы потеряли иммунитет и бдительность. Мы решили, что кто-то вместо нас придет и сделает то, что должны делать мы сами. Этот кто-то действительно может прийти и сделать все за нас, но дело в том, что мы-то сами уже не будем нужны тем, кто все за нас будет делать… (XIV, 5)

ЗЕМЛЯЧКА И БЕЛА КУН

(2004)

Розалия Самойлова, партийно-воровская кличка «Землячка». Еще была кличка «Демон». Как точно! И Бела Кун. Вот два человека, которые были полновластными властителями Крыма в 1920 году и палачами тех офицеров, солдат, казаков и гражданских лиц, которые должны были проходить регистрацию.

Что нужно им было здесь? Чего не хватало Розалии в ее другой жизни? Почему Бела Кун, мадьяр, взял на себя право и возможность судить и казнить русских людей в России? Чего не хватало ему там, у себя в Венгрии?

Я думаю, что это один из тех вопросов, которые долго будут загадкой, если мы всерьез и внимательно не изучим историю большевистского движения в России и не поймем, кто делал революцию и кто проводил в жизнь красный террор. (XIV, 2)

ЗЕМСТВО

(2001)

Идея земства очень правильная…

Был и остаюсь подвижником этой идеи, если бы она не оказалась в руках тех, кто совершенно другие цели преследовал и преследует. (I, 83)

«ЗОЛОТОЙ ЛЕВ»

(2007)

Этот «Золотой лев» <за фильм «12»> уникален.

Такой награды, которую мы получили, не было в регламенте, она придумана. Мы нарушили определенный баланс, который сложился на фестивале. Жюри буквально раскололось на две части. Такую награду давали только два раза за всю историю фестиваля – первый раз великому Лукино Висконти и вот теперь вашему покорному слуге. Ведь, по идее, нам могли дать какую-то медаль или специальное упоминание, но, видимо, картина настолько вмешалась в эту сложившуюся схему, что другого выхода просто не было.

Я очень горд тем, что режиссеры мирового класса пересмотрели свое решение и дали нам «Золотого льва». По большому счету, если можно было бы сделать пиар, то лучшего придумать просто невозможно.

Это же мечта! (XV, 37)

«ЗОЛОТОЙ ОРЕЛ»

(2002)

Вершиной работы и главным призом Национальной Академии кинематографических искусств и наук является премия «Золотой Орел».

Эта премия должна перестроить зависимость кино от зрителя. Сегодня на «Оскар», на «Нику» выставляют картины, прошедшие зрителя. Но для нас сегодня важно пробивать дорогу к зрителю через номинации нашей Академии. Поэтому на номинации и на премии будут, прежде всего, претендовать картины, еще не вышедшие на экран, а имеющие разрешительные удостоверения. Пусть их еще не видел зритель, но мы надеемся, что именно приз Академии заставит зрителя идти в кино, а не оценивать картины по результатам проката и по интересу зрителя.

Это ноу-хау, дело принципиально новое…

Мы хотели бы провести первое вручение Национальной премии 29 мая. Это трудно, но зато очень удобно укладывается между фестивалями: кончились Канны, еще не начался «Кинотавр», не начался Московский кинофестиваль. Это преддверие выпуска на экран осенних картин.

Смысл проводить вручение премии в это время состоит в том, чтобы номинанты и те, кто ее получает, выходили в национальный прокат, будучи освещенными премией «Золотой Орел»… (VIII, 1)

(2002)

Почему вокруг «Золотого Орла» поднялся такой сыр-бор?

Премий намного больше: «Золотой Овен», «Лики Любви», «Кинотавр», «Триумф»… Я не понимаю, что случилось…

Я не понимаю, почему пишут: «Орел заклюет Нику, Ника загрызет Орла?» Никакой драки нет. Мы организовали свою Академию, они свою.

Знаете, как Столыпин говорил: «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия». Нам нужен великий кинематограф, нам нужна великая страна, нам нужна Академия.

Мы этим и занимаемся. Спокойно и без суеты. (XV, 3)

(2002)

«Золотой Орел» – это профессиональная премия, мы хотели бы, чтобы эти премии вручались там, где делается кино.

Поэтому мы будем делать наши церемонии в павильонах «Мосфильма» (или «Ленфильма» – на будущий год). Там атмосфера кино, возможность использовать спецэффекты. Представляете, Сергей Федорович Бондарчук снимал «Бориса Годунова», и Первый павильон застроен кремлевскими декорациями? Вот один раз проведем в таком месте. Снимает Сережа Соловьев Чехова – там проведем. Каждый раз будем вливаться в ту атмосферу, которая в настоящий момент существует в том или ином павильоне больших студий.

Учитывая, что павильон – это гигантское (девять тысяч квадратных метров) пространство, его можно застроить чем угодно, поставить там что угодно, фуршеты прямо там проводить. Вы хотите каскадеров – нате, хотите, чтобы номинантов привозили на машинах прямо на сцену – ради бога. Мы дома, мы в домашних тапочках, приглашаем к себе…

Публика тоже будет в павильоне. Иногда это будет амфитеатр, иногда – просто стулья или стоя. Каждый раз будем исходить из тех веяний и ситуаций, которые доминировали в этом году в нашем кинематографе…

Академия будет иметь возможность вручать «Золотых Орлов» картинам, которые имеют разрешительное удостоверение, но еще не были в прокате. Потому что эта премия – не премия зрителей, не по поводу того, что картину посмотрело столько-то миллионов зрителей. Первая премия вручается Тарковскому (посмертно), Жженову. И по этим именам можно понять, каковы же приоритеты, вкусы, традиции…

Допустим, картина молодого режиссера, еще не вышедшая в прокат. А мы, Академия, считаем, что эта картина достойна номинации. И она выходит в прокат со значком – получила номинацию. Мы сможем промоутировать те картины в сегодняшнем еще слабом прокате, которые еще не посмотрел зритель, но которые уже имеют разрешительное удостоверение.

Что касается номинаций, то чего выдумывать велосипед: «Лучший фильм», «Лучший режиссер», «Лучший актер»…

У нас совершенно нет претензий на то, чтобы быть «Оскаром». Хотя неминуемо скажут: «У вас, как в «Оскаре».

Что ж в этом плохого?

Очень хотелось бы, чтобы наша премия в этом смысле была для наших соотечественников такой же престижной. Смотрите, какая красивая статуэтка: яшма, позолота – действительно красиво. Сопровождать каждый приз будет десять тысяч долларов, а главный приз – двадцать пять тысяч долларов. Для артиста это хорошие деньги.

Интервьюер: Деньги дает государство?

Государство дает деньги на церемонию, но мы не можем брать у него деньги на призы. Мы будем просить освободить эти призы от налогов.

«Золотой Орел» будет отличаться от «Ники» тем, что это государственная премия?

Я надеюсь, что нам удастся сохранить в церемониях благородство, вкус, такт. И не превращать это в такой среднеазиатский КВН.

Это будет только российская премия?

Мы не хотим пытаться объять необъятное.

Давайте разберемся с нашими премиями, с нашим отечественным кинематографом. Внутри Академии уже зреет замысел учредить номинацию за лучшую картину ближнего зарубежья. Но я бы очень не хотел, чтобы это стало формальным делом: давать тому, кто ближе сидит, чтобы далеко не ходить.

Раньше Вы говорили, что «Золотой Орел» будет вручаться в сентябре…

Академия обратилась с просьбой к правительству о переносе Дня кино, этого профессионального праздника, с 27 августа (дня подписания Лениным декрета о национализации кинематографа) на последнюю пятницу сентября, тогда и будут вручаться все «Золотые Орлы». (I, 88)

(2002)

Представление премии «Золотой Орел» на Московском кинофестивале состоится в первый и последний раз. Дальше они никогда не будут пересекаться.

Вручение «Орла» будут проводить каждую последнюю пятницу сентября на съемочной площадке «Мосфильма», потому что это профессиональная премия. Это открывает абсолютно новые возможности для телевизионной трансляции, что для нас важно.

Понимаете в чем проблема: когда московская или питерская тусовка – эта «песочница» – устраивает такие мероприятия, они, как правило, заканчиваются междусобойчиком, то есть звучат шутки, которые понятны только тем, кто сидит в зале. О тех людях, которые смотрят на телеэкран, абсолютно не думают. Мы хотим это совершенно исключить. Все должно быть зрелищно, быстро и, самое главное, напрямую связано с кинематографом. Я думаю, за счет этого мы поднимем и вообще интерес к кино.

Может быть, в будущем году церемонию «Золотого Орла», равно как и ММКФ, мы проведем в Петербурге, в связи с 300-летием города, но все равно на «Ленфильме».

А во время XXIV ММКФ мы вручим несколько «Орлов» за вклад в мировое кино, потому что нам важно обозначить приоритеты академии, ее вкусовые камертоны. По тому, кто их получит, люди смогут понять философию этой премии. (II, 40)

(2005)

Интервьюер: Премия «Золотой Орел» худо-бедно существует уже три года. Что существенно изменилось в ее структуре за это время?

В структуре фактически ничего.

А почему худо-бедно?

Я бы сказал, что «Орел» вырос, он взлетел и летит мощно. В прошлом году «Золотого Орла» получил Милош Форман, в этом – Фрэнсис Коппола и Эннио Морриконе. Это ли не повод говорить о значимости премии.

На этот раз в главной номинации на премию «За лучший фильм года» конкурировали четыре картины – «72 метра», «Водитель для Веры», «Мой сводный брат Франкенштейн» и «Свои», сделанные практически на мировом уровне.

Это ли не интрига?

А пятая – «Папа» – сделана, по-вашему, не на мировом уровне?

Да, пять, конечно, пять. Простите…

Почему Вы решили в этом году вручить «Орла» «За вклад в мировое искусство» именно Фрэнсису Форду Копполе?

А у Вас есть другие кандидаты? Еще значительнее и выше?

Ну почему бы, скажем, не Мартину Скорсезе?

Хорошо. Значит, в следующий раз будет Скорсезе.

А каковы ваши прогнозы относительно премии на будущий год? Чем еще собираетесь удивлять?

Посмотрим, какие фильмы выйдут в этом году. Насколько я знаю, будет минимум шесть серьезных картин, в том числе лента Алексея Балабанова «Жмурки», которая в будущем году сможет претендовать не только на «Орла», но и на другие солидные премии и фестивальные призы. Но «Орел», как вы знаете, собирает все лучшее, что выходит за год.

Скажите, а могут попасть в список номинантов на премию фильмы, которые Вам лично не нравятся?

Конечно, могут.

Список номинантов создается из предложений всех членов Союза кинематографистов, потом из него выявляют «шорт-лист». В этом году было около четырех тысяч голосовавших. Я никогда не влияю на решение академиков. Считаю это порочной практикой, которая может привести бог знает к чему.

Другое дело, что, естественно, в список Академии могут попасть мои друзья и знакомые. Но я работаю в кино тридцать восемь лет, и практически каждый второй кинематографист в нашей стране так или иначе работал со мной когда-нибудь. Я ведь не вчера в кино пришел. Полжизни я работал на имя, а теперь оно работает на меня.

Смешная ситуация, на мой взгляд, даже абсурдная произошла, когда в список претендентов на «Золотого Орла» попал фильм моего брата Андрона «Дом дураков». Меня тогда обвинили в том, что я, дескать, устроил из национальной премии какой-то междусобойчик. А куда мне девать брата, который был лауреатом Каннского и Венецианского кинофестивалей? Что же теперь, если он мой брат, он должен пойти на рынок торговать бананами, что ли?

Вообще вся эта шумиха вокруг моего имени и премии «Золотой Орел» меня просто поражает. Согласитесь, три года назад было решение съезда Союза кинематографистов создать Академию кинематографических искусств и наук. Руководство Союза ее создало. Затем было решение учредить премию «Золотой Орел». Ее учредили. Теперь есть президент Академии, есть Совет Академии. А я даже не член президиума Академии. Да эта премия такая же моя, как любого члена Союза кинематографистов.

То есть Вы не считаете, что у «Золотого Орла» ваше лицо?

Нет, я так сказать не могу.

С другой стороны, наверное, на этом этапе просто нет человека, кроме меня, который мог бы взять на себя это тяжелое бремя. Моя главная задача – создать механизм, который будет работать вне зависимости от того, кто им руководит. Это неблагодарный труд. Ничего за это время, пока я «управляю» механизмом «Орла», кроме зависти, злости и откровенной лжи, не было. Но я думаю так: чем больше тебя задевают, тем больше в тебе должно быть уверенности, что ты идешь правильной дорогой.

Так что все нормально! (I, 113)

(2006)

Интервьюер: Вы получили «Золотого Орла» за лучшую мужскую роль в фильме «Статский советник». Как Вы оцениваете эту награду?

Среди номинантов была серьезная конкуренция, и я хочу верить, что решение было принято не за заслуги вообще, а за эту конкретную роль.

Мне эта роль очень дорога – это профессиональная победа, а не просто награда за долгую жизнь в кинематографе. Я испытываю огромную признательность к своим партнерам. Они продемонстрировали терпение, сострадание, работоспособность, а Борис Акунин обладает и терпением и толерантностью…

В числе номинантов и победителей много молодежи – означает ли это, что налицо преемственность поколений в нашем кинематографе?

Это самый важный момент. В самый трудный момент мы продолжали дело, и нам стали доверять…

Как Вы оцениваете сами IV церемонию вручения премии «Золотой Орел»?

За четыре года, что существует «Золотой Орел», мы сумели доказать, что нас интересуют не амбиции, не желание высказать, кто из нас лучше, а желание поднимать кинематограф и его престиж. (I, 122)

(2009)

Вопрос: Не кажется ли Вам, что противостояние «Золотого Орла» и «Ники» принижает ценность и той и другой кинонаграды? Похоже, что обе академии превратились в некий междусобойчик, который интересен лишь его участникам, но не зрителям.

Нет, не кажется.

«Ника» – академия частная, ее организовали физические лица. А «Золотой Орел» – награда Национальной киноакадемии, ее учредители Министерство культуры РФ, Академия наук РФ, «Первый» канал и канал «Россия», а также Союз кинематографистов России и «Российская газета».

Вот и решайте, что междусобойчик, а что – нет. (XV, 41)

ЗРИТЕЛЬ

(1983)

Мы обязаны хотя бы попытаться помочь зрителю приостановиться, прислушаться, оглянуться на собственную жизнь. А без серьезного разговора мы этого зрителя попросту не удержим. Более того, потеряем его уважение, а самое главное – его доверие к нам.

Кстати, зритель нередко совсем не узнает себя на экране, ведь не случайно про что-то сверхъестественное, неправдоподобное люди говорят: «Ну, это как в кино!..»

Мы зачастую увлекаемся погоней за зрителем. И идем по самому легкому пути, лихо скорректировав теорию: кассовый фильм кто-то назвал зрительским, затем массовым, затем демократичным. И осудить его становится как-то неуютно, не по себе, что ли… (I, 15)

(1983)

Я думаю, что для тех, кто занимается творчеством, занимается им увлеченно, честно, для кого искусство есть плод духовных поисков, путь постижения истины, выражения сокровенных мыслей, требующих своего выхода, не может стоять вопрос о работе в расчете на чей-то вкус – безразлично «низкий» или «высокий».

Если фильм делается искренне, он не может не найти отклика у какой-то части зрителей.

Этот отклик может быть позитивным или негативным, фильм может нравиться, не нравиться и даже резко не нравиться, но это будет реакция живая, активная…

Мне думается, что у наших картин есть свой зритель. Приятно, когда его круг растет, будет огорчительно, если он сузится, но так или иначе главное для нас – не абстрактное число проданных билетов, а серьезность отношения аудитории к тому, что мы делаем.

Подтверждение этой серьезности я нахожу в спорах вокруг наших картин и в нареканиях, нам адресованных. Любое мнение, даже с авторской точки зрения несправедливое, заслуживает уважения, если оно высказано искренне…

Такая реакция для меня предпочтительнее, чем равнодушная вежливая улыбка человека, который старается побыстрее уйти в сторону, чтобы, не дай бог, не сказать что-нибудь конкретное, в особенности если картина ему не нравится… (I, 17)

(2011)

Сегодня, я думаю, одна из самых больших проблем – это попытка пробиться к зрителю. Уровень интереса зрителя к кинематографу очень сильно изменился, он упростился, опримитивился. И думаю, что это проблема не только наша, а мирового кинематографа в целом…

Но все же я хочу сказать, что есть у нас и думающий зритель, который стремится понять, который «работает» в зрительном зале. Я смог в этом убедиться, прочитав более трехсот рецензий, полученных от обычных зрителей со всей России и СНГ, которые приняли участие в объявленном нами (Студией «ТРИТЭ») конкурсе зрительских рецензий на трилогию «Утомленные солнцем».

Я откровенно потрясен глубиной зрительской мысли. По сравнению с этим отечественная кинокритика – ничто. А ведь эти рецензии писали простые зрители! И это настолько глубоко, и настолько интересно! И неважно, ругают они тебя или хвалят, важно, что они глубинно хотят разобраться в том, что тебя волнует и о чем ты хочешь с ними говорить, а не самоутвердиться за твой счет, пытаясь тебя унизить, и не отплясывая на твоей спине чечетку, чем часто занимаются отечественные критики.

И я убежден, что благодаря именно таким зрителям у российского кинематографа есть будущее. (VII, 5)

ЗЮГАНОВ

(1996)

Зюганов лично – интеллигентный человек, доктор философских наук.

Впервые со времен Владимира Ильича Ленина во главе коммунистов личность, которая имеет действительно хорошее образование, а не просто окончившая ВПШ… И когда Зюганов говорит серьезно, с точки зрения здравого смысла, он не похож на большевика, он, скорее всего, социал-демократ… (I, 66)

И

«И ВСЕ-ТАКИ Я ВЕРЮ…»

(1990)

Сейчас целые поколения людей, изуродованных советской идеологией, вообще не понимают, что происходит. И кроме ненависти к тому, что происходит, у них нет ничего.

И их винить нельзя в этом. Люди всю жизнь привыкли верить в то, что этот строй незыблем.

Я глубоко убежден, что имперское самосознание рушится. Унижение в своем самосознании народа достигло критической точки: уважения к себе нет никакого. И этим народом очень просто управлять. Можно завтра направить совершенно в противоположную сторону. И народ с наслаждением вырвет колья и пойдет крушить.

И все-таки я верю в возрождение. Даже простая логика подсказывает – не может разрушение продолжаться бесконечно. (I, 32)

ИДЕОЛОГИЯ

Идеология и искусство

(1998)

Интервьюер: Ваш фильм «Сибирский цирюльник» основан на патриотической, державной и православной идеях. Не опасна ли столь тесная связь искусства с идеологией?

В таком случае Пушкин, Достоевский, Толстой, Чехов, Бунин – идеологические писатели. Они были людьми державными и православными. К этому нужно относиться как к данности. Люди рождались, воспитывались и жили в этих условиях. В результате написали «Войну и мир», «Евгения Онегина», «Идиота».

Не надо этого пугаться.

Страшно, когда происходит что-то насильственное. Если бы я снимал картину, в основе которой лежала бы идеология секты «Белое братство», тогда был бы повод для сомнений.

А тут в чем странность?

Я – русский человек, воспитанный на русской культуре, но это не мешает мне плакать, слушая азербайджанские песни или стихи казахских поэтов. То, что я делаю, основывается на тех культурных корнях, которые меня взрастили. И только поэтому то, что я создаю, может быть интересно кому-нибудь еще… (I, 74)

ИДЕЯ

Либеральная идея (2010)

Либеральная идея для России на сегодняшний день – гибель.

Вот этот немножко поправил, теперь пусть другой немножко поруководит – эти штуки проходят в маленьких странах. Они не могут существовать в стране таких масштабов. Или каждый регион будет в результате делиться, как в прежние времена, на отдельные княжества, которые будут существовать своей жизнью, не любить иногородцев или соседей, приехавших из другого княжества.

Это развал страны, развал России, гибель мира. (II, 64)

Русская национальная объединяющая идея

(1991)

После официального низвержения коммунистической идеи, которая плохо ли, хорошо ли, но объединяла страну семьдесят лет, так же как до революции империю объединял престол, не осталось идеи, вокруг которой можно организовать структуры, требующие народного единства.

Вокруг свободы или идеи свободы нельзя объединиться, тем более что в России свобода понимается как вседозволенность.

Я считаю, что надо вернуться к давней идее континентального евразийского осознания России. Это основа, вокруг которой можно организовать народы, республики. Понять это принципиально важно, потому что в этом случае возможно возрождение государственно мыслящих людей, живущих в едином государстве, а не на раздробленных территориях. Нужно все структуры стягивать к этому, понимая, что главное – единство государства.

Я не вижу у политиков позитивного желания добиться этого и не разделяю эйфории, сопровождающей происходящие сейчас политические процессы. В результате возникнет та самая раздробленность, которая приведет к катастрофическому раздиранию тела державы. Считаю, что подобное «пространство без державы» обречено на гибель и чудовищное местечковое самоуправство.

Это можно (и необходимо) понять и почувствовать. Если бы это понимали политики, главы государств, они нашли бы способ внедрить это понимание и в сознание своего народа.

Я считаю, что объединение только под знаком экономики невозможно. Нашей стране нужна идея, это одно из немногих пространств, которое не потеряло желания объединения вокруг духовной идеи в отличие от других государств, для которых лишь экономика является движущей силой. (I, 40)

(1991)

В России без идеи жить невозможно. Я не имею в виду идеологию, скажем, большевистскую. Мы уже это проходили. Но без идеи, без какого-то духовного единства в России нельзя. Действительно, «не хлебом единым жив человек»…

Вы посмотрите, какое сопротивление оказывается приватизации, рынку! Это не шпионы действуют – это внутреннее сопротивление. А сопротивление новому связано с тем, что нет общей идеи…

Россия объединялась до 1917 года вокруг престола, империи, православия, народности; после революции – вокруг идеи социализма. Монархию заменил сталинизм, сталинщина. Товарищ Сталин обращался к людям сначала – «товарищи», а когда грянула война – «братья и сестры». «Товарищи» – понятие выдуманное, «братья и сестры» – глубинное. Религию заменил социализм. Ни в одной стране мира не было государственного строя, который воспринимался как религия, на уровне эмоциональном!

Была эта идея у России. Теперь эта идея разрушена… (I, 41)

(1992)

Отмирание большевизма – хотя и чрезвычайно сомнительно, что он наконец отпустил страну, – это еще не решение проблемы.

Потому что отмирание какой-то ткани еще не значит заживления раны и наращивания нового материала. Должна возникнуть новая общенациональная идея (не путать с националистическим или узкорусским).

Когда мы говорим о национальной идее в США, у нас не возникает вопроса, кого она объединяет – негров, белых, ирландцев или мексиканцев. Национальная идея в США – это общегосударственная идея, она объединяет американцев.

Так и у нас.

Пока не будет новой государственной идеи, вокруг которой должны сплотиться народы исторической России (все то, что осталось от Советского Союза), все усилия, которые предпринимались в прошлом году и предпринимаются сейчас, будут бесплодны. (II, 25)

(1994)

Дело в том, что на сегодняшний день русская национальная идея не сформулирована.

Она имеет разные крайности, она мечется из одной стороны в другую и не ощущает под собой того живого оздоровительного, позитивного стержня, который должен стать ее основой.

Когда во Франции, Германии и где бы то ни было мне говорят о русском национализме, я очень удивляюсь этому и пытаюсь объяснить: дурной национализм – когда ты любишь себя и свой народ за счет других народов. А когда я просто люблю мою страну, и мою историю, и мою культуру – это самый здравый патриотизм, который, кстати говоря, во Франции очень и очень распространен. На их домах написано на мемориальных досках, что, мол, здесь жил такой-то герой, который отдал жизнь за Францию.

Это почему-то считается во Франции нормальным… (I, 64)

(1998)

Для меня национальная идея заключается в том, чтобы были повод, возможность и основание вернуть стране достоинство. Брать в долг, зная, что не отдашь – стыдно и недостойно…

Страна жаждет любви. Она хочет быть любимой. Русского человека всегда можно убедить. По-хорошему: «Ну погоди, давай поговорим. Ты видишь, у меня пока ничего не получается, давай вместе подумаем…»

Другое дело – имеешь ли ты право и умеешь ли так разговаривать! (I, 70)

(1998)

Занятость заключается не в том, чтобы дать людям лопату, а в том, чтобы дать им надежду на то, ради чего они все это делают – то есть ответ на вопрос: зачем жить?

Так формулируется национальная идея: откуда мы взялись? куда мы идем? что строим?

Сегодня во главу угла поставлен абсолютно бездуховный и даже безнравственный вопрос: как жить? Как взять кредиты, как их проесть и как их потом не отдавать, потому что ничего не осталось, все съели. А в основе-то всего в России всегда был вопрос: зачем жить? Опять мы упираемся в религию, в веру, в корневые основы жизни.

Я не фанатик. Я не из тех, кто разбивает лоб себе и детям о паперть. Если хотите, я даже не о церкви. Я о тех правилах, по которым поколениями жила и должна жить страна.

Когда нет подлинной цели, в которую веришь, ради которой живешь, которая передается детям и внукам, тогда рождается шаманство. Шаманство на ложной идее. (I, 76)

(1999)

Русская национальная идея невозможна без духовности, обращения к народным традициям. Это трудно понять нашим западникам, прорвавшимся к власти. (III, 6)

(2001)

Самый главный вопрос – это при вертикали власти провести децентрализацию культуры. И в этом рождается национальная идея.

Национальная идея – это создание такого общества, в котором понятие малой родины вырастает в понятие великой страны. (I, 83)

(2008)

Вопрос: Нужна ли России цель нации – национальная идея?

Этот вопрос так часто задается, и так много на него ответов, что мне кажется, каждый пытается по этому поводу изощряться…

Я не знаю про национальную идею, но уверен, что России нужен просвещенный консерватизм и вооруженная эволюция. Не революция, а эволюция.

Почему вооруженная? Потому что она должна быть защищена.

А просвещенный консерватизм – это значит опора на свою корневую систему. Если есть корневая система – есть иммунитет. Просвещенный консерватизм – это крест: вертикаль власти и горизонталь экономики и культуры. (XV, 40)

(2009)

Интервьюер: Вы человек глубоко русский, Вы знаете, какой должна быть российская национальная идея?

Не знаю, и это уже, так сказать, набило оскомину: все ищут национальную идею.

Для меня она состоит в преемственности, просвещенном консерватизме и вооруженной, повторюсь, эволюции…(I, 137)

ИЗДАТЕЛЬСКОЕ ДЕЛО

(2005)

Интервьюер: Вам приносит какой-то доход ваша издательская деятельность?

Нельзя сказать, что это большой бизнес. Но, с другой стороны, раритеты имеют не меньшее значение, чем дешевые издания.

Это стиль. Это тоньше.

На сегодняшний день мы достаточно самостоятельны в выборе тем. Мы издали книги о Первой мировой войне и войне Гражданской.

Если Вторая мировая война была менее закрыта для нас, хотя в Советском Союзе она была достаточно прорежена идеологией, то о Первой мировой мы знаем очень мало. Тут возникает много вопросов. Почему Белая армия проиграла Красной?

Частично на некоторые вопросы я отвечаю в сериале «Русские без России», который был показан по телевидению, а сейчас есть на кассетах. (XV, 18)

ИЛЬИН ИВАН

(2001)

Книгу Ивана Ильина «О России» я издал миллионным тиражом.

Если бы знали, какое сопротивление оказывалось, когда я ее пытался раздавать во время предвыборной кампании Бориса Ельцина! Не мешали только те, кто ее не читал…

Эта тоненькая книжечка написана в 1950 году гениальным человеком, который жил Россией, не живя в ней. Он, как Ванга, не видя, предсказывал. Или как старцы.

В пятидесятом году написать такое! Страна выиграла войну, была на подъеме, культ Сталина достиг апогея. Разговор один: СССР – великая держава.

А Ильин пишет о ее распаде. И это случилось почти через пятьдесят лет. Но советская номенклатура подобных книг не читала. Они были запрещены.

Ну теперь-то можно! Но предпочитают не замечать… (I, 81)

(2006)

Сегодня имя Ивана Александровича Ильина кажется нам давно и хорошо знакомым.

Его цитирует в своих посланиях президент России. Его книги лежат на столах политиков и ученых, о его творчестве пишутся научные статьи, о нем защищаются диссертации…

Но так было не всегда.

Ильин на долгие годы был под запретом в Советской России, из которой был выслан по личному указанию Владимира Ильича Ленина в 1922 году. Он половину своей жизни прожил в эмиграции и на родине у себя стал практически не известен. Но мысли и дела его всегда были только о России и для России. И он верил и предсказывал, что он в Россию вернется…

Его возвращение в Россию началось в 1991 году, когда вместе с моими товарищами, впервые после долгого перерыва, я издал в России миллионным тиражом брошюру Ивана Ильина «О России».

Если бы вы знали, какое сопротивление оказывалось нам тогда во всех эшелонах власти… Да это и понятно. Он всегда был для всех властей предержащих, временщиков, жаждавших крушения Российской империи и расчленения России, чужим и страшным человеком одновременно.

Но мы делали свое дело. Спокойно, без суеты, без торопливого желания увидеть результат своей работы сразу, здесь и сейчас.

И вот время пришло…

Иван Александрович Ильин вернулся на родину: и физически, и духовно. Его прах и прах его супруги покоится ныне в некрополе Донского монастыря, среди родных берез, а архив Ильина, хранившийся долгие годы в Мичиганском университете в США, возвращен нами на Родину и передан по его завещанию в Московский университет, где он скоро будет доступен всем желающим.

И слава Богу! Потому что я вижу в этом верный знак начала конца Гражданской войны, которая жила в делах наших дедов и в умах наших отцов и до сих пор отзывается болью в душах наших.

Но я верю, что в сердцах наших детей и внуков ее уже не будет. А залогом тому служит и послужит Иван Александрович Ильин – просвещенный патриот и гражданин, к словам и мыслям которого сегодня так чутко прислушивается молодая Россия! (III, 7)

ИММУНИТЕТ

Культурный иммунитет

(2001)

Очень важно, чтобы в первую очередь дети наши, которым сегодня через Интернет и современное телевидение открыт весь мир (и прежде, чем они в эту сеть попадут), имели в себе внутренний, устойчивый культурный иммунитет: Пушкин, сказки, былины; вера, стремление следовать заповедям, знание родных культурных основ и традиций.

Я имею в виду не академические знания, а знания модальные и экзистенциальные: вот это – можно, а это – должно, а то – грешно. (II, 38)

ИМПЕРАТОР

(2005)

Интервьюер: Вы не думаете, что маленькая роль русского императора в «Сибирском цирюльнике» обернулась для Вас огромным антипиаром? Для ваших недругов трудно было придумать более соблазнительную мишень, чем Михалков в роли царя.

Да мне абсолютно наплевать на недругов.

Александр III – великий император, правивший в России тринадцать лет, потрясающая личность.

Я – русский человек, я живу в России, это мой любимый император. Вот если бы написали, что я сыграл императора мерзавцем, исковеркал его образ, погубил светлую память, это бы меня касалось.

А когда кто-то делает дурацкие выводы, что быть императором якобы моя потаенная мечта – это меня совершенно не волнует. Поначалу я действительно с печалью и обидой на это реагировал, но потом задал себе вопрос: «Я это делал для того, чтобы прославиться? Нет. Я это делал для того, чтобы заработать денег? Нет. Я это делал для того, чтобы въехать в Кремль на белом коне? Тоже довольно эфемерная победа».

Почему я играл императора?

Потому что мы похожи ростом и телосложением – это раз. Потому что я считал за честь его сыграть – это два. И третье: я никому не мог из артистов доверить жизнь и здоровье мальчика, который должен был скакать с императором на передней луке седла. По скользкой брусчатке да под гром литавр оркестра. Так как я хорошо держусь в седле, я за это взялся. (II, 48)

ИМПРОВИЗАЦИЯ

(1984)

Признаю единственный вид импровизации – импровизацию вполне готовых к импровизации людей.

Ссылки на вдохновение, которое должно снизойти на нас в репетиционной комнате, на сцене, на съемочной площадке, придуманы для маскирования лени или оправдания дилетантизма.

И всегда приводит к результату, который я называю так: что получилось, то и хотели. (II, 7)

«ИМЯ»

(1989)

Говорят, полжизни мы работаем на имя, остальные полжизни имя работает на нас.

Ко мне приходит много людей за помощью. И я стараюсь сделать для них все, что могу. Так я пытаюсь компенсировать то, что называется известностью, популярностью.

В инстанциях мне редко отказывают.

Думаю, еще и потому, что довольно мало просил для себя лично. Недавно – впервые попросил жилье. Конечно, в этом смысле я не бедствовал, имел хорошую кооперативную квартиру. Но у меня большая семья: четырнадцать лет старшей дочери, двенадцать лет сыну, маленькой дочурке всего два, жена, теща, к тому же я сам со своей нелегкой профессией. Словом, потребовалось несколько расширить жизненное пространство.

И я пошел, как говорит Олег Табаков, «торговать лицом» в Моссовет. Этот случай для меня – исключительный. Обычно так поступаю, чтобы помочь другим… (I, 28)

«ИМЯ РОССИИ»

(2008)

Интервьюер: В России подходит к завершению телепроект «Имя России», где Путин конкурирует с Лениным. Что для Вас значит выдающийся россиянин? Что Вы ощущаете, когда слушаете нынешний гимн России?

Путин не конкурирует с Лениным! С чего Вы это взяли, там нет Путина.

Что значит «нынешний гимн»? Для меня нынешний – это то, что и прежний. На мой взгляд, там красивые слова, которые вышли из-под пера Сергея Михалкова.

А относительно «Имени России»… Для меня это Столыпин. Я буду защищать его на этой передаче. Именно он близок сегодняшним проблемам России. В 1908 году Столыпин на Амуре предупреждает и предлагает задуматься, каким образом остановить завоевание Дальнего Востока Китаем и Кореей. Сегодня мы стоим перед этой же проблемой, потому для меня «Имя России» – это Столыпин со всем комплексом его реформ и пониманием проблем.

Думаю, что в Киеве я обязательно схожу в Киево-Печерскую лавру, поклониться могиле его. (XV, 38)

(2008)

Интервьюер: Миллионы телезрителей видят Вас в составе двенадцати присяжных, которые вдохновенно, азартно, более или менее красноречиво обсуждают фигуры русской истории в телепроекте «Имя России» —

Ивана Грозного и Пушкина, Ленина и Сталина, Столыпина и Менделеева… Скажите как человек сведущий, эта ретродемократия – максимум дозволенного нынче русскому обществу? Сможем ли мы когда-нибудь так же азартно и красноречиво обсудить Владимира Путина и Валентину Матвиенко, Германа Грефа и Игоря Сечина или, если взять деятелей культуры, Аллу Пугачеву и Виктора Пелевина?

Хороший вопрос.

Мне кажется, я бы мог. Но тут вот есть какая сложность. По отношению к историческим персонажам есть солидный материал – воспоминания, книги, документы. А если мы берем сегодняшних деятелей, то придется брать из жизни текущей, из личного опыта. И не выльется ли это в некоторое свинство, учитывая наши национальные особенности? Начнут выяснять отношения, орать, неприличными словами выражаться…

Хотя мне было бы это интересно – я о любом, кто действует сегодня, имею свою точку зрения.

Что Иван Грозный, с ним уже все ясно. А вот кто такой Герман Греф, интересно? Тайна! Возьмем, к примеру, Николя Саркози – человек, закаленный в битвах, его с утра до вечера обсуждают, и это его только бодрит, вон как Францию нынче стало видно и слышно на мировой арене. Нет ли опасности в нашей вечной закрытости?

Николя Саркози живет в свободном, открытом обществе, обсуждения его личности не носят анонимного характера. А у нас в лицо говорят одно, за спиной другое, мы не можем чувствовать себя единой нацией, мы все время: «два пишем, три в уме».

Представьте, что объявили бесконтрольное, повсеместное обсуждение действий президента, премьера, и кого мы услышим? Прежде всего тех, кто говорит «нет», потому что наше общество привыкло объединяться вокруг нелюбви. И не может объединиться вокруг любви – тут же обвинят в лакействе, в угодничестве…

И не так-то просто понять своих современников, не так все однозначно. Вспомним Бориса Николаевича Ельцина, Царство ему Небесное. Когда грозила опасность, он возбуждался, был деятелен, мощен, он стучал кулаком по столу, наслаждался этим выбросом адреналина, принимал ответственные решения, громил своих противников. А потом уходил точно в тину, угасал, и выплывали тут же другие «деятели». И поди его пойми…

И вот если мы возьмемся обсуждать сегодняшних людей, то какая будет цель? Мы берем человека, чтоб его утопить? Или берем человека, за которым есть перспектива созидания?

Если чтоб утопить и рассказать, какой это мерзавец, то мне это неинтересно. Это разрушение. А если есть перспектива развития и можно помочь человеку, то это интересно. Это созидание. (I, 132)

ИНЕРЦИЯ

Русская инерция (2002)

Мне приходится сидеть на совещаниях более важных, менее важных, все говорят так правильно, так справедливо, так заинтересованно…

И у меня возникает странное ощущение: если все так правильно говорят, чего же тогда все происходит-то не так, как надо?

Иван Ильин любил такую фразу: «Никогда не жалуйся на время, ибо ты именно для того и рожден, чтобы сделать его лучше». Может быть, и по-комсомольски звучит она, и слишком по-молодечески, но тем не менее Ильин к ней относился очень серьезно.

В нас до сих пор жива вечная русская инерция.

Александр Сергеевич Пушкин, встретив гроб с телом Александра Сергеевича Грибоедова, сказал: «До чего мы, русские, ленивы и нелюбопытны». Это наше печальное качество еще умножилось партийной системой – за нас сделают, за нас решат…

Помню это чудное время в армии: «Построят – скажут». Веселая безответственность! «Понял! Есть!» Слушаешь начальников и думаешь: «Вот козел!» А вслух: «Понял! Есть!» Все понимающе перемигнулись. И вперед. И все нормально…

И в гражданской жизни было так же. Сидели на кухнях и хихикали. А потом вдруг в три дня это все рухнуло. В три дня!

Стержень страха вынули, свободу дали, а что с этим делать?

И тут же начали искать того, кто объяснит, куда же нам надо идти, чего же нам теперь делать. На мой взгляд, как раз этим нашим национальным качеством очень лихо воспользовались. Тот же Фонд Сороса, который нам доставляет теперь учебники, по которым будут учить наших детей… Посмотрите их. Очень впечатляющая картинка нашей истории. Или бесконечные проповедники из-за океана, через переводчика просвещающие нас, неразумных.

Понимаете – они делают, а мы нет. Вот в чем вся проблема… (I, 92)

ИННОВАЦИИ

(2013)

Остаюсь при своем убеждении, что все инновации, все эксперименты, все новшества, все смелые почины – все они могут иметь смысл в том случае, если в центре стоит человеческая жизнь, человеческая душа, человеческое существование, сострадание. Когда есть живые люди…

А если этого нет?

Вот есть умнейшие люди. Умнейший человек, знающий, который сыплет цитатами по любому поводу. Я уважаю таких людей. Но я думаю, что душа без знаний может быть созидательной, а знания без души созидательными быть не могут. Они остаются только знаниями, они холодны, они бесчувственны. Если за этими знаниями не теплится жизнь человеческого духа, биение человеческого сердца, вот это тепло внутреннее, такое разливающееся от желания рассказать о том, что тебя волнует по-настоящему, то это – мертво. (XV, 77)

ИНОСТРАНЦЫ

(1992)

Любой иностранец, попавший на две недели в город Тулу и брошенный «Интуристом», превратится в совершенно иного человека.

Через две недели он будет думать совершенно по-другому – о жизни, о мире, о себе, о чем угодно… (II, 25)

ИНТЕЛЛИГЕНТ

(2002)

Интервьюер: Вы как-то очень не то что нелицеприятно, а просто сказали: «Я не интеллигент».

Я не интеллигент. Я аристократ.

Это разные вещи.

Причем аристократ – это не начищенные ногти, грассирование и невозможность войти в людскую. Аристократизм, на мой взгляд, заключается в том, чтобы точно знать свое место.

Полуграмотный, неграмотный крестьянин, никогда не читавший Пушкина, Ницше и не слушавший Мусоргского или Моцарта, если у него достоинство его существования сочетается с окружающим миром, он знает свое место.

Это не значит, что его место – это место униженного и испуганного в людской.

Нет.

Он делает свое дело, и он знает, что он делает его лучше других, и он не хочет быть членом Совета безопасности или министром культуры. Он просто не хочет! Он самодостаточен на своем месте. И в том, что он умеет, он достиг всего того, что хотел достичь.

А что такое «интеллигент», по-вашему?

Не знаю.

Вот на сегодняшний день то, что называется «интеллигенция», – для меня это какое-то ругательное слово стало.

Честное слово!

Я уважаю людей труда, интеллектуального в том числе. Но я не люблю и не верю общественности. Она продажна и пуста.

Я верю конкретным людям, их конкретным делам, а все остальное – это пена, мыло. (V, 7)

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

(1993)

Я посмотрел репортаж в «Вестях» относительно встречи президента страны с интеллигенцией. Честно скажу, я испытал чувство неловкости. Ну неловко я себя почувствовал.

И к счастью, даже не к счастью, а к ощущению того, что я в этом своем чувстве не совсем неправ, я 30 апреля в «Независимой газете» прочитал статью Топорова, человека, чье мужество и позиция меня просто поразили.

Я почувствовал в этой статье полнейшую независимость. Ему ничего не надо. И он пишет как раз об этой вот встрече с интеллигенцией. Пишет очень жестко, очень честно…

Я в своем выступлении в «Культуре» сказал, что странно мне видеть большого музыканта, великого пианиста (это был Николай Петров), который призывает расправляться канделябрами. Мол, вы, Борис Николаевич, играете честно, а они шулера, а, как известно, в России с шулерами поступали именно так.

И меня потрясло, что разговор шел не о борьбе с коррупцией, с мафией, с воровством… а по вопросу применения силы и жесткой политики к инакомыслящим, то есть к тем, кто думает не так, как ты. Я имел неосторожность им это высказать…

Я понимаю, если бы там, на встрече у президента, был Солженицын, изгнанный из страны, Ростропович, Максимов.

Нет!

Там были народные артисты Советского Союза, которые были удостоены всех регалий, которые могла дать им страна. Так что ж вы, братцы, вы, находящиеся в постоянной оппозиции, с одной стороны, а с другой стороны – поющие и играющие на правительственных концертах, борющиеся за звание народного СССР, Ленинскую премию и так далее.

Что с вами случилось?..

Я не знаю, что так отстаивать прекрасным писателям братьям Вайнерам, чего им бояться? Да нечего! Выходит полное собрание их сочинений, да и раньше всегда выходили их книги…

Некоторые речи, которые там звучали, мне напоминали речи, которые я мог бы читать и в 1949 году, и в 1953 году, только там просто другие фамилии стоят, и все.

И вот на это мое выступление Николай Петров, мой товарищ детства, ответил открытым письмом, которое было напечатано в «Курантах».

И обратите внимание на одну потрясающую деталь – как подается материал. Редакция подает его, как бы подталкивая читателя: ну, вот смотрите… «То, что маститый режиссер, – пишется в преамбуле, – стоит на позициях, прямо противоположных существующей исполнительной власти, не диво». Тридцать-сорок лет назад эта фраза могла бы стать поводом для абсолютно однозначной репрессии по отношению к тому, о ком она написана. Вот в этой преамбуле прямо сказывается та самая – большевистская – система наводки: вона, вона куда надо смотреть!

Все поняли? А кто не понял – поймите! Это же против вас!..

Так делается неправда.

А я могу сказать, что это неправда. Потому что меня нельзя упрекнуть, скажем, по моим картинам, что я работал для правительства, для партии. Я никогда не был членом партии, не имел ни одной госпремии…

Еще цитата: «В русской истории истинный художник всегда находился в оппозиции к власти. Сейчас единственный в нашей истории случай, когда большинство российских интеллигентов, не за привилегии, звания, ордена, регалии и прочие подачки, а по велению совести сплотились вокруг нашего президента…»

Вот эта фраза меня заставила очень о многом задуматься. Задуматься в общем-то о некой фальши всей этой ситуации. Если сегодня это единственный случай в нашей истории, когда интеллигенция не находится в оппозиции, то я предпочитаю оппозицию Пушкина, Достоевского, Толстого той культуре и искусству, которые мы сегодня имеем благодаря единению нашей интеллигенции.

Ибо я не думаю, что то, что происходит сегодня на телевидении, в кино, в театре, на эстраде, – это и есть эталон консолидации интеллигенции… (V, 1)

(1994)

Когда наша интеллигенция лезла в драку за роль пролетарского вождя на сцене Большого театра и на любой другой сцене или в крайнем случае мечтала сыграть в фильме или спектакле роль очередного генсека, то это очень хорошо оплачивалось и давало льготы.

Потом, получив все то, что получила, наша интеллигенция с легкостью необыкновенной проснулась под трехцветным знаменем, стала продаваться оптом новым хозяевам только потому, что это в настоящий момент выгодно.

Какая же это интеллигенция?

Это не национальная элита. Она ничего не может защитить. Постоянно существовать на плаву – так живет огромное количество моих коллег.

Это не элита. Это простые исполнители любых заказов…(I, 64)

(2010)

Интервьюер: Вы довольно любопытно, на мой взгляд, рассуждаете о русской интеллигенции. В частности, Вы говорите, что русская интеллигенция отличается от всех прочих тем, что она не выходец из своего народа. И отсылаете нас к Петру I, который отправлял боярских детей учиться в Европу, в Голландию и так далее, но при этом не сказал их родителям, что утром следует пить не водку, а кофе и вообще брить бороды. И тогда эти уже вернувшиеся взрослые люди оказались совершенно чужими. И вот Вы говорите: «Наша интеллигенция – она, условно говоря, голландская». Что, Пушкин, Достоевский, Толстой, Вы сами – вы что, все голландцы в этом смысле слова?

А я не считаю их интеллигентами.

Ильин тот же самый, который…

Они не интеллигенция.

А кто же они?

Они – аристократы. Это разные вещи.

Достоевский, какой же он аристократ?

Это огромная разница. Кстати говоря, как раз наша способность интеллигентская, так сказать, самокопательства привела, в общем-то, к гибели России…

Вы понимаете в чем дело. Дело в том, что возникла пропасть между теми, кто вернулся, обремененный знаниями и новым взглядом на мир, и теми, кто жил здесь. Эта пропасть возникла. Волошин писал: «Великий Петр был первый большевик». Это действительно так. На уровне большевика он пытался переделать огромную страну, достиг невероятных успехов, но в то же время навсегда разделил этот народ с этой интеллигенцией.

Которой до него, выходит, не было?

Чего, разделения?

Интеллигенции не было до него – так выходит.

В том представлении, о котором Вы говорите, конечно, не было. Протопоп Аввакум – интеллигент?

Вы сами аристократ? Или Вы голландец? Вы себя где ощущаете?

Нет, я летучий аристократ… (V, 24)

(2010)

Я не считаю, что интеллигенция должна обслуживать власть. Она должна служить своему Отечеству. Но пребывать в вечной оппозиции к власти, просто потому, что это власть, очень глупо, по-моему. Более того, это чистое безбожие.

Раздербанивание страны изнутри – чем, в сущности, и является вечное интеллигентское противостояние власти – дурно заканчивается. Тогда появляются Грозный или Сталин. И силой сохраняют то, чего мы не удержали, потому что не хватило благоразумия, доброй воли… (I, 144)

(2011)

Интервьюер: В «Цитадели» Вы резко показываете падение российской интеллигенции…

Собственно говоря, из-за них, из-за этой милейшей интеллигенции в «Цитадели», произошло то, что произошло в 1917 году…

В телевизионном сериале < «Утомленные солнцем–2» > будет замечательная сцена, когда они сидят, а старушка говорит: «А во всем виноват малярийный комар. Если бы он не укусил Коленьку и этот дурак не слег с малярией, то мы бы уже давно были в Финляндии». «Да, и никому не мешали строить светлое будущее», – говорит старик, держа газету «Правда» в руках. Они не только жертвы, они еще и беззакония творцы. В первой части <«Утомленных солнцем»> Котов говорит: «Что же вы, обученные, вооруженные, одетые, а мы, нищие и голые, вас били? Чего же вы сейчас?»

И это страшно.

И я вам скажу более криминальную вещь. Я согласен с Василием Розановым, который говорил, что Россию погубила великая русская литература. Народническая, демократическая. Николай Некрасов: «Вот парадный подъезд. По торжественным дням…» Все это было смело, талантливо и по большому счету в результате становилось классикой, но, тем не менее, вымывало нравственные основы; после чего убивают Петра Столыпина и все заканчивается кровавой бойней. 1917 год начался не в 1916-м, а лет за сто пятьдесят до этого. А мы почему-то ненавидим императора Александра III, который это понял и сразу стал тушить…

Вы себя причисляете к интеллигенции?

Я себя не причисляю. (XV, 51)

ИНТЕРНЕТ

(2005)

Недавно я летел в самолете, со мной рядом сел очень молодой человек. Он открыл портфель, и, естественно, там я увидел ноутбук, что меня не удивило. Но еще я там увидел потертую книжечку с закладкой, что, признаюсь, меня удивило. Я присмотрелся и понял, что это «Преступление и наказание» Достоевского…

Вспоминая об этом, вот что я хотел бы вам пожелать: как бы всеобъемлющ ни был Интернет, как бы легко и полно ни доставалась через него информация, никогда не забывайте шелест страниц великих книг и волшебный скрип пера о бумагу! (XI, 26)

(2010)

Минувшим летом ко мне пришел человек – руководитель довольно крупного российского интернет-портала. И сказал: «Мы выполнили заказ по «Предстоянию», который нам проплатили. Мы ругали вашу картину с утра до ночи, и пятьдесят моих сотрудников создавали видимость, будто в блогах пишут пять тысяч человек. А потом я посмотрел фильм и был абсолютно потрясен. И вот на днях ко мне снова пришли люди и предложили разместить такой же заказ по «Цитадели». Я отказался…»

Не буду называть ни его имени, ни имен заказчиков. После этого мне многое стало понятно. Если раньше я думал, что Интернет – это, в основном, собрание лузеров, то теперь я вижу, что это еще большой и циничный бизнес.

Точка ру. (XV, 46a)

ИНФОРМАЦИЯ

(2003)

Та скорость, с которой получает сегодняшний человек информацию, и сама легкость доступа к этой информации, и клиповое мышление, насаждаемое телевидением, и Интернет, и так далее, и так далее не дают возможности углубиться во что бы то ни было.

Это серьезная проблема…

Нынче «Войну и мир» можно прочесть за пятнадцать минут – просто перелистывая страницы Интернета. Мы можем получить любую информацию о любой картине в Лувре, в Русском музее, в Эрмитаже.

Удобно? Удобно. Полезно? Очень.

Однако телефон, e-mail, факс отучили нас держать в руках перо.

Представьте себе, что телефон был бы выдуман на двести лет раньше – и мы бы не получили переписки ни одного из великих людей, на чьем опыте мы учимся. Представьте себе, что возможность получения и исчезновения информации была бы двести – триста лет назад, пятьсот лет назад такой же, как сегодня, – не было бы летописей.

Сегодня мы практически выплескиваем из жизни все, что устарело. А устаревает все очень быстро. Уже в течение следующей программы «Время» или «Вести» – все новое… (XI, 2)

ИРХИНО

(2004)

Я был в деревне Ирхино Вологодской губернии. И там мне рассказали историю…

Некий Толя вернулся с фронта. Долго шел. Зима. Февраль. По ранению возвращается домой. Добирался в мороз пешком. Короче говоря, он доходит до своего дома в маленькой деревеньке Ирхино, в феврале месяце, на севере России, и стучит в окошко, где его жена и дети.

И жена подходит к окну. Надышала пятачок. Лунный свет. И она увидела там мужа, которого не видела три года, и решила, что это сон. И вот так вот у этого окошка замерла, глядя на него. И он не стал ее будить. Не стал разрушать ее сна. Он стоял там, на морозе, и берег ее сон.

Вот это культура!

Этот человек не может анкету заполнить, он не говорит на трех языках, но это культура! Это глубинное ощущение правды. Глубинное! Которое собственно и есть культура. (V, 17)

ИРОНИЯ

(1990)

Однажды писатель Владимир Максимов, когда мы говорили с ним, сказал: «Самое ужасное – это то, что выросло поколение, которое научили смеяться над тем, что было истинно свято и серьезно. Не бояться научили, не не любить или даже ненавидеть, а смеяться».

Нам нужно перешагнуть этот порог, иначе все можно потопить в иронии… (I, 33)

(1999)

Интервьюер: А в отношении себя Вы иронию допускаете?

Конечно.

Самоирония – это спасение. (II, 31)

ИСКУССТВО

(1989)

Интервьюер: Ваша главная муза – это кино. А что еще Вы любите в искусстве?

Меня волнует то, что лежит за гранью моего интеллекта, вне его.

Когда я во второй раз в жизни был в Испании, в мадридском музее Прадо меня интересовал только один человек – Босх. Я полтора часа стоял перед его картиной – ждал, когда отвернется смотритель, чтобы прикоснуться к четырехсотлетним доскам и сократить расстояние до минимума. Фантазия и умение этого мастера Средневековья столь божественны, что потрясают до глубины души. Хотя среди героев Босха я себя представить не могу.

Среди «Катальщиков на коньках» Питера Брейгеля я себя чувствую, кажется, ощущаю даже запах снега. У Федотова я живу, стою за дверью, могу быть человеком с похмелья. В Венецианове я точно знаю, как под ладонью теплы доски овина. Мне безмерна дорога и живая жизнь, запечатленная в стихах Пушкина. Только искусство может вместить это единое для всех мироощущение и, вобрав его, как губка, пронести через время.

А то, что мне интеллектуально недоступно, того я просто не понимаю, а значит, мне это неинтересно.

Вот на выставке Малевича смотрю его «Автопортрет» – мне очень нравится, смотрю его «Красную конницу» – и думаю, как живописно, как нагло, как красиво. А потом смотрю «Черный квадрат» или «Круг», а внизу написано двенадцать страниц объяснения, я даже не могу дочитать его до конца.

Чужой интеллектуализм мне неинтересен. Я не любознательный человек. Мне скучно докапываться до причин. Если для того, чтобы понять, мне нужно поверить, что это чудо, я с большей радостью приму это как чудо, как божественное, нежели когда мне покажут формулу, которая объяснит, как это сделано.

Маленький художник XIX века с пейзажиком 15х17 сантиметров мне лично дает намного больше эмоций, памяти чувства, чем огромное полотно того же Иванова. Я понимаю всю мощь его работы – у меня это вызывает уважение, но эмоций не вызывает.

А вне эмоций для меня все кончается. (II, 19)

ИСЛАМ

(1998)

Я убежден, что православие – основа нашей страны. Потому что здесь большинство исповедует православие.

Но однажды под Нижним Новгородом я попал в татарское село. Березы, поля и… мечеть.

Для меня мечеть – это белое солнце пустыни: пески, дуваны, старики сидят. Я это понимаю, уважаю, но как-то странно видеть мечеть посреди русского пейзажа! «Сколько ей лет?» – спрашиваю. «Шесть лет как построили». – «А давно здесь живут татары?» – «Восемьсот лет», – отвечают.

И все! У меня вопрос был снят навсегда. Если для людей, исповедующих ислам, этот пейзаж – родной, и эта речка, эта рыбка, эта береза и это поле – то, в чем они выросли, как же я могу считать, что эти люди «не вписываются в мой пейзаж»?!

Вписываются, и запросто, потому что они – мои братья.

Это нужно принципиально понять… (I, 70)

(2010)

Мне намного проще говорить с ярым мусульманином, чем с безбожником.

Ты посмотри, как ислам защищает своих! Одна карикатурка на Мухаммеда – и человека закошмарили так, что он на улицу боится выйти. Я сейчас не говорю, что это хорошо. Я говорю о том, что они защищают то, что для них свято.

А у нас защищали выставку, где была параша с использованием всех священных символов, икон, крестов! «Это же артхаус, это – современное искусство!»

Наверное…

Но не может общество существовать, если у него нет чего-то такого внутри, что сдерживает его, что говорит: «А вот это трогать нельзя». (II, 64)

ИСТОРИЯ

Исторические персонажи (2009)

Есть один очень простой внутренний тест на доверие к тем или иным историческим персонажам. Спросите себя: мы сейчас умнее всех, кто до нас жил на земле? Умнее Александра Невского?! Дмитрия Донского?! Пушкина?! Достоевского?! Толстого?!..

Нет!

Но они, порой протестуя или выражая недовольство, никогда не покушались на незыблемость тех постулатов, по которым страна сама начала жить естественным путем тысячу лет назад, кровью, войнами… Почему я должен верить тому, кто мне вдруг скажет, что все раньше было плохо, и предложит взамен демократию или революционное собрание?

Кстати, как ни парадоксально, Ленин в борьбе за власть и строительство нового был одним из самых реальных и безжалостно последовательных политиков. Либералы, Керенский… милейшие люди, думали больше о том, как бы им «рыбку съесть… и в партию вступить». Ленин же понимал, что это невозможно. Поэтому и ответил на белый террор красным. И будь здоров каким!

Это чудовищно, это и есть политическая воля, приводящая к результату. Но важно, чья это воля и к какому результату она может привести. (XV, 44)

ИТАЛИЯ

(2006)

Интервьюер: У Вас долгая история отношений с Италией. С чего все начиналось?

С кого! С замечательного журналиста Джованни Буттафы. Он, кстати, первым подарил мне машинку для стрижки усов – я ее до сих пор вожу с собой. До этого я в принципе не знал, что такие вещи существуют.

Он познакомил меня с Италией, а я его – с Россией.

И, кстати, история его первого появления в России – смешная. У меня была ассистентка, талисман группы, Тася. Небольшого роста, некрасивая, но светлый человек – на Студии ее любили и знали. У нее было некое подобие усов. Она с ними не только не боролась, но даже оберегала. И вот у меня была назначена встреча с Джованни на «Мосфильме». Он пришел, позвонил в группу. К телефону подошла Тася, которая всегда очень раздражалась, если меня спрашивал кто-то, ей неизвестный. Джованни говорит: «Здравствуйте». – «Здравствуйте». – «Я Джованни Буттафа». – «Ну и что, а я Тася». – «У меня назначена встреча с Михалковым». – «Подумаешь, я с ним каждый день встречаюсь». – «Но я стою в проходной, мне сказали, что меня встретят». – «А как я Вас узнаю?» – «Я небольшого роста». – «Я тоже». – «У меня усы». – «У меня тоже…» В общем, она все-таки привела Джованни ко мне в кабинет, но была крайне раздражена, что пришел какой-то итальянец, отрывает от работы, и каждые пять минут заглядывала – что мы там делаем.

Джованни с огромным интересом относился к российскому кино и очень глубоко понимал то, что говорится между строк. А самое главное тогда говорилось именно между строк. Он не искал сенсации, он пытался понять. Меня лично это всегда удивляло и вызывало огромное уважение.

Жалко, что его уже нет на свете. Очень его не хватает. (I, 126)

Италия и Россия

(2004)

Внешнее туристическое представление: «Италия – это спагетти и Челентано, а Россия – водка, матрешки и медведи» – примитивно. Надо преодолевать эту примитивность восприятия своей и чужой страны.

Чтобы понять пейзаж России или картину Федотова, нужно около нее стоять. Это не просто информация – «здесь нарисовано это», – это вдохновение, духовная энергия, которую ты тратишь, чтобы воспринять энергию того, кто писал пейзаж, а пока сегодня модное слово «комфорт» заменило множество важных представлений.

Однако «быть собою» не значит быть узким националистом. Это счастье, когда можешь назвать своими Леонардо да Винчи и Вивальди, Пушкина и Мусоргского.

Вопрос: Какая разница в менталитете итальянцев и русских?

«Я сейчас его убью, держите меня», – может кричать итальянец и не тронет вас пальцем.

У нас – бьют сразу. (I, 110)

Й

ЙОД

(2010)

Память детства. Причем не в связи с разбитыми коленками и содранными локтями.

Эти коричневые капельки закапывались мамой в маленькую рюмочку молока и принимались ежедневно. Наверное, для щитовидной железы… (XV, 46a)

К

КАВКАЗ

(2011)

Когда генералом, министром обороны огромной страны становится человек, никогда не читавший ни Льва Николаевича Толстого, ни генерала Ермолова, ни генерала Паскевича, которые были наместниками русских императоров на Кавказе, то это странно. Он говорит: «Мы батальонами за три дня – там все!» – и кладет бесчисленное количество русских мальчишек неподготовленных. Это преступная безграмотность.

Нас гонят с Кавказа, потому что Кавказу нужны уважение и сила. На Кавказе сила без уважения есть оскорбление, а уважение без силы считается как трусость, как слабость. А мы и силу там потеряли, и уважение не принесли. И не понимаем, что пятилетний мальчик носит кинжал на поясе не потому, что это предмет костюма, а потому, что это знак его принадлежности к гордому Кавказу.

Если бы эти генералы читали Толстого!

Когда предают земле тело убитого чеченца, то на это время останавливаются военные действия. Это ритуал. Шамиль – кровный враг России, который вел войну с Россией, был приближен к России. И заканчивает свою жизнь как бы другим человеком.

Если бы в то время вместо того, чтобы ввести войска, генералу Дудаеву дали бы звание генерала армии и сделали бы заместителем министра обороны, переведя в Москву, этого ничего бы не было.

Потому что – это Кавказ. (XV, 48)

(2012)

Интервьюер: Как Вы относитесь к лозунгу «Хватит кормить Кавказ»?

Это слабый лозунг, лозунг слабого корня.

«Хватит кормить Кавказ» – потому что он у нас все отнял? А миллионы гектаров земли, которые не обрабатываются? При чем здесь Кавказ?

Другой разговор, в коня ли корм? Но это не главное в этом лозунге. Это до боли знакомая логика, которая предполагает, что если мы не будем кормить Кавказ, то все у нас будет хорошо. Но нет, у нас не будет хорошо. Потому что голодный Кавказ, который перестали кормить, придет сюда – правдами и неправдами отнимать то, что ему недодали. Или уйдет в другую сторону. И мы потеряем Кавказ.

А потеря Кавказа – это развал страны. (XV, 66)

КАГАНОВИЧ

(1994)

Лазарь Моисеевич Каганович, поворачивая ключ взрывного устройства, чтобы разрушить храм Христа Спасителя, сказал легендарную фразу: «Так мы задерем подол всей России…»

Вдумайтесь?!

Неужели после этого можно сказать себе: «Ладно, забыли, с понедельника у нас новая жизнь»? (I, 65)

КАЗАЧЕСТВО

(2003)

Вопрос: Найдет ли казачья тема отражение в вашем творчестве?

Меня волнует исход Белого войска в двадцатые годы, «Ледяной поход» через донские степи в Крым. Этим трагическим страницам казачества посвящены стихи Туроверова, по ним можно писать сценарий.

Тема «Ледяного похода» ждет своего воплощения… Частично я уже ее коснулся. Сейчас на РТР снимаются четырнадцать серий моего документального сериала «Русские без России» об исходе Белого движения. Там есть сцены невероятные. Кони, которые выносили из боев своих хозяев, тычутся мордами в ворота их усадеб. А последнее, что делали казаки, когда уходили, – вспарывали матрасы, чтобы хоть чем-то накормить лошадей… (XII, 9)

(2004)

Есть чудная книга – «История Лейб-Гвардии Казачьего Его Величества Полка». В ней – масса иллюстраций. Одна из них замечательная, такая современная иностранная карикатура, когда мчится кавалергард какой-то, француз, наверное; причем он с пистолетом, он вооружен, он на прекрасном коне, а навстречу ему казак с пикой, на каком-то коне безумном, который вообще неуправляем. За спиной его лук. Борода. Что-то непотребное.

Это очень показательное отношение вообще, так сказать, как к русскому казачеству, да и к русскому войску до момента, пока это войско и это казачество не доказывают совершенно обратное. Причем на деле, не в пропаганде карикатуры, а на деле.

Был замечательный случай, когда казаки переправлялись через реку во время первой Отечественной войны 1812 года. Они переправлялись через реку и сняли с себя мундиры, потому что ну как можно в мундирах переправляться (много в мокром мундире не навоюешь). Поэтому они переправлялись через реку, сняв с себя мундиры, и неожиданно попали навстречу подошедшему к этому берегу авангарду французских войск. И тогда эти казаки, мгновенно, как были, в чем мать родила, вскочили в свои седла, успев только кто шашку выхватить, а кто просто палку. И эти голые люди армадой развернули хорошо вооруженных, готовых к бою, экипированных французов. Они гнали их, потому что приняли решение лихо, сразу. Нет вопроса – на коня и вперед.

И в этом было все казачество.

Или, скажем, знаменитая история, когда три императора (русский, прусский и австрийский) вместе наблюдали за ходом боя, и французские войска почти захватили их в плен, то наши казаки (численностью в три раза меньше, чем французы) отчаянным броском отбили своих императоров.

Если бы этого не случилось, то вообще история могла бы повернуться в другую сторону, и вообще бог знает, чем бы это все закончилось.

Поэтому 17 октября (день битвы под Лейпцигом) стал полковым праздником лейб-казаков. (XV, 2)

(2004)

Бессудные расстрелы, грабежи, насилия, бесправие бросили казачество в пучину Гражданской войны.

Казаки какое-то время надеялись остаться вне этой свары, предполагая, что – будь здоров царь в Москве… а мы, казаки, здесь на Дону как-нибудь перекантуемся. Но не вышло. Потому что уж слишком казачество само по себе – была сила нутряная, сила коренная для России. Поэтому когда такой передел, такой катаклизм навалился на страну, такая сила, как казачество, не могла остаться в стороне.

Это привело к ужасающим кровопролитиям. При выселении терских станиц с такими знакомыми названиями, как Калиновская, Ермоловская, Михайловская, Романовская, они преименовывались в села. Революционные горцы истребили более тридцати пяти тысяч мирных жителей – стариков, женщин, детей, и произошло самое страшное. Произошла катастрофа – казаки стали этническим меньшинством. Я думаю, что не нужно далеко ходить за примером, чтобы доказать, чем нам все это обернулось, причем сегодня…

До революции казачье войско насчитывало около шести миллионов человек. Только на Дону проживало около трех с половиной миллионов. Первая мировая война и в особенности Гражданская резчайшим образом сократили количество казачества. До шестидесяти процентов было сокращено казачество на Дону и до семидесяти пяти процентов в других регионах, в других войсках. В местах проживания уральского казачества казаков осталось в некоторых местах до десяти процентов. Но это еще не вся беда. Это было только начало. С 1920-х годов на страну обрушивается коллективизация. Начались расстрелы, изгнание, репрессии, и казачество действительно оказывается на пороге полного уничтожения…

Вообще большевики отличались удивительной способностью все фальсифицировать. Есть одна статья, в которой о казачестве они говорили буквально следующее: «что у него нет заслуг перед русским народом и государством»?! Это у тех, кто еще в долетописные времена охранял границы Руси, это те казаки, предки которых присоединяли к России сибирские земли. Это те казаки, которые во главе с атаманом Трубецким приняли прямое участие в избрании царя Михаила Федоровича Романова.

Или еще одна характеристика: «Не отличались способностями к полезным боевым действиям»?! Наполеон, великий Наполеон предпочитал казачье седло. Наполеон, изумленный этой фантастической атакой, лавой казачьей, которая сметала все на своем пути, приказывал своим маршалам изучать эту атаку. (Но, как говорится, что русскому хорошо, то немцу смерть, хотя и француз.) Это ведь воспитывалось с молоком матери. Для этого нужно было родиться в степи и дышать степным воздухом, ковылем, ветром, жить вместе с табунами для того, чтобы знать, что такое упоение в этом бою, в атаке лавой. Научиться этому за партой невозможно…

Я думаю, что здесь еще очень важна и другая культура. Казачья культура – особая культура. Это ведь не просто, так сказать, казачьи песни, казачий круг, пляски, сабля, нагайка…

Нет, это настоящее, это корневое, это живое, это образ жизни, а не просто внешняя форма. (XVI, 2)

Кубанский казачий хор

(2003)

Вопрос: Почему Вас заинтересовал Кубанский казачий хор?

Это естественно, когда внимание привлекает такой выдающийся коллектив. Ну и плюс к тому – наши добрые товарищеские отношения с Виктором Гавриловичем Захарченко…

Учитывая, что предстоит такое серьезное мероприятие, как концерт Кубанского казачьего хора в Кремлевском зале в Москве, Виктор Гаврилович попросил моего товарищеского совета. Это мероприятие протокольное, ограниченное во времени. И не забывайте, что есть сцена, на которой идет концерт, а есть миллионы зрителей, и очень часто бывает, что на сцене концерт прошел блистательно, а по телевизору он никакой. Здесь очень важно соблюсти все законы телевизионного жанра.

Все-таки этот концерт, прежде всего, представление Кубани, казачьего духа. Это очень важно сегодня, когда образ казачества развенчивается благодаря ряженым. Лампасы и нагайка – это еще не казак.

Казак – это дух!

Казаком можно быть и без всякой атрибутики. Мой прадед Василий Иванович Суриков сам был казаком, только сибирским, яицким. Мой дядька, Петр Петрович Глебов, играл Мелихова в «Тихом Доне». Собственно, и сами Глебовы тоже из казачьего рода… Во мне сидит это казачество, я это люблю. Тут все замешено на внутренних, корневых вещах, которые трудно объяснить.

Я бы никогда не решился поучаствовать, как я сегодня участвую в работе Кубанского казачьего хора, в постановке оперы или циркового представления. Каждый должен заниматься своим делом, и, видит бог, я не вмешивался в профессиональные дела хора. Я просто делился опытом. И с наслаждением слушал песни хора – потому что это был просто двухдневный концерт для меня одного.

А достоин ли Кубанский казачий хор выступать на такой сцене, как кремлевская?

Есть множество сцен, которые недостойны принять такой хор!

Выступать в Кремлевском дворце хор достоин, безусловно! Это очень профессиональный коллектив, очень духовный.

И вообще… казаки всегда себя чувствовали как равные: и в станице, и в столице. Казак не может быть провинциалом – он всегда остается казаком. Казак всегда находил свое место, потому свой мир, свой быт он возил с собой.

А что касается Кремлевского зала… Главная сцена страны за последние годы видела много такого, чего бы ей и не надо было видеть.

Мне было очень просто работать с коллективом хора, потому что не было наигранного (или ненаигранного) благоговения. Обстановка была профессиональной и поэтому нормальной. (XII, 9)

КАЗИНО

(2006)

Вопрос: Вы игрок? В Монте-Карло, скажем, не ездили? Я боюсь казино.

Я попадаю туда не очень часто, и заканчивается это, как правило, неприятным ощущением банкротства. (I, 124)

КАЙДАНОВСКИЙ АЛЕКСАНДР

(2004)

Кайдановский – человек с образованием дореволюционного университета, абсолютно не похож на артиста. В его благородном аскетизме и хроническом одиночестве было что-то мистическое, завораживающее, как и во всем, что он воплотил на экране…

Кайдановского тогда <в пору съемок «Свой среди чужих, чужой среди своих»> не знал никто. Он также закончил «Щуку». Успел отслужить в армии в кавалерийском полку и сняться в нескольких картинах в небольших эпизодических ролях. Именно после нашего фильма начнется его восхождение, его актерский взлет. Правда, на какое-то время за Кайдановским после роли поручика Лемке закрепилось амплуа «белого офицера». «Я сыграл сто восемь офицеров», – скажет он потом в одном из своих интервью.

Но потом будет работа с Абдрашитовым, Соловьевым, Ароновичем…

И будет «Сталкер» Тарковского. (II, 44)

КАК ЖИТЬ? ЗАЧЕМ ЖИТЬ?

(1994)

Надо не бежать на референдумы, не скандировать, стоя под флагами, а осознать, каким образом жить каждому из нас и всем вместе…

Как жить?

Надо дело делать! Надо понять – кто мы!

Для этого нужно оглянуться назад. Оглянуться и посмотреть: как раньше все было обустроено. Какой была национальная идея, без которой ни одно общество, ни одно государство, тем более Россия, жить не может.

Что мы строим? Куда мы идем?

Капитализм, социализм с человеческим лицом, правовое государство? Что такое правовое государство? Кто нам это объяснит?

Каждый понимает по-своему. Каждый приходит со своей конституцией. А все это, вместе взятое, лишает людей воли жить…

Сейчас необходимо сделать так: никого не слушать, спокойно осмотреться и попытаться осознать малую родину, в которой ты живешь, неотъемлемой частью Большой Родины, которой ты служишь… (XI, 1)

(1999)

Сегодня люди задают вопрос: как жить? Себе, друг другу…

Но не понимают одной важной вещи: никогда не найдем ответа, если первым не поставим вопрос: зачем мы живем?

Большевики это очень правильно поняли и воспользовались этим.

Мое поколение помнит, как в школе задавался вопрос: «Зачем вы живете?» И ответ: «Чтобы построить коммунизм». А все остальное у нас уже есть: и лучшее мороженое, и армия, и балет…

Мы знали – зачем живем.

Другой разговор, что цель была ложной. Нам заменили все цели. Разве то, как строился социализм, не было религией? Павка Корчагин, героизм строительства новостроек, ГЭС и т. д., и т. п.

Нам заменили одно другим.

Исконное желание верить – это необходимость для русского человека… (VII, 1)

(2001)

Как бы объяснить, чтобы меня, наконец, поняли и поверили?

Грибоедов сказал, что есть жизнь внутренняя, которая намного более серьезна и интересна, чем жизнь внешняя.

Многие люди не могут уяснить, что вопрос, как жить, менее важен, чем вопрос: зачем жить?.. (II, 33)

(2001)

А ведь исконно первым вопросом для русского человека был вопрос «ради чего жить?», а потом уже «как?».

И мы узнаем «как жить?», когда задумаемся «зачем жить?». (I, 83)

(2005)

Интервьюер: Мы все часто задаемся вопросом: «Как жить?» Вот-вот! И думаем о том, где взять зарплату, где то, где это… До тех пор, пока вопрос «как жить?» будет главным, мы не найдем ответа на него. То есть мы будем временно находить ответы и временно пользоваться ими. А настоящего выхода не будет. Потому что главный вопрос для русского человека звучал иначе: «Зачем жить?» А это вопрос религиозный….

Смотрите… Веками государи, рабочие, крестьяне, интеллигенция, купцы, даже грабители на дорогах – словом, все вне зависимости от социального положения, рода деятельности и возраста питались от одних и тех же духовных корней. И убийца преступал те законы, которые для всех были едины. Это законы, обозначенные в заповедях. Вера не есть необходимость биться головой о паперть, исполнять обряды… Вера – источник той силы, которая помогает находить правильное решение во все времена.

И сейчас тоже.

А без нее мы будем искать решения в Голландии, Германии… где угодно. Будем жить по принципу «как?». Но не будем ставить перед собой вопроса «зачем?».

Я убежден, что дети трех, четырех, пяти лет, которые сегодня ходят в церковь, через десять – пятнадцать лет будут другими, нежели мы. Один может стать водителем, другой – премьер-министром. Но они будут на одном языке разговаривать, ибо у них единый корешок, из которого они вместе выросли, – духовный. (II, 51)

КАРА ЮРИЙ (1999)

Я вам сейчас одно письмо зачитаю. Это письмо кинорежиссера Юрия Кары к премьер-министру Правительства Москвы господину Лужкову Юрию Михайловичу:

«Уважаемый Юрий Михайлович, с глубоким уважением и симпатией относясь к Вам как к политику, государственному деятелю, выдающейся личности и поддерживая Вас в вашем начинании, хотел бы быть полезным отечеству. Вся съемочная группа и актеры фильма «Мастер и Маргарита» очень благодарны Вам за то, что еще в 1994 году Вы сразу же откликнулись…»

И так далее.

Дальше идет жалоба на своего продюсера, а заканчивается письмо так:

«Вы поверьте, Юрий Михайлович, мы снимали этот фильм не только для избранных, а для всего отечества. Если Вы не возражаете, то мы с артистами могли бы проехать с этим фильмом по всем регионам отечества, выступая в поддержку Вас и вашего «Отечества». Этот фильм, поверьте, уважаемый Юрий Михайлович, действительно является настоящим отечественным достоянием в отличие от восхваляемого «НДР» фильма о странной любви кадета к американской проститутке».

Ну как вам?

Уж если ты ходишь с вазелином и уже готов, так сказать, применить его так, как хочешь применить, то зачем же ты пытаешься одновременно этот вазелин использовать в другом назначении, к другим людям?

Кто тебя тянет за язык?

Хочешь помочь Юрию Михайловичу – помоги, пожалуйста… Но зачем же походя, ради того, чтобы язык стал более мягким и длинным, этим языком одновременно исторгать, как змея, яд в надежде, что это тебе больше поможет?..

Сколько же можно жить по принципу: «не то жалко, что у меня корова сдохла, жалко, что у соседа жива». (VI, 3)

«КАТЫНЬ»

(2010)

Интервьюер: Во время обсуждения на канале «Культура» Вы искренне сказали, что не считаете «Катынь» Анджея Вайды антироссийским фильмом?

Абсолютно искренне.

При этом я считаю «Катынь» фильмом обиженного человека, что нехорошо. Обида ослепляет художника, для него враг обезличен. Враги – все, кто по ту сторону границы.

Такое кино – исключительно для местного пользования. (I, 144)

КВИРИКАДЗЕ ИРАКЛИЙ

(1983)

Ираклий Квирикадзе – человек с абсолютным национальным слухом. Корни его кинематографа – а он создал свой кинематограф – целиком в грузинской культуре.

Его «Пловец» – одна из лучших картин, виденных мною в последнее время. Сочный юмор, сплавленный с тонкой иронией. И изначальная потребность автора (которую благодарный зритель сразу улавливает) в постоянном осмыслении своего места, а следовательно, и места своих героев в жизни.

В фильмах Ираклия Квирикадзе (а можно сказать и так: в тех удивительных историях, которые он то ли вспоминает, то ли придумывает, чтобы поведать их с экрана) узнаешь подкупающие черты его личности: широту мировоззрения, истинную порядочность, мужественность, врожденную готовность быть настоящим другом. Словом, то, что делает человека лидером, но без какой-либо фанаберии.

Ираклий Квирикадзе – в ряду тех талантливых мастеров, которые продолжают умножать прекрасные традиции грузинской школы кино. (II, 5)

КГБ

(1992)

Генерал КГБ, который развенчивает свою организацию и на этом становится депутатом Верховного Совета, мне отвратителен.

Если ты понял, что то, чему ты присягал, гадко, напиши письмо и застрелись. Ты – офицер. Ты присягал. Но не красуйся на телеэкране, развенчивая дальше.

Разве я не прав?

Понятие чести, правил, понятие греха и стыда изуродованы и потеряны…

И меня совершенно не интересует, был митрополит Питирим (Нечаев) связан с КГБ или нет. Это его проблемы взаимоотношений с Богом, с совестью. Он что – преступник? Расстреливал людей? Сажал их в тюрьмы? Писал доносы?

Ну, например, один священник рассказывал мне, что вынужден был писать проповеди в трех экземплярах. Один – себе, другой – в Синод, третий – в КГБ. И переживал это мучительно…

Я же знаю, что такое «сотрудничество», в котором упрекают митрополита Питирима. Значит, тогда я тоже агент КГБ! Когда едешь за границу, тебе говорят: «Слушай, Никита Сергеевич, там будет народ. Ты скажи, что так, мол, и так. Съезд у нас был. Решения хорошие принял». Я отвечал: «Есть! Обязательно скажу!» Но никогда этого не делал, конечно. А офицер ставил галочку, что беседовал с таким-то, дал задание…

На кого может стучать митрополит? Вы только вдумайтесь. Чем он занят? Шифровками? Слежкой?

Он служит утром и вечером по нескольку часов, издает массу прекрасной религиозной литературы, а между этим еще в поте лица своего работает на КГБ?

Ну тогда это просто гениальные люди… (I, 43)

КИНЕМАТОГРАФ

(1976)

Интервьюер: А как Вы попали в кинематограф?

Когда я учился в Щукинском театральном училище, меня пригласили сниматься в кинофильме «Я шагаю по Москве».

Дебют прошел, вероятно, удачно, потому что меня сразу начали усиленно приглашать другие режиссеры. Сейчас на моем счету более двадцати ролей.

Сразу же после «Я шагаю по Москве» решил, что моя жизнь должна принадлежать кино. Ушел из театрального училища во ВГИК к Михаилу Ромму…

После окончания института кинематографии у меня была задумка снять романтический фильм. Но пришлось отложить из-за службы в армии.

Ну, а потом был «Свой среди чужих, чужой среди своих», сценарий которого написал в соавторстве с драматургом Володарским.

И вот новое решение, вернее, уточнение к предыдущему: «Режиссура – для меня жизнь»… (I, 3)

Кинематограф советский и российский

(1989)

Сейчас в нашем кино жуткая сумятица: «Мосфильм» отделяется, приобретает независимость, внедряется новая модель кинематографа, жизнь между «да» и «нет» у Госкино.

Значительно смещен, на мой взгляд, и оценочный критерий. То, что раньше называлось безвкусицей, теперь может быть объявлено новаторством.

Выступишь против – прослывешь врагом перестройки.

Словом, проблем огромное количество, к сожалению, не идущих на пользу кинопроцессу. А с другой стороны, требующих решения. Известно, сколь болезненна, ранима натура художника. Но как часто эта ранимость не соответствует тому месту, которое данная личность занимает в искусстве.

Сядь я в руководящее кресло – пришлось бы многих обижать. А я этого не хочу. Мне вообще не нужна власть над людьми, мне нужна власть над моими произведениями. (I, 28)

(1992)

Кризис кинематографии – следствие общего кризиса, который переживает общество.

С каждым днем преобладает все более разрушительная тенденция снимать кино только о том, что было запрещено десять лет назад, или же слепо копировать Запад, теряя свое лицо, свои корни.

Для того чтобы выздоровел кинематограф, должно прежде всего выздороветь общество, выбраться из бесконечных споров между правыми и левыми, которые только заводят в тупик.

Нужно стабилизирующее начало. И им, как мне кажется, может стать единая власть и, не удивляйтесь, власть монархическая… (I, 44)

(1999)

У нас болеет вся страна, а соответственно болеет и кинематограф. У нас здоровые только олигархи. Но кинематограф переживает сейчас непростое время, и, самое главное, многие кинорежиссеры отказались от своих традиций.

Я считаю, что кино должно приносить доход, и именно поэтому родилась идея большого коммерческого кино, а не съемок кинобарахла про коррупцию, проституток и мафию.

Но режиссер должен задать себе вопрос: для чего он снимает кино? Кино должно помогать пережить трудности, а не запугивать народ… (I, 78)

(2002)

Россия во многом похожа на США – и масштабами, и имперским самоощущением.

Кинематограф такой страны не может существовать только на осколках того, что делают другие. Поэтому, когда мы пытаемся снимать так же, как в Голливуде, получается говно – ведь у нас нет ни их компьютерных технологий, ни финансовых возможностей, ни технической базы. И если все пойдет так, как сейчас, ничего этого и дальше не будет…

В России сегодня существует чудовищная практика: количество зарубежных картин в нашем прокате превысило все разумные пределы. В итоге у нашего собственного кинематографа просто рушится воля к жизни.

Посудите сами: вместо того чтобы снимать свои фильмы, создавать новые рабочие места и воевать за достойное место на международном кинорынке, российские прокатчики просто выкладывают деньги за третьеразрядные иностранные ленты.

Понятно, что так гораздо легче жить.

А ведь та ужасающая киномакулатура, которой до отказа забиты экраны наших телевизоров, пагубно влияет и на психику простых людей, и на самосознание всей нации. Это целлулоидное дерьмо, очень, кстати, притягательное дерьмо, завернутое в красивый фантик, как магнит тянет зрителя к экрану, мешает жить – прочитать хорошую книжку, побеседовать с друзьями или сходить в театр…

Я думаю, что в случае ввода российской стороной квот на количество закупаемых иностранных фильмов реакция американской стороны может быть жесткой. Зато мы сможем стимулировать производство добротной отечественной продукции.

Нам надо обратить внимание на опыт Франции, где снимается своя весьма качественная продукция и где все равно есть серьезные государственные квоты на показ по ТВ иностранных картин.

Уверен, что правильно и полезно было бы ввести налог на билеты в кинотеатры, где идут западные блокбастеры, а вырученные деньги пустить на производство российских фильмов. (I, 89)

(2002)

Огромное количество информации, которое сегодня люди черпают по телевидению и в Интернете, в определенном смысле вымывает интерес к кинематографу.

Но все равно будут люди, для которых кино не может быть заменено ничем. И когда приходишь в кинотеатр «Пушкинский» в двенадцать ночи и видишь практически полный зал, это удивляет и одновременно очень радует.

Сейчас интерес растет, потому что растет прокат. Растет производство отечественных фильмов.

Это дает мне надежду, хотя, может быть, мы и не доберемся до прежнего ажиотажа. (II, 40)

(2002)

Почему я довольно спокойно отношусь к нынешним перекосам в нашем кинематографе – натурализму, жестокости, безыдейности?

Тут болезнь роста. Кислородное отравление – хватанули излишку, голова закружилась, и понесло!

Но дело в том, что есть камертон.

Камертон этот – зритель, сиречь народ. А народ устал от того, чем его кормят в последние годы. И это естественно. И не хочет он больше этого кушать. Он хочет другого. И кинематографисты это почувствовали. И потому Филипп Янковский, молодой режиссер, снимает картину «В движении». Кроме всего того, что является модным в кино, в его картине возникает и прослеживается желание человека понять: а что со мной происходит? а почему так? а кто я такой?

Рогожкин снимает знаменитую «Кукушку», а Валерий Тодоровский – блистательного «Любовника».

Сегодня среди кинематографистов наступает понимание того, что самый важный критерий успеха – отклик и сочувствие зрителя. Без зрителя, что бы мы ни делали, труд наш бессмыслен. Живописец может писать холст и класть его в чулан, писатель может писать в стол. В кино так нельзя. Только через прикосновение с теми, кто сидит в зале, происходит как бы оплодотворение твоего творчества. Если они тебе плюют в лицо за твои «искания», а ты высокомерно отвечаешь: «А я так вижу!» – что ж, тогда тебе скоро будет просто-напросто нечего кушать. Потому что теперь только зритель может оплатить твой труд. А зритель тебе будет платить только за то, что ему интересно смотреть, что ему близко и дорого.

В кинематографической державе существование замечательной Киры Муратовой, Алексея Германа возможно только тогда, когда существует тело большого кино. Представьте себе, что кино состоит только из фильмов Сокурова, Германа, Муратовой, Иоселиани…

И что?

Невозможно питаться каждый день только устрицами – вы сойдете с ума. Зрителю нужны и комедии, и мелодрамы, и приключения, и исторические ленты.

Так что я возлагаю надежды на зрителя. В конце концов, он заставит тех, кто снимает кино, снимать то, что надо зрителю, а значит и стране.

Великое итальянское кино, откуда оно возникло?

Разрушенная, униженная, нищая страна, войну проиграла… А посмотрите картины тех лет – черно-белые, маленькие, дешевые, с непрофессиональными актерами. Люди валили на них по одной простой причине: это было про них. Они себя узнавали.

Как только зритель начнет узнавать себя на экране, это и будет выход из кризиса. (I, 92)

(2003)

Интервьюер: Сколько Вы смотрите в год российских фильмов?

Почти все.

Поэтому могу с уверенностью сказать, что русские фильмы, попавшие в конкурс последнего Московского кинофестиваля, сильные.

В этом плане я сам себя оправдываю. Помните, три года назад в конкурсе фестиваля не было ни одного нашего фильма? Тогда со мной много спорили, но, считаю, я поступил честно. Если нет достойного кино, зачем позориться? Многие обвиняют Московский кинофестиваль в том, что мы мало берем в конкурс своих картин. Но лоббировать надо все-таки кино, а не некое нанесенное на целлулоид изображение.

Есть такое чувство, как стыд. Я хорошо понял, что это такое, когда был президентом кинофестиваля в Сан-Себастьяне. Фильмы показывали ужасные, а я все ждал одну русскую картину. Сам ее не видел, но предполагал, что она наверняка будет лучше. Даже членам жюри недальновидно сказал: «Ребята, сейчас вы увидите, что такое русская школа»…

В результате показ закончился тем, что впервые на этом фестивале вместо аплодисментов люди топали ногами. (I, 95)

(2004)

Интервьюер: Как Вы оцениваете уровень российского кинематографа? В прошлом году много говорилось о том, что наметился подъем, появились одаренные дебютанты. Но на завершившемся в воскресенье Берлинском кинофестивале нашей картины опять не было в конкурсе.

Мне кажется, происходит самообман.

Мы заговорили о подъеме, почувствовав первые всплески после пустоты нескольких лет. И я тоже обрадовался, посмотрев «Коктебель», «Прогулку», «Возвращение» или «В движении» Филиппа Янковского, в котором есть поползновение поговорить о времени и поколении и попытаться понять, почему мы такие. Но ужас в том, что у нас пока не возродилась культура режиссера, ее основы, когда нужно уметь хотя бы репетировать – просто репетировать.

Посмотрите, как играют сегодня актеры. Они раскованны? Да. Пластичны? Да. Но они уже имеют свои штампы, из которых не могут вырваться, потому что им никто не помогает. Кторов, или старик Ливанов, или Грибов, или Пуговкин тоже обладали штампами, но таким их количеством, что на сто тридцать втором ты забывал, что у него был седьмой. Сегодня эти штампы плоские и мелкие, поэтому удачи, которые возникают от сценарного хода или особого режиссерского взгляда, столь пока редки.

Да, есть Рогожкин с Балабановым, снимающие фильмы, в которых ощущается наличие корневой системы, есть Хотиненко, Садилова… Талантливых людей много. Но средний уровень современной режиссуры, к сожалению, пока бескультурен и поверхностен.

Критики возмущались, что «Золотой Орел» обошел вниманием «Бумера». Но сами же критики, дав ему восемь номинаций на своего «Золотого Овна», вручили только одну премию – за музыку. Говорить о том, будто «Бумер» – новое слово? Господа, поезжайте в Белые Столбы да посмотрите давнего «Самурая» Мельвиля! Тема, считайте, та же, но до чего же вкусно сделан фильм! Какой класс, какая культура. (I, 103)

(2004)

Интервьюер: Если подводить итоги 2004 года, какие события в кино Вы назвали бы наиболее яркими?

Прежде всего я назвал бы не просто стабильным, а бумовым рост нашего кинопроизводства и кинопроката.

Когда мы выпускали «Сибирского цирюльника», в стране было тридцать шесть современных кинотеатров. Сейчас их более семисот. Еще три года назад на Московском международном кинофестивале не было ни одной отечественной картины качественного уровня. В этом году их три! И все они – очень разные, каждая демонстрирует невероятные профессиональные возможности. И каждая могла бы претендовать на участие в любом фестивале любого уровня! В итоге одна из них – картина режиссера Месхиева «Свои» – получила сразу три главных приза: за лучшую мужскую роль, режиссуру и главный приз!

Отечественная картина «Ночной дозор» собрала огромное количество зрителей и соответственно денег и тем самым побила все рекорды, существовавшие до этого, включая установленные американскими блокбастерами.

Еще бы я отметил, что рекордное количество теле– и кинопроектов и по качественным критериям приближается к европейскому уровню. Немаловажно еще и то, что на теле– и киноэкранах России к 60-летию Победы стали появляться полноценные картины о войне, рассчитанные не только на ностальгические чувства ветеранов. Судя по опросам, эти картины пользуются очень большим успехом у молодого поколения зрителей.

И все же самое главное, на мой взгляд, заключается в том, что нашего зрителя не удалось одурачить. Отрадно осознавать, что лавина третьесортных картин класса «В» и «С», которая обрушилась на нашу голову за прошедшие десять лет, не только не отвернула зрителя от настоящего кино и от отечественного в первую очередь, но и еще больше возбудила его желание смотреть качественную продукцию. И я считаю, что это очень важная победа нашего зрителя.

Но это вовсе не означает, что мы можем почивать на лаврах. Пока еще недостаточно высок культурный уровень режиссуры в массе. С куда большим вниманием нужно относиться к воспитанию молодежи. Я вижу здесь две проблемы: либо не совсем удовлетворяется жажда ребят и будущие режиссеры не находят ответ на все вопросы профессии, либо этой жажды нет. (II, 46)

(2005)

Интервьюер: В последнее время довольно много говорится о возрождении нашего кинематографа. А на премию «Золотой Орел» между тем номинировалось всего с десяток картин. Разве это возрождение?

А где Вы видели больше?

В борьбе за «Оскар», как правило, принимает участие шесть-семь картин. Проблема заключается не в количестве фильмов, а в качестве конкурентной борьбы между ними.

Если существует пять реально конкурентоспособных картин, это очень много!

А на этом «Орле» каждый из режиссеров тех лент, которые были представлены на главный приз – Валерий Тодоровский, Дмитрий Месхиев, Владимир Хотиненко, Владимир Машков, Павел Чухрай, – был серьезным претендентом на победу. Три года назад была одна «Кукушка» Рогожкина, а все остальное на три головы ниже.

Поэтому сегодня дела в нашем кинематографе обстоят неплохо.

Сегодня порой складывается впечатление, что и ТВ и кинематограф испытывают явный дефицит сюжетов. Стоит одному завести ток-шоу про семью, как другие каналы подхватывают это. И в кино то же самое. Сперва шла волна биографических фильмов, потом пошли фильмы про войну. Словно режиссеры друг у друга темы приворовывают.

Кино – это индустрия, хотите вы этого или нет.

Если выходит картина, которая имела успех, удачная тема, как золотая жила, вычерпывается до последнего, пока скребок по дну не зацарапает. После фильма «Я шагаю по Москве» сразу же вышла лента «Два воскресенья». Один к одному! Молодой парень, девушка, Москва… Но отработалась тема – и волна умерла.

Сейчас есть тема, которая дала бы мощный выброс хороших картин?

Не знаю. Лично я занят «Утомленные солнцем – 2»…

Что касается возможной темы, то, я думаю, скоро настанет черед исторических картин. У нас это может быть война 1812 года, Куликово поле, Александр Невский.

Можно сделать потрясающую серию ремейков, повторив картины, которые уже были сняты. Взять те же сценарии – «Адмирал Ушаков», «Суворов», «Кутузов», вынуть из них идеологию, актуальную для того времени, которой они были перегружены, и снять шикарные фильмы.

А русские сказки – «Конёк-Горбунок» или «По щучьему велению»! Если использовать новые технологии, компьютерную графику, это будет фантастическое зрелище! (I, 114)

(2005)

Рост кинематографа столь мощен, что рано или поздно кинематографическому сообществу вновь потребуется самостоятельная организация, не вмещающаяся в рамки Министерства культуры.

Пример тому – цифры: если в 1995 году в стране было всего тридцать шесть кинотеатров, а бокс-офис со всего проката составлял восемь миллионов долларов, то сегодня только одна картина «Статский советник» собрала эту сумму, а количество кинотеатров выросло до тысячи двухсот.

Что касается бокс-офиса следующего года, то ожидается, что он будет не меньше полумиллиарда долларов. Кстати, уже в 2004–2005 годах сборы отечественных фильмов почти в три раза больше, чем у всех иностранных фильмов (за исключением американских блокбастеров, бюджет которых составлял более ста миллионов долларов каждый). (XV, 20)

(2005)

Интервьюер: Во многом благодаря вашей деятельности российское кино поверило в себя, и теперь фильмы режиссеров-дебютантов у нас в стране собирают кассу большую, чем мировые хиты.

Я заслугу свою чувствую в том смысле, что мы (Хотиненко, я, Герман) для этого многое сделали.

А самое главное, что мы сделали, – мы не развалили то, что стало разваливаться. А соблазн был. Вы помните мгновенные деньги, которые пятнадцать лет назад приносили чернуха и порнуха? Но деньги кончаются, а стыд остается.

Вот сейчас мы остались в русле традиции. Я считаю, что тут честь нам и хвала, потому что сколько сгинуло, сколько исчезло тех, кто думал, что теперь-то уж мы рванем.

Ни фига, ни фига! Без школы и традиции никуда не рванешь. То есть ты, может, рванешь и заработаешь, но потом-то куда?

Там уж дальше бесконечная пропасть. (V, 21)

(2005)

Интервьюер: Что Вы думаете о выделении отдельного ведомства, отвечающего за кинематограф, из общей структуры Федерального агентства по культуре и кинематографии?

Вопрос об этом поднимался на правительстве, я говорил с вице-премьером Жуковым и министром культуры Соколовым.

Жизнь потребует выделить кино в отдельную структуру. У него бюджет в полтора миллиарда долларов – не надо замешивать это с библиотеками, музеями…(I, 120)

(2006)

Интервьюер: Можно сказать, что российский кинематограф становится на ноги?

Да…

Сегодня, с одной стороны, кинематограф рождает нашу жизнь, а с другой стороны, это ощущение помогает кинематографу.

Какой фильм Вы назвали бы лидером отечественного кинематографа?

«Космос как предчувствие». Это более зрелый фильм, чем «9-я рота».

Можно оценивать качество фильма по кассовым сборам, как принято сейчас у нас?

Можно, но это не окончательный критерий. Успех зависит от раскрутки. Но я бы сказал, это эфемерный успех.

Но! Мне кажется, сейчас наступает момент, когда и серьезное кино начинает быть востребовано зрителями.

Что такое серьезное кино?

Серьезное – то, которое ставит серьезные вопросы и ищет на них ответы…

Мы пойдем в сторону голливудского кино?

Не дай бог, если будут считать, что хорошая картина та, которая приносит много денег… (I, 122)

(2007)

Я перед «Золотым Орлом» посмотрел двадцать восемь отечественных картин.

Ё-моё…

И ужас заключается в том, что артисты же это играют!

И потом это монтируется, как-то называется и выпускается… Как в казарме: входишь со свежего воздуха ночью – голова кружится. А потом побудешь двадцать минут, да вроде нормально все. Или как в анекдоте: стоит человек у станка, к нему подходят, спрашивают: «А ты после стакана водки сможешь работать?» – «Смогу». – «А после двух?» – «Смогу». – «А после трех?» – «Ну а я что делаю». (XIII, 3)

(2009)

Интервьюер: Ясно, что без помощи государства наше кино в ближайшие годы не выживет. Но вот о принципах этой помощи, насколько я понимаю, пока не договорились. Старая схема, когда бюджетные деньги расползались мелким, но бескрайним потоком, и финансировались фильмы, которых потом никто не видел, мало кого устраивает. Новой схемы пока не выработано. Хотелось бы услышать вашу точку зрения.

Я считаю, что выход – в создании госкорпораций. Партнерство частного бизнеса и государства. Пятьдесят процентов вкладывает государство и столько же – инвесторы. Этот институт должен закольцевать процесс от начала до конца: сценарий, производство, прокат картины. Идея, многих возмутившая, что вот существуют шесть-семь крупных студий, и деньги надо раздавать им, она в действительности имеет смысл и может приносить реальную пользу.

Да, кризис – это всегда определенное очищение, и о многих студиях-однодневках жалеть не стоит, они только распыляют кинопроцесс, более того – дискредитируют его, однако надо спасти людей работоспособных. И вот есть такие «ноевы ковчеги». Кого-то несет мимо селем, ты кричишь ему: цепляйся, вместе переждем. Денег на съемки не гарантирую, но разрабатывай пока идею, пиши сценарий, а там посмотрим…

Что касается глобальной стратегии построения киноиндустрии, тут я не беру на себя ответственность делать громкие заявления. Не хочу шифровать пустоту. Это, кстати, свойственно сегодняшнему нашему киносообществу: я крикнул, а дальше – как хотите.

И несут такую ахинею! Вот что я вам скажу: «Надо всем встать в четверг рано утром и хором крикнуть: «Мама!» – «Хорошая идея!» – «Да ты с ума сошел!!» – «Кто, я?!»

И понеслось… (I, 134)

(2009)

Интервьюер: Возможно ли с помощью бюджетных средств поднять отечественный кинематограф?

Тендеры – крайне несовершенная система, лишенная, так сказать, чистоты воспроизведения. Абсолютно не ясно, кому и за что при такой системе дается госзаказ. Если человек говорит, что снимет картину дешевле всех, и ему дают госзаказ – это бессмыслица! Нельзя искусство приравнивать к уборке мусора. В процессе отбора картин для участия в кинопремии «Золотой Орел» я с большим интересом и изумлением посмотрел практически восемьдесят процентов того, что снимается в стране за государственные деньги. Эти фильмы просто за гранью добра и зла!

Вот мы говорим про государственные деньги. Я сейчас пробиваю отчисления от «чистого диска» для кино. Эти деньги будут идти в Союз кинематографистов, и на них станут снимать документальное и студенческое кино, проводить различные фестивали. Из них мы должны помочь нашим старикам. То есть это будет финансирование своего рода творческой лаборатории. Кроме того, существуют бюджетные деньги, данные Министерством культуры на кино. Механизм их распределения никогда совершенен не будет.

Если государству нужно с помощью кино поднять, скажем, конкурс в летные училища, то оно должно полностью финансировать агитационную картину, не влезая в деньги Госкино…Если у государства есть проблема и оно хочет ее посредством кино решить – нет никаких проблем, не скупитесь на деньги. Если мы желаем поднимать отечественное кино еще и с помощью частных инвесторов, мы должны честно отдавать себе отчет в том, что частники будут давать деньги только на быстро окупаемые проекты. Какого качества будут в результате таких проектов сняты фильмы и будут ли они в реальности поднимать наш кинематограф – большой вопрос…

Вы упомянули о том, что подавляющее количество картин молодых кинематографистов «просто за гранью добра и зла». Но есть все же таланты на Руси, можете назвать фамилии?

Есть, конечно, таланты. Они на слуху. Очень хорошая картина «Юрьев день» Кирилла Серебренникова с прекрасно написанным сценарием. Талантлив Борис Хлебников, Коля Лебедев. Много хороших молодых и немолодых профессионалов, которые понимают и знают кино. Люди есть, но в общей массе их количество тонет, скажем так. (XV, 44)

(2010)

Сверхзадача в том, чтобы возникла киноиндустрия, то есть безостановочный процесс. Чтобы возник самостоятельный действующий механизм.

Интервьюер: Но индустрия возможна только тогда, когда ее товар приносит прибыль.

Согласен, но, чтобы это происходило, параллельно должен развиваться рынок, должно увеличиваться количество экранов. Где кинотеатры в маленьких городах? Инвестору невыгодно их строить. Ему важно в миллионнике построить мультиплекс с восьмью залами, они отбиваются.

Путин сказал: «Михалков мне плешь проел миллиардом». Причем я говорил про миллиард долларов, и не с тем, чтобы его дали Михалкову. Миллиард долларов – это тот стартовый механизм, который, как в самолетостроении, в любых градообразующих или государствообразующих организациях, дает толчок. И в него надо вложиться. Вот здесь и появится конкуренция в борьбе за кинотеатры, за зрителей. Ну невозможно сидеть с пятнадцатью копейками и думать про конкуренцию: как бы нам поконку-рировать, у меня пятнадцать копеек, а у него десять, я заработаю еще две копейки, а он – семь…

А если мериться не деньгами и бюджетами, а идеями? Где конкуренция смыслов?

Замечательно! Приходит ко мне человек и приносит идею. А может прийти не ко мне, а к кому-нибудь другому. Тут как раз возможностей открывается больше.

Кто решал в Министерстве культуры, кому давать, а кому не давать? Приходишь ты, приносишь сценарий о войне и говоришь: «Мой сценарий будет стоить пять миллионов долларов». Прихожу я и говорю: «А мой сценарий тоже о войне» – «Хороший сценарий?» – «Хороший! И он будет стоить десять». – «О, понятно». И дают тебе, потому что твой стоит дешевле.

Это нормально?

Это конкурс режиссеров, которые просто грозятся меньше потратить и поэтому получают постановку, а потом становятся раком, потратив все свои деньги, и говорят: «Не хватило, я не знаю, что делать». Ну, творческая неудача – списали.

Другое дело, что в погоне за тем, чтобы быть впереди планеты всей, как раз и будут шлепать и бахать «Любовь-морковь». Но это другой разговор. (II, 64)

(2011)

Интервьюер: Десятка русских классических фильмов, которые нужно было бы изучать в школе, если бы в программе вместе с литературой появился бы и кинематограф?

Конечно, «Броненосец «Потемкин»! «Земля» Александра Довженко, «Андрей Рублев» Андрея Тарковского, «Девушка с коробкой» и «Окраина» Бориса Барнета, «Война и мир» и «Они сражались за Родину» Сергея Бондарчука, «Начало» Глеба Панфилова, «Жил певчий дрозд» Отара Иоселиани, «Сорок первый» Григория Чухрая, «Мой друг Иван Лапшин» Алексея Германа, «Я шагаю по Москве» Георгия Данелия, «Тихий Дон» Сергея Герасимова. (XV, 51)

КИНО

(1977)

Я считаю, что главной проблемой является вопрос: кто имеет право снимать кино и кто этого права не имеет. Проблему эту надо ставить остро и абсолютно бескомпромиссно.

Есть один критерий: талант и точка зрения. Талант отстаивать свою точку зрения, я бы сказал.

Чем снисходительнее относиться к людям неталантливым, профессионально неграмотным, тем катастрофичнее будет расти количество серых картин, порожденных серыми режиссерами. Картин, которым можно поменять титры, и при этом ничего не изменится, потому что у этих картин нет лица.

Потому что за ними нет личности… (I, 4)

(1998)

Да, я мечтаю встать у миллиардных потоков. Причем так, чтоб их распределять. И на нормальное здоровое кино, и на эксперименты, и чтоб Овчаров работал, и Паша Чухрай, и оба Тодоровских. И молодым.

Если б эти потоки возникли, мы бы организовали в Екатеринбурге пункт обучения и производства, чтобы люди с Дальнего Востока не рвались в Москву и не сидели тут безработными, а работали на Урале, где мощная студия, ей только надо помочь. Чтоб было свое кино в регионах… (I, 70)

(2001)

Раньше кино кормило. Оно было третьим в СССР делом после водки и табака, которое приносило в бюджет страны гигантские деньги.

Сегодня этого нет.

То, что сегодня кинотеатры растут, как грибы, это очень отрадно. Проблема только в том, что в этих кинотеатрах не показывают наших фильмов.

А американская киноиндустрия никогда не упустит возможности иметь такой рынок – сто тридцать миллионов потенциальных зрителей. Каждый по доллару один раз в год – сто тридцать миллионов долларов. А билет стоит не доллар, а больше, и не по разу люди ходят в кино. Американцам не выгодно, чтобы поднималось производство наших фильмов.

Правда, стали и наши кинематографисты понимать, что без зрителя кино нет. Если то, что ты делаешь, нужно только тебе одному и никто за это не платит денег, как ты будешь существовать?

Телевизионщики это поняли. Те сериалы, которые сегодня идут, железно рассчитаны на тех, кто их будет смотреть…

Как много появилось режиссеров, которые хотят быть похожими на Тарковского, Киру Муратову, Сокурова!.. Кино Тарковского, Киры Муратовой, Алексея Германа – это артхаусное кино, которое может быть востребовано тогда, когда существуют Гайдай, Данелия, Бондарчук, Озеров.

Но если такая авторская картина выйдет на всех тридцати тысячах киноэкранов – это немыслимо, потому что это личный взгляд художника, который не требует того, чтобы он был разделен.

Кто-то выговаривается так, как Тарковский, и становится классиком. А кто-то пытается выговориться, но у него не получается, и он становится не классиком, а становится спивающимся человеком, который мучается из-за непонимания.

Кино интеллектуально-эстетствующее может быть только тогда, когда есть серьезная киноиндустрия, умноженная на профессию, на ремесло, на технологию и на осознание того, для кого ты снимаешь это кино. (I, 83)

(2005)

Кино – это категория и количество вопросов, а не категория и количество ответов… (XIII, 2)

(2005)

Кино делю на хорошее и плохое, неважно – боевик это или нет.

«Бонни и Клайд» – боевик, при этом замечательная картина. «Крестный отец» – блокбастер с кровью, интригой, но это великое кино. «Пролетая над гнездом кукушки» – не боевик, но держит, как боевик.

Я не сторонник того, чтобы выступать против того или иного жанра. Я против того, что плохо сделано.

Когда режиссер, не имеющий права снимать кино и не знающий профессии, берется за дело только потому, что дали денег, тогда, кроме наспех сляпанного кровавого месива, ничего не будет. (I, 118)

(2007)

Кино – это та энергетика, которая не видна. Как радиация.

Магия кино – это то, что нельзя потрогать руками. Или она есть, или ее нет. Не бойтесь выстраивать отношения в кадре, подолгу репетировать, говорить с актером, не слушать продюсера, который кричит: ты что, с ума сошел, какие репетиции, нам еще столько надо за день успеть снять… (XIII, 3)

(2009)

Вопрос: Каждый человек видит кино по-своему. Каков ваш взгляд на кино?

Их два: один из зала, другой из-за камеры. И они не всегда совпадают. (XV, 41)

(2011)

Интервьюер: Какие фильмы из недавно вышедших на большой экран Вас наиболее впечатлили?

Это, конечно, «Король говорит» – замечательная картина. Кстати, провалилась в нашем прокате полностью… Это волнует, это настоящее национальное кино.

А до этого картина «Повелитель бури». Это военная драма, которую сняла Кэтрин Бигелоу. Я считаю, что это выдающаяся картина. Это не просто фильм про войну, их много, это картина не столько о самой войне, сколько о том, как война для человека становится наркотиком. Эта тенденция серьезная, когда для человека война – это образ жизни. И когда он возвращается домой целый и невредимый, вместо того, чтобы благодарить Бога и начинать жить нормальной жизнью, он рвется обратно «на войну», ища риска и постоянного адреналина, в эту атмосферу постоянного напряжения и опасности. Это очень глубокая картина.

А из наших картин, я думаю, что из недавних это «Как я провел этим летом» – драма Алексея Попогребского.

Мне очень понравилась картина Виктора Шамирова «Упражнения в прекрасном» с Гошей Куценко в главной роли, которую я видел на «Кинотавре».

Очень трогательная картина из тех, что сегодня появится на большом экране, это картина «Без мужчин», которую снял Резо Гигинеишвили. В этом фильме очень хорошо работают и Надя, и Вера Воронкова, которые играют двух антиподов. Это легкая и трогательная картина.

Но из серьезных, из больших работ, которые меня бы заставили приостановиться и задуматься, – это те картины, которые я назвал первыми, и они, увы, не наши. (VII, 5)

Американское кино

(1987)

Я считаю, что этот дисбаланс, это засилье американской кинопродукции на европейском рынке нужно во что бы то ни стало преодолевать. И если мы не вдохнем сейчас в европейское кино живую кровь с Востока, то это может плохо кончиться для континентального кинематографа.

Ну а задача нашего кино в международном плане должна заключаться в том, чтобы проникать нашими идеями, нашей культурой, нашей историей в жизнь Запада.

Это нужно для того, чтобы нас видели, чтобы нас знали, чтобы нами интересовались, чтобы нас уважали не только как великое государство, но и как страну, имеющую многовековую историю, наследие, глубокие культурные корни. (I, 23)

(2000)

В США нет нужды закрывать картины, класть их на полку. Там действуют иными методами.

Вспомните, большим ли успехом пользовался в Штатах блестящий памфлет «Хвост виляет собакой»? Отличный фильм с прекрасными актерами попросту замолчали.

Самоцензура!

Даже разгромные статьи в «Правде» и исключения из рядов КПСС не нужны. Американцы придумали термин «политкорректность». Им любую пошлость оправдать можно.

И оправдывают!

Следующий тезис, который весь мир усвоил лучше таблицы умножения: «Америку трогать не моги!» Она же вправе мочить кого заблагорассудится, бухой русский космонавт может в ушанке летать в «Армагеддоне», а ее сержанта из Оклахомы цеплять – ни-ни!

То есть американцы про себя снимают как хотят, и про других – тоже как хотят, но вот другим о них так же – нельзя!

Что я могу сказать на все это? Уважаю и снимаю шляпу…

И последнее, чтобы закончить разговор об Америке и их кинематографе. В Штатах создана самодостаточная система, там никого не волнует, будут ли их фильмы смотреть в Европе или Азии. Главные сборы от проката делаются внутри США, на своем зрителе. Там никто не зависит от того, купят ли картину во Франции или в Англии. По американской логике европейцы и весь остальной мир должны целовать янки в задницу и благодарить за то, что получили возможность приобщиться к вершинам голливудского искусства.

А американцам приобщаться не к чему. Какие там Феллини, Антониони, Бергманы и Тарковские?

Знать они их не желают. (II, 33а)

(2003)

Девяносто процентов наших зрителей (даже больше) знают об Америке то, что Америка хочет, чтобы о ней знали, по тем фильмам, которые она выпускает…

Ведущий: То есть Америка через кино воспроизводит сама себя?

Конечно.

Нигде этого нет в мире. Ну может быть, в Индии, хотя сравнить невозможно. Американцы убеждены, что есть только американское кино, и американское кино кормится американским зрителем… (V, 16)

(2009)

Вопрос: А не получится так, что из-за кризиса у нас опять не будет своего кино, а будем крутить только американское?

Я думаю, что такого поворота в сторону закупок фильмов уже не будет. Мы сильно наелись того, что было в 1990-е годы. Поэтому отечественный кинематограф не потеряет интереса к себе.

Да, американское кино счастливо тем, что заставило своего зрителя поверить, что оно лучшее. Америку в свое время спасло американское кино. В годы депрессии кино создало ту самую Америку, которой она потом стала. Грубо говоря, полицейский, который стоит, расставив ноги, и жует резинку, – это не в кино он пришел из жизни, а он из кино пришел в жизнь. Кино создало тот образ Америки, которому она сама стала следовать. Очень важно, чтобы у нас такое движение произошло.

За это и борюсь. (I, 136)

Военное кино (2000)

Каждый раз, когда я говорю «кино о войне», то имею в виду нечто намного более глубокое и серьезное, нежели просто тема войны.

Я сейчас дочитываю воспоминания солдат в абсолютно необработанном виде, никакой литературщины. Просто то, что было. Такое во сне не приснится.

Поймали полицая, расстреляли. Дети его облили водой, заморозили, сделали из него салазки и всю зиму катались, а весной, когда лед растаял, выяснилось, что он – один из засланных партизан.

Это придумать невозможно.

Сейчас читаю воспоминания одного военнопленного: просто нереально поверить, что человек может это пережить.

Вот так. (II, 32)

(2000)

Мне кажется, что все те миллионы, которые погибли и которые действительно на своих плечах вынесли войну, достойны того, чтобы о них знали молодые.

Мы с вами смотрели и «Солдаты», и «Судьба человека», и другие картины. Их сегодня можно увидеть только по телевидению. Это другое, отошедшее замечательное кино.

Но я думаю, что такое событие, как война, тем более для России, сегодня должно быть раскрыто для молодых с помощью новых технологий.

Мы должны вызвать ощущение у молодых ребят, что они – дети тех, кто дал им эту возможность жить! (VI, 4)

(2001)

Я очень хочу снять картину о Великой Отечественной войне… К сожалению, целая полка картин, сделанных о войне – «Солдаты» по книге Некрасова «В окопах Сталинграда», «Звезда» по повести Казакевича и даже «Баллада о солдате», – сегодня не востребованы.

И дело не в том, чтобы воспитывать у молодежи милитаристический дух, но они должны ощутить судьбу, мысли, мечты, желания погибших за них в войне двадцати восьми миллионов соотечественников… (I, 83)

(2003)

Я исхожу из того, что наши ветераны получили и свою войну, и свое кино.

А для молодых людей, которым сегодня четырнадцать, пятнадцать, семнадцать, двадцать, двадцать пять лет – для них Вторая мировая война (для нас – Великая Отечественная) стала чем-то похожей на Куликовскую битву, на войну 1812 года…

Но я абсолютно уверен: без реального осознания того, в какой стране мы живем, и того, что ей пришлось пережить, в нашей стране жить невозможно.

Рано или поздно реальность отомстит за незнание истории…

Повторяю, для меня эта картина <«Утомленные солнцем – 2»> – попытка сфокусироваться именно на этом. Но точно знаю, что, скажем, замечательная глобальная картина Озерова (покойного, Царство ему Небесное) «Освобождение» или замечательная великая картина «Судьба человека» Сергея Федоровича Бондарчука (тоже ушедшего, и тоже Царство ему Небесное) – это фильмы, которые остались в истории, но которыми сегодня удержать молодого человека в зале невозможно.

Это не значит, что мы собираемся идти по пути компромисса – клипов и рекламы.

Но это значит, что мы стоим перед проблемой: как заставить молодого человека усидеть в зрительном зале, чтобы рассказать ему о Великой войне? Как заставить его реально почувствовать себя среди тех героев, которых он видит на экране?

Такова мечта любого режиссера, но в данном случае, честно вам скажу, мне кажется это очень и очень важным сегодня…

Понимаю: то, что мы хотим сделать, может раздражить ветеранов и историков. Но я понимаю, что есть более важная задача, нежели документальный исторический пересказ реалий.

Есть молодое поколение, которое нельзя потерять с точки зрения его ощущения истории своей страны. Хотим мы того или не хотим, одним из самых важных событий для нашего Отечества была эта кровавая война.

Мне трудно, честно вам скажу, оторваться от собственных представлений, которые воспитаны во мне с детства идеологией, школой, институтом, кинематографом. Но также понимаю, что если мы от этого не оторвемся, то нам не удастся собрать вокруг картины заинтересованные молодые жизни.

Молодые! И поэтому, конечно, я маюсь. Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают. (XI, 2)

(2003)

А еще я вам скажу такую вещь.

Вы знаете, чем больше я читаю и смотрю хронику (и особенно таких писателей, как Бакланов или Некрасов), тем сильнее физиологическое ощущение всего того, что происходило. Вы понимаете: привыкание к смерти, к трупам, – и все равно люди, которые прошли всю войну, какое самое сильное ощущение у них осталось, что они вынесли из войны, какие чувства?

Страх?.. Нет.

Голод и желание спать! Для всех… Или, скажем, вот это вот ощущение, когда твоя конкретная задача – вон кустик, к нему нужно добежать. Добежишь – еще продлил себе на двадцать секунд или на пять минут жизнь.

Вот если бы мне удалось, дал бы Господь, вот это состояние как бы внутри человека, внутри огромной войны показать… Для маршалов, для главкомов эта война на большой карте номерами обозначена, а ведь если это все, эти номера сужать-сужать-сужать – и вот он, конкретный человечек, в каске сидит в болоте.

Вот если бы мне удалось попытаться, если бы Господь бы дал, от этого конкретного увидеть обобщение, я был бы очень счастлив, но это очень трудно.

Вот это – моя задача. (V, 16)

(2004)

Интервьюер: Два года назад Вы говорили, что сценарий фильма о войне («Утомленных солнцем – 2») в целом сложился… Что же теперь Вы все пишете и пишете? Как это понять?

Дело в ужасающем многодесятилетнем давлении клише. Ты обдумываешь сцену, уже начинаешь ее чувствовать – и вдруг понимаешь, что подобное было. Что ты уже видел такую сцену, как правило, в советских, иногда в зарубежных фильмах.

Кино о Великой Отечественной – целая планета: с картинами Столпера, Чухрая, Бондарчука и многих других. Это лишь одна проблема.

Вот другая, более серьезная: фильмы о войне, как правило, снимали люди, которые воевали. Это вроде бы важно для достоверности. Но все классические военные фильмы – вольно или невольно – иногда подсознательно воссоздавали общепринятую героико-патриотическую интонацию, нарушить которую было совершенно нереально. Стоило только пошатнуть правила, как режиссера мгновенно брали в жесткий идеологический шенкель, после которого трудно было выжить. Достаточно вспомнить тяжелую судьбу замечательного фильма Алексея Германа по сценарию Эдуарда Володарского «Проверка на дорогах».

Основой и темой любого военного фильма были героизм и мужество советского солдата и офицера. Да, героизм был, и был он великим, небывалым, почти мистическим! Тем не менее даже самые искренние из режиссеров-фронтовиков (я не говорю про халтурщиков и конъюнктурщиков) создавали то представление о войне, которое должно было воспитывать зрителя таким, каким его хотела видеть власть.

Правильно?

А в результате (я не знаю, корректно ли столь категорическое утверждение), но в результате режиссерская индивидуальность в этих картинах в какой-то степени все-таки нивелировалась.

И даже «Женя, Женечка и „катюша”» или «В бой идут одни „старики”» со всеми своими невероятными для тех лет «ликерами-шасси», или «Перекличка» Храбровицкого (совершенно новое по стилю кино), или «Они сражались за Родину» Сергея Федоровича Бондарчука – фильм, который при всех прочих равных я по глубине и силе ставлю выше многих… Все равно при всей гигантской разнице режиссерских индивидуальностей эти картины в своей идеологии схожи. Мы все равно упираемся в то, что некое невидимое, подкожное, неосязаемое клише существует.

Может, отдельно стоит картина Ларисы Шепитько…

Имеете в виду «Восхождение»?

Естественно. Там нет войны в прямом смысле. Есть психология войны, психология страха, все, что угодно, кроме военных действий…

Другое дело, что мы всегда оценивали военные картины по тем законам, по каким они были сняты. Как здорово играет Серпилина Папанов! Какой Лавров! Или, скажем, «Великий перелом», снятый прямо в 1946-м… Замечательная картина! С таким психологическим напряжением! Непосредственно снимавшаяся на развалинах Сталинграда! Но и она под грузом идеологии…

И так трудно, замышляя сегодня фильм про войну, из-под этого выползти. Не менее тяжело отойти и от другого связывающего тебя обстоятельства, что существует историческая правда, что, условно говоря, 27 августа 1943 года 164-я дивизия находилась там-то, а не здесь… Но надо ведь отдавать себе отчет в том, что ты сегодня делаешь кино для людей, которые, с одной стороны, насмотрелись «Матриц», «Властелинов колец», «Рядовых Райанов», а с другой – «Бумеров» и «Антикиллеров».

Понимаете, да?

Снимать про Великую Отечественную что-то вроде «Антикиллера», разумеется, глупо. Но делать кино, которое пройдет мимо новой аудитории, глупо тем более. Потому что тогда – в лучшем случае – публика, зная твое режиссерское имя, вежливо досидит до конца.

Вы хотите сказать, что готовы конкурировать с «Матрицей» или «Рядовым Райаном даже на уровне спецэффектов?

Спецэффекты, конечно, будут. Без них современный сложнопостановочный фильм невозможен. Вероятно, мы будем делать их в Берлине, на студии «Бабельсберг» (бывшей DEFA), которую возглавляет Фолькер Шлёндорф. Или у нас, если получится. Вероятно, мы свяжемся и с создателями документального фильма «Птицы», чтобы позаимствовать их уникальные технологии: у меня есть одна задумка с жаворонком…

Но спецэффекты для меня не главное. Их сегодняшний уровень столь высок, что нисколько не зависит ни от качества драматургии и актерской игры, ни от уровня режиссуры. Все происходит само собой: человек на экране снимает с себя чужие лица, поворачивает голову на триста шестьдесят градусов, расплавляется, исчезает, материализуется, превращается в мышь – и все настолько чисто сделано, что даже не понимаешь как?! Поэтому я себе сказал, что удивить этим сегодня (по крайней мере я) никого не смогу.

Да не ради спецэффектов я хочу снять фильм… Для меня важнее особый взгляд на ситуацию войны, точка зрения, точка отсчета. И мне кажется, я их нашел.

Дело не в том, чтобы сделать такой фильм про войну, какой не делал еще никто. Дело в том, что… это такой адреналин!

Расскажите поподробнее про этот особый взгляд. Какую все-таки войну, не виденную в других картинах, Вы хотите показать?

Сколько одновременно находилось на войне людей?

Допустим, тридцать миллионов. Значит, это тридцать миллионов ситуаций. Если в атаку бежит десять тысяч солдат, каждый шаг по земле делает каждый конкретный человек – со своей натертой ногой, в своих сапогах, со своими запахами, своим особым ощущением потной руки, которой он сжимает автомат, со своей жизнью, своей памятью. Для командующего эти люди – номера частей, подразделений, в лучшем случае имена командиров полков. Но у того, кто бежит в атаку, есть имя, детство, мать, отец.

Вот как это соединить? Именно такого соединения мне хочется добиться.

Какая разница синице, кто ее подкармливает: наш или немец? Был мальчик Петя, которого убили. Теперь синицу подкармливает какой-то Ганс, потому что ничего не имеет против синиц, а синица ничего не имеет против Ганса.

Что-то при этом меняется в мире или нет? И ведь это тоже война!..

Понимаете, мне не интересно рассказывать историю войны вообще или какой-то конкретной дивизии… Мне не хотелось бы рассказывать историю конкретной военной операции. Я не хотел бы, например, снять фильм про героев-панфиловцев или спасение рядового Иванова: не потому, что их подвиги были не важны, – просто меня другое занимает!

Говорят, кто верит в случайности, тот не верит в Бога. Ситуация войны в тысячах случаев позволяет понять: значит, неслучайность, значит, Бог…

Есть много историй прямо-таки мистических.

Есть такой Ваня Теплов, Иван Сергеевич – он работал ассистентом на съемках и у Андрона, и у меня. «Няня Ваня» его называли, абсолютно чистый лист бумаги, совершенно неграмотный был человек… Он упал в работающую бетономешалку и очнулся, когда ему в морге писали на ноге цифру. Человек, который писал, в момент, когда он очнулся, сел от ужаса на задницу. Его спрашивали: «Ваня, как же ты попал в бетономешалку?»

А он отвечал: «Да з утра!..» Так вот фронт, рядовой Ваня, совсем мальчишка, проливной дождь – и тут привезли обед. Ваня ставит автомат к дереву, берет миску, идет за обедом (а дождь уже такой, что лица не поднять), возвращается обратно к автомату, начинает есть. Тут друг его спрашивает: «Ваня, ты чего ешь?» Тот отвечает: «Та я нэ знаю, нам далы… лапша какая-то, рагу, что лы…» Тот говорит: «Ты что, охренел? Какое рагу? Нам кашу пшенную привезли!» Оказывается, он к немцам зашел – у них тоже обед был! Через передовую, через минные поля: просто прошел туда – и обратно! На запах кухни пошел! Ну вероятно ли подобное?! Эти минные поля потом ночью с кусачками обезвреживали саперы. Что это? Как это понимать? Его чуть не расстреляли потом за измену Родине!

Самое потрясающее, что вот это – и есть война…

Вы не читали Эфенди Капиева такого?.. Его записные книжки – потрясающе кинематографичны. Что ни запись – то кино. И записывал он вещи уникальные!.. Например: стоит солдатик на посту, недалеко от того места, где жил, и мама-старушка приходит к нему, чтобы его охранять. И сидит рядом.

Пронзающее!

Но это не имеет никакого отношения к традиционному киноповествованию, понимаете?.. Вот из этого бы фильм сложить!

Или идет танковая колонна, наша. На броне сидят такие крутые ребята. И вдруг, подъехав, видят, что регулировщик – мальчик, немец, в форме с иголочки, офицерик, контуженый, сумасшедший!.. Откуда, что? Размахивает руками, показывает, куда ехать… И старушка подходит к головному танку и говорит: «Не трогайте его, он больной, он больной… У меня шесть сынов, все погибли, не трогайте его…» И вся колонна делает сложный маневр гусеницами, объезжает его, и все, кто на броне, смотрят на него пристально, а старушка ему: «Ну пойдем, пойдем домой…»

Грандиозно, а?.. (I, 103)

(2008)

Интервьюер: У Вас только одна картина была впрямую о войне, дипломный фильм «Спокойный день в конце войны», и то там весь день тихо, только в конце стреляют. А теперь Вы вошли в настоящую военную историю, снимая картину «Утомленные солнцем – 2». Не тяжело ли это вашей мирной, в общем, душе?

Тяжело и потрясающе.

Я многое переосмыслил. Актерская сущность, если она подлинная и умеет внедряться в материал, вплотную приближается к обстоятельствам. Кровь не настоящая, пули не настоящие – а ощущения как настоящие!

Вот – зима. Алабино. Минус семнадцать. Ветер, замерзшие окопы, массовка, дымы. Снимаем, играем, бежим… И все, конец съемке. Я мечтаю, уже в машине, как поеду в баньку, погреюсь… И вдруг мысленно – оп! Возвращаюсь туда, к своему герою, понимаю, что он-то остался там. И нет у него ни машины, ни баньки. Он какой есть, такой и будет там днем и ночью, всегда… И я почувствовал этот ужас и взял для себя задачу приблизиться к его состоянию, познать его через простые физические действия…

Я применил в этом фильме тот метод, что испробовал в картине «12». У меня есть мастер-план, две камеры, хорошо организованные, но три камеры я посылаю внутрь кадра. Вглубь! И ребята, в военную форму одетые, там внутри снимают, что происходит. Идет массовка: восемьсот человек в атаку под дождем, кто-то упал, кто-то ругается, все детали снимают.

Показать кровь, насилие легко, этим никого не удивишь и не испугаешь, а нужен художественный подход. (I, 132)

(2010)

Интервьюер: Функция советского военного кино в Европе была особая, недаром единственную российскую «Золотую пальмовую ветвь» взял фильм «Летят журавли», а Берлинского «Золотого медведя» – «Восхождение». Что сегодня наше военное кино может сказать миру?

Не знаю.

То, что я хочу сказать, должно быть на экране. Словами не сформулировать. Это должно волновать…

История девочки, которую заставляют отказаться от отца, а она не хочет. История человека, которого опустили ниже плинтуса, и он не уходит из штрафбата – он был так высоко, что ему лучше быть в самом низу, чем посередине. Если это не будет волновать, то, что бы я ни сказал, будет «бла-бла-бла…».

У меня и желания нет формулировать. Если это не ощущается – значит, фильм просто творческая неудача. Напрасно потраченные деньги.

(2010)

Интервьюер: В вашей картине «Утомленные солнцем – 2» так много новых, зорко подмеченных деталей. А ведь кино о войне снимается много лет, фильмотека огромна. Как и где Вы находили эти факты?

Мы же материал три года начитывали!

Письма солдат домой. А что в них? «Брали высотку. И вот мы туда попали и закрепились… Идет дождь… Удалось снять с убитого немца хорошие сапоги. Кажется, как раз мой размер…»

Находили редкие малоизвестные документы. Скажем, записки одного бывалого солдата.

Там удивительные вещи: как определить расстояние до предмета, надвинув на глаза каску, как определить расстояние до высоты с помощью выставленного пальца и той же самой каски. Или, допустим, как бежать в атаку и как падать под огнем вражеского пулемета. Нужно упасть и отползти в сторону, не по направлению бега. Отполз метров на пять-шесть в сторону, встал, опять пробежал шагов десять и снова упал. И так дальше, все ближе к врагу. Бывалый солдат рассчитывал скорострельность пулемета MG-42 и в зависимости от этого прикидывал, сколько секунд, сколько шагов можно пробежать, чтобы потом опять затаиться. Такие вот солдатские мудрости. Или как по идущему льду переходить с шестом. Нужно поймать «правильный лед». Это если, конечно, есть возможность ждать его. Много всего подобного мы нашли. Искали такие детали, факты, знания, которых нет в официальных книгах, воспоминаниях.

В гигантском количестве материала находили невероятные вещи.

Представьте, немцы ушли, но не смогли забрать с собой пушки. Вынули замки, прицелы и решили, что все: оружие негодно. Но они же не знали, на что способен кривой русский ум, поэтому были потрясены, когда их начали накрывать снаряды.

Что же делали наши?

Целились через дуло, пытались рассчитать траекторию – и рассчитывали. А чтобы выстрелить, били кувалдой. Ну, первому кисти рук оторвало. Поэтому сделали кувалду на длинной ручке. А поскольку плечо рычага увеличилось, пришлось держать ее вдвоем. Но пушки стреляли! И немцам не могло прийти в голову, что так будет.

Но все же мы не снимали строго документальный фильм. Поэтому слоганом здесь можно было бы взять начальные титры из фильма «12»: «Не следует искать здесь правду быта, попытайтесь ощутить истину бытия». (II, 67)

Детское кино

(2012)

Вопрос: Почему Вы не снимаете кино для детей?

Это слишком трудно. (I, 160)

Документальное кино

(2005)

Ценность документального кино в том, что оно вынуждено исследовать человека, в то время как художественное кино все чаще об этом забывает… (XIII, 2)

Западное кино

(1986)

Интервьюер: Почему так мало показывают у нас западных фильмов»?

Если открыть дорогу в страну западному кино – это будет катастрофа! Массовая культура Запада, простите за прописную истину, подтачивает нравственные корни человечества.

Порнография, насилие, террор, натравливание одних народов на другие, представление своих идейных противников чудовищами и кровожадными маньяками – все это западный и прежде всего американский кинематограф.

От этого мы должны быть ограждены.

С другой стороны, я считаю, что есть только две настоящие державы – СССР и США. Речь, конечно, уже не о «Рэмбо» и прочих пропагандистских проделках, а о настоящем кино.

И мы, и американцы делаем очень много фильмов. И они, и мы делаем лучшие фильмы, какие только существуют в кинематографе. По большому счету – мы и они делаем таких картин семь – десять в год. Не больше!.. Если иметь в виду высший международный уровень.

И вот такие картины мы должны видеть! (II, 12)

Историческое кино

(2003)

Интервьюер: А в каком кино сейчас вообще нуждается Россия?

В историческом. Это масштаб, умноженный на авторитет. И это не просто мои домыслы, я сужу по «Сибирскому цирюльнику».

Меня потрясло, что шестнадцати– и семнадцатилетние ребята смотрели мой фильм по восемь раз. Связано это с моим именем? Нет. На Михалкова идут те, кто помнит мои ранние фильмы и актерские работы.

Это связано с тем, что молодые люди увидели на экране некий масштаб, отчасти сравнимый с американскими блокбастерами, и с другой стороны, фильм рассказывает о людях, которые говорят на их языке, которые испытывают те же проблемы, что и они, которые любят, ревнуют, совершают поступки. (I, 95)

(2003)

Если наш кинематограф будет основываться на истории, на традиции, на том, на чем выросли многие поколения людей и стоит великая русская культура, дела, я думаю, пойдут на лад.

Проблема нашей режиссуры, к сожалению, заключается в отсутствии высокой культуры у представителей этой профессии. Сейчас режиссеры имеют доступ к любому кинематографу, Интернету, к любой информации. Но клиповое мышление не позволяет им потратить время на то, чтобы полноценно этим воспользоваться. В Интернете можно узнать про Анну Каренину, что эта женщина, которая была замужем, изменила мужу с молодым, он ее бросил, и она бросилась под поезд. Вот и вся история…

То есть мы можем узнать, что произошло, но не узнаем почему. А вот почему это произошло? На этот вопрос и уходит больше всего времени. (I, 97)

(2005)

Вопрос: Сегодня не хватает киноэпопеи о русской истории, правдивой, исторически выверенной по столпам Русского Православия и Святой Руси. По силам ли Вам эта задача?

Вы знаете, я думаю, что в любом случае вера человека и его принадлежность к стране или к корням – она должна проявляться не обязательно в прямом изложении. Она должна чувствоваться в человеке, и это или есть, или нет.

Поэтому я не сторонник таких декларативных вещей. Есть люди, которые это умеют делать и делают это на очень высоком уровне… Я могу представить себе такую картину в исполнении, скажем, Сергея Федоровича Бондарчука. Он бы, наверное, это мог сделать.

Я все-таки считаю, что отражение сильнее луча. То есть когда в капле отражается небо, а не наоборот. И вот в этом смысле для меня конкретная история, конкретные люди, конкретные персонажи, за которыми встает обобщение, этот путь мне ближе. (VI, 7)

(2006)

Интервьюер: Нет ли у Вас идеи создать фильм об историческом событии – Куликовской битве, Ледовом побоище?…

Что касается исторической темы, то у меня была написана очень серьезная расширенная заявка о Дмитрии Донском, куда входит и Куликовская битва. Но тогда некая псевдополиткорректость не позволяла картину сделать. Сегодня, я думаю, вопрос отпал.

К тому же написан замечательный сценарий «Жизнь и гибель Александра Грибоедова» со всеми документами и, самое главное, с абсолютно новой концепцией. (I, 123)

(2009)

Я могу лоббировать, скажем, создание ремейков исторических картин – об этом мы говорили с Владимиром Путиным. «Адмирал Нахимов», «Кутузов», «Корабли штурмуют бастионы»…

Современные зрители их практически не знают, но кто видит – случайно, по телевизору, в воскресенье днем, – тот столбенеет перед экраном от того, насколько замечательно это сделано.

Возрождение того, что называется «Большой стиль», должно начинаться отсюда. Пожалуйста, уберите лишнюю идеологию, если она там есть. А ее и нет в фильмах, которые я перечислил. Там был живой исторический патриотизм, что в нем плохого? С новыми актерами и при современных технологиях это мог бы быть грандиозный проект.

И я точно знаю, что мы его осилим. (I, 134)

Малобюджетное кино

(1998)

Существовать только в мире эксперимента и малобюджетного кино – это не выход из положения.

На чем держится это кино? Оно не собирает кассы. Мы взяли деньги у Госкино, получили господдержку. Сняли то, что удалось. От нас никто не требует, чтобы эти деньги вернулись.

Потрясающие возможности!

То есть я практически могу удовлетворять свои потребности, вне зависимости от того, талантлив я или нет, имею право или нет. А я вот так вижу и снимаю картину «Змеиный источник» с замечательной Остроумовой и Женей Мироновым, картину про маньяка-убийцу в деревне. А деревня эта может быть где угодно – в Гонолулу, Финляндии. В картине нет никакой привязки к личностному, корневому существованию.

Интервьюер: Зато называется красиво: психологический триллер.

Хичкок тоже снимал психологические триллеры, но он был гениальным режиссером, потому что за этим стояла точка зрения, философия. А тут ничего не стоит…

Мне интересно другое – имели ли возможность эти молодые люди общаться с тем миром, который находится не в Москве и не в Петербурге?

Да, там тоже есть грязь и пьянство, проститутки, убийства и мерзость, и все, что мы привыкли видеть на экране. Но если попытаться вглядеться в жизнь людей, которым выпала судьба жить в России сегодня, просто вглядеться и испытать спокойное, ровное, любознательное желание их выслушать. (Не проклятия, не «долой!», а выслушать.) И попытаться найти в том, что они говорят, то, что их держит на земле, то есть любовь, веру, надежду.

Вот в чем дело… (VI, 1)

(1998)

Интервьюер: Бюджет вашего «Сибирского цирюльника» составил сорок пять миллионов долларов. Работая в таком финансовом режиме, Вы способны адекватно оценивать проблемы малобюджетной индустрии?

А что, разве количество ответственности перед зрителем прямо пропорционально бюджету фильма?

И потом, что Вы считаете малобюджетным кино? Или Вы считаете, что это кино низкого качества? Знаете ли Вы, что в Италии малобюджетное, а попросту нищее кино дало целое течение неореализма? И это были картины, помогавшие людям пережить тяжелое время!..

Возьмите тех же «Похитителей велосипедов» или «Рим – открытый город»… На копейки это снималось, но это были фильмы, в которых люди узнавали себя!..

У нас малобюджетность – просто отговорка, оправдывающая кино безвоздушное. Кино, где никто никого не любит, где нет людей, которых жалко, где нет героев, на которых хочется быть похожими…(I, 69)

Мультипликационное кино

(2012)

Вопрос: Интересно ваше мнение о современной отечественной мультипликации. Ее мало или она плохо освещается?

Она есть, но ее не так много.

Если мы вспомним мультипликацию советской эпохи, потрясающие рисованные мультяшки, сказки на пушкинские стихи, на стихи Маршака, очень трогательные рисованные варежки («Рукавичка», по-моему, называлась), всякие восточные сказки – эти мультипликации были целой эпохой. И сегодня, я думаю, что возвращение к ним, оно очень желаемо. Но многие мультипликаторы боятся, как бы вернуться и не отстать. Потому что сегодняшняя мультипликация, анимационное кино носит философский, идеологический характер. Это кино, очень близкое по уровню мышления ненаивности художественного кино, и оно, конечно, превалирует. Но мне, честно вам скажу, дорога та мультипликация. Может быть, я отстал от жизни, но мне думается, что старая мультипликационная школа еще не умерла в России, и она требует огромной поддержки. И мне бы хотелось, чтобы класс и школа мультипликационные, они бы все-таки основывались на той великой нашей советско-русской мультипликации, на которой воспиталось огромное количество людей.

Нет ли у Вас в планах снять свой мультфильм?

Нет. Вы знаете, как говорится, где родился, там и сгодился. Я вообще стараюсь не делать того, за что я не могу полностью отвечать.

Что такое мультипликация? Это взгляд на мир, это особый взгляд на мир. А стать продюсером-режиссером и заключить договоры с тридцатью художниками-мультипликаторами, чтобы они работали… Ну а ты-то сам что будешь делать?

Да, конечно, мы сегодня видим примеры, когда Скорсезе занимается этим, когда снимаются большие 3D-картины, очень дорогостоящие (десятки миллионов долларов они стоят), и они собирают много, потому что жанр такой семейно-раскованный, и там огромное количество возможностей. К тому же жанр этот еще и условный, он не требует такой психологической разработки сюжетов и характеров, как в художественном кино. Важно и то, что озвучивают этих рисованных персонажей звезды, что само по себе привлекает к картине внимание. Им это интересно, потому что там они могут совершенно отвязаться от своей внешности (это для любого актера хорошего и ищущего определенный поиск и риск), и они это делают с удовольствием. Но в данном случае, если говорить про меня, я больше люблю смотреть, нежели пытаться это делать, тем более что, повторяю, я все-таки стараюсь делать то, что могу ощутить на кончиках пальцев. (XV, 69)

Национальное кино

(1998)

Интервьюер: Вы заявили, что намерены помогать фильмам «национально ориентированным». Что Вы в это понятие вкладываете?

Возможность реального отклика зрителя.

Это может быть малобюджетная картина, не претендующая ни на Голливуд, ни на Канны. Но она непременно должна быть живой.

Хотим мы этого или не хотим, кино в кинотеатре – это институт общения сидящих в зале людей через отражения себя на экране. Это, если говорить об индустрии, способ единения, а не метод самовыражения без всякой ответственности перед теми, кто платит свои деньги за билеты… Кино, после десяти минут которого ты не знаешь, то ли закрывать ребенку глаза, то ли жене уши, – это, простите, не кино…

Разговор идет о профессии. О ремесле.

Потому что увлечь зрителя – это ремесло, а понять зрителя, уловить его сущность – это работа духовная. И именно она делает кино национальным, то есть нужным зрителю, живущему в этой конкретной стране.

Задача должна быть – подарить людям ощущение единства, когда вы вместе плачете и вместе хохочете, сидя в зале. Кинематографу необходимо единение. Но не безразличен повод – что объединяет: зверство, разрушение, патология или созидание и любовь, ведущие к катарсису. Не думайте только, что это призыв к сусальности, которой был так богат соцреализм.

Просто я могу вслед за великим мудрецом повторить: жестокая правда без любви есть ложь. (I, 69)

(2001)

Интервьюер: Не считаете ли Вы, что нашему кино не хватает чувства национального достоинства?

Во всяком случае, вопросы к коллегам у меня возникают. Хочется спросить: мы последние годы хоть чем-нибудь помогали зрителям своими картинами? Мы помогали выживать? Находить выход из трудного положения? Ставили ли мы во главу угла любовь, уважение друг к другу, уважение к своей стране? Уважение к своей истории?

У меня ощущение, что нет.

Я смотрю наши фильмы и что вижу? Каких-то тварей, монстров, которые пьют, трахаются, ругаются матом, колются, продают, предают. А потом удивляемся, почему такой успех у «Брата – 2», где главный герой призывает «мочить хохлов и черных». Да потому и успех, что мы своим же кино воспитали в людях подсознательное стремление защитить себя, объединившись. Но в основе-то этой солидарности – первобытные инстинкты.

Вот к чему мы пришли.

Поэтому зрители выбирают голливудские фильмы?

Конечно.

Но они не только голливудские фильмы выбирают. Мне просто неловко говорить о прокате «Сибирского цирюльника», однако цифры, поверьте, впечатляющие… Я вам приведу только один пример, чтобы ни в ком нездоровых чувств не возбуждать. Москва купила лицензию за четыреста тысяч долларов, а через четыре месяца мы перезаключили контракт. Потому что деньги уже вернулись, и мы стали работать дальше на паритетных началах. (II, 35)

(2002)

Интервьюер: Почему, кроме Вас и редких ваших коллег, наше кино для Запада – терра инкогнита?

Понимаете, чем больше мы пытаемся походить на них, тем меньше мы им нужны. Это аксиома: только по-настоящему глубоко национальное кино может стать интернациональным.

Макдоналдс интеллектуальный или просто Макдоналдс – он везде Макдоналдс. Мы стали пытаться быть похожими на них, стали снимать триллеры и боевики: тех же щей, да пожиже влей!

Мюзиклы! У нас теперь мюзиклы, ура!..

Но на Бродвее это от зубов отскакивает. Это культура внутренняя. Она может нравиться, не нравиться, но это культура. Она как газон, который взращивается десятилетиями, если не веками…

А так – схватить верхушки и думать: «Мы тоже умеем». Здесь да, фурор: все обалдели, все сходят с ума.

А вы свозите наш мюзикл туда, на Бродвей: «Что это, кто это, боже мой, как мило. Смотрите, у них тоже руки, ноги есть, неплохо ходят, разговаривают, да…»

Так же и кино…

Просто-напросто нашего русского кинематографа на Западе нет. Есть Михалков, есть…

Но Михалков не снимает западного кино, обратите внимание!

Я что, снял хоть одну картину, в которой я отрекаюсь от тех картин, которые я снимал при советской власти? Есть хоть одна картина, которая радикально отличается от того, что было, потому что пришло новое время и поэтому меня стали знать на Западе?

Нет! Я следую своей дорогой… (V, 7)

Наше кино на Западе (1987)

Давайте говорить откровенно: о нашем кино, о нашей культуре, о нашей истории на Западе сегодня знают чрезвычайно мало.

Все сводки информационных бюллетеней об успехах советских картин за рубежом – это, простите за выражение, откровенная «липа». Когда в этом бюллетене пишется, что «с большим успехом прошла неделя советского кино» или «тепло встречена зрителями такая-то лента», то на деле это означает присутствие на премьерах нескольких сотен журналистов и полутора тысяч любителей кино.

Я несколько утрирую ситуацию, но это правда. Массовый зритель о нас не знает ничего. И, к сожалению, не хочет знать. Я считаю, что для такой большой кинематографической державы, как наша, подобное положение просто унизительно.

Вот снялся у нас в картине «Очи черные» великий артист Иннокентий Смоктуновский, который сыграл массу ролей в театре и кино, который признан лучшим из всех экранных Гамлетов. И при всем при этом он неизвестен на Западе. Когда мы показывали картину в Италии, во Франции, то специалисты (я уже не говорю о рядовых зрителях) спрашивали: «А откуда этот актер?»

Надеюсь, вы поймете меня правильно, я не набрался наглости сказать, что это я «открыл» Смоктуновского, но на данном этапе имя великого нашего артиста будет обсуждаться некоторое время в связи с тем, что в картине «Очи черные» он снялся вместе с Мастроянни…

Или возьмем картину «Агония», у которой на Западе была реклама, что это лента о личной жизни царя, что там есть экстрасенсы и прочая, и прочая – одним словом, было сделано все, чтобы зритель на фильм пошел. Но на афише в скобках стояло «no stars» – «нет звезд», и залы на картине были пусты.

А что, Алексей Петренко – не звезда? А Алиса Фрейндлих, а Анатолий Ромашин?

Это грандиозные артисты, но об этом знаем только мы. А массовый зритель на Западе знает Сильвестра Сталлоне, знает «Рэмбо» и знает «Рокки»… (I, 23)

(2011)

Я думаю, что сейчас никакие наши фильмы не смотрят за рубежом. Мы сделали для этого все возможное. И особенно это сделала наша «доблестная» кинокритика, которая подняла на щит под гордым названием «артхаус» все то, что иным словом называется – непрофессионализм и любительщина.

Конечно же, есть настоящий артхаус – личностное художественное видение, не рассчитанное на массового зрителя. Но российский кинематограф отвернул от себя зрителя вообще. Отвернул. И это как раз, мне кажется, самая главная проблема, если не сказать преступление…

Что надо делать?

Надо снимать национальное кино, надо снимать кино, достойное русской литературы, которую читают во всем мире. Читают, находя в ней понятные и близкие любой нации образы. И поэтому, если кино хотя бы приблизится к тому, что есть русская литература, я думаю, что и кино наше будут смотреть. (VII, 5)

«Новое кино» (1998)

Сегодня надо очнуться от упоения «новым кино» и сказать: это – не ново и не талантливо. Это непрофессионально, пошло и бездарно. Это не кино. Хочешь снимать такое, снимай…

Что с вами, ребята?!

Больные, искореженные люди, уверенные в том, что интеллигент должен обязательно подыхать от голода, не понимаемый народом. Что за чушь!

Хочешь погибать под забором от непонимания – твое право, но какое это имеет отношение к нормальному человеческому бытию? Любишь рокфор? Люби. Камамбер – вонючий сыр, очень вкусный, с красным вином – роскошно. Но нельзя же его есть на первое, второе и третье! Нельзя этим питаться!..

Когда я разговариваю с этими мальчиками, я хочу пробудить в них, знаете что? Чувство самосохранения! Не только их душ, их нравственности – их жизни! Они раскачают лодку так, что кто не успеет убежать – мозги по стене размажут, на колья посадят…

Я совершенно убежден: то, что этих ребят крутит, это нормальная бесовщина. Идеологию отняли, к вере они не примкнули. И тут же являются эти «Про уродов и людей» и «Тело будет предано земле»…

Интервьюер: Вот я Вас слушаю и думаю: а может, беда новых режиссеров в том, что они необразованны?.. За ними нет ни истории, ни даже опыта самого кино, и они все время изобретают колесо. Чему их учат во ВГИКе?

А кто учит? Если мастер курса может не прийти на экзамен по мастерству, о какой учебе речь?

Варятся в своем соку необразованные люди и убеждены, что этот сок и есть жизнь. И шифруют пустоту. Они могут очень умно рассказывать про свои картины, но того, о чем они рассказывают, в их кино нет. Мало иметь задумку, надо ее о-су-ще-ствить. Нужно знать монтаж, движение камеры и как светить кадр, как построить мизансцену, как разобрать с актерами, что было до этого кадра и что будет после. Только тогда можно понять, что делать здесь, в кадре.

Это же все надо уметь! (I, 70)

(2012)

Вопрос: Как Вы относитесь к вызвавшему бурную реакцию письму молодых кинематографистов, в котором они протестуют против безнравственности и пошлости, царящих в нашем «артхаусном» кино и фестивальной политике?

Это письмо молодых о том, что их действительно волнует.

Вдумайтесь, что происходит: написали люди письмо. Стоило им только отвернуться пятачком от корытца, в котором их кормят помоями, и сразу они получают по затылку. Это напоминает ситуацию сорокалетней давности.

Почему письмо не подписано? (Это сразу дает повод говорить о том, что письмо инициировано, что их заставили.) А не подписано письмо потому, почему и сорок лет назад не подписывали свои письма люди, недовольные советской властью, идеологией. Они боялись подписывать. Сегодня люди, которые хотят делать что-то здоровое, боятся подписывать письмо, потому что их охватывает ужас: они могут стать изгоями только за то, что не хотят снимать кино, которое сегодня модно. Этих молодых людей шельмуют, лишают права иметь свою точку зрения. И ни у кого не возникает мысли о том, что, возможно, в нашей стране еще есть люди, которые хотят снимать кино, несущее в себе надежду, попытку, разобравшись, помочь человеку жить. Они становятся планктоном для тех, кто письмо осуждает. Почему-то письмо называют доносом. Мы видим зеркальное повторение того, что происходило в тоталитарном Советском Союзе. Только с другим знаком. Нам говорят, что возмущена общественность, те, кто правит умами. Но послушайте людей, которые ходят в кино! Они хотят этого?

Я думаю, что должно быть национальное кино тех, кто хочет разбираться в том, что происходит, а не смотреть, как на муравьев, сверху вниз, на копошащихся в навозе людишек.

Мы обязательно выполним просьбу молодых кинематографистов и организуем в Союзе кинематографистов молодежную секцию. (I, 161)

Патриотическое кино

(2006)

Интервьюер: Чем отличаются американские и российские патриотические картины?

У них совершенно другой зритель. Голливуд создал Америку. По улицам Штатов ходят шерифы, которые как две капли воды похожи на персонажей, созданных кино, а не наоборот. В этом заключается при всей близости наша совершенная противоположность. Американский зритель легко верит в то, что ему показывают.

И самое потрясающее то, чему я завидую: ни одна мировая картина самого высокого качества, сделанная вне Америки, не может пользоваться в Штатах таким успехом, каким пользуются картины, сделанные самими американцами для американцев.

Вот о чем я мечтаю. Слава богу, сегодня наш зритель начинает возвращаться к своим фильмам.

Каким должно быть современное патриотическое кино? Насколько оно нужно?

Я считаю, что патриотическое кино – это то кино, в котором патриотизм существует в капиллярах, а не в лозунгах, не в словах. Когда он в сущности глубок, а не показушен и лицемерен.

Как в «Калине красной», например…

Конечно.

«Калина красная» – это потрясающе патриотическое кино. Совершенно правильно. Хотя, казалось бы, все наоборот…

Любовь к Родине, вообще любовь в России – это ведь состояние души. А его нельзя симулировать. Чувство Родины – это маленький рассказ Бунина «Солнечный удар», хотя это любовная история одной ночи, или «Жизнь Арсеньева», или произведения Шмелева. Это то, что разлито в воздухе, это любовь, которая не требует формулирования.

Когда я еду верхом по полям берегом Оки, у меня возникает желание спеть все молитвы, которые я знаю. Я же это делаю не для кого-то. Как это объяснить? Что это такое? Возможно ли это в Испании мне?

Бог его знает – едва ли. Вроде поле такое же… И лошадь такая же… Но, как говорил мой дед Кончаловский: «Важно, чтобы был положен верный цвет на верное место». (II, 55)

«Питерское» кино (2003)

В Питере сейчас снимают больше и лучше нас < москвичей >. Там на сегодняшний день собралась команда, которая путем проб и ошибок достигает высоких результатов.

Я не поклонник петербургской школы как таковой. Но картины Учителя, Балабанова, Рогожкина – хорошие, серьезные, профессиональные картины. Мне бы хотелось, чтобы эти режиссеры снимали в Москве.

Но, с другой стороны, не стоит, на мой взгляд, делить кинопроцесс на удельные княжества. (I, 95)

Сегодняшнее кино

(2005)

Интервьюер: «Турецкий гамбит» – это же редкий случай, когда можно было попытаться сделать что-то в «Большом стиле»: война, эпический размах и так далее. Там этого совсем нет. Куда вообще исчез «Большой стиль»?

Ну во-первых, понимаете, какая штука, это стоит денег…

Так деньги же появились.

Появились.

Я думаю, что историческое, костюмное кино – оно на подходе, оно здесь, оно рядом. И литературное повествование, особенно когда оно помножается на современные технологии, все равно будет пользоваться успехом.

Это может быть наивно, но это правда.

Понятно, что компьютерная графика в среднем американском блокба-стере на две головы выше. Но все равно – ощущение, что это сделали мы, мы сумели!

Есть замечательная история про человека, который, когда вышли первые деньги – сто рублей – в шестидесятые годы, он так обалдел, что это одна бумажка, что решил сделать ее сам. Он мешал там какой-то навоз с чем-то, в полнолуние собирал. Ну такой Кулибин, он в деревне жил. И он сделал триста – три сторублевые бумажки. Проверить негде, поехал на станцию. Дал буфетчице сто рублей – она дала ему бутылку водки и сдачу. Ну он подошел к каким-то мужикам на станции, выпили. Он пошел во второй раз, она опять разменяла. После третьей бутылки он заплакал: ну я же сам их сделал!.. Ему дали всего три года условно, потому что он сам признался. Но вот это ощущение, что он сделал не для того, чтобы зарабатывать, а потому что сам, своими руками – это очень сильное креативное чувство.

И тут то же самое.

Мы сами сделали эту компьютерную графику! Ну пусть кривовато маленько. Я помню, как восхищались, когда Лебедев сделал картину «Звезда». Там летят самолеты и не крутится ни один пропеллер. Но все равно, хрен с ним, пусть не крутится.

Ну, блокбастеры ладно, тут все будет хорошо. А как быть с нормальным, маленьким, человеческим кино, какое Вы сами делали, например, в семидесятые годы? Его же нет.

В одной рукописи двенадцатого века было написано, что что-то не получилось, потому что делали «с тяжким звероподобным рвением». Понимаете, мы все так делаем. Когда решили бороться с алкоголизмом, вырубили все виноградники. Разрешили пить – стали квасить круглые сутки. Двинулись в сторону блокбастеров – хотим теперь делать только большие картины. Да я сам испытываю абсолютно такие же ощущения. Потому что после «Сибирского цирюльника» я отравлен возможностями, которые появляются, и это серьезное отравление. Когда ты можешь позвать пять тысяч человек массовки, когда можешь пошить им костюмы. Недальновидные и не знающие творчества люди считают, что раз у него был такой бюджет – сколько же он спер! Не понимая, что я никогда не имел шесть камер на площадке. Я никогда не мог накормить артистов и массовку горячей едой. Я никогда не мог иметь на площадке вагончики, где артист мог бы помыться, в туалет сходить. Всю жизнь в холодных автобусах, с маминым бутербродом, и вдруг такие возможности. Конечно, можно было чего-то намухлевать, но я хотел увидеть результат, как тот фальшивомонетчик. Интересно такое кино снимать, мы еще этим не насытились. Сейчас мы торопимся за ними, за американцами, а американцам хочется поснимать такое кино, какое мы снимали. Такое совсем интимное, психологическое, тонкое, с деталями, с движением внутренним. Как «Красота по-американски», допустим. История очень точная, очень терпкая, хотя и все равно на крови замешена.

Но вот, пожалуйста, я три дня назад видел такую картину – Алексея Учителя.

А, вот эта новая, «Космос как предчувствие»?

Да, замечательное кино.

«Прогулка». Она – оттуда. Вроде как «Я шагаю по Москве», тоже с отсутствием сюжета, и в то же время абсолютно современная, молодая картина. И опять про внутренние, интимные, тонкие отношения. Я думаю, что это не умерло.

Другой разговор, что сегодня нам говорят продюсеры или те, у кого мы ищем деньги: а чего смотреть-то будут?.. Но пройдет какое-то время, и это будут смотреть. Вот я думаю, Учителя в принципе смотреть будут. Равно как и, скажем, «72 метра». Можно по-разному к ней относиться, но там, во-первых, есть человеческая история, и во-вторых, вся эта подводная лодка выстроена в павильоне «Мосфильма». Ребята, этого никогда не было! То есть, в общем, я думаю, что все движется, как слоеный пирог.

Ну так, а кто все-таки «Пять вечеров» снимет?

На Высших режиссерских курсах есть молодые люди – очень серьезные, понимающие и знающие и интересующиеся тем, о чем вы сейчас говорите.

Другой разговор, хотим мы этого или не хотим. Эти ощущения, эти мысли, эти желания рождаются из большой национальной литературы. Где искать психологизм, как не у Достоевского, Толстого, Бунина?

А в последние десять лет интернетизирование нашей жизни, клиповое мышление, огромные скорости, доступность информации, отсутствие времени услышать, как листаются странички – потому что мышкой можно найти дайджест, про что «Анна Каренина», – все это вымывает и вышибает почву из-под ног тех, кто мог бы это делать.

Потому что то, о чем вы говорите, оно требует времени. Времени, покоя, репетиций, нахождения деталей. Один взгляд, одна деталь может рассказать больше, чем четыре страницы текста… Но – нужно время.

Я думаю, сейчас они наиграются своими «антикиллерами», своими возможностями, и все пройдет. Потому что вот, например, Егор Кончаловский – человек читавший и учившийся. Ну раз, два, три – все, доказал, умеешь – замечательно, а теперь давай подумаем, а что у тебя внутри? Он же, по-моему, собирался делать «Палату номер шесть», что-то в этом роде.

Он между тем «Побег» снял.

Да, я знаю. Я еще не видел картину, сегодня премьера. Но это не то…

Хотя мне кажется, что Женю Миронова просто «пиф-паф» мало интересует. Как он играет у Учителя! А сценарий Миндадзе – просто первоклассный!..

К сожалению, я не могу хвалить своих коллег, потому что, как только я их похвалю, их тут же начинают обсирать в прессе. Я услугу такую сделал Учителю: мне так понравилась картина «Прогулка», я так ее хвалил, что ее тут же опустили.

Поэтому я сейчас так заткнулся и…

Может, обругать, наоборот?

Да, так я и сказал Учителю и Миндадзе: «Ребята, давайте я буду ругать, и тогда будут хвалить в прессе». (II, 47)

(2007)

Развитие кинематографа в России напоминает Аляску времен золотой лихорадки. Например, десять лет назад бокс-офис со всеми русскими фильмами, которые были сняты тогда, составлял восемь миллионов долларов. Сегодня это почти миллиард. Когда выпускали «Сибирского цирюльника» – было только тридцать шесть кинотеатров с Dolby Stereo Surround. Сейчас почти полторы тысячи. То есть развитие кинематографа – это, в первую очередь, привлечение денег, на которые можно строить.

Когда выпустили «Сибирского цирюльника» – открылось окно в Европу, в мир, а нам вставили канализационную трубу и слили туда все, что они не потребляют. Потом люди разобрались. Но на этом уже сделали гигантские, немереные деньги. И мы пришли с «Цирюльником» в момент невероятной жажды: он был на русском языке, про русских людей.

Я для себя придумал одну формулу: я не хочу быть понятным, я хочу быть понятым. Быть понятным – это опуститься до уровня continental breakfast. В любой стране, когда ты просыпаешься с похмелья (в Токио или в Амстердаме), он везде одинаковый. А я хочу здесь есть пельмени, а в Токио есть суши. Пока зритель сам не скажет: хочу родную речь, хочу без перевода, хочу про себя. А мы: «Бандитский Петербург», менты – куча крови. Зритель говорит: больше не хочу. Хочу чего-то человеческого, хочу понять. Бац – и невероятным успехом пользуется картина «Остров». Десять лет назад – какой «Остров»? Им нужен был «Рэмбо». И это, опять же, естественный процесс.

Нужно понять, что на таких просторах, на таком масштабе любой резкий поворот – это разрушение, сразу гибель. Поэтому развитие требует самого главного – приверженности корневой системе. Традиции – это не значит патриархальная старость, пенсионное бормотание. Уверяю вас, можно снимать кино про витязя в тигровой шкуре – это будет современнейшая картина. Голливуд – это движение в технологиях, которое будет отражать так или иначе то, что нас с вами волнует. Например, фильм «Волкодав». Я говорил Лебедеву Коле, режиссеру: «Те же деньги, те же технологии – «Тарас Бульба» или «Илья Муромец», уверяю тебя. Лом будет… Лом!»

Мы хотим заполнить сейчас ту нишу, которая у нас вытравлена. (XI, 3)

(2007)

Интервьюер: А Вы что, сегодня обедать не будете?

Нет, душа моя. Я на съемках не ем, иначе теряю энергию. А я должен быть голодный и злой.

Из-за чего тогда приходится нервничать?

Ну, а как относиться к тому, что берешь, скажем, оружие с «Мосфильма» со стопроцентной предоплатой, и ни один автомат не работает! Ни один. Мы говорим: давайте мы отремонтируем. Отвечают – да незачем! Идет спекуляция на дефиците. Нужна машина 1941 года, а она не ходит. Поразительное отсутствие уважения к труду тех, кто эти машины делал. Говорят, это же старая техника. Ё-моё! Она же тебя теперь кормит, поставь новый двигатель, отремонтируй, сделай так, чтобы все работало. Куда там! И в остальном все то же самое.

Почему так?

Потерян стержень, уважение к профессии. Гламур кругом невозможный. Цветет реклама средств против перхоти, прокладок разных, жевательной резинки – труда-то особого не надо. Быстро сняли, смонтировали, компьютерной графики добавили, все красиво, и деньги в кармане. Шесть-семь реклам в месяц – и ты в полном порядке. Зачем мучиться в пыли, в грязи, в гари? Ответственность колоссальная. Зачем?! И так прекрасно живут. (I, 127)

(2009)

Интервьюер: В российском кино действительно что-то может измениться?

Изменится ли что-то в кино? Это же процесс не такой – поговорили, и сразу все изменилось.

Но то, что во ВГИКе сегодня ректором является Владимир Малышев, что государство дало ВГИКу четыре миллиарда на переоснащение, то внимание к тем, кто будет выходить из ВГИКа и что они будут снимать, является конкретным и обоснованным, все это говорит о том, что процесс идет.

Поэтому не надо завтра ждать результатов, но не надо и останавливаться. Самое пагубное, что может быть, – что после этих разговоров все разойдутся, пообедают и пойдут на гала-концерт, забыв о том, что делать дальше. И в то же время не надо ждать завтра результата. Надо просто без истерики, спокойно, ровно дышать, широко идти к тем целям, которые перед нами стоят.

Насколько вероятно, что Министерство обороны и государство вообще поделятся с вами деньгами в кризис?

Если государство хочет, чтобы какие-то задачи выполнялись за счет кинематографа, оно должно за это платить. И те люди, которым интересно это делать, обладающие возможностями и профессией, должны это делать.

Другой разговор, что не должно государство требовать выполнения госзаказа за деньги, которые оно дает Министерству культуры на помощь другому кинематографу. Но, кроме этого, я считаю, что Союз кинематографистов должен иметь свои фонды, которыми он будет поддерживать и студенческое, и артхаусное кино, и маленькие фестивали – все то, что не вписывается в государственную политику. Но это тоже должно быть сделано профессионально и с определенными направлениями и векторами. (XII, 15)

(2010)

Интервьюер: Если бы Вы руководили творческой лабораторией, не стали бы отсеивать тех, кто снимает кино, Вам не близкое?

Мне интересны и близки многие.

Из молодежи – и Валерия Гай Германика, и Алексей Попогребский, и Борис Хлебников, и Кирилл Серебренников – очень талантливые люди, замечательно одаренные. Из тех, кто постарше – Хотиненко, Учитель, Лунгин, Балабанов.

Почему я буду кого-то отсеивать?.. (I, 143)

(2010)

Интервьюер: Какое будущее Вы рисуете российскому кино? Я считаю, что кино как культурное явление во времени уходит. Уходит вообще «Большой стиль». Кино остается как бутик, как вкусный ресторан, понимаете?

Понимаю.

Но я не согласен с тем, что большое кино и «Большой стиль» уходят. «Робин Гуд» – это «Большой стиль». Картина «Повелитель бури» – это «Большой стиль».

Но сегодня картина «Серьезный человек» братьев Коэнов вышла всего двенадцатью копиями в России. Вот что с этим делать?

Переломить. Это надо переламывать.

Кто это будет делать?

Деньги.

Деньги? А где их брать? Сегодня российское кино не возвращает деньги вообще.

Но я надеюсь, что смогу внести в это свою лепту.

Сумасшедших мало, все циничные. Мир стал циничным. Арифметика.

Можно найти деньги. Сложно, но можно. От Министерства культуры мы получили один миллион долларов на первый фильм < «Утомленные солнцем – 2» > и один миллион на второй. Все. Деньги ВТБ и Внешэкономбанка – это не деньги, данные мне, это инвестиционный проект.

Но не нужно мерить культуру только деньгами… (II, 68)

(2012)

Интервьюер: Можно ли сегодня говорить о политической функции кино? Транслирует ли оно какую-то идеологию или ценности?

К сожалению, нет.

Кино не транслирует, в первую очередь, духовных ценностей. Это общемировой кризис, который еще острее чувствуется в России. Это кризис идей, кризис художественности. Я совершенно согласен с замечательным режиссером Сергеем Герасимовым, который говорил, что «матерью кинематографа является литература». И в этом смысле у нашего кино была и остается великая мать – русская литература. Жалко, что для нашего кинематографа она постепенно становится мачехой.

Отлучить Пушкина, Толстого, Чехова, Бунина от российского кинематографа – это все равно, что больному вместо кислородной подушки приставить ко рту выхлопную трубу. И дело не в том, что их нужно обязательно экранизировать, а дело в том, что все посылы, позывы человеческого характера, все тайные движения души, все повороты человеческой психологии, все высокое и низкое – все можно найти на страницах русской литературы.

И абсолютно не важно, что Пушкин ездил на тройке, а современный человек покоряет космос в ракете. В этом-то и есть величие и сила русской литературы: никакой технический прогресс, никакое 3D не могут сделать для жизни человеческого духа то, что сделала русская литература. (XV, 66)

Татарское кино

(2006)

Татарстан созрел сегодня для того, чтобы иметь свою киностудию. Убежден, что в условиях кинематографического бума, который наблюдается в России, в Казань будут приезжать снимать кино не только из Татарстана, но из других регионов страны. Ведь тогда, когда по всей стране идет серьезный кинематографический подъем, Поволжье практически осталось без своего кинематографа.

Совершенно уверен, что в республике будут снимать и национальные фильмы на татарском языке. В свое время снимались потрясающие грузинские, узбекские фильмы, которые переводились на русский язык, и эти киноработы становились советскими.

Только истинно национальное может стать истинно интернациональным… (XV, 33)

Украинское кино

(2008)

Интервьюер: Что Вы думаете по поводу украинского кинематографа?

Да я, собственно, ничего и думать не могу…

Я не знаю сегодняшнего украинского кинематографа. Я недавно видел картину Романа Балаяна, но не знаю, имеет ли эта картина отношение к украинскому кинематографу.

Мне кажется, это я должен вас спросить: «Знаете ли вы свой кинематограф?» Ну если вы не знаете своего кинематографа, то почему спрашиваете об этом меня? Какие вы все-таки нехорошие, вы знаете, что его нет, а у меня спрашиваете…

Думаете, если у вас нет украинского кинематографа, то он есть у нас? (XV, 38)

(2011)

Интервьюер: К Вам на Московский кинофестиваль приехал наш Богдан Ступка. Как Вы смогли его уговорить? Ведь у него сейчас проблемы со здоровьем, и он в последнее время отказывался приезжать на фесты?

Давайте сразу оговорим – касательно здоровья Богдана Сильвестровича я ничего не комментирую. С моей стороны это было бы некорректно.

А почему согласился?

Я думаю, не только потому, что мы коллеги и друзья. Скорее это жест благодарности с его стороны. Ведь известным его сделали не украинские картины, а российские. Так что это просто его благодарность российскому кинематографу.

В этом году на фестивале нет украинских фильмов. Даже короткометражки Марины Вроды, взявшей «Пальмовую ветвь» в Каннах…

Слушайте, ну а что такое украинское кино? Фильмы киностудии Довженко? Так это – советские ленты! Я не знаю современного украинского кино. У вас же если что-то снимают, то только на национальные темы. Про казаков там…

А кому это, кроме Украины, интересно? Кто это пойдет смотреть?

Вот то-то и оно… (XV, 58)

МОЕ КИНО

(1977)

Интервьюер: Оглядываясь назад, какой из созданных Вами фильмов Вам нравится больше?

Может быть, покажусь нескромным, но они мне все дороги.

Дорого то ребячество («и мы сымать умеем»), которое определило несколько размашистую стилистику первой ленты.

Дорога попытка, возможно, не до конца осуществленная, проследить в картине «Раба любви», как в сонном царстве далекой от жизни кинематографии начала века исподволь, но неуклонно вызревало желание вдохнуть полной грудью свежий ветер грядущих перемен.

Дорог и последний фильм, в котором хотелось вступить в открытую полемику с теми, кто привык экранизировать Чехова скучно, неинтересно, словно не было на свете Антоши Чехонте…

Да, все ленты мне дороги. И, наверное, это естественно. (I, 5)

(1980)

Каждая роль, каждый фильм – это часть моей жизни.

Меня поглощает процесс подготовки съемки. Наверное, поэтому наибольшее удовлетворение и получаю от самого процесса работы.

Хотя мне не все равно, каков будет конечный результат, как примут картину или роль зрители. (I,10)

(1982)

Я к актерам прислушиваюсь, иду за ними, стараюсь, чтобы им было удобно. Но в определенный момент вынужден, если их представление об образе и характере расходится с моим, добиваться того, что мне нужно.

Я играю все, за всех и со всеми вместе. Наверное, совершаю насилие, но иначе не могу.

Я против элитарного кино. Хочу открыто говорить со всеми… Чтобы снять фильм, который будет понят, нужно опираться на национальные корни. Я считаю, что только истинно национальное искусство может стать интернациональным. (I, 14)

(1983)

Кино для меня не профессия, а жизнь.

И это не красное словцо. А в моей работе я пользуюсь, как неоднократно говорил, одним критерием: стыдно или не стыдно за сделанную картину. Здесь и побудительные мотивы, и результат…

Я снимаю, и я здесь весь. Нравится – спасибо. Не нравится – извините. Это кусок моей жизни, мой и моих друзей. Мы сделали, ибо не сделать не могли. (I, 16)

(1984)

Для меня каждая картина – как болезнь.

Только первый раз я был уверен, что знаю все. Но с каждым фильмом все сложнее и сложнее работать.

Кинематограф – это моя жизнь. Говорю искренне и думаю, если действительно это жизнь, то критерий один – стыдно или не стыдно! За ошибки не стыдно и не может быть стыдно, если ты был искренен. Стыдно может быть в том случае, если ты пытался снять картину, которая не из тебя выросла… (I, 19)

(1984)

Профессия требует от кинорежиссера, по моему глубокому убеждению, обширных знаний в самых различных областях культуры и искусства. (I, 21)

(1987)

Я не хочу ни стоять, ни догонять, я хочу идти своей дорогой. А из какого времени я беру материал для моих фильмов, это должно волновать только меня самого.

Главное – это не забывать, во имя чего ты берешь в руки камеру. И здесь мне вновь хочется вспомнить фильм «8 ½», в котором Мастроянни говорит поистине пророческие слова: «Я хочу говорить правду, которой я не знаю, но которую ищу».

Я готов подписаться под этими словами… (I, 23)

(1988)

Я перед каждой картиной просто заболеваю.

Да, это болезнь. Мучительный, трудный период. Каждый раз, когда начинаешь писать сценарий, думаешь, скорей бы кончить. Просто уже невозможно. Кончили. Наконец подготовительный период, начали его и уже думаешь – невозможно, надо скорей снимать, и так до конца картины. А потом – закончил… и пустота.

И тогда, чтобы в этой пустоте не начать заниматься поисками результатов своего труда, я стараюсь тут же влезть в новую работу. Сниматься, или ставить спектакль, или снимать картину.

Именно в этом моя независимость. (II, 17)

(1989)

Бесконечно счастлив, когда приступаю к новой работе. Это очень мучительно. Но это сладкая мука, когда вдруг в тебе рождается ощущение какой-то сцены, эпизода, отдельной детали, подчас не выразимых словами. Но ты чувствуешь: по-лу-ча-ет-ся! И ты готов плакать от восторга.

Я никогда не задумываюсь о том, каким будет результат. Завершив работу, очень быстро о ней забываю. И когда спустя время удается вновь посмотреть давно снятую картину, нередко бываю удивлен: неужели это я сделал?

Принято считать, что каждую ленту надо снимать как последнюю. Я же думаю – как первую. На самом деле, первое изумление, первая любовь, первое предательство, первая трагедия – все это потрясает сильнее, чем все то же, испытанное во второй, третий, пятый раз.

Можно, конечно, снимать очередной фильм. Но гораздо радостнее каждый раз снимать свою первую картину. Начинать с нуля, отдавать все силы, самозабвенно лезть на вершину, чтобы, закончив восхождение, вновь убедиться, что ты опять лишь на середине пути.(I, 28)

(1989)

У меня такое чувство, что я снимаю одну длинную картину, независимо от того, во что люди одеты, что они говорят…

Поэтому, когда возникают в разговорах, в творческих взаимоотношениях, в воздухе мысли, что, мол, наверное, надо было бы сейчас снять такой-то фильм… Я сразу стараюсь гнать от себя эти мысли.

Я никогда не выигрываю, когда что-то просчитываю. Я не могу и не хочу просчитывать свое творчество… У меня никогда не было мучительных поисков сценария, темы.

У меня – другое.

Я знаю, что я использую двенадцать процентов того, что я могу с точки зрения энергетических затрат. Самое счастливое время для меня было, когда я снимал одновременно две картины – «Обломова» и «Пять вечеров». У меня была группа девяносто человек, я спал три часа. Но я был невероятно счастлив, ибо я тратил свою энергию на дело, которое было мне интересно, которым я горел. (II, 18)

(1991)

Любое требование сатисфакции, любое взятие реванша – ужасно… Что толку, если я расскажу всем, что моя «Родня» два года не выходила на экраны? Я не жаловался (чего ждало руководство), ни слова не сказал, только попросил того режиссера, который подправит картину, получить причитающиеся мне деньги и снять мое имя с титров. Не взялся никто.

Мне хочется сказать словами персонажа профессора Серебрякова – дело надо делать, господа, дело… (I, 36)

(1991)

Когда я работаю режиссером, то думаю, что сыграю в сто раз лучше, чем все артисты, включая женщин, старух и собак.

Когда я работаю актером, я убежден, что режиссер ничего не понимает, я все сделал бы лучше.

Это кажущееся ощущение. (I, 36)

(1991)

О чем мои фильмы?

Это поиски гармонии между человеком и миром, который его окружает… (I, 41)

(1992)

Наше поколение – герои созерцания, убежден в этом. По несчастью или счастью, но оно таково.

И лично у меня нет никакого желания художественным образом анализировать сегодняшнюю жизнь, нет желания говорить зрителю о том, что я не люблю. Я снимаю фильмы о том, что мне близко и дорого. Пусть зритель увидит сам, что я должен не любить, любя это.

Я не хочу снимать, например, такой фильм, какой снял Станислав Говорухин «Так жить нельзя». Это очень хороший фильм, но я не хотел бы быть его автором.

И почему я должен понимать свое время через современность?

Я его могу толковать через время Ивана Калиты, Дмитрия Донского. Я не могу, находясь внутри своего времени, пытаться определить для себя происходящее и тем самым как-то повлиять на него.

Кто-то хочет и может, а я не хочу и не могу… (II, 24)

(1993)

Существуют разные языки, разное кино…

Я считаю, что за любое достойное произведение (будь то книга, кино или живопись) зритель или читатель расплачивается своим вниманием. То есть самым дорогим, что есть…

Американское кино, которое тащит зрителя за уши и показывает ему: это, это, это… На мой взгляд, такое кино химическое. Почему я не люблю длинные планы, потому что я люблю организовывать кадр изнутри, а не организовывать его в монтаже.

Эйзенштейн убил кино! То есть не убил, а сделал его коммерческим. Эйзенштейн, придумав монтаж, совершил одно из самых невероятных открытий и в то же самое время злодеяний. Можно снять полное дерьмо, а великий монтажер может из этого сделать все, что угодно!

Сними это одним куском – и видно, что ты умеешь, что не умеешь, и зритель имеет возможность разглядеть, понять, достоверно это или нет, – тогда совсем другой класс. Это другого уровня доверие зрителю и ответственность перед ним. (III, 2)

(1993)

Я никогда не занимался кинематографом спекулятивным, торопливо-конъюнктурным. Поэтому лобового, зеркального отражения сегодняшней политической действительности в моих фильмах нет и не будет.

Но в творческих импульсах, в образной энергии, в точке зрения на события давней и недавней российской истории это, надеюсь, найдет свое отражение. (I, 53)

(1994)

Я и кино снимаю только про то, что люблю.

Вот почему у меня есть, например, картины про Обломова, про чеховского Платонова, про русского шоферюгу, заброшенного судьбой в монгольские степи, есть документальная картина про мою дочь Анну, а про Троцкого или Ленина фильмов у меня нет и не будет. (I, 60)

(1994)

Я люблю свои картины.

Но не потому, что считаю их хорошими, а потому, что в каждую из них вложена часть моей жизни, часть жизни моих друзей. И «Рабе любви», и «Механическому пианино», и «Пяти вечерам», и всем другим фильмам я отдал свои силы, нервы, бессонные ночи.

Но странное дело: сразу после окончания ленты я еще могу подробно вспомнить, как и почему снят тот или другой эпизод, но проходит время – и фильмы начинают восприниматься, словно они были созданы в другой жизни…

Мои картины – не планеты, но сделанные мною фильмы существуют сегодня, словно самостоятельно отлетевшие тела, орбиты которых уже от меня не зависят…

Каждая новая работа должна вызреть, родиться во мне. По заказу я снимать не могу, не умею, не хочу. Картина рождается, как аккорд, нота за нотой. Не зря кто-то из великих сказал, что любое искусство пытается быть похожим на музыку.

Главное – услышать свою музыку… (I, 60)

(1995)

Интервьюер: Можете назвать десятку своих любимых фильмов?

«Земля», «Буч Кессиди и Сандес Кид», «Пролетая над гнездом кукушки», «Девушка с коробкой», «Окраина», «Восемь с половиной», «Стыд», «Ночь», «На последнем дыхании», «Четыреста ударов», «Расёмон». (II, 27)

(1995)

Вы знаете, что такое снимать кино сегодня в России?

Вы не представляете, что это такое сегодня. Но мы это делали. И мы снимали не чернуху, не порнуху, не то, что можно быстро продать, не клипы – нет. Мы делали свое дело, и Господь нас управил и помог нам в результате, одарив нас авансом, я бы сказал.

Это я и другим предлагаю: просто вкалывать.

Трудно?! Я понимаю. Но надо искать.

Ведь сколько людей из моих коллег сгинули. В Доме кино, в ресторане, стоя в третьей позиции, причитают: «Мне не дают… мне не дали… и т. д., и т. д.».

Не дали это – делай другое!

Я по бритве ходил в течение тех лет, когда снимал кино. Меня в дверь выгоняли, я в окно влезал, хихикал, бил чечетку (сколько пыли выбил в кабинетах из ковров чечеткой), но для дела. Я не себе выбивал какие-то льготы и блага, а для дела. Не запускали меня с этой картиной, я запускался с другой. Я находил другое, что меня волнует. Не давали это, я находил третье. Слава богу, какая литература у нас, сколько возможностей…

Просто работать надо! (V, 4)

(2000)

Я никогда не снимал кино для того, чтобы что-то получить.

Никогда.

И, может быть, поэтому Господь вознаградил меня достаточно большим количеством всяких знаков и отличий. Самая главная, на мой взгляд, награда – это сам процесс работы.

А с другой стороны, если люди сопереживают происходящему на экране, разве не для этого существует кино, да и искусство вообще? (II, 32)

(2003)

Интервьюер: Большинство критиков, да и ваших коллег, называют гениальными ваши ранние фильмы и сдержанно отзываются о последних. Есть ли у Вас к самому себе профессиональные претензии по поводу позднего творчества?

У меня огромное количество претензий и к моим первым фильмам.

Я никогда не существовал по принципу: раз им это нравится, значит, это совершенно, а если не нравится – это плохо. У меня свой счет к каждой своей картине. И к «Механическому пианино», и к «Пяти вечерам», и к «Рабе любви»…

А какая из ваших картин с точки зрения профессионального уровня Вам наиболее ценна и интересна?

Конечно, «Сибирский цирюльник».

Потому что технически и по масштабу это была самая большая картина. Заполнение кадра на широком формате – это увлекательнейшее дело. И никогда в жизни я не осваивал такой бюджет… (I, 101)

(2007)

Интервьюер: Вы восемь лет не снимали. Почему?

Я очень рад, что у меня была пауза длиной в восемь лет. Я собирался с мыслями.

За это время многие из моих коллег «сдулись», потому что хотели торопливо, пока есть возможность, скороговоркой, не накапливая, проговорить актуальное и модное. За это время сильно изменилось кинопроизводство как в лучшую сторону, так и в худшую. Наряду с прорывами в технологиях деградировала сама профессия, специалистов нет. И я это ощущаю на площадке.

Одно дело снимать рекламу прокладок: три часа – и те же деньги, и другое дело – блокбастер, где тысяча людей массовки, с настоящими взрывами, техникой. (I, 128)

(2008)

У меня столько еще несделанного, недосказанного, что хотелось бы хоть частично реализовать…

Интервьюер: Что именно?

Ну, во-первых, «Солнечный удар» Бунина. И «Однажды в России». Это энциклопедия современной российской жизни. Но не как «12», а с другой стороны.

По типу «Однажды в Америке»?

Да…

Вот представь: 1990-е годы. Японский ресторан. Очень дорогой. Официант приносит-уносит блюда. За столом компания мужиков. Пробуют палочками – не очень получается. Разговоры ни о чем. Вдруг звонок мобильного. Замолкают на секунду… Нет, не то. Опять что-то заказывают, пробуют. Официант сгребает остатки, уходит на кухню, камера за ним, мы видим, как все это – ш-ш-ш… в помойное ведро. И в том числе мобильный телефон. Из ведра телефон попадает в мусорный бак. У бака сидит бомж. Как потом выясняется, бывший научный работник. Слышит звонок, достает трубку, отвечает. Ему говорят: «Ждем через двадцать минут по такому-то адресу…»

Это завязка. Дальше этот человек на абсолютно авантюрной основе попадает в такую драматическую спираль…

Звучит захватывающе. Вас потянуло на триллеры?

Это не триллер, это сага. (I, 129)

(2009)

В принципе, я стараюсь (может, это и неправильно) не использовать однажды открытое постоянно.

Скажем, могу все рассказать про картину, пока ее придумываю, пока пишем сценарий, пока снимаю ее и монтирую…

Интервьюер: Вы что же – все эпизоды явственно представляете?

Безусловно, все вижу и каждый отснятый кадр помню – даже на таком пространстве, как «Утомленные солнцем – 2» (а это где-то двести семьдесят пять часов материала)… Монтажеры удивлялись, когда, отсматривая очередной эпизод, я говорил им: «Такой-то кадр я точно снимал», и они его находили.

Ну, а как можно было его упустить, если одно логично вытекает из другого?

Когда же картина закончена, вышла на экраны и прошло время, она у меня отлетает, как ступень ракеты, я совершенно ее забываю. За моими плечами нет груза из отработанного материала, и, кстати, я думаю, это отцовское качество: к своим стихам он абсолютно легкомысленно относится. Это качество, к счастью моему (надеюсь, что к счастью), мне дорого.

Другое дело, у меня уйма материалов, скажем, о фильме «12», и сейчас мы можем смонтировать тридцать серий мастер-класса, показать, как картина рождается… Ну что же, есть и есть – над ними я не дрожу, живу по Пастернаку: «Не надо заводить архива, / Над рукописями трястись… /

И должен ни единой долькой / Не отступаться от лица, / Но быть живым, живым и только, / Живым и только до конца».

Заканчивая какую-то работу, я не сидел на коробках с готовым фильмом в ожидании славы – достаточно легко забывал о том, что снято, и не переживал: «Ой, не дай бог теперь сделать хуже!»

Снято – страница перевернута!

Такому своеобразному сжиганию за собой мостов меня научил замечательный режиссер Ежи Кавалерович, который намного старше меня. В свое время на Московском кинофестивале я показал ему свой первый фильм «Свой среди чужих, чужой среди своих». Потом мы сидели в Доме кино, выпивали, и он сказал, поскольку моя работа ему понравилась: «Немедленно начинай новую. После того как я снял картину «Поезд», имевшую огромный успех, потерял двадцать лет жизни – все эти годы выбирал сценарий и думал: не сделать бы хуже. Сравнивал и отбрасывал: не то, снова не то…»

Энергия между тем уходила…

Вот именно.

Это как у бородача спросили: «Вы когда спите, у вас борода на одеяле или под ним?», и он перестал спать, потому что постоянно думал об этом, и ему было и так и сяк неудобно. (I, 137)

(2009)

Вопрос: Любите ли Вы пересматривать свои фильмы?

Да.

Но никогда не делаю этого специально. (XV, 41)

(2010)

Интервьюер: Как Вы выбираете тему?

Я пришел к выводу: если тебе интересно о чем-то думать, писать, снимать и там играть – значит, это может быть интересным и другим…

Нужна живая энергетическая связь с людьми, о которых ты говоришь. Это раз. И второе – сострадание к человеку.

Вот говорят: Михалков против нового кино. Это чушь собачья, ошибка и заблуждение. Я снимал артхаусные картины «Без свидетелей», «Пять вечеров», «Урга»… И я не против артхауса, но я хочу, чтобы человек, который рассказывает о мерзости и грязи, сострадал, сопереживал тому, как ужасно живут люди, помогал им, хотя бы душой, решить свои проблемы, любил бы этих людей.

Один мудрый человек сказал: жестокая правда без любви есть ложь. Это абсолютная истина.

Есть что-то заветное?

У меня есть несколько идей, историй просто потрясающих… Одна из давних – гениальный сценарий про жизнь и гибель Александра Грибоедова. Потрясающий материал, который мы собирали четыре года… (I, 142)

(2010)

Интервьюер: А у Вас нет ощущения, что у общественности требования к Вам выше, чем к другим режиссерам? Что с Михалкова спрос другой, от Вас ждут оскароносных фильмов и не дают права на ошибку?

Я не задумываюсь о том, ждут или не ждут чего-то от меня. Для меня существует правда и неправда. Справедливость и несправедливость.

Обратите внимание: кино ведь разрушено вообще! Хорошая картина Попогребского: два артиста, одна камера и голый остров. А то кино, которое приносит деньги, дает масштаб, дает спектакль, – где оно?

По идее, тому, что мы сделали < в «Утомленных солнцем – 2» >, нужно поклониться в ноги и сказать: «Ребята, молодцы! Как вы сумели собрать группу, которая может восемь лет работать?!» Не коротко-быстро заработали на клипе и разбежались отдыхать, а восстанавливали профессию, целые пласты профессии! Реквизит и все прочее…

А что вместо этого ищут? Этих людей интересует подъем индустрии? Почитайте! Разве там есть хоть одна тысячная простого интереса к тому, что это можно делать у себя на родине? И мосты строить, которые год стоят, чтобы обветшали, и потом их взрывать, и массовки по три с половиной тысячи…

Можно делать! Чего же вы не радуетесь? Значит, вам важно не то, что это делают в принципе, а то, что это делает Михалков, а ему этого делать не надо.

Если бы эту картину снял другой режиссер, как Вы думаете, какая была бы реакция?

Возможно, более спокойная.

А я думаю, что не просто спокойная. Его бы на режиссерском стуле понесли бы в Канны прямо на руках… (I, 146)

(2013)

Вопрос: А как обычно происходит выбор темы для вашего нового фильма? Это зависит от вдохновения или Вы заранее планируете, о чем будет картина?

Я снимаю то, что в эту секунду меня волнует.

Допустим, когда я снимал «Утомленные солнцем – 2», то в середине между съемками возникла идея снять «12». Я настолько жгуче почувствовал, что это надо сделать, что мы остановили съемки и сняли «12», смонтировали и выпустили, а потом стали снимать дальше «Утомленные солнцем – 2».

Нет одной идеи. Это как пельмени: забрасываешь в кастрюлю, один всплыл… Но это – не всеядность, просто я об этом, этом и этом хотел бы сказать, и это мне кажется важным.

Но так, чтобы: в этом году – год Франции, сниму-ка я фильм с французами… Такого не было… (XV, 75)

«Девочка и вещи» (1967) (2012)

Сегодня я вам расскажу о самой первой моей работе. Это был немой этюд, он назывался «Девочка и вещи».

(Когда ты снимаешь первую работу, ты думаешь, что «о-о-о!». Сейчас ты произведешь революционный переворот в кинематографе. И это правильно – так и должно быть. Хочется так много сказать! Но для немого этюда не должно быть прямого текста, с диалогами – это уже следующая студенческая работа, после немого этюда идущая. Тут же просто нужна некая ситуация, в которой что-то происходит без того, чтобы это было озвучено диалогом или монологом человека, конкретно в кадре говорящего.)

Мы придумали с Игорем Клебановым (он сейчас начальник большой – президент Гильдии кинооператоров, а тогда был студентом ВГИКа) историю о том, как через девочку, которая живет в какой-то атмосфере, мы прослеживаем отраженным образом ситуацию в ее семье… Конечно, это могло бы быть темой и для большого фильма, и мы знаем такие прекрасные работы. Но здесь нам были важны просто взаимоотношения девочки с предметами, через которые мы узнаем какую-то часть жизни ее дома. Она включает магнитофон тех времен. Она слышит, но не совсем понимает то, о чем идет речь. А зритель должен понимать, что не так все просто в этом доме, хотя девочка живет своей, абсолютно оторванной жизнью, среди предметов, которыми она играет, рассматривает; взрослых предметов.

Снимали это мы в квартире моего отца. Набили огромным количеством предметов комнату мамину. Там было все. Мы туда все стащили, предполагая, что это загромождение предметами будет создавать некий антураж, образ жизни этой девочки. Была у нас маленькая девочка, и мы ее поместили вот в эту жизнь.

Наивная картина очень, маленькая…

Мы очень были воодушевлены тем, что у нас есть камера. Это было все так трепетно, когда проходил какой-то дубль, и мы переживали, как там получилось, и все время ждали пленку из лаборатории, чтобы посмотреть… Короче – из этого и сложилась такая вот картинка – «Девочка и вещи».

Михаил Ильич Ромм, наш мастер, человек с потрясающим юмором, посмотрел картину и сказал: ну, это я бы по-другому назвал – это история девочки в комиссионном магазине.

Да… Мы набили эту комнату всем, чем только можно, там были: и люстра, и бокалы, и стаканы, и бигуди, и фотографии, и посуда, и мебель, и так далее, и так далее… Я проглотил эту оценку. Но, в результате, само-то задание было выполнено. Ведь мы рассказали эту историю, не прибегая к конкретному диалогу в кадре.

Мои недруги-критики много лет спустя, когда посмотрели эту картину на каком-то студенческом фестивале, сказали, что это была лучшая работа Михалкова и что все, что он сделал потом, – гроша ломаного не стоит…

Ну, я надеюсь, что это не так!

Во всяком случае, это была первая трепетная история, связанная с нашим первым прикосновением к пленке… (XV, 71)

«…А я уезжаю домой» (1968) (после 1968)

<Эта курсовая работа Никиты Михалкова во ВГИКе имела следующий сюжет>:

Поздней осенью в каком-то южном санатории встретились случайно два совершенно разных человека: один – художник, другой – простой парень, полярный летчик. Они знакомятся с местным жителем – рыбаком Михалычем, человеком немного старше, чем они, и по прожитым годам, и по жизненному опыту. Знакомство перерастает в очень дружеские отношения, которые омрачаются тем, что у художника, как вдруг выяснилось, любовная связь с бывшей женой Михалыча. А парнишке-летчику, никак не желавшему зла Михалычу, без всякого умысла рассказавшему ему о том, с кем встречается его друг-художник, не повезло: он остался с переломанным носом.

Такая вот достаточно банальная курортная история.

Но главным в ней для нас были не сами эти коллизии и сюжетные перипетии, а общая атмосфера, мироощущение, которое ярче всего выплескивалось в финале картины. Четыре человека прощаются друг с другом на вокзале и, несмотря на горечь пережитых обид, имеющих и вполне вещественные следы вроде перебинтованного носа, не испытывают друг к другу ни вражды, ни отвращения. Не потому, что они такие всепрощенцы или очень воспитанные люди, а просто потому, что есть для всех них нечто большее, лежащее за гранью конкретных, личных, сиюминутных взаимных счетов. И когда вдруг из вокзального репродуктора раздаются звуки «Цыганочки», они пускаются в пляс, и этим яростным, чуть «с выворотом», эмоциональным взлетом заканчивается наша картина.

Это решение финала стало для меня принципиально важным, определившим на значительный период мой подход к искусству… (III, 6)

«Спокойный день в конце войны» (1971) (1988)

Моей дипломной работой была трехчастевая картина «Спокойный день в конце войны» по сценарию, который мы написали с Рустамом Ибрагимбековым. Это одновременно смешная и трагическая история, в конце которой погибает ее главный герой.

Сценарий тянул на полнометражный фильм. Но запускать студента-дипломника с полнометражным фильмом не имели права. Вернее, не хотели, не могли, и вообще не полагалось. Поэтому мы решили, что за те сроки и те деньги, что нам отпустили на обычную трехчастевую дипломную работу, мы снимем полнометражный фильм.

И сняли.

Там был очень хитро придуман сценарий. Очень локальная история. Всего два актера: Наталья Аринбасарова и Сергей Никоненко. Несколько человек массовки. Все предельно скромно, ничего лишнего. Снимал картину наш замечательный оператор Дмитрий Коржихин, увы, уже покойный. Он был намного старше меня, что, однако, не мешало нам дружить.

Работали все мы с удовольствием, и я гарантирую, что у нас получился вполне достойный фильм. Говорю это смело, потому что таким было не только мое мнение, а мнение всех, кто его видел.

Тем не менее, на сдаче фильм «зарезали»… (II, 16)

(2010)

Интервьюер: Ваш выпускной фильм во ВГИКе был о войне – «Спокойный день в конце войны». А какие звезды в ролях: Наталья Аринбасарова, Сергей Никоненко, Александр Кайдановский, Лев Дуров, Александр Пороховщиков, Валентин Смирнитский, Юрий Богатырев…

Хоть фильм и о войне, но он снимался легко, играючи, радостно.

Как песня пелась. И актеры тогда не были звездами, за исключением Аринбасаровой и, может быть, Сережи.

Но мне эту картину «зарезали».

Взревновали маститые режиссеры. Как же так! На деньги, отпущенные для дипломной работы – двести пятьдесят тысяч рублей, – какой-то сопляк за три месяца снял полнометражную картину! (Как мне тогда показалось, да в общем-то и сейчас кажется, очень хороший фильм.) Конечно, после этого их могли спросить: а что же вы? Снимаете и дольше, и дороже!

Наверное, на их месте я поступил бы так же. Фильм дальше не пустили. (II, 67)

«Свой среди чужих, чужой среди своих» (1974) (после 1981)

Картине «Свой среди чужих, чужой среди своих» предшествовала повесть «Красное золото», которую мы написали вместе с Эдуардом Володарским. Сюжет ее был навеян небольшой заметкой в одном из журналов, рассказывавшей историю путешествия из Сибири в Москву поезда с золотом, реквизированным у буржуазии, о том, как оно было захвачено белогвардейской бандой, переходило из рук в руки, пока наконец не было отбито чекистами.

Нам хотелось показать все, на что мы способны, поэтому так изобилует картина всякими излишествами. Мы явно перебрали в отношении насыщенности сюжета, трюков, колоритности фактур. Стремление к самоутверждению в общем-то не идет на пользу искусству: картина получилась затрудненной для восприятия.

Если бы «Свой среди чужих» я снимал сейчас, то, конечно, все было бы иным, но я не стыжусь этой картины – не потому, что считаю ее большой удачей. Она выражала то ощущение жизни, которое было присуще мне тогда, мой темперамент, мое понимание кинематографа.

Делай я эту картину сейчас, она бы выражала уже мой нынешний опыт, жизненный и кинематографический. Сейчас я не смог бы сделать прежних ошибок и не смог бы добиться того ощущения свободы, которая жила во мне и требовала своего проявления.

Я люблю эту картину вне зависимости от того, хороша она или плоха. (XV, 6)

(1993)

Интервьюер: «Свой среди чужих» как бы луч света в темном царстве. Как Вы пришли к нему?

В этой картине мы как бы доказывали всем, что мы все умеем. Она поэтому так и перенасыщена всякими трюками, пластическими поворотами. Это был единственный раз в жизни, когда я писал роль для себя. Обычно я никогда этого не делаю и снимаюсь по необходимости…

За тобой – ничего, тебе нечего бояться сделать хуже. Ведь отстаивать всегда труднее, чем завоевывать. Была легкость, мы ничего не боялись: ну, получилось – хорошо, а нет – ничего не поделаешь…

Была команда все-таки хорошая: оператор Паша Лебешев, Саша Адабашьян (потом мы с ним стали писать сценарии). Была команда, которая рисковала. Я снял все за восемь недель. Мы были очень раскованны, верхом на лошадях, драки и прочее… Я назвал его «истерн»! (III, 2)

(2004)

Жанр был определен с самого начала, и время Гражданской войны идеально для него подходило. Я был тогда под впечатлением картин Серджио Леоне… В какой-то степени он побудил меня начать «Своего среди чужих»…

Жанр вестерна, сказки, мелодрамы – чистый, очень определенный. Мне вообще нравится чистый жанр. Может показаться, что в этом скучно копаться. Но именно в ограниченном жанре ищешь нечто такое, что его сделает совершенно иным…

Именно за находки в этом жанре нас тогда и шпыняли в прессе, упрекали в нереалистичном изображении Гражданской войны. Например, говорили, что атаман банды, мол, не расхаживал, как американец, в пальто и шляпе, не применялся тогда и дисковый ручной пулемет. (Хотя пулемет «Льюис» уже применялся.)

Пальто и шляпа?

Это же не казачий атаман. Он бандюган, ходить мог в чем угодно, даже в дамской шляпке с вуалью… Там все могло быть.

Кстати говоря, вся одежда Брылова была сделана по фотографиям того времени. Но, конечно, налет вестернизации был, зачем отрицать.

Что касается Гражданской войны, она вся была отснята в романтической дымке. К тому времени уже была сложившаяся киномифология. У меня не было задачи ее разрушить, и я снимал фильм не про белых и красных. Моя картина – о дружбе, о людях, которые имеют каждый свою правду. Они все личности, а не клише дурного человека или хорошего…

Я хотел все сразу: и снимать, и играть, и на лошади скакать. Брылова я даже не играл; это все пропелось, просвистелось. Мы очень легко снимали эту картину. Не было нажима, напряжения, страшных судорог, что очень любят многие режиссеры. (Изображают такой тяжелый подъем бревна, который порой в результате так бревном и остается.) Было тяжело физически, но мы не замечали этих трудностей, не останавливались, не зацикливались на них, просто перескакивали через них.

Хотя сколько проблем было!

Чего стоит сцена ночного ограбления поезда. Отсняли, а потом оказалось, что все брак, пленку как будто ножницами поцарапали. Переснимали потом в Баку. А основная часть съемок прошла под Грозным, в Чечено-Ингушетии. Сегодня представить это невозможно. Все знакомые места разрушены, сожжены. А тогда мы там гуляли, выпивали…

Ничего не боялись. Я там по склонам кувыркался, Райкин с Богатыревым прыгали со скалы в горную речку. (Глубину горной речки невозможно измерить – шест сносит течением. Мы опускали железный рельс, проверяли, глубоко или нет. Показалось, что глубоко, а оказалось, что рельс просто сносило.) Мы шли на опасность, не зная, что это опасность. И фильм весь на этом построен.

Какие-то трюки каскадеры выполняли. С ними, кстати, смешная история получилась. В обеденный перерыв группа каскадеров обсуждала сцену ограбления поезда: как надо прыгать на поезд, с какой скоростью он должен идти, как лошади должны скакать. И все это долго, обстоятельно. А моя «банда» состояла вся из местных. (Не знаю, остался в живых сейчас кто-нибудь из них или нет…) Там был молодой красавец с пышными усами. Услышал он разговор, вскочил на коня, догнал поезд, который шел в депо «на обед». Вспрыгнул с седла на поезд, потом обратно прыгнул в седло и, усмехаясь, вернулся на место. Каскадеров это подкосило абсолютно.

У меня много местных снималось. Отчаянные ребята. Приходят, спрашивают: «Оружие вы будете давать или нам свое принести?» Построили мы массовку, рассчитали на первый-второй. Сказали: первые – пассажиры ограбленного поезда, вторые – разбойники. Чеченцы все из «первых» ушли в разбойники. Сказали: «Меня грабить? Вы что?» Для них это было оскорбительно.

Что вспоминается тридцать лет спустя?

Легкость поразительная, безоглядная легкость, когда ползешь в гору и не думаешь, доползешь до вершины, нет ли. Безрассудное замечательное ощущение полета. Все получалось, все было живо, а потому неподражаемо и счастливо. (II, 44)

«Раба любви» (1975) (1978)

Весь фильм завязался у меня от частного представления, каким должен быть один из заключительных эпизодов – сцена гибели героя…

Жаркий день. Уличное кафе. Ольга Вознесенская – известная актриса, играющая и в искусстве, и в любви, и в жизни, может быть, даже и яркую, но заученную роль, томящую ее, вызывающую протест, раздражение, усталость, однако накрепко с нею связанную, неизменную и неизбывную. И вот она такая, какая она есть – героиня, живущая в условном, искусственном мире, бегущая от реальности и уже не способная ее понять, признается в любви главному герою, хотя, как мы постоянно от нее слышим, она любит другого. И делает она это словно в запале, играя полную естественность, женскую незащищенность и смятенную противоречивость своей души. Но в первую очередь играя для самой себя, так как себя и свои истинные чувства она тоже не знает, она их выстраивает, представляет. Здесь, в этом уличном кафе, за пять минут до его смерти, она, будто сама не ведая, что творит, истерично срывается на признание. Они объясняются друг другу в любви, договариваются через несколько часов встретиться у нее дома, он выезжает на площадь, и его убивают у нее на глазах. Все происходит в одну секунду. Только что был человек, клялся в любви, и ему клялись, уславливались вечером чай пить с джемом, с ним связывалось будущее, целая жизнь, и, может быть, истинная жизнь. И вдруг ничего этого нет, оборвалось на полуслове, на полном ходу. А она все так же сидит в кафе, и площадь по-прежнему пустынна, и в ее руках чашечка чаю, который она собиралась допить, но не успела. И вот от этого нервического одинокого звука фарфоровой чашечки о блюдце, в этом полуденном зное южного летнего марева, от музыкальной фразы этого эпизода – во мне пошла отмотка назад по всей картине, к самому ее началу. (II, 3)

(после 1978)

Мы сделали ошибку.

Создавая картину, мы думали, что зритель будет смотреть ее нашими глазами. Но массовый зритель с самого начала был дезориентирован. Само название вызывало ассоциации с индийскими или арабскими лентами, пользующимися у нас в стране огромной популярностью. И то, что поклонник арабского кино увидел на экране, вызвало раздражение, даже гнев. Интонации голоса Елены Соловей, условная стилистика фильма, даже сам сюжет – все это было непривычно, непонятно, выходило за рамки стереотипов.

В то же время название отпугнуло тех зрителей, которых сюжет мог заинтересовать. Сыграла свою роль и чисто техническая деталь: на афишах в названии фильма не поместились кавычки. Кавычки подчеркивали нашу дистанцию по отношению к событиям, а кроме того, это было название фильма, в котором играла Ольга Вознесенская.

Я говорю это все к тому, что зрителя к восприятию фильма надо готовить: с помощью прессы, рекламы, телевидения; он должен точно знать жанр, стилистику, эпоху… Тогда он придет в кинозал с соответствующим эмоциональным настроем.

Для меня «Раба любви» была интересна именно своеобразием киноязыка. Меня не интересовало просто рассказать сюжет. Задача художника – выразить свои идеи эмоционально. Важно не только что, но и как.

Настоящий художник использует свой собственный язык, свою собственную стилистику для выражения своих замыслов. Это и есть сущность кино… (III, 6)

(1993)

«Раба любви» имеет удивительную историю. Этот сценарий написали Фридрих Горенштейн и Андрон Кончаловский, и снимать его начал Рустам Хамдамов… Но когда эту ленту посмотрел генеральный директор «Мосфильма» – она должна была быть черно-белой, – он категорически восстал.

Короче, мне предложили «доделать» эту картину. Я отказался, потому что не считал это для себя возможным. Но согласился на эту тему снять совершенно другую картину. Что и было сделано. И единственное, что осталось от прежнего, – это изумительные шляпы, которые сделал Хамдамов, и актриса, которая играла у него главную роль. Это была Елена Соловей, с замечательным, совершенно стильным лицом, очень сильная актриса. И она на долгий период стала актрисой моих картин: и «Механического пианино», и «Обломова».

Забавно было то, что мы должны были снять новую картину в оставшиеся сроки и на оставшиеся деньги, что было абсолютно невероятно: оставалось полтора месяца съемочного периода и где-то двести тысяч рублей – по тем временам довольно большие деньги. Но мы по своей молодости и авантюрности решили на это пойти. Переписали сценарий быстро. Пустились в довольно рискованное плавание и, к счастью, выплыли…

И вообще у картины была удивительно хорошая судьба. (III, 2)

(2005)

«Раба любви» – это картина в достаточной степени парадоксальная от начала до конца с точки зрения ее возникновения. Потому что это был фильм, который снимал Хамдамов, назывался он «Нечаянные радости», снимались там Наташа Лебле и Лена Соловей. Это была черно-белая картина абсолютно в хамдамовском стиле, и я очень сожалею, что он ее не сделал, а просто, как сказал < директор киностудии «Мосфильм» > Николай Трофимович Сизов, сбежал.

Вообще, это почти всегда сопровождало Хамдамова – тончайшего художника, абсолютно потрясающего живописца и культурнейшего человека. Но все, что связано с режиссурой – а режиссура связана с общением с людьми, с выездом на съемку, с планированием, с «есть солнце? – нет солнца!», «дайте обеденный перерыв!», «шоферы просят отгулы», со всем этим бытом, скарбом, проблемами, – это все не для Рустама. Он совершенно другой человек, он боялся этого, и я думаю, что именно поэтому «Нечаянные радости» оказались им брошены. Думаю, он не закончил бы этой картины – это совершенно особенное кино, кино хамдамовское, и, на мой взгляд, оно было совершенно неприемлемым для всех тогда властей предержащих.

Когда же картина была закрыта Николаем Трофимовичем Сизовым и худсоветом, ко мне обратились с просьбой ее закончить. Я сказал, что не буду ее заканчивать, это – другой стиль, это Хамдамов, и я не считаю себя вправе вмешиваться в это дело. Если они хотят, я попробую снять другую картину на эту же тему и на оставшиеся деньги. На вопрос, насколько это реально, я сказал, что попробую. Авторами сценария были Фридрих Горенштейн и Андрон Кончаловский. Мы встретились с Фридрихом, переделали сценарий, утвердили и начали снимать совершенно другую картину. Несмотря на то что злые языки, которые, как известно, страшнее пистолета, в чем только меня ни обвиняли: и в том, что я погубил Хамдамова, и отнял у него картину, и так далее. Сам Хамдамов потом развенчал эти слухи, потому что это – бред собачий, я никакого участия не принимал в том, что он оставил съемки.

В итоге мы уехали снимать в Одессу. Лена Соловей осталась героиней фильма уже без Лебле, и в течение двух с половиной – трех месяцев мы снимали в оставшиеся сроки и на оставшиеся деньги эту картину.

Притом что тогда Паша Лебешев вместе со своими ребятами придумали абсолютно гениальную, но очень рискованную вещь – засвечивать отечественную пленку, чтобы увеличить ее чувствительность, что само по себе нонсенс, но тем не менее он этого добился, и это было здорово…

Это были очень тяжелые съемки, и веселые съемки, и полные драматических событий и печалей. Когда мы были в Одессе, умерла жена Саши Адабашьяна и сестра Паши Лебешева – Мариша. Для нас это была первая близкая, настоящая потеря, которая сильно ударила по группе. Тем более что два человека в центре группы – это художник Саша Адабашьян, а это его жена, и Паша Лебешев – это его сестра. Двойная была потеря…

Когда мы закончили картину, там был черно-белый, очень красивый эпизод, который замечательно сыграли Родион Нахапетов и Лена Соловей – снят он был роскошно и очень трогательно. Он был настолько эмоционально силен, что я понял: если мы его оставим, то уже не поднимем картину, то есть эмоционально подняться больше уже невозможно. Поэтому я – к общему ужасу – его выкинул из картины. Убежден, что сделал правильно. Хотя, когда снимался этот эпизод и когда мы его смотрели, все рыдали – так замечательно они сыграли! Но это как раз тот самый аскетизм ради общего дела. И я очень горжусь тем, что нашел в себе силы его выбросить. Потому что, выиграв эту сцену, мы проиграли бы общий эмоциональный результат картины. И вот эта возможность так жестко отнестись к материалу – в определенном смысле зрелость, на мой взгляд.

Получили мы массу наград. Картина эта была последним фильмом, награжденным на последнем фестивале в Тегеране, когда он был «под крылом» шахини, дальше началась исламская революция. Мы получили за режиссуру «Пластину Золотого Тура». И потом была масса разных призов.

Примечательно, что первый раз я был в Америке со своей картиной – именно с «Рабой любви». И первый раз я видел очередь возле кинотеатра на русскую картину – и более того, на мою картину! Это было очень стрёмно и очень трогательно. А второе, что меня поразило, от чего я даже возгордился, что Джек Николсон записал кассету с моего фильма, чтобы иметь его у себя. Я не знаю, что его привлекло, но с этого момента мы очень с ним подружились.

После съемок окрепла и наша творческая дружба с Сашей Калягиным, с Леной Соловей, с Пастуховым Колей – дальше все они снимались в «Механическом пианино». Вот так, командой, мы дальше шествовали по этому времени. А потом начался новый этап с новыми людьми… (II, 52)

«Неоконченная пьеса для механического пианино» (1976) (1977)

Интервьюер: Как Вы решились? Ведь при обращении кинематографа к Чехову удачи крайне редки. Это наводит на мысль об определенном риске…

Риск действительно был велик.

Но мы исходили из следующих соображений. Не хотели экранизировать его известные произведения. Мы обратились к его первой ранней пьесе. Она никогда при жизни Чехова не была поставлена и даже не была напечатана. «Пьеса без заглавия» была опубликована лишь в 1920-х годах. Сценический вариант назывался «Платонов» и шел в 1960-е годы в Театре имени Вахтангова. Знаю также, что ее пытались ставить во Франции, в Западной Германии…

Мы не хотели идти и по пути прямой экранизации. Взяв пьесу за основу, мы ввели в сценарий мотивы произведений более поздних – рассказа «В усадьбе», повестей «Три года», «Моя жизнь». Нам хотелось открыть для зрителя раннего Чехова. Показать, как начинался Чехов-драматург – ведь в этой пьесе можно проследить мотивы всех позднейших пьес писателя.

Рабочее название картины «Платонов». Сейчас она называется «Механическое пианино», и это полностью соответствует сути и атмосфере фильма. Но фильм под таким названием испанского режиссера Бардема уже существует. Поэтому картина, видимо, будет называться как-то иначе.

Фильм делался нашей постоянной группой – это уже наша третья картина. Оператор Павел Лебешев, художники Александр Самулекин и Адабашьян. Александр Адабашьян также соавтор сценария. В главных ролях заняты Александр Калягин и Елена Соловей… (I, 4)

(после 1981)

Мысль поставить чеховский фильм возникла у меня достаточно случайно, и все же, думаю, это был результат моего предшествующего кинематографического пути. Уже в «Рабе любви» в ряде сцен, рисующих быт киногруппы, мы пытались найти чеховскую интонацию, свойственную писателю ироничность, тонкость, неуловимость чеховских отношений.

Почему мы обратились к самой неизвестной из всех чеховских пьес?

Прежде всего потому, что почти все пьесы зрелого Чехова («Три сестры», «Дядя Ваня», «Чайка») в нашем кино уже экранизированы, а постановку «Вишневого сада» вряд ли доверили бы нам, молодым художникам, тем более, что не мы первые, кто хотел бы поставить этот фильм. С другой стороны, в «Безотцовщине» нас как раз и привлекало то, что в сравнении с другими чеховскими пьесами это произведение слабое, незрелое, оно написано, когда писателю было всего лишь семнадцать лет. И это давало нам право быть максимально свободными в способе его прочтения. Мы взяли пьесу лишь как основу, трансформируя ее по ходу работы над сценарием, стараясь как бы сделать из пьесы молодого писателя произведение, которое могло бы быть написано Чеховым поздним. Мы использовали мотивы других его произведений, впрочем, в очень незначительной мере: в чистом виде в сценарий вошел только один персонаж, заимствованный из иной чеховской вещи, – это сыгранный Олегом Табаковым Рашкевич из рассказа «В усадьбе». Все же остальное мы брали не столько конкретно из Чехова, сколько из ощущений Чехова.

Вот почему мы, накапливая драматическую ситуацию, стремились разрешать ее как можно более комедийно, гротесково. И, наоборот, в ситуациях комических – обнаруживать их внутренний драматизм. В этом не было для нас задачи чисто формального плана: поволновали зрителей – теперь давай повеселим, повеселили – поволнуем. Для нас важно было сохранить единство движения действия, свободу этого движения, чтобы ни на одну секунду не возникало ощущение указующего перста, морализаторства, нагнетения игрушечных страстей и псевдостраданий.

По пьесе Платонов погибает, убитый Софьей. Мы от этого финала отказались. Возможно, я выскажу крамольную мысль, но мне кажется ошибкой писателя то, что его Иванов застрелился. Застрелиться может человек, способный на поступок. Чеховские герои поступков не совершают. Даже когда дядя Ваня стреляет в Серебрякова, он не в состоянии его убить. Даже Треплев, покончивший с собой, все-таки прежде того стрелялся неудачно. Герои чеховских пьес, намеревающиеся совершить поступок, подступающие к поступку, в решающий момент все равно отступаются. И в этом, на мой взгляд, очень большая правда созданных им характеров. Чехов сам говорил, что не пишет ни про героев, ни про злодеев, ни про ангелов.

Таков же и Платонов. Когда-то он предал свое чувство, это было предательство лишь по отношению к самому себе. Ему по-прежнему продолжало казаться, что все еще впереди, все можно, он молод, здоров, он умнее, ироничнее всех вокруг, он может и дальше идти по жизни, щелкая лбами недалеких обывателей-провинциалов. А оказалось, он уже катится вниз, хоть ему и кажется, что все в будущем.

Ему выпал случай совершить поступок. Софья, женщина, которую он любил, к которой стремился, сказала ему: соверши самое большое по отношению к себе, к миру – соверши благородный поступок. Благородный, потому что ты поступишь по совести. Это будет больно твоей жене, это будет больно моему мужу, но ты совершишь поступок. Платонов поступка не совершает – не потому, что жалеет других, просто уже не может его совершить. И, как человек слабый, он обвиняет в этом всех других – только не себя. Они, а не он виноваты в том, что прошла впустую его жизнь. Но Софья, призывавшая Платонова совершить поступок, тоже оказывается к поступку неспособной. Отвергнутая Платоновым, она возвращается к своему мужу, к той самой жизни, от которой мечтала бежать.

Неудача постигает Платонова и тогда, когда он пытается покончить с собой – бросается с обрыва в реку. Если бы он утонул, мы могли бы считать его героем, человеком, который предпочел смерть тусклому существованию в обывательской среде. Это бы был поступок! Но вместо того он лишь жалуется: здесь мелкое дно, его никто не предупредил, он ушибся. Из сочетания противоречивых черт: душевной широты и ограниченности, проницательности и слепоты, человеческой высоты и малости – вырисовывается для нас этот характер во всем его сложном объеме и глубине.

Очень важным для образного мира картины я считаю появление в ней фигуры мальчика. Она возникла неожиданно, буквально за несколько дней до съемок, когда я вдруг почувствовал, что надо найти контрапункт существованию персонажей пьесы, кислород, которым мог бы дышать зритель.

Когда сценарий был готов, я ощутил, что не хватает какого-то еще усилия, чтобы взломать шоры мирка взаимоотношений этих людей, показать, что за его пределами существует какая-то иная жизнь, иной мир. Так возник этот мальчик. Честно говоря, я чрезвычайно горжусь этой идеей. Это не просто сценарная находка, это плод ощущения готовой картины.

Здесь у меня были споры с моим другом и соавтором Александром Адабашьяном, он считает мальчика инородным вкраплением в пьесу, не вытекающим из ее драматургии. Это действительно так, появление мальчика никак логикой развития действия не обусловлено, но я уверен в том, что в данном случае можно и нужно было пойти на нарушение драматургической ткани, этого требовал смысл целого. Это, по-моему, дает фильму ощущение движения жизни. (XV, 6)

(1983)

Не знаю, как для других, но для меня фильм начинается с ощущения – ощущения всей вещи или одной какой-то сцены, которое не поддается выражению словами.

В «Механическом пианино» это никак не дававшееся мне ощущение вдруг родилось внезапно и пронзительно, когда я вдруг подумал, какой может быть сцена во время дождя. Озлобившиеся, переругавшиеся между собой люди вдруг останавливаются, услышав арию Неморино из «Любовного напитка» Доницетти. В глуши, в усадьбе, затерявшейся где-то посередине России, звучит небесный голос, поющий на незнакомом языке. И из этого контрапункта родилось какое-то щемящее чувство, задавшее ключ всей картине.

И второй такой определяющей сценой стало возвращение Платонова, его истерика, когда он начинает оскорблять жену – единственное существо, которое его по-настоящему любит.

Эти две сцены определили образ всей картины.

То есть я не знал, какой именно она будет, но знал, каким путем идти, и шел к этим сценам постепенно, несуетливо и подробно – от самых первых кадров… (I, 17)

«Пять вечеров» (1978) (1980)

Интервьюер: Как получилось, что во время работы над «Обломовым» Вы сняли фильм «Пять вечеров»?

Не совсем – во время работы.

Дело в том, что у нас между первой и второй сериями «Обломова», которые называются, кстати, «Зима» и «Лето», образовался вынужденный перерыв в два с половиной месяца.

Я не имел права держать съемочную группу в простое хотя бы потому, что нельзя было лишать людей зарплаты. А отпустить группу тоже не мог: все бы разошлись по другим картинам, и я бы в жизни их не собрал. И тогда возникла авантюрная идея – снять другую картину.

Обычно съемочный период занимает девять месяцев, а вся работа над фильмом – год. И когда я пришел в дирекцию студии со своим предложением, на меня посмотрели с жалостью, мол, «готов» Михалков…

Но я попытался их убедить. А тут еще «горел» план студии. В общем, рискнули… За двадцать шесть дней мы сняли «Пять вечеров». Эти дни слились в один сплошной день, наполненный только работой. (I, 11)

(после 1981)

По своему характеру «Пять вечеров» – мелодрама. Можно было перенести действие ее в наши дни, осовременить, но этот путь казался нам для картины пагубным. Рассказанная Володиным история тем и была нам дорога, что благодаря ей мы имели возможность окунуться в недавнее прошлое, посмотреть на него с грустью и нежной, доброй улыбкой. Мы делали фильм ретро, но отличительная черта этого ретро в том, что оно должно быть узнаваемым. Если, к примеру, «Раба любви» или «Неоконченная пьеса для механического пианино» – это тоже фильмы-ретро, но по времени они удалены от нас так далеко, что мы можем позволить себе некоторую импровизацию, некоторые вольности в передаче быта, костюмов, стиля тех лет, в изображении характеров людей, живших до нас, то конец 1950-х годов – время, которое у всех на памяти, и у моего, и у старшего поколения, каждый может найти в воспоминаниях о нем что-то свое. Герои «Пяти вечеров» – это люди, которые живы сегодня.

Только когда мы погрузились в фотографии, газеты, журналы, кинохронику тех, казалось бы, столь знакомых и столь близких от нас лет, мы реально ощутили, какой бесконечный срок прошел – прошел так незаметно. Изменилось все: мода, лица, люди, отношения, ритмы жизни, обстановка… И обо всем этом мы старались рассказывать, сохраняя романтичность володинского взгляда на мир, его доброту и человечность.

Размышляя над характерами наших героев, над их сутью, мы нашли для выражения их такие пластические образы: Тамара Васильевна казалась нам в чем-то подобной зернышку, брошенному в землю, но так и не проросшему, законсервировавшемуся, замкнувшемуся от внешнего мира. После того как ушел на фронт Ильин, а потом исчез на долгие годы, она как бы отрезала от себя прошлое, никогда не возвращалась к нему памятью. Свой мир она ограничила заботами о племяннике, о работе. За пределы этого мира она никогда не выходила и никого в него не пускала. Она жила сама по себе, не подозревая, что может быть иная жизнь, не надеясь, что когда-нибудь придет любовь.

Ильин же представлялся нам деревом с корнями, вывернутыми наружу. Он сильный, могучий, веселый, уверенный в себе; он привык жить широко и щедро, раздавая себя; ему кажется, что его жизнь интересна и наполненна, но это жизнь без любви. И потому при всей своей внешней шумливости и бурливости это жизнь опустошенная. Когда в нем вдруг оживает память чувства, он теряется, он ощущает свою слабость, начинает врать, суетиться; он не готов к иной жизни, чем та, которой он жил прежде.

И та же самая память чувства, коснувшись Тамары Васильевны, взламывает привычный ход ее жизни – зернышко прорастает. Слабый росток, коснувшись сохнущего ствола, дает ему животворящую силу, заставляет зацвести старое, израненное, много видевшее на своем веку дерево.

Два этих человека идут навстречу друг другу, но идут с полярных сторон. У них разное понимание жизни, отношений мужчины и женщины, любви. Он мечется, пытается и не может найти объяснения своим поступкам. Она тоже вся в смятении, в неустойчивости, но в ней сохранено главное – чистая, нетронутая, счастливая потребность любить.

Нам хотелось сказать в этом фильме, что единственной истинной связью между людьми является любовь – в ней воплощен дух человеческий, суть человеческого бытия. (XV, 6)

«Несколько дней из жизни И.И. Обломова» (1979) (1978)

Интервьюер: Какой Вы видите вашу будущую картину?

Почему-то принято считать, что если картина литературная, то она автоматически скучная.

Это неправда.

И мы хотим доказать, что это неправда, поэтому снимаем именно литературную, а не кинематографическую картину.

В чем это будет выражаться?

В фильме будет много прозы, читаемой за кадром. Мы хотим использовать ее не просто как пробрасывание сюжетных фраз, а ради самой гон-чаровской прозы, замечательного ее русского языка. И то, что можно было бы воплотить на экране, мы хотим перечитать.

Вы скажете: ортодоксально и старо? А я вам возражу: постараемся, чтобы в этом чувствовалась новизна.

Обломова в нашем фильме сыграет Олег Табаков.

Чем Вы объясните этот выбор? Почему Табаков, а не Калягин?

Мне кажется, что способности Калягина, его технические возможности в данном случае носят иной характер, нежели тот, что необходим Обломову.

Однако это вовсе не означает, что Табаков наделен всем необходимым для этого образа.

Просто Калягин в большей степени характерен, с одной стороны, а с другой – его персонажи более позднего времени, скажем, чеховского, когда за словами стоит совсем не то, что произносится вслух. А Обломов говорит то, что думает. Но у Калягина в картине тоже есть роль – острохарактерная, почти что концертный номер, он сыграет Тарантьева.

А Ольга Ильинская?

Елена Соловей.

Здесь сомнений не было?

Были кое-какие соображения, ведь Ольга в романе намного моложе, но… Молоденькую актрису мы не хотели видеть в этой роли: возникли опасения, что появится крен в историю стареющего человека, влюбившегося в юную девушку, а наш будущий фильм совсем не об этом.

Мы хотим не изменить, а переосмыслить характер Ольги.

Вы не хотели бы сами сыграть Обломова?

На этот счет были слабые предположения, но пришлось от них отказаться. Слишком серьезная эта работа – хочется посвятить все время другим артистам. Ведь занятость в собственной картине отнимает время у остальных.

Поэтому я в «Обломове» как актер вообще не занят.

В фильме будут заняты те актеры, с которыми Вы уже работали?

Да, и Евгения Глушенко, и Юрий Богатырев – почти все за небольшим исключением.

Мне необходимо работать со «своими» людьми, с постоянным составом. Это театральная система, и она меня очень устраивает. Уже при написании сценария мы имели в виду определенных артистов. Я знаю, что они могут делать, а главное, чего не могут. (I, 5)

(1980)

Интервьюер: Несколько слов о вашей последней работе.

Мы попытались рассмотреть образ Обломова с этической точки зрения. Известно, он лентяй, лежебока, крепостник… Мы не полемизируем с этими истинами, мы просто пытаемся понять: а почему он лежебока?

Возникает масса интересных проблем. Обломов не кидается в «свет», чтобы ухватить жирный кусок материальных благ, чины и так далее. Он – человек совестливый… (I, 12)

(после 1981)

«Обломов» – одна из тех книг в русской литературе, которые сейчас звучат особо и современно. И тем более важно по-современному прочесть ее кинематографически, ибо привычное нам по школьным хрестоматиям толкование романа сегодня, как мне кажется, изрядно уже устарело. Естественно, по-прежнему сохраняют свое значение слова Добролюбова насчет Обломова и «обломовщины», но они были продиктованы конкретной ситуацией, которая давно уже стала достоянием прошлого. С тех пор все изменилось – иное время, иные проблемы, иные социальные отношения, и сам роман не может не прочитываться по-иному.

Так что желание снимать «Обломова», точно так же, как это было и в случае с «Неоконченной пьесой для механического пианино», возникло в известной мере и из полемических соображений. Возможно, наш взгляд на роман вызовет неодобрение преподавателей литературы и литературоведов, но что поделаешь? Есть ли смысл сегодня возвращаться к разговору об «обломовщине», которая давно и справедливо осуждена, и все, что можно сказать о ней, уже сказано? Потому-то нам хотелось подойти к существу романа с несколько иной стороны, повести разговор не об опасности «обломовщины», а об опасности, если можно так выразиться, «штольцевщины», о прагматизме, вытесняющем, пожирающем в человеческой душе духовность.

Обломов – человек созерцательного склада, Штольц – само воплощение активности. Мы вовсе не хотим закрывать глаза на бездеятельность Обломова, оправдывать его лень. Но есть в этом человеке и черты чрезвычайно привлекательные: цельность его натуры, внутренняя чистота, органическое ощущение корней, связывающих его с родной землей, то, наконец, что никогда за всю свою жизнь он никому не сделал зла. А это совсем не мало: ведь конформизм, даже пассивный, все равно остается конформизмом, и этого достоинства Обломова никак не лишить.

Да, конечно, он помещик, эксплуататор, но нельзя его винить в этом. Это данность. Таким он родился, таково было общее устройство жизни, и другого он себе представить не мог. В конце концов, и Штольц тоже был помещиком, тоже жил за счет труда простого народа и никак не стеснялся пользоваться благами и преимуществами своего положения.

Впрочем, совсем не поэтому нет смысла видеть в Штольце позитивную, благодетельную силу: дескать, придут сотни тысяч Штольцев и преобразят лицо России. Если поверить самому Гончарову, эмоционально поверить тому, что он пишет, то от этой иллюзии неизбежно придется отказаться. Потому что настоящая литература в его романе начинается там, где мы соприкасаемся с самим Обломовым, его жизнью и ощущениями, снами, бытом, с ленивым, сонным и рабски преданным ему Захаром, со всем тем, что действительно душевно близко и дорого автору. Все же прочее – взаимоотношения между Штольцем и Обломовым, Штольцем и Ольгой – в известной мере больше публицистика, чем литература. И сами образы выписаны с гораздо меньшим тщанием, и чувствуется механическая расстановка фигур в тех ситуациях романа, где они участвуют. В общем, совсем не этим образам отдана авторская любовь.

Характерный пример, показывающий действительное отношение автора к своим героям. У вдовы Пшеницыной, на которой женился Обломов, было трое детей: один от Обломова – Андрюша, названный так в честь Штольца, и двое от первого брака. После смерти Обломова Штольц взял к себе на воспитание только одного Андрюшу, не посчитав необходимым позаботиться об остальных, хотя ко всем ним Обломов равно относился, как к своим родным детям. То есть благородство Штольца укладывается в строго дозированные мерки – благородство «от сих до сих». Это чисто буржуазное отношение к порядочности, когда порядочность подменяется добропорядочностью, а благородный поступок совершается не по внутренней потребности быть самим собой, но лишь из желания не уронить себя в глазах людей, при этом не причинив ущерба собственному благополучию.

Если смоделировать подобную ситуацию в обратном порядке, то Обломов никогда бы не поступил так, как Штольц. Он взял бы к себе всех детей, не делая между ними различий. И такой поступок был бы внутренне для него органичен, он шел бы от душевной потребности, а не от каких-либо привходящих соображений.

Конечно, все эти дорогие писателю черты Обломова совсем не делают его героем, образцом для подражания, провозвестником новых человеческих отношений. Обломов остается все равно Обломовым со всеми своими недостатками. Но недостатки не должны заслонять от нас его достоинств. Это образ многомерный, и любая попытка втиснуть его в ложе предвзятой схемы вольно или невольно ведет к обеднению смысла романа.

Работая над картиной, мы старались быть максимально лаконичными в стилистике – показывали на экране лишь то, что действительно необходимо. У нас нет ни массовок, ни фоновых фигур, создающих микромир, – дам в кринолинах, прохожих, случайных возков, проносящихся по петербургским улицам.

Мы хотели, чтобы «Обломов» был очень литературным фильмом. Обычно кинематографисты боятся этих слов – литература, литературность. Но мне думается, что кинороман и должен быть литературен, ему не противопоказан авторский текст, который здесь подробен, обстоятелен. Закадровое дикторское чтение сопровождается шорохом перелистываемых страниц. Мы не боялись, что кому-то наш фильм покажется излишне приверженным прозе. Напротив, мы стремились быть маскимально близкими экранной прозе, а это совсем не исключает кинематографичности. (XV, 6)

(1986)

Вопрос: Меня интересует ваша философская концепция «Обломова». Она, на мой взгляд, несколько отличается от концепции Гончарова.

Очень часто нас за эту картину ругали по совершенно другим законам, нежели те, по которым она сделана. А оценивать художественное произведение можно только по его собственным законам.

Скажем, классики русской критической мысли рассматривали Обломова с точки зрения социальной. В нашу задачу сегодня входило посмотреть на эту проблему с точки зрения нравственной. Потому что в наш прагматический век, когда мы отмеряем порядочность, добро, соизмеряя и то и другое с собственным удобством, нам казалось, что Штольц – ярчайший представитель прагматического века. Потому что это человек, который думает о том, как жить. Где отдыхать, что полезно, что вредно.

Обломов – человек, который думает о том, зачем жить. Со всей его ленью, над которой мы смеемся, это человек, который мучается таким вопросом, и это лишает его сил. У него действительно нет сил бороться. И если бы он не был крепостником, он бы просто умер с голоду, не смог бы бороться за свое существование. Но от этого вопрос «зачем жить?» не становится менее актуальным и серьезным для него.

Гончаров хотел, чтобы читатель любил Штольца, а сам любил Обломова. (II, 13)

(2005)

Вот у меня была ситуация на «Обломове».

Захар, кто сыграет Захара? Мне говорит однокурсник, ассистентом моим работал: «Попов Андрей Алексеевич». Я говорю: «Ты что, обалдел? Захара – Попов? Он генералов играет, ученых, секретарей обкомов… Какой он Захар?» А он говорит: «Поверь мне, он тоскует, ну предложи…»

И я пришел к Попову домой. Сидит Андрей Алексеевич Попов. Он к тому времени уже из «Чайки» в «ЗИЛ», из «ЗИЛа» в Кремль… Большего дива, чем эта жажда его играть, я не видел. Я делал его пробы, обхаживал его всячески. Он пришел – и я вижу, что ему очень хочется, но и смущен очень, его догола почти раздели. Сделали ужасающий грим, монтюр кирпичного цвета. И он сел за стол, текст у него. Он сидит, текст бубнит, у него бакенбарды такие… Мы с Пашей Лебешевым стоим за камерой. И там люди ходят, свет не весь стоит. И он сидел-сидел, читал текст, смотрел на людей, чего-то еще делал. Потом говорит: «А можно покурить?» Я говорю: «Подождите пока». Ему курить хочется… И вот он так уселся… Я говорю: «Паша, давай включай камеру». И он сидел-сидел, и тут мимо него кто-то прошел, и он вдруг зарычал. Так «р-р-р-р-р…», как собака. Все, я говорю, снято. Ничего больше не надо.

Я в него влюбился, я понял, что его надо снимать. И надо брить наголо. А он говорит: «Нет, наголо не могу». Я говорю: «Ну как, Андрей Алексеевич?» – «Не-не, не могу, у меня спектакль, то-се». Я его мучил-мучил, звонил ему. А он: «Сергеич, дорогой, я готов, я буду, люблю, моя мечта жизни – но наголо не могу…»

Все, вилы уже!

Прихожу к нему домой. Зима, я в шапке. Жена открывает, он сидит в кабинете, кроссворд разгадывает. Захожу к нему: «Андрей Алексеич, ну хотите, я на колени встану?» Он говорит: «Милый, нет». Я говорю: «А теперь?» Снимаю шапку – я бритый наголо. Говорю: «Я побрил всю мужскую часть группы, чтобы Вам не было одиноко. Если Вы откажетесь, что они со мной сделают? Скажете «нет» – я сейчас еще и женщин побрею». И он согласился. «Ну ты и сволочь», – сказал…

И он так отыграл!.. Мне сначала казалось, что он жутко наигрывает, а потом я понял, что вылепливается образ такого пса потрясающего… (II, 47)

«Родня» (1981) (1979)

Интервьюер: Над чем Вы сейчас работаете?

С постоянными соавторами – сценаристом Виктором Мережко, художником Александром Адабашьяном приступаем к работе над новым фильмом «Была – не была» <«Родня»>, в главной роли будет сниматься народная артистка СССР Нонна Мордюкова, для которой специально был написан сценарий. (I, 9)

(1980)

Фильм «Была – не была» <«Родня»> снимается по сценарию известного кинодраматурга Виктора Мережко. По жанру это будет скорее всего трагикомедия.

В работе над картиной принимают участие многие из тех, с кем я работал вместе над предыдущими фильмами. Это прежде всего оператор Павел Лебешев, художник Александр Адабашьян, композитор Эдуард Артемьев. Кроме народной артистки СССР Нонны Мордюковой в фильме заняты народный артист РСФСР Юрий Петров, Светлана Крючкова, Иван Бортник, Юрий Богатырев.

Интервьюер: Почему для съемок этой картины был выбран Днепропетровск?

Во-первых, город удивительно красив. Лицо его в первую очередь определяет река: Днепр здесь необычайно величественен и прекрасен. Мы старались снять город так, чтобы он не потерял на экране своего очарования.

Во-вторых, ярко выраженная смена ландшафтов, сочетание современных кварталов со старыми районами, большой стадион, прекрасные проспекты и парки – все это очень нужно для нашего фильма, и все это в Днепропетровске есть…

Работалось хорошо, мы благодарны многим днепропетровцам, оказавшим нам большую помощь. (I, 13)

(после 1981)

Интервьюер: Чем привлек Вас сценарий Мережко или, скорее, сама его тема?

Нас интересовала возможность взглянуть свежим, непритупившимся взглядом на то, с чем мы давно свыклись, на своеобразное язычество городской жизни, которое руководит нашими реакциями на окружающее, нашими проявлениями и поступками.

Скажем, спрашивая встретившегося знакомого: «Как дела?», мы вовсе не собираемся взаправду выслушивать, как они обстоят. Вопрос: «Почему не звонишь?» вовсе не означает, что нашего звонка с нетерпением ждут. Дружеское похлопывание по плечу и возглас: «Рад тебя видеть!» – совсем не доказательство того, что к нам питают теплые чувства. Я вовсе не собираюсь видеть источник всех зол в урбанизме, распространении городской цивилизации – не о том речь. Но не лишне напомнить все же об опасности выдавливания из человека духовности, утраты сердечности, истинности отношений. Видимо, у людей, далеких от города, не потерявших интимных связей с природой, живущих в ином ритме, по-иному ощущающих себя в соотношении с бесконечностью, в большой мере сохранилась эта способность к душевному отклику.

Кроме того, нам хотелось поразмыслить над тем, что несет с собой массовая культура, скажем, «Бони М» и «АББА», для людей, переставших ощущать свои корни. Я не хочу ничего плохого сказать про эти ансамбли – все дело в том, как их воспринимать. Для Европы, Америки они – естественное порождение. Там люди уже наелись благами жизни, они могут позволить себе (как это было с хиппи) ненадолго взбунтоваться против городской цивилизации, ее ценностей и условностей. Но когда увлечение всем тем же идет лишь от подражания внешней форме, корковому слою явления, обессмысливается то реальное содержание, которое за этим стоит. И совсем не безобидно то, что люди, забывая о собственной культуре, собственных корнях, воспринимают «Бони М» и «АББА» как вершинные достижения мировой цивилизации.

По всему этому нам хотелось задуматься о нашей собственной жизни, посмотреть на нее с иронией и в чем-то даже с сарказмом. Попадая в непривычную для себя среду и пытаясь поправить то, что кажется ей неправильным, наша героиня на деле не поправляет, но рушит – не намеренно, не по умыслу, а, напротив, от желания сделать людям добро. Но в этом разрушении – огромная сила созидания, проявляющаяся в том хотя бы, что люди встают перед необходимостью прервать автоматизм своего бега, задуматься, попытаться оглянуться, посмотреть на себя со стороны. И в этой попытке по-новому увидеть и оценить себя и был заключен для нас тот необходимый катарсис, без которого я вообще не мыслю финалов своих картин.

Эту тему мы прослеживаем на примере разных героев: бывшего мужа нашей героини Вовчика, их дочери Нины, мужа Нины Стасика. Вовчик, которого играет Иван Бортник, – человек, вырванный из села, глотнувший городского воздуха, но так и не нашедший близкого себе дела, которое могло бы сделать органичным его существование на асфальтовой почве. Он – человек без корней, хуже того – просто спившийся человек. Нина – тоже человек, потерявший свои корни: от одного берега она оторвалась, к другому не пристала. Городскую жизнь она приняла как жизнь настоящую, и все наносное, мишурное, уродливое, что есть в ней, тоже – как правильное и разумное. Это и саму ее искалечило как личность. А Стасик (я рад был снова встретиться с играющим эту роль Юрием Богатыревым) человек городской, в этой атмосфере чувствует себя легко и привычно. Плохо только, что сам он личность достаточно ординарная, не умеет и не ощущает необходимости взглянуть на себя со стороны.

Снимать «Родню» было трудно потому, что для нас это первая картина на современном, сегодняшнем материале. А он в сознании зрителя уже оброс огромным количеством киноштампов, довлеющих над восприятием. То есть существует реальная жизнь, с которой зритель повседневно встречается, и некая киножизнь, псевдожизнь, в которой все выглядит иначе, по-особому. Герои живут в небывалых квартирах, носят с иголочки новые, отутюженные костюмы, каких никогда не бывало на магазинных прилавках, перед ними с легкостью открываются возможности, в действительной жизни совершенно нереальные.

Впрочем, и в нашей картине буквального узнавания не будет. Мы нередко прибегаем к гиперболам, к деформации каких-то сторон реальности, каких-то черт характеров персонажей. И если кто-то из дотошных зрителей спросит нас по поводу той или иной подробности: «Где вы такое видели?», мы честно сможем ответить ему: «Нигде». Но если этот зритель поймет правила игры, по которым картина строилась, примет их для себя, то и герои наши, при всех неожиданностях их проявлений, станут для него вполне достоверными.

«Родня» – не бытописательная картина. Мы старались приподняться над буквальной фиксацией жизни, сказать ту правду, которая вырастает из взгляда в сущность характеров. Мы вели свой рассказ тем языком, теми средствами, которые нам близки. Наверное, по ходу реализации сценария что-то сглаживалось, а что-то углублялось, что-то обретало плоть, а что-то засушивалось. Конечно, далеко не все получилось так, как мы хотели, какие-то просчеты и слабости нашей работы очевидны уже сейчас, но при всем этом мы сделали картину именно о том, о чем хотели сделать. (XV, 6)

(1983)

Трудно судить о своей работе, тем более последней – свое дитя самое красивое…

Но я верил и сейчас убежден, что наша новая картина «Родня» нужна. Мы делали ее с открытым сердцем, с болью за все то, что еще нам мешает. Мы знаем, что кого-то эта картина раздражает, даже отталкивает. Но я убежден – необходимо говорить о том, что массовая культура Запада несовместима с нашими духовными корнями, говорить о том, как мы порой тянемся за этой массовой культурой, шумной и пустой, творя, как нам кажется, что-то свое, а на самом деле следуя чужим сколкам.

Человек согревает собой свою землю, как и она согревает его, только тогда, когда жизнь его наполнена не суетной погоней за синицей в руках, не жаждой обывательского благополучия, а постоянной духовной работой в поисках ответа на вопрос: «Для чего я живу, что есть моя жизнь, и как я могу положить ее во благо того, что мы называем наше — в самом большом и глубоком смысле этого слова».(I, 15)

(1986)

Вопрос: Как Вы относитесь к критике фильма «Родня»?

Что касается «Родни», то картина принципиальна потому, что разрыв между людьми видим и ощутим; в больших городах мы теряем связи.

Помните: люди, которые жили в коммунальных квартирах, получив отдельные, первое время съезжались, собирались, потому что им было необходимо общение. Разобщение, которое существет в городах, очевидно. Мы словно играем в пинг-понг, существуем по законам и по правилам, которые нами придуманы. Когда мы встречаем нашего коллегу в коридоре и спрашиваем: «Как живешь?», а тот берет вас за галстук и начинает рассказывать, как он живет, то он сначала вызывает у нас изумление, а потом глухую ярость. Потому что я у тебя не для того спрашивал, чтобы ты мне это все рассказывал. Мы должны с тобой, как приличные люди, сыграть в определенную игру: «Как живешь?» – «Нормально. А ты?» – «Нормально». Вот и все.

Картина «Родня» не о том, что в деревне хорошо. Я не деревенский житель и не могу замахиваться на это. В искусстве есть такие люди, как Василий Макарович Шукшин, Василий Белов, они это знают и могут об этом говорить.

Я снимал картину о том, что не все хорошо в городе. Потому что разрывается связь между людьми, связь человека с природой.

И это относится к нашим детям. Мы убеждены в том, что прежде чем ребенок узнает, что такое «Бони М» и «АББА», он должен знать, что такое бабушкины сказки, Иванушка-дурачок, Конёк-Горбунок и так далее… (II, 13)

(1987)

Интервьюер: Вспоминаю события шестилетней давности… Вы заканчиваете картину «Родня». Прекрасную, светлую ленту не выпускают полгода, год, два…

Тогда я получил по картине сто семнадцать замечаний.

Из принципиальных отдал только один план: измученные на учениях молодые солдаты едут на грузовике. Мне сказали: «У бойцов слишком измученный вид, неправдоподобно». Я переснял: с экрана смотрели чистые былинно-прекрасные парни, но это, как ни странно, произвело еще большее впечатление – символ становится определеннее и пронзительнее…

В конце концов, из-за этого кадра длиной в три с половиной метра встал вопрос: выходить картине или нет; и я вырезал его, хотя теперь жалею… (I, 25)

(2012)

Вопрос: Сегодня в очередной раз всей семьей смотрели «Родню». Знаем, что почти в каждом вашем фильме находится роль для вашего близкого друга Александра Адабашьяна. Конечно, роль официантов в вашем исполнении и исполнении Александра бесподобна, но есть в фильме еще один момент, где фигурирует актер, очень похожий на Александра Адабашьяна. У нас мнения в семье разошлись – он это или не он? Это момент, когда Мордюкову встречает на вокзале дочь, и на нее сначала засматривается генерал, а потом персонаж, который помогает разгружать запчасти с поезда. Так вот, нас мучает вопрос, кто же сыграл этого персонажа со стеклом в руках?

В вашей семье выиграл тот, кто решил, что это – Адабашьян. Это действительно так.

Мы хулиганили. Если вы обратили внимание, официанты все – это мы. Повар – это Паша Лебешев покойный, гениальный абсолютно оператор, мой очень близкий друг. Но там есть еще один секрет, там есть такой официант – гладко причесанный, с чуть длинноватыми волосами и с усиками – так это вообще девушка! Это Тамара, ассистентка нашего замдиректора. Мы решили похулиганить, и вся группа, которая у нас есть и которых нет на экране обычно, они все там выступили, каждый в своем маленьком эпизодике, в своем амплуа.

А с Адабашьяном… Дело в том, что не только этот кадр есть, там еще есть кадр, где ночью они спят, и он, этот самый восточный человек, везет автомобильное стекло (тогда это был дефицит большой), накрывшись им, и похож на «спящую царевну». Это стекло лежит на нем, чтобы его не сперли, там еще «резина» кругом (в ту пору такой серьезный бартер). В те времена это был серьезный дефицит: стекла, «резина» для машины. Это – Адабашьян. Честно говоря, вы первые, кто об этом задумался, и мне это приятно, что вы так внимательно смотрите наши фильмы.

Да, это возрожденческого дарования человек – художник, сценарист, актер, режиссер; все, что хотите – мой древний-древний друг Сашенька Адабашьян… (XV, 64)

«Без свидетелей» (1983) (1983)

Интервьюер: Ваш последний фильм «Без свидетелей» вызвал много споров…

Первоначальная, но несостоявшаяся идея была такой – снять картину и поставить спектакль одновременно, с одними актерами и разными концепциями.

Это был своеобразный эксперимент, где мы жестко себя ограничили. Два человека и полтора часа действия в обычном доме на окраине города. Без детективного сюжета, пятитысячной массовки, танков, вертолетов. Мы сознательно лишили себя тех средств, которые использовали в других картинах, создав условия полного аскетизма, вне того умения, за которое научились прятаться. Имеются в виду режиссерское мастерство, музыка и прочее.

Попытавшись максимально обнажить сущность явлений, мы поставили себя под удары критики. Хотя в этой работе нас и хвалят не за то, и ругают не за то. Это как пишущего роман ругать за плохой почерк.

Фильм дался тяжело, но есть в нем вещи, которые нужны в работе над следующими картинами. (I, 18)

(1984)

Интервьюер: К сожалению, в наших кинотеатрах ваш последний фильм «Без свидетелей» шел в полупустых залах, многие зрители уходили… Вам, наверное, обидно принимать такое положение вещей?

Фильм действительно вызвал самые противоречивые мнения.

Что я могу сказать по этому поводу?

Для меня эта работа была самой трудной и самой поучительной. Понимаете, мы решили максимально очистить картину от того, чему научились раньше: музыка, интерьер, натура – все это было сведено к жестким рамкам. Все действие мы сконцентрировали лишь на людях, на их движениях, словах, поступках. Конечно же, если бы ввели немного природы или других действующих лиц, наверное, фильм смотрелся бы легче. Но мы поставили себе задачу и решали ее при заданных условиях.

Что касается зрителя, то ведь была еще и та половина, которая оставалась в зале до конца и выходила после просмотра с чувством понимания и доверия к нашей работе.

Я вообще считаю, что в кино важно правильно поставить вопрос, потому что за вопросом есть движение, а оно требует размышлений. От уровня вопроса зависит диалог. Поэтому я не хочу снимать фильмы, ориентируясь на средний уровень зрителя. Я буду работать так, как этого требует гражданская и профессиональная позиция, и буду надеяться, что кто-то поверит моим картинам. (I, 20)

(1984)

Некоторые друзья высказываются в том смысле, что финал картины искусственно счастливый. По логике вещей, дескать, героине не должен был светить в лицо в последней сцене свет счастья.

Что на это сказать?

Да, в ее одиночестве было бы больше бытовой правды, но меня эта правда не удовлетворяет. Тут я поступил, если хотите, вопреки достоверности, но так, как хотел, – я ее осчастливил. Это было в моей власти как соавтора сценария и режиссера. Тут от меня зависела ее судьба.

Есть правда быта, и есть истина бытия.

Я выбрал героине счастливый финал, потому что она его нравственно и духовно заслужила. Я ее просто по-человечески пожалел, пусть вопреки логике и художественности финала картины… (III, 6)

(1984)

Вопрос: Можете ли Вы объективно оценить картину «Без свидетелей»?

Когда делаешь картину честно, то есть шанс, что в каждом зале найдется человек, который переживает примерно то же, что и ты. Или вы погружаетесь вместе с нами в атмосферу, или нет. Здесь действует мудрый закон: насильно мил не будешь.

В этой картине мы попытались отказаться от привычных, точнее, общепринятых способов «увеселения уважаемой публики». Избавиться от всего, за чем можно припрятать свою актерскую несостоятельность (но за нее тоже отвечает режиссер, по крайней мере, в моем случае). Или, скажем корректнее – избавиться от умения режиссера воздействовать проверенными способами на известные «кнопки» зрителя (пейзаж, музыка, эффектный монтаж и т. д., и т. п.).

Режиссер – это человек, способный сжигать за собой все мосты. Сесть в один прекрасный день в лодку, снять с нее мотор, парус, выкинуть даже весла, захватив с собой лишь огрызок доски, и начать переправляться через Волгу, уповая не на попутный ветер, не на погоду, не на удачу, а на одно только свое умение.

Я такие задачи перед собой ставлю. Как бы громко это признание ни звучало.

Кроме того, мы сознательно уходили от всего такого, про что можно воскликнуть: как в кино! Очень жаль, но мы привыкли, что в кино все должно быть приятно, удобно, и вот, глядишь, героиня на экране просыпается утром, а прическа у нее будто только что из «Чародейки».

Персонажи картины «Без свидетелей» одеты не в то, что можно достать, а в то, что можно купить, и не в комиссионном, а в самом обычном магазине. И квартира обставлена вещами, приобретенными прямо у продавца, а не через черный ход. Ну и так далее…

Умышленна и театральность самой картинки экрана. Нельзя в наше время выдавать киномир за документ. Почти сто лет прошумело с тех пор, когда первые зрители нового искусства разбегались от идущего на них поезда. Теперь ведь все равно известно, что ни поезд, ни пуля с экрана не вылетят.

Сейчас я не пошел бы по иному пути. Наоборот, выкинул бы из фильма «Без свидетелей» все рудименты, все остатки развлекательности. Объективно же признаю: то, что в картине некоторым нравится, не перекрывает того, что некоторых раздражает.

Разбирая собственную работу с профессиональной точки зрения, вижу два своих промаха. Мне кажется, что пьесу мы несколько «перерепетировали» (так иногда бывает), в результате чего притупился слух к слову, ослабла борьба за качество текста.

В этой в целом сильной пьесе Софьи Прокофьевой есть обман, может быть, случайный. Острые сюжетные и психологические пробелы.

Обалдеваешь от неожиданности: смотри-ка, она так за сына борется, а он, оказывается, его, а не ее! И пропускаешь мимо ушей фальшивые ноты.

Но это все – не оправдание, лишь объяснение. В принципе под этой картиной своей подписи никогда не сниму. Для меня она по-своему важна. (II, 7)

«Очи черные» (1987)

(1987)

Интервьюер: Чем объяснить, что существуют трудности с показом вашего фильма «Очи черные» в Советском Союзе?

С болью в сердце отвечаю на ваш вопрос.

Фильм один раз был уже показан на Московском кинофестивале. Верю, что в скором будущем он пойдет на наших экранах.

Картина «Очи черные» – это итальянский фильм, который снимал приглашенный итальянской стороной советский кинорежиссер. Однако в работе участвовали знаменитые советские актеры, и многие съемки велись в нашей стране.

В свое время продюсер фильма Сильвио Д’Амичи предложил вместо оплаты валютой съемок в нашей стране отдать нам право на прокат картины в СССР. Наши организации отказались от этого предложения, мотивируя отказ тем, что необходима «живая» валюта. Теперь же, после успеха фильма на фестивалях, стоимость картины значительно возросла, и, чтобы приобрести ленту для проката в нашей стране, требуются или большие суммы, или проведение огромной работы, которой сейчас и занят «Совэкспортфильм». По-моему, эта история – хороший урок на будущее, ведь все надо решать профессионально, по крайней мере, расставлять финансовые акценты в начале пути, а не потом, когда «отзвучали трубы». (I, 26)

(до 1993)

Мастроянни хотел делать Чехова – мы с Александром Адабашьяном решили сделать трансформацию: такой парафраз Чехова для Мастроянни.

И за основу решили взять «Даму с собачкой», но не делать героя русским, а сделать его итальянцем, который влюбляется в русскую на итальянском курорте. То есть это не экранизация Чехова, и в титрах записано также «по мотивам Чехова». Это самостоятельное произведение, но с чеховской атмосферой.

Сначала мы назвали его «Пароход "Улисс"», но потом заменили на «Очи черные»… (III, 6)

(1993)

Интервьюер: «Очи черные» – как возник этот фильм?

Происходила довольно странная ситуация: «Донского» мне делать не дали. Зимянин, тогдашний секретарь ЦК, объяснил, что еще, мол, рано. «Грибоедова» (мы им три года занимались) не дали снимать карабахские события.

Возникла пауза…

В восемьдесят шестом возник импульс, я совершенно неожиданно узнал, что Мастроянни хотел бы со мной работать. Это меня очень удивило, я совершенно не представлял, что он видел мои картины. Мы встретились в Париже и договорились, что будем что-то делать. Но несуразно было бы мне снимать картину о Франции или Италии… С другой стороны, снимать картину с Мастроянни, который играл бы русского, тоже не имело под собой твердой почвы. Поэтому мы с моим тогдашним соавтором Александром Адабашьяном решили сделать трансформацию: такой парафраз Чехова для Мастроянни…

Эта картина, к моему большому удивлению, имела огромный успех в мире. Она получила награду – «Пальмовую ветвь» – за лучшую мужскую роль. Хотя картина шла прямиком на главный приз. Тогда Элем Климов заявил: либо он останется в жюри, либо «Очи черные» не получат «Гран-при». Это мне сказал Ив Монтан, бывший в тот год председателем жюри Каннского кинофестиваля…

Картина имела номинацию на «Оскара». Что очень престижно, и была масса всяких призов: лучшая иностранная картина года Италии, лучшая иностранная картина года Испании. И полная обструкция здесь <в России>, полная. Издевательски-иронический тон, она была утоплена в прессе, ее не показывали, не пускали прокатом по стране. Ее игнорировали, над ней измывались как могли, думая, что это как-то меня унизит или сломит. Но важно ведь, не как ты выглядишь перед кем-то, важно, как ты выглядишь перед Богом.

Для чего я снимал картину: за валюту, за деньги, чтобы поехать за границу? Никогда меня это не волновало, не прельщало, у меня никогда не было вожделенной мысли уехать за границу и снимать там. К тому же я задавал себе вопрос: снимал бы я эту картину, если бы не было Мастроянни?

И однозначно отвечал: да, снимал бы. (III, 2)

«Автостоп» (1990) (1990)

Я снял картину «Автостоп».

Должен признать, что эта лента абсолютно «застойная»: в ней нет ни одной голой женщины, нет размазанных по стене мозгов, коррупции, проституции – тоже нет. И все же история ее создания заслуживает отдельного рассказа.

Случилось так, что знаменитая автомобильная фирма «Фиат» заказала нам коротенькую картину, которая представила бы выпуск новой модели машины. И когда с Рустамом Ибрагимбековым мы написали мини-сценарий, то вдруг почувствовали, что его можно развить, превратив впоследствии в игровую художественную ленту.

Однако наши заказчики от воплощения такой идеи наотрез отказались. Мы же, в свою очередь, чрезвычайно увлеклись этим замыслом и во что бы то ни стало решили его реализовать. Пришлось пойти на жуткую авантюру: снимать параллельно два фильма.

Приехали итальянцы, поселились в санатории «Авангард» под Серпуховом, и началась работа. Ежедневно с восьми утра до пяти часов вечера в страшный мороз. И так в течение десяти дней у нас и еще пяти дней в Италии.

В конце концов обе ленты были готовы.

Заказчики с восторгом приняли свой вариант. И уж потом я решился показать им второй, то есть наш собственный, сделанный, как говорится, «на сэкономленных материалах в свободное от основной работы время». К тому же в фильме снялись наши артисты Владимир Гостюхин, Нина Русланова, Лариса Удовиченко.

Замечу, что итальянцы не остались внакладе – мы полностью уложились в ассигнованную сумму. А коротенькая картина для «Фиата» была признана лучшим рекламно-коммерческим фильмом года в Италии. На фестивале в Америке в своей номинации она получила сразу три приза.

Премьера же удлиненного фильма должна состояться в Москве в самое ближайшее время… (I, 34)

(1992)

Интервьюер: В печати вашу короткометражную телекартину «Автостоп» назвали великолепным провалом.

«Автостоп» был спасением для нашей Студии «ТРИТЭ». Контракт на рекламу для концерна «Фиат» был для нас чрезвычайно выгоден.

Моя задача заключалась в том, чтобы снять двенадцать минут для «Фиата» и (в те же сроки и на те же деньги) пятьдесят пять минут телевизионной картины.

Никто об этом не знал. Никто не понимал, почему я потратил двадцать две тысячи метров «кодака».

Забудьте, что это реклама «Фиата», забудьте, что это снимал я, забудьте, что написано в прессе…

…И насладитесь фильмом?

Если бы Вы видели, как люди смотрят, смеются, плачут… (I, 45)

«Урга – территория любви» (1991) (1991)

Картина «Урга – территория любви» «спелась» как бы из воздуха, которым мы дышим. Она, видимо, вызрела из ощущений, переживаний, мыслей и помыслов русского человека, живущего в этом мире – в России и вне его, ощущающего корнями эту страну, отношение к ней зарубежья.

Кроме того, одним из импульсов было то, что мы – Евразия…

В фильме «Урга – территория любви» художественно исследуется тема человеческих ценностей, которые коренятся в жизни, поведении, в представлениях людей разных народов. Русскому и – шире – европейцу на первый взгляд трудно принять образ жизни монгола, кому домом была и осталась юрта, а «городом» – бескрайняя степь. Да и монголу, стоило ему попасть в китайский город, живущий по западному образцу, становится неуютно. Товарные плоды современной цивилизации привлекли его скорее как игрушки, а не как что-то такое, ради чего стоит жить. Природные силы берут в нем верх, и визит в город лишь будит на миг уснувшую память…

В картине идет разговор о двух людях, о представителях двух народов. И оба, да простит меня Господь, зомби. Русский человек понимает, что с ним что-то произошло, чувствует кожей, но объяснить происшедшего не может. Не находит он объяснения и в выплеске ощущения себя заброшенным, погибающим – в щемящей сердце песне «На сопках Маньчжурии», ноты-татуировка которой вытравлена на его спине. Он не скажет, кто виноват – Маркс, Энгельс, нигилизм российский. Или большевизм, выжигавший в течение многих лет в народе его менталитет, ощущение корней. Он не понимает, что приведена в исполнение угроза партийного гимна: «Кто был никем, тот станет всем». Не догадывается, что проведена страшная селекция. Он не задумывается, что жил в стране, где, чтобы стать министром или главой государства, нужно было доказать доподлинно свое ничтожество в поколениях: что твой прадед – раб, отец – батрак, мать – прачка, ты сам – окончил класс церковно-приходской и ВПШ заочно. Он ничего по простодушию своему не знает. Даже зачем работает в Китае, строит какую-то дорогу в чужой стране. В то время как дома, в России, полная разруха. Но он уже чувствует неладное, и у этого русского человека есть еще надежда, что его дети хоть что-нибудь поймут. Или он сам когда-нибудь очнется, если ему дадут очнуться, перестанут глушить сознание водкой или возможностью уехать за границу.

И монгол тоже зомби. Его предки завоевали полмира, а он едет в город, чтобы достать презервативы и избежать рождения «лишнего» ребенка. Его историческая память так же замутнена, хотя причины иные…

Моя картина о людях, в целом не виноватых в том, что они такие. Они – результат, жертвы, несчастные люди, которые еще ощущают, что несчастны. Хотя бы на уровне подсознательно-эмоциональном… (I, 39)

(1992)

Однажды мне пришла в голову идея снять фильм о Внутренней Монголии в Китае. До сих пор я не уверен, что знаю почему. Возможно, я шел по следу предков…

Монголы правили Россией двести семьдесят лет – и их господство принесло меньше ущерба, чем семидесятилетнее правление большевиков, если судить по результатам. Да, монголы жгли, грабили, но они никогда не оскорбляли религиозное чувство русских.

Во всяком случае, все, что было в самом начале, – это либретто на пяти страницах, несколько ключевых слов и несколько идей. Затем постепенно стало приходить поэтическое ощущение. Два человека, с которыми я постоянно работаю, поехали в Монголию. Мой друг, второй режиссер Анатолий Ермилов, вернулся оттуда со снятыми на видео возможными местами для натурных съемок и несколькими обрывками удивительных сведений. Например, он привез любопытную информацию о контроле за рождаемостью: китайским супружеским парам разрешено иметь только одного ребенка, в то время как монголам, как национальному меньшинству, разрешено иметь трех детей. Вокруг этого Рустам Ибрагимбеков, мой друг и соавтор, и я принялись выстраивать сюжет. Что меня интересовало даже на той ранней стадии – это сочетание или даже скорее столкновение между вечной, не меняющейся Монголией, страной средневековья, кочевников и степей, и современной страной.

Затем, когда появились продюсеры Мишель Сейду и Жан-Луи Пиэль и предложили мне работать, я не мог представить себе, что они будут настолько безрассудны, чтобы связать себя обязательствами на основе пятистраничного либретто. Самое поразительное, что они выпихнули меня со съемочной группой в Монголию. Я оказался там всего за десять дней до начала съемок. Когда я понял, что уже не сорваться с крючка, вспомнилась русская пословица: «Если насилие неизбежно, расслабься и постарайся получить удовольствие».

Постепенно идеи стали обретать форму. Это произошло, когда ожил герой по имени Сергей, русский водитель грузовика, затерянного в степи. Присутствие русского аутсайдера в сюжете дало возможность выразить идею столкновения древнего и современного миров, а также личный взгляд на это явление изнутри фильма.

Подсознательно мне было очень приятно, что у меня был крошечный сюжет для большого фильма. Мне хотелось рассказать историю, которая обладала бы собственным ритмом. Мне не хотелось торопиться.

Следующая проблема – как снимать фильм. Все мои предыдущие картины всегда тщательно готовились заранее. Я не жалею об этом, но, по правде говоря, иногда у меня было ощущение несвободы. В этот раз у меня было желание отдаться на волю фильму, как течению реки. Я решил использовать одновременно три камеры – вот почему я, в конце концов, потратил шестьдесят пять тысяч метров пленки. Впервые в жизни у меня возникло ощущение, что фильм ведет меня за собой. Я подчинился его воле. Работа подчиняет своей воле художника, как степь подчиняет своей воле человека.

Степь должна стать самым большим откровением в фильме. Степь – горизонтальное явление – для всех, кроме монголов. Для них степь – вертикальная. Увиденная глазами туриста, например, из окна поезда, степь горизонтальна: в ней нет леса, нет холмов. Но стоит вам остановиться… Вглядитесь и прислушайтесь, и если вы не будете нарушать покой степи своим присутствием, вам, может быть, будет позволено увидеть степь такой, какая она есть: божественное явление, как океан, как тайга, как пустыня. Тогда вы сможете погрузиться в нее, ощутить ее вертикальность и растаять в ней. Ощутить ее звуки, воздух, аромат.

Самое главное, чему я научился, соприкоснувшись со степью, это терпение, необходимое для того, чтобы, насколько это возможно, стать самим собой, почувствовать себя частью природы.

Жан Ренуар сказал: «Сегодня я полагаю, что время сарказмов миновало и что единственное, что я могу принести в этот нелогичный… и жесткий мир, – это мою любовь». Эти слова меняют наше отношение к искусству и творчеству. Что, кроме любви, может предложить великий художник, который осознал абсурдность мира? Вот почему меня тошнит от потоков крови, разливающихся на наших экранах. Это отвратительно. Сцена в «Урге», в которой герои убивают овцу, частично является ответом на все это. Для меня это убийство – почти жертвоприношение. Но еще важнее то, что животное убивают, чтобы съесть. Овца, которую в действительности убивают, это та самая овца, которую съедают в следующей сцене. Обычно мы предпочитаем не знать, что на самом деле происходит, но едим всегда с аппетитом.

Было бы безнравственно убить овцу для фильма, если бы это убийство было средством, а не целью. Монгольский актер объяснил мне досконально, как эта сцена должна быть снята: где он должен это совершить, как животное должно лежать и так далее. Он переключился из одного состояния в другое, в котором он чувствовал себя настоящим человеком степей.

Этот фильм представлял для меня огромный риск. Я не имею в виду финансовый риск, это должно было волновать и волновало продюсера. Я имею в виду свою репутацию, искусство. Мне предоставили полную свободу делать все, что я захочу, соответственно я несу полную ответственность. К счастью, Мишель Сейду вел себя безупречно. Его уверенность во мне была непоколебима с начала и до конца. Для меня Сейду – Человек с большой буквы, или, как говорили в России, человек с правилами. Его «да» – это всегда настоящее «да», равно как и его «нет». Но что важно: после его «нет» можно продолжить дискуссию и добиться бесповоротного «да».

В фильме есть несколько вещей, которые кажутся чужеродными: заводская труба, швейцарский перочинный нож, которым пользуется бабушка, пасодобль, который монгольская девочка играет на аккордеоне. Мы ничего не придумывали специально. Я все это нашел таким, каким снял. Или, я бы сказал, все случайно, что в свою очередь означает, что такое понятие, как случайность, не существует.

Радуга не случайность, потому что она появилась по воле Господа. Такова вся жизнь. Что на самом деле главное, так это то, как каждый из нас смотрит на эти вещи. Вот по каким законам надо судить художника, принимая во внимание только его видение мира.

Художник – это тот, кто способен созерцать вселенную и наблюдать за ложкой в кофейной чашке с одинаковой степенью внимания. (II, 22)

(1992)

На мой взгляд, при создании фильма было состояние некоего даже шока.

Я в большей степени в этой картине шел интуитивно. Не то чтобы совершенно интуитивно, но она как бы пелась и существовала в структуре того, что и как я хотел сказать, в состоянии живого сиюсекундного ощущения – через прошлое, через настоящее и, как ни странно, в результате этого через будущее. Это послание из прошлого, из настоящего и будущего. И в этой картине образными художественными путями – не разговорами, нет, выражена безумная тоска – моя лично и, я думаю, нашего поколения.

Это безумная тоска, которая меня гложет постоянно по самому себе, то есть по тому, кто бы мог быть я, родись на сто лет раньше… (II, 24)

(1992)

Интервьюер: Почему местом действия нового фильма («Урга – территория любви») Вы избрали не Россию, а Монголию?

Откровенно говоря, снимать кино здесь не было желания из-за разрушительных тенденций в области кинематографии…

И потом, я, наверное, по натуре такой человек, что все время сжигаю за собой мосты. После успеха фильма «Родня» ждали, что я стану снимать продолжение, некую «Родню – 2». А я сделал фильм совсем в другом ключе – снял «Без свидетелей». Тогда стали ждать, что я продолжу тему, начатую в нем. Продолжения не последовало. Я снял «Очи черные»…

Возможно, кому-то покажется, что история, рассказанная мной вместе с моим давним соавтором Рустамом Ибрагимбековым в нынешнем фильме «Урга», тоже не вписывается в русло того, что я снимал раньше. Это не только повествование о быте и жизни монгольской семьи, об укладе жизни пастухов и о том, как к ним попадает наш русский человек. В более широком плане это фильм об отношении человека к природе, о том, что нельзя воспринимать ее просто как красивый пейзаж. Нужно сохранить в себе уважение к ней и чувство единения.

Мне бы хотелось, чтобы такое ощущение вынесли из кинозала те, кто придет на просмотр фильма. (I, 44)

(1994)

«Урга» для меня – просто начало дороги.

До нее я как бы создавал на экране свой мир. Мы с актерами три месяца репетировали, а потом очень быстро снимали, зная все заранее до мельчайших подробностей.

А здесь нужно было попытаться загнать жизнь в рамки нашего сюжета. Но мы предпочли лечь на дно и наблюдать, врастать в увиденное. Я называю это вертикальным постижением жизни. Поэтому сценарий, который мы писали с Рустамом Ибрагимбековым, рос вместе с ростом наших ощущений от увиденного.

Наверное, двести семьдесят лет татаро-монгольского ига все же оказали на меня влияние. Потому что стали происходить странные вещи: я почувствовал себя связанным с этой степью. И она откликнулась. Когда мы уже уезжали, оставалось снять один кадр: горящую машину. Вещи уложены, билеты куплены. И вдруг поднимается страшный ураган. Он разнес бы огонь по степи в считаные секунды. Перепуганные перспективой выплаты нам неустойки, китайцы все же дали разрешение на съемки. Я долго терзаюсь: очень хочется домой. Но в конце концов говорю: «Съемок не будет». Слишком это было бы большим предательством по отношению к степи, столько нам давшей. И в этот самый миг ветер стих. Мы отсняли сцену за час. А еще через час ураган бушевал с новой силой.

Наверное, именно на «Урге» я понял, что кино – это кино плюс еще что-то, что знаешь только ты… (I, 57)

(2010)

Интервьюер: Вы как-то сказали, что ваш фильм «Урга» появился из анекдотца. Не можете уточнить, как именно это получилось?

Ну, не совсем из анекдотца… Но начало фильма, первый толчок к нему, действительно были забавными.

Все выросло из предложения Географического общества снять фильм о кочевниках, номадах. Все равно каких: аргентинских, шведских, монгольских. Выбрали монгольских, начали думать. Стали появляться мысленные картины. Огромные пространства… Сон человека… Человек в бескрайней степи смотрит телевизор… А потом – быт этих людей глазами наивного человека извне, из совсем другого, советского мира. Он понемногу проникается их мироощущением. А сам даже своих предков не знает!

Первоначально сценарий был не больше двенадцати страниц. Во время съемок так и получилось – все те же двенадцать страниц, а все остальное – воздух, дыхание. Но снимать нужно было во Внутренней Монголии, в Китае. А такой короткий сценарий мог вызвать подозрительность, недовольство китайских властей. Поэтому мы написали другой, условный сценарий – с диалогами, для властей. И они разрешили снимать. Но снимали мы по тем же двенадцати страницам. А когда съемки закончились, все, что сняли, подробно записали в новом окончательном варианте сценария, будто все так и планировалось… (II, 67)

«Утомленные солнцем» (1995) (1994)

Я недавно закончил съемки картины «Утомленные солнцем». И понял, что качество фильма определяет то, насколько долго можно с интересом смотреть общий план. Меня, например, интересуют не слезы, а как они рождаются. Ведь можно просто накапать на лицо глицерин…

В «Утомленных солнцем» есть куски без монтажа по восемь-девять минут. Вообще это такая мелодрама в стиле сентиментального танго. 1936 год, смесь любовного треугольника и легкого боевика. Я вместе со своей шестилетней дочкой играю одну из ролей.

Думаю, женщины на картине поплачут…

Сценарий, как и в «Урге», мы писали вместе с Рустамом Ибрагимбековым. (I, 57)

(1994)

Интервьюер: Что заставило Вас сделать картину «Утомленные солнцем»?

Я считаю несправедливым и безнравственным зачеркивание того поколения с высоты сегодняшнего дня, меня пугает разрешенность безнаказанности, когда перечеркивают судьбы людей и страны, учитывая, что за это ничего не будет.

Те люди, которым сегодня за шестьдесят, прожили жизнь, и виноватых в истории нет никого. (I, 63)

(1994)

По жанру моя новая работа – мелодрама, по смыслу и сути – картина политическая. Хотя лобового, зеркального отражения сегодняшних политических страстей в «Утомленных солнцем», разумеется, нет. Ибо я никогда не снимал и, уверен, не буду снимать картины, впрямую отражающие, защищающие ту или иную тенденцию. Как художник, я не имею права встать на чью-либо сторону.

Персонажи «Утомленных солнцем» – это как бы герои «Неоконченной пьесы для механического пианино», случайно дожившие до 1936 года. Только в чеховские времена недовольство жизнью было всего лишь безопасной интеллигентской рефлексией, а в 1936 году расплатой за эту рефлексию могла стать сама жизнь.

При этом я не хочу никого обвинять в своей картине.

С позиций сегодняшнего дня перечеркивать судьбу существующих поколений – тот же большевизм, только другого цвета. Ибо основа всякого большевизма – это беспамятство, желание иметь все «сейчас и сразу».

«Утомленные солнцем» – это не просто название, это образный знак картины, через которую лейтмотивом проходит замечательное, всем известное танго: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» Слегка модифицированные строки, вынесенные в заголовок, – мы даем зрителям простор для раздумий, что (или кто) есть это «солнце», от которого так смертельно утомилась страна.

Мне бы хотелось надеяться, что фильм стоит своего названия… (I, 60)

(1995)

Интервьюер: Как и когда у Вас возник замысел «Утомленных солнцем»? Спрашиваю об этом потому, что Вы обратились к сталинской эпохе одним из последних…

В Евангелии сказано: первые станут последними, последние – первыми…

На самом деле меня давно волновала атмосфера того времени, которое я сам в силу возраста уже не застал, но обостренно воспринимал в творчестве других. Например, в произведениях Аркадия Гайдара. Возьмите и перечитайте сегодня его «Голубую чашку» – небольшую повесть, написанную с поистине бунинской чистотой и силой, и вы сквозь неизбежную советскую символику, оптимистичную бодрость финала («а жизнь была совсем хорошая») наверняка почувствуете и ощущение некой грусти, утраты, уловите щемящее сожаление о несбывшемся, которое, как писал Блок, всю жизнь волнует нас.

Моим «несбывшимся» была картина о том времени, которую я все откладывал, пока однажды не увидел обойму лент на интересующую меня тему, снятую другими. Увидел и понял: дальше тянуть нельзя. Ибо многие мои коллеги, вчера уснувшие убежденными красными, а сегодня вдруг проснувшиеся уже трехцветными, снимают точно то же и точно так же, как пятнадцать – двадцать лет назад, только, разумеется, поменяв плюс на минус: красные у них стали плохими, а белые – хорошими. А в остальном – все так же плоско, тупо, пошло, идеологично, заказно. Нам же с Рустамом Ибрагимбековым захотелось взять под защиту, что ли, то время. Не сталинизм, разумеется, мы хотели защитить, а людей, саму жизнь, которая есть бесценный дар и которая не может, не должна зависеть от произвола того, кто в данный исторический отрезок времени занимает покои Кремля.

Ваши политические симпатии каким-то образом сказались в картине?

А у меня, если угодно, нет политических симпатий. Другое дело, что у меня есть моя личная гражданская позиция, которая наверняка проявляется в творчестве, да и то, надеюсь, не прямо, а опосредованно…

Снимая фильм о сталинизме, о кошмарах 1936 года, я старался сохранить максимальную объективность во взгляде на героев этой исторической драмы, которые являются преступниками и жертвами одновременно. Жертвами, подчеркну, своего же собственного злодеяния. Ибо большевизм как явление не щадил никого. Этот монстр пожирал «себя и своих детей», постоянно воспроизводясь, омолаживаясь за счет тех, кто еще недавно стоял на вершине власти. Об этом я и хотел напомнить в своей картине, но через художественные образы, через судьбы людей, а не через политическую риторику, мне неинтересную.

При этом я, повторю, не хотел и не хочу обвинять никого из своих героев. А тем более нет у меня желания зачеркивать жизнь предшествующих поколений, как это нынче принято у резвых «разоблачителей» прошлого. Это тот же большевизм, только иной раскраски. Ибо основа всякого тоталитарного мышления – это беспамятство, суетливое желание иметь все «сейчас и сразу». Воинствующий атеизм, безбожие, неверие в бессмертие души, возведенные за семьдесят лет коммунистического правления в ранг государственной политики, позволяли с легкостью необыкновенной вершить чужие судьбы, сбрасывать «с корабля современности» Бунина, Рахманинова, Шаляпина, отправлять в чужеземье русских философов, изгонять из страны Солженицына и Ростроповича…

Да, большевизм не принес нашей стране счастья. Но разве нравственно, исходя из этого непреложного факта, ставить под сомнение жизнь целых поколений только на том основании, что людям довелось родиться не в лучшие для них времена? Ведь и в самый разгар репрессий так же вставало над землей солнце, и текла река, и звенел мяч на пляже, и дети любили родителей, и родители переживали за своих чад, и тот, кто в первый раз целовал девушку, вовсе не думал, как там поживает дорогой Иосиф Виссарионович… И в этом для меня – боль, страх и горькая нежность того времени, которые я попытался передать в картине, отрешившись от всех своих политических симпатий и антипатий.

Проницательные критики уже успели заметить стилевую, образную перекличку «Утомленных солнцем» и «Неоконченной пьесы для механического пианино». Это произошло случайно, намеренно?

«Случайностей» такого рода у меня давно уже не бывает. С самого начала работы над картиной я хотел, чтобы в фильме об ужасах сталинизма звучала, как это ни покажется странным, чеховская интонация. Приоткрою наш с Рустамом Ибрагимбековым замысел: персонажи «Утомленных солнцем» – это как бы герои «Неоконченной пьесы», дожившие до 1936 года. Все та же нега необременительной дачной жизни, все те же неспешные чаепития, все те же разговоры о судьбах страны и особой роли интеллигенции… Но если в чеховские времена недовольство жизнью было всего лишь безопасной интеллигентской рефлексией, то в 1936 году расплатой за эту рефлексию могла стать сама жизнь. И в этом – принципиальное различие двух далеко отстоящих, но для меня по-своему рифмующихся эпох российской истории. (I, 65a)

(до 2003)

Картина «Утомленные солнцем» дорого стоила.

Но у нас была гримерная на колесах. У актеров во время съемок на натуре были комнаты с душем. У нас работала группа французских звукооператоров с двадцатью микрофонами: микрофоны прятали в волосы актеров, в одежду. И они были избавлены от мучительного процесса озвучания картины, что всегда очень непросто. Наконец, на натуре для группы был обед. С мясом. С компотом. За счет бюджета группы.

А можно было по-другому! Что, первый, что ли, раз актерам в автобусе посидеть, пока вызовут на съемку? Сидеть и жевать захваченный из дома бутерброд?..

Мне стыдно, когда актеры испытывают дискомфорт. И мы тратили деньги на то, чтобы они комфортно существовали и соответственно могли работать.

Я полностью отвечаю за то, что делал и делаю… (III, 6)

(2003)

Вопрос: Кого Вам больше жаль в фильме «Утомленные солнцем» – Михалкова или Меньшикова?

Серьезный вопрос.

Эта картина о том, что виноватых нет и невиноватых нет. Единожды отдав на поругание историю, культуру, традицию, веру своей страны, мы все оказались заложниками дьявола.

Котов, если бы родился на сто пятьдесят лет раньше, оказался бы героем войны 1812 года, закончил бы жизнь в среднерусском имении, в почете, окруженный детьми и внуками.

Котов из картины, отдав всю свою сущность идее ложной, поверив, что можно построить рай на земле, встал на путь скользкий и уводящий рано или поздно его в бездну.

Абсолютно то же самое, только зеркальное, произошло с Митей. Котов не осознанно обманывался, он поверил. А Митя решил, что можно один раз поступиться, а уж потом, когда-нибудь все начать сначала.

Русская интеллигенция, которая из-за занавески смотрела на то, что происходит на улицах Петрограда, Москвы и любого другого города, то снимала красный бант, то надевала и ждала, чем все кончится, – открыла кровавый шлюз. И одним из открывающих этот шлюз был Митя. Он думал, что сделает все, что от него хотят, а уж потом…

Ничего не бывает потом. Жизнь пишется набело.

Митя, как и Котов, стал заложником самообмана. Может быть, мне Митю более жалко, чем Котова. (I, 93)

«Анна: от 6 до 18» (1994) (1994)

Только что я закончил монтаж фильма «Анна: от 6 до 18», над которым работал тринадцать лет.

Каждый год я задавал дочери одни и те же пять вопросов: что ты любишь? что не любишь? чего боишься? чего ты больше всего хочешь? что, по-твоему, происходит вокруг тебя и в стране?..

Сейчас в промежутке между ответами я вмонтировал кадры о том, что происходило в это время в стране… И сам не ожидал, что получится такой документ. (I, 57)

(1995)

«Анна: от 6 до 18» – очень беззащитная картина. Про нее можно сказать все что угодно, но одного у нее не отнимешь: тринадцать лет съемок. Тринадцать лет жизни растущей девочки, меняющейся страны.

Три вещи нельзя симулировать – любовь, темперамент и время… (II, 28)

(2000)

Десять лет назад я снимал картину «Анна: от 6 до 18», и снимал ее тринадцать лет.

Я считаю, что это одна из самых серьезных моих картин. Никто не знал, чем это закончится, и я упорно каждый год задавал по пять вопросов своей дочери… и так с шести лет.

Надо сказать, что были и драматические моменты, и даже опасные, потому как снимать кино на профессиональной аппаратуре без утвержденного сценария в то время было просто чревато. А нужно было достать коробку пленки, бесшумную аппаратуру, аппаратуру, чтобы записать звук, и все это надо было доставать через товарищей.

Ведущий: А зачем это снимать?

Не знаю.

Никто не знает, сколько проживешь. Но мне казалось, что если есть реальная ценность чего бы то ни было, то эта ценность – только потраченное время.

И вот росла девочка. И Господь нам послал невероятные события за это время! Когда я начинал снимать кино, не мог представить, что через десять лет будут отворачивать головы памятникам, а потом подряд три смерти генсеков. И каждый год Анна, воспитанная в пионерских традициях, говорила: «Я хочу, чтобы новый правитель…» – и опять шло клише.

И вот эта девочка, которая воспитана в этом, придавлена и боится неправильно ответить, и страшно мучается оттого, что если она неправильно ответит, то ее будут ругать (этот школьный комплекс, который был в ней), вдруг вырастает совершенно в другого человека, который говорит последний свой монолог.

Ведь это все совершенно спонтанно. А между этим вставлена хроника.

Я понимаю, картина несколько тенденциозна, но это – моя картина, моя точка зрения. А если у кого-то есть другая точка зрения, могу дать простой совет: растите дочь тринадцать лет и снимайте ее!

Я сейчас продолжаю снимать, с Надей, то же самое. (VI, 4)

«Сибирский цирюльник» (1998) (1988)

Я давно мечтал снять фильм о Сибири.

Это не только творческий замысел, но и мой сыновний долг – ведь мои корни отсюда, я имею в виду прадеда Василия Ивановича Сурикова. Очень многое дало посещение удивительнейшего художественного музея и богатейшей научной библиотеки университета в Иркутске. Короленко, Обручев, наш современник Астафьев подтолкнули наше с драматургом Ибрагимбековым воображение. Именно в Иркутске я открыл для себя «сибирского Купера» – писателя XIX века Ивана Тимофеевича Калашникова. Его роман «Дочь купца Жолобова», повесть «Камчадалка», «Записки иркутского жителя» дают богатейшую пищу для размышлений. А еще, конечно, знаменитые иркутские летописи… Нас охотно консультировал писатель и блестящий краевед Марк Сергеев.

Думается, что основой фильма станут драматические страницы богатой сибирской истории. Мы хотим показать зарождение внутреннего сознания у человека, когда он все более начинает осознавать себя хозяином этой земли. Фильм у нас не только исторический, он о нашем дне, ибо те проблемы, которые сейчас встали перед нами во весь рост, зарождались и формировались тогда. Я, например, уверен, что тот, кто не знает или забыл свое прошлое, не будет защищать свое будущее. Вот такой атмосферой хотелось бы наполнить будущий фильм.

Сейчас только намечены контуры ленты. Думаю, что в новом фильме выступит ряд актеров, хорошо знакомых зрителям по нашим совместным работам. Отмечу, что выразила желание работать с нами знаменитейшая американская киноактриса Мерил Стрип – одна из ярчайших «звезд» американского экрана. Ей за последние пять лет трижды присуждался «Оскар».

Возможно, что в создании фильма примут участие и киностудии ряда европейских стран. (II, 15)

(1989)

Это романтическая история любви молодого юнкера и американки, приехавшей в Россию. Кинороман охватывает двадцатилетие – с 1885 по 1905 год. Основное действие развернется в Петербурге, съемки пройдут также в Сибири и частично в американской офицерской школе в Вест-Пойнте.

Сценарий написан на американскую звезду Мерил Стрип, которая, правда, пока не дала согласия. Сейчас у нее есть очень интересный замысел и большое желание его осуществить. Надеюсь, в ближайшее время актриса поставит нас в известность о своем выборе. Из наиболее серьезных претендентов на роль ее партнера мне видится Олег Меньшиков. В фильме будут заняты и мои любимые актеры – Елена Соловей, Юрий Богатырев, другие артисты, которых мне еще предстоит полюбить.

Мне вообще неинтересно снимать и смотреть картину, если я не ощущаю любви к тому, кто это сделал, к тем, о ком говорят. Ибо без надежды, без веры, без любви невозможно ничего в нашем искусстве. Убежден: хороший фильм может родиться только в атмосфере этого главного, на мой взгляд, человеческого чувства. Артиста нужно бесконечно любить. Любить надо и осветителя, и гримера, и костюмера. Вообще необходимо, чтобы в съемочной группе собрались единомыслящие и единочувствующие люди, даже если они говорят на разных языках. Кстати, в нашем фильме будет звучать и русская, и французская, и немецкая речь, как и было в той жизни, о которой мы хотим поведать зрителю.

Продюсером выступит Анджело Риццоли – имя, известное в мировом кинематографе. Его дед продюсировал «Сладкую жизнь», «8 ½», другие знаменитые ленты. (I, 28)

(1989)

Сейчас целиком поглощен «Сибирским цирюльником», который уже выпил из нас цистерну крови.

К сожалению, так сложилась моя жизнь: если я работаю, то это совершенно на износ. Даже когда мою машину, куда-то еду, с кем-то разговариваю, из творческого процесса не выключаюсь. У меня нет распорядка: сейчас я пишу, потом думаю, потом гуляю, отдыхаю.

Сценарий «Сибирского цирюльника» мы писали летом на даче. Были дети, так что садились за письменный стол в десять вечера. И неизменно просыпались в восемь утра с ощущением, будто и вовсе не ложились. Заканчивали уже в Риме. Стояла адская жара. В нашем отеле был бассейн, в который мы за полтора месяца ни разу не окунулись. Ни разу. Ежедневно мы вставали рано утром, включали кондиционер и при температуре плюс 16 градусов в халатах работали, не останавливаясь. Приблизительно по пятнадцать часов в сутки…

А до этого в течение восьми месяцев готовились, изучали материалы: кто такие юнкера, во что они одеты, их устав, принципы обучения… спальная комната, лазарет. Надо было докопаться до мельчайших деталей: скажем, в какую сторону должна быть направлена кокарда, когда юнкер, раздеваясь, складывал свою форму на ясеневую тумбочку возле своей койки.

Все это я обязан был изучить досконально… (II, 19)

(1998)

Фильм такого масштаба и таким образом снятый никогда не создавался в России.

Наш фильм – это эпопея, действие которой происходит в течение двадцати лет конца прошлого – начала нынешнего столетия. Эта сага потребовала восстановления мельчайших подробностей, деталей быта, архитектуры улиц, изучения русского национального костюма всех сословий того периода и пошива его в количестве более шести тысяч штук. Массовые сцены в нашей картине оцениваются в шестьдесят пять тысяч человеко-дней. А разве плохо, что за время съемок нами было создано около восьми тысяч рабочих мест в Красноярске, Нижнем Новгороде, Горбатове, Москве! Мало того, впервые в истории отечественного кино такого масштаба были оплачены все услуги армии, милиции, ГАИ и других организаций без всяких скидок и льгот, что, к примеру, было выведено из бюджета фильма «Война и мир». Даже солдаты срочной службы, снимавшиеся в массовых сценах, помимо горячего питания на площадке, получали зарплату. И пусть мне кто-нибудь скажет, что это не целевое использование средств сегодня, когда наша армия так унижена и оскорблена.

Впрочем, об армии надо сказать особо. Наш фильм напрямую с ней связан. Он – о восстановлении чести и достоинства русского офицера, это фильм о настоящей России… (I, 72)

(1998)

Мы не будем картину показывать так, как делали это раньше. Ее нужно смотреть на большом экране, с хорошим звуком, а не довольствоваться ворованной копией на телеэкране.

Наверное, мы устроим просмотры во Дворцах спорта. Мы заслужили право смотреть свое кино таким, каким мы его пытаемся сделать. Можно увидеть «Титаник» на телеэкране, но в этом случае вы получите только информацию о том, о чем этот фильм. Но ведь то, что «Титаник» затонул, знают и до начала картины. Важно не только «что», но и «как».

Мировая премьера «Сибирского цирюльника» состоится в интервале от 7 до 10 декабря в Кремлевском дворце съездов. Там меняют всю аппаратуру, и, возможно, благодаря картине мы получим самый крупный в мире кинозал на шесть тысяч мест. Но до этого мы будем двигаться с картиной и своим оборудованием от Владивостока в Москву с десятью – двенадцатью однодневными остановками в больших городах. В Париже премьера состоится, видимо, в январе.

Права на картину в странах СНГ и Балтии принадлежат моей киностудии «ТРИТЭ», во Франции и в мире – французской стороне в соответствии с затратами, понесенными сторонами во время съемок. (I, 74)

(2000)

Наш «Сибирский цирюльник» реально начался не тогда, когда мы с Рустамом Ибрагимбековым закончили сценарий в 1988 году, а в тот самый вечер в марте 1995 года, когда мы с Надей шли получать заветную статуэтку, о которой мечтают все режиссеры, всех возрастов и всех континентов, потому что именно «Оскар» давал нам надежду собрать деньги на съемки самого дорогого европейского проекта последнего десятилетия. Это странное чувство, когда ты получаешь заветную награду, а мысли твои далеко обогнали время…

После «Оскара» через полтора года гигантской подготовки мы должны были начать снимать. И чем ближе становился первый съемочный день, тем больше меня охватывал страх. Многие считают, что нужно снимать новую картину как последнюю, а я думаю, что как первую; все заново – новый язык, новая пластика, новый масштаб, особенно в этом фильме, гигантский масштаб, огромные массовки, широкий формат, иностранные звезды.

Без уверенности, без вдохновения такой картины не поднять. Где черпать их, где найти? Самое главное, что никто тебе в этом не поможет, это как болезнь – сам не осилишь, ничто не спасет. Время шло, а душа была пуста. За день до съемок, дойдя почти до полного отчаянья, я решился на странный шаг. Я попросил Людмилу Павловну Греченко (директора Дома-музея Василия Ивановича Сурикова в Красноярске) разрешить мне переночевать в доме прадеда. Она разрешила. Где, думал я, можно черпать силу духа, мощь темперамента, как не в доме великого русского художника, одного из лучших наших исторических живописцев. Я не могу объяснить, чего я ждал от этой встречи, но это была последняя надежда. Меня положили в комнате моего двоюродного прадеда Александра, брата Василия Ивановича, на которого, говорят, я очень похож. Это была жуткая ночь. Дом не принимал меня, он кряхтел, вздыхал, стонал. «Кто это? Почему этот человек здесь?» – наверное, думал дом. Я промаялся до шести утра, в шесть я провалился в сон, в семь меня разбудили, и странно, я был бодр, абсолютно спокоен и свеж. Горячий чай в доме прадеда, с сибирскими шанежками – и все; не оглядываясь, без всяких сомнений, я нырнул в фильм длиною в три года.

Для многих, читающих модные журналы «про кино», съемки – это такой некий сказочный процесс, полный удовольствия, наслаждения, в конце которого тебя ждут слава и деньги. На самом деле – это тяжелейший труд. Тяжелейший. Полный неожиданностей и проблем. Так, например, на первый съемочный день мне приходилось доставлять группу на вертолетах МЧС в те места, куда нога человека не ступала. Это было почти в четырехстах километрах от Красноярска, в глухой тайге. И все решать надо было прямо здесь, прямо сейчас. Кстати об МЧС, о котором я уже упоминал. Если бы не братская помощь моих товарищей, и особенно Сергея Шойгу, Юры Воробьева, – не снять нам этой картины. Потому что снимать кино в нашей стране, а тем более такое – это постоянная чрезвычайная ситуация.

Я уже говорил, что самое трудное – это найти тот момент, когда нужно перешагнуть через порог начала фильма и сказать в первый раз это заветное слово: «Мотор!» Но поверьте, в тысячу раз труднее начинать картину с финальных ее кадров, потому что ни актеры, ни группа, они еще не прошли этого пути, они еще не набрали, они еще не притерлись, они еще не могут по-настоящему прочувствовать все то, что должны сыграть и сделать в финале. Но производственные обстоятельства порой бывают сильнее тебя, и тогда на место твоей растерянности, которую ты, кстати, не имеешь права показать, приходят интуиция, концентрация, а иногда и Божье озарение.

И тем не менее, как ни тяжело начинать фильм с финала, все-таки, когда у тебя в кадре один или два артиста, ты всегда можешь приостановиться, подумать и, в конце концов, снять на следующий день. Но если у тебя в кадре пять тысяч массовки, а это одетые, загримированные люди, то тут вступает в силу теория больших чисел, и некогда искать язык, некогда раздумывать, надо снимать, снимать и снимать. Ибо каждый день стоит бешеных денег. А тут еще и другие проблемы: например, нетрудно пригласить шестьдесят парикмахеров, которые обреют полголовы трем тысячам статистов, которые изображают каторжников, но ведь нужно их уговорить, убедить, и это тоже входит в твою работу, потому что это часть создания атмосферы. Люди должны верить тебе, они должны получать удовольствие от того, что они делают. А если нет, то все это может превратиться в настоящую каторгу.

Чему только не научишься на съемках, даже вертолетом управлять. Я очень хорошо помню этот день, мы снимали далеко от базы, километрах в трехстах, и для нашего маленького вертолета (съемочного) керосин доставлялся на другом вертолете, а там что-то случилось, и он не смог вылететь. Снимали мы сцену, одну из последних в фильме, где Ричард Харрис едет в Сибирь. Этот замечательный английский актер должен был улетать в этот день в Лондон, и у нас не было времени, а керосина было на восемь минут, то есть должно было хватить на два дубля по три минуты, и еще две минуты на всякий случай, чтобы сесть, хоть как-нибудь. Откровенно сказать, я не очень наблюдал за тем, что играет Харрис, мое внимание было приковано больше к датчику топлива, стрелка которого неумолимо приближалась к нулю. С Божьей помощью сели – и сели и сняли.

Главную женскую роль в нашем фильме играла замечательная американская актриса Джулия Ормонд. Но если Олегу Меньшикову у себя дома было так тяжело начинать с финальных сцен, то можете себе представить: каково было Джулии, которая подобно своей героине Джейн неожиданно должна была погрузиться в абсолютно иной, неведомый ей мир Русской Сибири. В работе над ролью актеру не обязательно представлять себе весь фильм в целом, ему не обязательно знать точное место эпизода в огромном полотне, мозаике картины. Это обязан знать режиссер. И здесь только он несет ответственность за артиста, он должен помочь ему и повести за собой. На пятый-шестой день съемок Джулии предстояло сыграть одну из самых драматичных сцен финала. В такие моменты режиссер не имеет права экономить себя. Он обязан вселить в актера свою энергию, заставить его верить в свои силы, дать ему почувствовать, что он любим и не одинок. Вообще любовь к артисту – самое важное средство помочь им преодолеть непреодолимое, любовь к артисту освобождает его от необходимости за эту любовь бороться.

Один из центральных и сложнейших эпизодов фильма – «Масленица». Когда мы начали к ней готовиться, особенно когда начали снимать, я вдруг понял тот потаенный смысл, по которому Господь привел меня в ту ночь в дом прадеда. Суриковская цветовая насыщенность, буйство красок, энергия цвета, его живописная пульсация – все это должно было ожить в эпизоде народного праздника. И здесь было важно все – костюмы, лица, точность и сочность деталей, пластика движения камер, и при этом осознанное мною, хотя и рискованное движение к так называемому «лубку», который по сути дела и является частью народного духа, натуралистической экзотикой, за которую меня так часто крыли в прессе…

К сожалению, не только производственные проблемы нам приходилось решать. Кто-то из «добрых» сограждан и больших «любителей» моего творчества позвонил в милицию и сообщил, что декорация на льду Новодевичьего пруда заминирована. Все остановилось, всех вывели со льда, приехали спецслужбы, привели собак. На пять часов остановилась работа. Пять съемочных часов в зимнее время – это практически весь съемочный день. К счастью, конечно, ничего не нашли, но драгоценное время было потеряно. Как теперь нагонять? К тому же невероятная оттепель до плюс тринадцати градусов, которая в феврале не наблюдалась более столетия, катастрофически растапливала лед. Проблемы наваливались одна за другой. Мало того, что многотонная декорация, вместе с пятью тысячами массовки, с детьми, лошадьми, санями, съемочной группой могли провалиться под лед, так едва не сгорела и сама декорация… Вот тут действительно выясняется – кто и что стоит в группе, потому что счет идет на секунды. Свет уходит, лед тает, массовка мечется, решающим становится профессионализм группы, твое абсолютно точное знание того, чего ты хочешь. На сомнения и раздумья нет ни мгновения, в такие секунды становится ясно, как готовились к съемкам. Параллельно шла круглосуточная работа по укреплению льда, и если бы не специалисты из МЧС, то ушли бы мы все под воду Новодевичьего пруда. Каждые сорок минут нам сообщали о состоянии льда в том или ином месте и особенно там, где были люди и шли съемки. Три фабрики мороженого круглосуточно работали только для обеспечения нас искусственным льдом, жидким азотом заливали основание декораций. Одно из самых страшных ощущений на этой съемке – это такой глухой и глубокий звук, где-то там в недрах пруда, такое «тум-м-м-м…». Причем ужас заключался именно в том, что ты совершенно бессилен, как во время землетрясения, ты просто ждешь, что будет дальше. Дабы избежать паники, знали о реальной ситуации только несколько человек (офицеры МЧС, я и еще трое), остальные ждали съемок и расслаблялись – перекусывали, разговаривали, фотографировались, кто-то загорал, ловя удивительно теплое солнце, повторяли английские тексты, играли в электронные игры. И как это часто бывает после таких неожиданных затяжных пауз, наступает ступор, с людьми что-то делается, они не могут собраться, тогда совсем простые действия превращаются в совершенно непреодолимую проблему. Вот тут становится понятно, кто кого – или ситуация тебя, или ты ее. Самое ужасное, что это происходит в момент так называемой режимной съемки – это уникальное время, когда снимать можно всего несколько минут (от пяти до пятнадцати), и именно в эти считаные минуты нужно успеть нанести на пленку все то, к чему готовились несколько дней, а может быть, и месяцы. В нашем случае мы вообще не имели права на ошибку – второй раз фейерверк уже не снять, это было бы просто невозможно, часть декораций должна была превратиться в головешки, второй дубль фейерверка возможен был только после полного восстановления сгоревшего. Потому такая нервотрепка, потому работало сразу шесть камер, потому порой – и ненормативная лексика. Но уж, извините, тут без этого никак. И наконец, волшебное слово: «Снято!», хотя снято ли? Экран покажет… Но вот тут важно расслабиться, извиниться, если кого обидел, обнять, приласкать, дать почувствовать всем, что мы – в одной лодке, нам друг без друга не выжить.

В кино, как правило, все наоборот: Масленица в феврале – плюс тринадцать градусов, а в марте нам Петренко у проруби снимать, а на улице минус семнадцать, да с ветерком, да с метелью. Вот тут-то и понимаешь, что такое – русский артист. Снимаю шляпу и низко кланяюсь. Ведь если бы один дубль, а тут три; вот тут и выясняется – кто чего стоит. Тут сразу и видно, команда работает, профессионалы или просто умно рассуждающие про кино кинолюбители. У меня – команда, я в это свято верю.

В середине фильма мы уехали снимать в павильоны в Прагу, была построена великолепная декорация, и так же великолепно она была обставлена. Многие спрашивают: а почему в Праге? Ответ прост – там дешевле, чем на «Мосфильме», а уж про мебель и реквизит говорить вообще не приходится. К сожалению, мы постепенно утратили профессионализм в этом.

Первым эпизодом, который нам надлежало снимать в Праге, был эпизод вальса. Мы очень мучились с Пашей Лебешевым: как снимать вальс так, как не снимали его раньше, и придумали (это было наше ноу-хау). Мы изобрели замечательный агрегат, прозванный в народе «Паша-мобиль» – это была платформа на роликах, а камера могла вращаться в любом направлении на платформе. Таким образом мы очень усложнили движение, оно было очень красивым, но самое главное, мы решили проблему фокуса, потому что актеры практически все время были на одном и том же расстоянии от объектива.

Вообще должен сказать, что работа знаменитой пражской студии «Баррандов» меня просто поразила. Все функционирует, каждый знает свое место. Мебель, реквизит, аппаратура в идеальном состоянии. И ни на одну просьбу я не слышал ответа: нет! Хотя справедливости ради надо заметить, что и у нас – мастера не перевелись. Одного из главных персонажей нашего фильма – машину «Сибирский цирюльник» – делали под Нижним Новгородом на военном предприятии, потерявшем заказы. Как говорится: не было счастья, да несчастье помогло. Все сотрудники завода (от директора до маляра), стосковавшиеся по работе, накинулись на нашу машину и с такой изумительной изобретательностью воплотили все наши фантазии и фантазии художника Володи Аронина, что даже он был изумлен. Но выполнить дизайн – этого мало, нужно было, чтобы все это работало, ездило, пилило, валило; и еще – не ломалось. И нижегородцы это сделали.

В Праге работа над фильмом уже вошла в свое русло, набрала свой ритм, силу. Актеры уже работали по-другому… Вообще один из методов подвести актеров к правильному решению – это дать им возможность высказаться до конца. Да, это занимает, конечно, больше времени. Но во-первых, это поддерживает атмосферу на площадке, а во-вторых, наполняет содержанием требуемый результат…

Вообще в такой огромной по масштабу картине, как «Сибирский цирюльник», очень трудно сохранять внимание ко всем деталям, а именно это и определяет качество работы с материалом. Не должно, не может быть ничего не важного, попадающего в кадр, будь то подлинная чашка или на несколько секунд появившийся персонаж…

Владимир Ильин – один из любимейших моих артистов. Самобытнейший человек! Роль его в картине совсем невелика, но с какой нежностью и любовью он к ней относился, как наполнил ее живой энергией, и именно этим сумел сделать так, что капитан Мокин стал одним из ярчайших и запоминающихся образов фильма.

А Женя Стеблов. Он как бы мой талисман. Мы дружим уже почти сорок лет и до сих пор от этой дружбы не устали. Чудный, нежный и удивительно тонкий артист. Плетет свою паутину, и не поймешь из чего.

А Леня Куравлев! Вы знаете, я даже боялся предлагать ему этот эпизод, настолько он мал и внешне незначителен. Но прав Константин Сергеевич Станиславский: нет маленьких ролей, есть маленькие артисты. Куравлев артист большой, очень большой. Потому и не боится ничего. Потому и пустоты в нем нет. Никогда.

А вот потрясающая английская актриса Элизабет Спрингс. Я увидел ее в фильме «Разум и чувства» и понял, какой должна быть в нашем фильме графиня. Мы даже сдвинули наш съемочный календарь, чтобы ее снимать. А она была у нас всего несколько часов, но что за дивные были это часы!

А изумительная Марина Неёлова! Как давно мы мечтали вместе работать, а встретились всего на несколько дней. Роль-то крошечная! Но как филигранно и с какой отдачей на этом микроскопическом пространстве она сумела создать такой яркий и узнаваемый образ этакой мамы-эгоистки, так и не понявшей, кто такой ее сын Андрей Толстой.

(Вообще съемочный период, и особенно на больших фильмах, для меня по крайней мере, порою походит на заключение, настолько ты изолирован от всего внешнего, посторонних общений. Поэтому на площадку ко мне приходили иногда дети и Таня. Но, честно говоря, имея такую возможность, я рад, что ребята были рядом, там, где это нужно. Они даже снимались. Надя в маленьком эпизоде. Тёма сыграл роль юнкера Бутурлина. А у Анны, по-моему, получилась очень серьезная роль, которая, как мне кажется, имеет очень важное значение для всей концепции фильма, и особенно для его финала.)

Про Олега Меньшикова я могу говорить бесконечно, но ограничусь только тем, что скажу: это один из самых крупных артистов нашего времени, и не только для нас, не только для России. Самое поразительное в нем – это то, что каждая его реакция абсолютно неожиданна. Мне интересно с ним работать уже потому, что я точно знаю, что мы не наткнемся на штамп, как это часто бывает.

И еще одно: нужно обладать огромным мужеством и верностью, чтобы десять лет ждать роли, знать, что тебе будет очень трудно почти в сорок лет играть двадцатилетнего мальчишку, и тем не менее сделать все, чтобы его играть.

А это люди, которых на экране вы не увидите:

Володя Аронин – потрясающий художник. Он почти незаметен, он появляется только там и только тогда, когда он нужен. Это удивительно совершенно: он как воздух, его не замечаешь, но без него не можешь.

Это знаменитый, талантливейший Рустам Ибрагимбеков, мой давний друг, мой соавтор, мы дружим с ним с юности и за последние десять лет вместе сделали и «Ургу», и «Утомленные солнцем», и «Сибирского цирюльника».

С замечательным композитором Эдуардом Артемьевым я снял почти все мои фильмы, за исключением «Очей черных». Он один из тех самых любимых друзей, которых можно не видеть годами, но всегда о них помнить.

А наш французский продюсер Мишель Сейду, который уже в четвертый раз рискует находить и находит деньги на наши фильмы.

И наконец, Леонид Верещагин – лучший, на мой взгляд, продюсер страны, единственный, между прочим, продюсер – лауреат двух Государственных премий России…

Юнкера – это, пожалуй, один из самых основных персонажей нашего фильма. Именно так! Этот коллективный образ должен был существовать в фильме как единое целое. Но не формально, а единое целое изнутри. Кто был в армии или военном училище, знает, что ту дружбу, те отношения симулировать невозможно. Они или есть, или их нет. Потому до начала съемок фильма по специальному распоряжению тогдашнего министра обороны генерала Родионова все молодые артисты, а было их ни много ни мало около пятидесяти человек, были отправлены в Костромское училище химической защиты, где провели три с половиной месяца, живя по юнкерскому уставу образца 1885 года. Причем без всяких поблажек, от звонка до звонка. За исключением специальных наук, они занимались всем тем, что входило в учебную программу того времени. Это был и Закон Божий, и фехтование, и танцы, и так называемый «подход к ручке», кодекс офицерской чести, и стрельба; короче, все то, что в результате из молодого юнкера делало настоящего русского офицера.

Честно говоря, мало кто верил, что этот эксперимент нам удастся. Все думали так: приедут артисты, дурака поваляют, потом уедут, будут изображать юнкеров. Но не тут-то было…

Ну уж вообще во что никто не верил – что и Меньшиков, и Ильин окажутся в казарме на это время с юнкерами вместе! Вот это как раз и называется – настоящие артисты, настоящая работа!

И вновь – строевая, по несколько часов, каждый день. И именно это позволило нашим ребятам-артистам пройти по Соборной площади не хуже, чем кремлевские курсанты. Убежден, не было бы этих трех месяцев Костромы – не возникло бы этой юнкерской выправки, юнкерской доблести и юнкерского братства.

На последнем этапе съемок мы снимали лагерь американских кадетов, снимали его в Португалии. Очень трудно кончать картину, сто восемьдесят шесть дней съемок, почти сто шестьдесят тысяч метров пленки, четыре страны, четыре времени года. В общем, целая жизнь…

Съемка как съемка, как каждый день, за одним только исключением: это был день последний – сто восемьдесят восьмой. Сцена осложнялась еще и тем, что в Португалии две недели, пока мы снимали, была жара, ни облачка, и все шло как по маслу. И вот надо же, именно в этот последний день небо над океаном заволокло серо-бурыми тучами. Местные жители предупредили, что надо снимать скорее, эти тучи – предвестники грозы, которая может идти целую неделю. И опять, как тогда на пруду, счет пошел на секунды. В эти минуты никто, включая меня, не думал о том, что это последний план фильма, не думал или не хотел об этом думать.

Я не хотел об этом думать, но я знал, что сейчас я произнесу в последний раз в фильме «Сибирский цирюльник» слово: «Мотор!» Между первым днем и сегодняшним лежала огромная картина, гигантский труд, полтора года жизни – моей, моей семьи, моих друзей; но самое странное, и только потом я это понял, что во время этого кадра я все время ощущал тягучее, томительное желание, чтобы ничто не заканчивалось, не кончалось. Не знаю почему, казалось бы, все устали, действительно устали, и слишком много было проблем, но само ощущение счастья от того, что ты создаешь мир, что ты что-то делаешь и это иногда получается и что за тобой стоят твои друзья, а на пленке может возникнуть жизнь тех, кого ты любишь и хочешь, чтобы их полюбили другие, совершенно поразительно порождало во мне желание, чтобы это длилось дальше.

Но все кончается. И нужно было сказать: стоп! И я его сказал. Наш марафон закончился. И как бы ни тяжело было одиночество каждого бегуна в отдельности и всех вместе на этой длинной дистанции, но самое главное произошло – мы добежали до своего зрителя. (XIV, 1)

(2000)

Вопрос: С премьеры «Сибирского цирюльника» прошло больше года. Фильм посмотрели почти все, кто хотел, отшумела критика, сказали свое слово зрители. Изменилось ли в результате публичного обсуждения авторское восприятие работы?

Пожалуй, нет. То, что мне в картине нравилось, продолжает нравиться; то, что получилось хуже, чем я хотел, таким и осталось.

Мало кто смотрел картину так, как я.

Одни нашли в ней то, чего там заведомо нет. Другие не нашли того, что хотели бы видеть. Были упреки, что я не изобразил голодных рабочих, не показал, как зреет революция.

Но я не стремился показать все.

Про русский бунт снял Прошкин, про рабочих – Панфилов, а я делал кино не об этом. Хотя кое-кто из критиков увидел точные вещи.

У меня были дичайшие проблемы с монтажом. Представьте себе: ты расписываешь фреску, выписываешь ухо, чувствуешь, что это гениально, а потом отходишь от стены и видишь, что оно больше головы!

Изменилось другое – статус фильма, который уже семнадцать месяцев не сходит с экранов, причем некоторые регионы по четвертому разу возобновляют лицензии на показ. На сегодняшний день мы побили все рекорды нынешнего проката.

Рекорды любят цифру. Как мне сообщили в «ТРИТЭ», «Цирюльник» собрал в России, не считая Москвы, чуть больше миллиона зрителей. В пересчете на весь мир это значит, что по самым оптимистическим расчетам картина не окупила собственного бюджета, не говоря о накладных расходах.

Я никогда не говорил, что мы вернем все сорок пять миллионов долларов, которые она стоила, но мы и не должны их возвращать. Если бы ее бюджетом располагали мы, она бы обошлась вдвое дешевле.

Но французский продюсер хотел потягаться с Голливудом. Я его не осуждаю, так как все эти траты производились из западной доли.

Мы отвечаем за наши десять миллионов и продолжаем выполнять наши договорные обязательства. (XV, 2)

(2000)

Ведущий: Я прочитал в некой газете, что есть еще некий авторский вариант картины – шестичасовой.

Его еще нет ни на кассетах, ни на экране. Этот вариант должен длиться четыре с половиной часа. Это три фильма по полтора часа, куда войдет все, что не вошло в картину: новые сюжеты, новые персонажи – все то, что было в сценарии.

Я очень надеюсь, что нам удастся договориться с нашим французским сопродюсером, и он разрешит нам это сделать.

Это вообще новый проект?

Видите ли, сценарий писался двенадцать лет назад… Писался он под Меньшикова, а генерала должен был играть Богатырев.

Вы двенадцать лет держали за ним эту роль?!

Держал.

А женская роль была написана для Мерил Стрип. И она читала сценарий, он ей понравился, но тогда провести двадцать шесть недель в СССР… Причем это не просто актриса приезжает, это приезжает целая «планета» с адвокатами… Мы не рискнули. Да и денег тогда найти было невозможно. Только «Оскар» открыл для нас возможность получать инвестиции с Запада.

Насчет Меньшикова… Я знаю, что есть люди, которые считают, что надо было взять более молодого актера. Я не согласен с этим, потому что нет сегодня артиста класса Меньшикова в этой категории. И насколько Мерил Стрип была бы сегодня в этой роли не очень к месту. Я чрезвычайно счастлив, что нам с Олегом эту роль удалось поднять, потому что всегда труднее играть более молодого, нежели возрастную роль.

Говорят, когда большое кино выходит на видео, то фильм теряет… Сейчас ваш фильм вышел на видео, что он потерял, а что приобрел?

Когда появились ворованные копии, у нас была договоренность с МВД и ФСБ, тогдашние руководители этих организаций вняли моей мольбе, и мы заключили такой неофициальный договор, что будем пресекать любую попытку пиратства этого фильма. И должен сказать, что нам это почти удалось. Они появлялись, эти копии, но настоящей копии, которая сразу появляется на «Горбушке», не было ни одной – копии, снятые с экрана, кое-как размноженные и так далее.

Хочу предупредить, что только та упаковка, в которой две видеокассеты, причем на одной из них лазерным способом нанесено изображение Меньшикова, а на другой – Джулии Ормонд, только эти кассеты легитимны. Они сделаны на «Лазер-видео», и должен сказать, я такого качества на видеопленке еще не видел…

Еще важно настоящее Dolby Stereo Surround. Тем, у кого есть домашний кинотеатр, я гарантирую, что вы услышите такой звук, как вы услышали бы в кинотеатре. Другой разговор, что все все-таки ограничены в картинке – широкий экран, большие массовки, пейзажи Сибири. Конечно, все это теряется. Но коль скоро надо было выпустить картину на видео, мы выбрали компанию, гарантирующую качество.

И я за это качество отвечаю. (VI, 4)

(2000)

Интервьюер: Интересно, удовлетворен ли перфекционист Михалков эффектом от «Сибирского цирюльника»?

Не то слово: я им потрясен!

Правда?!

Не веришь? Объясню.

Меня спас зритель.

Вспомни, сколько дерьма вылили на меня со всех сторон. Одни нашли у Михалкова президентские амбиции и рассматривали картину как рекламный ролик, другие обвиняли в русофильстве, третьи подозревали в заигрывании с иностранщиной…

Коллега Мотыль упрекал, будто я украл чужое название, кто-то говорил, что сценарный ход придуман не мною.

Чего только не плели!

Если все это умножилось бы на пустые залы, тогда перфекционисту Михалкову впору было бы стреляться. Но я с маниакальной убежденностью полагал, что люди должны услышать меня и поверить, что в «Цирюльнике» нет конъюнктуры и трехслойной политической игры.

А почему, собственно, Вам должны верить?

Потому что я не вчера на свет появился, и народ видел мои прежние фильмы, знал мои взгляды.

А еще потому, что «Цирюльника» я снимал, как песню пел. Мы наслаждались совместной работой. Все, вся группа! Поэтому был убежден: зрители примут картину. Неужели же я разучился чувствовать своего зрителя и не в силах сделать так, чтобы всколыхнулась его душа?

И ведь всколыхнулась!

Не спорю… Но помимо зрительского признания Вам наверняка нужна была и некая общественная оценка в виде «Пальмовой ветви» или «Серебряного медведя».

Даю слово: никогда перед началом работы над картиной не думал о том, на какие награды она может претендовать.

А после ее окончания?

«Цирюльник» дался нам так дорого, что я не мог им рисковать, ставить все в зависимость от политической, вкусовой или иной конъюнктуры.

Меня ведь звали в Каннский конкурс, но я не поехал. Мне это не-инте-рес-но! Наступает момент, когда нервное, потное ожидание решения жюри становится безразличным. Оценка критики или коллег не в состоянии ничего изменить в моем отношении к фильму. Дадут или не дадут – какое это теперь имеет для меня значение?

Я ведь побывал в роли председателя жюри и на Берлинском фестивале, и на Сан-Себастьянском и хорошо знаю закулисную кухню. У меня нет морального права подставлять «Цирюльника»… Картина – не мое личное дело, это коллективный труд, а вокруг фестивальных призов и наград слишком много случайностей и политики.

Повторяю, я выиграл главное: на съемках царила уди-ви-тель-ная атмосфера братства, о которой можно только мечтать. И второе: картину принял зритель.

Чего еще желать?..

А Вы часом не устали от «Цирюльника»?!

Абсолютно нет.

В картине есть свежесть и кислород, которые нам всем так сегодня необходимы. Иначе люди не смотрели бы фильм по пять-шесть раз.

Вы хотели смонтировать телеверсию картины. До этого дело не дошло? Почему?

Я все сделал, но не могу пока получить письменного согласия Джулии Ормонд и Ричарда Харриса (таковы условия их контрактов) на показ трех серий по российскому телевидению. Но телеверсия будет, никуда она не денется.

Другое дело, что ничего не нужно торопить, искусственно подгонять. Всему свое время…

Я не знаю, что было бы с картиной, появись она, когда мы ее задумали и написали сценарий.

Это в 1988 году?

Ну да. Тогда ведь Россия еще только входила в смутное время, не пережила всей глубины падения и не ощущала тяжести предстоящего опустошения.

«Цирюльник» потому и сработал, что появился вовремя.

И это не моя заслуга – вот, дескать, какой провидец. Нет, это Господь управил.

А такой фильм в самом деле ждали. Поэтому он и через два года продолжает собирать полные залы. Скажем, в Питере, в кинотеатре «Аврора», картина выдержала тысячу сеансов, администрация хотела снять ее с проката, а люди не дали… (II, 33а)

(2001)

Интервьюер: Когда вышел «Цирюльник», Вы говорили, что вынуждены были пожертвовать многими эпизодами и даже сюжетными линиями, но они все войдут в телевизионную авторскую версию. Вы отказались от этого замысла?

Нет, не отказался.

Сейчас работаем над тремя сериями по полтора часа для ОРТ. Это будет другое кино, это будет кинороман для домашнего чтения. Как книга, которую перелистываешь неспешно, страница за страницей.

А Вы не боитесь, что романное дыхание вашего сериала сорвут рекламные блоки, без которых не возможен никакой кинопоказ?

Сейчас, монтируя этот фильм, я уже думаю о том, где рекламные блоки могут встать безболезненно. Лучше уж я сам, чем потом кто-то бездумно это сделает за меня.

Злиться на телевидение бессмысленно, нужно учиться цивилизованному общению с ним.

Довольны ли Вы тем, как «Цирюльник» прошел в мировом прокате?

Начнем с того, что он уже двадцать семь месяцев идет в нашем прокате.

Двадцать семь месяцев! Неплохо, да?

Но после моей каннской пресс-конференции, где я высказался по поводу Косово, фильму перекрыли путь в Америку. Какие бы ни находили в нем недостатки, но если в России, не самой последней, смею думать, стране, его посмотрело вдвое больше людей, чем «Титаник», то, согласитесь, я вправе был рассчитывать, что в Америке на него пойдет хотя бы десятая часть из тех, кто плакал на «Титанике».

Но вот я приезжаю в Латинскую Америку, в Аргентину, и показываю там фильм. Один сеанс. Наблюдаю за зрительным залом. Смотрят… ну как в Туле. Смеются, где надо, плачут, где надо. После фильма – аплодисменты стоя.

Ко мне толпой кинулись дистрибьюторы: где, как, когда снята картина? Почему мы о ней не знаем? Продайте!

Я им объясняю, что не вправе лицензиями торговать. Обращайтесь к нашим партнерам-французам, они вложили больше денег. Приезжаю в Париж к своему продюсеру: «Слушай, аргентинцы готовы купить права на всю Латинскую Америку. Давай, продавай!» А он: «Давно проданы». Я: «Как?» А он: «Так!» Давно проданы! США перекупили лицензию, чтобы не показывать картину в Латинской Америке.

Ну и как ко всему этому относиться?

Абсолютно фантастическая история.

Вот. А почему?

Да потому, что русские мальчики поют Моцарта, а американский сержант – ну не знает он, кто такой Моцарт! Он замечательный, он совсем не хуже капитана Мокина, моего героя, которого я нежно люблю, но не слыхал он про Моцарта!..

По моей просьбе в Париже почти готовую картину показали Кевину Костнеру и его команде. В результате я получил шесть страниц убористого текста на компьютере и не поверил своим глазам… Нельзя ли, писали они, сделать американского сержанта не таким грубым? Нельзя ли, чтобы он все же знал Моцарта?.. Вот на таком уровне.

Это что, злой умысел?

Нет, это установка такая, убеждение: мы про кого угодно (и про себя) – что хотим, а про нас – не сметь! (Вспомните «Армагеддон»: русский космонавт в ушанке, пьяный…)

Но если уже вы такие свободные, то почему другим в этом праве отказываете? Я что, соотечественников пощадил? Генерала… за которого на меня ушат помоев вылили в прессе? Или героя, который поступает совсем не так, как велит присяга? Или маму его, которой на сына наплевать?

Я не собираюсь оправдываться тем, что и своих крепко приложил. Но я, поверьте, американских мальчишек, которые у меня в картине, люблю не меньше, чем русских юнкеров. Они просто другие. Не хуже и не лучше, просто другие.

Но что вы: ни-ни! Этого нельзя. (II, 35)

(2001)

Что бы ни писали о «Сибирском цирюльнике», народ идет на этот фильм уже тридцать месяцев.

Дело в том, что зритель соскучился по себе: не пьяному, не облеванному, не коррумпированному, не с проститутками, не омерзительно-брошенному, не мстящему, а по себе — по менталитету русских людей со своей историей, культурой, достоинством и так далее. (II, 36)

(2001)

Меня однажды спросили: «Вы для иностранцев сняли фильм „Сибирский цирюльник”?» Я ответил: «Да, я снял фильм для ста миллионов иностранцев, живущих в моей стране».

У меня есть мой зритель. Я этим счастлив, и это мне доказал «Сибирский цирюльник», который тридцать три месяца идет в прокате.

Такого еще просто не было.

Мне хотелось бы думать, что это связано исключительно с качеством картины. Но это не так. Люди истосковались по себе, по достоинству, по своим соотечественникам, пусть даже жившим сто лет назад, в которых, кроме ностальгии, существовало здоровое ощущение бытия, уважение к жизни в своей стране. Меня поразило, какое количество молодежи смотрело картину.

Я получал письма просто пронзительные: шестнадцатилетняя девочка, которая практически не знала советской власти, написала в письме: «Я мечтала уехать из России, но, посмотрев ваш фильм, я поняла, что у меня есть Родина».

Это серьезно. (I, 83)

(2002)

Вопрос: Не скажете, куда подевалась машина из картины «Сибирский цирюльник», которая лес рубила?

У нас была идея сделать из этой машины маленькие детские машинки. Но не сложилось. Машина была привезена в Прагу и, наверное, сгнила на пражской киностудии «Баррандов».

У нас не было средств вывезти ее оттуда. (I, 90)

(2003)

Я снимал «Сибирского цирюльника» не о том, какая Россия была, а о том, какой она должна быть.

В этом смысле картина программная.

Именно поэтому ее четыре года долбают критики, именно поэтому четыре года она не сходит с экрана. Она вошла в программу элитных военных учебных заведений. Она возбудила море эмоций.

Все это значит, что проблема – какой быть России – в настоящее время есть… (XII, 9)

(2009)

Вопрос: Когда появится долгожданный сериал «Сибирский цирюльник»? Вы обещали, что он выйдет на экраны еще четыре года назад?

Вы знаете, к сожалению, почти сразу, как только я объявил, что на телевидении выйдет сериал «Сибирский цирюльник», случилась техническая катастрофа.

Мы до сих пор и пока безуспешно пытаемся ее исправить. Будем надеяться, что у нас все получится. (XV, 41)

(2009)

Интервьюер: «Сибирский цирюльник» можно назвать качественным гламуром или это реалистичный фильм?

Нет, конечно! «Сибирский цирюльник» – не гламур!

А почему Вы так ставите вопрос: либо гламур, либо реалистичный фильм? Гламур – это определенные вкусовые приоритеты, которые лично мне претят. Мне гламур неинтересен. В «Сибирском цирюльнике» есть элемент лоска, офицерской бравады, молодечества. Там есть игра в офицерский шик. Там есть определенная температура и наслаждение от того, что ты носишь форму. От того, что ты такой!

Но это совсем не гламур. Это идеализация того времени, связанная с тем, что мы слышали о нем. (XV, 44)

«Отец», «Мама» (2003)

(2003)

Интервьюер: Смогли бы Вы снять эти фильмы двадцать лет назад?

Нет. Я думаю, что я не дозрел тогда. У меня не возникло бы такого желания, мысли поговорить с родителями и о них двадцать лет назад. Но я рад, что хоть сейчас меня Господь сподобил…

Был к тому же повод – столетие мамы и девяностолетие отца, слава богу, живого. А затем формальная необходимость снимать о них картину переросла в реальное желание узнать о них побольше самому. Все, что я знал про отца, когда стал с ним разговаривать, все это обрело совершенно невероятный эффект для меня.

Вы узнали много нового о родителях?

Не то что узнал…

Думаю, что довольно много для себя сумел сформулировать, понять, почему так, а не иначе. Очень многое из того, что связывает с матерью, не понимаешь, пока ты растешь. И только потом, со временем, ты понимаешь, кем ты стал и кем станут твои дети.

Думаю, что отец не сказал бы того, что говорил мне, любому журналисту, который бы не смог спросить того, что спрашивал я. Как, например, умещаются в одном человеке потрясающие детские стихи, детская психология с абсолютным отсутствием интереса к детям? А он сам – ребенок. И ощутить это, и рассказать мне было очень важно.

Одна журналистка мне сказала, что после просмотра фильма «Отец» по телевидению ночью бросилась звонить отцу в Киев, с которым не разговаривала двенадцать лет.

Вот это самая большая награда, если картина побуждает вспомнить о родителях… Или сравнить своих и чужих родителей, или себя сравнить. Это уже есть духовная работа.

Позвоните родителям… (I, 94)

«12» (2006) (2005)

Мы сняли часть эпизодов < «Утомленных солнцем – 2» > и готовимся продолжить съемки весной.

Пока будет идти подготовка, я надеюсь снять ремейк фильма «Двенадцать разгневанных мужчин» Сидни Люмета. Актерский состав уже подобран. Кроме меня в картине снимутся Олег Меньшиков, Валентин Гафт, Юрий Стоянов, Михаил Ефремов, Алексей Петренко, Александр Адабашьян и Сергей Гармаш.

По сюжету двенадцать присяжных должны решить судьбу другого человека, чеченца. Это попытка поговорить о сегодняшней России и выяснить, что с нами происходит.

Интервьюер: Это будет кино для проката или фестивалей? Для Вас вообще имеет значение касса фильма?

Мне, в общем-то, плевать и на фестивали, и на прокат. Я просто снимаю кино.

Касса, безусловно, имеет для меня значение. Но я тешу себя надеждой, что ее мне всегда обеспечит собственный зритель, который пока еще жив. (XV, 28)

(2006)

Это драматический детектив, я бы даже сказал, триллер, мы делаем эту картину вместе с Первым каналом, это наш совместный проект.

Главное в фильме: у каждого из этих людей есть своя правда, но правд много, а истина одна, вот поиск этой истины – основа нашей картины. (XV, 30)

(2006)

Интервьюер: Сережа Гармаш называл товарищество артистов, которые снимались в «Двенадцати разгневанных мужчинах», клубком друзей…

Да.

У них было время для репетиций, для того, чтобы коснуться друг друга руками, чтобы просто сидеть. Не его сцена, а он сидит. И возникает волшебство! Доверие друг к другу, отсутствие страха показаться некрасивым и стараться выглядеть лучше другого. Уходит зависть, уходит вся накипь, которая в сегодняшнем ритме существует. Люди должны все время ощущать то, что говорят…

Когда выходит эта картина?

Осенью, надеюсь.

Я сказал моему монтажеру, итальянцу: «У меня было все для того, чтобы снять хорошую картину. Если она не получится, то виноват будешь только ты!»

А с кем писали сценарий к этому фильму?

Есть два замечательных парня: Новотоцкий и Моисеенко. Они писали сценарий «Возвращения». Я очень долго искал людей с близким мне чувством юмора. Если ты можешь в течение рабочего дня четыре часа ржать по поводу какого-то полного бреда, накручивая его и продолжая фантазировать, – это дает ощущение братства, из которого выкристаллизовываются потом ситуации, сценарии…

Вообще, группа – это организм. И если в этот организм попадает человек, у которого другое чувство юмора или другая энергетика, то надолго он не задержится. (II, 53)

(2006)

Интервьюер: Когда планируете показать премьеру?

Думаю, выпустим картину ближе к Берлинскому фестивалю.

Рассчитываете попасть в конкурс?

Человек предполагает, а Бог располагает… Если кино получится достойное, почему не поучаствовать?

Готовы к параллелям с первоисточником Сидни Люмета?

Между нашими фильмами почти ничего общего.

Кроме названия?

Мы и его поменяем.

Сходство заключается лишь в фабуле: двенадцать присяжных должны вынести приговор, сначала они склоняются к одному решению, но все оказывается не так просто. Больше никаких совпадений в картинах нет.

Мы снимали кино не об американцах, а о нас. Думаю, что фильм нужен именно здесь и сейчас.

Накануне выборов?

Каких?

Парламентских, президентских. Вы же о Чечне рассказываете. Тема больная.

Полагаете, о ней надо вспоминать лишь перед выборами? Что за тупой журналистский бред?!

Довожу до вашего сведения, голубчик: в Чечне я провел замечательное, чудное время. Урус-Мартан или Хасавюрт для меня не абстрактные географические названия, а вполне конкретные места, в которых создавалась картина «Свой среди чужих, чужой среди своих».

Это в другой жизни было….

В какой другой?

Одна ветвь отцовского рода – выходцы из тех мест, с Северного Кавказа. Это тоже моя родина, сынок!

Тем не менее сейчас Вы предпочли снимать Чечню в Краснодарском крае.

Оформление документов на провоз оружия, которое требовалось для съемок картины, заняло бы слишком много времени, все растянулось бы еще на пару месяцев.

Значит, не соображения вашей личной безопасности явились главным аргументом против поездки в горячую точку?

Мы получили необходимые гарантии от полпреда Козака и главы Чечни Алханова. От экспедиции в республику отказались не из страха перед гипотетической угрозой, а из желания не усложнять съемочный процесс.

Но, например, премьеру фильма я намерен устроить в Чечне.

А говорите не политика.

Чем Грозный хуже той же Москвы, почему не показать там картину, рассказывающую о чеченском мальчике?

Я не выполняю ничьих заказов, а высказываю собственное отношение к конкретной проблеме…

Пока кино о последней войне, будь то поделки Александра Невзорова или картины Алексея Балабанова, сводилось к рассказу о наших героических парнях, рубящихся со злобным чеченцем. У Вас он подобреет?

Не хочу ничего заранее рассказывать, дождитесь премьеры.

Хотя бы жанр фильма определите.

Драма с элементами триллера и детектива.

Одно готов заявить определенно: я имел все – потрясающих актеров, ради съемок отказавшихся от прочих проектов (отпускал лишь на спектакли, где нет замен, да и то не более двух раз), замечательного оператора, классного камермена из Чехии, отличного звукооператора из Франции, великолепного сопродюсера, прекрасную аппаратуру.

Если картина не получится, это будет исключительно моя вина. (II, 54)

(2006)

Вопрос: Правда, что по «Двенадцати разгневанным мужчинам» Вы намерены поставить спектакль?

Правда.

Вам явно понравилась идея одной команды. В театральных «Мужчинах» актерский состав тоже будет совпадать с фильмом?

Да.

Значит, Вы сами выйдете на сцену. Представляю, какой будет лом… А у Вас есть время в театре играть?

Конечно, мы не можем играть каждый день, но тем дороже будет спектакль.

На Венецианском кинофестивале Вы будете представлять ретроспективу российского кино, а вот «Двенадцать разгневанных мужчин» в Венецию, к сожалению, не попадают…

Мы не могли успеть чисто физически. Съемки закончились в конце мая. Пройти весь постпродакшн за три месяца – значит гнать халтуру.

Когда фильм выйдет на экраны? И когда ждать спектакль?

Они параллельно должны выйти – примерно в феврале. Но я пока не зарекаюсь.

Кстати, Вы задумали антрепризный проект или будете работать на базе какого-нибудь репертуарного театра?

Нет, нет – чистая антреприза.

Вообще нам нужен большой спортзал. Например, баскетбольная площадка. Там мы и сыграем. (I, 124)

(2006)

Интервьюер: Как продвигаются дела со спектаклем «Двенадцать разгневанных мужчин»? Вы обещали и поставить, и сыграть…

Будет спектакль обязательно. Но мы хотим приурочить его аккурат к выходу картины.

Так она вроде бы должна была в феврале 2007-го выйти. Скоро совсем.

Нет, с февралем…

То есть картина могла быть готова уже сейчас. Но мы хотим выяснить, когда и каким образом ее лучше выпускать. Если мы идем с ней на какой-нибудь фестиваль, копию надо иметь за несколько дней до начала – меньше шансов, что украдут. И главное – сразу после фестиваля, как бы она там ни прошла, ее надо выпускать на экраны. Если в мае, например, она окажется в Канне, то июнь, июль – какой прокат?

Значит, откладывается до осени?

И хорошо. Меня это не беспокоит. Картина уже есть. И это – бомба.

Бомба?

Я счастлив, что именно этой картиной выхожу из семилетнего молчания. У меня накопилось что сказать… (I, 126)

(2007)

Интервьюер: …Путин? Для него кино?

Почему-то думал, ты вменяемый человек…

Да, я буду очень горд, если мою картину увидят, оценят наш президент и наше правительство, поскольку в конечном счете именно они кровно заинтересованы в улучшении жизни в стране, но для меня по-настоящему важно, чтобы картину посмотрели не только избранные, а максимальное количество людей.

Нам всем необходимо понять: человек есть не средство, а цель. Уяснить эту истину важно и сильным мира сего, и простым смертным. Пора научиться не болтать, а разговаривать, вспомнить, что в России понятие чести отстаивали ценой жизни, а стыд считался очищающим человека чувством…

Моя картина о персональной ответственности каждого за принятое им решение. Или за не принятое…

Надеюсь, люди поймут: жертвовать собою ради других чрезвычайно трудно, тем не менее это единственный путь к спасению. И речь ведь идет не о жизни или здоровье, совсем нет. Всего-то и надо: поступиться толикой привычного уюта и тепла, поделиться с близким или с дальним, а мы часто оказываемся не готовы. Это особенно актуально в наше гламурно-глянцевое время, когда основополагающим смыслом бытия стало достижение максимального комфорта.

Не должны главными ценностями быть лишь те, которые можно купить или потрогать руками. Об этом давно хотел сказать, и сегодня чрезвычайно счастлив, что Господь даровал мне шанс снять «12». В картине нет блеска, шика или постановочного масштаба, зато есть боль, которую я считал долгом донести до других. Пусть не все со мной согласятся, примут позицию, поймут ее, но хотя бы задумаются, и это будет много.

Вы ведь прежде уже обращались к «Двенадцати разгневанным мужчинам»?

Когда-то ставил в Щукинском училище спектакль по одноименной пьесе Роуза, делал инсценировку картины Люмета. Вышло забавно: из-за киносъемок во время учебного года, что в ту пору считалось серьезным нарушением дисциплины, меня выгнали из «Щуки», вымарали фамилию на афише, тем не менее ребята премьеру сыграли.

Говорят, получилось неплохо.

Но то действо не имеет почти ничего общего с картиной «12», которую даже нельзя считать классическим ремейком. По сути, совпадает лишь канва. Сходство можно найти в другом: сорок лет назад я делал спектакль по фильму, а теперь снимал по большей части театральных актеров. Я их всех очень люблю.

Хотя со многими работали впервые.

С Сергеем Маковецким, Романом Мадяновым, Виктором Вержбицким, Алексеем Горбуновым, Михаилом Ефремовым, Юрием Стояновым, Сергеем Арцибашевым.

Ни в ком из новобранцев не промахнулись?

Нет, все попадания в десятку! Добавьте к перечисленным Сергея Гармаша, Алексея Петренко, Валентина Гафта, Сергея Газарова. Двенадцатый заседатель – я.

Кстати, не отказался от идеи спустя время сыграть этим же составом спектакль «12». Скажем, на арене баскетбольного Дворца ЦСКА. Думаю, антреприза будет ломовая…

То, что актеры на картине подобрались театральные, помогало, мне не приходилось подолгу объяснять, что такое репетиции и как они важны. Иногда мы засиживались до четырех часов утра, люди, конечно, валились с ног, зато сколько находок обнаружилось в атмосфере коллективного творчества! Играли весело, азартно, импровизировали бесконечно, легко соглашаясь выходить за рамки образов, к которым привык зритель.

Случались по-человечески трогательные моменты. Валентин Гафт приезжал после вечернего спектакля, шел в съемочный павильон и оставлял букеты в моей машине, прося водителя: «Передай потом Сергеичу». Звезда, большой артист, как ребенок радовался нашей совместной работе. И я был счастлив от встречи с ним и со всеми остальными…

Отказники имелись?

Олег Меньшиков вышел из проекта за пару дней до начала съемок, хотя мы обо всем, кажется, договорились. Что-то его остановило. Такое бывает.

Крепко поругались?

Почему? Ты же видишь: Олег снимается в моей новой картине…

Конечно, я огорчился, да и ситуация возникла непростая, поскольку роль в «12» Меньшикову отводилась важная, ключевая. В принципе могу понять Олега, поскольку хорошо его знаю. Думаю, он пока внутренне не созрел к изменению привычного имиджа. Это штука опасная: когда-то все равно придется разрушать стереотипы, важно не пропустить момент.

С «12» же Бог управил так, что на место Олега пришел Сережа Маковецкий. Он как-то звонил мне, жаловался, что не снимаю его. Я нашел тогда отговорку и, честно говоря, почти сразу забыл разговор, поскольку, признаюсь, недооценивал Сергея. А тут заминка с Меньшиковым… Словом, теперь уже я позвонил Маковецкому и, не представляясь, спросил: «В Бога веруете?» Он не узнал мой голос: «Кто говорит?» Я продолжил: «Ответьте сначала на вопрос: в храм ходите?» Сергей ответил: «Да». Я продолжил: «Вас услышали». И только потом объяснил суть, сразу предупредив, что придется на время отказаться от других проектов и резко полысеть для роли. Маковецкий ни секунды не сомневался: «Я согласен».

Сережа сыграл блестяще! Считаю, сегодня он один из лучших в стране актеров…

Премьеру покажете в Грозном?

Если найдем зал с надлежащим звуком и экраном. Не хочу устраивать показательное шоу: мол, фильм о Чечне, поэтому и привезли. Мне про Грозный ничего рассказывать не надо, впервые я приехал туда в 1973 году, когда снимал картину «Свой среди чужих, чужой среди своих».

Венецию, надо полагать, Вы посетили позже?

В 1991 году получил «Золотого льва» за «Ургу». С тех пор в конкурсе там не участвовал, но прекрасно понимаю, сколь значимо участие в этом престижнейшем фестивале.

Олимпийский принцип ведь не про вашу честь. Вам мало быть одним из, непременно захотите стать первым.

Почему так решил?

Сами рассказывали о своем перфекционизме.

Брат, он заключается не в названии приза, а в качестве продукции! Да, я стараюсь добиваться абсолюта в каждой снятой сцене, смонтированном эпизоде. Ненавижу приблизительности и случайности, всегда ратую за профессионализм. В этом смысле я действительно перфекционист. Но не в наградах.

Михалков не может публично облажаться, уехать с конкурса с пустыми руками?

Опять с кем-то меня путаешь! Верно, не люблю проигрывать. А покажи, кому это нравится?

Тем не менее, повторяю, на фестиваль еду не за призами. Логика предельно прагматичная: для меня крайне важно, чтобы картину заметили, а Венеция – прекрасный трамплин для мирового проекта. Я не небожитель, творящий для вечности и не думающий о прозе жизни. Постоянно помню, что все средства, которые взял в долг на производство «12», придется возвращать. А ведь хотелось бы еще и какую-нибудь прибыль получить.

Ничего, что признаюсь в желании заработать, это не предосудительно?

Специально для любителей считать деньги в чужом кармане сообщаю: за «12» я не получил пока ни копейки. Ни как актер, ни как режиссер, ни как продюсер, ни как автор сценария. Ни е-ди-ной! Для меня важнее было рассчитаться с другими исполнителями. А сумма набежала приличная: за шестьдесят-то съемочных дней плюс репетиционный период! Артисты ведь все уважаемые, заслуженные…

Какой бюджет в итоге получился?

Пока не могу точно сказать, поскольку не все расходы сведены.

Неужели пришлось добавлять из тех полутора миллионов долларов, которые, по данным «Форбс», Вы заработали в прошлом году?

Опять двадцать пять! Откуда эти цифры берутся? Очередные фантазии на тему…

Хотя, строго говоря, при том количестве фильмов, которые я снял, и успехе, который они имели в стране и в мире, дом мне полагалось бы иметь хоть за пятнадцать миллионов долларов, хоть за двадцать. Заодно и годовой доход с семью нулями…

В этом смысле можно сказать: не там родился.

Впрочем, сегодня, повторяю, мои мысли заняты иным, не арифметическими подсчетами. К тому же, уверен, все и вовремя приходит лишь к тем, кто умеет ждать.

Вы научились?

Надеюсь, да. (II, 59)

(2007)

Интервьюер: Фильм «12» – о личной ответственности?

Абсолютно верно.

Очень счастлив, что сделал этот фильм. Вы правильно говорите – он именно об этом.

Пьесу американца Реджинальда Роуза «Двенадцать разгневанных мужчин» Вы ставили еще в студенческие годы в Щукинском училище. У Вас, похоже, давняя любовь к этому произведению.

Я не думал тогда о том, о чем думаю сейчас. Тогда мне была интересна метаморфоза, которая происходит с персонажами, вынужденными принимать решение.

Вообще рождение чего-то нового на глазах у зрителей – вещь очень терпкая, увлекательная. Мне этим нравилась пьеса. Но сейчас это не ремейк – потому что там история о том, как прекрасен и гуманен в Америке закон. Наш фильм совсем о другом.

Как шла работа над сценарием, который Вы писали втроем вместе с Владимиром Моисеенко и Александром Новотоцким? Как получилось, что в фильме «12» затронуто столько актуальных тем? Как будто Вы специально их собрали. Мол, поговорим об этой проблеме и вот об этой?

Да, именно так.

Я просто для себя выписал для начала на бумаге все важные моменты, больные вопросы. Публицистические какие-то вещи, разговоры, которые часто возникают практически у всех. Как сказал Маковецкий в фильме остальным присяжным: обвиняемый такой же человек, как и мы. Давайте сначала разберемся, что произошло, давайте поговорим. Не поболтаем, а поговорим. Русским людям важно хотя бы иногда не трепаться, а именно разговаривать. Тогда появляется нужное решение, философия жизни проясняется. Вся природа русская к этому располагает. Как Ключевский гениально писал: «Беспорывность русского пейзажа». Гениально абсолютно! Это не горы, не океан. Ровный, спокойный пейзаж рождает тягу к размышлениям.

У русского человека часто приятными разговорами все и ограничивается.

Точно. И в фильме есть слова об этом. О том, как часто у нас так все и происходит: пообсуждали, погорячились, а дальше ничего. Потрендели и разошлись. Ничего не можем довести до конца, потому и увязаем в своих проблемах.

Вы решились на рискованный шаг – у каждого персонажа фильма есть большой монолог. Для кино это очень смело.

А я вообще считаю, что это новаторская картина. Для меня по крайней мере.

И как актеры ни страдали, я не снял ни одного укрупнения в монологах, чтобы не иметь соблазна их вставить. Или будут слушать, как это в жизни бывает, на общем плане: когда человек ходит, говорит и его все слушают, потому что это волнует. Или не будут, тогда никакие крупные планы не помогут. Это риск огромный, но я на него шел.

В России всем понятно будет, о чем болит душа у персонажей «12». А за рубежом, как думаете, Вас поймут?

Честно сказать, в принципе, при всем моем огромном желании, чтобы в мире картину приняли хорошо, мне в тысячу крат важнее, чтобы «12» максимально много и долго смотрели дома, в России. Мне хотелось сделать фильм увлекательный и неожиданный для всех. Не то что я натужно морщу лоб, говоря какие-то умные вещи, мне важно, чтобы свой интерес нашли в нем и взрослые люди, и те, кто днюет и ночует в Интернете.

У нашей истории есть и повороты внезапные, и смешного хватает. Скучно не будет.

Чеченская тема, наверное, стоит на первом месте в вашем фильме. Может, по-вашему, художественное произведение каким-то образом повлиять на решение насущных вопросов?

Точно знаю одно: фильм должен заставить задуматься о том, что нельзя к этой сложной проблеме относиться как-то вообще, не дифференцируя.

О чем я хочу сказать?

Решить, допустим, иракскую проблему так, как ее пытаются решать, нереально. Потому что когда человек садится в самолет, сажает в него триста пассажиров и врезается в небоскреб, совершая таким образом чудовищный акт массового убийства, а его мать принимает поздравления за героический поступок сына и благодарит Аллаха за все, что случилось, – с этой женщиной решить вопрос путем ее экзекуции или расстрела невозможно. Нереально…

С чеченской проблемой то же самое. Привычным способом ее не решить. Путь один: надо сделать этих людей заинтересованными в том, чтобы Россия была нашей общей страной.

Русский офицер в вашем фильме воспитывает чеченского мальчика, взял его в свою семью. Наверное, не случайно зовут его дядя Володя?

Господь с Вами! Таких ассоциаций у меня и в мыслях не было.

Вот сейчас Вы на съемках «Утомленных солнцем – 2» столкнулись с разваленной нашей армией. Разве есть там такие идеальные офицеры, как в вашем фильме?

Есть. Они не идеальные, а настоящие.

И потом, где еще, как не в армии, искать такие понятия, как честь, долг? В гражданском нашем обществе честь отсутствует вообще как явление. В армии хотя бы есть эти два слова: «честь имею». По большому счету, тот персонаж, которого я играю, абсолютно железно выполняет то, что составляет смысл этих слов: «честь имею».

И он единственный персонаж, который в конце обретает имя, остальные ведь так и остаются безымянными.

Конечно. Потому что безликая масса равнодушна и бездеятельна. Имя есть у того, кто готов взять на себя личную ответственность.

Расскажите о двух чеченских мальчиках, которые сыграли подсудимого – в детстве и в настоящем времени.

Замечательные два братика Абти и Абди Магамаевы. Мама у них потрясающая. За несколько дней до съемок у них умер отец, я об этом потом уже узнал. По ней нельзя было догадаться – ни слезинки на глазах, такая же приветливая и ровная, как всегда. Очень внимательно и ревностно оберегала все обычаи, следила, чтобы все было точно. Героя в сценарии назвали Умарчик, она говорит – нет, неправильно. У нас звали бы Умарик. Я шел за ней просто след в след, прислушивался ко всем ее замечаниям. А мальчики ее танцуют в ансамбле. Когда мы закончили снимать последнюю сцену в Геленджике, был банкет. Старший, ему четырнадцать лет, подошел ко мне и говорит: «Я не знаю, какой получится фильм, но я хочу сказать Вам спасибо от всего чеченского народа».

Ксенофобия в нашем обществе – об этом тоже говорят герои фильма.

Наша картина очень русская. И патриотичная.

Но я уверен, что не может быть по-настоящему патриотичной картина, основанная на ксенофобии. Шовинизм и ксенофобия – это когда я люблю свое за счет других. Если утверждают: я лучше тебя. Эту тему я начал еще в «Урге», когда глазами русского шофера показывал совсем другой уклад жизни, непонятный для него мир.

Все иное, непривычное надо воспринимать с уважением, потому что так живут люди, это их выбор, их право.

Фильм предваряет эпиграф: «Не ищите бытового правдоподобия, ищите правду бытия». Как раз о правдоподобии я хотела бы спросить. В России – это известные цифры – всего 0,4 % оправдательных приговоров. Остальные – обвинительные.

Да. И в России не требуется единогласного решения суда присяжных – я это тоже знаю. Но так нужно для драматургии и для того, чтобы затеять большой диспут. Не только на экране, но и потом, после фильма. Я нутром своим чувствую, что эта картина очень важна для всех нас.

То есть Вы не будете очень огорчены, если в Венеции Вам не дадут приз?

Я буду огорчен, конечно. Но, так сказать, бытово огорчен. Получать призы очень приятно, не буду лукавить. Однако, по серьезному счету, никакие награды, независимо от того, получу я их или нет, не меняют моего отношения к этой работе.

Я уверен, что эта картина долгоиграющая. Мы ее делали душой, сердцем – не ради фестивалей, а для того, чтобы высказаться. Для меня принципиально важно, чтобы как можно больше людей ее посмотрело… (I, 127)

(2007)

Ведущий: Режиссер Никита Михалков, которого критики частенько обвиняют в самолюбовании и творческой нескромности, на этот раз удивил самого себя. Его фильм «12», получивший на Венецианском кинофестивале специальный приз, оказался «темной лошадкой», в которую не верил даже сам режиссер.

Жюри посмотрело этот фильм в последний конкурсный день. И случился переломный момент фестиваля, которого никто уже не ожидал. Чтобы соблюсти некоторые неписаные законы, «Золотого льва» нашему фильму дали с формулировкой: «За демонстрацию гуманизма и уникальную способность режиссера исследовать жизнь во всей ее сложности».

Но для меня стало открытием то, что чисто российская история о расследовании вины чеченского мальчишки, который убил своего приемного отца – российского офицера, найдет такой отклик в сердцах иностранных зрителей. (XV, 36)

(2007)

Интервьюер: «12» – картина камерная. Не боитесь, что привыкший к экшн-сценам зритель не сможет воспринять действие, в котором как бы не происходит ничего? Как Вы сами определяете жанр картины?

Я не даю серьезного определения жанра, в котором сделана картина. Скорее всего «12» – это психологический триллер.

Однако я точно знаю: если первые двадцать минут люди сидят в зале, значит, они досмотрят фильм до конца.

Этот фильм для Вас все-таки ремейк или нечто новое?

Картина Люмета «Двенадцать разгневанных мужчин» была лишь поводом для нашей истории… Если сравнивать эти две ленты, то они совершенно о разных вещах.

«12» – она более русская, для внутреннего пользования, и поэтому у меня нет больших надежд на то, что фильм будет глубоко понят и серьезно воспринят в мире. Особых иллюзий не питаю. «12» в большей степени понятна, ощутима и нужна нашему зрителю, чем какому-нибудь другому.

Но лично для меня эта картина очень важна, потому что мы в этой ленте сумели сказать столько по-настоящему волнующих вещей, что, если бы была альтернатива стать обладателем «Золотого льва» с любым фильмом, который получит эту награду, или остаться автором «12», я бы остался автором «12». Я считаю, что сегодня лента может оказаться очень и очень важной.

Убежден, что каждый, кто посмотрит эту картину, найдет в ней что-то свое, ценное именно для него. Это фильм для всех и про каждого.

В фильме Сидни Люмета мужской пол героев был предопределен тем, что в ту пору женщин не допускали в присяжные. Если ваш фильм претендует на полноту картины российского общества, почему в ней не нашлось места женщине?

Присутствие женщины крайне осложнило бы ситуацию. Я был бы вынужден стягивать драматургию к женскому персонажу. Либо должны были быть одни только женщины, это была бы совсем другая история, хотя и про то же самое.

Актеры рассказывали, что впервые столкнулись с тем, что кино снимали в логической последовательности, а не по сценам из разных частей истории.

Да, действительно. Это сделано для того, чтобы было последовательное развитие характеров. И мы достигли своей цели. Много диалогов было изменено в процессе репетиций. Вообще для меня сценарий – это лишь повод. Я очень ценю импровизацию и живое движение сюжета, когда актер проживает историю так, как если бы это случилось с ним. Все актеры в фильме «12» раскрыты по-новому. И каждому, как мне думается, хотелось получить опыт. Маковецкий даже пошел на определенные уступки в гриме. Но я не буду раскрывать всех секретов. Во всяком случае, не помню, чтобы в одном месте и в одно время было собрано такое количество звезд.

Такой звездный состав – ваша прихоть?

Я очень ценю, люблю и серьезно воспринимаю всех актеров, которые заняты в проекте «12». Я надеюсь, что это было обоюдным удовольствием – встретиться всем на съемочной площадке. Убежден в том, что по-настоящему интернациональным может стать только то, что по-настоящему глубоко и национально.

Наш актерский состав – люди разных национальностей и убеждений. И мне было важно, чтобы сама история отзывалась в каждом его личными переживаниями, мыслями, чувствами. В данном случае мы огромное количество времени тратили на то, чтобы сосуществовать в одном кадре. Я очень ценил, когда каждый из актеров привносил в роль то, что его волновало в истории своего характера.

Есть ли у «12» какой-то характерный аромат?

У картины аромат солнечной зимы за окном и спортзала внутри.

Работать над картиной было тяжело. Мы снимали по 12 часов, а потом еще репетировали, но иначе было нельзя. Другого метода просто нет. Мы должны были спокойно, ясно, скрупулезно разобрать все для того, чтобы сыграть то, что сыграли актеры.

Наверняка найдутся те, кто после просмотра фильма обвинит Вас в госзаказе…

Я никогда не снимал картины ради политики. Если они становились актуальными или кто-то видел в них политический заказ – это их видение, не более того. Вообще русский интеллигент – это человек, имеющий свою точку зрения по любому поводу. Я отношу себя к ним, хотя и не люблю слово «интеллигент». «12» – это мое видение того, что происходит с нашим обществом. И поэтому мне важно, чтобы фильм посмотрело как можно больше людей. (I, 128)

(2008)

Интервьюер: На днях о Вас распространился новый слух, связанный с фильмом «12». Говорят, есть проблемы с прокатом в США, потому что нарушены авторские права Сидни Люмета?..

Права на прокат картины «12» на территории Соединенных Штатов Америки приобрела крупнейшая компания Sony Classics. У нас подписан договор. Прокат начнется после «Оскара». Никаких проблем с этим нет. Но я не могу запретить людям выдавать желаемое за действительное.

Кто первый назвал ваш фильм ремейком и тем самым внес ненужную путаницу?

Я его ремейком не называл, но и не спорил, когда называли. А то еще скажут, что я украл все у Люмета и теперь тщательно это скрываю. Хотя у нас абсолютно разные картины – даже на уровне трактовки материала. Люмет рассказывает о фантастической мощи американской судебной системы. А я рассказываю о том, что при нашей судебной системе человека можно спасти только живым состраданием.

К «12» предъявляют много как идеологических, так и «технических» претензий. В частности: в фильме представлена судебная система, актуальная для Америки 1950-х и не соответствующая России 2007 года. В какой степени это Вас тревожило, когда Вы начинали съемки?

Ни в какой.

Возьмите картину «Гладиатор» и проанализируйте ее с точки зрения исторического соответствия реалиям Древнего Рима… Критики в юриспруденческом раже забыли прочесть начальные титры фильма «12». Там сказано: «Не следует искать здесь правду быта, попытайтесь ощутить истину бытия». Для меня единственно важен повод к разговору. А то, что этот повод и этот разговор для России 2007 года крайне актуальны, я думаю, никто оспаривать не решится.

«12» – больше чем фильм. Это мой, как теперь говорят, месседж, и если бы, чтобы высказаться, мне понадобилось усадить присяжных за стол в пижамах, я бы это сделал. «12» поняли люди, которые смотрели сердцем. Которые ощущают себя частью страны. Они увидели там главное – себя. Много ли у нас за последнее время вышло картин, про которые зрители в Интернете признавались бы, что этот фильм повлиял на их жизнь? Я сейчас не о художественном уровне говорю, а об уровне постановки вопросов. На одной руке хватит пальцев пересчитать. И надо отличаться не только отсутствием совести, но просто тупостью душевной, чтобы, не обсуждая толком саму работу, бесконечно трендеть, настоящий ли «Золотой лев», откуда столько «Золотых Орлов» и какие дураки сидят в Американской киноакадемии…

В фильме «12» есть точка, на которой подрываются даже те, кто до этого смотрел картину на одном дыхании. Когда ваш герой произносит: «Русский офицер бывшим…» – «не бывает» опущено, но угадывается – и роняет слезу. Я подозреваю, что на «дяде Николае» Вы просто сэкономили, у него должны были быть свои флешбэки, которые объяснили бы нам, что жизнь у него была непростая, отставка – вынужденная. Таким образом нас бы подвели к слезе через определенную историю…

В принципе вы правы, на Николае я экономил время, просто потому что не видел необходимости все это разъяснять. Мне кажется, и так очевидно, что он офицер, прошел Чечню, глубоко оскорблен и тем, что происходило там, и тем, что случилось в его собственной жизни. Когда выйдет четырехсерийный телефильм «12», конечно, это будет яснее. Но поразительно, что меня обвиняют и в том, что я слишком подробно все объясняю, и в том, что я чего-то недоговариваю. Видимо, неприязнь к моей личности застилает для некоторых людей все остальное.

Знаю зрителей, которым не понравилась назидательность финала, кого раздражает символическое присутствие воробья и иконки.

Воробей совершенно неожиданно прилетел ко мне на Иордане. Я там работал, правил сценарий. В ста километрах от места, где крестился Спаситель. Я понимаю, что опять подставляюсь, что найдутся люди, которые скажут, что все это – пошлая мистика, но другого объяснения нет. Мне нужен был воробышек как некое послание. Чтобы еще раз напомнить, что есть высшие силы, которые все видят. Если ты заметила, он вступает в дело только тогда, когда это необходимо.

Я сам знаю, что этот финал – точнее, эти финалы разрушают художественный уровень картины. Я это знаю. Мы об этом много говорили с моими соавторами Сашей Новотоцким и Володей Моисеенко. И все же решили оставить. Та девочка, которая пишет в Интернете, что она пришла в зал, набила рот попкорном, а жевать начала на улице – этой девочке еще кое-что надо объяснять в лоб. И ради нее, ради таких, как она, я готов пойти на понижение уровня. Хотя, на мой взгляд, многое утеряно и той аудиторией – образованной, начитанной, насмотренной, которая смеется над этими финалами и полагает их лишними… (I, 129)

(2010)

Интервьюер: В лице этих двенадцати присяжных, которые должны решить участь юного чеченца, обвиняемого в убийстве своего русского приемного отца, Вы показали срез нынешней России. И рассказали о ее бедах: антисемитизме, расизме, войне в Чечне…

Эти проблемы существуют во всем мире. Но о них не слишком любят говорить. Такое впечатление, что, когда начинаешь говорить на эти темы, нужно занимать совершенно однозначную и определенную позицию.

Я верю в эффективность диалога. Всегда можно найти общий язык. (XV, 46a)

(2010)

Да, я прекрасно знаю, что художественный уровень картины «12» был бы выше, если бы мы оставили недосказанность. Но просто мне очень хотелось… просто настала пора все договорить до конца, чтобы поняли те, кто не хочет понимать метафор.

Нравится вам, не нравится, но я хочу высказаться.

Интервьюер: Раньше эта потребность не была у Вас такой сильной. Почему она активизировалась именно в последние десять лет?

У меня не возникало этого желания, потому что общество жило своей жизнью, а мы жили своей. Но когда я увидел, что фуфло выдается за настоящее, когда одно подменяется другим…

Разве в советские годы было по-другому?..

Тогда решали за тебя, и это, в общем, устраивало. Ты был абсолютно уверен в том, что за человека, за которого ты голосуешь, проголосуют еще девяносто девять процентов населения. Ты понимал, что в Верховный Совет люди назначены, а не избраны…

А сейчас пришла пора, когда ты видишь, что, если ты не сделаешь что-то, это сделают другие и сделают совсем не так, как тебе хотелось бы.

«За нас все решено», «выберут без нас» – то же самое можно сказать и про нынешние выборы. Сегодня ведь тоже есть ощущение, что от тебя ничего не зависит…

Об этом фильм «12».

Что делает мой герой, когда понимает, что ему не достучаться? Он делает все сам. Я там говорю присяжным: «Ребята, вы чему радуетесь? Тому, что вы приняли классное решение и не посадите в тюрьму невиновного? Это хорошо. А дальше что? Он выйдет на улицу – и его сразу убьют». – «А что делать?» – «Надо посадить его в тюрьму, изолировать его, найти тех, кто убил его отца, посадить их – и тогда его можно выпустить». – «А кто всем этим будет заниматься?» – говорят очень добропорядочные люди…

И вдруг выясняется, что сострадание очень, так сказать, вымерено: я сострадаю ровно до той поры, пока это не приносит мне неудобств. А как только мне нужно подвинуться, отдать что-то, потратить время – все, хватит. (II, 64)

«Утомленные солнцем – 2» (2010) (2000)

Хочу сделать картину о Великой Отечественной. Полнометражную, большую, со всеми возможными спецэффектами.

Интервьюер: Новая эпопея «Освобождение» а-ля Юрий Озеров?

Нет, «Утомленные солнцем – 2». Четырнадцатилетняя девочка и война.

Надю снимать будете?

Обязательно.

И комдив Котов в картине появится?

Надеюсь. В штрафбате… Но о деталях рано пока говорить. Даже сценария еще нет.

А что есть?

Есть тяжелое погружение в материал.

Чем глубже я ухожу, тем сложнее вопросы, тем сильнее моя растерянность. Не понимаю, почему мы выиграли эту войну. То есть понимаю, что мы положили за победу двадцать восемь миллионов своих против семи миллионов немцев, но… Полтора десятка километров до Москвы – и ни одного нашего солдата! Гитлеровцы на мотоциклах доезжали до Сокола и разворачивались обратно, не в силах поверить, что Москву никто не охраняет. Одна винтовка на пятерых, а в атаку бежали все и ждали, пока убьют того, у кого оружие в руках.

Как это могло быть?

Ответы на трудные вопросы ищите у Виктора Астафьева!

У Астафьева, у других.

Я много сейчас читаю, много думаю. Благо время позволяет. Чем больше размышляю, тем крепче убеждение, что пришло время рассказать о войне так, как я ее понимаю. Рассказ будет очень тяжелым…

Хочу, чтобы те, кому сегодня пятнадцать и кто не видел «Звезду» и «Двух бойцов», знали, что не только рядовой Райан спасал мир от фашизма.

Когда начнете рассказывать?

Весной хочу встретиться со Стивеном Спилбергом, предложу ему стать продюсером картины. К лету должен быть закончен сценарий, а осенью рассчитываю начать съемки на натуре. Времени на раскачку нет – Надя очень быстро растет… (II, 33а)

(2001)

Интервьюер: О ваших новых проектах ходят самые невероятные слухи… Говорят, Вы будете снимать продолжение «Утомленных солнцем»…

Да, главное для меня сейчас – «Утомленные солнцем – 2».

Я действительно хочу эту картину снять. Хочу снять большую, я бы даже сказал, грандиозную по масштабам картину о войне. При том что в центре должна быть очень частная история.

Я с головой погрузился в военный материал – возможности совершенно невероятные! Остается только Бога молить, чтобы удалось поднять такой проект.

Кто из героев первых «Утомленных» будет действовать во вторых?

Кроме стариков, практически все: и Надя, и Маруся, и Митя, и Котов, и Кирик.

Я думаю, что как раз вот этот костяк может стать основой для невероятного сплетения судеб на фоне гигантской, страшной, абсолютно нечеловеческой войны.

Можете ли Вы, с вашим именем и вашим влиянием, найти российские, и только российские деньги на свой фильм о войне?

Очень хотел бы снять эту картину на наши деньги. Но боюсь, что техническое обеспечение в лучшем виде мы получим только на Западе.

Западные технические условия, собственно говоря, могут быть профинансированы и российскими деньгами.

Да.

И я попытаюсь убедить людей, имеющих такую возможность, в том, что фильм о Великой Отечественной войне, снятый на отечественные деньги, будет иметь совершенно другой вес в мире. (II, 35)

(2001)

Интервьюер: С продолжением «Утомленных солнцем» как дела?

Рассчитываю в этом году начать. Работаю над сценарием.

Комбрига Котова реанимируете?

Да, его по приказу Сталина решат вернуть из ГУЛАГа в армию, но к этому моменту Котов уже будет на фронте, куда попадает под чужой фамилией вместе с уголовниками из штрафбата. Искать Котова на передовую отправится Митя (Меньшиков). Герои встретятся…

Но все же главная линия фильма – Надя. Война через судьбу девочки.

Бюджет картины прикидывали?

Это костюмный фильм. Война, техника, оружие, массовки…

Бюджет будет зависеть от того, в какой степени в картине примет участие армия. Вопрос в том, поймут ли военные необходимость создания этого фильма. (I, 80)

(2001)

Мне бы хотелось снять картину, совершенно новую для себя – по масштабу, точке отсчета. Я хотел бы сделать фильм о войне, который будут смотреть молодые…

Это очень опасный путь – заранее думать, кто будет смотреть картину. Но я всегда делаю то, что меня лично волнует, в надежде, что это будет волновать и других. Меня сегодня волнует смена художественного языка. Это не значит, что я собираюсь снимать, изменяя себе, своему вкусу, чувству меры.

Нет, я собираюсь попытаться снять кино, в котором метод изложения не будет последовательно повествовательным. Ибо последовательно-повествовательно о войне рассказывать уже нельзя. Этот стиль себя изжил.

Как будет, я пока не знаю. Знаю только, что это – нечто собирательное. Как мозаика. Когда близко рассматриваешь, скажем, роспись Сикстинской капеллы, Троицкого храма в Троице-Сергиевой лавре, видишь крупно деталь. Ты не понимаешь, что тебя может впечатлить, как она написана. Только спустившись вниз, ты увидишь, что это, например, часть уха… (I, 84)

(2002)

Представьте хроникальные кадры безмятежного летнего утра довоенной Москвы. Полупустой автобус, политые улицы, солнце, блистающее в чисто вымытых витринах магазинов. Постепенно безмятежность эта нарушается слышными сначала издалека, потом все ближе и ближе душераздирающими криками. А затем окровавленные, изуродованные пальцы, судорожно зажав перо, разбрызгивая чернила и царапая бумагу, коряво выведут подпись под показаниями: КОТОВ.

Так должен начаться мой новый фильм… (II, 41)

(2002)

В этой картине было бы важно для меня провести через войну эту девочку, дочку комбрига Котова.

И это тем пронзительнее и сильнее, что девочка как бы не верит, что отец погиб, и он действительно не погиб; он где-то воюет. Он же убежден, что ее нету уже, но он все время к ней обращается, в самые тяжелые моменты своей жизни на фронте, так или иначе она все время перед ним возникает.

И вот эти – Вера, Надежда и Любовь, это движение их навстречу друг другу, и наконец их встреча…

В «Утомленных солнцем – 2» будет одна главная ситуация…

Вот Митя (Меньшиков) забирал Котова. Он его отвез и сдал. А в 1943-м году ему дают планшетку с генерал-лейтенантскими погонами, со всеми орденами, с партбилетом и с запиской от Сталина и говорят: ты его забирал, ты с ним знаком, давай отдай ему…

И начинается – то самое. Как только он их ему отдаст, в эту секунду он остается майором, а тот становится генерал-лейтенантом.

Поэтому он ему не отдает, пока…. А дальше вы узнаете из фильма, если Бог даст. (V, 8)

(2003)

Мы пишем сценарий.

На разных этапах привлекались разные люди. В основном я работал и продолжаю работать с Глебом Панфиловым, с Рудольфом Тюриным (замечательными сценаристами того поколения) и с Эдиком Володарским.

Надеюсь, к середине осени сценарий будет закончен, с тем чтобы зимой начать работать.

Почему же это не просто картина о войне, а продолжение «Утомленных солнцем»?

Я получал письма от людей, просивших о продолжении, но не хочу на них ссылаться… Просто мне кажется, что у нас есть абсолютно ясный гандикап перед другими идеями: выросшая актриса. Если актрисе было двадцать три, а теперь двадцать семь – разница на экране незначительная. Но нашей актрисе (Наде Михалковой) было шесть, а сегодня семнадцать, поэтому флешбэки, то есть возвращения в первый фильм, воспоминания должны действовать на зрителя, нам кажется, гораздо более мощно.

Вместе с тем мы понимаем абсолютно точно, что есть люди, которые не видели первый фильм. Поэтому второй должен быть самостоятельным произведением.

Почти все герои остаются теми же… и эта история, как навстречу друг другу движутся два человека – отец и дочь, которые получили информацию, что никого из них нет в живых.

Котов в лагере…

Его опустили – и он все подписал. И, в общем, для него было бы счастьем обнаружить, что никто из родных не выжил. А сам он, когда вставленным в его пальцы пером кривыми буквами подписывал показания, чтобы только скорее все кончилось, осознав затем случившееся, он как бы кончился.

И война для него стала «мать родна» – единственная возможность дальнейшего существования. На вопрос: «Котов, что ты будешь после войны делать?» – он отвечает: «Застрелюсь!» Котов не может себя представить в пиджаке, ходящим на работу, когда он сдал всех. Жену, тещу, всех. Всех…

Поэтому для Котова круг замкнулся, у него даже обнаруживаются признаки эпилепсии в виде припадков в какие-то моменты. Особенно когда вспоминается Надя, перед которой он себя чувствует более всех виноватым. Таким образом, внутренне, при всем ужасе, который ждет впереди, для него война – возможность осознанно пожить.

Лагерь разбомбили…

Котов с товарищем остаются в живых и оказываются на свободе. Вокруг – чудовищное, абсолютно чудовищное отступление. (Должен вам сказать, это зрелище должно быть реально чудовищным. Мы нашли фотографии: конные немцы, и от пыли на немцах противогазы, и на лошадях противогазы; зрелище абсолютно апокалиптическое… Это не отступление уже – паника.)

Котов попадает в эту мясорубку, его берут, он оказывается в штрафбате, и дальше начинается как бы одиссея Котова.

А Надя вместе с воспитанниками детского дома для детей врагов народа параллельно с этим движется по войне навстречу. (XI, 2)

(2003)

Ведущий: Каким будет Сталин в вашем фильме?

Его будет совсем немного там, но он ключевое значение будет иметь для героя. Тем более что те, кто видел первую часть «Утомленных солнцем», в контексте понимают, что отношения связывали их достаточно неформальные. Здесь он совсем небольшую роль играет, но «поворот» как раз заключается именно в память этих отношений.

Какой будет любовь в вашем фильме?

Оттаивающей…

То, что произошло с героями, конечно, может разрушить любого. Это будет огромное преодоление той стены, которая возникла, которую поставила между ними судьба.

И насколько они ее преодолеют, я пока еще не знаю.

Какой будет Россия в вашем фильме?

Ну, если бы я был туристом, я мог назвать ту или другую. Но у меня другой нету, какая есть – моя.

Моя! (V, 16)

(2003)

Интервьюер: А что происходит с вашим сценарием «Утомленные солнцем – 2»?

Надеюсь, что в конце января <2004 года> я закончу сценарий.

О близком завершении этого сценария Вы объявляете уже несколько лет. Почему так долго пишете?

Тут есть много разных причин.

Прежде всего, не могу работать в Москве, потому что постоянно что-то отвлекает. Но самая главная сложность заключается в том, что, куда бы я ни кинул свой взор, в какую бы книжку ни заглянул, все время возникает клише фильмов, которые уже были.

А мне бы хотелось обязательно сделать кино другое, найти новый язык, не оскорбляющий традиций военного кино. Если проследить наше движение по сценарию – и по характерам, и по фактологии, – то можно увидеть, как мучительно мы ищем.

Потому что самое сложное – найти тот единственный путь, который оставлял бы зрителю возможность для чувственного восприятия…

Бюджет «Утомленных солнцем – 2» будет еще больше, чем у «Сибирского цирюльника»?

Нет, не больше.

Мы бы и «Цирюльника» сняли дешевле, если бы наши западные продюсеры не пошли по пагубному пути продюсирования картины в России своими силами, оттуда. Если бы мы сами занимались менеджментом, «Сибирский цирюльник» стоил бы пятнадцать миллионов. А они везде платили втридорога. Они были наслышаны о том, как у нас бюджеты осваивают, не решились нам доверить и заплатили сорок три миллиона…

А в «Утомленных солнцем – 2» будет несколько очень серьезных, сложных, больших сцен – первое отступление, первый бой Котова, цитадель и баржа. И мне предстоит многому научиться, потому что есть вещи, которые я просто не знаю, как делаются.

Правда, не знаю.

Каким образом Вы собираетесь учиться?

Думаю, что найду кого-нибудь, может быть, даже Егора Кончаловского. Его «Антикиллер» – не близкое мне кино, я и Егорушке это сказал. Но он – мастер. Он научился делать то, чего я делать не умею и чему я должен учиться, чтобы свободно себя чувствовать в том, что называется спецэффекты.

И я буду с удовольствием учиться, мне это интересно.

Снова будете работать с французским продюсером?

Не знаю.

Если честно, я бы не хотел брать иностранных денег. Уж больно много они ставят условий. А потом, мне бы хотелось быть более свободным биологически. Потому что когда мы говорим об эпохе императора Александра III – это одно дело, а когда мы говорим о войне Великой Отечественной, там другая мера условности…

Какова ваша главная идеологическая задача?

Мне хочется сделать страстную и увлекательную картину. Где первые дни войны были бы показаны так, как я их представляю себе. Я читал очень много документальной литературы, не опубликованной раньше, и был поражен тем, с чем воевали наши люди, с какой машиной, с какой фантастической армией. Историк Кавад Раш пишет, что советские военные историки отняли победу у советского народа, показывая немцев идиотами и безмозглыми кретинами. А немцы были фантастической армией, достаточно вспомнить, что Европа пала – страна за страной – за пять дней…

И как советские солдаты их остановили и развернули обратно, что произошло?! А тут еще «ни шагу назад!», заградотряды, расстрелы… Я не могу объяснить этого, но я действительно живу этим уже три с половиной года.

И я понимаю, что она бесконечна, эта война… (I, 101)

(2004)

Интервьюер: Каких размеров кинофреску Вы собираетесь создать?

Четыре часа. Два по два.

Два фильма по два часа двумя отдельными выпусками?

Вот этого я пока не знаю. Может, два фильма будут запущены параллельно, а может, поочередно.

Вы определили для себя окончательно сроки съемок?

Хотел бы верить, что съемки начнутся в этом году. С тем чтобы в 2005-м, в юбилейный год Победы, фильм был выпущен. Не к 9 Мая, конечно, но к концу года.

Сколько времени Вам понадобится на съемки?

Недель двадцать.

Бюджет Вы уже представляете?

Я разговаривал про деньги, но никому пока ничем не обязан, и мне пока никто ничего не дал. Если мы делаем компьютерную графику здесь, то потребуется пятнадцать миллионов долларов, если там – двадцать.

По американским меркам для сложнопостановочного кино – это немного.

Совсем немного… (I, 103)

(2004)

К сентябрю я должен закончить сценарий фильма «Утомленные солнцем – 2», а затем начну съемки самого фильма. Картина должна выйти на российские экраны в год 60-летия нашей Победы.

Я уже говорил, что новая картина будет про войну, которую еще никто на экране не видел. Сначала такое нельзя было снимать из-за цензуры, а потом – по причине отсутствия средств.

Эта кинолента не для ветеранов, а для тех, кто мало знает о войне. (I, 108)

(2004)

Интервьюер: Кто помогал Вам работать над сценарием?

У нас была довольно большая компания: начинали мы с Рудиком Тюриным (покойным), потом над сценарием работал Глеб Панфилов. Мы перелопатили много материала, хроники посмотрели часов сорок… Тяжелая штука – выбираться из-под материала: с одной стороны, давит стереотип, с другой – фактология. Когда ты видишь эту хронику и думаешь, как же можно было эту войну выиграть, с этими неоснащенными, непонимающими, растерянными людьми, без командования (я имею в виду 1941 год) – это страшное ощущение.

Еще очень недолго работали с Эдиком Володарским. И наконец появились Володя Моисеенко и Саша Новотоцкий, которые писали сценарий «Возвращения» <Андрея Звягинцева>. Я нашел замечательных друзей, профессиональных, работать с которыми величайшее счастье. У меня так было с Рустамом Ибрагимбековым, с Александром Адабашьяном, это ощущение необязательности объяснений, когда понимание бежит впереди слов… Я счастлив, что мы нашли друг друга.

Это масштабный исторический проект, нужны батальные сцены. Картина должна быть очень дорогой?

В принципе, она должна стоить ровно столько, сколько стоил бы «Сибирский цирюльник», если бы он не субсидировался нашими французскими партнерами, которые безумное количество денег потратили впустую…

(Я хочу развеять сложившийся миф: картина «Сибирский цирюльник» стоила сорок три миллиона долларов, из них тридцать два миллиона – не русские деньги, а деньги наших западных партнеров. Один миллион дало Госкино; десять миллионов Черномырдин распорядился выдать из индийского долга, это внебюджетные деньги, из них мы один миллион двести тысяч заплатили в налог, миллион – МЧС, армии и МВД, сто тысяч потратили на реставрацию колокольни Ивана Великого, на которой за это нам разрешили снимать. Сами мы тогда могли бы снять картину за семнадцать миллионов долларов, но они потратили в два, почти в три раза больше.)

Картина «Утомленные солнцем – 2», включая все батальные сцены и компьютерную графику, будет стоить где-то между двадцатью и двадцатью двумя миллионами долларов (если мы хотим, чтобы это было качественно). Я очень рассчитываю на партнерство со стороны Германии, потому что в картине большое значение имеют немецкие персонажи, и я надеюсь, что Германия войдет в копродукцию с нами, и не деньгами даже, но технологией, техникой, костюмами и так далее. И в этом случае с нашей стороны стоимость картины будет двенадцать – пятнадцать миллионов долларов.

Самый успешный проект года «Ночной дозор» получил в прокате ошеломительную сумму – шестнадцать миллионов долларов, хотя половина из них доля кинотеатров. Вы рассчитываете, что ваш новый фильм вернет затраченные на него деньги?

Если бы я выпускал «Сибирского цирюльника» сегодня, я бы собрал двадцать девять миллионов. На момент его выхода в стране было всего тридцать шесть современных кинотеатров, а сегодня их более семисот.

Умные люди, которые вложились в строительство кинотеатров, понимали, с какой невероятной скоростью, как на дрожжах, будет расти кинопрокат в России. Если все будет благополучно, я тешу себя надеждой, что через два года количество кинотеатров вырастет до тысячи – тысячи двухсот, и картина, которая правильно прорекламирована, правильно позиционирована и правильно вышла (большим количеством копий), будет окупаться за два уик-энда.

Известно уже, кто будет участвовать в съемках фильма?

Актеры те же: Олег Меньшиков, надеюсь, Володя Ильин, Дапкунайте и выросшая Надя. Будет много молодых актеров. Я надеюсь, что будет сниматься Миша Ефремов.

Оператора пока не знаю. Паши Лебешева нет на свете, к сожалению. В этой картине, военной, нужно придумать изображение, потому что не должно быть то военное кино, документальное, к которому мы привыкли. И я не представляю себе цветной войны – Второй мировой. Я вел переговоры с великим оператором Витторио Стораро <трижды оскаровский лауреат за фильмы «Апокалипсис сегодня» Фрэнсиса Копполы, «Красные» Уоренна Битти, «Последний император» Бернардо Бертолуччи>, ему понравилась идея, но пока сценарий я ему не посылал. Я бы очень хотел найти оператора здесь, у нас в отечестве, но для того, чтобы снимать эту картину, ему придется подробно и довольно быстро учиться новым технологиям, которые существуют в мире.

(2005)

К моему величайшему счастью, мы наконец закончили работу над сценарием «Утомленные солнцем – 2», которым я занимался три с половиной года. И это была мучительная, порою отчаянная ситуация. Мне казалось, что замысел неосуществим, потому что материал меня просто придавил – его было так много.

А сегодня он уже лежит передо мной на столе. И, как мне кажется, мы достигли того, к чему стремились – сценарий приводит читающих в состояние шока. Он очень, на мой взгляд, цельный, увлекательный, что немаловажно. И еще он, как бы это сказать, взрослый, что ли?

Хотя я очень рассчитываю на молодого зрителя. (II, 46)

(2005)

Интервьюер: А не боитесь, что после всех этих сериалов – «Московская сага», «Штрафбат», «Дети Арбата» – народ подустал от военной темы? Тем более что к 60-летию Победы всех так перекормят этой тематикой, что зрители просто возненавидят и войну, и всех ветеранов заодно.

Согласен с вами.

Поэтому я и не тороплюсь с фильмом в этом году. (I, 114)

(2005)

Интервьюер: За то, что Вы до сих пор не приступили к давно обещанному продолжению «Утомленных солнцем», нужно благодарить общественную работу?

Не только.

Четыре мучительных года ушло на написание сценария, перелопачивание гигантского количества материалов, воспоминаний, хроники… С другой стороны, мне необходима была пауза, чтобы реформировать свой киноязык. Он ведь меняется с большой скоростью, а подражать кому-то я не хочу.

Мне нужно было переосмыслить то, что я вижу в современном кино, не предавая при этом своего почерка, чтобы понять, на каком языке нужно разговаривать с теми, до кого я хочу достучаться своим фильмом. Но при этом вовсе не лечь под тех, кому сейчас пятнадцать – семнадцать! Посмотрите, что снимают многие мои коллеги, исступленно делающие «свое» кино. Это невозможно смотреть современному человеку!

В каком состоянии сейчас проект?

Надеюсь, в этом году мне удастся снять несколько сцен, просто чтобы зафиксировать мою дочь Надю в ее сегодняшнем возрасте! Если это удастся, то весной будущего года мы начнем основные съемки.

Какой бюджет у картины?

Пока этого невозможно сказать.

Нам нужны немецкие партнеры с их технологиями, актерами, техникой, костюмами, оружием. Просчитать их участие пока трудно. Для того чтобы начать подготовительную работу без капитальных затрат по строительству декораций, нам нужно полтора миллиона долларов. А дальше – переговоры с французскими, итальянскими и, главное, немецкими партнерами определят, кто возьмет на себя какую часть матобеспечения картины, которая потом будет обсчитана как реальные деньги.

Как только спакетируем проект – бюджет «Утомленных солнцем – 2» будет объявлен.

Вам не обидно, что не мы открыли эту серию военных картин, а тот же Спилберг или Жан-Жак Анно во «Враге у ворот»? В результате мне с пеной у рта приходится доказывать своим заграничным сверстникам, что именно мы понесли самые страшные потери и победили фашизм. Безуспешно, между прочим, доказывать. Никто уже не помнит!

Ужасно обидно! Мы столько просрали всего, включая достоинство собственное, поэтому что уж там о заграничной молодежи говорить, если наша собственная ничего не помнит!

Зачем непременно было оживлять умерщвленных в первой части Котова и меньшиковского Митю?

У меня есть невероятное преимущество: я могу использовать кадры с семилетней Надей сейчас, когда ей восемнадцать. И потом, Шерлока Холмса тоже оживили, и Остапа Бендера. Если будет интересно смотреть, то какая разница?

Раскройте секрет: что спасло Котова от смерти в сталинских застенках?

В то время часто приходили извещения о расстрелах людей, которые на самом деле были живы. Так произошло и с ним. Лагерь, где его содержали, разбомбили в первые дни войны. Сбежав, он оказался в штрафбате. Человек без имени и звания. Никто из его семьи не знает, что он жив… (I, 116)

(2005)

Интервьюер: В одном из интервью Вы сказали, что, снимая продолжение «Утомленных солнцем», Вы будете стремиться избавиться от груза идеологии и постараетесь выработать новый взгляд на ситуацию войны. Расскажите поподробнее.

Извините, поподробнее сейчас не могу, с некоторых пор перестал отвечать на этот вопрос…

Сценарий написан.

Я хотел бы уже в этом году снять несколько кусков, связанных с Надей, с довоенным временем… Предстоит тяжелейшая работа, ведь дилогия «Утомленные солнцем – 2» – это две полнометражные картины: «Предстояние» и «Цитадель». С другой стороны, у меня руки чешутся, ведь я соскучился по режиссуре еще больше, чем по актерскому ремеслу.

И все же Вы уже как-то определили свою режиссерскую позицию?

Самое главное для меня, чтобы молодые люди от пятнадцати до двадцати пяти лет высидели в зале первые двадцать минут. Уверен: потом они уже сами не уйдут. Это те зрители, которые представляют, что такое война, по фильму Спилберга «Спасти рядового Райана». Они ни эстетически, ни патриотически, ни душевно не могут воспринять военные картины, которыми прославилось советское киноискусство.

Для них этого кино не существует.

Поэтому нужно создать некий образ происходящего, после которого человек, выходя из кинотеатра, вставая на эскалатор в метро, открывая дверь своей машины, просто возрадуется… что он живет, и слава тебе господи.

То есть через простые вещи – разговор о важном. Через очень простые вещи – об основополагающем. Как говорил Толстой: «Бытие только тогда и есть бытие, когда ему грозит небытие».

Когда собираетесь закончить съемки?

По идее картина должна быть готова в 2008 году, очень уж большой объем работы. (II, 48)

(2005)

Интервьюер: Как у Вас развивается ситуация с «Утомленными солнцем – 2»? Там все непросто, и сценарий тяжелый, судя по тому, как долго Вы его писали.

Тяжелый. Четыре года писали.

Вы хотели к съемкам и немцев привлечь – удалось с ними конкретно договориться?

Ну, в стадии пакетирования проект.

От немцев нам не столько деньги нужны, сколько технология, актеры, костюмы, оборудование, техника.

Была такая версия, что Вы специально не стали торопиться к 60-летию Победы, чтоб ваш голос не пропал в общем хоре.

Да… Но тут есть и меркантильный интерес. Вон, например, сто пятьдесят машин-полуторок сделали к параду Победы – мы надеемся снять их в нашем фильме.

Какая у Вас в этом фильме задача?

Это кино – попытка разобраться в том, почему мы выиграли эту войну…

Как это могло быть? Как получилось, что в результате гигантская, мощнейшая немецкая армия была разгромлена?

Я не верю в то, что без Божьего промысла была возможна такая победа. (II, 49)

(2006)

Вопрос: Вы на пару дней уезжали из Канн искать натуру. Для чего – для «Утомленных»?

Искать-то искал, только ничего не нашел.

В «Утомленных» есть морские сцены, но здесь снимать не получится. Больно синее море. А нам нужно свинцовое. Балтика. А может быть, и даже скорее – Азов.

Будет много детей в воде, это опасно.

Каких детей?

Там по сюжету немцы разбомбили баржу, на которой перевозили детей, и они тонут. В общем, вода должна быть достаточно теплая.

Какие планы по «Утомленным»?

Сейчас мы должны побыстрее снять «довоенную» Надю – это довольно большой эпизод. Зимой, надеюсь, закончим «12» и с весны влезаем в плотную работу.

Сколько она будет длиться?

Год.

Можно узнать, что будет дальше с комдивом Котовым?

Не-а…

Ну хоть что-нибудь, пожалуйста!

Хо-ро-шо! Все будет хорошо!.. Сердючка расскажет вам все остальное… (I, 124)

(2007)

Это очень большая картина. Очень тяжелая.

Вообще должен вам сказать, что я никогда не предполагал, что может так измениться представление о том, чему учили, когда ты погружаешься в историю Великой Отечественной войны. Я посмотрел около сорока часов хроник и прочитал огромное количество воспоминаний, не исторических исследований, а воспоминаний людей. Невозможно понять, как это происходило. Почему идет по лесу восемь человек, один отошел пописать, семеро прошли дальше, упала мина, и никого не осталось в живых? Почему именно он отошел? Почему он остался в живых? Или пятьдесят шесть ранений. У мальчика, молодого солдата, его выхаживали всем госпиталем восемь месяцев, через восемь месяцев он в новой форме едет на фронт и на глазах всего госпиталя в машину, в которой он едет, попадает снаряд, и он гибнет. Или человек, который бежит в атаку и в него попадает три осколка: один срезает на пилотке звезду, другой пряжку ремня, а третий каблук. Или человек, у которого осколок распорол живот, кожу, но не задел внутренние органы, и у него вывалились кишки, и он сорок километров в чемодане перед собой несет эти кишки. Всю требуху свою. И доносит в госпиталь. Причем он абсолютно здоров, он теряет кровь, но не так, как если бы это было внутреннее ранение. Он доходит. Почему? Почему судьба решала именно так? И в какой-то степени в фильме мы пытаемся на это ответить. И это очень увлекательно и очень сложно. Хотя вообще более-менее хорошо делать что-то сложно, а по уровню, я думаю, этот фильм должен быть помощнее, чем «Сибирский цирюльник». (XI, 3)

(2008)

Это очень личная история на фоне страшной войны.

Я отсмотрел шестьдесят часов материала хроник и прочел огромное количество литературы, особенно мемуаров. Чем больше я смотрел и читал, тем больше изумлялся, каким образом можно было выиграть эту войну?..

Немецкая армия – была великая армия, которая покоряла за считаные дни европейские страны. Она была потрясающе организована. Немецкую форму создавал знаменитый дизайнер Hugo Boss, и эта форма, как считают психологи, на тридцать процентов помогала психологически раздавливать население стран, куда фашисты входили. До сих пор Германия не отказалась от этой формы. Монокль у офицера – не очки, это часть формы. Хлыст – это часть формы, сапоги-бутылки – это часть формы, кожа – это часть формы.

Недаром в 1943 году в феврале в Красной армии было введено обмундирование, которое практически повторяло «правильную» форму Белой армии – золотые погоны, кожа, лампасы, пуговицы. Но когда я смотрел хроники 1941 года – это страшно. Тысячи людей, сдающихся в плен, и как они одеты! Я психологически понимал отношение к русскому солдату немецкого солдата, который был в полном порядке.

В нашей картине мы пытаемся все это дать понять, объяснить. Что победа была одержана не над слабым, глупым, пьяным врагом, а над лучшей армией в мире. И вот тогда заслуга русского солдата имеет действительно огромное значение.

Что осталось снять?

Несколько эпизодов: две недели в павильонах в Праге и четыре дня в Таганроге.

Пока снимаешь, чувствуешь себя как в подводной лодке – выход только через торпедный аппарат. А когда заканчиваешь, начинается страшная ломка. Оказываешься лишенным того, к чему привык за три года, а это ежедневная работа по восемнадцать часов.

Какая у Вас дальняя цель?

Два фильма и пятнадцать серий – там будут сцены, которые снимались специально для телевидения.

Мы хотим попытаться принять участие в восстановлении того, что называется «Большой стиль». То, чем занимались Сергей Бондарчук и Юрий Озеров. «Большой стиль» – это вершины, на которых воспитываются миллионы и которые необходимы для существования кинодержавы.

Пришло время конкурентной борьбы, когда должно выжить реальное сильное кино. (II, 60)

(2009)

Вопрос: У Кирика с Марусей в «Утомленных солнцем – 2» чей ребенок? Кирика или Мити?

Приходите в кино – узнаете! (XV, 41)

(2009)

Вопрос: На какой стадии работа?

Монтаж. И дней семнадцать съемок в Праге для компьютерной графики. Потом, Бог даст, за три дня снимем в Таганроге то, что не смогли осенью – детей в воде, – было холодно.

Кто из артистов потряс Вас?

А меня они все потрясают.

Толстоганова, которой Вы Дапкунайте заменили, справилась?

Толстоганова – большая актриса. Очень большая! (I, 136)

(2009)

Интервьюер: «Утомленные солнцем – 2» – тема глобальная… Однако многие видели проморолик в Сети и возбудились при виде фашистских танков, ползущих под алыми парусами. Стихи даже возникли глумливые про бронепарусную дивизию СС…

Судить о фильме по четырехминутному ролику – значит проявить глупость, тенденциозность и вдобавок звенящую безграмотность.

Военных консультантов много работало на картине?

Много. Целая бригада занималась сбором архивных материалов, мы просмотрели шестьдесят часов хроники – нашей, трофейной, американской, японской. Я прочитал тысячи страниц воспоминаний, писем, документов, в том числе ранее закрытых.

С первых дней войны на территории России фашистами совершались множественные акты психологической агрессии. Кавалеристы в чудовищно страшных противопыльных масках. Мало того, и лошади в таких же масках. Что чувствовал солдатик, который сидел в окопе и видел этих монстров? А над танками действительно были огромные красные полотнища со свастикой.

Какой в этом смысл? Они же замедляют ход.

Не так важна скорость, как психологическое давление. Немцы разыгрывали грандиозную постановку. Какой смысл сбрасывать на наши позиции пустые бочки с дырками? Но они издавали такой звук, когда летели, что люди в окопах сходили с ума от страха. А дырявые алюминиевые ложки с надписью: «Иван, иди домой, я скоро приду»? Они никого не убивали, но это унижение, это порабощение, попытка сломить дух человека. Что ты должен чувствовать, когда на тебя вместо бомбы с неба падает дырявая ложка: иди домой, козел бездарный… К тому же мы не снимали документальную картину. На экране – моя война. Война моих соавторов, актеров, оператора, всей нашей группы. Меня интересует психологическая правда характеров в предлагаемых обстоятельствах. Война – дело сугубо индивидуальное. Если в ней принимали участие сто миллионов человек, значит, было сто миллионов войн…

Когда-то во ВГИКе Вы сняли дипломную картину «Спокойный день в конце войны». По настроению там уже угадываются «Утомленные солнцем – 2». Почему Вас волнует военная тема?

Потому, наверное, что для единения нации в безбожной России требовались, к сожалению, великие катаклизмы, которые ставили страну на грань небытия… А это актуально всегда. Человек посмотрит нашу картину, выйдет из кинотеатра, купит мороженое и хорошо бы при этом подумал: «Какое счастье, что я могу купить мороженое и просто пойти домой…»

Вы действительно верите, что на войне Бог решает, кому жить, кому умереть? И нет глобальной несправедливости, ни роковой случайности?

Я верю абсолютно. Бог индивидуален, Он для всех и для каждого. Но это не «или – или», это «и – и». И Божий промысл, и боль за каждого погибшего солдата…

Меня удивляет, что фильм уже называют антисталинским. Там есть масштаб личности Сталина, есть осознание гигантской ответственности этого человека – все это по нынешним временам, скорее, повод обвинить режиссера в просталинской позиции.

По-моему, в фильме нет ни «про», ни «анти». Вычеркнуть Сталина из истории страны, из истории Великой Отечественной войны невозможно. Во многих воспоминаниях я читал: «Никогда, идя в атаку, мы не кричали: «За Родину, за Сталина!» Не сомневаюсь, что человек говорит правду. У них не кричали. А в четырех километрах от того места кричали.

Дела Сталина, его пробы, ошибки – это же не шутка. Все набело пишется, и в какой книге… Что стоит на кону – страна, народ. Сталин – трагическая, страшная фигура. Облеченная невероятной властью, тотально одинокая – иначе и быть не могло.

Я говорил однажды с президентом среднеазиатского государства из числа наших бывших республик. Мы встретились на чьем-то дне рождения, он выпил и сидел такой несчастный. Я ему сказал: «У меня ощущение, что Вы очень одинокий человек». Он ответил: «А как Вы думаете – вот передо мной лежит список людей, приговоренных судом к высшей мере. Я поставлю свою подпись, и их казнят. А у них есть родственники, дети, родители. Все эти люди будут меня ненавидеть. Добавятся еще сто-двести человек, которые когда-то обрадуются моей смерти…»

«Предстояние» выйдет в прокат ко Дню Победы?

Не знаю. Может быть, и в конце апреля – чтобы захватить длинные праздники.

Каким количеством копий?

Надеюсь, картина будет достойна того, чтобы напечатать пятьсот копий. Если не тысячу.

В августе на Фестивале российского искусства мэр Канн Бернар Брошан выразил надежду, что «Предстояние» будет представлено на следующем Каннском кинофоруме…

Это решать отборщикам.

Но как же тогда быть с прокатом? Ведь Каннам нужны первые показы.

Не совсем так. Канны берут в конкурс фильмы, которые вышли в прокат, но только в стране-производителе. То есть сначала «Предстояние» не смогут увидеть нигде, кроме России. Даже страны СНГ исключаются. Посмотрим, что скажут об этом наши дистрибьюторы.

Вы хотите «Золотую пальмовую ветвь»?

Какой же русский ее не хочет? Но дело не в этом. Канны – очень мощный рыночный стимул. А вообще, Господь сейчас наверху сидит, слушает наши расчеты и думает: ну считайте, считайте…

Мы сняли кино, теперь самое главное – довести его до ума без того усталого равнодушия, когда глаз замыливается и кажется: ну хватит уже, и так хорошо… (I, 140).

(2010)

Интервюьер: Очень многие спрашивают, как обстоят дела с «Утомленными солнцем – 2».

Я закончил снимать все Божьей милостью. Смонтирована первая часть. И я надеюсь, что мы покажем ее, даст Бог, в апреле и начнется прокат. И где-то в конце года – начале следующего выйдет вторая часть. Плюс к этому через какое-то время будет готово пятнадцать серий для телевидения. Но это не те серии, как бывает – что все, что не вошло в кино, вошло туда. Мы отдельно снимали сцены, огромные эпизоды специально для сериала.

Почему Вы разделили «Утомленные солнцем – 2» на две части? Не опасно ли это с точки зрения даже зрительского интереса?

Опасно, опасно.

Но, с другой стороны, когда мы погрузились в этот материал по-серьезному, когда я начитался вместе с коллегами, соавторами воспоминаний, писем, то стало понятно, что хочется сказать о большем. Вложить все в одну картину невозможно. Сделать картину в шесть часов длиной тоже невозможно. Работать только на сериал – не хочется, потому что другой масштаб. Поэтому собственно…

В принципе мы не первые в этом вопросе. Уже, скажем, успешная картина Тарантино – она шла именно так. Важно, чтобы в конце первой части люди захотели посмотреть вторую.

Вот это – самое главное. (V, 24)

(2010)

Интервьюер: О чем все-таки ваше кино по большому счету?

О войне: о героизме маршалов и солдат, о танках и самолетах, жизни и смерти, вере и надежде…

Но! Воевали тридцать миллионов человек, и было на самом деле тридцать миллионов войн. У каждого была своя война – со своими воспоминаниями, запахами, страхами, неожиданностями… И Божьим промыслом в результате…

История со спасением на мине – это реальный случай?

Жизнь бывает намного богаче, невероятно страшней и прекрасней, чем любой вымысел.

Скажем, черная пехота, о которой почти никто не знает… Ведь Сталин отдал распоряжение вооружить черенками мужчин, которые оказались на оккупированной территории! Пятнадцать тысяч человек были пущены в атаку на немцев с черенками от лопат! Немцы обалдели! И объяснение было чудовищное – вы что хотите, чтобы вернувшиеся фронтовики резали тех, кто остался? Логика чудовищная… Но это правда. Каждый эпизод картины рожден из реальных событий. Я пытаюсь понять психологию людей на войне… Вот Сталинград, лютая зима – и наши солдаты выкладывают бруствер из замерзших трупов… Из убитых солдат… Строить невозможно, материала нет… И к людям уже не относятся как к людям, а просто как к охранительным заграждениям от пуль… И это не зверство, а случай, когда война становится привычкой, частью жизни, когда понятия жизни и смерти смещаются…

Кстати, о морозах. Конечно, история не терпит сослагательного наклонения, но опять же… А что, если бы в 1941-м была такая зима, как сейчас? Восемь градусов тепла. Где бы немцы остановились? Как бы они прошли? Нам помогли эти страшные, невероятные морозы…

Вы изменились после этой работы?

Когда погружаешься в этот мир, появляется иной взгляд на то, что происходило. Понять быт войны вообще трудно. Ежесекундно жить в состоянии человека, которого могут убить. Это дает совершенно иное ощущение реальной действительности сегодня…

Вы предпочтете премьеру картины 9 Мая в Москве или показ ее в Каннах?

Вопрос актуальный. Мы сейчас уточняем регламент. Кажется, у нас есть шанс: картина не должна выйти за границей. Если мы покажем ее только здесь, то, возможно, она окажется в Каннах – если ее возьмут, конечно…

Но если это не так, то просто предложим посмотреть… (I, 142)

(2010)

Интервьюер: Есть информация, что первая часть «Утомленных солнцем – 2» будет открывать или закрывать Канны, а вторую часть покажут в Венеции?

В незавершенном виде мы демонстрировали картину дирекции Каннского фестиваля. Конечно, как люди вежливые, они сказали, что фильм им понравился. Но пока не обсуждалось ни открытие, ни закрытие, ни конкурс. Сказать откровенно, мне бы было важно показать картину в Каннах. Причем дело даже не в конкурсе. В свое время с этим фестивалем было связано много надежд. Сейчас я уже к нему поостыл, и меня интересует чисто прагматическая сторона вопроса. Картина приобретена компанией Wild Bunch, которая имеет права на прокат в мире, и, конечно же, им, может быть, даже больше, чем нам, нужно, чтобы картину посмотрели в Каннах, будь это гала– или какой-то специальный показ, где фильм посмотрят журналисты, деятели кино. Надеюсь, что все случится, а уж в каком виде – не принципиально.

О Венеции я впервые слышу от Вас. Я вообще никогда не готовил картины к фестивалям, в том числе и фильм «12» – к Венецианскому фестивалю. Притом что за год до этого приезжал Марко Мюллер и просил картину, но она была не готова. На следующий год мы ее дали. Не было никогда тайного умысла подготовить картину к какому-то фестивалю. Может быть, поэтому у меня достаточно много «нечаянных радостей» и наград фестивалей.

А показать дилогию в Каннах и Венеции – было бы красиво. Но уж как Бог даст. (XV, 45)

(2010)

Интервьюер: Ваш фильм называется «Утомленные солнцем – 2». Как правило, любой сиквел – заведомый расчет на аудиторию, на ее ожидания. И огромная опасность – обмануть эти ожидания…

Те двадцатилетние, которые придут на мой новый фильм, были маленькими детьми, когда выходили «Утомленные солнцем»…

Было бы заблуждением делать картину только в расчете на тех, кто смотрел первый фильм. Мы намеренно ушли от этого. Меня возбуждало другое: во флешбэках может оказаться та же девочка из «Утомленных солнцем», которая теперь тащит раненых. Это должно эмоционально влиять на зрителя.

А сидеть, бояться, что будут сравнивать с первым фильмом…

Вы не боитесь сделать хуже?

Нет.

Страх есть всегда, но перед проектом, а не перед прошлым. Страх не найти правильного пластического языка, ошибиться в расстановке акцентов. Многие считают, что каждую картину надо снимать как последнюю, а я считаю, что как первую! Все начинаешь сначала!

А бояться – не сделать бы хуже «Механического пианино»… Снял, выпустил и пошел дальше.

Вы сделали безумно сложную, многофигурную картину. Каково было еще и играть в ней главную роль?

Страшно, конечно, было, но глаза боятся, а руки делают. Куда деваться?

Ну, например, убить комдива Котова и сделать фильм о его дочери.

В этом случае пропало бы самое главное – невероятная, пронзающая связь и любовь двух людей, отца и дочери. Была бы просто какая-то санитарка, которая вспоминает отца, но в этом случае история потеряла бы для меня интерес. Интересна-то метафизика того, что Бог их спасает, чтобы в какой-то момент объединить.

Вообще, я только в одной моей картине сам снимался по доброй воле и с удовольствием. Это был «Свой среди чужих». Я ездил верхом, мы хулиганили, все нам было по фигу. А дальше я снимался уже по необходимости: актер заболел или не смог приехать – пришлось мне. В «Утомленных солнцем» я снимался только потому, что мне была нужна Надя. Мою роль лучше меня мог бы сыграть любой хороший артист – Гостюхин, например. Но он играл бы папу, а Надя играла бы дочку, не было бы абсолютного слияния, которое невозможно симулировать. Так что я должен был сыграть Котова и здесь. Без этого не было бы движения героев друг к другу! Надя не знает, где папа, но она убеждена – он жив. В финале картины это приведет их к некоей точке…

Почему на плакате вашего фильма, который еще никто не видел, написано, что он «великий»?

Я делаю картины, а другие люди их продают. Дистрибьюторы должны зарабатывать на моем фильме и делают это так, как считают правильным. Меня даже не спрашивают.

Я бы представлял узкомедицинский интерес, если бы сидел и придумывал, как бы назвать свой фильм «великим».

Это коммерция, это не я. (I, 143)

(2010)

Интервьюер: Семнадцатого апреля в Кремле пройдет премьера первой части долгожданного продолжения «Утомленных солнцем» – «Предстояние». Первоначально планировалось приурочить это событие ко Дню Победы. Но Вы решили сдвинуть премьеру на более ранний срок.

«Предстояние» заканчивается 1941 годом – тяжелейшим в истории Великой Отечественной войны, кровавым, трагическим, когда казалось, что фашистов не победить. Поэтому и представить картину мы решили в самом начале празднования 65-летия Победы.

Сейчас, за неделю до официальной премьеры, Вы можете сказать, что довольны результатом, или подождете первой реакции зрителя?

Не могу быть недовольным по одной простой причине: в сегодняшней действительности поднять такой проект от начала до конца – это подвиг. Говорю даже не про себя, а про людей, которые не бросили, не остановились. Ведь были и такие, кто не выдерживал, сходил с дистанции.

Уверен, на «Утомленных солнцем – 2» выковалась команда, которая сегодня может снять все, что угодно, преодолевая любые условия. Мы проделали адский труд, назад даже страшно оглядываться. Такие титанические усилия не могут оказаться бесплодными. Ну не должно быть так! Не должно!

Вы все время повторяете слова «адский», «смертельно», «титанический», «ужасающий»…

Этот фильм – целая веха в моей жизни. Пройдя через эти десять лет и осознав, что все позади, я вдруг почувствовал невероятное опустошение. Кажется, что такого сложного материала мне никогда не попадалось. Мы изучили невероятное количество хроник и архивных, закрытых для широкого доступа материалов. Работали в буквальном смысле на износ, без передышки. Все – без исключения. Уставали действительно смертельно и, что называется, валились с ног. Помню, как в один из вечеров меня, безумно вымотанного, везли в машине со съемок. Захотелось пить. Взял бутылку воды, открыл – и… уснул, пока подносил бутылку к губам! Проснулся уже оттого, что весь облился…

За время съемок бюджет фильма сильно увеличился?

Да нет, не скажу. К началу съемок мы планировали бюджет в тридцать пять миллионов долларов. Но работа над третьей частью и 15-серийным сериалом еще не закончена. В такого рода проектах заранее все предусмотреть невозможно. Запланируешь съемки на девять дней, а сидишь два месяца из-за неподходящей погоды. И каждый день идет дождь, каждый день… Тут ведь очень важен «терпёж». Ни в коем случае нельзя сказать: «Ах, идет дождь – значит, не поеду!» Господь тут же наказывает. Не едешь – выходит солнце. Только успел собраться – опять дождь. Так что каждый день группа выезжала на съемки ждать просветления, и каждый день мы платили гонорары. В итоге эпизод, который называется «Рига» – рига как амбар, – обошелся в огромные деньги, хотя, в общем, того не стоит.

Думаю, картина такого масштаба, с многотысячной массовкой, техникой, таким количеством спецэффектов, съемочных дней и пленки в Штатах стоила бы миллионов сто шестьдесят, а в Европе – миллионов сто двадцать. Можно было снять и дешевле – за счет актеров, за счет их удобств. Вагончики предоставлялись один на двоих-троих, а не каждому, еду горячую – только «генералитету», а не всей группе. Но я категорически против такой экономии. Чем больше ты даешь, тем больше права имеешь спросить.

Часто приходилось спрашивать?

Ситуаций, когда невозможно было обойтись без серьезных выводов или непечатных слов, было немало. Тут ведь не приходится никого жалеть. Бывал и сам не прав. Если человек считает себя оскорбленным несправедливо и может это доказать, ты извиняешься: «Прости, видишь, ситуация какая». А если он встает в третью позицию, мол, ах так? Я ухожу! Ну и уходи! У нас ведь не богадельня, мы сами были как на фронте. А на войне как на войне.

Как-то до конца и не верится, что эта многолетняя эпопея закончилась. Ведь как говорят: «Лезешь наверх – не оборачивайся!» Иначе до конца не дойти. Поэтому и осознаешь весь масштаб содеянного только на финише. После последнего дубля с Надей и собственной фразы: «Спасибо Надежде Михалковой. Съемки «Утомленных солнцем – 2» закончились» вдруг почувствовал такую пустоту…(II, 61)

(2010)

Интервьюер: Можно раскрыть какие-то подробности завтрашней премьеры в Кремле?

Пять с лишним тысяч зрителей. В фойе установлены экраны, на которых будет демонстрироваться полуторачасовая нарезка о фильме – making of, как это делалось. Премьера назначена на семнадцать ноль-ноль, но люди начнут собираться с трех – с половины четвертого, так что у них будет возможность это увидеть. К пяти часам по московскому времени «Утомленных солнцем – 2» уже посмотрят Дальний Восток, Хабаровск, Красноярск, Новосибирск… И по мере приближения часа московской премьеры на экранах появятся прямые включения из тех городов, где зрители уже выходят из кинотеатров. Наверху, в фойе бельэтажа, будет стилизована выгородка а-ля довоенный парк культуры, со скамейками, с «Рио-Ритой»…

Что касается страны, речь идет о премьерных показах?

Конечно. Прокат везде начнется с 22 апреля.

Какой экран в Кремлевском дворце?

Тридцатиметровый, привезенный из Италии.

Специально для «Утомленных»?

Специально для Кремля, но наш фильм будет первым, показанным на новой аппаратуре. Я прошел по всем углам зала – видно и слышно вроде бы везде хорошо.

Почему все-таки ГКД? Точнее, почему 17 апреля и ГКД, а не 9 Мая и Красная площадь?

Так решил Оргкомитет по празднованию 65-летия Победы. И я думаю, правильно. Все-таки устраивать премьеру «Предстояния» в День Победы… Эта часть фильма не заканчивается победой. Картина о том, через что пришлось пройти людям в первые месяцы войны. Победа будет впереди. В общем, решили показывать в рамках празднования, но в самом начале.

Съемочная группа прибудет на премьеру в полном составе?

Надеюсь. Хочется донести до зрителя наглядно, сколько людей должны отдавать время и силы, любовь и энергию, чтобы поднять такое кино. У нас только барабан финальных титров идет более шести минут.

Какие высокие гости ожидаются?

Истеблишмент, от дипломатического корпуса поступило много заявок, приедут наши коллеги, которые участвовали в работе над картиной, из Чехии, Франции…

А первые лица?

Премьер обещал быть, если успеет вернуться со Шпицбергена.

На какую кассу для «Утомленных» Вы рассчитываете?

Я ни на какую кассу не рассчитываю. Не в том смысле, что меня это не интересует. Просто есть проекты, которые сегодня не могут гарантировать возврата денег, однако должны делаться.

«Утомленные» относятся именно к этой категории? Да. Такие картины должны выходить, иначе мы потеряем «Большой стиль» в кинематографе. В России сейчас две тысячи кинотеатров. Когда их будет пять тысяч и билет будет стоить не больше двухсот рублей, такие проекты, как наш, смогут окупаться…

Не боитесь, что «сарафанное» радио будет передавать: фильм очень тяжелый, не ходи – наплачешься…

Но я же не могу сделать начало войны другим?..

Этой картины так долго ждали – я сам ее так долго ждал, мы делали ее в общей сложности почти десять лет… Тешу себя надеждой, что это не может быть впустую. Но я не загадываю. Мне дорого, что все члены съемочной группы готовы продолжить работу со мной на таких же крупных проектах. Что актеры, звезды не разбежались после съемок, проклиная день и час нашего знакомства… Молодой оператор Опельянц поднялся на этой картине на совершенно новый уровень, а маститый композитор Артемьев написал одну из лучших партитур для кино.

Мне все это дорого.

Значит, будут и следующие проекты с той же командой – может быть, более успешные, может быть, менее. Главное – нельзя останавливать процесс большого дыхания, «Большого стиля» в русском кино…

Когда зритель встречает картину, режиссер с ней прощается. Как Вам дается разлука?

Тяжело. Чувство опустошения пока сильное…

Но ведь Вы монтируете «Утомленные солнцем – 2: Цитадель». Полтора часа уже собрано.

Конечно. И все-таки заканчивается перезапись, понесли на кодирование, и ты понимаешь: все, по звуку точно ничего нельзя изменить. И сразу начинается: вот тут можно было лучше сделать и вот тут… Конечно, эти секунды пролетят – никто не заметит, но я-то знаю.

Почему очень веселый, жизнерадостный человек в последние годы снимает такое душевно надрывное кино?

Да воевали-то тоже веселые люди. Понимаешь, мы к нагнетанию ужасов не стремились. Мы хотели снять картину изнутри, глазами тех людей – из сорок первого. А не с высоты прошедших лет: ах, как это было страшно и невыносимо. Люди жили внутри войны.

Мне важно, чтобы зритель смотрел картину, не задумываясь: тяжело – не тяжело. Где-то зажмурился, где-то заплакал, но война идет – и жизнь идет. Зато когда он выйдет из кинозала – пусть глотнет воздуха и скажет: Господи, какое счастье, что все это не сейчас и не со мной! И еще очень важно, чтобы он сказал: Господи, как же мы можем забывать этих людей?! И совсем хорошо, если шевельнется мысль: а вот те мальчишки, чьи тела заметает снегом под Москвой, они за какие ценности воевали? За те, которыми я живу? А стоят ли мои ценности таких жертв?..

За один эффект, по-моему, можно ручаться. После такого фильма с абсолютной ясностью понимаешь, насколько ничтожны твои личные проблемы. Хотя три часа назад они казались глобальными и мучительными…

Вот! Это была моя задача. Если хотя бы десять процентов зрителей испытают подобное чувство, весь наш труд был не зря. Мы потеряли иммунитет к проблемам и принимаем за великие страдания полную чушь. И только когда жизнь, не дай бог, сильно бьет человека болезнью, катастрофой, представление о масштабах приходит в норму…

Неужели надо обязательно встать на край небытия, чтобы оценить всю прелесть ежедневного бытия?

Фильм снят в поразительном фокусе, и бросается в глаза необычайно укрупненная, подробная фактура человеческой кожи…

Это называется «гиперреализм». Не связанный с натурализмом: если ты обратила внимание, у нас и кровь, и оторванные конечности, и кишки наружу – все очень деликатно, без нажима, мы нигде не упиваемся кровищей. Страх войны – он не в количестве развороченных животов! Недаром бой снят в тумане: так еще страшнее для человека. Все стреляют, кто-то куда-то бежит, двигаются танки. Их не видно, только грохот в тумане, потом пулеметная очередь, кто-то упал рядом с тобой…

Вот это, на мой взгляд, настоящее пекло войны и настоящий ад войны. Никто ничего толком не понимает, но чья-то гибель все время рядом…

Почему в «Утомленных солнцем – 2» Вы показали героя Олега Меньшикова, Митю Арсентьева – теперь уже полковника НКГБ, – окончательным ничтожеством? Это деградация, которой Арсентьев не мог избежать?

С одной стороны, да. С другой – вы еще не видели вторую часть картины. Арсентьев – человек из Достоевского. Тот, кто кричит «Бога нет!» и ждет немедленного возмездия. Он ненавидит Котова и тем не менее сам выводит его из-под расстрела. Дело в том, что Котов – его единственный реальный противник. А если у тебя есть реальный противник – ты человек. Существование Котова делает Арсентьева человеком. В остальном Митя иссушен, выжжен изнутри. Там через всю картину будет бабочка летать, которую он в финале прихлопнет…

То, о чем в фильме 1994 года говорилось: «Выпить обиду по капельке, по глоточку»?

Именно. Более того, в «Цитадели» Арсентьев даст Котову возможность себя убить. Признается ему в том, в чем признаться невозможно, и отдаст оружие. И это тоже Достоевский. Если Котов в порыве ярости и ревности выпустит в него всю обойму, то куда денется после этого? Что ждет штрафника, который застрелил полковника?..

Арсентьев – из Достоевского, а к кому восходит генезис Котова? К Толстому?

Да, пожалуй. Толстой или Шолохов.

«Утомленные солнцем – 2» – очень личное кино. Из него многое можно узнать и понять про человека Никиту Михалкова. Например, едва ли не самая страшная сцена фильма вообще с кровопролитием не связана. Это рассыпаемые с немецких самолетов дырявые ложки и бессильный вой Котова – ему легче быть убитым, чем оплеванным… Вы явно относитесь к людям, для которых унижение гораздо страшнее боли.

Так и есть. Не спорю.

А хорошее ли это качество характера? Или иначе оно называется гордыней? Может, отсюда и слоган родился «Великое кино о великой войне»?..

Когда «Иронию судьбы – 2» объявили главным кинособытием года, никого не взволновало, действительно ли это так – по профессии, по мастерству? При этом я не думаю, что слоган про «главное кинособытие» сочинял лично Тимур Бекмамбетов. За рекламу отвечают не создатели продукта, а те, кто его реализует. Но в случае с Бекмамбетовым законы рынка принимаются во внимание, а в случае с Михалковым нет, и к этим двойным стандартам я давно привык.

Компания «ЦПШ» внесла гарантию – самую крупную за всю историю постсоветского кинематографа, и мы отдали им право продавать нашу картину. Это реально лучшие на сегодня прокатчики в стране. Сказать им: «Знаете, давайте не будем, как-то это нескромно…» На их месте я бы такого режиссера просто послал: иди, скромничай дома. Ты можешь встать возле плаката и кричать, что снял дерьмо, но теперь это наша продукция, и мы будем продавать ее так, как считаем нужным…

Пускай ревнители моей нравственности и охранители моей скромности поделят слова «великое кино» на всех, кто работал над картиной. Нигде не сказано «великое кино Никиты Михалкова». В общей сложности трудилось около полутора тысяч человек. И вклад каждого неоценим. Чем больше я смотрю картину, тем очевиднее понимаю, насколько гениально она смонтирована сербом Мичо Заецем. Смотришь в лаборатории, без звука – но ты слышишь музыку пластики, понимаешь все без слов, и тебе интересно. Фантастически дирижировал оркестром Сергей Скрипка, и замечательно свел музыку Геннадий Папин. Инженером перезаписи у нас был Винсент Арнарди – один из лучших профессионалов в мире. Режиссер по звуковым спецэффектам Павел Дариули буквально высох на нашей картине, разыскивая реальный звук «юн-керса» или реальный звук «ЗИСа». Причем последний я попросил заменить, потому что мне нужно было такое басовитое урчание, угрожающе спокойное, как у большого зверя. Паша мучился, спорил, но мне необходимо было это незначительное нарушение, чтобы сохранить эмоцию. Вообще мы перелопатили гору материалов, выверяли все досконально и шли на искажение деталей только ради единства целого. Я уже не говорю про всех тех, кто организовывал производство во главе с Леонидом Верещагиным… (I, 144)

(2010)

Убежден, такой войны, как в нашей картине, еще не было на экране. Нет, пушки, танки, самолеты мы видели десятки, если не сотни раз, но тут ведь очень важен взгляд, угол зрения, под которым ты смотришь на, казалось бы, хорошо известные факты. То, что у американцев называется point of view.

Мне трудно абстрагироваться и быть беспристрастным, я вовлечен в процесс, тем не менее готов утверждать – это не ряженая война, как во многих других фильмах. С чем бы сравнить? Как сосиски из сои. По вкусу похоже на мясо, и даже запах тот же, а по факту – сплошное надувательство. У нас все по-настоящему. Ручная работа…

Картина так мне дорога, что считаю ее для себя чем-то большим, чем просто кино. Подчеркиваю: это мое личное ощущение. (II, 65)

(2010)

Как говорил Пушкин, художественное произведение живет по тем законам, по которым оно сделано. Поэтому принципиально важно понимать, что это не документальная картина. Историографы, знатоки военных действий найдут большое количество неточностей. 27 августа 1941 года не могло случиться такое, чтобы ригу сожгли за то, что жители убили двух немцев. Просто в то время еще не было партизанского движения, карательные экспедиции против мирного населения начались позже. Но мы эту правду жизни обходим, потому что нам нужно это для фильма.

Самое главное – знать, какой исторический факт обходишь. Когда идешь на отступления сознательно, ты отвечаешь за это. Ужасно, когда люди совершают ошибки просто потому, что они не удосужились вникнуть в тему, не вошли в глубину. Ведь мог этот пожар случиться позже? Мог, не в 1941-м, а, например, через два года…

Мы строили зимние окопы из мерзлой земли. Я все время думал, как это будет выглядеть – переходы, сетка, настил. Спрашиваю консультанта, который прошел войну от начала до конца: «Если вы, допустим, строите укрепления в этом поле, вгрызаетесь в эту мерзлую землю, вы используете еще какие-то подручные материалы, например, разобранный старый дом? А если бы вы попали в заброшенный пионерский лагерь, из которого, как только началась война, всех эвакуировали, вы бы раздербанили этот лагерь?» Он: «Да, конечно, все бы унесли». Поэтому мы соорудили декорацию укрепрайона из остатков пионерского лагеря. Сетки кроватные, барабан, кто-то горн принес, кто-то мячик, тумбочки, спинку от кровати. В результате получилось нечто абсолютно фантастическое…

Мы построили мост через Клязьму, который по сценарию взрывается. Но так как на съемках по нему должна была пройти пятитысячная массовка и проехать танки, пришлось строить капитально, по-настоящему, по планам, сохранившимся с 1920–1930-х годов. Люди, которые жили в Гороховце и на другой стороне Клязьмы, с удовольствием стали мостом пользоваться – на рынок по нему ходили. И когда сооружение взорвали, они написали на меня «телегу», что я уничтожил их мост. А ведь специально соорудили его заранее, чтобы он простоял год и как следует «постарел» для съемок.

То же самое было с церковью: художник Аронин сделал ее так замечательно, что, когда входишь внутрь, понять, что это декорация, невозможно. Фрески, иконы, кадила – все настоящее. Только чтобы взорвать настоящую церковь, нужна тонна тротила, да и рука бы никогда не поднялась. А эта специально была построена так, чтобы взлетала на воздух очень красиво.

Что удивительно, дачники, которые отдыхали летом в Горбатове, сказали потом, что Михалков взорвал их церковь. Причем заявили даже, что ходили в нее на службу. Но она ведь не освященная, какая служба, это же просто декорация!..

Мне кажется, самое главное, чего мы добились, – избежали «кино имени Ван Дамма». Ушли от того, что напрашивается в такого рода боях: пум-пам, пуля попала и прочее. Я предложил сделать сцену сражения абсолютно невнятной – опираясь при этом на рассказы очевидцев. Поэтому мы пустили на площадку туман, из которого доносятся взрывы, грохот, видны вспышки. Благодаря этому получилось передать сумбур войны, отсутствие логики, весь кошмар, когда люди растерянны, когда все, чему их учили, оказывается бесполезным. Мы ничего не видим, не понимаем, что происходит, но осознаем, что это очень страшно. Главная задача – сделать туман не слишком густым, чтобы танкисты смогли увидеть массовку и вовремя остановиться. Это было опасно – существовала вероятность, что они пройдут по людям…

Самой сложной и затратной была сцена с ригой. Считайте: двадцать пять – тридцать единиц техники, четыреста комплектов немецкой формы. Массовка деревни – шестьсот человек в костюмах того времени. Шесть камер, каждый день работы которых стоит денег. Рига, которая построена в центре деревни и должна сгореть, а это огромный риск пожара, малейший ветерок – и уже на расстоянии ста метров от нее стоять было бы невозможно. После этого эпизода наших немцев, хотя они и находились на расстоянии семидесяти метров от пламени, пришлось мазать смягчающей антиожоговой мазью – обгорели. И на все эти съемки у нас была заложена одна неделя. А снимали три, потому что шли дожди. Это была пытка. Мы приезжали на площадку и ждали, пока закончится дождь. Четыре дня и четыре ночи продолжался ливень, дорогу размыло совсем. Проехать могли только «Уралы» и трактора, которые размесили глину так, что после них можно было ездить только на танке. И теперь умножьте запланированный недельный бюджет втрое…

Для съемок были на заказ сшиты пять тысяч костюмов. Мало того, Сережа Стручев, наш художник по костюмам, не знал, кого именно из массовки я буду снимать, кого поставлю поближе к камере. То есть принцип «этих оденем хорошо, а остальные хрен с ними, могут быть и в своем, главное – без бандан и джинсов» не срабатывал. Все люди были полностью облачены в костюмы того времени. Скажем, сцена эвакуации мирного населения по мосту – это же чемоданы, рюкзаки, вещмешки, сумочки, котомочки. Лошади, на телегах – стулья, шкафы, пианино. Весь багаж подбирался индивидуально, в зависимости от персонажа. Только в этом случае можно снимать тем методом, который использовал я: во время атаки запускал четырех операторов с камерами, чтобы они фиксировали все, что хотели…

С мостом произошел чудовищный форс-мажор. Дело в том, что мы должны были его взорвать. Он взрывался, но упорно не хотел загораться, тогда мы решили поджечь какие-то места с помощью пакли, снять нужные сцены, а потом прибавить огня на компьютере. Впрочем, мы все равно вызвали пять пожарных машин из гороховецкой пожарной части.

Видимо, пиротехники переложили горючего, а мост стоял целый год и был сухой как порох. Он как дал! Мы стали гасить – машины неисправны. Я звоню Шойгу, говорю: «Сергей, у меня катастрофа, стоят пять пожарных машин, и ни одна не работает. У меня мост горит, а его снимать надо!» Из пяти машин мы собрали одну работающую, кинули шланг в речку, и у нас, как в Петербурге, фонтан, потому что шланг оказался дырявый. Я звоню начальнику пожарной охраны Гороховца, объясняю ситуацию, говорю: «Ну а если загорится детский дом, дом престарелых, чем тушить?» Короче говоря, у меня на одной трубке этот начальник охраны, а на другой – Шойгу, я уже с ним разговариваю и о пожарном забыл совсем. Смотрю, у меня на другом телефоне соединение. Спрашиваю: «Кто это?» Он: «Это начальник пожарной охраны Гороховца, видимо, уже бывший».

У меня был один выход – успеть снять, пока мост горит. И вот тут мастерски сработала группа. Я на одном берегу, они – на другом, работают все шесть камер. Говорю по рации оператору: «Там, я вижу, женщины стоят. Пусть они бегут к мосту, снимай там. Лошадей надо запустить, чтобы они от огня начали беситься. Пусть Стычкин бежит туда, а Андрей его догоняет».

На съемочной площадке было трое моих приятелей, которые занимаются бизнесом, они такого не видели никогда. Вот это Господь дает! Мы сымпровизировали всю сцену…

Были и другие критические моменты. Когда снимали Надю в бассейне – как она не может выбраться из-под огромного полотнища Красного Креста, которое покрывало палубу. Смотрю в монитор и понимаю, что она действительно не может найти дырку в полотне, по глазам вижу. И мы ее просто вытаскивали.

Во время атаки, когда я залезал в траншею, влажный автомат выскользнул из рук и ударил меня по лицу. Еще бы немного, и в глаз. Мы продолжаем играть, и я чувствую, что кровь течет по гриму, по этой грязи. Дюжев прямо в кадре спрашивает: «Что с тобой?» Он думал, сейчас остановим съемку, а я ему – давай, давай. Потом мне заклеили рану специальным лаком, наложили грим, грязь, и мы продолжили снимать.

Ножом, которым я снимал погоны, отхватил себе часть подушечки пальца – а это ужасно кровоточащая штука. Опять же замазали грязью, надели напальчник и поехали дальше.

Во время съемок я перевернулся на квадроцикле, очень сильно ударил ребра. Боль такая, что дышать невозможно. А завтра снимать сцену, как мы с Меньшиковым выскакиваем из воронки. Говорю ему: «Давай я не буду сидеть на самом дне, иначе просто не вылезу, лучше присяду, а потом поднимусь и побегу».

В этой сцене нужно было бежать, падать и перекатываться… И вот первый дубль не получился, второй не получился. Третий дубль: мы выскакиваем, я бегу и слышу взрыв. Падаю, и фляжка на поясе попадает мне под ребра. Перекатился и вздохнуть не могу. Я весь спирт выпил у гримеров – такая была адская боль.

К этим сценам я готовился, репетировал, бегал в полной выкладке, в сапогах. Одно дело, когда ты в кроссовках бежишь по набережной. И совсем другое: вскочил-побежал-упал-перевернулся. Особенно если ты делаешь это не в спортивном костюме, а в кованых сапогах, когда на тебе телогрейка, куртка сверху, ремень, портупея с лопаткой, автомат, пистолет, фляжка.

Был момент, когда поджигали Дюжева, и я подсказывал, как ему надо двигаться. Вся телогрейка у него была пропитана соляркой. Нужно, когда он уже запылает, спрыгнуть с танка и побежать. А я, чтобы он не достался немцам живым, должен был его убить. Так вот, ни один настоящий немецкий автомат не выстрелил столько раз, сколько нужно. Вот такая старая техника: мне пришлось после двух выстрелов просто трясти автоматом, чтобы потом уже нарисовали на компьютере вспышки и вылетали пылающие гильзы.

За долгие четыре года съемок чего только не было – мы словно прошли свою войну, а победа – она одна на всех!

Фильм снимался в Праге, под Москвой (в Алабине), под Нижним Новгородом (в Горбатове и под Павловом), в Таганроге… В общей сложности съемки длились четыре года, но в течение этого времени мы еще написали, сняли, смонтировали и выпустили картину «12». «Чистых» съемок «Утомленных солнцем – 2» было около трех лет с перерывами из-за финансирования, все-таки бюджет картины тридцать семь миллионов евро. Рекордная цифра для постсоветского кино; и я хочу отметить, что это только наши, российские деньги, это национальный проект. Того же «Сибирского цирюльника», например, финансировали Россия, Франция, Англия.

Наша картина – патриотический блокбастер… (II, 66)

(2010)

Интервьюер: Уже в первые дни проката пошла информация о том, что «Предстояние» проходит при полупустых залах. Что Вы думаете о предварительных результатах?

Значит, это кино не для всех.

У нас случайно или намеренно сбита вкусовая планка. Институт развлечений опустил эту планку до минимума. В сознании молодого человека, смотрящего телевизор, сегодня культивируются только комфорт и удовольствия. Это, на мой взгляд, лишает его иммунитета и готовности к реальной жизни.

Вы когда-нибудь смотрели «Дом – 2», «Фабрику звезд»?

Мельком…

Вы видели хотя бы одну книжку на тумбочке у участников этого проекта? Хоть одну?

Я думаю, что книжек там и не могло быть.

Почему?

А зачем они там?

Ну вот, собственно, вам и ответ. Книжка не нужна. А людям, которым не нужна книжка, им и кино это не нужно. Им нужно совсем другое. Они это и получают.

Но я не считаю, что у фильма плохие результаты. Уже во второй день проката зрителей было на сорок процентов больше, чем в первый, а в третий – на сто процентов больше. Потом было довольно ровно. (I, 146)

(2010)

Интервьюер: В Интернете в связи с выходом фильма появился шквал сообщений, что показ фильма оказался на грани срыва. Вам не кажется, что у Вас не случилось контакта со зрителем? Прокат ведь не прошел успешно?

Я прокатом никогда не занимался. Это не моя профессия. И я никогда в это дело не лезу.

Фильм – это восемь лет работы большого количества людей. Не для славы, не для денег, не для рекламы. Просто так нужно. Говорят, кино конъюнктурное, для правительства. Ну что я буду объяснять?..

Говорят, есть ветераны, которые уходили с показа.

За сорок лет они получили свое кино.

Тогда кто этот зритель, который сегодня придет на ваше кино?

Я убежден, что это будет зритель, которому будет пятнадцать, шестнадцать, двадцать восемь лет, но он придет… (II, 68)

(2010)

Недостатки в «Утомленных солнцем – 2» я вижу.

Могу ли я себя упрекнуть в том, что был в чем-то нечестен по отношению к зрителю, к актеру, ко времени? Нет, не могу. То, что я показал, это то, во что я верю, и то, что я хотел сказать.

Удалось ли мне это сказать так, чтобы это было доступно всем? Нет, не удалось. Есть вещи, которые я, может быть, переделал бы. Есть вещи, которые не получились, которые стали куцые и которые, надеюсь, я исправлю в 15-серийном варианте.

Я достаточно трезво отношусь к своей картине.

Когда со мной ведут серьезный разговор, с наслаждением готов слушать любую точку зрения. Но когда тебя со всех сторон пытаются поднять на вилы – это как червяка насаживать на крючок. Он извивается и не хочет…

Так и я. (I, 149)

(2010)

Фильм, который закрывает трилогию «Утомленные солнцем», выйдет, даст Бог, весной под День Победы. Если «Предстояние» – это метафизика разрушения, то «Цитадель» – метафизика созидания.

Меня, разумеется, поймают на слове и опять начнут полоскать, но все равно скажу: только человека с мертвой душой сможет не взволновать «Цитадель». Дело не в мастерстве режиссуры и актерской игры, а в объемности трагедии и в энергии катарсиса.

В общем, родился хороший рекламный слоган: «Ты мертвый? – «Цитадель» не для тебя!» (XV, 46a)

(2011)

Интервьюер: Ваша картина «Утомленные солнцем – 2: «Цитадель» едет в Канны…

Да, это первый случай, когда одна и та же лента, только две ее разные части <в 2010 году в Каннах было «Предстояние»> приглашается на один и тот же фестиваль. (XV, 47)

(2011)

Интервьюер: Год назад премьеру «Предстояния» устраивали в Кремлевском дворце. Почему на сей раз с «Цитаделью» все скромнее?

Тогда было шестидесятипятилетие Победы, и наша премьера вписывалась в программу празднования. Повторять год спустя то же самое? Ну не было к этому логических предпосылок. Разве что из желания эпатировать или «надуть» картину. Был разговор про ГКД – давно. Потом он заглох, а я не стал к нему возвращаться.

Непопадание «Цитадели» в Канны вас огорчило?

Мы и не претендовали. В прошлом году этого очень хотела компания Wild Bunch, у нее права на мировой прокат «Утомленных солнцем – 2». В этом году мы сразу отдали им нашу версию «Цитадели» и сказали: «Если видите в этом необходимость – посылайте в Канны, не видите – не посылайте». Единственное, на чем мы настаивали – соглашаться только на участие в конкурсе, а не просто гала-показ. Но я думаю, это «too much» для любого фестиваля. Два года подряд один и тот же режиссер, скандальная картина…

Жаль, ведь в этом году жюри возглавляет ваш друг Роберт Де Ниро…

Да ладно! И Де Ниро ничего не гарантирует. С Каннским фестивалем я столько нахлебался… (I, 152)

(2011)

Интервьюер: В «Цитадели» есть много намеков на нынешнее время. Его Вы называете «время маленьких людей»?

Правильно! Вы абсолютно точно подметили! Там еще много чего можно прочесть, если работать.

Что такое Котов и Митя? Кто они, ненавидящие друг друга и спасающие все время? Эти два антипода на самом деле два сиамских близнеца. Один другого посадил, а потом спасает. У Котова нацеленный пистолет, и Митя провоцирует его, но он его не убивает. Относиться к этому по принципу: «Михалков совсем с ума сошел, что он снимает?» – это значит не иметь опыта чтения ни Достоевского, ни Лескова, ни Чехова.

Я не снял ни одной картины, в которой нет моего личного отношения через время, о котором я говорю, к тому, что происходит в данный момент. И в этом заключается мой фирменный знак. Можно спорить с моей точкой зрения, она может быть неудобной, не нравиться, но эта точка зрения есть. Вы мне покажите сегодня картину, в которой есть точка зрения.

Посмотревшие «Цитадель» – возвращаются к «Предстоянию». Там зашифрованы все ключи к «Цитадели», там специально сделана конструкция законченных глав. Если вы обратите внимание, то каждая история начинается с прекрасного тихого дня: ни войны, ни бомбежки, но мы видим, как все рядом, как все происходит. В России православные говорят: «Кто верит в случайности – не верит в Бога». И эта череда неслучайностей прямо на глазах у зрителя превращается в катастрофу.

Сколько издевались над заключительными кадрами «Предстояния» – сиськи… Но это же документальная история. Только на самом деле мальчик выжил. Ему было девятнадцать лет, он никогда не целовался, голую женщину не видел, и, умирая, он попросил, чтобы медсестра показала ему свои сиськи, она из сострадания сделала это, а он взял да и выжил. Они, кстати, потом поженились. А наш парень так ничего и не увидел – это образ, важнейший образ. Не через двадцатитысячные массовки, а через эту девочку и мальчика, который никогда не станет мужчиной… Только эта пара в разрушенном мире! И над этим стебаться? Стыдно! Они только доказывают свою абсолютную недееспособность – ни художественную, ни человеческую.

Вы меня спросили про отношение к критике? Я абсолютно спокоен. Потому что если на этом уровне обсуждать картину, то я предам тех, с кем работал, себя самого и картину, и тех зрителей, которые относятся к этому серьезно.

Если «Цитадель» говно, то что вы мне можете предложить? «Форсаж», «Пиратов», «Ёлки»?

Я сейчас говорю не про качество, я за него отвечаю, мы восемь лет делали картину, я лично за каждый кадр отвечаю. Я говорю о масштабе, о масштабе соединения «человек – комар – мышка». Это все подвергается стёбу, но они же ничего не видят.

Почитали хотя бы Льва Толстого, которого эта тема интересовала: «Какой идиот?! С деревом разговаривает! Вместо того чтобы говорить со мной, он с деревом разговаривает». Это значит вообще не понимать художественного образа.

Да в тысячу раз интереснее с деревом разговаривать, даже с поленом, чем с тобой – дураком! (XV, 51)

«Солнечный удар» (2014) (2006)

История случайной встречи мужчины и женщины поражает своей простотой и пронзительностью. Всего чуть больше десяти страниц, но по накалу эмоций это непревзойденное произведение.

Я давно мечтал экранизировать «Солнечный удар». Но по ряду обстоятельств это не получалось, сейчас я чувствую, что все сходится. Думаю, «Солнечный удар» можно будет снять или в вынужденных паузах во время съемок «Утомленных солнцем – 2», или уже после завершения работы над дилогией.

Я очень надеюсь, что на этот раз ничто не помешает мне осуществить задуманное. (XV, 32)

(2009)

Вопрос: А не замахнуться ли Вам нынешним летом на Бунина, как собирались? Чего зря простаивать?

Этот проект я пока, что называется, вынашиваю. Спасибо, что поддерживаете мою идею. (XV, 41)

(2009)

Интервьюер: Как Вам удается совмещать в голове «Утомленных солнцем – 2» и «Солнечный удар»?

Это единственное спасение – от горечи, что все закончилось. Надо сразу затевать новую работу.

Какая стадия работы над «Ударом»?

Начитываем материал и выбираем натуру.

Здесь же вокруг Щепачихи? На Оке?

Да. У Бунина действие происходит в маленьком волжском городке. Волжский, приокский – какая разница?

Все, что снимал Михалков в последние годы, как-то не давало повода думать, что Вас способна заинтересовать камерная любовная история…

Это не любовная история. Точнее, не только она. И «камерность» здесь обманчивая. «Солнечный удар» – это история гибели русского мира…

Я шел к «Солнечному удару» тридцать пять лет. Даже переписывал рассказ Бунина от руки, чтобы понять, каким образом творится такое чудо. Обыкновенные слова, знаки препинания, русские буквы – но как это читается, в каком балансе все находится… Бунин не смог бы так написать, не пережив чего-то подобного сам. «Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет», – из-за вроде бы мимолетного ночного приключения. Это очень серьезно. Но если бы я не придумал концепцию, которая станет основой «Солнечного удара», то и сегодня не начал бы работать. Концепция, на мой взгляд, очень волнующая.

Да, помню, Вы говорили: «История гибели русского мира». А что такое в вашем понимании русский мир?

Все. Запахи, цвет заката, марево пыльное от едущих дрожек, паровозные гудки, звук падающей шишки, всплеск рыбы, звук крыльев утки, взлетающей с воды… Это может быть где угодно, рыба плещется и в Рейне тоже, но вместе с укладом – с мундирами, лаптями, запахом седельной кожи или солений на рынке… Плюс Божественная литургия, Чайковский, Шаляпин… Весь этот русский мир был затем утоплен…

Меня интересует не столько ночь, проведенная мужчиной и женщиной, сколько его день без нее. День в маленьком городке – что он видит через призму своей переполненности незнакомкой. Мир вокруг его раздражает, а на самом деле этот мир прекрасен.

То есть это будет двойной плач? Героя – по утраченной женщине, и Михалкова – по потерянной России?

Нет, он не оплакивает женщину. Он, прости меня, сыт. Удовлетворен. Легко согласился, чтобы она уехала одна. Отпустил, не хватался за поручни парохода. Нормальный мужик, офицер, получил все, что хотел… Какие вопросы? Прекрасная женщина, красавица, умница… Уехала – и слава богу! Теперь надо провести время до вечера. Ну-ка, что тут у нас?.. И вдруг выяснилось, что день никак не заполняется. Но плача никакого нет. Он заплакал, как пишет Бунин, во сне пьяными слезами, но – бог его знает, отчего.

А вот когда их будут топить…

Белых офицеров? Все понятно.

Поверь, что понятно не все… (I, 140)

(2010)

Интервьюер: После «Утомленных солнцем – 2» Вы хотите экранизировать рассказ Бунина «Солнечный удар» о мимолетной любви поручика и прекрасной незнакомки.

Я эту идею много лет вынашивал. И только благодаря моим обрамлениям этого рассказа…

Но нет, я не могу рассказать… Еще рано.

Так Вы же где-то проговорились о своей идее. Поручик станет белым офицером. И погибая где-то там же, на Волге, вспомнит тот солнечный день и ту женщину…

Ну тогда скажу.

Да, это будет фильм о гибели русского мира как такового! С базарами, экипажами, половыми, кучерами, пыльными дорогами, колокольным звоном, солнечным светом. Этот русский мир раздражал многих пылью, тупостью, мухами. А потом он исчез, и возникла пауза, которую заполнили сначала шакалы, а потом мыши.

Удивительное дело: бунинский рассказ называется «Солнечный удар», но начинается он летней ночью, а не днем.

Да, солнечный день наступит уже после той их ночи. Солнечный день! Это как последняя вспышка, осветившая ту жизнь. А потом все надолго погрузится во мрак.

Это фильм непростой, тонкий, весь на полутонах. Нужно будет много импровизировать… В «Солнечном ударе» должны быть импровизационные характеры. Там такой подход будет в идеале: два неизвестных актера в главных ролях и ярчайшие звезды в эпизодах. В «Утомленных солнцем – 2» тоже, в общем-то, так было. Алексей Петренко – роль на несколько минут, Валентин Гафт – на сорок секунд.

А кто же будет в главных ролях в «Солнечном ударе»?

В женской роли – уже есть одна кандидатура. Никому не известная актриса… в кино неизвестная. Это может быть очень правильный выбор – в точку! А вот с мужчиной… Пока не знаю. Тут есть два подхода. Либо совсем неизвестный актер из провинции, либо голливудская звезда: Ди Каприо, Брэд Питт. Но чтобы играли обязательно на русском языке. Не уверен, что названных актеров или других звезд того же уровня может заинтересовать этот проект. Но, с другой стороны, в Голливуде среди актеров молодого, среднего поколения много людей, которые чего-то хотят, что-то ищут. Если идея понравится, они и в артхаусном кино снимаются за небольшие деньги.

В общем, еще не знаю, посмотрим… (II, 67)

(2010)

Я шел к «Солнечному удару» тридцать семь лет.

В великой русской литературе нет вещи столь тонкой и наполненной чувственностью. Одиннадцать раз переписывал этот рассказ от руки! Казалось, уже должен был знать, какое слово в предложении будет следующим – и все равно оно было другим, тем, которое полностью меняло энергетику.

Поймите, снять эротическую сцену нетрудно – для этого надо иметь двух незастенчивых актеров. Я же придумал этой истории другое обрамление. Про гибель русского мира. Не пугайтесь, там не будет танков!

Гурзуф, Севастополь 1920-х годов. Советская власть пообещала белым офицерам подарить жизнь и свободу в обмен на погоны. Обманула. Среди этих обманутых – наш поручик. Он проживает один день после дивной ночи с незнакомой женщиной. От вчерашней влюбленности – к страстной ночи, к этому усталому утру, удовлетворению и облегчению оттого, что женщина уезжает, – к невероятному опустошению…

И оказывается, что этот знойный пыльный день – с раздражающими мухами, комарами, чьей-то свадьбой, водкой, окажется на краю пропасти самым счастливым… (I, 149)

(2013)

Интервьюер: Рассказ Бунина «Солнечный удар» Вы хотели перевести на язык кино уже давно, но решились на экранизацию произведения лишь через три десятка лет, соединив его со страшной повестью «Окаянные дни». Это фильм о бунинских «окаянных днях»?

Это соединение вроде бы несовместимых вещей, и кажется, будто они написаны разными людьми. «Солнечный удар» – потрясающая, лирическая, чувственная история о любви, а второе произведение показывает оскорбленное человеческое чувство. Но мне важно было объединить воспоминания того, кто вынужденно покидает Россию в 1920-х годах, с той ночью, которую он провел за двенадцать лет до этого. Кинолента должна ответить на главный вопрос: кто виноват и почему так произошло? Главный герой задает себе и окружающим этот вопрос. Вывод, на мой взгляд, справедливый: вина лежит на всех.

Ведь большевики не с Марса прилетели – это была история, своими руками созданная. И это очень важно, потому что мы сегодняшнюю жизнь и историю тоже делаем своими руками. Так что моя картина нынче очень актуальна.

При подготовке фильма, чем больше я погружался в исторический материал, тем мне становилось страшнее. В СССР ругали белых, после смены советской власти стали, наоборот, ругать красных. Первый вариант сценария был очень жесткий, но потом подумал: зачем пугать людей? И отказался от этого. Я хочу напомнить о том страшном времени, но нужно не показывать физиологическую кровь и насилие, а понять, как это могло случиться, и не допустить окаянные дни в наше время. А их еще нет, кровь же не льется.

В Одессе Вы снимаете массовые сцены…

После «Сибирского цирюльника» и «Утомленных солнцем» мне интересен масштаб и массовые съемки. У нас был подробнейший отбор. Если вы посмотрите на лица, которые у нас снимаются в массовых сценах, любой из них может выйти на крупный план, потому что это лицо того времени, лицо с историей. Я просто поражен, как в массовой сцене четыреста человек профессионально и спокойно работают. Обычно, когда много людей, получается такая серая масса, но не в этом случае. Любого одессита могут снимать на первом плане, каждый знает, что ему нужно делать, как себя вести.

В вашем кино снимаются неизвестные актеры. Почему?

Мне интереснее создавать героев, нежели использовать уже готовый образ известных актеров. Я специально отказался от всех знаменитостей, претендовавших на главные роли. Конечно, это большой риск, но мне это интересно. Сам в кадре тоже не появлюсь.

Как думаете, удастся ли вернуть вложенные в фильм денежные средства?

Бюджет отбивать невозможно, это может только такой фильм, как «Гитлер, капут!», и разные картины, которые стоят дешево во всех смыслах.

Я снимаю не потому, что это выгодно, модно или на потребу какому-то начальству, – снимаю то, что мне действительно кажется важным. Надеюсь, у меня еще есть мой зритель, который чувствует, что я хочу. Мне жаль, что картины, которые, на мой взгляд, могут быть поводом для обсуждения, не могут собрать тех денег, которые собирали подобные фильмы двадцать-тридцать лет назад. (I, 169)

(2013)

У нас сейчас идет монтаж. Мы делаем художественный фильм, и еще будет сериальный вариант – четыре серии… (XV, 80)

КИНОПРОБЫ (1984)

Я вот, например, не люблю кинопробы.

Кинопроба в том виде, как она существует, – очень унизительный для артиста процесс. Он вынужден демонстрировать результат, не имея толчка к нему. Думаю, что проба приносит моральный ущерб неутвержденному артисту. Потом он смотрит фильм и видит, что утвержденный-то не очень уж хорошо и играет, видит нечто среднеарифметическое, которое выгодно режиссеру.

Процесс кинопроб нужно тратить на разминку роли, на репетиции. Свести партнеров, поговорить, попробовать грим. Артист, знающий, что он утвержден, по-другому себя чувствует. Он не защищается, а ведь у каждого ранимого, чувствительного человека есть своя система обороны. Для того чтобы разрушить эту систему, нужно время. И даже если актер с первой репетиции «попал» в роль, я думаю, что два месяца репетиций могут привести его к тому же результату, но с иным накоплением, на ином уровне.(1, 19)

(1984)

Для меня кинопроба необходима только как эскиз, который я хочу предварительно сделать с тем или иным актером. Режиссер должен знать главных исполнителей до написания сценария. А то у нас теперь запустят сценарий или пьесу «Гамлет», а потом начинают искать Гамлета.

Я до такого режиссерского самомнения пока еще не дожил… (II, 7)

КИНОТЕАТРЫ

(1999)

Я вчера был у премьер-министра Степашина.

Я поставил такой вопрос (мне кажется, он абсолютно правомочен). Мы имеем возможность сделать Dolby Stereo Surround у себя в стране, с хорошей аппаратурой. Да, наверное, меньше у нас опыта, чем у англичан, немцев и даже чехов. Но мы ее делаем, производим, и она на сегодняшний день показывает достаточно хороший результат. Но почему же нам не подумать о том, чтобы кинотеатры, которые будут пользовать эту аппаратуру (а она почти в три раза дешевле, чем западная), не получали определенные льготы для того, чтобы было им выгодно использовать нашу отечественную аппаратуру. И тем самым создавать рабочие места в киноотрасли, поднимать прокат и так далее.

Я получил на это добро у премьер-министра. (VI, 3)

(2002)

Сегодня каждый день в стране возникают десятки кинотеатров… Сегодня, на мой взгляд, растет кинорынок. Вы подумайте – ведь это минимум сто миллионов зрителей. Для дистрибьюторов – это огромный рынок. Я убежден, что американцы готовы вкладывать деньги в производство кинотеатров, в их строительство, но вкладывать деньги в производство нашего кино им нет смысла.

Поэтому для меня сегодня совершенно очевидно, что чем больше будет кинотеатров, тем более настоятельно мы будем должны заниматься нашим производством. (V, 10)

(2003)

Россия сама по себе является таким выгодным рынком, с которым может сравниться только китайский или индийский. Но этот рынок заработает только тогда, когда у людей будет возможность посмотреть ту или иную картину в новых технологиях.

Из тысячи семисот кинотеатров, которые сегодня есть в России, только триста обладают современным оборудованием. Полтора года назад их было семьдесят. То есть темпы роста огромны. (I, 97)

КИНОФЕСТИВАЛИ

(2000)

Интервьюер: Любите ли Вы фестивали? Что интереснее: участвовать или быть зрителем?

Все зависит от периода жизни.

Скажем, в юности особенно заманчивой виделась околофестивальная жизнь. Заветным местом для всех был пресс-бар. Существование слишком многих официальных табу компенсировалось ночной жизнью, которая давала уникальную возможность общаться, выпивать, закусывать, танцевать и так далее. К пяти утра в пресс-баре оставались одни советские люди, потому что граждане свободных стран к этому времени шли спать.

Сильным потрясением была феерическая победа на Московском фестивале фильма «8 ½» Федерико Феллини. Это было неожиданностью для всех и принесло надежды на перемены. Но они оказались тщетными, ничего в результате не переменилось.

Так было по молодости.

Потом, когда я стал ездить на фестивали со своими картинами, узнал все: и волнение, и нервотрепку, и сравнение своих картин с другими – до тех пор, пока не увидел, что не все так просто. Порой не лучший фильм получает Гран-при, и не лучшая актриса, и не лучший актер.

Многое зависит от того, кто руководит фестивалем. Приведу пример. В

Италии на фестивале, куда меня пригласили, один из призов получил наш отечественный фильм, который никто не видел. Я попросил, чтобы приз дали, потому что меня замучил режиссер этого фильма. А ленту потеряли на таможне. И даже материалов по ней не было. На моих глазах написали на дощечке «За гуманное отношение к детям» (фильм был о детях).

На самом деле фестивали, к сожалению, это не только киносмотры, но еще и политика. В советское время надо было раздать «всем сестрам по серьгам»: не обидеть и наших монгольских друзей, и весь социалистический лагерь. Такие премии выдавались скорее ЦК КПСС, а не жюри.

Потом, будучи председателем жюри в Берлине, да и в Сан-Себастьяне, первое, что я пытался сделать, – это судить кино по кино, а не по тому, что выгодно в настоящий момент для дирекции фестиваля.

К какому фестивалю Вы испытываете наиболее теплое отношение?

Конечно, к Московскому. Независимо от того, когда он проходил, все равно – это дома, на Родине, и именно с этим у меня связано ощущение праздника.

Каннский фестиваль нельзя назвать праздником в прямом смысле этого слова. Канны – это чопорность, церемонии, приемы, на которых люди больше решают свои дела, чем веселятся, короче говоря, это индустрия, при всем уважении, разумеется.

Фестиваль в его исконном значении – это праздник, фиеста. Московский фестиваль я люблю еще с юности, все-таки ему сорок три года. Тогда жизнь делилась на год, когда он был, и на год, когда его не было. Уже с зимы начинались интриги: как попасть, кто аккредитует, пустят или не пустят, гость ты или участник.

Фестивали, на которых легко, это, как правило, совсем маленькие – в Гётеборге или где-нибудь в Джиффони в Италии. Они не слишком известны, но именно тем и хороши – благодаря своей кулуарности и отсутствию жесткой обязаловки они сохраняют атмосферу праздника.

Есть несколько подобных фестивалей, о которых у меня сохранились нежные воспоминания. Но если говорить о самом любимом, то, повторю еще раз, это, конечно, Московский.

Скажите, каким Вам видится идеальный фестиваль?

Это фестиваль, на котором человеческий фактор играл бы основную роль. Мне бы хотелось, чтобы он сочетал в себе расслабленность, с одной стороны, и с другой – абсолютную четкость в программе и информационную выверенность. Удобство посмотреть то, что ты хочешь. Возможность точно знать расписание показов, уверенность в том, что тебя туда обязательно доставят.

Фестиваль – это праздник для участников и тяжелейшая работа для организаторов. Плюс большая ответственность. Но напряжение и усилия должны оставаться за кулисами.

В качестве примера приведу случай, произошедший с Лино Вентура на одном из Московских кинофестивалей. Было безумно стыдно, когда Лино Вентура не выпустили из номера гостиницы, потому что он не заплатил за ночной разговор с Италией, и бабушка в фартуке и халате закрывала грудью дверь, чтобы он, не дай бог, не сбежал.

В каком фестивале Вы впервые участвовали как режиссер?

Я участвовал в фестивале в Дели с картиной «Свой среди чужих, чужой среди своих». Это были времена, когда мы все зависели от суточных, квартирных, от того, кто накормит. И главное было – не опоздать на обед и не пропустить автобус. Все это было абсолютным безумием. И страшным унижением для соотечественников за границей. Самым ярким впечатлением было рукопожатие Индиры Ганди. К тому же бесконечные приемы и индийская еда сваливали с ног.

Из фестивалей, которые неожиданно и сильно остались в памяти, назову Сан-Себастьянский, где я получил «Золотую раковину». В Сан-Себастьяне в баре ко мне подошли Малкольм Макдауэл и Франко Неро, которые были в жюри, и спросили: «Вы русский?» – «Русский». – «Вот эта картина ваша?» – «Моя». Все. Поздравили и ушли…

Только потом я узнал, что они устроили настоящую битву за мой фильм. К ним прислушались.

А «Золотая раковина» была для меня полной неожиданностью.

В день закрытия фестиваля, ничего не подозревая, я бегал по набережной и вдруг с изумлением увидел, что за мной гонятся журналисты с камерами. Я – от них, они – за мной. Лишь подбегая к отелю, я узнал, что «Золотая раковина» присуждена русскому фильму. (II, 32)

(2004)

Фестиваль – это замечательное дело, если, конечно, не превращается в синекуру для толстосумов, которые приезжают «взъерошить бабки».

И «Кинотавр» – это замечательное дело.

Очень правильная идея фестиваля в Выборге, во Владивостоке. Николай Бурляев – в Иркутск поехал.

Вообще фестивали нельзя стаскивать в Москву. Ребята, ездите по стране, хоть посмотрите, ёлки-палки, где вы живете…

Но все это правильно и полезно в том случае, когда фестиваль – это прежде всего рабочее мероприятие, а не ленивая тусовка, когда на третий день перестают смотреть кино. На фестиваль надо приезжать, чтобы вкалывать. Я пять раз был в конкурсе Канна, и никогда минуты свободной не было – по шестнадцать интервью в день… (I, 106)

Берлинский кинофестиваль

(2002)

Берлинский кинофестиваль – самый молодой, амбициозный… Я был на Берлинском кинофестивале, оделся как подобает – бабочка, смокинг… И чувствовал себя там официантом! Не поверите, я там единственный в смокинге был, пришлось даже идти переодеваться. Люди были кто во что одеты: кто в драные джинсы, кто еще во что-то! (I, 90)

«Евразия»

(1998)

Интервьюер: Какое значение Вы придаете фестивалю «Евразия»? Я возлагаю на него огромные надежды.

Он может дать возможность договаривать то, что не могут сказать открыто друг другу политики. Несмотря на то, что почти все кинематографисты вышли из ВГИКа, кино Казахстана, Узбекистана, Армении, Грузии и других республик всегда имело свое лицо.

Мне жаль, что в последние годы мы не знали, что происходит за пределами московского Дома кино. (I, 74)

Ереванский кинофестиваль «Золотой абрикос»

(2005)

Что мне понравилось в Ереване, так это атмосфера, внутренний такт людей, даже тогда, когда они толкают тебя, требуя автограф…

В Ереване я почувствовал доброжелательность даже не ко мне лично, а к своим. Вот порой чего мы лишены в нашей стране…

На ММКФ второй год подряд главный приз получает русская картина. И начинается: «Мы возвращаемся к временам Черненко». Ёлки-моталки! Международное жюри единогласно присудило твоей Родине приз! Радуйся, собака!

Фестиваль – это что, общежитие, что ли, где полы надо мыть по очереди? Сегодня пятая комната, завтра шестая… Я бы посоветовал всем, и фестивалям в частности, по возможности опираться на свое, нежели делать так, как другие.

Это всегда лучше. (I, 118)

Каннский кинофестиваль (1994)

Меня уже обжигало солнце Каннского кинофестиваля 1987 года. И я закален, ибо тогда мы тоже были близки к «Золотой пальмовой ветви».

Ныне моя картина <«Утомленные солнцем»> получила Гран-при жюри. Многие режиссеры мечтают о такой награде. И когда меня спрашивают, как я оцениваю это решение, то я отвечаю, что никогда не снимал кино для премий.

Что касается «Золотой пальмовой ветви», то она нормально продана за среднюю картину «Индокитай» с Катрин Денёв в главной роли, которая получила «Оскара». Так всегда бывает: одна несправедливость рождает другую. А расплачиваться приходится многим. Можно ведь продавать товар, а можно душу.

Победила ведь не картина. Победила страна – Америка. А у нас нет страны. У нас – территория.

И, вероятно, этим можно объяснить тот факт, что отечественная пресса, представленная на фестивале, не изъявила желания хотя бы высказать ощущения радости, что победил «свой». Неужели кому-то будет приятнее, если я получу Гран-при или «Пальмовую ветвь» в качестве иностранного режиссера?

Поверьте, во мне говорит не амбициозность. Дело ведь не в моей картине. Ведь очень показательно все распределение наград. Для меня, во всяком случае, абсолютно непонятно присуждение премии за лучшую женскую роль. Фильм Кшиштофа Кесьлевского – один из лучших – просто не упомянут.

Могу сказать, что для меня Каннский фестиваль умер.

Он дискредитировал себя, ибо стал послушной политической игрушкой, монстром. Поэтому я буду дальше продолжать снимать кино и почту за особую гордость в дальнейшем не отвечать на приглашение этого фестиваля. Пусть его уровень продолжает падать, но уже без меня. (I, 61)

(1994)

Насколько мне известно, было предложение поделить «Пальмовую ветвь», которое, кажется, исходило от Клинта Иствуда. На что Катрин Денёв, получившая «Оскара» за посредственный «Индокитай», сказала, что нет, делить не будем, хотя «Пальмовая ветвь» в прошлом неоднократно была разделена…

Вы понимаете, самое оскорбительное заключается не в том, что не дали мне, а в том, что в выборе между двумя странами предпочли не твою страну.

Вот точная формулировка.

Но эта реакция для меня нетипична – обычно я следую тому, чему меня с детства учила мать: всегда брать чуть-чуть меньше того, на что имеешь право… (I, 65)

(2004)

Интервьюер: В этом году итоги Каннского фестиваля тривиальными не назовешь. Но, с другой стороны, более убедительную демонстрацию осуждения кинематографическим сообществом войны в Ираке даже трудно себе представить.

Кинематографическое сообщество, я убежден, осуждает войну в Ираке, но это не повод использовать для этого Каннский фестиваль – самый престижный смотр мирового кино. Это абсолютно политическое решение, которое оскорбило кинематографистов, и не только тех, кто участвовал в конкурсе…

Понимаете, Мур – это такой храбрый, порядочный, цельный человек, для которого война в Ираке стала откровением.

Но разве раньше не было понятно, что девяносто процентов американцев не знают, где Ирак находится? А когда бомбили Косово, они серьезно хотели убедить мир, что защищают албанцев?

Фильм Мура – это не более чем хороший репортаж, как, скажем, у нашего Аркадия Мамонтова. Это чистая публицистика, здесь нет создания образа, особого мира, которое и отличает художественное произведение от стенной газеты. Я считаю это дискредитацией фестиваля.

А как вручалась премия… Никогда они не принимали так ни Бергмана, ни Феллини. Я испытал чувство неловкости и несправедливости. Если бы эта картина получила специальный приз жюри или даже дали еще одну «Пальмовую ветвь», но не бросили к ногам политического решения престиж Каннского фестиваля, я бы это понял.

А так – понять не могу. (I, 106)

(2005)

Интервьюер: Но была все-таки обида в Каннах? Вы даже заявляли тогда, что ноги вашей больше не будет на этом фестивале…

Там было другое.

Было глубокое разочарование оттого, что Жиль Жакоб <директор Каннского фестиваля> за два дня до окончания фестиваля сказал, что

«Пальмовую ветвь» дадут «Утомленным солнцем». Я расслабился – и получил в солнечное сплетение.

Это было неожиданно. Это была простая человеческая обида, ощущение несправедливости.

Зачем тогда даете надежду?!

Хотя тоже глупость, что значит – давайте или не давайте… Чего ты сам себя этими надеждами тешишь?

Я люблю Тарантино, но тогда его стилистика показалась мне формальной. Я считал, что картина Кесьлевского «Три цвета: «Красный» более глубокая и серьезная.

Это потом я понял, что Тарантино – это такой летящий поэт, который все время тебе подмигивает: а вот я могу так и вот этак. Он искрится как бижутерия на костюме клоуна, и в этом его свежесть и абсолютная отвязка от любых канонов. (II, 48)

(2010)

Интервьюер: Есть ли у Вас какие-то прогнозы по поводу того, как примут фильм < «Утомленные солнцем – 2» > в Каннах?

Никаких прогнозов…

Говорят, что Вы приложили некоторые лоббистские усилия, чтобы именно ваш фильм представлял там Россию. Это правда?

Если считать лоббистскими возможностями, что во Франции меня знают лучше, чем кого бы то ни было из наших режиссеров, то это может быть правдой. Но специально я, разумеется, ничего не делал. Во Франции с успехом прошла ретроспектива моих картин, состоялась премьера «12», я читал мастер-класс при полном зале. И если после всего этого выходит новая картина этого режиссера и ее берут в Канны… Ну, как говорится, полжизни работаешь на имя, полжизни имя работает на тебя.

А все эти разговоры – я и «Оскар» себе как-то там пролоббировал, и венецианский «Лев» не настоящий, а так, херня какая-то, вынесли, дали, чтобы не вонял, – меня это все мало волнует.

Я переформулирую вопрос: считаете ли Вы, что из всех наших фильмов, снятых за отчетный период, именно у вашего самые большие шансы победить?

Я вообще никогда в жизни не думал о том, какое на кого может произвести впечатление моя картина.

Считаю ли я, что наша картина самая достойная? Избави бог. Но мне кажется, что в ту политическую и художественную программу, которая выставляется на этом конкретном фестивале, мой фильм может вписаться вполне естественно. (II, 62)

(2010)

Интервьюер: Много говорится о том, будет ли ваш фильм на Каннском кинофестивале.

Я не знаю.

Директору фестиваля его показали, а там – как он решит… И для меня не имеет никакого значения, буду ли я в основной программе или вне конкурса. Главное – чтобы показали. Это очень помогает в дистрибуции фильма. То есть к Каннскому фестивалю я отношусь очень прагматично. И никаких иллюзий по поводу призов не имею. Я все это уже пережил.

Да, в 1994 году Вам помешал Тарантино. Его «Криминальное чтиво» тогда всех очаровало, и «Золотую пальмовую ветвь» отдали ему, Вам – только Гран-при…

Зато он с «Чтивом» «Оскар» не взял, а я с «Утомленными солнцем» взял! (II, 67)

(2010)

Интервьюер: Так что все-таки произошло в Каннах? Действительно олимпийский принцип работает «важна не победа, а важно участие»? Что случилось на самом деле?

Послушайте (вот информация с одного из сайтов): «Михалков ничего в Каннах не получит, – сказала мне в самом начале фестиваля французская журналистка. – Не только потому, что фильм явно слабый, но и потому, что вы (оппоненты Михалкова) сделали все для того, чтобы мы поняли – дать ему награду, значит, поддержать тоталитарные тенденции в России, а для Канн это невозможно».

Ну, братцы, это вообще называется политический донос.

А когда вышедший торжественно из Союза кинематографистов России великий Отар Иоселиани, который тридцать лет живет за границей и к Союзу кинематографистов имеет отношение такое же, как я к юриспруденции в Китае, пишет письмо на Каннский фестиваль, в дирекцию Каннского фестиваля, с требованием вынуть из программы картину Михалкова и в крайнем случае, если это невозможно, для того, чтобы «удержать лицо», они должны взять его картину в конкурс тоже.

Ну, ребята, это как вообще называется? Это что за рынок вообще? О чем разговор идет? И вот на этом уровне вы хотите строить кинематограф, судить его и разговаривать с людьми?

Не получится. (VI, 9)

(2010)

Но бог с ним…

Важно другое. Когда русская картина появляется в конкурсе Каннского кинофестиваля, где из двухсот сорока восьми картин выбираются семнадцать, и среди них фильм от России – как бы вы лично ко мне ни относились, это все-таки, ребята, наша родина. Просто из приличия, что ли, надо не только агрессию проявлять…

Но, к сожалению, этого не случилось и на Запад отсюда была дана информация о том, что фильм – просталинский. А там уже абсолютно не важно, так это или не так. Это как бацилла, разбираться не будут.

Правда, один французский журналист после просмотра сказал мне: «Если это просталинский фильм – то я готов стать сталинистом»… (I, 149)

«Кинотавр»

(1995)

Все эти «кинотавры»… это обыкновенное играние в кого-то.

Как в Каннах – лестница, как в Венеции – лагуна. Это все играние во что-то такое, о чем мы слышали или видели. И это кажется устроителям той самой загадочной, прекрасной, свободной и счастливой жизнью.

Но это – другая жизнь.

Та жизнь, в которую играют Канны или Венеция, она изнутри соткана, она не возникла ниоткуда…

Пошлость… вот что происходит на наших кинофестивалях.

Конечно, ритуал некий должен существовать всегда, но устраивать фестивали в стране, где нет кино?! Это не кинофестивали. Их не может быть там, где губится кино, и коллеги мои снимают все, что угодно, только чтобы не быть похожими ни на кого, это опять же… пошлость.

Это все равно, что завтра в городе Мышкине на площади мы увидим корриду… (V, 3)

(2004)

Вопрос: Вот «Кинотавр» в Сочи – явление чисто наше, российское, – отмечает 15-летие, и говорят, что он закрывается. Он имеет право на существование?

Я думаю, конечно.

В принципе «Кинотавр» – замечательное дело. Если там правильно создан механизм, кто бы им ни руководил, все будет нормально. Мне кажется, самое главное, чтобы его не превращали в некую спекулятивную игру. (I, 105)

Пекинский кинофестиваль (2013)

Недавно я был в Китае на Третьем Международном Пекинском кинофестивале, куда меня пригласили в качестве председателя жюри. Нас было шесть человек, шесть мужчин, чему я был очень рад. Потому что уверен, что именно шесть мужчин могли так быстро договориться и быть объективными, и скорыми, и честными. (Мне доводилось бывать в жюри, когда там были женщины, и тут начиналось такое… Сразу же возникали проблемы.) Во всяком случае, все решения были приняты нами очень спокойно и искренне, со спорами какими-то, но без всякого давления друг на друга или со стороны китайских наших хозяев.

Посмотреть за несколько дней пятнадцать картин – трудно. Я сначала менжевался – ехать, не ехать – зная, что это за работа… И думал, честно говоря, когда шел смотреть первую картину: ну вот, надо сцепить зубы, надо вытерпеть, надо смотреть, что бы там ни было. Но я должен сказать, что на третий день я уже просто бежал, как мальчишка – просто смотреть очень хорошее, настоящее кино.

Главный приз получила отличная китайская картина «Обратно в 42-й год». Это такая притча, эпос такой очень серьезный, про время Чан Кайши. Это 42-й год, голод в провинции Сычуань, когда погибло несколько миллионов человек.

Очень здорово сделана картина.

Должен сказать, что я был поражен вообще уровнем конкурсной программы. (Я бывал на многих фестивалях и должен сказать, что был фестиваль, на котором я тоже был членом жюри, и там был такой уровень картин, что мы, вопреки всем правилам, останавливали просмотр и говорили, что мы дальше не будем смотреть.) Но здесь, в Пекине, было совершенно иное.

Другой разговор, что есть и определенное преимущество у этого фестиваля, поскольку он не является фестивалем класса «А». И потому не обязательно, чтобы на фестивале были представлены картины премьерные. Они все уже были на других фестивалях и в прокате, то есть они уже были опробованы. Наверное, этим объясняется очень высокое качество конкурсных картин.

Я думаю, если получится, то я опубликую список картин, которые я очень советую нашим зрителям посмотреть. Скажем, английская картина «Песня для Марион» с потрясающими актерскими работами.

Я очень рад, что побывал на Пекинском фестивале, где с наслаждением посмотрел довольно серьезный срез сегодняшнего мирового кино… (XV, 77)

МОСКОВСКИЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ КИНОФЕСТИВАЛЬ (ММКФ)

(1995)

Будет Московский кинофестиваль…

Мы пытаемся его сделать как бы единственным государственным, международным. Не вот эти новоиспеченные, выпрыгивающие неизвестно откуда фестивали, а государственный, интернациональный кинофестиваль в Москве. Мы хотим реанимировать то, что достаточно хорошо было организовано двадцать лет назад.

Насколько это реально? Я сейчас не знаю.

Во всяком случае, предпосылки для этого есть. Да, мы тоже будем в бабочках, мы тоже в своем роде будем играть в ритуал, но все-таки мы хотим за всем этим видеть лицо нашего государства. Мы за этим хотим видеть мощь, достоинство и желание государства привлечь к себе внимание, к своему кинематографу, тем более в год столетия кино. (V, 3)

(1998)

Надеюсь, что ММКФ состоится в будущем году.

Основная его задача помимо решения организационных, финансовых вопросов связана с качеством фильмов и программ, которые он представит, уровнем гостей.

Я бы очень хотел, чтобы существовали программы и чисто теоретические. Мы забыли о необходимости теории кино. Я попросил кинематографистов и критиков подготовить свои предложения на этот счет. Хорошо бы провести еще и пару серьезных мастер-классов. Мы сделаем максимально доступными все фестивальные программы, особенно для молодых кинематографистов.

Студенческий билет должен стать пропуском куда угодно. В этом, на мой взгляд, заключена основная задача Московского международного кинофестиваля (I, 74)

(2002)

В этом году конкурсная программа кинофестиваля, по-моему, одна из лучших, с такими именами, как Занусси, братья Тавиани…

Две русские картины. Я не видел картину Киры Муратовой, но это – Муратова. Что касается фильма «Кукушка», то это картина серьезная, я видел ее. Полагаю, что с точки зрения класса – это хорошо…

Что же касается гостей… Вот приезжает, к примеру, Катрин Денёв в Латвию на кинофестиваль, или там Лоллобриджида… Непонятно, почему, что ли? Я думаю, что и Латвию-то ей по карте показывают, и она ее долго ищет – куда ехать-то. Заплатили пятьдесят тысяч баксов – она и приехала. Куда она приехала, зачем она приехала? Да-да, а это все – посидеть где-то, дать пресс-конференцию. С ней восемь человек свиты, все жадно смотрят на то, что еще можно урвать… Что у вас, в Латвии, там делают? У вас тут хрусталь, да? У вас тут камни какие-то? Давай камни…

Пока я президент Московского кинофестиваля, я никогда не позволю существовать ситуации, при которой в Россию будут приезжать гости за деньги!

У нас будут – Брандауэр, Роман Полански, Харви Кейтель… Много же, да.

Но ведь проблема же в чем заключается?

Вот есть звезда. Приехал он в Москву и перестал быть звездой. Сразу «все» говорят: да ну, этот Николсон, блин, приехал. Подумаешь!.. Хе-хе… Он там квасит, ему только уколоться – и все. Вот если бы к нам приехал Гир, вот это да!

Приехал Гир…

И снова начинается: «Ой, ну ты посмотри на этого…» и так далее. То есть приезжает сюда талантливый человек, и мгновенно наша пресса, обществен-н-н-ность начинают искать повод: а почему он приехал?..

Просто так представить себе, что человеку интересно побывать в России, мы уже не можем! (V, 9)

(2002)

Интервьюер: Что значит для вас ММКФ?

Тридцать лет назад Московский кинофестиваль был для меня фиестой, праздником. Это было кино, общение и никогда – работа. А сегодня – это тяжелый труд. Я бы хотел, чтобы он не был виден гостям и участникам фестиваля. Высочайший класс, когда все получается как бы само собой. И привезли, и отвезли, и обласкали, и накормили, и классная проекция, и перевод. Трудно, но к этому надо стремиться.

На сегодняшний день… суетливое желание всем понравиться, щеки надувать, что является частью нашего национального бытия, к счастью, проходит. С течением времени стало понятно, что главное для фестиваля – уровень и качество кино. А не уровень меню на фуршетах.

Почему в прошлом году в конкурсе не участвовало ни одной российской картины?

Это было абсолютно справедливо, хоть и обидно. Но мы избежали кокетливого заполнения ниши любой ценой. Сегодня в конкурсе три русских фильма. И для меня как председателя правления Союза кинематографистов и президента фестиваля это самое главное: мы не шифруем пустоту, а пытаемся двигаться вперед в довольно сложных условиях.

Какие проблемы стоят перед фестивалем?

Проблемы безопасности в связи со всем происходящим вокруг.

Приезд звезд. И дело не в том, что вот, мол, гад, не приехал, а обещал! А в том, что с их приездом всегда связано много нервотрепки: охрана, номера в гостинице, протокол, программа пребывания. Есть еще проблема субсидий. Инфляция съела почти триста пятьдесят тысяч долларов…

А на программе фестиваля похудевший бюджет скажется?

Какие-то потери, конечно, будут, но, я надеюсь, не очень заметные. Самая главная проблема, которая остро стояла три года назад, – отсутствие качественного кино. Сегодня она решена. А когда есть кино, когда есть о чем говорить, нехватка денег переживается легче. Если будут гнутые ложки на фуршете или кому-то не достанется семги, можно будет закусить чем-то другим.

То есть программа фестиваля будет безупречна?

Ну, знаете, совершенству нет предела.

Мне приходилось видеть конкурсные картины на многих фестивалях, где я был членом жюри и даже председателем, как на Сан-Себастьянском и Берлинском, и должен сказать, что уровень кино, которое приходилось смотреть, был такой, что «мама дорогая!».

Но это как раз и есть тонкость политики тех, кто занимается программами: соединение несоединимого. Создание системы, при которой какая-то картина на фоне других выглядит лучше. Можно опускаться и делать ужасающие программы, а можно, наоборот, поднимать уровень программ.

Сегодня уровень программ нашего фестиваля принципиально выше уровня, который был три года назад. (II, 40)

(2003)

С того момента, как я стал президентом Московского кинофестиваля, во мне впервые живет убеждение, что он самодостаточен.

Мне было бы очень горько и стыдно, если бы и в этом году нам было необходимо на его открытии и закрытии присутствие руководителей страны или Москвы. Если кто-нибудь из них захотел прийти – всегда рады. Но я счастлив сообщить, что на этот раз мы имели возможность не отвлекать президента страны от его более важных дел для того, чтобы поддержать фестиваль.

Хотя мы – Византия. Привыкли думать так: пришел президент на открытие – значит, хорошо относится к фестивалю и к Михалкову. Не пришел – это что-то настораживающее…

Но что бы ни говорили вокруг, я доверяю своему ощущению. Потому что для меня как для режиссера самую важную роль играет атмосфера. И если она спокойная и деловая – значит, мы научились делать свое дело…

Почему я делаю упор на то, что фестивалю сейчас уже не нужна специальная поддержка кого бы то ни было? Потому что, пока она будет нужна, мы каждый год будем бояться: придут – не придут, будет – не будет.

Интервьюер: А как Вы оцениваете конкурсную программу?

Я никогда не вмешиваюсь ни в отбор фильмов, ни в решение жюри. Принципиально хочу доверять людям, для которых это является профессией…

Есть профессиональное жюри, которое определяет победителей так, а не иначе. Это и есть главный взгляд на программу, демонстрирующий независимость фестиваля.

Как Вы считаете, наш кинофестиваль когда-нибудь сможет стать таким же престижным, как в Каннах, Берлине, Венеции?

Конечно, нас за семьдесят лет научили соревновательному рефлексу, но я не вижу в этом необходимости. Я вообще против сравнений.

Что значит – выше? Выше Каннского – в чем? В количестве блокбастеров, в богатстве, в убранстве?

Каннский фестиваль является фестивалем, дающим картинам дорогу к зрителям в Европе. Картины, показанные на Каннском кинофестивале, тем самым привлекают внимание зрителей. Уверяю вас, как только для продюсеров реально откроется российский рынок, они сразу захотят получить на Московском фестивале приз или даже просто показать картину в одной из программ. Это откроет им дорогу к ста миллионам зрителей и автоматически решит вопрос престижности фестиваля…

Сегодня Московский кинофестиваль – смотр кинематографа. Но, увы, это не единственная цель фестиваля. Он будет расти только вместе с развитием проката в России. Тогда Московский кинофестиваль будет абсолютно спокойно конкурировать по звездам, по интересу с любым фестивалем мира. Слишком уж велик рынок… (I, 97)

(2004)

На каждом фестивале существуют разные программы – есть программа официальная, внеконкурсная, есть ретроспективы, есть молодежные программы.

На Московском фестивале созданы все возможности, чтобы люди смотрели разное кино. Если говорить про звезд, про режиссеров, то в этом году приедет Кустурица, будут показаны его картины. А откроет фестиваль картина режиссера Тарантино «Убить Билла. Часть вторая». (I, 105)

(2004)

Интервьюер: Вы могли бы сказать, что у ММКФ «михалковское» лицо?

Я не могу сказать, что у Московского фестиваля мое лицо… Единственное, что могу сказать: это тот фестиваль, который меня лично начинает устраивать во всех отношениях.

Вы хотите сказать, что у него нет проблем?

Проблем у него много…

За что Вы сами могли бы упрекнуть фестиваль?

Претензий будет немало. Я думаю, что все они будут утыкаться в механизм выполнения задач, которые нам поставлены. На какие-то задачи хватает времени, и этот механизм работает, на какие-то времени не хватает, и он барахлит. На какие-то задачи нет ни возможности, ни средств, ни времени, и они если и выполняются, то не так хорошо, как хотелось бы.

Но дело абсолютно не в этом.

Сегодня фестиваль во всех своих программах собирает аудиторию, которой интересно эти программы обслуживать и в них существовать.

На фестиваль приезжал глава кинокомпании «Мирамакс» Харви Ванштейн – человек, который входит в пятерку самых влиятельных кинобизнесменов мира, и я не слышала, чтобы кто-то из наших кинематографистов с ним встречался.

Харви Ванштейн купил мою «Ургу», номинировался на «Оскар», но не получил его, а потом не купил «Утомленных солнцем», а фильм получил «Оскара». Поэтому у нас с Ванштейном сложные, но перспективные отношения.

Я с ним встречался. (I, 107)

(2004)

Интервьюер: Нынешний Московский фестиваль чем-то отличался от предыдущих?

Меня порадовало то, что на фестивале из ста пятидесяти кинолент сто три отечественные. На российские картины зритель просто «ломился», тогда как раньше все ходили главным образом на «иностранцев».

Три года в фестивальной программе нам нечего было показывать. Сегодня три главных приза – наши.

Почему Вы приглашаете гостей фестиваля после его окончания именно в Нижний Новгород?

Нижний Новгород привлекает всем – и историей, и месторасположением. В этом городе нас всегда поддерживают.

Кстати, после поездки два года назад в Макарьевский монастырь знаменитый американский актер Билли Зейн начал учить русский язык. (I, 108)

(2005)

Интервьюер: Что для Вас лично значит Московский фестиваль?

С Московским фестивалем происходит то, чего я и добивался: он стал просто кинофестивалем. Он уже ни с кем не меряется амбициями и не щелкается лбами.

В этом году должны приехать гости, журналисты, должны быть хорошие картины, плохие картины, обсуждения, круглые столы, запланированные выставки, пати, просмотры… Это и есть кинофестиваль, в результате которого мы еще на шажок придвинулись к возможности обсудить в прессе, за круглым столом по телевидению новое движение в сегодняшнем кинематографе, отечественном и зарубежном.

Когда фестиваль измеряется количеством звезд, ничего хорошего не получается. Теперь-то я понял: сколько их ни привози – все равно мало. Потому что звезда тот, кто не приехал. Когда он не приехал – он звезда, когда приехал – дерьмо собачье. И будут говорить, что либо его купили, либо Михалков с ней живет…

А теперь фестиваль существует как программа, как движение, как возможность посмотреть кино, как возможность пообщаться и еще один кирпичик заложить для устойчивости этого корабля…

И все – больше ничего не надо. (II, 48)

(2005)

Интервьюер: А Вы успеваете-то смотреть фильмы на Московском кинофестивале?

Как ни странно, успеваю, в отличие от прошлых фестивалей, когда было огромное количество проблем, связанных со всякими техническими неурядицами. Но чем дальше фестиваль двигается, тем больше возможностей смотреть кино, уже механизм срабатывает…

Я смотрю конкурсные фильмы каждый день, и мне кажется, что в этом году конкурс очень хороший. Какое у Вас ощущение?

У меня ощущение очень для меня новое, честно вам скажу.

Мы сначала беспокоились: как-то непривычно, не так много звезд, какого-то ажиотажа, помпезности вроде бы не хватает. А с другой стороны, я понял, что это очень органично.

Фестиваль растет, и если раньше кино было прикладным к тусовкам, к звездам и к этому общему буффонадному празднику, то сегодня все поменялось местами. Кино много, его надо смотреть, и нет времени на все остальное. День очень насыщен: семинары, круглые столы, русская программа, на которую народ просто ломится…

Программа конкурсная сильная, что вообще-то редко не только для Московского кинофестиваля, это вообще редкость…

Знаете, мне позвонил замечательный киновед Володя Дмитриев (серьезнейший, талантливейший человек) и говорит: «Никита, я тебя поздравляю. Это настоящий фестиваль и серьезный конкурент Берлину. Не Каннам, но Берлину». А я говорю: «Подожди, может быть, мы еще и Каннам составим конкуренцию».

Но это будет тогда, когда наш кинорынок будет настолько мощен, что звезды будут стоять в очереди, чтобы приехать, чтобы промоутировать свои картины и больше заработать. (VI, 6)

(2005)

Интервьюер: Собираетесь ли Вы оставить должность руководителя Московского кинофестиваля?

Не очень имею право ответить «да» или «нет».

Я думаю, что могу быть еще полезен фестивалю своим опытом и связями. С другой стороны, это решает Министерство культуры. Оно проводит тендер, приглашает президента – это не самоназначаемая должность.

Я не откажусь, если меня пригласят работать на фестивале, но и не расстроюсь, если этого не произойдет. (I, 120)

(2006)

Вопрос: Почему только одна российская картина участвует в конкурсе? Мы говорим о возрождении кинематографа, о несусветных его успехах…

Дело в том, что прошедший «Кинотавр» забрал все первые экраны, и в этом смысле я радуюсь тому, что была такая палитра на «Кинотавре». Мы же должны показывать картины незасвеченные.

Почему только одна?

Слава богу, что есть одна. Было время, когда ни одной не было. Аппетит приходит во время еды, да?

А если бы ваша картина, скажем, была готова, могла бы она попасть в конкурс?

Нет. Зачем мне сразу оказываться заложником того, что я являюсь президентом фестиваля?

Там же есть отборочная комиссия, и, наверное, Вы на нее не слишком влияете?

Я на нее вообще не влияю. Но я бы просил комиссию мою картину не вставлять в конкурс.

А Чен Кайге на получение приза «За вклад в мировой кинематограф» и Жерар Депардье на премию Станиславского – это ваш выбор?

Это не мой выбор. Мне предлагают, а я поддерживаю. Ведь есть такое количество людей, которые достойны быть названными, внесшими большой вклад. Я думаю, что касается Чена Кайге, то его появление в том числе связано и с развитием наших бурных отношений с Китаем. И потом – это действительно фигура. И вообще после «Урги» мне эта тема очень близка.

Кто предлагает?

Ну мы же должны считаться с тем, какая страна побеждала. Чтобы ни у кого не было явного перевеса. Потому что, вы сами знаете, последние годы награждалось большое количество потрясающих американцев. Отсюда – желание обратиться в другую сторону. Так что Чен Кайге в данный момент – идеальный вариант.

Что касается Депардье, у него большой послужной список, и он не застывший артист, он меняется, развивается. Тем более он часто приезжает в Россию – его здесь знают и любят.

Я бы очень хотел одного из «Станиславских» вручить Роберту Де Ниро – вот действительно глыба.

А что мешает?

Ничего. Он согласился давно. Просто в то время, когда идет ММКФ, он постоянно на съемках. Я думаю, на один из фестивалей мы все-таки заранее договоримся, и он приедет.

Уже довольно долгое время Вы являетесь президентом Московского фестиваля. Не собираетесь ли подыскать преемника?

С удовольствием нашел бы.

Да, по большому счету фестиваль работает уже в том режиме, в котором личное пестование не обязательно. Я думаю, он твердо стоит на ногах, и любой из тех, кто занимается кино, сейчас мог бы его возглавить.

Не может такого быть, что если уйдет Михалков, то фестиваль потеряет привлекательность?

Честолюбиво хотелось бы думать: да, потеряет. Но на самом деле – нет.

Я думаю, что фестиваль имеет свое лицо, и в данном случае я только помог его удержать и в некотором смысле реанимировать. Но сейчас уже есть механизм, который работает сам по себе. Плюс растут кинотеатры, и как только их количество перевалит за полторы тысячи, звезды сами будут приезжать, чтобы рекламировать свои фильмы.

Повторяю: как в Союзе кинематографистов, как в Фонде Культуры, так и на фестивале я за то, чтобы создать механизм, который не сможет использовать ни один сумасшедший, который случайно может стать во главе, – вот что важно. Чтобы он не дал его разрушить человеку, настроенному на разрушение.

А если президент фестиваля в мыле бегает между агентством по аренде транспорта и Шереметьево… Ну о чем разговор?!

Было такое?

Поначалу именно так и было.

Я понимаю, что несу ответственность за фестиваль. Но я знаю, что за мной стоит Москва, Лужков, который вновь сейчас обратился к фестивалю лицом. За мной стоят первоклассные отборщики, за мной стоят люди профессиональные, которые готовят потрясающие программы. Их десять – одна краше другой, скажу вам честно. «Восемь с половиной», «Кинематограф оттепели», «Азиатский экстрим» и, конечно, «Российская программа», которую я сам буду стараться смотреть обязательно… (I, 123)

(2006)

Интервьюер: Что-то Вы с лица спали?.. Я уж, грешным делом, подумал: из-за фестиваля так убиваетесь.

Никаких проблем. Все прошло по плану.

Включая отставку несостоявшегося главы жюри Михаэля Ханеке?

Был один председатель, стал другой.

Так ведь и со вторым не сложилось: Питер Гринуэй тоже сделал ММКФ ручкой.

Не велика печаль! Я из-за этого совершенно не парился. По-хорошему стоило сразу решить, что жюри уже в Москве выберет главу из своего состава. И все, тема была бы закрыта. Глупо переживать из-за тех, кто не захотел приехать.

Полагаете, хоть кого-нибудь из зрителей, битком набивавшихся в кинозалы на фестивальные просмотры, волновало: рулит жюри Ханеке или Жулавский? Уверяю, это не трогало ни одного человека, кроме журналистов, которые везде ищут скандал. На фестивале важна программа, то, что умещается между церемониями открытия и закрытия. Когда Джоди Фостер отказалась председательствовать в Каннах, там не стали рвать на себе волосы.

Почему мы обязательно должны все превращать в трагедию?

Но Фостер соскочила с подножки не за неделю до начала фестиваля, как Ханеке.

Вопрос к Михаэлю.

С ним все было оговорено заранее, месяца за три получено письменное согласие. Потом человек передумал. Видимо, так понимает этику отношений с коллегами по цеху и с окружающим миром.

Гринуэй вообще сказал: мол, фестивали – пережитки прошлого, идеологический мусор, а советский кинематограф умер вместе с СССР.

Ну и что с того? Частное мнение частного лица, с которым я категорически не согласен. Но это не повод для последующих разборок.

По-настоящему удивляет другое: иные журналисты, вроде бы пишущие о кино, этим самым кино абсолютно не интересуются. Не понимаю, почему столько внимания уделялось каким-то пустякам, не устаю этому поражаться. Председатель жюри российской критики в репортаже с фестиваля писал не о просмотренных фильмах, а о том, что ему не дали бутерброд.

Бог ты мой!

Кушать-то хочется…

Обратись в соответствующую службу ММКФ, и тебя накормят. Неужели подобной ерундой надо забивать газетные страницы? Вдруг кого-нибудь лет через сто угораздит прочесть эту писанину: что подумает о нас несчастный?

Вас так волнует мнение потомков?

А Вас, выходит, нет?

Если спрошу о причинах увольнения Кирилла Разлогова, бессменного главного отборщика фильмов ММКФ, обвините меня в разжигании нездоровых страстей?

Идет ротация специалистов. Естественный процесс.

Пока же под раздачу попал лишь глава отборочной комиссии.

Все когда-нибудь уйдут. И я перестану быть президентом ММКФ, не навечно же меня приковали к этому посту.

Вспомните, каким был фестиваль, когда его приняла наша команда: он дышал на ладан, загибался. Еще пять лет назад я попросту не успевал смотреть конкурсные фильмы, с утра до ночи занимался фестивальным бытом, решал текущие вопросы.

Сегодня махина катит сама, могу спокойно сидеть в кинозале и знакомиться с работами коллег… (II, 54)

(2009)

Ровно пятьдесят лет отделяют предстоящий 31-й Московский кинофестиваль от самого первого, и, по-моему, всем уже стало ясно, что, несмотря на все объективные сложности, к полувековому юбилею фестиваль подошел в очень хорошей форме.

За несколько последних лет мы обрели необходимую стабильность и смогли вернуть интерес простых зрителей к некоммерческому кино. (VI, 8)

(2010)

Я могу быть спокоен. Фестиваль вошел в русло естественнной жизни. Есть ощущение накатанной дорожки. Уже три года я могу просто смотреть кино, а не заниматься организационными вопросами. Я могу не тревожиться, включится свет или нет, сработает ли аппаратура. Могу быть уверен, что все звенья фестиваля работают по своей схеме. Мое дело каким-то образом все это соединять…

Сейчас в первую очередь хочется, чтобы программы, которые придуманы на нынешнем фестивале, привлекли внимание зрителей. Я тешу себя надеждой, что все-таки фестиваль – это кино. Раньше это была напряженная тусовка. Сейчас принципиально другая ситуация. Нынче много фильмов, которые люди могут смотреть в интернете, много информации, которую можно получить во Всемирной паутине. Нам в таких условиях нужно научиться предлагать людям что-то такое, чего они могут не найти, о чем могут не узнать. И объяснять, что большой экран – это не компьютер. Это другой звук, общение с теми, кто рядом. Экран – это некая акция. Так что наша главная задача – чтобы на фестивале было как можно больше разнообразных программ, что не исключает приемы, праздники и другие специальные мероприятия…

Надежда фестиваля – рынок. Он будет тогда, когда будет налажена серьезная система проката. Практически семьдесят процентов населения страны сегодня не обслуживаются кинематографом. Это надо наладить…

Мне кажется, что самое правильное, что происходит, – то, что мы нивелируемся с точки зрения кино. Мы имеем возможность отбирать как можно больше программ и их показывать. И это то же самое, что происходит в Венеции или в Каннах.

Десять лет назад наш фестиваль отличался очень пьяным лицом. Мы забывали: чем лучше вечером, тем хуже утром. Сегодня это изменилось. Тусовка, белоснежные улыбки, звук льда в стакане. Но не это главное. Важно то, что лицо нашего фестиваля стало трезвым, профессиональным, спокойным и несуетливым. (I, 148)

(2011)

Вопрос: В СМИ просачивается информация о том, что существуют трудности с организацией Московского международного кинофестиваля в этом году. В чем они заключаются и какие есть пути решения?

Слава богу, эта информация несколько преувеличена.

Трудности, конечно, всегда были и есть. Самая большая трудность в том, что каждый год приходится проходить тендер. А он проходит не всегда вовремя, и не всегда с запасом времени. Ведь подготовка фестиваля – это огромная работа. Это поездки отборочной комиссии, это договоренности с менеджерами, со звездами, это доставка копий и масса других творческих и бытовых вопросов. (Поверьте, это действительно большая работа.) И если ты не знаешь, будешь ли ты это делать или доверят кому-то другому, то могут опуститься руки. Энтузиазм, как известно, продукт скоропортящийся. Фестивальная работа должна идти круглогодично. Может быть, тендеры нужно объявлять не на один год, а на пять или хотя бы на три. В этом случае люди будут работать с большей отдачей. За более чем семь лет, как мы занимаемся фестивалем, мы проделали огромную работу. Ведь поднимали мы его из полной разрухи. Вообще реанимировать такую вещь, как фестиваль, – это все равно что растапливать второй раз домну. Но с Божьей помощью мы все-таки это сделали. И с каждым годом фестиваль становится все более и более значимым.

Из года в год мы стараемся расширять программу кинофестиваля. В этом году, например, кроме основного конкурса пройдет конкурс «Перспектива», в рамках внеконкурсной программы зрители смогут познакомиться с фильмами из цикла «Итальянское кино сегодня», «Испанская неделя», «Вокруг света», «Секс. Еда. Культура. Слава» и так далее. Впервые в этом году появится конкурс документального кино. В программе «Ретроспективы» будут показаны фильмы Вернера Херцога, Роба Нильссона, Сема Пекинпа, Хелен Миррен. Также нашим зрителям мы предложим большой выбор фильмов из специальных программ, таких, как: «Уголок короткого метра», «Сине-фантом. Альтернатива» и многих других. И конечно же, будет представлена огромная российская программа, которую можно будет увидеть, как всегда, в Доме кино.

В этом году будет показано сто восемьдесят восемь картин за девять дней, должен сказать, что посмотреть их все довольно трудно. Поэтому те, кто хочет успеть насладиться большинством представленных фильмов, спешат купить билеты. И уже сейчас билетов практически нет. Кинофестиваль – это праздник кино, и для истинных ценителей успеть достать заветный билет – настоящая радость.

Я убежден, что на Московском кинофестивале найдутся фильмы на любой вкус. Главное – следить за расписанием, чтобы не пропустить интересную для вас работу… (VII, 5)

(2011)

Я испытываю двойное чувство.

С одной стороны, чувство гордости от того, что самая мощная империя кинематографа – Голливуд – приезжает сюда, на 33-й Московский кинофестиваль, чтобы сделать мировую премьеру своей картины. Картина, которая стоила огромных денег и которая должна собрать в два-три раза больше. В этом смысле мы можем гордиться: значит, к нашему фестивалю относятся настолько серьезно, что видят в нем еще и экономическую перспективу. Перспективу бизнеса индустрии.

Но мне так хотелось, чтобы на месте «Трансформеров» была бы такая же по масштабу, по возможностям и по качеству российская картина. Дело даже не в том, что я хотел такую же картину. А такую же по интересу, по возможностям использовать новые технологии, но с внутренним русским стержнем – эмоциональным и философским.

Конечно же, для нас это большая честь и знак того, что фестиваль находится в топ-классе. (V, 26)

(2011)

Вы знаете, что сейчас идет Московский кинофестиваль, и идет он, на мой взгляд, с огромным успехом, потому что залы ломятся, причем ломятся с утра. И если четыре года, пять лет назад люди искали повода поменяться билетами на тусовку, то сейчас ищут повода поменяться билетами на фильмы.

И даже наш Клуб, который устроен специально для гостей и участников фестиваля на Красной площади в кафе «Bosco», пустует, потому что все смотрят кино… (XV, 57)

(2013)

Интервьюер: Люди, с которыми я общаюсь – как критики, так и простые зрители, – высказывают претензии к программам и, в первую очередь, главному конкурсу Московского кинофестиваля…

ММКФ – это кинофестиваль класса «А», единственный в своем роде в нашей стране. Что значит класс «А»? На подобных кинофестивалях в конкурсе могут быть показаны только премьеры, картины, которые нигде раньше не были «засвечены» – ни в прокате, ни на каком-либо другом фестивале. Чтобы сохранить уникальность кинофестиваля, нам важно сохранять и постоянно улучшать конкурсную программу. Возможно, наша работа скрыта от глаз, но мы из года в год ее ведем: ездим по миру, ищем, ведем сложнейшие переговоры с продюсерами. Важно понимать, что нашим отборщикам приходится сложнее, чем отборщикам в тех же Каннах. Мы можем выбирать ленты из того, что остается после утверждения конкурсных программ в Каннах, Венеции или Берлине.

Почему авторы и производители фильмов предпочитают те же Канны? Потому что кроме звезд, именитого жюри и Лазурного Берега там есть мощнейший кинорынок. Учитывая, что кино – это идустрия, кинорынок – это важная движущая сила. Но существующий в нашей стране кинорынок еще не является таким мощным стимулом, хотя худо-бедно – это сто двадцать миллионов потенциальных кинозрителей.

Справедливости ради нужно заметить – международные эксперты считают, что по уровню программ Московский фестиваль приближается к Берлинскому. В параллельных программах – пожалуйста, смотрите фильмы, которые уже собрали призы в Каннах, в Торонто, в Берлине. В рамках ММКФ мы пытаемся представить нашим зрителям полный расклад мирового кинематографа. В этом году мы вернули «Эйфорию» (одну из параллельных программ фестиваля). Я уже много раз говорил о том, что конкурс для ММКФ – это важная вещь, это престиж.

В этом году посмертная ретроспектива Балабанова в рамках ММКФ проходила в VIP-зале, где тридцать пять мест и билеты по полторы тысячи рублей. Это нормально?

Знаете, я был на открытии ретроспективы Балабанова в Белом зале Дома кино, и там было человек сорок. Вы же понимаете, если эту ретроспективу показать в большом зале, то эти сорок зрителей там просто потерялись бы. Я думаю, что эта ситуация была бы более унизительной для памяти Балабанова. К сожалению, так устроен наш зритель. (I, 165)

Звезды Московского международного кинофестиваля

(2002)

Со звездами на кинофестивале – это отдельное дело.

Что такое звезда?

Во-первых, у нас были по поводу звезд «такие естественно-смешные» общения в казначействе. Когда, условно говоря, вот должен к нам приехать Шварценеггер. Нужно сто тысяч долларов, чтобы он приехал. «Почему?» – «Билет, проживание». – «Так. Понятно». – «Но он приезжает не один, с ним шесть человек». – «Ну что вы, не можете взять того, кто один приедет?!»

Да можем! Только этот «тот» нам не нужен. А у того, кто нужен, условие – лететь чартером. Это его условие. И можем мы или не можем, мы должны его условие выполнять.

Мы не платим ему «живых денег» за его приезд, что на многих кинофестивалях делается, между прочим, но если он хочет жить в этом отеле, а не в другом, то мы должны это выполнять, это просто еще и закон гостеприимства.

Но вообще-то с ними, конечно, «не сахар». Потому что сегодня – да, завтра – что-то там произошло, плохое настроение…

Хотя в основном-то, как правило, жизнь портят не сами звезды, а менеджеры, которые с ними работают, агенты, которые вычисляют: выгодно это или невыгодно и что из этого можно урвать самому агенту, потому что он в прямой зависимости от того, что получает звезда, и так далее…

Так что в принципе работа с ними – это особая политика. (V, 10)

«Наш» фестиваль

(2002)

Вопрос: Какой фестиваль может стать образцом подражания для России?

Я думаю, что никакой.

Это разные фестивали, с разными задачами, с разной историей. Берлинский – самый молодой, амбициозный. Венецианский – эстетский, что всегда создавало проблемы с его содержанием. А Каннский – самый коммерческий, это главный рынок, с которого начинается прокат картин в мире.

У нас же должно быть свое лицо, я считаю. Если ты живешь в Омске и хочешь казаться человеком европейским, и пытаешься кормить своих гостей устрицами, то это наивно и может привести только к ощущению искусственности.

Наш фестиваль – часть культурной жизни страны. Мы прекратили порочную практику показывать свою страну да еще за это платить деньги. (I, 90)

Фестивальный дворец

(2002)

Еще в прошлом году было принято решение президента по подготовке документов по строительству Фестивального дворца. И место было определено в Парке имени Горького.

Но сейчас выяснилось, что на это место претендует театр «Метро». Ничего против них не имею, пусть будут они. Но рано или поздно Московскому кинофестивалю нужно будет иметь свое гнездо.

Интервьюер: Так что, решение президента уже отменено?

Никто его не отменял. Мы не потеряли еще надежду. Жаль только, что год пропал зря… (II, 40)

(2004)

Интервьюер: Что с Фестивальным дворцом для ММКФ?

Получено разрешение на его строительство на Октябрьской площади за памятником Ленину: туда переберется и Музей кино.

Моя идея (я озвучил ее перед архитектором-итальянцем) – сделать Дворец в виде огромного вокзала, напоминающего о «Прибытии поезда» братьев Люмьер. Маленькие залы для молодежного кино – это как бы вагоны. Лифты поднимаются по диагонали – как вагонеточки. Все время на стены проецируются немые фильмы. Билетёры одеты в форму кондукторов. Приглашение в зал – сигнал вокзального колокола… (I, 103)

(2005)

Интервьюер: Когда мы увидим в Москве новый Дворец кинофестивалей?

Вопрос этот принципиально решен и сверху подписан.

Очень надеюсь, что года через два – два с половиной он уже будет готов и начнет функционировать. (II, 46)

(2005)

Интервьюер: Лужков наконец твердо и клятвенно пообещал, что Дворец фестивалей в Москве появится. Знаете, для нас это кровно необходимо.

«Пушкинский» нас приютил, и дай Бог им здоровья. Кинотеатр замечательный, в центре Москвы, но и неудобств огромное количество.

Пользуясь обещанием Юрия Михайловича, а он их сдерживает, я бы хотел, чтобы Дворец был открыт в 2008 году – к столетию выхода первого художественного фильма в России. (VI, 6)

(2006)

Молю Бога, чтобы Юрий Лужков сдержал слово и тридцатый по счету фестиваль обрел собственную крышу. До обещанного срока два года. Строительство на Калужской площади идет. Правда, пока не вижу юридических оснований считать, будто возводимый там Дворец будет отдан ММКФ.

Об этом и хочу побеседовать с мэром… (II, 54)

(2011)

Самая большая сложность и боль – у нас нет Дворца Московского кинофестиваля. Это самая большая головная боль. Везде есть дворцы фестивалей, которые работают круглый год. Это все рядом. И, конечно, то, что Юрий Михайлович Лужков пять раз обещал нам это публично, к сожалению, не возымело результата.

Может быть, новое руководство Москвы поймет значимость Дворца… (XV, 53)

(2012)

С приходом нового мэра Москвы Сергея Собянина дело сдвинулось с мертвой точки. Уже выделен землеотвод < в «Лужниках» > для строительства многофункционального комплекса для ММКФ. Теперь остается ждать, когда он будет построен. Надеемся, никаких заминок больше не будет.

Для фестиваля этого года будем искать временную новую площадку, и хотелось бы верить, что мы ее найдем. (XV, 67)

(2012)

Да, это будут «Лужники»…

Я думаю, мы еще года три будем бездомными. Фестивальный дворец нужен очень. Без него невозможно. Тем более что программа Московского кинофестиваля постоянно увеличивается, там много молодежи, дебютных программ. Там может быть любительское кино, может быть «айфонное» кино…

Это будет Дворец, которого достойна Москва. (XV, 72)

(2013)

Нам выделено место за «Лужниками», сейчас там промзона, все будет перестраиваться. Это довольно трудный участок земли. Там будет серьезный жилой комплекс и бизнес-комплекс, фестивальный комплекс, мульти-плекс будет стоять отдельно.

Внутри «Лужников» строить посчитали нецелесообразным. Получилась разница в сто метров. Хотя для нас было важно иметь выход к воде, это всегда дает иные возможности: можно на «трамвайчиках» привозить гостей, устраивать там какие-то брифинги, как в Венеции или в Каннах. Москва-река не хуже.

Предполагается также, что у «Лужников» появится пешеходная зона с подземными стоянками.

Я уже десять лет об этом говорю и выгляжу комично.

Однако после встречи с Собяниным я надеюсь, что наше дело не будет остановлено. (XV, 80)

(2013)

Интервьюер: Строительство Дворца выльется в миллиарды рублей. Неужели в этом случае цель оправдывает средства? Может, будет лучше, если эти деньги пойдут на восстановление Музея кино, на поддержку ВГИКа, на производство новых картин?

Знаете, это такое внешнее заблуждение. У Московского международного кинофестиваля должно быть место, где жить. Это престиж города, страны. Другой вопрос, если фестиваль не нужен ни стране, ни Москве, то деньги, наверное, можно отдать другим. Но я убежден, что этот фестиваль просто необходим – как возможность живущим в Москве и приезжающим увидеть практически полный расклад кинематографической палитры в мире.

Я не говорю: отнимите у того и отдайте мне! Но если в Москве есть Дворец музыки, есть театры, которые построены Москвой, например, Et Cetera, есть другие организации, которые так или иначе являются центрами культуры и были построены на бюджетные деньги, то почему у Московского кинофестиваля до сих пор нет своего дома?

Мне кажется, он должен быть.

Вы говорили, что во Дворце помимо ММКФ, который идет всего десять дней в году, будут проходить и другие фестивали. Кого Вы бы хотели видеть на этой площадке?

Понимаете, Дворец не будет моей частной собственностью! Я ратую за то, чтобы у фестиваля была своя прописка. Кто будет им руководить – не знаю. Сегодня я, а завтра, может, и другой человек. Я считаю, что фестивальная команда должна работать круглый год, чтобы сам фестиваль стал лучше. Да, я хочу, чтобы во Дворце проходили и студенческие фестивали, и «Святая Анна», и фестивали любительских фильмов. Словосочетание «Фестивальный центр ММКФ» абсолютно не означает, что там будет только наша команда. Каннский кинофестиваль проходит во Дворце фестивалей и конгрессов, а все остальное время там и джазовые фестивали, и мода, и все, что угодно. (I, 165)

КИНСКИ НАСТАСЬЯ

(1991)

Интервьюер: Ваши впечатления о работе с Настасьей Кински?

Когда я вошел в картину «Униженные и оскорбленные», она уже некоторое время была в процессе съемок, поэтому я не застал ее в самом начале.

Вообще она оказалась в ужасных условиях… Без знания языка актеру трудно работать с партнером, вступать в действие. Поэтому она была очень зависима от своего состояния больше, чем от партнера, а это не помогает поискам верной атмосферы.

Настасья – замечательная артистка, трепетный человек, очень терпеливый… Но насколько бы ей хватило терпения, если бы работа продолжилась чуть дольше?

Мне порой было стыдно за те условия, в которых она оказалась на киностудии имени Горького. Но она понимала, что это объективные условия, которые унижают не только лично ее, сколько всех работающих на студии. (II, 20)

КИРИЕНКО

(2000)

Интервьюер: Когда Вы попросили Сергея Владиленовича Кириенко в прямом эфире пропеть вместе с Вами «Отче наш», не было ли это «партийным православием», попыткой сделать сильный ход в предвыборной игре?

Клянусь, не было никакой игры. И дело не в том, кто был прав или не прав…

Просто, на мой взгляд, Кириенко – замечательный, талантливый и очень опасный автоответчик – answering machine. Ему задают много вопросов, и он на все эти вопросы последовательно отвечает. Он общается с людьми тоном человека, знающего абсолютно все.

Поэтому, когда я увидел, что он начинает меня выводить на вопросы, к которым он заранее подготовился, я просто предложил ему начать сначала, с обретения общего языка. Ведь язык русского человека в основе своей питается христианской верой.

На меня многие после этой передачи накинулись: «Почему Кириенко должен был петь „Отче наш”»?

Да ничего он не должен. Просто после его отказа всем стало понятно, что он говорит на своем языке, а я – на своем, хотя, безусловно, для меня это совершенно не повод его осуждать.

Но, по-моему, если уж ты начинаешь говорить сверху вниз и всем своим видом даешь понять, что знаешь ответы на все вопросы и можешь разговаривать на любом языке, тогда ответь мне, православному человеку, как сегодня жить и зачем? (II, 34)

КИТАЙ (1990)

Что же такое сегодня Китай после потрясшей мир трагедии на площади Тяньаньмэнь?

В стране жесткая военно-полицейская система, спокойно уживающаяся со свободным развитием форм частных инициатив, крайне заинтересованная в развитии международных отношений и проникновении в страну иностранного капитала на самых выгодных для последнего условиях, но без заискивания и унижения перед ним.

Скажу больше, неподдельное высокомерие ко всему некитайскому основано на пережившей несколько тысячелетий великой культуре, в которую входят и сорок лет военного социализма с десятилетием варварской, но «культурной» революции, а также на огромном человеческом потенциале. Для китайца любой некитаец – представитель нацменьшинства, кто бы он ни был. Естественно, крайности таких проявлений не вызывают во мне симпатии, но в целом это есть одна из основ национального самосознания, почти полностью утерянного в Советской России. Хочу уточнить: не гордыня, не фанаберия и чванство, коих у нас предостаточно, а здоровая гордость, как неотъемлемая часть самосознания народа.

<Снимая «Ургу»>, большую часть времени мы работали в Хайларе. Это районный центр Внутренней Монголии Китая в восьмидесяти – ста километрах от России, по масштабу равный приблизительно Подольску. Пыль, грязь, печное угольное отопление, нехватка воды, почти полное отсутствие городской цивилизации, голодный паек электроэнергии, сложные жилищные проблемы. И в этом городке ни одной очереди. Фрукты, например, включая не растущие в этих местах бананы, киви, ананасы, в избытке и везде по цене примерно пятьдесят – девяносто копеек за килограмм. Мясо всех сортов, свежая рыба, креветки и раки, птица, овощи, мука и мучные изделия, рис, всевозможные пряности и приправы – все это везде и всюду, а цены на рынке очень часто ниже, чем в магазине. Гигантская сеть точек общественного питания, где обильный обед из пяти-шести блюд, включая алкоголь, не превышает в пересчете на наши деньги четырех или пяти рублей с человека. Товары из кожи, меха, хлопка, шелка, шерсти, всевозможных тканей – почти все производятся частными, арендными или кооперативными руками по лицензиям мировых стандартов и опять же в изобилии в любой торговой точке – и государственной и частной.

Аптеки города Хайлара!.. Не хочу тратить время на описание, но ежели бы не видел своими глазами, то не поверил бы.

Все это было достигнуто за несколько последних лет (такой уровень). А Хайлар по понятиям китайцев район бедный, не юг, не Шанхай. «Здесь все дороже!» Только подумать, накормлено и одето более миллиарда человек, почти пять наших союзов, и думается, что россиянам, живущим на протяжении почти четырех тысяч километров рядом с Китаем, есть о чем подумать и чему поучиться.

Из моих довольно обширных общений я могу сделать вывод, что Китай в его приграничных с нами районах нуждается в расширении производства из-за избытка людских ресурсов, а кроме того, он жадно ищет рынки сбыта, причем торговать он готов на самых разных условиях, в том числе бар-терно и даже за рубли… Более того, многие китайцы готовы продавать свой труд на территории России, но думаю, что, как и всегда, вопрос упрется в грамотность организации этой акции, если таковая будет осуществляться.

Начинать же, как мне кажется, следует с организации и легализации российских миссий на уровне консульств, наделенных полномочиями по налаживанию парламентских, правовых, таможенных и коммерческих связей на провинциально-республиканском уровне. Такого рода политико-экономическое внедрение России в Китай и Китая в Россию позволило бы конкретизировать сферы взаимовыгодного общения, направить его на действительные нужды российского населения. Глубоко убежден, что к этому делу надо привлекать людей, хорошо знающих Китай, его обычаи и культуру, ибо привычная для Запада манера общения совершенно неприемлема в азиатском регионе, и особенно в Китае.

В связи с этим актуальным становится сотрудничество и кооперирование по обмену идей в области науки, техники, разработки высоких технологий. Уже нынче примерно треть делегационного обмена между нашими странами приходится на науку… Погранично с Китаем находятся Сибирская и Дальневосточная Академии наук, мощный оборонный комплекс в стадии конверсии.

Это ли не база для взаимного сотрудничества?

Большинство китайских ведомств… никакого партнерства с СССР не имеют. Причем надо учесть, что Пекин не очень настроен развивать отношения своих ведомств с нашими республиками порознь, но Россия, как ядро страны, должна прервать эту традицию, и я уверен, шансы на успех велики. Если, скажем, проявить интерес и, может быть, даже начать переговоры по скользким проблемам границ между нашими странами: имеется в виду западная часть границы, погранразмежевание в Памире, принадлежность островов под Хабаровском – и дать понять, что союзные ведомства без России этих проблем решить не смогут. Сюда же должны войти вопросы сопряжения вооруженных сил, отвода войск, что напрямую касается российских интересов.

Не менее оперативно необходимо налаживать связи с общественными организациями Китая… Имеются в виду аналоги наших Торговой Палаты, Фонда мира и так далее. Особое внимание следовало бы проявить к китайской Ассоциации международных взаимоотношений (по ее линии приезжала в Союз дочь Дэн Сяопина), а также к китайской Ассоциации инвалидов (глава ее сын Дэн Сяопина). И все это на уровне российского парламента, других общественных организаций.

Более того, мне кажется, необходимо создание отдельной ассоциации или комитета по взаимоотношениям народов Китая и России. Такой организации в Союзе нет и не было никогда.

Любые контакты с Китаем во всех сферах жизни необходимы, как воздух, и не для «установления связей», а для реальной помощи российским народам в борьбе с кризисом.

Не зря же наш великий писатель, философ и провидец Достоевский уже сто девять лет назад писал: «Россия не в одной только Европе, но и в Азии, потому что русский не только европеец, но и азиат. Мало того, в Азии, может быть, еще больше наших надежд, чем в Европе. Мало того, в грядущих судьбах наших, может быть, Азия-то и есть наш главный исход»…(IV, 1)

(2002)

Китайцы без войны последовательно завладевают нашими землями на востоке.

Причем они там уважаемы, даже любимы. Ведь с ними появляются вещи, с ними приходит рабочая сила. То есть среди местных жителей возникает даже некоторое удовлетворение тем, что появился кто-то, кто за тебя все сделает, и люди абсолютно не задумываются над тем, что однажды этот услужливый китаец скажет: «Дорогой, а ты-то здесь кто такой? Что здесь забыл?»

И уже бывшим хозяевам этих земель предстоит быть всего лишь наемной силой. Это, конечно, самая страшная вещь… (I, 92)

(2013)

Недавно меня пригласили в Китай в качестве председателя жюри Пекинского кинофестиваля. Я сначала менжевался: ехать – не ехать, зная, что это за работа. Но все-таки я не очень долго сомневался, потому что я очень хотел снова вернуться в Китай.

Я снимал там «Ургу», почти двадцать лет назад, и сразу, вернувшись оттуда, написал письмо Силаеву (тогдашнему премьеру) о том, что вот в какую сторону нам следует смотреть. На Западе – все, в общем-то, тихо заканчивается, а вот там – начинается очень серьезная, бурная, мощная и очень креативная жизнь.

Прошло не очень много времени, и сегодня мы понимаем, что это действительно так. Страна изменилась невероятно, просто не узнать. Но самая главная причина, по которой, мне кажется, они достигли таких успехов – они не отказались ни от чего в прошлом.

Вот это поразительно, это самое главное!

Они не плюнули в прошлое, они не стали обвинять предыдущие поколения, они не стали терзать память и традиции, топтать историю свою. Они ее проживают, они ее проживали, они с огромной мощью двигаются вперед и двигаются именно потому, что они не предали своей предыдущей жизни, жизни страны, огромного количества поколений. Мы это видим во всех сферах – в торговле, промышленности, спорте, медицине и так далее, и так далее… (XV, 77)

«КЛАССИК»

(2008)

Интервьюер: Думаю, никто не будет спорить, что Михалков сегодня – это бренд, гений и живой классик. Как Вы себя чувствуете в этой роли?

Вы меня держите за полного идиота! Я не поддамся на ваши провокации! Бренд, гений…

Знаете, самое глупое, что может быть на свете, – это серьезно относиться к себе… Нет, нужно серьезно относиться к тому, что ты делаешь. Это так.

Я скажу вам честно, я не чувствую своих картин, не чувствую их веса. Когда я смотрю свою картину, думаю: «Вот ё-моё, вот это снял, вот молодец, во даю…» Но у меня нет ощущения: «Вот это я сделал!» Я боюсь, чтобы это не произошло. Я никогда не сидел на десяти коробках задницей и не ждал славы, я тут же шел дальше…

Да, я профессиональный человек, да, я могу какие-то вещи пропускать, но все равно для меня каждый съемочный день – это абсолютное покорение, терра инкогнита, ощущение ужаса, что ничего не умеешь.

Мне важно, чтобы вы так думали обо мне, но, не дай бог, чтобы так думал я сам! (XV, 38)

КНИГИ

(2005)

Интервьюер: Духовность в русском народе всегда связывалась с книгой, чтением. А какие книги в вашей семье были обязательными?

Ну, во-первых, есть книги, которые я покупал в букинистических магазинах, книги с экслибрисом «Село Петровское. Библиотека рода Михалковых». Кстати, в этой библиотеке в имении рядом с городом Рыбинском когда-то было несколько десятков тысяч томов. И была просто невероятная коллекция западноевропейской живописи.

А круг чтения… Это Евангелие, конечно же, ну и Достоевский, Лесков, Бунин. Безусловно – Пушкин. Куприн, Чехов, пьесы Островского…

Все это базовая закваска. Как и Ершов, например. Для всех детей в нашей семье его книга остается настольной…

В вашем доме было принято читать вслух?

У деда <П.П. Кончаловского> очень много читали вслух. Пушкина в основном. «Медного Всадника», «Евгения Онегина» дед знал наизусть. Целыми главами мог читать! Сидел за мольбертом и сыпал целыми страницами, да что там – томами!

И очень много было чтения вслух. Мы садились после обеда, и мама читала «Мертвые души» Гоголя. И каждый раз как в первый! (II,51)

Мои книжные проекты

(1998)

Вообще у меня есть несколько книжных проектов…

Например, книга о кино. Чистое ремесло. Я уже и название придумал: «Что и как»… Хочу написать справочник домохозяйки: как заставить артиста плакать, как рассмешить. Убойное же будет пособие…

Да! Еще одна идея – написать об истории моих фильмов. Как снимал, кто помогал, кто мешал.

И наконец, есть замысел книги под названием «Однажды». Каждая глава будет начинаться с этого слова. Однажды родился, однажды пошел в школу, однажды женился, однажды то, однажды се… (I, 75)

«КОД ДА ВИНЧИ»

(2006)

Вопрос: В Дни славянской письменности и культуры почти во всех кинотеатрах Москвы показывали фильм «Код да Винчи». Вы знаете, что это откровенно лживый антихристианский фильм…

Согласен.

Он лживый и просто откровенно слабый…

Как Вы относитесь к этой ситуации? И кто у нас отвечает за систему кинопроката?

Я отношусь к этому плохо. А отвечает за это Швыдкой.

Но праздник-то государственный. Так что же это, антигосударственная политика получается?

Нет, я думаю, что для кого-то эта политика направленная и для очень многих называется «теплохладностью к православной культуре».

Но кто-то должен отвечать?

Должен.

Но я думаю, что как-нибудь и ответит. Уж если не перед людьми, так перед Богом.

Я со своей стороны все, что было возможно, сделал.

А вообще, было бы очень обидно, если бы одним фильмом можно было разрушить тысячелетнюю православную культуру такой страны, как Россия, правда? (I, 123)

КОЛЧАК

(2004)

Много разных легенд было вокруг событий революционного времени, вокруг личностей того времени…

И одна из них касалась Александра Васильевича Колчака, который, когда у него возбужденные революционные матросы хотели отобрать наградное золотое оружие, сказал: «Море мне дало это оружие, море его и возьмет». И выбросил его в море.

Но я хотел рассказать другую историю, ее достоверность, наверное, трудно доказать, что это было именно так. Но когда я готовился еще к «Сибирскому цирюльнику» в так называемом «Белом доме» в Иркутске, в архивах, в библиотеках мы искали материалы, учитывая, что трудный был, длинный путь сцен по пройденному сценарию. И там мне попалась тетрадка допросов Колчака, которая прерывается какого-то числа… Не буду врать, не помню когда. Прерывается – и дальше короткая запись, что такого-то числа на Черной речке адмирал Колчак был расстрелян…

Когда их повезли на расстрел (он там был с военным министром своим, они были вдвоем) на реку Ушаковка, Колчак спросил у того, кто командовал отделением, привезшим их туда на экзекуцию: «Кто Вы по званию?» Тот ответил с гордостью, что он – комиссар. На что Колчак сказал, что это не воинское звание. И спросил, какое воинские звание у него реально было? Тот сказал, что он поручик. На что Колчак ему ответил, что поручик не имеет права командовать экзекуцией над адмиралом. И поэтому, так как старшим по званию является он, он сам будет командовать собственным расстрелом. Когда же этот поручик, смутившись, спросил: «Какое последнее желание?», Колчак сказал, что последнее желание – спеть его любимую песню «Гори, гори, моя звезда». И, как рассказывает эта легенда, он начал петь эту песню «Гори, гори, моя звезда» и почувствовал боковым зрением и плечом, что военный министр начинает как бы ломаться и теряет сознание. И он якобы взял его за руку и сжал так, что тот пришел в себя. Он допел до конца, и чтобы тот устоял, он ему успел сломать два пальца, потому что не хотел, чтобы эта песня была разрушена перед глазами этих людей слабостью его военного министра. И после – сам скомандовал собственный расстрел.

Так это или нет?

Но ничего не рождается из ничего. Такую историю, легенду, не могли бы придумать, например, про Троцкого. Или еще про кого-нибудь. А про адмирала Колчака могли. Даже если это не так, все равно, значит, в этом человеке было такое, что могло породить такую легенду. (XV, 2)

(2004)

Я испытываю огромную радость по поводу открытия памятника Александру Колчаку – великому ученому, исследователю, моряку, воину и настоящему русскому патриоту, до конца оставшемуся верным своей Родине и единожды данной присяге.

Открытие памятника Александру Колчаку в Иркутске дает еще одну опору нашему возрождающемуся национальному самосознанию…

Много десятилетий со школьной скамьи большевистская пропаганда внедряла в наше сознание уродливый, лживый и зловещий образ славного адмирала. И вот настала пора услышать и узнать нам не только то, что о нем писали ангажированные историки, но и то, что говорил и писал сам Александр Васильевич. И читая его письма, дневники, записки, остается только изумляться искренней свежести его мысли, трезвости ума, современности взгляда и незыблемой офицерской чести.

И пусть через столько лет все же восторжествует справедливость! (IV, 4)

КОМАНДА

(1991)

Интервьюер: У Вас была замечательная команда: Лебешев, Адабашьян… Не жалеете, что она распалась?

Мне печально, что так случилось. Представьте себе организм, который нормально функционировал, и вдруг произошло атрофирование неких мышц, а значит, и возможностей.

Я мучительно пережил этот разрыв. Пожалуй, так же мучительно, как и смерть моей матери. (I, 38)

КОМАР

(2003)

Наверняка многие из вас видели картину «Микрокосмос».

Вот мы видим странное что-то рождающееся, непонятное и даже неприятное… что-то возникает, вырастает. Мокрое, скользкое, противное. Это вылупляется комар… отряхнулся. И полетел.

И вот с точки зрения комара – траншея. Комар летит, опускается, облетает автомат, чье-то лицо. Сел, взлетел, полетел дальше. Каска. Он опять летит. Присаживается на чей-то лоб. Начинает пить кровь. Крупно-крупно. Он пьет кровь на чьем-то запотевшем лбу под каской. Просыпается рядом спящий солдат, хочет убить комара, тянется… и шесть крупнокалиберных пуль впиваются в то место, где только что была его голова.

Его спас комар. Его хотели убить – а его комар спас!

Может, этот комар и родился для того, чтобы спасти этого человека? Поразительно! Как работает эта божественная связь между человеком и насекомым… (XI, 2)

КОМПОЗИТОР В КИНО

(1984)

Интервьюер: Какие качества Вы больше всего цените в композиторе, вашем соавторе?

Безжалостность.

Да не к кому-нибудь, а к себе. Автору надо приучить себя к мысли, что по мере приближения к финалу количество переделок и урезываний и прочих вивисекций приобретает угрожающий характер.

Ведь киномузыка – это особый жанр, которому приходится существовать в трудных условиях кинопроизводства. При этом надо находить в себе силы оставаться оптимистом, ибо без надежды на благополучный исход вряд ли вообще стоит начинать работу.

Вот я и назвал второе качество – оптимизм. (I, 21)

КОМПЬЮТЕРНАЯ ГРАФИКА

(2010)

Интервьюер: Как объяснить проблемы, существующие с компьютерной графикой в «Утомленных солнцем – 2»?..

Вы понимаете, какая штука, я – человек другого поколения, я этого не знаю, я этого не умею, я привык доверять это людям, которые говорят, что они это могут. Я доверился и предполагал, что… знаете, не в том даже дело, что я доверился, – мне сделали, я посмотрел и сказал, что это классно. Я посмотрел и спрашиваю: «Вот это нормально, как вы считаете? Я же не понимаю этого». – «Да, вполне». Потом, когда я раз за разом смотрю и слушаю эту критику, мне говорят: «Да это же очень плохо».

Я понимаю, что это сделано нехорошо, я признаю. Но здесь не столько моя вина, сколько моя беда, потому что я никогда этим не пользовался, я все-таки режиссер как бы другого плана. Поэтому в будущем, если мне придется этим заниматься, я думаю, что я учту это, потому что очень плохо, когда картина может влиять на зрителя именно с помощью компьютерной графики. Я сейчас не имею в виду поворот головы триста пятьдесят раз вокруг своей оси или превращения, вырастания клыков и так далее, я сейчас не об этом говорю. Я говорю о компьютерной графике, которая является суппортом, помощью картине, а не самоцелью. Потому что, когда я смотрю картину, которая вся сделана из компьютерной графики, через десять минут – это компьютерная игра, и мне это не интересно смотреть. Ну еще можно, ну еще можно, ну и 3D, а то, что внутри, оно меня не волнует.

Я очень уважаю Кэмерона, его картину «Аватар», которая стоила огромных денег и принесла огромные деньги, потрачена масса сил, но, понимаете, если вы этого артиста увидите на улице и у него не будет хвоста, вы его никогда не узнаете. А для меня это принципиально важно, я хочу видеть персонажи, я хочу этого человека узнавать, я хочу увидеть его с экрана на улице, чтобы я его признал и сказал: «Это вот, тот самый». А когда это обезличено, а все остальное гениально сделано с точки зрения технологии, я это принимаю, да, и снимаю шляпу.

Волнует это меня? Нет.

Поэтому, если я в своих картинах, даст Господь, буду пользоваться этим, то я буду пользоваться этим все равно только как помощь тому, о чем я хочу сказать… (VI, 9)

КОНСЕРВАТИЗМ

(1999)

Я живу здесь, я здесь родился. Здесь жили мои предки, жив мой отец (хоть и болеет сейчас, дай Бог ему здоровья). Здесь живут мои дети, мои внук и внучка.

Я хочу понять, а я-то что сам думаю? Кому я готов помогать?

И я прихожу к выводу, что я готов помогать тем, для кого важны понятия «традиция» и «консерватизм», причем не в дурном смысле оттягивания страны куда-то назад, с точки зрения фиксации, консервации ценностей, а с точки зрения возможности думать о том, что будет завтра, используя опыт тех, кто жил вчера…

Почему я должен верить на слово тем, кто говорит: «Забудьте все это, вот эта дорога не для России»? Нет, я не хочу в это верить, я просто не могу в это поверить! Потому что те люди построили страну, те люди построили культуру, те люди построили историю. (VI, 3)

Просвещенный консерватизм

(1992)

Культура едина по своей сути, она не знает границ, ей тесно в искусственно навязанном закрытом политическом пространстве. Ей безразлично, как называется ведомство или политическое образование, к которому ее пытаются отнести. Чем меньше перемен, тем лучше для культуры.

Нашим девизом станет – не революционная ломка, а просвещенный консерватизм.

Долгие десятилетия так называемые объекты союзного подчинения существовали в некоем социокультурном сообществе, между ними образовались тесные узы, взаимосвязи, кстати, гораздо более прочные, нежели политические, им принадлежало определенное место в едином культурном космосе. Всякие неосторожные их подвижки неминуемо приведут к сдвигу, обвалу во всем социокультурном космосе.

В пору смуты, неопределенности, когда все активнее действуют центробежные силы в политике и экономике, быть может, на долю культуры выпадает почетная миссия удержать, скрепить расползающиеся интеллектуальное, информационное, гуманитарное пространства, которые все вместе составляют единую среду обитания человека… (I, 42)

(1994)

Я думаю, что основа России и будущее России – в просвещенном консерватизме.

Но к нему надо прийти осознанно. Это учет всех традиций и тенденций русского общества, сложившихся в течение веков. Это движение консолидации через поддержку всех тех корневых систем, которые существовали в России до 1917 года. Я имею в виду не крайне правые тенденции – то, что считается «патриотизмом» и что дискредитирует патриотизм, и не то как бы демократическое движение, которое практически не являет собой демократии, а больше похоже на большевизм, только с другим окрасом. (I, 58)

(2007)

Резкие повороты для России губительны. Дело в том, что для страны таких масштабов, как Россия, это неестественный путь.

Я считаю, что в определенном смысле принадлежу к просвещенным консерваторам.

Просвещенный консерватизм – это, собственно, тот устой, та база, на которой должна стоять Россия. И когда меня спрашивают, что такое монархический строй (я про базу говорю сейчас, не про монархию), я отвечаю: это вооруженная эволюция. Не революция вооруженная, а эволюция.

Вооруженная! Эволюция должна быть защищена. (XI, 3)

(2008)

Просвещенный консерватизм во всем – это единственное здоровое движение для России, по моему мнению. (XV, 38)

(2010)

Интервьюер: Что такое «просвещенный консерватизм»? Что это?

Дерево.

То есть?

Это корни, которые глубоко сидят и распространяются, так сказать, в округе. Это ствол, который держит эти корни. И это листья, которые улетают, прилетают, ветер их гнет туда и сюда – и это есть просвещенный консерватизм. Когда у меня есть иммунитет национальный против того, чтобы так или иначе потерять эту корневую систему. (V, 24)

(2012)

Сейчас мы наблюдаем «колебание умов, ни в чем не твердых», если использовать выражение Грибоедова. Источником всех нынешних событий является отсутствие просвещенно-консервативного взгляда на действительность, основанного на Столыпине, Ильине, Леонтьеве, Розанове и еще на огромном количестве других русских философов, которые пытались цементировать гражданское общество.

Удивительно, как повторяется сценарий, если сравнить сегодняшнюю ситуацию с тем, что происходило в России сто лет назад. Возьмем западную прессу, которая сейчас оценивает Путина. Она испытывает ужас от мысли о том, что он возвращается в Кремль. И это заставляет меня задуматься: а не нужно ли нам уже сейчас наверняка знать, что он действительно, гарантированно вернется на пост президента? Если уж его так яростно не хотят на Западе.

Мы готовим сейчас документальную двухсерийную картину о Петре Столыпине. Подняли прессу, пишущую о его убийстве, как русскую либеральную, так и западную. Это невероятно похоже на то, что мы слышим сегодня. Либеральная русская интеллигенция посылала в 1905 году поздравления японскому микадо в связи с разгромом русского флота. А французская, американская и итальянская пресса с восторгом и этаким фарисейским сочувствием к тому, что все-таки нехорошо убивать человека, благодарит Богрова за то, что он избавил мир от этого чудовища Столыпина.

Например, вот что писала римская газета «Аванти»: «О Столыпине история будет говорить с отвращением, его убийца будет окружен ореолом мученика, который взошел на Голгофу для спасения людей». Газета «Рабочий лидер», Великобритания: «В России одним чудовищем стало меньше. Нравственная атмосфера мира стала чище». Американская «Правда»: «Мы надеемся, что пуля, угодившая в Столыпина, верно попала в цель».

Вы только вдумайтесь, с какой страстной ненавистью «цивилизованный» мир относился к реформам Столыпина, которые могли бы во всех смыслах, и особенно в экономическом плане, поднять Россию на недосягаемую высоту. (XV, 66)

КОНЧАЛОВСКИЕ

(2010)

Кончаловские – это усадьба, которая планировкой, ощущениями и запахами навсегда вошла в мою жизнь. Где бы ни упоминалась усадебная жизнь – у Чехова, Бунина, Толстого, Лескова, Гончарова, Тургенева – я сразу представляю себе планировку дома, в котором жил дед, мастерскую, где он работал, конюшню, сад…

Кончаловские – это кринка с горячей водой и брошенным на дно куском хозяйственного мыла, по которму мы с двоюродным братом водили кисточками – мыли их, а потом протирали скипидаром.

Кончаловские – это хамон, испанский окорок, который готовили сами. Навахи – испанские ножи, очень острые, они делались из лезвия косы. Кожаные болотные сапоги, засыпанные овсом, чтобы просыхали…

Производное от этого мира – мама. Ее всеобъемлющая любовь к отцу – нашему деду. И немножко отстраненные отношения с бабушкой, Ольгой Васильевной – женщиной крутейшего суриковского нрава. Мама собрала в своем характере либерального мягкого деда и довольно жесткую, суриковской породы бабку.

Я бесконечно люблю все, что входит в понятие «Кончаловские», но поменять фамилию не смог бы. Более того, мне бы такое просто в голову не пришло.

Зачем? Чтобы не путали с братом?

Я никогда не боялся, что меня с кем-нибудь перепутают… (XV, 46a)

КОНЧАЛОВСКИЙ ПЕТР ПЕТРОВИЧ

(2010)

Интервьюер: В вашем роду было много великих художников. Сурикова Вы, конечно, не могли видеть, а вот Петра Кончаловского застали, будучи уже довольно зрелым человеком, подростком. Что помните о нем?

У меня не было ощущения, что это великий художник. Поэтому мои воспоминания о Петре Петровиче совсем простые.

Эта его огромная рука, в которой умещалась вся моя задница, когда он одной рукой поднимал меня вверх…

Остались запахи, ощущения этого дома. По сути, это прообраз всех усадеб, которые появлялись в моих картинах. Это декорация на все времена. Хлебосолье, знаменитая «кончаловка», испанский хамон, нарезаемый навахой. Все детские воспоминания чувственные, бытовые.

Помню, как писал мой портрет. Меня ели комары, мухи, но я позировал с детской стойкостью.

Где же эта картина – в запасниках Третьяковки или Русского музея?

Она где-то есть. Может быть, у меня дома, не помню. (II, 67)

«КОНЧАЛОВКА»

(2009)

Вопрос: Чтобы получить правильную «кончаловку», какой должен быть процент смородины к водке?

Не скажу. Это семейный секрет. Приходите – угощу! (XV, 41)

КОППОЛА

(1988)

Копполу я люблю, уважаю безо всяких разговоров…

Но это американское кино. Это отдельно стоящая, создаваемая монтажом вещь! Экшн! Экшн! Экшн! – Действие! Действие! Действие! Все держится на нем и на напряжении. Никакого полета, атмосферы. Той атмосферы, которая есть всегда в фильмах Тарковского, всегда создается им и которая являет часть его фильмов… В американском кино этого и близко нет. Там за этим некогда наблюдать. Нет времени!

Экшн! Экшн! Экшн! – Действие! Действие! Действие!

Крупный план. Морда. Удар. Человек падает. Выстрел. Кто-то летит. Прыжок… Раз-два, смонтировали. Попали, не попали – неважно.

Экшн! Экшн! Какая там атмосфера, кто о ней думает… (II, 16)

«КОРНИ»

(1989)

Интервьюер: Поясните подробнее, какой смысл Вы вкладываете в понятие «корни»?

Вопрос довольно обширный. И на него так просто не ответишь.

Дело в том, что мы лишь совсем недавно стали интересоваться подобными вещами. Были такие времена, когда лучше было если не вовсе забыть о своей родословной, то, во всяком случае, помалкивать о ней. И отец мой особо не распространялся на эту тему. Надо признаться, что такая предосторожность в какой-то степени уберегла нашу семью, как и то, что мой дед – грешно говорить, но по сути верно – вовремя умер, иначе не избежать бы всем репрессий. Но родной брат отца, побывавший в плену у немцев и неоднократно бежавший, все же был осужден и сослан после войны в лагерь. Хотя по сравнению со многими тысячами невинных ему повезло – из лагеря вернулся.

Так вот сейчас мы пожинаем результаты глубокого пренебрежения к своей истории и вообще к человеку, его свободе, мнению, праву жить гражданином Земли, а не членом ЖЭКа или ЖСКа. Ведь и психология человека, живущего на просторе, где земля сходится с небом, значительно отличается от психологии человека, который открывает окно и видит сразу же чужие занавески.

Во мне никогда не исчезало чувство происхождения, даже тогда, когда я его не знал. Я ощущал его как шум соков в дереве, будто токи какие-то.

Гордость за свое происхождение и предков не нужно путать с чванством и гордыней. К чванству людей и вовсе без происхождения мы привыкли. Таким не важно знать, кто их предки, им важнее знать, кто их начальник.

«Корни» всегда существовали в нашей семье, и конечно, благодаря матери и отцу. Причем у мамы положение было более простое, она всегда была за отцом, защищена его именем, его талантом, на мой взгляд, большим талантом детского поэта. Ей было легче оставаться самой собой. Она и нас воспитывала в этом русле, хотя мы уже понимали, что не обо всем можно говорить вслух, дабы не потерять независимость…

Если говорить о том, кто мы, то наш род восходит далеко.

Мои предки по отцу – выходцы из Литвы. Я держал в руках грамоту, где первый Романов – Михаил Федорович – дарует земли своему родственнику и постельничему Михалкову.

В нашем роду было много воевод. Вероятно, по наследству и мне достался «зеленый» военный мозг. Когда ситуация накаляется – будто некое шампанское начинает пениться в моей крови. И это вызывает во мне веселое, лихое ощущение боя.

Однако сам я никогда не лезу в драку, не принимаю участия ни в каких круглых столах, иных словесных баталиях. Поэтому многие, задевая меня, надеются на то, что застанут врасплох. Здесь есть некоторое недопонимание характера. То есть я плохо себя чувствую, кажется, начинаю внутренне жиреть, когда долго не испытываю остроты момента. Точно такое же состояние возникает у меня, если долго не занимаюсь спортом, не бегаю, не играю в теннис, не имею возможности, что называется, попотеть, испытать физическую мышечную усталость.

Если меня, как говорится, «брать», то нужно это делать покоем и похвалой – тогда меня можно совершенно усыпить. Но, к счастью, гораздо чаще возникают иные ситуации. Скорее всего, воеводские гены и сделали меня режиссером. Ведь это тоже ведение людей за собой, ответственность за них, принятие решений.

Наверное, в иной жизни, если исключить такие области, как искусство и спорт, я был бы военным. Или адвокатом. Ибо это тоже единоборство твое с большой прокурорской, судейской силой.

По маминой линии были в основном разночинцы. Был знаменитый врач, был историк. Мамин отец – Петр Петрович Кончаловский – художник. А мамин дед – гениальный русский живописец Василий Иванович Суриков.

Так что в нас, продолжателях этого рода, крупно намешено… (II, 19)

(2006)

Мама, семья, дед… это корневая система.

Вообще корневая система, которая удерживает и ветви, шумящие над тобой, которыми ты можешь оборачиваться в любую сторону света. Это, наверное, и есть иммунитет.

Это очень важно. Ты знаешь, что ты можешь гнуться и туда и сюда, и шелестеть, и даже отлетать на осень желтым листом. Но у тебя все нормально с основополагающими системами координат. Ты можешь там, наверху, позволить себе все, что угодно, а внизу, в корнях, оно должно быть так.

Такой просвещенный патриотизм. (XV, 29)

КОРРУПЦИЯ

(2010)

Интервьюер: Вы <в картине «12»> также показываете, как коррупция превратилась в грустный национальный спорт.

В России коррупция существовала всегда: при царском режиме, в советскую эпоху и в наши дни. Вопрос состоит в том, чтобы выяснить, какова степень нашей ответственности за это ужасное зло.

Когда коррупция меняет название и зовется бизнесом, никто уже ничего не боится. Для большинства россиян коррупция стала правилом, способом действия. Это византийская аномалия, средства борьбы с которой мы пока не нашли.

В России есть поговорка: «Скажи мне, где ты работаешь, и я скажу тебе, что ты хочешь украсть».

Вы – кинематографист, что хотите украсть Вы?

Идеи! (I, 141a)

КПСС

(1991)

Интервьюер: Влияет ли на ваше отношение к человеку информация о том, что он член КПСС?

У меня нет однозначной реакции.

Неужели надо зачеркнуть тех людей, которые искренне в это верили? Это глубочайшая ошибка – отторгать людей прошлого времени, то же самое, что было сделано в 1917 году. Они же воевали, строили. А любая жизнь достойна внимания и уважения.

Для меня вопрос заключается не в членстве в партии, а в том, зачем он в нее вступил. А это очень скоро понимается. (I, 36)

КРАСОТА

Духовная красота

(2013)

Вопрос: Что для Вас духовная красота?

Я думаю, что человек, который однозначно сформулирует, что такое духовная красота, не отличается большим умом. Не взялся бы я за такое дело.

Каждый понимает по-своему. Для меня – это любовь, гармония и вера. (XV, 75)

КРЕСТ

Мой крест

(2011)

Говорят, Господь не по силам креста не дает. Поэтому надеюсь, что крест, который должен нести я, мне под силу.

Если Бог человеку дал таланты или способности, то беда тому, кто решит, что это его собственность. Человек не хозяин своего дарования, он только проводник между тем, Кто ему этот талант дал, и теми, кому он этим талантом должен служить. Вот почему я очень серьезно отношусь к тому, что делаю, и очень легко к тому, что уже сделал.

Мои картины не висят тяжелым грузом за моей спиной. И я не тешу свое самолюбие сознанием того, что я их автор. И все мои призы – всего-навсего красивое напоминание о сделанном. Но настоящее счастье – это не воспоминание о прошлом, а желание будущего. И до тех пор пока художнику хочется работать, пока ему это интересно, пока ему есть что сказать, он не должен оглядываться назад. Он подобен альпинисту, который лезет по скале и, чтобы не сорваться, не смотрит ни вниз, ни вверх. Он видит перед собой то, что делает. А люди внизу с интересом и напряжением наблюдают за ним – кто-то желает, чтобы он сорвался, а кто-то надеется, что он достигнет вершины. (II, 69)

«КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ»

(2005)

Интервьюер: А серьезный «Крестный отец» на российском материале возможен?

Я мечтаю снять такую картину! А может быть, и сняться в ней самому!

Это не имеет никакого отношения к бандитам. Тема российского «Крестного отца» – это тема Государственной думы. И в центре должны стоять не бритоголовые люди со страшными лицами и раскаленным утюгом, которым они будут вам сейчас прижигать яйца.

Это должна быть картина о том, как рассыпаются связи, как вдруг выясняется, что те, кто считает себя мерилом морали и нравственности, – абсолютно сгнившие люди. Труха… И наоборот.

Я совершенно случайно увидел в передаче «Прости» уголовника, отсидевшего тридцать лет и рассказывающего про свои четыре ходки. Ни одного слова, чтобы разжалобить или потрясти. И вся передача сразу становится такой мелкой по сравнению с ним. Ты видишь авторов, которые не пережили и одной тысячной того, что пережил этот человек. А выговориться важно…

Вот это настоящее!

Я сейчас с телеведущим Сашей Любимовым разговаривал, он в аварию попал, ему три операции сделали на ноге… Мне знакома эта ситуация, когда все отходит на второй план. Остается самое важное: жизнь, смерть, здоровье… Не помню дословно, но Чехов сказал: у каждого счастливого человека должен за дверью стоять кто-то, кто будет стучать ему молоточком о чужом горе.

Банальнейшая мысль! Как и та, что в России правительство по крайней мере всегда делало вид, что оно соболезнует бедным, а не сращивается с богатыми, как это происходит сейчас.

И об этом тоже должен быть наш «Крестный отец»! (I, 117)

КРИЗИС

(2008)

У каждого явления есть отрицательные стороны и положительные.

Вот сегодня кризис, который будет продолжаться довольно долго, принесет много всем проблем. Я надеюсь, что вместе с проблемами, которые он принесет тем, кто может снимать кино, он также принесет реальные проблемы тем, кто не может снимать кино.

Кризис должен их просто смести, он отсеет недееспособных…

Интервьюер: Вас лично кризис как-то коснулся?

Я благодарю Бога, что этот кризис не начался, когда мы снимали основную часть картины «Утомленные солнцем – 2», потому что мы бы просто ее не сняли. Сейчас нам осталось снять восемь-десять процентов от общего объема. А снято почти двести семьдесят часов материала. Это два огромных, больших фильма.

Думаю, что к финансированию подключится государство, потому что инвестор приостановился. (XV, 38)

(2008)

Интервьюер: Вы как-то сказали, что финансовый кризис – это хорошо для искусства, он очистит его от слабых и бесталанных. А как он повлияет на простого зрителя?

Один польский писатель сказал очень точную фразу: «В тяжелые времена приходится обходиться без того, о чем наши деды вовсе не догадывались». (I, 130)

(2008)

Интервьюер: Не отразится ли финансовый кризис на завершении вашего фильма «Утомленные солнцем – 2»? И что будет происходить с нашим кинопроизводством в непростые времена?

Нам осталось, к счастью, снять еще процентов десять.

А в принципе производство кино будет сокращено. Но это и очистит площадку. Из-за кризиса случайное кино должно уйти, потому что на него не будут давать деньги. Слишком много этого случайного кино. Все-таки наша профессия – серьезная, тяжелая, и то, что в кино пришло именно из-за денег немереное количество дилетантов, людей, которые не имеют права снимать кино, это ужасно. Теперь должны выжить только те, кто занимается своим делом.

Да, бывают самородки, но это исключение, а не правило. Поэтому, при всей тяжести кризиса, он еще поможет очистить площадку от мусора.

Му-со-ра!

Говорю это совершенно ответственно. Я отвечаю за свои слова. (II, 60)

(2008)

Интервьюер: А что Вы думаете о нынешнем экономическом кризисе? С одной стороны, кризис принесет беды всем и культуре тоже. Уже закрываются кинопроекты и так далее. А с другой – трещит и шатается эта рекламно-гламурная башня, абсолютно тошнотворная. Может, в кризисе есть свои плюсы?

Да, шатается башня.

Я вообще за параллельное существование многого. Коли, например, на православном месте стоит мечеть, то я не за то, чтоб ее взорвать и вместо нее построить храм. Я за то, чтобы оставить мечеть, а рядом построить храм.

Вроде бы: «пусть цветут все цветы». Так, да не так. Эта рекламно-гламурная башня распространяет волны огромной энергетической силы, и далеко не безобидны все эти «фабрики» и «реалити-шоу». В круг этой темной башни втягиваются миллионы людей, для которых жизнь становится только тем, что на виду. Напоказ… Я помню, как один наш знаменитый поэт пришел в ресторан в норковой шубе – в пол. А рядом стоял другой, очень богатый, в таком поношенном, побитом молью кашемировом пальто, где норка была внутри. Одному надо было, чтоб мягонько и тёпленько, а другому – чтоб богатство со всей дури выставить…

Некоторое сокращение глянцево-гламурного мира, возможно, отрезвит кого-то, избавит от суетности. А то настоящее, что сегодня в стороне, в тиши – будет востребовано. Пространство хоть немного очистится!

Я как человек верующий думаю, что кризис получился неспроста. Он по-серьезному продлил нам жизнь. Ведь уже захлебывались некоторые люди, уже не могли переварить всех этих безграничных возможностей, и невероятная дикая социальная несправедливость стала для некоторых нормой, образом жизни!

Кризис заставит кого-то задуматься, кого-то – начать работать иначе, выстраивать фундамент, на котором должно вырасти что-то более жизнеспособное. Хотя, конечно же, будет непросто. И всем непросто будет по-разному.

Есть уже анекдот на тему кризиса. Олигарх говорит жене: «Ох, как трудно, обанкротился я, самолет придется продать, виллу в Швейцарии продать, дачу на Рублевке продать… Ничего не поделаешь, поедем в нашу старую двушку в Матвеевском, ты же будешь меня любить?» – «Да, – отвечает жена, – я буду тебя любить… и скучать по тебе!» (I, 132)

(2009)

Интервьюер: Как кризис, на ваш взгляд, повлияет на отечественный кинематограф?

Я думаю, ситуация будет складываться следующим образом: сейчас будут досниматься те фильмы, которые были запланированы. До 2010 года финансирование кинематографа будет очень ограниченно. Тем, кто сегодня находится в работе, надеюсь, удастся ее завершить. Новых запусков в большом количестве не будет.

Но, с другой стороны, не будет и тех запусков, которые и не нужны. То есть будут отменены запуски тех картин, которые должны были появиться только благодаря наличию денег. Я считаю, что при всей сложности ситуации поляна очистится от тех непрофессионалов, которые заняли площадку исключительно благодаря деньгам.

Я считаю, что киноиндустрия начнет строиться именно профессионалами, а не людьми, которым просто интересно говорить слова «мотор» и «снято».

С какими финансовыми трудностями может столкнуться отечественный кинематограф после кризиса?

Сейчас главное, чтобы не прекратили строительство кинотеатров, потому что рано или поздно, бог даст, этот кризис закончится. И лучше пусть будут у нас кинотеатры, которые будут ждать новых картин, чем картины, которые будут ждать, когда достроятся кинотеатры и придут зрители.

Я уже проходил это, когда выпускал на экраны «Сибирского цирюльника». У нас было тридцать шесть копий картины, а кинотеатров было всего тридцать. Вы не представляете, как это обидно. (XV, 42)

КРИМИНАЛ

Криминальная романтика

(2003)

Вопрос: Сегодня в России – настоящее засилье криминальной романтики. Песни, фильмы, обеляющие и облагораживающие бандитов… Не создается ли у Вас впечатления, что это социальный заказ?

Нет, такого впечатления нет, иначе я первый бы обратил на это внимание. Другое дело – послушайте песни, которые звучат у нас по телевизору и радио. Послушайте кассеты, которые берут с собой в рейс таксисты.

Это некий флёр зоны, ее обаяние.

При Сталине, когда зона действительно была, о ней не говорили, словно ее нет. Сегодня такой зоны нет, зато есть ее атмосфера. И эта проблема намного глубже, чем может показаться. Ведь законы криминального мира – это законы, которые люди, живущие в этом мире, выполняют. И это достойно уважения. Я имею в виду, что все это происходит на фоне государственных законов, которые тоже существуют, но их не выполняют.

Многочисленные «криминальные сериалы», которые идут сегодня по всем каналам, приучают народ к тому, что в преступлении ничего особенного нет! Наше телевидение со всеми его ужасами добивается одного: посадить человека на иглу катастрофизма, после чего все, что происходит в реальной жизни, не будет казаться ему нонсенсом…

Так формируется психология современного российского человека. Стирается понятие греха. Раньше был духовный закон, преступая который человек становился преступником. Сегодня такого закона нет, значит, и преступать человеку нечего… Человеку проще смотреть мерзость, чем стремиться к чему-то высокому. Ему надо чувствовать себя лучше тех, кто хуже его.

Ну а когда министр культуры вполне серьезно рассуждает о нужности мата и порнографии – это уже становится государственной проблемой. Под прикрытием демократии стираются все мыслимые грани приличия…

Я не исключаю, что это далеко идущая политика выжигания, вымывания той нравственной основы, которая всегда была в России. (XII, 9)

КРИТИКА

(1984)

Вопрос: Что думаете о современной критике?

В принципе жаловаться грех.

Нашего брата, особенно артистов, критикуют так редко и осмотрительно, а хвалят так безбожно и безразборно, что остается только удивляться, откуда же берется поток посредственных фильмов и спектаклей, если все такие талантливые, такие запоминающиеся и «как всегда сверкнули своим мастерством». Мастерство-то у нас блестит, а продукция тусклая.

Подчас искусствоведы загоняют в тупик одним своим подходом к предмету. «Вот там у вас стоит Любшин, а сзади разбитое стекло. Что это означает?»

Просто теряешь дар речи. Я ничего не вкладывал в разбитое стекло. Страшно сказать: возможно, даже я его не заметил. Мы с артистом бились в этой сцене совсем над другим.

Встретился в жизни как-то и с таким явлением. Члены одного киноклуба при научном учреждении перед просмотром распределили свои зрительские обязанности (после показа должно было состояться обсуждение в присутствии съемочной группы): я буду смотреть, как играет главный артист, ты следи за текстом, ты обрати внимание на культуру работы художника, ты – оператора, ты слушай музыку. Никогда не слышал более неинтересного разговора, как тот, после «спектрального анализа».

Критики до таких «изысков» поднимаются не всегда, но они большие мастера объяснять, что же именно здесь хотел сказать, а точнее – должен был, по мнению рецензента, хотеть сказать автор. Это читать всегда скучно.

Вообще авторы нынешних статей и докладов на темы театра и кино любят обвинять художников в отставании от жизни. Справедливо. Как справедливо и то, что критика отстает от жизни вместе с литературой и искусством…

Признаю единственное достоинство критики – способность соотносить произведение искусства с реальной действительностью. Именно это всегда отличало нашу отечественную критику, в силу чего она является неотъемлемой частью великой российской литературы.

И последнее… Только люди бездарные или окостеневшие обижаются на умную и грамотную критику. Но тут уж что поделаешь. Как написал Николай Павлович Акимов: «Театру, достигшему совершенства, трудно чем-нибудь помочь… Последний секрет мастерства – сохранить в секрете, что мастерства уже нет…» (II, 7)

(2005)

К попыткам въехать на моей спине в рай я отношусь безразлично. Это как бык идет, а на нем сидят мухи…

Ну что тут делать? Отмахнешься хвостом и дальше идешь.

Вся эта критика – это удел неудачников. Сам ничего не могу, дай хоть обгажу другого, известного какого-нибудь человека, глядишь, и прославлюсь.

Какое мне дело до всех этих эстетствующих критиков и мастурбирующих интеллектуалов, если картина собирает полные залы, если люди смотрят ее по три раза… (II, 49)

(2010)

Интервьюер: Я начинал читать рецензии о вашем фильме «Утомленные солнцем – 2», и вдруг у меня возникло ощущение, что эти рецензии превратились в абсолютную, беспрецедентную травлю… Я не помню в истории кино такого.

И я такого не помню.

Но, знаете, я думаю, что только то, что настоящее, вызывает такую реакцию. Ведь не вызывает же другое, существующее в нашей жизни, в нашем кино, что, наверное, достойно было тоже достаточно осуждения, но я думаю, что просто «попало по самое никуда», как говорили у нас на флоте, поэтому вот произошла эта ситуация. Но ведь дело в том, что вы называете это «критикой».

Какая это критика? Разве это критика? Разве это рецензии на фильм?

Отечественная кинокритика, она умерла просто для меня абсолютно, за исключением нескольких людей, которые интересуются кино, а не выяснением отношений или самоутверждением. Критика эта умерла, и надо заколотить гроб, похоронить на пять метров и забыть, а начать все сначала. Любая критика, если она созидательна (а я ценю только созидательную критику), она должна нести с собою заряд попытки желания понять, что тебе не нравится, объяснить, что тебе не нравится, и из этого делать вывод – как двигаться дальше, для того чтобы делать то, что необходимо зрителям.

А когда обсуждают тебя, твою семью, отца, историю твоей семьи и так далее, – ну, я уже к этому привык. Они сами, этого не подозревая, думая меня поломать, меня воспитали и закалили, поэтому я им очень благодарен за это.

У нас на самом деле в стране произошла удивительная подмена кинокритики киножурналистикой самого дурного толка. Много лет Вас знаю, Вы способны воспринимать критику, аргументированную и уважительную.

Дело не в том, я люблю разговаривать про кино.

Ну, а критикам надо представлять себе, что вот, собрались критики, синедрион, пришел художник пред ними, они его критикуют. Да пошли они!.. Это все вообще мало интересно.

Разговаривать – да, принимать или не принимать то, что тебе говорят, то, что людям кажется, пытаться объяснить им, если они чего-то не поняли, согласиться с тем, в чем они правы, подумать о том, каким образом можно это исправить или доказать, что ты прав, – это есть критика, и это есть взаимоотношения между художниками и теми, кто оценивает произведения искусства… (VI, 9)

(2010)

Мочить «Утомленных солнцем – 2» киносайты начали за восемь месяцев до появления первой копии. После этого для меня киноведение умерло – его надо забить в гроб и похоронить…

Знаю, многие считают: Михалков кончился. Кинокритик Богомолов написал: «Мы присутствуем при гибели художника». Это неприятно.

Но! За последнее время кинематограф разучил зрителя работать в зале. Работать душевно, работать энергетикой своей, работать, тратя себя. Для огромного количества людей эта картина стала очень неудобной. Мы живем в гламурно-глянцевом мире, и многие не хотят страдать в зале. «Не делайте нам этого», – говорят они…

Почему? Потому что, на мой взгляд, мы теряем иммунитет. И я не уверен – а точнее, я уверен, что, если бы, не дай Господь, пришло сюда то, что пришло в 1941 году, мы не смогли бы это выдержать. Психологически, по душевному настрою. По единению, по любви, по чему угодно – потому что мы теряем иммунитет.

Вы обратите внимание, как мы злорадны: мы привыкли чужое поражение считать собственной победой, мы наслаждаемся чужим проигрышем. Я вам даю честное слово, когда у меня есть возможность сказать что-нибудь хорошее моему коллеге, я испытываю огромное счастье. Это мне нужно даже больше, чем ему.

И всегда у тебя возможность быть лучше другого. Но не трудно быть лучше другого – трудно быть лучше себя. Вот это труд…

Наши критики восхищались в Каннах фильмом Лозницы «Счастье мое». Но ему ли эту правду о России говорить? Он любит эту провинцию, страдает, как-то хочет исправить?!

Вот вы уничтожаете фильм «этого козла Михалкова». А что сами можете предложить? «Яйца судьбы»? Ну и живите между яйцами, не мешая остальным снимать кино… (I, 149)

КСЕНОФОБИЯ

(2010)

Вопрос: Как, на ваш взгляд, продуктивно бороться с растущей в России ксенофобией?

Разговаривать надо с людьми. Надо разговаривать.

Вы понимаете, наша проблема порой, как мне кажется, заключается в том, что мы любим обиженных и сами любим обижаться. А проблема, когда она существует, должна быть озвучена. Если сесть друг против друга, как мы с вами сидим, людям, заклятым врагам, и разговаривать друг с другом, и понять, в чем правда каждого из них – но с желанием понять, а не с желанием выиграть, – я думаю, что все было бы намного проще. Не проще, но, по крайней мере, был бы виден выход…

Поэтому мне кажется, что здесь просто надо разговаривать. (V, 24)

КУЛИДЖАНОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ (2002)

Уходят могикане отечественного кинематографа.

Только-только Григория Наумовича Чухрая похоронили, а теперь вот прощаемся с Львом Александровичем…

Помню, мы с ним лет двадцать назад вместе за границу ездили – он был руководителем делегации. Настоящий мужчина познается где? В застолье, на охоте и за границей. Особенно в те, советские времена. Так вот, Кулиджанов не только закрывал глаза на всяческие нарушения режима, которые мы допускали, но и озоровал вместе с нами!

Это был настоящий мужик! (III, 6)

КУЛЬТУРА

Культура духовная и физическая

(2006)

Интервьюер: Как связаны физическая и духовная культура в жизни человека?

Честно говоря, у меня нет точного ответа на этот вопрос.

То есть я понимаю, что правильный ответ – это когда мы говорим, что физическая и духовная культуры могут сочетаться в жизни, и мало того, рождают очень серьезный тандем-гибрид. Но вы понимаете, что за этим все равно стоит нечто большее, нежели просто слова. Потому что когда мы говорим слово «культура» и добавляем к этому физическая, то это, уверяю вас, не только гармоничные мышцы, гармоничная фигура, мощь, красота и так далее (хотя это очень важно).

Физическая культура – это некий комплекс…Это не просто мышцы. Это некое эстетическое отношение к тому, как ты выглядишь. А это очень важно. Я могу привести просто пример моей матери, которая всегда делала гимнастику, каждый день, до глубокой старости. Всегда каждый день (за редким исключением) она проходила шесть, восемь, десять километров, но это, может быть, и естественно, а вот то, что я, проведший с ней столько времени в детстве, никогда в жизни не видел ее непричесанной!.. (Это не значит, что она выходила из своей спальни с наклеенными ресницами и наложенным тоном – никогда в жизни, нет.) Просто она понимала, что есть эстетическое ощущение от человека. Если он выходит и ему неприятно, неудобно, то он замыкается и все комплексы, все шипы его вылезают наружу.

Поэтому мне думается, что правильное внутреннее состояние, сочетание культуры физической с культурой духовной – они абсолютно реальны, они абсолютно возможны.

Главное, не делать перекоса ни в одну сторону.

Здоровье нации – тема, казалась бы, архиважная. Сокращение населения, плохое здоровье детей, но на этом фоне почему-то внимание у нас уделяют скорее большому спорту. Скажем, детей призывают записывать в спортивную школу, а не налаживают качественную физическую подготовку в школе. Это все равно, что поддерживать крупных писателей, а остальное население даже грамоте не учить.

Конечно же, было бы наивно предполагать, что сначала дети росли как трава, а где-то там в пятнадцать лет они все пошли в спортивную школу, все стали заниматься волейболом, баскетболом и в результате выросли большие, сильные и здоровые.

Конечно, лучше заниматься баскетболом и волейболом, нежели употреблять наркотики. Но я думаю, что чрезвычайно важно уделять индивидуальное внимание ребятам в школе, индивидуальное! Сегодня для меня учитель физкультуры – это наставник, который, индивидуально подходя к каждому человеку, каждому мальчику или девочке, уже изначально, как диагност, может определить, что этому мальчику или девочке нужно для того, чтобы развиваться гармонически. Это, конечно, требует определенных затрат времени, сил, увлеченности. Но это абсолютно необходимо, потому что все время бегать положенные часы по кругу, играть кое-как в баскетбол – не научиться, кое-как в волейбол – не научиться, играть кое-как в футбол – не научиться; это все – другая сторона одной медали, которая несет в себе эдакое фарисейство и отписку: мы занимались, мы поговорили, мы прочли лекцию, и мы галочку поставили – дети отзанимались столько-то часов в неделю.

Я думаю, что увлечение физической культурой – это не просто (продолжаю свою мысль) качание бицепсов. Это очень во многом вырабатывание в человеке тонкого и очень важного качества – терпежа, замечательного качества «добегания до конца». Я должен сказать, что лучшее, что я придумал в свое время в кинематографе, я придумал на бегу. Не потому, что как бы мозги в это время встряхиваются, а потому, что это вхождение в ритм бега, этот «терпёж», это постепенное, медленное привыкание к тому, что ты бежишь, это преодоление желания остановиться или пойти пешком, эта усталость, которая приходит сначала и с которой ты начинаешь бежать, это все постепенно уходит, и ты начинаешь аккумулировать свою энергию – душевную, духовную, творческую…

У меня были случаи, когда я придумал что-то хорошее и, внутренне возрадовавшись этому, пробегал свои шесть или восемь километров на три, четыре, а иногда и на пять минут раньше. Я не к столу письменному бежал, я бежал оттого, что мне этот ритм давал очень мощный импульс к тому, чтобы возбудить фантазию, возбудить энергию, возбудить способности, если они у тебя есть… (IV, 5)

Культура и государственное управление

(1992)

Развернутая сейчас под знаменем борьбы со старой коммунистической идеологией ломка государственного управления культурой на деле представляет собой не что иное, как уничтожение культуры…

В пору, когда все шатается и полно неопределенности, особенно важна стабильность культуры. Эта стабильность и есть средство самозащиты культуры. Если семьдесят с лишним лет государство худо-бедно, но служило арматурой для здания культуры, то не надо выбивать эти опоры из-под нее сейчас. Она рухнет, не выдержав. Уберите министерства, управления культуры – и библиотеки, и музеи, и театры останутся один на один с политическим и экономическим хаосом, который их сметет.

Сегодня очевидно, что только государство, которое столько лет культуру притесняло, может ее защитить. Учреждения культуры не готовы к тому, чтобы управлять собою. Слой грамотных управленцев от культуры сегодня сосредоточен в государственных структурах. Такие люди, несмотря ни на что, все-таки есть. Не надо торопиться с ликвидацией управленческих структур.

Жизнь покажет, когда они окажутся ненужным тормозом и отомрут сами собой… (I, 42)

Культура и духовное возрождение

(1992)

О духовном и культурном возрождении сегодня не говорит только ленивый…

Но у меня возникает впечатление, что во многом эти разговоры – это игра ума (или умов). Я считаю, что необходимость культурного возрождения должна быть генетически понята. Наивно думать, что достаточно появиться священнику на экране, и все станут верующими. Хотя это тоже важно.

Другое дело, что мы доводим любую идею до собственной противоположности. У нас нет вкуса, врожденного чувства меры.

Если посмотреть на русские храмы, где их ставили, и на всю архитектуру, которая родилась в безбожном нашем времени, и просто сравнить: что и как строили люди верующие и что и как строили люди неверующие, многое станет ясно. Станет ясно, что культура вырастала из духовного состояния, а оно было закодировано в народе опять-таки на генетическом уровне…

Когда ты общаешься с людьми, которые заняты духовной какой-то жизнью, возникает живая, пульсирующая связь – через взгляд внутрь себя, а потом в прошлое и в будущее – и возникает надежда.

Я думаю, что возрождение должно пойти, в общем-то, из русской провинции. И нужно поднимать региональное самосознание, чтобы удивляться и радоваться своей малой родине и поднимать эту малую родину. (II, 25)

Культура и культ

(1996)

В России доминирующей всегда была взаимосвязь культа и культуры, а из нее вытекало все остальное… Да, культура, родящаяся из культа, для России – первична. Именно она может и должна спасти и сохранить ее сегодня. (I, 67)

Культура и мера

(1998)

Границы между добром и злом существуют, их никто не отменял. Есть черта, на которой человека останавливает необходимость соблюдать нравственные устои.

К примеру, помните слова Расула Гамзатова: «Пить можно всем. Необходимо только знать, где и с кем, за что, когда и сколько».

Все просто, да?

Но, чтобы следовать совету классика, необходима культура. Вообще основа любого дела – от мытья посуды до руководства государством – культура.

Молодые же, да, впрочем, и не совсем молодые кинематографисты, к сожалению, люди некультурные. Вернее, большинство просто неправильно трактуют это понятие. Культура – это не только начитанность или насмотренность, равно как и знание того, что нельзя сморкаться в пальцы в театре или ходить по улице в расстегнутых брюках.

Культура – это мера. Как говорил мой дед, замечательный художник Петр Кончаловский: «Верный цвет на верное место». (II, 30)

Культура и революция

(1992)

Культура вообще не терпит революционных преобразований, потому что она по своей сути – традиция, стабильность, даже консерватизм. Для нее возможен только путь реформ, поэтому можно сказать, что культура и революция понятия несовместимые… (I, 42)

Культура и рынок

(1992)

В нашем обществе, где часто все, даже благие порывы, находит совершенно искаженное, извращенное выражение, примененная к культуре идея рынка привела к допущению мысли, что «объекты культуры» могут приватизироваться. Это логическое завершение синдрома коммерциализации, которая овладела умами некоторых деятелей культуры и искусства. Библиотеки, которые всегда были местом, где человек оставался наедине с книгой, культурой, превращаются в место, где «торгуют и покупают».

В таком случае стоит ли ждать от культуры «духовного возрождения»?.. (I, 42)

Культура и экономика

(1992)

Я мечтаю о соединении экономики с культурой, о неразделимости вопросов практических и нравственных…

«Нравственно лишь то, что служит делу рабочего класса» – этот иезуитский лозунг прежних лет, похоже, начинает вдалбливаться в общественное сознание. Правда, «рабочий класс» заменен в этой нехитрой формуле на более ходовые слова «свобода», «демократия», «экономическая выгода» и так далее.

Но нравственность есть категория вечная, и не служит она ничьим интересам. Все достаточно просто и старо как мир.

Нравственно хорошо работать и гордиться делом рук своих, безнравственно жить за счет других. Нравственно любить свою землю и Родину, безнравственно желать ее распада, уповая на ее сомнительное будущее процветание в рамках неких экономических пространств. Нравственно сохранять культуру, то есть духовную родину великого народа, а безнравственно лишать ее государственной поддержки и даже распродавать ее, подобно матрешкам на Старом Арбате… (I, 42)

(1994)

Я не могу согласиться с идеей, что сначала надо накормить народ, а потом заниматься культурой.

Нет, культура, как сигара после сытного обеда, когда уже ничего не хочется, такая культура нам не нужна…(I, 64)

(1996)

Никакая политика, никакая экономика ничего не изменит, если не будет культуры…

Есть культура богатства, культура власти, культура силы. И существовать по принципу: давайте упорядочим политическую, экономическую ситуацию, а потом займемся культурой – это бесперспективно.

Если сегодня правительство, президент и все, кто имеет возможность влиять на жизнь общества, не займутся культурой страны, ее исторической памятью, ее наследием – все разговоры будут только разговорами.

Будут переставлять министров, тасовать колоду, принимать новые законы, но без религии и культуры не может быть никакого государства… (I, 66)

(1997)

Нас учили в школе, что существует базис общества – экономика, тяжелая промышленность и так далее. И надстройка – культура в широком ее понимании. Это жестокое и ужасное заблуждение – причина того духовного состояния, в котором пребывает ныне народ.

Не экономика, а именно культура веками была в России корневым фактором жизни. Нет ее, и решительно все без прикосновения этой волшебной палочки превращается в уродливейшее явление.

Власть без культуры страшна. Богатство без культуры безобразно. Сама жизнь без культуры бессмысленна и тягостна. (I, 68)

Массовая культура

(1995)

Если говорить о том, что мы видим сегодня на телевидении, то это действительно тусовка. То есть массовая культура, которая вся построена на броскости и, как правило, лишена национального, исторического корня и традиции, как таковой.

Коровин, Серов, Рахманинов…

Все, что они делали, было глубочайшим образом переплетено и стянуто корневой системой культуры и традиции. Сейчас, через семьдесят с лишним лет после революции, когда эти корни были насильственным образом обрублены и погублены, многое в нашей жизни носит искусственный характер.

Сегодня все, что истинно ценно, не может быть массовым. Мало того, я скажу более жестко: большинство никогда не бывает право, право всегда меньшинство.

Не массы, а личность! (V, 3)

Православная культура (1999)

Иногда можно услышать «деликатные слова» о том, что преподавание курса «Православная культура» в школах ведется пока факультативно, и что это ничего, и что на это нельзя влиять более жестко…

Ну а как это разрушали? Факультативно? По доброй воле?

Нет! Это запрещали. Храмы взрывали, а священников расстреливали. Им не предлагалось выбирать.

То же – с иконами. Иконы должны работать. Иконы, намоленные веками, несут в себе божественную энергию, соединенную с энергией человеческих поколений. Они не имеют права лежать в запасниках музеев. Иконы должны возвращаться в храмы, идти вновь к людям и помогать им…

Я думаю, и пусть меня считают насильником, что Закон Божий должен преподаваться не факультативно, а обязательно, начиная с первого класса.

Почему?

Потому что если человек в зрелом возрасте решит, что ему этого не надобно, то он сможет от этого отказаться. Это его право. В этом его свобода. Но за детей, живущих в России, относительно Закона Божьего взрослые не имеют права решать.

Дети должны это воспринимать с молоком матери и с малых лет знать, что такое Православие… (VII, 1)

(2002)

Реплика: Министр образования Российской Федерации разослал циркулярное письмо, в котором содержалась рекомендация о факультативном преподавании в общеобразовательных школах Россиии предмета «Православная культура». В связи с этим в «демократических» СМИ поднялась бурная кампания протеста…

Братцы, чего испугались-то все так?

А чего вы не боитесь, допустим, такого слогана рекламного: «Учись развлекаться!..» Ну никто не боится… Вы видели где-нибудь такую рекламу: «Учись просто»… – Ленин. Или: «Учись работать». Такой рекламы нет. Есть реклама: «Учись развлекаться».

И все молчат… Это вроде как нормально.

Почему не говорим, ребята, а что такое программа «Окна»?.. И как мы к этому относимся: сидят подсадные утки, артисты (хуже-лучше)… и мы, пуская влажную сладкую слюну, наблюдаем за мерзостными отношениями между людьми.

Никто против этого не возражает!

Вдруг заговорили: а давайте подумаем о культуре, русской, православной культуре, в которой воспитаны Пушкин, Достоевский, Дмитрий Донской… Ой-ой-ой, как страшно, ведь это же – Чечня вторая.

Почему? Почему?!

Воспитание, православное воспитание русской культуры – это иммунитет. Это иммунитет от пошлости, братцы. От пошлости!

Все возможно: и «Окна», и «За стеклом» – все, что угодно.

Но! Дайте иммунитет сначала человеку, маленькому человеку. Дайте понять, откуда он, откуда эта культура великая. Кто такой Дмитрий Донской, Александр Невский? Дайте ему узнать сначала это, а потом он сам выберет: что ему смотреть, что ему не смотреть.

Да, конечно: «Заставь дурака богу молиться, он себе лоб расшибет». Жалко, что говорящие сегодня имеют в виду в основном чиновников, но ведь и чиновники бывают не только идиотами, правда?

Поэтому я считаю, что в данном случае идет разговор об иммунитете, и причем добровольном. (V, 12)

(2003)

Мы живем у себя дома.

И поэтому надо спокойно, никого не слушая, делать то, что мы считаем нужным. Учить детей так, как мы считаем нужным учить. Давать возможность детям из мусульманских семей, если они хотят, изучать ислам. Из еврейских семей – иудаизм.

Главное – что этому противодействие большое…

Публичное осуждение вызывает именно то, что наиболее опасно для бесовщины. То есть медленное, спокойное, поступательное движение национального самосознания народов, населяющих нашу державу.

Это вызывает раздражение и панический ужас. (I, 93)

(2005)

Вы вспомните, какой был поднят гвалт истерический, когда только возник разговор, а почему бы нам не ввести обучение в школах основам православной культуры?

Что такого мы сказали?

А почему в Калмыкии действительно не изучать буддизм детям, которым это интересно?

Что же такого мы сказали? Какой поднят вой по этому поводу!

Потому что в этом случае уже мальчик или девочка, которым семь, восемь, десять лет, тихо и осторожно будут воспринимать с корнями все, что происходило в ее (или его) стране. Они уже на Верку Сердючку не сразу пойдут. Может, они и не пойдут ее слушать двенадцать раз на неделе, а может, пойдут всего два. (IX, 2)

(2009)

Сейчас идет разговор о введении основ православной культуры в средней школе…

Интервьюер: Вы считаете, они столь необходимы?

Это вопрос национальной безопасности! У нас же отняли то, по канонам чего мы жили в течение тысячи лет. А что дали взамен?! Политбюро, партком?!

Кодекс строителя коммунизма тоже не чужд духовным постулатам…

Да, это Евангелие, только без Бога. А как же может быть Евангелие без Бога?! Беззаветная любовь к вождю – это разве не религиозная любовь? А колхозы – это разве не соборность?..

Так дали что-то все-таки взамен или не дали? Может, просто переформатировали веру?

Не дали! Отобрали веру и заставили верить в другое! Но это «другое» – скоропортящийся продукт. Страна ведь до этого жила тысячу лет по своим законам. А потом только на страхе. Страх вынули, и все рухнуло!

Ну уж какой там страх был в восьмидесятые-семидесятые…

Был. И сейчас синдром этого страха существует. И когда его вынули, выяснилось, что больше держаться-то не на чем, почвы нет! Идея – скоропортящийся продукт! Если спокойно и с пониманием, не загоняя никого палкой в церковь, не кликушествуя, дать развиваться приобщению народа к религии, это и будет тем рецептом любви к своей стране, о котором вы спрашивали. Дети четырех-пяти лет сейчас по воскресеньям ходят с бабушками в храмы, ничего не понимая. В школе им будут объяснять, что и когда было, кто о чем говорил… Вот тогда, надеюсь, вырастет поколение, которое хотя бы будет понимать основы тех нравственных принципов, по которым жила страна. Все же нравственные вопросы остались те же! Жизнь, смерть, страх, любовь к детям, уважение к родителям, алчность, зависть… Ничего же не изменилось!

Религия должна быть основой нравственного иммунитета человека. Она не отменяет ни компьютера, ни всего остального. Если человек будет иметь такой внутренний иммунитет, он может что угодно читать, куда угодно ездить… Имея такой иммунитет с детства, он будет сам потом решать, по какому пути идти. А если у него ни черта нет, он открыт, как раковина, в которую втекает все подряд, – он будет морально искорежен. Вот сегодня идет передача по «Рен ТВ» про изменение пола… в час дня! Когда все спокойно могут включить телевизор!

В этой религиозной культуре нового общества найдется место атеистам?

Если атеист не будет грабить и сжигать храмы, заживо закапывать священников – пусть живет, неверие – это его проблема. Другое дело, если атеист будет стоять во главе страны или процессов, связанных с воспитанием молодого поколения, тогда это будет беда, это будет плохо и неправильно…

Никогда в жизни не мог предположить, что Юз Алешковский скажет такие гениальные слова, что свобода – это абсолютное доверие к Богу. Ничего лучше я не слышал! В этих словах нет ни клерикальных перекосов, ни сектантства.

Знаете, какая самая короткая молитва: «Господи! Сделай так, чтоб моя воля не перешибла Твою!» Можно над этим смеяться, но – блажен кто верует, тепло ему на свете!

И это правда! (XV, 44)

КУМИРЫ

(1989)

Интервьюер: Скажите… у Вас есть кумиры?

Придерживаюсь заповеди: не сотвори себе кумира.

Подражать не хотел никому и никогда. Правда, есть картины, автором которых я хотел бы быть. Ну, например: «8 ½» Феллини, «Девушка с коробкой» Барнета, «Стыд» Бергмана, «Поцелуй» Балаяна.

Приступая к новому фильму, обязательно смотрим первые два фильма всей съемочной группой.

Не сочтите за бахвальство, но, будучи в Москве, Питер Брук признался, что в работе над «Вишневым садом» ему помогла наша «Неоконченная пьеса». Услышав это, я почувствовал себя абсолютно разрушенным от счастья, потому что считаю этого человека гениальным театральным режиссером и потрясающим творцом атмосферы на сцене.

Или, например, я рассказал когда-то Куросаве мои психолирические и пластические идеи из «Дмитрия Донского», которого собирался снимать. А потом увидел их воплощенными в картине этого мастера. И испытал не обиду, а счастье. Ибо это поистине великое счастье – совпасть с таким человеком, как Куросава. Именно совпасть, ибо на разных концах нашей планеты мир кино все равно един, и художественные, пластические идеи в этом мире передвигаются вне воли творцов.

Мне передавали, что Бергман хвалил меня за «Обломова» и, да простят мне соотечественники, за «Очи черные»… (II, 19)

(2011)

Сечас мы живем не в эпоху перемен, а в эпоху подмен…

Как грибы на поляне после дождя, вырастают новые кумиры, словно наскоро слепленные из папье-маше. Они вещают, поют, философствуют. И на все это ставится как бы «истинный знак качества», хотя именно качества в них и нет.

Ксению Собчак в прессе называют «писателем». Она очень неглупая и экстравагантная молодая женщина, но она не писатель. Как не писатель и телеведущая Тина Канделаки. И многие другие. Да, конечно, где-нибудь, где уровень писательства достаточно сомнителен, это могло бы быть. Но не в стране Толстого, Чехова, Бунина, Куприна, Пастернака, Астафьева и Распутина!

Точно так же в обществе появляются «князья»… Я знаю людей, которые за деньги заказывали себе родословную. И совершенно неожиданно человек, у которого знание о своих предках заканчивается на бабушке, оказывается потомком великого рода и даже пытается претендовать на земли, когда-то принадлежавшие этому роду.

Таких примеров масса во всех областях нашей жизни. Но должен же в конце концов появиться кто-то, кто скажет: «Ребята, а король-то голый!»

И спокойно и просто, указывая на видимые части тела, докажет всем, что король действительно голый.

Интервьюер: Но Вы ведь тоже почетный член Российской академии художеств?

Краснею до сих пор!

Видит Бог, я никогда этого не хотел. Но я настолько легкомысленно отнесся к этому предложению, что не стал ему сопротивляться. Я чуть не сгорел от стыда, получая на сцене мантию, с ужасом подумав, что бы со мной сделали мои великие предки – Василий Иванович Суриков или Петр Петрович Кончаловский, – если бы увидели меня сейчас. Меня, не умеющего провести прямую линию на листе бумаги. Как бы я был выпорот, несмотря на возраст…

Но время симуляции, в которое мы живем, сглаживает и минимизирует мучительные угрызения совести. А сколько развелось орденов и кавалеров, награжденных этими орденами? Сколько появилось фондов, эти ордена раздающих? Что позволяет писать на бланке, что податель сего является кавалером специального ордена «вспомоществования космическим силам первой степени». Или лауреатом никогда не существовавшего конкурса «по метанию взглядов». Или обладателем генеральских погон по поддельным документам. И все это – ряженые. Ряженые академики, ряженые писатели, ряженые казаки…

А где же настоящие?

И вот как раз в поисках этого настоящего, собственно, и заключается жизнь сегодня. Не обмануться, не повестись на это, не быть искушенным! Потому что обертка очень яркая. Все это напоминает мне дорогой шелковый костюм от Brioni, надетый на нечистое белье. И это, к сожалению, мы сегодня… (II, 69)

КУПЕЧЕСТВО

(1990)

В цивилизованном мире существует некий средний класс, который стабилизирует жизнь в стране.

В России этим стабилизатором было купечество. Оно поддерживало нормальную температуру в обществе. Его представители, при порой дремучей темноте своей, тем не менее, когда осознанно, когда подсознательно, являлись движущей силой наращивания экономического и культурного потенциала. На средства купечества строились театры, школы, больницы… Существование купечества по всей России давало возможность децентрализовать благосостояние и общественную жизнь.

Именно купечество составляло костяк самосознания и самоуважения каждого российского региона. (I, 33)

КУРЕНИЕ

(1988)

Интервьюер: Вы курите?

Было. Бросил лет в двадцать пять.

Как Вам удалось убежать от сигареты?

Не с первого раза.

Сначала курение казалось доблестью, ритуалом, непременным условием общения и мышления. Потом понял наивность таких представлений. Бросил. Но иногда, в компании, когда попадались хорошие сигареты, или, правильнее сказать, красивые сигареты, закуривал. Наконец понял, что таким образом обманываю себя. И бросил уже навсегда.

Чтобы бросить курить, надо осознать, что без этого можно жить и лучше жить. Я против курения, против пьянства…

А чем Вы заменили курение?

Спортом. У меня это теннис, футбол, плавание, бег. Десять – двенадцать часов в неделю. Обычная дневная нагрузка – десятикилометровая пробежка.

Не болеете?

Есть одна грустная шутка: если тебе за сорок и, проснувшись утром, ты чувствуешь, что у тебя ничего не болит, значит, ты умер. Так что могу сказать лишь одно: без спорта я бы чувствовал себя плохо. (I, 27)

КУРОСАВА

(2008)

Если бы меня спросили, кого вы бы хотели видеть своим учителем, я бы ответил, что хотел, чтобы Куросава был моим учителем наряду с Феллини, Бергманом, Довженко.

Куросава открыл для меня совершенно новый язык кино, за что я ему очень благодарен. Куросава раскрыл миру японский характер. Он был наполнен культурой, не суетясь, не опускаясь до ширпотреба, не пытаясь кому-то понравиться.

Куросава сумел сделать национальное кино по-настоящему интернациональным. (XII, 14)

Л

ЛЕБЕДЕВ АРТЕМИЙ

(2011)

Интервьюер: Плакат к «Цитадели» делал Артемий Лебедев. Когда люди из интернет-сообщества, которые откровенно с Вами воевали, переходят вдруг на вашу сторону, как это следует понимать? Они продались или одумались?

А чем я мог их купить?

Говорят, Михалков человек не бедный…

Просто за деньги? Да ну, что ты!

То есть Артемия Лебедева Вы не покупали?

Упаси бог. Лебедева я пригласил на разговор. У меня была идея, чтобы он сделал дизайн сайта Российского Фонда Культуры. Ну и параллельно возникла мысль – заказать ему плакат к «Цитадели». Я умею отделять личные отношения от объективной реальности.

Тёма Лебедев – человек талантливый.

Безусловно. Плакат – очень точное, я бы сказала, точечное попадание в нерв картины.

А мне интересно иметь дело с одаренными людьми. Более того, я почти уверен, что с талантливым человеком мы всегда найдем общий язык. Поскольку я не бездарен, то наша совместная креативность превзойдет наши же низменные чувства и мы сумеем договориться. А если не сумеем, то по каким-то серьезным идеологическим соображениям. С Лебедевым этого не случилось.

Вы довольны результатом?

Лично я никогда бы такого плаката не сделал. Но всем должны заниматься профессионалы. Я умею снимать кино и играть. Однако не умею рекламировать свои картины, пиарить свои картины, прокатывать свои картины… Мне принесли пять или шесть плакатов. Среди них были два вполне, с моей точки зрения, удобоваримых. И был вот этот – Котов и Сталин, который мне сначала резко не понравился. Правда, исполнение на тот момент было дикое. Я начал спрашивать окружающих: вам какой вариант нравится? Все тычут пальцем в один и говорят: «Этот!» Но – нужны живые фотографии. Максим Суханов опять три часа сидел на гриме, превращался в Сталина…

Сталин на постере, по вашим ощущениям, привлечет аудиторию или отпугнет?

Не знаю. Это только опытным путем можно проверить.

Уходим от ответа?

Да нет же. Просто одни говорят: «Сталин отпугнет зрителя». Логика есть, согласен. Другие наоборот: «Сталин привлечет зрителя». Тоже логично, тоже согласен.

Есть в этом плакате смысл, вытекающий из фильма? Безусловно! А дальше посмотрим… (I, 152)

«ЛЕБЕДЕВ ПРОТИВ ЛЕБЕДЕВА»

(1968)

Для меня самым постоянным примером ложной многозначительности служит фильм «Лебедев против Лебедева».

Надуманное, подражательное произведение, в котором этакое сложное, философское раздвоение интеллигентной личности доведено до абсурда.

В «Лебедеве» все «псевдо» – и размышление, и сложность, и даже застенчивость. Вот уже действительно идеальный для критики пример бездейственного героя! (I, 1)

ЛЕБЕШЕВ ПАВЕЛ

(1993)

Интервьюер: Почему Вы разошлись с Лебешевым? Он, по-моему, снимал на высоком уровне.

Лебешев перестал искать.

Он чрезвычайно одаренный человек, который потерял интерес к тому, чтобы двигаться дальше. На последнем нашем фильме «Без свидетелей» он даже не смотрел отснятое…

Меня это потрясло.

Лебешев, который открыл для нашего кинематографа эту систему света, подсветок, использование экранов и так далее, достигший в этом огромных вершин, не двигаясь дальше, дал себя догнать. Сейчас каждый второкурсник ВГИКа это делает. В его случае пусть это было бы движение в обратную сторону, вкривь, вкось, но это было бы движение, поиск. Он двигаться не захотел, мы расстались, как нам казалось, на время.

А потом я ему сказал: «Паша, я больше с тобой работать не буду». (III, 2)

(2000)

Пришло время сказать об операторе-постановщике нашего нового фильма < «Сибирский цирюльник» > Павле Лебешеве.

Паша, по крайней мере в наших кругах, – это легенда. О нем, как о Чапаеве или как о Штирлице, складывали анекдоты, истории. По-серьезному, я думаю, что он один из самых выдающихся операторов нашего времени. Мы сняли вместе много картин, потом расстались на целых четырнадцать лет, и хоть и тосковали, но не пропадали друг для друга.

На «Цирюльнике» судьба опять свела нас вместе, и не случайно. Дело в том, что сибирскую часть фильма я начал снимать с замечательным итальянцем Франко Ди Джакомо. Мы уже работали вместе раньше, снимали «Очи черные» и «Автостоп». Это талантливый и верный человек. Но я понимал, что, как бы мы ни пытались полностью погрузиться в нашу историю, культуру, быт, сколько бы я ни показывал ему русскую живопись, сколько бы ни объяснял, чем и почему отличается свет на полотнах Венецианова или Левитана от Кустодиева, общение наше неминуемо происходило на уровне знания, а не на уровне инстинкта.

И это создавало абсолютно непреодолимые проблемы.

Для того чтобы снимать «Цирюльника», мне был нужен человек, которому можно было бы сказать: «Паша, помнишь, как у Венецианова или как у Сороки» – и все ясно. И больше говорить ничего не надо.

А потом, кто еще из великих операторов в мире может, не задумываясь, кинуться под камеру, чтобы помочь сдвинуть примерзшие к снегу полозья, а потом вот так вот на льду лежать, чтобы не испортить кадр. (XIV, 1)

«ЛЕГЕНДА № 17»

(2013)

Вопрос: Какова ваша роль в создании фильма «Легенда № 17» и как зародилась сама идея создания этого фильма?

Эта картина снималась на нашей Студии «ТРИТЭ». Был коллектив, который работал много, и дружно, и очень самоотверженно над темой, которая не у всех, скажем, вызывала ощущение, что она может быть интересной зрителю.

Но, тем не менее, мы на это пошли, очень доверяя режиссеру Николаю Лебедеву. Наш генеральный директор, мой друг и партнер Леонид Верещагин, приложил огромные усилия для того, чтобы спакетировать этот проект и довести его до конца, хотя было довольно много сложностей.

Моя задача заключалась в том, чтобы пестовать этот проект.

Коля приходил ко мне, мы советовались. Я высказывал свои соображения по поводу актеров, по поводу кастинга. Я считаю, что безусловная победа – Олег Меньшиков в роли Анатолия Тарасова и, конечно, Данила Козловский в роли Валерия Харламова. Козловский вначале не стоял на коньках вообще, а сейчас – он спокойно играет в хоккей.

Я не мог находиться все время на площадке. Да и не нужно это, потому что есть режиссер, который абсолютно профессионален. Он снял несколько очень хороших картин. Николай Лебедев – образованнейший в кино человек, милейший парень. Мне не нужно было ничему его учить.

Но! Со стороны иногда бывают видны вещи, которые, когда ты сидишь внутри, ты не замечаешь. Скажем, я бываю очень рад, когда у меня на съемочной площадке есть человек, которому я доверяю. Например, Боря Любимов – ректор Щепкинского училища или Гарик Леонтьев, как было на картине «12».

А теперь в этом заключалась и моя задача в «Легенде № 17».

И еще, когда наступает завершающая стадия работы, режиссеру очень трудно отказаться от того, что снято. Ну трудно, ну жалко, столько сил положено…

А ведь бывает и так, что оставить то, что тебе кажется очень хорошим, – это погубить картину в целом. У меня самого было такое, когда я работал над «Рабой любви»… Мы сняли очень красивую сцену Потоцкого с Ольгой Вознесенской, в их объяснении после подпольного просмотра документальной хроники, которую снял Потоцкий. Объяснение в вишневом саду. Это было так красиво снято, и это было сыграно так замечательно. Актеры плакали, группа плакала. Ну просто невозможно! Это было очень красиво. Паша Лебешев снял это, и самое гениальное, что в конце сцены начался ветер и стали облетать цветы вишневые. Вот этот вишневый цвет… и мы добавили туда ветродуя немножко, и вдруг прямо снег пошел из этих лепестков. Ну невероятно красиво! Победа? Победа! И когда потом монтировали, смотрели материал – все ревели. Вот это да! А я смотрю всю картину сложенную, в целом – гибель! Эта сцена происходит за двенадцать – пятнадцать минут до финала. И она настолько эмоциональна, что к финалу мы зрителя не поднимем. После этого всплеска, который будет в зале, к финалу зритель сам уже не подымется. А ведь важнее то, с чем и как зритель выходит в конце картины. Если всю свою эмоцию, которая у него накопилась и которая должна была проявиться в конце фильма, он здесь выдаст, то это для картины плохо. И я выкинул эту сцену! Меня Лебешев чуть не убил… Я боялся ему говорить, что ее выкинул… Ну просто задохнулись все… А я сказал: «Нельзя ее оставить, Паша, нельзя! Потому что, если мы ее оставим, она подсечет финал картины…»

Вот в связи с этим я в процессе монтажа «Легенды № 17» и смотрел отснятый материал, давая советы Коле Лебедеву и предлагая какие-то вещи; причем не просто пустые слова, а мы работали – меняли кадр, текст…

Этот баланс, когда все гармонично связано, очень важен для картины. Очень! И мы сумели найти с Колей общий язык. В чем-то я его убедил, в чем-то – он меня. И в результате, как мне кажется, картина получилась сбалансированной.

Гигантскую работу, повторяю, проделала вся группа. Все работали на пределе. Ну а потом, вы меня извините, я думаю, что на сегодняшний день хоккей так не снимали в нашем кино. Это было очень трудно, очень кропотливо. И это стоило того, потому что эмоция вызывается именно тем, как это делается. Это вам не всадники-артисты, которые сидят и раскачиваются в операторском «ЗИСе», а их снимают и «подкладывают» стук копыт. Это все – туфта! Или когда на общем плане по льду бегают на коньках профессионалы, а на крупном плане мы видим актера, который как бы бросает шайбу клюшкой. Это из старых времен, сейчас – это не проходит. Все ребята, которые снимались в «Легенде № 17», они все встали на коньки. Они реально играют в хоккей. Конечно, не на том уровне, на котором играл Харламов, но иллюзия эта создана очень качественно.

Вообще это очень интересно само по себе. Сколько времени понадобилось для того, чтобы люди поняли, что есть свинцовые мерзости в нашей жизни, о которых можно и должно говорить, но не нужно их культивировать. И вот появилась картина, в которой здоровые люди, у которых здоровый, естественный патриотизм, естественное желание выиграть, потому что – это их команда, это их игра, это их Родина, это огромное количество людей, которые на них смотрят. Это риск огромный, и они идут на него. Это гладиаторы! И то, что в зрительном зале в результате по окончании фильма аплодисменты, хотя это и не премьера, а рядовые ночные сеансы – это о многом говорит.

Сколько же нам потребовалось лет, чтобы к этому прийти. Слава богу, мы изменились! И в результате мы приходим к тому, что уважение к зрителю и стране – это очень важно! Это не значит, что надо снимать «ура-патриотические» картины или бегать со знаменами и кричать: «Россия! Россия!» Но это значит, что жизнь человеческого духа, если она освящена традицией, то она передается тем, кто сидит в зрительном зале и живет в стране.

Я считаю, что «Легенда № 17» – это прорыв! И это заслуга ребят, которые работали на картине. (XV, 79)

ЛЕЛУШ КЛОД

(2010)

«Мужчина и женщина» – это первая картина в моей жизни, где я увидел, как из ничего возникает высочайшее искусство. В юности меня это поразило. Совсем недавно я ее пересматривал. Все эти детали, невероятные тонкости показывают, что Лелуш – это очень большой режиссер. Он сам с удовольствием рассказывает, как учился у нас – был ассистентом оператора на картине «Летят журавли».

Он очень достойный человек. (I, 148)

ЛЕНИН

(1991)

Интервьюер: Какое отношение к Ленину, по-вашему, будет через сто лет?

Не знаю…

Могу рассказать одну историю.

Один врач, которому товарищ Суслов заказал статью по истории болезни Ленина, был допущен к архивным материалам. В Институте истории марксизма-ленинизма были найдены архивные дневники, которые вели лечащие врачи. (Один штрих – и вы поймете меня как режиссера.) Когда Орджоникидзе сообщил ему с гордостью о подавлении меньшевистского мятежа, Ленин его ударил, и два с половиной часа у него была истерика. Это укладывается у нас в голове?.. (I, 36)

(2005)

Интервьюер: Что с Лениным и выносом его из Мавзолея? Вы недавно, кажется, вновь коснулись этой темы.

Дело в том, что Владимир Ильич Ленин был величайшим деятелем мировой истории. Величайшим. Его очень многие люди боготворили, и так же много людей его ненавидели.

Но я не понимаю, как нужно ненавидеть человека, что он такого сделал чудовищного, чтобы его восемьдесят лет не предавали земле?

Кто-нибудь хотел бы из тех, кто ратует за это, вот так вот лежать в черной комнате, подключенным, чтобы его все время держали на поверхности? Это во-первых.

Во-вторых, это невыполнение его воли.

Если бы спросить Владимира Ильича, хотел бы он вот так вот существовать? Я думаю, что он бы точно расстрелял всех тех, кто это предлагал. Потому что он просил похоронить его с мамой рядом, со своей матерью, душа которой тоже мечется, как и его душа.

Как это сделать? Тайно ночью вывезти и закопать?

Безобразно, постыдно, ужасно.

Акцию перезахоронения надо совершить достойно. Он был православным человеком. Не захотят – пусть не отпевают. Но он был православным, он был крещеным человеком. Положить его туда в землю, рядом с матушкой, поставить там круглосуточную охрану, чтобы никакие лихие головы не пытались его в своих интересах выкапывать или издеваться над его памятником и прахом.

Но это должно быть сделано достойно. Это должно быть сделано по-человечески.

Все, что сейчас происходит, это все абсолютное язычество. Люди, которые едут за тысячи километров за то, что они хорошо работали в шахте, на жаре с ребенком стоят четыре часа, чтобы посмотреть на труп.

Это нормально вообще?

Ленин фактически стал советским святым, а святых в православной традиции именно так и хоронили.

Как?

Илья Муромец лежит под стеклом в Киево-Печерской лавре точно так же, как лежит Ленин.

Но это лежат нетленные мощи.

И там нет огромного аппарата и механизма, который в течение восьмидесяти лет это все подпитывает. Бальзамируют, тратятся огромные на это деньги – там этого нет.

Я уверяю Вас, если Владимир Ильич действительно, так сказать, свят, то его оттуда вынут, и из земли его могут вынуть через десять лет, и вдруг выяснится, что это мощи нетленные, и его объявят святым…

Вы поймите, дело ведь не в том, чтобы унизить и сказать: мы победили. Ни в коем случае. Разговор ведь только о том, что, братцы, это не по-христиански, это неправильно.

Считаете ли Вы, что общество готово к такому повороту?

Не знаю.

Я же не говорю, что это надо сделать завтра. Я только убежден, что если мы сделали этот первый шаг <перезахоронение генерала Антона Деникина и философа Ивана Ильина>, то, может быть, пятым или пятнадцатым будет и другой шаг.

Это естественно.

Даже Сталина, которого считают еще большим злодеем, и то все-таки предали земле. (V, 20)

(2006)

Я никогда не требовал выноса Ленина из Мавзолея. Я говорил о том, что он завещал (как я знаю и как знают многие) похоронить себя рядом со своей матушкой на Волковом кладбище…

Это забота о его душе, потому что неупокоенная душа, неупокоенное тело – это мечущаяся душа.

А кому это делать и как, я судить не берусь, потому что в конце концов это будет решать народ. И когда придет время, народ и решит. (V, 22)

(2009)

Интервьюер: Помню, в свое время Вы ратовали за вынос тела Ленина из Мавзолея. Как сегодня, по прошествии стольких лет, в течение которых многое можно было осмыслить, прочитать и узнать, относитесь к Ленину? По-прежнему ли считаете, что держать в Мавзолее и выставлять на всеобщее обозрение мумию не по-людски?

Просто это против всех христианских правил и православия как такового: душа должна свободно отлететь, а тело – быть предано земле.

Ленина я считаю одной из самых трагических и несчастных фигур в мире – достаточно просто посмотреть его последние фотографии, на которых он предстает растением…

На телепроекте «Имя России», где определялись наши величайшие соотечественники, отстаивавший Владимира Ильича Зюганов привел как положительный пример то, что за короткое время в зависимости от ситуации Ленин четырежды менял программу: мол, как он был гибок! Простите, но это же катастрофа, когда в огромной стране человеку приходится четыре раза менять курс…

И метаться. То красный террор…

То продразверстка и продналог, то НЭП есть, а то уже нет, то нужна интеллигенция, то ни к чему – отправить ее подальше…

Это же очень трагичная вещь, и, думаю, в какие-то моменты осознание содеянного могло для него быть страшнее любой пытки.

Он был великим человеком, как Вы считаете?

Однозначно!

И Сталин?

Конечно. Другой разговор – с каким знаком… А вот скажите, Нерон – великий?

Двух мнений, по-моему, быть не может…

Вот видите…

Ленин был невероятной реакции и деятельности стратег, который реально, вот в эту секунду творил историю. Власть упала – он ее подобрал. Кто-то чесался бы, колебался, а он сориентировался мгновенно. Что надо народу? Долой войну! Землю крестьянам, фабрики рабочим! Посулил все! Почему проиграли белые? Они не могли обещать то, чего не в состоянии были дать, эти люди были сделаны из другого теста…

Совесть не позволяла?

Вот именно, а тут – хап все! «Пошли на мировую, потом разберемся», потом: «Сдайте оружие – мы вас простим». Когда белые офицеры, привыкшие держать слово, разоружились и признались, что воевали с красными, их посадили в баржи и затопили в Черном море.

Вы представляете, кем в этом смысле Ленин со своей бандой был?

Конечно, как реальная личность он не имеет никакого отношения к тому идолу, которого из него сотворили соратники, и если бы Ленин потом увидел, что наделано от его имени и кто пришел к власти, вот просто посмотрел бы на всех подряд – Маленковых, Хрущевых, Брежневых, – думаю, он сам попросился бы из Мавзолея. (I, 137)

(2010)

Вопрос: Как Вы считаете, необходимо ли наконец принять нелегкое решение о захоронении вождя революции? Интересовались ли власти мнением деятелей культуры по данному вопросу?

Я не хочу, чтобы мое мнение стало мнением деятелей культуры, это мое личное мнение.

Я давно об этом говорил. Другой разговор, что… Вы понимаете, мне кажется, что, если бы Владимир Ильич Ленин при жизни узнал, что его тело будет находиться на поверхности земли и его будут показывать детям и людям как просто некий неодушевленный предмет, он бы человека, который это придумал, подверг бы серьезному наказанию.

Потому что это действительно наказание. Это большое наказание.

Другой разговор, что есть люди старшего поколения, для которых это символ и образ. Их не так много осталось, и не так много им жить. Поэтому я думаю, что здесь нужно просто сбалансировать и принять решение… (V, 24)

ЛЕНИНЫ

(2004)

Мне очень интересна судьба семьи Лениных.

Нет, не того Ленина, которого мы знаем как Владимира Ильича, а другого Ленина – Анатолия Васильевича. Это был морской офицер, закончивший Петербургский морской корпус. Он воевал на Черном море, потом воевал с японцами, был награжден. Он не выбился в большие чины, но, как и сотни тысяч, как миллионы русских воинов, честно нес свою службу, будучи убежденным в том, что этим самым служением он и подымает свою фамилию для своих потомков.

Но так случилось, что его паспорт, вернее, не его паспорт, а паспорт его родственника Николая Ленина был украден для того, чтобы это имя (Николай Ленин) стало псевдонимом Владимира Ульянова, для того чтобы под этим именем совершить все то, что было совершено в России.

Эти трагические метаморфозы, наверное, время от времени ложились тяжелейшим грузом на плечи людей, по праву носящих фамилию Ленин, которую они заработали в те давние времена покорения Сибири, когда казачество приходило туда и воины реки Лена получали эти фамилии.

Эта революция отнимала не только жизнь, но даже имена у людей.

Вы можете представить себе, каково было жить честному русскому офицеру под фамилией, которая олицетворяла кровное зло для всех тех, с кем он вместе воевал, для всех тех, с кем он вместе оказался на чужбине и с кем вместе он сегодня лежит на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем? (XV, 2)

ЛЕСТЬ

(2005)

Интервьюер: Вы способны отличить искреннюю похвалу в ваш адрес от банального лизоблюдства?

Конечно.

Это всегда и сразу видно. Ошибиться тут невозможно. Потому что всякой дури о себе слышу много, да и читаю не меньше. Так вырабатывается чутье на неприкрытую лесть. Отец в таких случаях говорит: «Пусть лучше завидуют, чем сочувствуют».

Я с ним согласен. (II, 50)

ЛИМОНОВЦЫ

(2008)

Интервьюер: До сих пор очень часто в Рунете, как только заходит речь о Михалкове и надо увесистый камушек кинуть в огород, вспоминают историю десятилетней давности с лимоновцем.

С чем?

С кем. С лимоновцем, который пришел к Вам на мастер-класс и бросил яйцо. Вы приказали охране его схватить, подошли – и ботинком по ро… пардон, по лицу.

Ты имеешь в виду того парня, у которого еще и пистолет нашли?

Этого я не знаю.

Зато я знаю. У него нашли газовый пистолет. А в Самаре те же лимоновцы пытались плеснуть в меня серной кислотой. В Питере кинули нож.

Пока у меня сил хватит, я буду бить любого, кто посмеет посягнуть на мою честь и безопасность. А также на честь и безопасность моих близких. Бить буду в кровь – так и запиши. А вся эта интеллигентская херня: «Бедного мальчика – ботинком…» Ты поднял руку – будь готов отвечать.

А как же «подставь другую щеку»?

Я сожалею, что, может быть, в этом вопросе мне не хватает смирения. Но тогда надо быть отшельником, монахом. Я не монах, силы у меня есть, я много занимаюсь спортом, так что – не умеют любить, пусть боятся.

А Вы сами чего-нибудь боитесь?

Конечно. Много чего боюсь. Себя потерять боюсь, в первую очередь…

Понимаешь, я не хочу рассказывать людям – тем людям, которые на полном серьёзе сочувствуют этому лимоновцу и проклинают Михалкова, о жутком творческом одиночестве. О том, как не хватает ушедших – того же Паши Лебешева. О том, как трудно бывает, когда на тебя одного все наваливается и не у кого спросить совета…

У меня замечательные друзья, соратники, высочайшие профессионалы, один Леня Верещагин чего стоит, но все же есть вещи, так глубоко и почти невидимо запрятанные, что ощутить правильность пути можно, только протоптав все тропинки, долго и мучительно нащупывая правильную дорогу. И тут так нужны попутчики, которые понимают тебя и мучаются вместе с тобой…

Последний вопрос: насколько искренне Вы отвечали?

А ты сама не чувствуешь? (I, 129)

ЛИТЕРАТУРА

(2005)

Интервьюер: Как сын известного писателя, Вы не могли не начать заниматься литературой, писать книги.

Я с иронией отношусь к своему литературному творчеству.

Мне есть о чем рассказать. Но лень.

Вы иронично относитесь к себе как к писателю. А что еще у Вас вызывает такие же чувства?

Я сам… В этом мое спасение от бронзовения. (II, 50)

Детская литература

(2010)

Я в курсе кампании, развернутой в Интернете против присвоения Государственной детской библиотеке имени моего отца. Договорились уже до того, что будто бы Сергей Михалков душил детскую литературу.

Хорошо им ответила женщина, руководитель какого-то издательства: «Ну вот, Михалкова не стало, что же вы не несете свои потрясающие произведения, которые при его жизни не могли увидеть свет. Где они? Приносите – напечатаем!» (XV, 46a)

Русская литература

(2010)

Русская литература погубила Россию во многом очень. На мой взгляд. Хотя и не только на мой.

Интервьюер: Это интересная точка зрения.

Так же думает и Василий Васильевич Розанов, с которым я согласен в данном случае…

А почему русская литература погубила страну? Объясните мне. Это Вы имеете в виду конкретных людей? Чехова там, Бунина, я не знаю?

Я Вам скажу. Вот это ощущение себя виноватым, ощущение себя все время копающимся в том, как правильно или неправильно поступил. Ощущение, которое, с одной стороны, дает потрясающее смирение и возможность думать о другом человеке, который, как мы понимаем, есть не средство, а цель. Это величайшее достоинство русской литературы. А с другой стороны, это же самое привело к тому, что любое явление, которое не должно быть оспариваемо, скажем, как аксиома должно восприниматься, начинает все чаще и чаще подвергаться разъедающему и разрушающему сомнению.

Пример. Один.

Например, все отношение к православию. Ну в какой стране можно было в течение двух-трех лет лишить огромную страну с почти двухтысячелетней историей – православия, заставить взрывать собственные храмы, разграбливать их, сжигать иконы и закапывать живьем священников? В каком страшном сне?

Во Франции.

Что?

Во Франции во время революции 1789 года вешали священников и так далее.

Одну секундочку. Вы же видите различие между значением религии во Франции и в России?

Не знаю.

Знаете. Вы умный человек, Вы знаете.

Я умный, но, может быть, я не знаю всего.

Сегодня для Европы религия имеет большое значение?

Это другое.

Не-а. А откуда она выросла, эта Европа? Она выросла из той же самой Франции.

Ну, для некоторых стран имеет. Для Польши очень сильно чувствуется религия, да? В Испании – очень сильно. Во Франции – гораздо меньше.

Конечно. Но давайте только еще разделим следующее: католицизм и православие.

Разделим, конечно.

Разделим. А в этом случае я могу сказать, как мне кажется, что, скажем, православие намного ближе к исламу, чем к католикам. Именно поэтому Россия – реальный мост между Востоком и Западом. Только поэтому именно в России сосуществуют эти конфессии без всяких проблем, если они не надуманы.

Вот это отношение к православию, к священнику, к церкви, которое проявилось в эти постреволюционные годы…

Спровоцировано в том числе и русской литературой.

Вы считаете, что это литература?

В том числе русская литература, безусловно. (V, 24)

Современная литература

(2007)

Я столько не прочел из той великой литературы, что стараюсь восполнять это. Хотя что-то читаю и из современной.

Вы понимаете какая штука. Когда снимаешь кино, ты живешь в системе координат и ты вылавливаешь то, что так или иначе может войти в копилку. Не могу сказать, что я испытываю такое негодование по поводу современной литературы, как многие. Но могу сказать, что отсутствие той самой системы, о которой мы говорили, лишает вот эту литературу живого.

Она может быть стёбной, она может быть модной, она может шокировать, она может взбудоражить, она может вызвать адреналин.

Одна женщина, которая мне прислала письмо – она меня, кстати, ругала, – написала гениальную фразу: «Настоящее искусство – это то, что хочется услышать, прочесть или увидеть еще раз». Если вы перечитываете современную книжку второй раз, значит, она чего-то стоит. (XI, 3)

(2011)

Интервьюер: Ваше отношение к современной российской литературе. Не задумывались ли об экранизации кого-нибудь из современных авторов?

Пока таких планов нет.

С точки зрения кино интересен Алексей Иванов, хорош Захар Прилепин.

Вам нравятся книги Виктора Пелевина?

Пелевин – хороший писатель. Современный, лихой. Его книги будоражат мой ум, но оставляют абсолютно холодной душу. Он требует особого киноязыка, Пелевина нельзя – взять и снимать.

А Вы смотрели экранизацию «Generation П»?

Смотрел. Мне очень трудно смотреть кино, где мне некого любить, где никто никого не любит. Оно опоздало лет на восемь. А сегодня ничего нового я не вижу в кино про то, что здесь существовать можно только под кайфом. (XV, 51)

ЛИЧНОСТЬ

(1999)

Все зависит от личности.

Любое общество, любое государство, любая социальная система требуют определенных жертв в свою пользу. Переходить улицу на зеленый свет светофора – это тоже ограничение свободы.

А может быть, я хочу на красный?

Любое правило – это ограничение человеческих возможностей, потребностей, надобностей, инстинктов.

Но если говорить про глубинные понятия, такие, как порабощение личности, то и в данном случае все зависит от личности. Вспомните у Толстого Пьера Безухова, когда его взяли в плен, он рассуждает о том, что невозможно взять в плен душу, только тело… (II, 31)

ЛОЖЬ

(2011)

Интервьюер: Вы никогда не лукавите? Вы никогда не лжете?

Лукавить и лгать – это разные вещи.

Вот, допустим, Вы сами сейчас сказали, что я пришел к Вам, не прося заранее вопросов.

Это правда.

Да, это правда. А почему?

Потому что вопросы заранее нужны тогда, когда у тебя нет ответов на них, когда ты боишься, что тебя могут зацепить за что-то такое, на что ты ему не сможешь ответить.

Я на любой вопрос отвечаю. Другой разговор, я могу сказать: «Вы знаете, на этот вопрос я отвечать не буду. Это мое личное дело. И будьте любезны, не вмешивайтесь. Я священнику расскажу об этом, а не вам». Это другой разговор.

Но ведь очень просто не врать. Не надо ничего запоминать. Я так живу, я так думаю. Если вам не нравится, как я думаю, скажите, как думаете вы, и мы будем спорить. Но заставить меня думать по-другому, оскорбляя меня, – это напрасный труд… (VI, 10)

ЛОНСКОЙ

(2000)

Интервьюер: Будете ли Вы подавать в суд на оскорбившего Вас на пленуме Московского Союза кинематографистов Валерия Лонского?

Господь с вами, я не сужусь ни с беременными женщинами, ни с пожилыми старушками. Я не могу судиться с Лонским, потому что, как сказал Гейне: «Женщина, которая перестает быть женщиной, превращается в мужчину». А мужчина, который перестает быть мужчиной, переиначиваю я Гейне, превращается в Лонского…

Мы провели опрос в Москве, где организацией Союза кинематографистов руководит Лонской. Из ста человек никто не знает, кто такой Лонской и какие фильмы он снял, хотя на самом деле за последние три-четыре года он выпустил несколько картин, полностью финансированных государством. Теперь представьте, что он не будет начальником, кто ему станет деньги давать?

Никто! И борьба идет только за власть. (I, 79)

ЛОШАДЬ

(2005)

В течение тысячелетий лошадь имела огромное значение для человека. Была культура взаимоотношений человека и животного, и по тому, как к тебе относится лошадь, могли судить о том, какой ты человек. Лошадь в истории человечества сыграла не меньшую роль, чем атом. Лет десять назад отношение к лошади было губительным, как относились к лошади, так относились и к человеку.

Я очень рад, что сегодня здесь, на Красной площади, собираются люди в честь лошади, я думаю, что лошадь это запомнит и отблагодарит… (XII, 12)

(2010)

Лошади – моя любовь с детства.

Я ездил на конезавод на велосипеде, предварительно стащив у мамы бутылку «кончаловки». За эту бутылку конюхи разрешали мне чистить лошадей, то есть выполнять их работу, а потом в качестве награды я ехал на одном из коней, подстелив телогрейку, купать табун. С тех пор запах лошадей для меня один из самых волнующих в жизни…

У меня бывали ситуации, когда я понимал, что означает выражение «доверить себя коню». И конь всегда оправдывал это доверие. Вообще человека делают гармоничным две вещи: верховая езда и фехтование. Но фехтовать я не умею. Со времен Щукинского училища не пробовал. (XV, 46a)

ЛЮБОВЬ

(1992)

Любовь – это все. Это жизнь… это вера.

Достоевский сказал гениально: если я узнаю, что истина вне Христа, я предпочту остаться с Христом, нежели с истиной. И он же сказал: красота спасет мир.

В этих двух фразах, где нет слова «любовь», в общем-то, основой ответа является понятие «любовь». (II, 23)

(1999)

Мне кажется, что у творческого человека никогда не проходит необходимость состояния любви.

Во мне всегда присутствует желание, причем оно не обязательно должно носить характер домогательств, то есть осуществления этой любви через плотский акт. (II, 31)

(2003)

Вопрос: Вы еще не устали от признаний в любви? Если кто-то говорит, что устал от признаний в любви, он лжет. А если действительно устал, то он любви недостоин. Я отношусь с большим пиететом и уважением к тем, кто говорит мне хорошие слова. (I, 93)

(2006)

Вопрос: Вы любите, когда Вас любят? Просто подходит к Вам человек, и в глазах – явная симпатия.

Так ведь и я его тоже люблю.

Всякого?

Абсолютно.

Как Вам это удается? Иван Карамазов, по-моему, говорил: «Не понимаю, как можно ближнего любить…»

Да, и еще у Федора Михайловича сказано: легко любить все человечество, трудно любить одного.

Но я никогда не даю человеку повод разочароваться. Если он надеется, что его любят, я эту надежду не обману. И чем дальше от Москвы, тем любовь искреннее.

Почему я обожаю находиться где-нибудь в русской глубинке? Потому что там я ощущаю себя своим. Я в России везде свой. Я, может быть, внутри Садового кольца чужой.

Свой среди чужих… (I, 124)

(2009)

Реплика: Вас то любишь искренне, как после просмотра «12», то искренне ненавидишь и презираешь, когда слышишь холуйскую любовь к малодушному кагэбэшнику из Петербурга…

Судя по тону вашего послания, Вы – человек страстный и темпераментный… и неравнодушный.

Уже одно это вызывает и уважение, и сострадание.

Совершенно уверен, что не раз у Вас было в жизни, когда совершали какие-то поступки и говорили какие-то слова, а потом ужасно сожалели об этом и мучились.

Для того чтобы любить человека, его не обязательно знать, но для того, чтобы не любить, знать обязательно!

Подумайте сами, насколько глубоко Вы меня знаете, и оцените сами Вами написанное. (XV, 41)

(2009)

Интервьюер: Что за странная планида у Михалкова, почему отношение к нему всегда крайнее – либо любовь, либо ненависть?

Это ответная реакция на Михалкова, для которого тоже важно – любить. Я и кино снимаю про тех, кого люблю. Из чего – от противного – становится ясно, кого я должен не любить.

В данном случае нелюбовь ко мне естественна, потому что взаимна. Только не надо врать, что я украл, разбазарил – вы не за это меня не любите. Вас объединяет ненависть. Но это дурной объединитель. Вы что-то разрушите общей ненавистью, а потом выяснится, что, по словам Островского, «один любит арбуз, а другой – свиной хрящик…».

Не дай бог, чтобы они начали меня любить! Это очень серьезный знак того, что я себе изменил, стал другим, и от меня отвернутся миллионы людей, которым я близок именно такой, а не другой. Мне нечего стыдиться и меняться незачем. Я не отказываюсь ни от одного своего фильма. Мне Бог помог не снять ничего в угоду советской власти. Как моему отцу помог Бог не подписать ни одного доноса. Что бы с ним сделали, если бы хоть что-нибудь нашли?! Он был обаятельный, веселый, абсолютно гениальный детский поэт. Стал функционером – работал, верил. Он написал в книге для гостей, в доме Сталина в Гори, уже в новые времена: «Я ему верил, он мне доверял. Сергей Михалков».

Что тут добавишь? (I, 134)

(2010)

Знаете крылатую фразу: «Любить – это смотреть в одну сторону, а не друг на друга».

Вот взять Лешу Артемьева или Сашу Адабашьяна, я их месяцами, годами не вижу, но знание, что они где-то рядом, согревает меня всю жизнь.

То же самое – и с детьми… (II, 61)

ЛЮБШИН СТАНИСЛАВ

(2002)

Для меня существует один принцип общения с актером – бесконечно его любить. Причем любить искренне, а не так: будьте любезны, подойдите поближе, повернитесь к камере.

Хотя такое тоже бывает…

Скажем, у меня так было со Славой Любшиным. Когда мы «Пять вечеров» должны были снять за двадцать шесть дней, мы тоже рассчитали (я его, а он меня) ровно на двадцать шесть дней. Плюс два дня озвучания. Но оно продлилось три дня. И на двадцать девятый день мы чуть не убили друг друга…

Хотя это совершенно потрясающий артист, переполненный какими-то невероятными воспоминаниями. Никогда не забуду, например, такой рассказ Любшина: «Я вхожу в самолет, за мной идет замминистра, а передо мной священник – батюшка. Думаю (ведь советская власть еще была), как же так сделать, чтобы они не поняли, что я верующий? Ведь коммунисты вокруг. Думаю, я ничего никому говорить не буду, просто перекрестился, и так пошел». (XIII, 1)

ЛЮДИ

(1984)

Интервьюер: Какую черту Вы больше всего цените в людях вообще и в людях искусства в особенности?

Безмерно уважаю людей, которые знают, кто они и откуда. Для художника – это основа творчества.

Посмотрите, к примеру, первую картину молодого режиссера Темура Баблуани «Перелет воробьев», и не понадобится заглядывать в анкету автора. Современный грузинский кинематограф потому нам всем и интересен: его мастера – полномочные представители породившей их земли.

У Баратынского читаем: дарование есть поручение; должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия.

Такое поручение до конца исполнил за свою короткую жизнь Василий Макарович Шукшин, человек, органически неспособный приспосабливаться. Все, что делал в искусстве писатель, режиссер и актер Шукшин, ни на йоту не расходилось с тем, что повседневно думал и исповедовал Шукшин-человек. Под его темпераментным «нет!» неизбывно слышалось столь же темпераментное «да!».

Ведь для того, чтобы что-нибудь отрицать, надо в чем-то больше жизни нуждаться, испытывать потребность в нравственных опорах, которые пересмотру не подлежат. (II, 7)

ЛЮСЯ

(2011)

Сообщение: 30 марта в Москве скончалась Людмила Гурченко…

Ушла эпоха…

Ушла, на мой взгляд, великая актриса, даже не актриса, великая личность ушла. Совершенно органичная со всем тем, что она делала, и с тем, как она жила…

Люся потрясающе сочеталась своим творчеством со своей личностью. Она не могла играть ничего, если она не приспосабливала то, что она играет, к каким-то сторонам и чертам своего характера. Как только это начинало жить отдельно (это отдельно, и Люся отдельно) – это всегда было не очень хорошо. Но когда это совпадало – это всегда была песня. Это всегда было наслаждение: смотреть, работать с ней, она заводилась сама от того, как люди за камерой реагируют на нее, она взлетала, и она парила, и это было дивное абсолютно зрелище.

Массу неприятностей ей доставлял ее характер. Потому что она совсем не умела лукавить или притворяться. Она играла всю жизнь, но она не могла играть «в жизнь». Вот это интересная ее особенность. Она играла: вот, сейчас, она дама, сейчас – кухарка, сейчас – буфетчица; все, что угодно, по ее внутреннему состоянию. Но она не могла играть «в жизнь»; то есть промолчать, если надо, сделать что-то приятное, что не совпадает с тем, что она думает. Для нее это было табу, и она не могла, она рубила сплеча. Многие обижались… Но на нее, в принципе, долго обижаться было нельзя, потому что она от этого сама страдала даже больше, чем те, кому она что-то говорила.

Люся – стопроцентная актриса. Она соткана из этого. Допустим, если Лена Соловей могла отказаться от роли, потому что ребенка не с кем было оставить, то Люся могла оставить кого угодно с кем угодно, если есть роль. Она неслась за тридевять земель, она думала только о том, что она хочет это сыграть. И это, с одной стороны, я думаю, приносило достаточно много проблем в семью, а с другой стороны – вызывало невероятное совершенно уважение к ней как к профессионалу.

Партнерша была дивная. Импровизатор была волшебный совершенно… Она умоляла, чтобы снимать не с утра, потому что ее папа говорил: «Утром – полуурод, вечером – богиня». Поэтому она предпочитала сниматься вечером. Но у нас были съемки утром, поэтому она, как она говорила, «полууродом» приходила на грим, а уже через час она была на площадке.

Потрясающей совершенно энергетики человек: вот она так, как бы скромно, приходит на площадку, а уже – все, она заняла уже все собой; и все – на нее, все – к ней. Точно такая, как Нонна Викторовна <Мордюкова>. Они вообще в чем-то похожи. Одна только – дочь казачьей земли, а другая – городская, русской украинской провинции, харьковской.

Ужасно печально…

Но вы понимаете, она не могла уйти иначе. Я думаю, что если бы ей предложили: вот, Люся, сейчас уходишь или когда ты немощная, страшная, не могущая себя обслужить, не встающая… Она бы сказала: «Немедленно…» Потому что она была еще и Женщина, потрясающая с точки зрения своего поведения и существования во времени и пространстве… Как Любовь Орлова, которая болела и лежала в больнице, и когда приходил ее муж (муж!) – Александров, на нее «ставили свет», и она не подпускала близко камеру, и она с мужем разговаривала на расстоянии, потому что она не могла разрушить образ-легенду.

Кто-то скажет: да что за чушь… Ничего подобного! Это и есть настоящая звезда. Звезды – это не те, кто ими себя считает (как писал Пастернак: «Позорно, ничего не знача, / Быть притчей на устах у всех…»). Но вот этот класс! И все – делать сама. И танцевать сама, и трюки делать – сама. И эта дистанция: не подходите ближе, снимать меня не надо; вот так… То есть вот эту вот тайну, которая есть – и все… Кстати, я знаю, что Люся была влюблена в Любовь Орлову, и, конечно же, ей передалось это ощущение, как надо существовать звезде. Причем это было связано не с «перьями», хотя Люся их очень любила, и не с хамством по отношению к нижестоящим, а вот в этой «постановке» всей своей личности во времени и пространстве.

Замечательная, великая актриса…

Повторяю: печаль моя светла, потому что она предпочла бы уйти так, а не существовать как-то немощно, в состоянии растения, и, кроме того, остались ее работы, и, кроме того, – она ушла сразу после такого взлета… Бенефис ее кому-то может нравиться – не нравиться, но она летела и заставила миллионы смотреть на себя с удивлением.

Я думаю, что сегодня страна всколыхнулась, потому что ушла легенда… (XV, 50)

(2011)

Интервьюер: Гурченко доставляла много хлопот постановщику? Что это было – руководить ею на съемочной площадке?

При гигантском Люсином даровании ей, тем не менее, обязательно требовался режиссер – иначе темперамент перехлестывал через край. Когда режиссуры не было, а такие картины в ее биографии, как и в жизни большинства крупных актеров, случались, – она была вынуждена действовать сама. При наличии нормальной режиссуры Гурченко всегда предлагала что-то свое, и это что-то, как правило, принималось.

То есть у нее были задатки к режиссуре? Теоретически она могла бы попробовать себя в этой профессии?

Задатки были, но скорее – к саморежиссуре. Если постановщик не дотягивал до ее уровня, она сама себя выручала.

А какой она была партнершей?

Замечательной. Очень веселой. Правда, не выносила рядом людей неодаренных, сильно раздражалась…Такие ситуации были для нее по-настоящему мучительны…

Любовные сцены с Гурченко давались легко?

Нет.

Почему?

Потому что ее сексуальность носила скорее внешний характер, она ее играла. Люся вообще была застенчивой и целомудренной. В любовных сценах надо было от чувственности переходить к юмору – иначе ей становилось неловко, начинался внутренний зажим.

По поводу юмора – Вы имеете в виду знаменитую сцену в купе: «Сама, сама, сама…»?

Нет. Сцена в купе – это уже чистый гротеск. Я имею в виду наши сцены в «Сибириаде».

По-вашему, Людмила Гурченко была счастливой женщиной?

Это очень сложный вопрос. Думаю, по-человечески она не была счастлива. Как актриса – конечно, да. Вообще она была счастлива в те моменты, когда работала…

То есть воплощение актерства. Актриса в беспримесном виде.

Абсолютно.

Со всеми сопутствующими обременениями? Актрисы ведь народ крайне непростой…

Конечно. Она все время играла. И это было прелестно. Дело не в том, что она что-то из себя изображала. Просто ей нравилось менять образы: вот она умная, вот деловая, вот кокетливая… Это была ее сущность. И потому она – великая актриса.

Вы давно не работали вместе. Общались или потеряли друг друга?

Так случилось, что последние три месяца ее жизни мы очень часто перезванивались. Я звонил, потому что чувствовал, что ей хреново – после этого падения, перелома ноги… А до того действительно был долгий период, когда мы не виделись и не общались.

Если не секрет, о чем Вы с ней говорили в эти последние месяцы?

Да ни о чем особенно. Я спрашивал, как она себя чувствует, не нужна ли помощь. Она говорила: «Ничего не нужно, все хорошо, слава Богу…» (I, 151)

М

МАКАРИЕВСКИЙ ЖЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

(2005)

В храме преподобного Макария реставрируют фрески. В Троицком соборе восстанавливается иконостас для ста двадцати икон. В монастырь вернется из Москвы чудотворный образ XVII века – икона преподобного Макария Желтоводского.

Я сделаю все, что потребуется.

Главное, чтобы Макариев стал таким же популярным для верующих местом, как Дивеевский монастырь. (III, 6)

МАКДОНАЛДС

(1994)

Макдоналдс…

Перед очами Пушкина, на Тверской, трехкилометровая очередь. За чем?

Чтобы съесть бутерброд в Макдоналдсе. Чтобы как у них!

Макдоналдс придумал быстро, дешево и невкусно поесть и бежать учиться или работать.

И все! Только для этого.

А когда меня хотят посадить в Макдоналдсе, во всех отношениях, в культурном в том числе, я говорю: «Я не хочу. Я люблю пельмени, люблю блины. Я не хочу в Макдоналдс».

Если я бегу, куда-то тороплюсь и очень хочу есть, то да. Я беру бутерброд и бегу дальше. Но превратить Макдоналдс в образ жизни я не хочу… (XI, 1)

(2004)

Не нужно пытаться подогнать мир под некий continental breakfast, когда встаешь утром в номере и не можешь понять, где ты находишься, потому что все одно и то же: окна, двери, один и тот же пейзаж за окном.

Мы не должны превратить мир в межконтинентальный Макдоналдс: быстро, сытно и невкусно.

Мы пытаемся быть похожими на других, потому что боимся быть похожими на самих себя… (I, 110)

МАКСИМ СОКОЛОВ

(1993)

Тут в журнале «Столица» написали, что я евразиец от водки и балалайки… Это вообще потрясающая статья, называется она «Гусар от свиноматки».

Я сначала, когда прочел, разозлился жутко. Сейчас, думаю, в суд, туда-сюда. А потом по телевидению в передаче «Пресс-экспресс» увидел этого Максима Соколова, автора статьи.

Я, как на него посмотрел, – рассмеялся… И мне совершенно расхотелось на него жаловаться. (V, 1)

МАНИФЕСТ

Манифест просвещенного консерватизма

(2011)

Интервьюер: Ваш «Манифест просвещенного консерватизма» вызвал бурю в интернет-сообществе.

Почему-то сообщество это восприняло как политический выпад.

Самое интересное, что если вы возьмете и прочитаете мою книгу, которую вы держите в руках, составленную из моих интервью за сорок с лишним лет, то все, что есть в Манифесте, все разбросано по годам в этой книге: о том, о сём, о пятом, о десятом. У меня просто возникло внутреннее желание – не политика, а художника, гражданина, прожившего всю свою жизнь здесь, – сформулировать то, что я хотел сказать.

Является ли это программой для политической партии? Нет. Я не собираюсь организовывать партию, не собираюсь идти в политику, но я очень хочу быть услышанным, это мои мысли.

Вы можете с ними соглашаться, можете не соглашаться, но нет смысла (и это не конструктивно) набрасываться на этот Манифест в любую сторону – хваля или ругая, – как на политическую доктрину. Это не политическая доктрина, это размышления – и больше ничего. Поэтому, когда меня пытаются столкнуть, не к ночи будет сказано, с президентом страны, с его Манифестом относительно будущего России… Да у меня вообще в мыслях такого не было!

Мало того, вранье, что я напечатал его и передал в правительство. Было напечатано в мой день рождения пятьдесят экземпляров для моих друзей. И меня «Полит. ру» спросило: «А можно, мы это опубликуем?» И я сказал: «Конечно». Я же денег за это не беру. Это просто соображения и идеи. Это вышло на «Полит. ру», а через два дня, 27 октября, начался гон… (XI, 4)

«МАНЕЖКА»

(2010)

Справка: 11 декабря 2010 года в Москве на Манежной площади в ответ на убийство спартаковского болельщика Егора Свиридова произошло массовое выступление русской молодежи и избиение «лиц кавказской национальности».

Один из героев моей картины «12» (роль которого играет Сергей Гармаш) в монологе «о кавказцах» с болью кричит: «Это ведь уже не наш город, они захватили все. Все! Это что угодно – Баку, Шмаку, но не Москва. И я, коренной москвич, чувствую себя в своем родном городе, как в гостях…» Вспомните реакцию персонажа, которого играет Юра Стоянов. По лицу его пробегает судорога: какой кошмар, как неприятно!..

Вот она – типичная реакция обывателя на то, что происходило и происходит во многих городах России, что привело к событиям 11 декабря 2010 года у стен Кремля, рядом с могилой Неизвестного солдата. Событиям, получившим в народе хлесткое как пощечина название – «Манежка».

«Манежка» уже больше двух недель активно обсуждается в СМИ. Бурлит Интернет. Как и почему такое могло произойти? Требуют найти, жестко наказать, задержать, посадить, снять, уволить. Обличают фашизм и беспредел. Вспоминают о шовинизме и ксенофобии, повторяя при этом, как заклинание, что у бандитов нет национальности. И так далее, и так далее… При том почти все говорят о «Манежке» отдельно взятой. Но ведь «Манежка» эта не вчера началась…

Беда в том, что у нас выросло целое поколение, лишенное духовного иммунитета. Нация не может существовать (я говорю именно о нации, обо всей нашей огромной стране), если у нее нет чего-то такого, над чем нельзя смеяться ни дагестанцу, ни чеченцу, ни русскому. Никому! Есть и должны быть вещи, которые переступать невозможно. Над чем издеваться, стебаться – постыдно и грешно.

В противном случае, как писал мой двоюродный дед Дмитрий Петрович Кончаловский: «В государстве, где утеряно понятие стыда и греха, порядок может поддерживаться только полицейским режимом и насилием». Мне представляется, что «Манежка» – это запрещающий знак и тревожный сигнал, который заставляет нас задуматься: в какое же государство и общество мы можем с вами превратиться?

Кто был на «Манежке» 11 декабря? Люди, которые родились в новой России. Им по шестнадцать – двадцать лет. Это именно та молодежь, которая с «помощью» родителей и чиновников от образования прошла мимо русской литературы, мимо истории государства Российского, мимо многовековой православной или исламской культуры. Это молодые люди, которым предоставили в школе пятнадцать учебников истории – выбирай, не хочу. И каждый сам выбрал себе свою историю. Такая вот детская игра в «демократию». Как оказалось, совсем не безобидная.

А пресловутая реформа образования, которая исключила из нашей школы такое понятие, как воспитание? А отсутствие в ЕГЭ как обязательной программы самой русской литературы?.. Чего мы хотим от этих молодых людей, если они не знают и не уважают ни имама Шамиля, ни великого князя Дмитрия Донского. Эти дети и молодые ребята не знают, что испытал Раскольников после того, как убил «никчемную» старушку, – а ведь пятьсот страниц Достоевский написал по поводу того, что происходило после с душой человека.

Что может связывать российских детей разных национальностей без общего прошлого? И какое может быть у них будущее? Я, когда готовился к «Рабе любви», читал объявления в одесских газетах 1916 года. Там было такое: «Слабительное «Лотос» слабит тихо и нежно, не прерывая сна». Вот так же тихо и незаметно, не прерывая сна, нас сделают гостями у себя дома. Причем, как потом выяснится, по нашему же желанию.

Лет десять назад я увидел школьную тетрадку в клеточку, в таких когда-то и мы писали. На обратной стороне наших тетрадок были либо слова гимна, либо таблица умножения. А на этой, к моему изумлению, я увидел портреты четырех великих американских президентов. Это что? Для кого? Почему? Глупость, недомыслие, случайность? Нет, ребята! Это тонкий и далеко идущий расчет, что называется, двадцать пятый кадр. Ненавязчиво в сознание детей внедряется интерес: а почему, каждый раз закрывая тетрадку, я должен увидеть изображения четырех людей, никогда никакого отношения не имевших к моей стране? Допустили бы образовательные институты США напечатать на американских тетрадках портреты, скажем, Петра Первого, Александра Невского, Петра Столыпина или Дмитрия Донского? Думаю, вы не сомневаетесь в ответе – никогда.

Мудро и кратко сказал по этому поводу Святейший Патриарх Кирилл: «Разброд и шатания в умах. Разлом в душах. Сколько голов, столько и умов…» Нет сердечного понимания того, что российские народы – единое целое, сообщающиеся сосуды. Вот о чем надо помнить всегда и относиться ко всем людям, живущим в России, с любовью и бережно.

Мой отец однажды сказал: «Сегодня дети – завтра народ». Какой же народ мы получим из детей, которые лишены корневой системы и не знают ни своей истории, ни ее героев? Недавно в одной средней школе учащихся спросили: «Кто такой генерал Карбышев?» Не ответил ни один человек. А кто такой генерал Власов, ответили девяносто восемь процентов. Потому что это «жареное», потому что это бывшее запрещенное. Но оно же – и гнилое. Посмотрите, что показывают по телевидению в прайм-тайм. Обхохочешься! А что творится в нашем кино? Там создан некий стереотип гражданина, которого в СМИ, политкорректно потупив взор, называют россиянином. Если это кавказец, то либо бородатый, злой, жестокий человек с автоматом, либо стоящий за прилавком торгаш с сальными и вороватыми глазками. Это стало знаком, вернее – клеймом. Если русский, то грязный, пьяный, ничтожный, тупой. Из этого вырастает отвратительный образ народов и страны в целом, к которому все потихоньку-помаленьку привыкают. Самое страшное в этом привыкании – равнодушие и неуважение к человеческой жизни и смерти. Парадоксально, но именно этот унижающий достоинство человека кинематограф, кинематограф нищий и неталантливый, абсолютно непрофессиональный, культивируется и именуется нашими критиками священным словом «артхаус».

Всерьез на эти больные темы мы друг с другом не говорим. Никто не хочет разговаривать всерьез. Везде звучит как заклинание: «Уберите – нам этого не надо!» Мы упорно не хотим ничего знать, до того момента, пока красный петух не клюнет нас в задницу. Ну да, в Москве, в громадной песочнице, в «вавилоне» Садового кольца этот «караул!» был не всегда виден и заметен, замазанный густым слоем гламурного макияжа. (Хотя сегодня он отозвался тысячеголосным эхом у стен Кремля, в событиях «Манежки».) Но в России-то этот «караул!» давно и всюду. Взгляните хотя бы на мост, потрясающий мост, построенный на Дальнем Востоке – произведение искусства, триумф инженерной мысли, и посмотрите на людей, которые под этим мостом живут, на тех, «кто снизу», – а там просто Шанхай 1920 года…

А двойные стандарты, социальное неравенство, имущественное расслоение и коррупция, среди которых мы живем? И при всем этом «глубокомысленные» рассуждения: может или не может, должен или не должен следователь отпускать подозреваемых в убийстве?.. Я не нытик и не диссидент. Но именно тот, кто любит свою страну, обязан видеть ее болевые точки и говорить о них вслух.

Да, «Сколково» – замечательно, прекрасно. Нанотехнологии – изумительно. Но все эти инновации касаются пятидесяти, пятисот тысяч человек, я не знаю, ну трех миллионов. Но ведь есть люди, и их большинство, которые вообще не имеют к этому отношения. И совершенно к этому равнодушны. У них другие проблемы, по нашим меркам – мелкие, по их – жизнеобразующие. Еще много лет отделяют их от момента, когда они поймут, что «Сколково» – это круто и необходимо всем. И живут эти люди в совершенно другой стране, в деревнях, среди миллионов гектаров необрабатываемой, умирающей земли, в заброшенных поселках и вымирающих малых городах. Дело-то в том, что в России на одних нанотехнологиях, как и на штыках, усидеть невозможно.

Когда президент с металлом в голосе, возмущенно и справедливо говорит о «Манежке», говорит серьезные, страшные и актуальные вещи, то это впечатляет. Но мне бы хотелось, кроме этого и прежде этого, услышать в Послании президента хоть что-нибудь о культуре, о духовном стержне, о земле. Просто о земле, которая брошена и покинута пахарем. И я уверен, что, если эти слова прозвучат от сердца, люди их услышат, поймут и откликнутся. Только тогда мы сможем выстоять в любых невзгодах и детей правильно воспитать. Без корней и духовного иммунитета ничему хорошему мы их не научим. Получим брошенное и преданное поколение, которое придется только в тюрьму сажать, а они будут выходить оттуда – страшные, озлобленные и оскорбленные…

Великий русский мыслитель Иван Ильин гениально сказал: «Жить надо ради того, за что можно умереть». Заметьте – не ради того, за что можно кого-то убить, а именно умереть самому. Есть ли у нас в сознании, воспитано ли в нас представление о том, за что можно умереть? Вот и начинаешь задумываться об исламских смертниках. Значит, есть у них в сакральных глубинах что-то, что важнее жизни. На шевронах русских офицеров было вышито: «За Веру, Царя и Отечество». Это триединство и было тем, за что русский солдат и русский офицер могли отдать жизнь. Что сегодня можно написать на шевронах российских офицеров? Вернее, написать можно все, что угодно, а вот что реально может стать незыблемой, непреложной основой для тех, кто не мыслит своего существования вне того, что есть Россия?

Пока не поздно, давайте притормозим. Передохнем от хохота и удовольствий. Сосредоточимся на себе, на нашем сегодня, чтобы обрести завтра. С русским человеком нужно разговаривать, прежде чем он потеряет желание и возможность – слушать и слышать. Он может все понять и простить, если почувствует, что разговаривают именно с ним, а не с кем-то о нем.

А иначе – прохохочем и пропляшем страну, проспим детей, упустим Россию. (I, 150)

МАРКСИЗМ

(2011)

Вопрос: Маркс выдал в свое время короткую экономическую формулу капитализма: деньги – товар – деньги. Какую бы Вы дали формулу тому, что сейчас происходит в России в целом, и в кинопромышленности – в частности?

Деньги – деньги – деньги. А товара нету… (XV, 54)

МАСЛЕНИЦА

(2010)

Масленица – это же не просто блины, икра, сжигание чучела и так далее. Это культура! Там было все! Это как «народный выдох» перед наступлением Великого поста…

Идея проведения Всероссийской Масленицы во Пскове правильна во всех смыслах. Думаю, что здесь много плюсов. Региональные амбиции лично у меня вызывают уважение. Когда эти амбиции связаны не с тем, чтобы изолироваться от страны, а наоборот, чтобы влиться в нее и обратить на себя внимание, – это позитивное, созидательное начало, которое с точки зрения государственного строительства и национального единения имеет смысл, и его нельзя переоценить…

И еще необходимо праздновать озорно, но в рамках вкуса, у Масленицы во Пскове должна быть очень четкая и продуманная программа. У этого праздника должна быть русская душа, а механизм организации – немецкий, ну или американский, как у церемонии вручения кинопремии «Оскар»… (XII, 16)

МАССОВКА

(2010)

Это не просто в мегафон громко орать. Это работа с людьми, пусть и не с каждым в отдельности. Это создание атмосферы, которая должна покрыть всю съемочную площадку.

Я знаю, я видел своими глазами, как люди начинают управляться одной идеей, одним желанием, как они понимают, что, если один из них плохо сделает свою работу, исправлять его ошибку придется уже всем вместе. «Разве вы не слышали меня?» – «Слышали». – «И вы сказали, что вы поняли. Зачем вы тогда сделали так, что я сейчас должен еще дубль снимать и опять гнать пять тысяч человек?»

На кого-то это действует, на кого-то нет, и ты его убираешь оттуда, но в принципе управлять этим можно. (II, 64)

(2011)

Вопрос: Как попасть к Вам в массовку, в помощники оператора, как показать Вам свою музыку или хотя бы уборщицей на съемочную площадку?

Я очень ценю людей, которые так ценят кино.

Чтобы попасть в массовку – надо идти к ассистенту, который занимается набором и так далее. Во всяком случае, когда мы начнем снимать, каждый желающий может попытаться. (XV, 51)

«МАСТЕР И МАРГАРИТА»

(2006)

Интервьюер: Когда я смотрела сериал Бортко «Мастер и Маргарита», мне пришла в голову мысль, что лучше Вас Воланда не сыграл бы никто. Такой силы обольщения ни у одного актера больше нет. Если бы Вам предложили эту роль, Вы бы согласились?

Нет.

По религиозным соображениям?

По совокупности соображений.

Тайна этого романа до сих пор не раскрыта. Умные люди, такие, как Вайда, берут и ставят историю Пилата, например. Или только московскую историю. А соединить все вместе на экране так, как это сделано в первоисточнике, не знаю, кто и когда сможет.

Не вижу личности режиссерской, которая хоть на сорок процентов соответствовала бы таланту Булгакова.

А Вам самому как постановщику эта вещь не интересна?

Она мне страшно интересна, но я и себя не чувствую хотя бы на сорок процентов равновеликим Булгакову. Я не знаю, как он это написал, а следовательно, не знаю, как снимать, признаюсь откровенно.

Большое нужно иметь мужество… в лучшем случае мужество, чтобы на это посягнуть. (I, 124)

МАСТРОЯННИ

(1986)

Интервьюер: Многих любителей кино заинтриговал приезд в Москву Марчелло Мастроянни, сообщившего о желании сниматься у Вас. Не могли бы Вы сообщить какие-нибудь подробности?

Появление Мастроянни и его желание сотрудничать были для меня неожиданностью…

Он снялся в ста тридцати шести фильмах, работал с лучшими режиссерами мира. Сейчас у него два предложения от «Метро-Голдвин-Майер» и «Юниверсал». Но он приехал в Москву.

Почему?

Думаю, потому что в европейском кино сейчас очень серьезный кризис. Европейское кино потеряло свое лицо, американизировавшись. Осталось еще несколько мерцающих вершин – Феллини, братья Тавиани, Бергман, – несколько героических личностей, пытающихся противостоять валу массовой культуры из-за океана. Но средний уровень определяют не они…

А Мастроянни – один из немногих больших актеров, удивительно сохранившийся как художник. Он влюблен в Чехова, играл Астрова, дядю Ваню…

И вот приехал, чтобы договориться о совместной работе над Чеховым. И ситуация так складывается (если все будет благополучно!), что, пока готовятся съемки «Грибоедова», мы могли бы достаточно быстро снять совместную картину.

Мастроянни сказал: если мы такую картину снимем, он готов без всякого вознаграждения сыграть во МХАТе (там предусмотрена инсценировка «Механического пианино») роль Платонова. Причем на русском языке!

Пока ведутся переговоры, детализируется замысел… Но упустить такой случай, когда Мастроянни приходит сам и говорит: «Я хочу с вами работать!» – это… бесхозяйственно! (I, 22)

(1987)

Мастроянни – великий артист, один из тех немногих, кто сумел за сорок лет работы в кино сохранить свое лицо.

Это человек, который не снялся ни в одном рекламном фильме, что без угрызения совести позволяют себе другие кинозвезды. Когда мы снимали «Очи черные», Мастроянни предложили сняться в рекламе оливкового масла, посулив гонорар в два раза больше, чем он получил за нашу картину. Он ответил категорическим отказом.

Мастроянни – удивительный человек, в нем есть что-то детское, беззащитное, нежное. Он потрясающе врет, причем без всякой надежды, что ему поверят. Когда его уличают во вранье, он тут же в этом признается и начинает сочинять очередную небылицу… (I, 23)

(2004)

В нем не было штампа, вот что поразительно, хотя он снялся во многих картинах – и не всегда хороших. И тем не менее он сумел сохранить в себе такую невероятную девственность, что ли, по отношению к делу.

Он начинал каждую картину с совершенно чистого листа. (XV, 8)

(2006)

Марчелло был гениальный человек, абсолютно фантастическая личность. В нем все было так перемешано, что нельзя сказать: вот здесь он актер, а вот здесь – человек.

Он был абсолютный ребенок… Чистый лист бумаги, на котором можно нарисовать или какую-нибудь каракулю ужасную, или невиданной красоты пейзаж. Он не боялся быть смешным, страшным, некрасивым, он с восторгом шел навстречу любому предложению.

Я понимаю, почему он так любил Чехова. Как и Чехов, Марчелло внутри был гораздо больше, чем снаружи. И в отличие от огромного количества актеров западной школы, он понимал, что Чехов говорит между строк гораздо больше, чем словами. Ведь Чехов – как тропинка в поле: то видна, то не видна, то видна, то не видна. Но все время существует нить, по которой ты должен пройти. Меня удивляет, почему многие режиссеры не нашли ключа к Чехову, хотя он сам его дал в своих записных книжках: «Люди обедают, только обедают, а между тем слагаются их судьбы и разрушаются их жизни». Потрясающе!.. «Передайте, пожалуйста, вон тот салатик…» Ничего не происходит. А на самом деле – этот ревнует эту, у этих начинается роман, кто-то кого-то держит за коленку под столом – идет жизнь… Муж говорит любовнику своей жены: «Будьте любезны, дайте мне, пожалуйста, кусочек хлеба…» Энергетический заряд этой фразы – гигантский, совершенно не адекватный тексту. Хотя можно сыграть про кусок хлеба, и все. Астров говорит: «А в Африке, поди, об эту пору жарища…» Его не интересует, какая температура в Африке – вдали стихают копытца лошадей, уносящих Елену Андреевну… Чехов еще долго будет тайной. Будет волновать. Прожив сорок четыре года, он назадавал вопросов столько и столько тайн рассыпал в мире – еще лет на двести хватит… Марчелло эти вещи чувствовал, с ним было фантастически легко работать – на уровне собачьего нюха, без слов.

Я опосредованно получил большой комплимент от Феллини – он сказал это не мне, но я отнес на свой счет тоже. Они вместе с Джульеттой Мазиной были на «Механическом пианино», после спектакля пришли к актерам (меня там не было), и Феллини сказал Марчелло: «Теперь я вижу, что итальянские актеры тоже могут играть Чехова».

Но, конечно, главным там был Марчелло. Он мог покрыть своей аурой, своей харизмой всю сценическую площадку. Под его крылом было всем удобно. (I, 126)

(2011)

Интервьюер: В фильме «Очи черные» у Вас снимался Марчелло Мастроянни. Я слышал, что у него после съемок в России остались… богатые впечатления.

Не то слово.

К примеру, снимали мы некоторые сцены в одном городе, ранее пребывавшем в статусе «закрытый». И жителям этого города любой иностранец был в новинку. И, видя Марчелло, они все вежливо с ним здоровались, а наивный актер думал, что они все его узнают, и как ребенок радовался тому, что он так известен в России.

А еще помню, однажды он сказал мне: «У вас так много людей страдает простатой». На мое недоуменное: «С чего Вы взяли?» Получил: «Я постоянно слышу, как они произносят: «Просто так, просто так…» (XV, 58)

МАТВЕЕВА ЛЕНА

(2007)

У меня начался роман с ее <Насти Вертинской> подругой Леной Матвеевой.

Интервьюер: От неразделенной любви, тоски и безнадеги?

С моей стороны? Возможно. Сперва. Потом все изменилось.

Лена оказалась замечательным, удивительным, тонким и умным человеком. Она танцевала в балете Большого театра, я снимался в «Перекличке», и мы переписывались, отправляя друг другу чистые, трогательные и искренние письма.

Сохранили их?

Не сжигать ведь? Это память.

В глубине души понимал, нет, не понимал, а чувствовал… Словом, убеждал, уговаривал сам себя, мол, вот оно есть – и ладно. Встречаюсь с прекрасной девушкой, которая меня любит, и она тоже мне нравится.

Чего еще желать? Как сложится, так и будет. Прошлое не вспоминал, старался даже не думать о Насте. Искренне верил, что вылечился от той болезни.

Сколько Вам было в ту пору?

Восемнадцать, наверное. Или девятнадцать.

О свадьбе с Матвеевой речь не шла?

На тот момент нет, но кто знает, чем все могло закончиться?

Это не были отношения любовников, которых связывал лишь секс. Мы относились друг к другу предельно серьезно. Поэтому до сих пор чувствую глубочайшую вину перед Леной. Она всегда была искренна и открыта, я старался платить тем же и даже в страшном сне не представлял, что однажды меня возьмут за руку и уведут, как телка на убой.

Это стало шоком, ударом тока высокого напряжения, потрясшим не только ее, но и меня. Я находился как под наркозом, утратил представление о времени и пространстве, потерял дар речи и способность мыслить, атрофировалась воля и разум… Мы с Леной были в гостях у Вани Дыховичного, отмечавшего то ли день рождения, то ли Восьмое марта, сейчас не вспомню. Пришел я с Леной, а ушел с Настей…

Больше с Матвеевой Вы не виделись?

Нет. Позже встретились, даже на короткое время возобновили переписку… Лена, конечно же, меня не простила. Это, пожалуй, никому было бы не по силам.

Потом она вышла замуж, сделала карьеру, работала хореографом лучших советских фигуристов, чемпионов мира и олимпиад, все вроде бы сложилось, но…

Корю себя за то, что стал одним из самых серьезных разочарований в ее жизни. Пожалуй, Лена – единственный человек на свете, перед которым буду вечно чувствовать вину…(II, 57)

МАТИЗЕН

(2009)

Вопрос: Скажите, пожалуйста, за что Вас так не любит г-н Матизен? Он кто? Писатель, режиссер? Я что-то никогда не слышала его имя? Так в том-то все и дело.

Жил-был. Никто его не знал, а теперь интересуются: не писатель ли он? А он не писатель и не режиссер. Он – никто. И потому – очень шумный! (XV, 41)

МЕДВЕДЕВ

Медведев-президент

(2010)

Интервьюер: Дмитрий Анатольевич Медведев приезжал к Вам на съемки «Утомленных». Какие у Вас ощущения от него остались?

Важнее, какие у него остались ощущения, потому что он видел такую массовую серьезную сцену, атаку штрафников. Надеюсь, это его впечатлило. Он первый раз был на съемках. По крайней мере, показалось, что ему было интересно…

Но это не было в том духе, что Вы к нам приезжайте и дайте нам что-нибудь еще. Он адекватный, веселый, не боится общаться с простыми людьми. Остроумный. Любит шутку и умеет шутить. Нормальный человек, который адекватно реагирует на все, что происходит вокруг.

Вообще без чувства юмора туда, где мы снимали, добраться было сложно. Бедный милиционер на «жигуленке», который ехал в качестве эскорта по такой чудовищной дороге! Мы-то добирались туда на большой и мощной военной машине. А он, наверное, до сих пор проклинает нас всех. (I, 147)

(2011)

Медведев – талантливый, молодой, современный человек, абсолютно мною уважаемый глубочайшим образом. Когда я сказал, что он к тому же и фотограф, недруги вынули только это и сказали, что Михалков назвал Медведева фотографом.

Но это не так, это же вранье. Даже если бы я так думал, я не настолько глуп, чтобы это сказать…

Мне не надо фигурировать: опа-па! Я такой оппозиционер! Но меня беспокоит, реально беспокоит, и я об этом говорил и президенту тоже, меня беспокоит, что основная государственная энергия направляется в мегаполисы. «Сколково» очень нужно, безусловно, конечно. Но не только «Сколково»…

Вы понимаете, возникает расслоение внутри. Широкополосный Интернет в каждый дом – это красиво звучит. Но вы покатайтесь по стране, просто по деревням в Вологодской области, или Костромской, или Нижегородской… Просто посмотрите на страну, посмотрите, сколько земли не ухожено. Ты приезжаешь в деревню, забытую, заросшую деревню, стоит телефон, по которому можно вызвать МЧС, но звонить по этому телефону некому. Притом я проверил, он работает, что меня больше всего потрясло.

Реформы должны быть сбалансированы. И когда нам говорят, что будут строиться новые объекты и развиваться нанотехнологии, и будут новые инвестиции, то нельзя забывать, что для того, чтобы существовала огромная страна, вспаханная и ухоженная, у России должно быть Общее дело… (VI, 10)

(2011)

Интервьюер: То есть Вы можете открыто сказать президенту, что Вам не нравится?

Да, могу.

Например?

Ну, например, мне не нравится, чтобы под именем президента, как из-под «крыши», вылезала халтура и мерзота, прикрывающаяся образом якобы современного искусства.

И Вы можете в частной беседе об этом сказать?

Я и говорю – и в частной беседе, и публично.

На Всемирном Русском Соборе в мае я сказал о том, что это неправильно, когда Верховный главнокомандующий и министр обороны принимают парад в честь Дня Победы сидя. Также мне не понравилось, что в своем Обращении к нации президент не уделил никакого внимания такой огромной проблеме, как проблема земли, проблема человека на земле. Мне не может нравиться, что культура обеспечивается государством по остаточному принципу. Я считаю неверным, что развитие инноваций и нанотехнологий становится выше, чем проблема общей атмосферы в стране. А атмосфера эта задается очень конкретными людьми, каждым в отдельности. И людям этим нужно помочь ответить на вопрос «зачем жить?». Потому что, только ответив на этот вопрос, они могут найти ответ на вопрос «как жить?». (II, 69)

(2012)

Интервьюер: Как Вы относитесь к президентскому правлению Дмитрия Медведева?

Медведев – это человек, который сумел за истекшие четыре года удержать ситуацию в определенном балансе.

Я не вижу в его деятельности большого продвижения вперед, но то, что ему удалось удержать и сохранить, является той самой платформой, от которой можно будет оттолкнуться в будущем. (XV, 66)

МЕНЬШИКОВ ОЛЕГ

(1985)

Его порекомендовали мне в период работы над «Родней» студенты с курса Олега Табакова. Порекомендовали не просто как подходящего исполнителя на небольшую роль Кирилла – вообще как талантливого актера, на которого стоит обратить внимание. Помню, что тогда меня приятно удивило такое, я бы сказал, цеховое единство в оценке творческих возможностей коллеги, тем более что Меньшиков учился даже не вместе с ними, а на параллельном курсе. И действительно, он показался мне интересным, и я предложил ему сняться в нашей картине.

С самого начала мне понравилась та непринужденность, легкость, с которой он вошел в группу. Легкость эта проистекала не от самоуверенности, а какой-то удивительной внутренней раскованности – она помогала ему потом в работе над ролью. Для молодого актера он оказался очень подвижным внутренне, техничным, добавлю, пластичным, музыкальным и с прекрасным чувством юмора. Самые разные режиссерские задания он выполнял, умея их сделать органичными для себя. Кроме того, Меньшиков обладает еще одним чрезвычайно важным качеством для актера – способностью к концентрации. Он умеет концентрироваться настолько полно, что режиссеру не приходится заниматься его дополнительной моторизацией.

К сожалению, бывает и так: актеры страстно хотят работать, но, когда дело доходит непосредственно до работы, страстность почему-то угасает. И в своем стремлении к роли актер, увы, оказывается более, что называется, заразительным и выразительным, нежели в самой роли. Или же работа над ролью превращается в бесконечное теоретизирование по ее поводу. И когда говоришь: «Ну покажи, наконец, как ты себе это представляешь», актер оказывается беспомощен. У такого актера-теоретика, как правило, отсутствует или подавлена актерская интуиция. Я вовсе не призываю к тому, чтобы актер был безучастен. Однако настоящее владение актерским аппаратом заставляет истинного актера обращаться именно к этому своему аппарату, а не к памяти, не к интеллекту.

Про Меньшикова этого не скажешь. Наблюдая за ним на съемках «Родни», посмотрев его в «Полетах во сне и наяву», в «Поцелуе» и, наконец, в спектакле Театра Советской Армии «Идиот», где он играет Ганю, я могу с полным основанием говорить о его замечательной творческой отдаче и о широком диапазоне его актерских возможностей.

Разные характеры он играет по-разному. А это, при всей банальности такого утверждения, могут делать далеко не все, даже маститые наши актеры. В каждой из этих ролей я ощущаю какое-то очень серьезное движение и мысли и чувства.

Пока рано еще говорить о его актерской теме. К тому же это вообще довольно неясный для меня вопрос – что такое актерская тема? У нас часто актерскую тему привязывают к типу фактурности. Ну, например, некоторые актеры в силу того, что они мужественно и красиво выглядят, приговорены на долгие годы к шпорам, шпагам, приключениям. Знаком такого актера становится его внешность. Можно найти примеры и более мягкие, но опять же, в силу своей внешней фактуры актер с завидным постоянством вынужден вести «тему чудаковатости», «тему влюбленности»…

Меньшикову, я считаю, с фактурой повезло – она у него как бы «никакая», как, допустим, у Елены Соловей или Юрия Богатырева. И это, на мой взгляд, дает актеру больше возможностей и позволяет режиссеру увидеть его в самых разных качествах. А при богатом внутреннем мире актера эффект получается замечательный. Поэтому Олег Меньшиков может и готов играть все, и предложений сниматься, я знаю, у него сейчас много, но…

И тут хочется задержаться на самом важном сейчас для его судьбы качестве, которое он в себе, надеюсь, выработал. После своих первых довольно-таки заметных работ в достаточно успешных картинах он не кинулся скорее использовать открывшиеся перед ним широкие возможности, не пустился в захватывающие путешествия по экрану. При том что он молод, горяч, при том что и работать хочется, и чтоб узнавали, хочется. Актер – профессия общественная, публичная, а Меньшиков легко мог бы добиться популярности, используя хотя бы только то, что он делал в «Покровских воротах», – свое молодое победное обаяние, великолепную пластичность, техничность…

Однако Олег идет сейчас очень правильным, на мой взгляд, и достойным путем. Он много и серьезно работает в Театре Советской Армии и выбирает, я подчеркиваю это, выбирает свои работы в кино. Причем выбирает либо роль, либо режиссера. Это заслуживает уважения и серьезного отношения к актеру. Чем больше его устойчивость перед всевозможными «киноискушениями», тем больше сил и внутренних энергетических ресурсов он сохраняет для настоящего дела. То, что он мог бы вложить в пять картин, он вкладывает в одну. Так работают сегодня немногие даже крупные актеры.

Конечно, актерская доля не так уж легка, как порой кажется со стороны, она сопряжена с массой трудностей и профессионального, и морального, и материального порядка. Актеру приходится иногда хвататься за любую роль, за любую работу на радио, телевидении…

Все это так.

И тем не менее борьба со стереотипом, главной опасностью для любого актера, зависит от его самодисциплины, от тех внутренних ограничений, которые он сам перед собой ставит. Строгий выбор, прислушивание к самому себе. К окружающему миру, наконец, постоянное самообразование – вот достоинства, которые мне кажутся наиболее ценными сегодня в актере. Я вижу их в Олеге Меньшикове.

Мы не знаем, читает ли он, допустим, Горация, насколько он интересен в общении, ездит ли верхом и играет ли в теннис, – это его личное дело. Судить о том, насколько серьезно он относится к своей профессии, можно только по его работе.

Мне как профессионалу важно, что я не вижу его в пошлых телевизионных постановках, в низкопробных развлекательных телепередачах. Хотя, повторяю, это могло бы принести ему быструю популярность – он ведь может и петь, и танцевать, он все это прекрасно умеет. В принципе я не против раскрытия и этих его качеств, но, думаю, чем позже это произойдет, тем лучше для него. Уж больно часто и безжалостно эксплуатируется сегодня подобное актерское дарование.

В случае с Олегом Меньшиковым мы имеем дело с актером больших возможностей и большого будущего. Хочется надеяться, что залогом этому послужит его сегодняшнее правильное начало. (II, 8)

(2001)

«Статский советник» будет режиссерским дебютом Олега Меньшикова. Он же – в главной роли, а я, если он меня возьмет, буду играть Пожарского. Наша команда должна помочь Олегу войти в большое кино, но уже в качестве режиссера. Он давно об этом мечтал.

И я думаю, что самое лучшее начало – это Фандорин. История замечательная, Акунин написал четыре варианта сценария. Последний, на мой взгляд, самый снимаемый – сценарий хороший, плотный, мускулистый.

А я буду параллельно продолжать работу и подготовку к съемкам «Утомленные солнцем – 2». (I, 83)

(2007)

Меньшиков – замечательный артист. Люблю его.

Я не считаю удачными его последние работы (в «Золотом теленке» и «Докторе Живаго»). Но это совершенно не говорит о том, что он кончился.

Я очень надеюсь, что мы начнем снова работать и вернемся к тем творческим отношениям, которыми я очень дорожу. Меньшикову, как любому настоящему артисту, нужен режиссер. Он может играть сам, но играет сам ровно в тех пределах, в каких ему это доступно.

Для того чтобы выйти за эти рамки, ему нужен глаз со стороны, внимательный, энергичный. Взгляд с любовью, который может помочь. И тогда он взлетает. Тогда он раздвигает эти рамки. Если этого не делать, то можно, конечно, завязнуть. Это большая опасность. (XI, 3)

(2009)

Вопрос: Не кажется ли Вам, что замечательному актеру Олегу Меньшикову давно уже пора отойти от роли Костика в кино и сыграть что-то более «возрастное»?

Да.

У него была такая возможность: я предлагал ему роль в фильме «12». Он ею не воспользовался.

У каждого – своя жизнь… (XV, 41)

(2009)

Интервьюер: В нескольких ваших фильмах блестяще играл Олег Меньшиков. Как Вы относитесь к его ролям в таких, по-моему, провальных картинах, как «Доктор Живаго» и особенно «Золотой теленок» Ульяны Шилкиной. Вы эти работы видели?

Олегу режиссер нужен – вот в чем дело.

Меньшиков – невероятно одарен: в своей весовой и возрастной категории, в своем имидже и амплуа он один из крупнейших актеров по крайней мере Европы.

Однако творцом Олег может быть только в своей стихии – в театре, но в кино он исполнитель, и без того, кто его направляет, теряется. (I, 137)

(2010)

Интервьюер: Известно, что в вашем фильме «12» должен был играть Олег Меньшиков. В какой роли и почему он отказался?

В роли главного сомневающегося, в той, которую сыграл Маковецкий. А Меньшиков написал мне за два дня до съемок: «Я знаю, Вы меня не простите. Но я не могу приладиться к этой роли. Не чувствую ее. Боюсь провала…»

Мне кажется, он испугался стареть. Я хотел, чтобы он в этой роли был плюгавенький, с плешью. Как комар, который сначала незаметен, а потом вылез и зудит, зудит над всеми. И пошел-пошел!.. А Меньшиков представлял все наоборот: ученый человек, вихрастый, шутящий. Но это же получается Костик из «Покровских ворот», только постаревший. Я сказал: «Олег, это не интересно!»

Де Ниро для съемок в «Бешеном быке» всерьез занимался боксом. А дальше нужно было по сценарию – и он погрузнел на двадцать килограммов. В фильме у него под майкой настоящий обвислый жир, а не какая-то наклеенная бутафория. И это видно, режиссеру и актеру веришь. Это высокий класс. Потом он опять похудел и «Оскар» получал уже в своей весовой категории.

Олег Меньшиков – замечательный артист. И мне жалко, что он не пользуется в полной мере тем, чем обладает, что ему Бог дал так щедро. Можно, конечно, в быстром ритме играть спектакли, наслаждаться этим. Но зря он забывает о кино. Это как у вегетарианцев. Можешь отказаться от мясной пищи, есть только растительную. Но зачем?

Актерство – это такой вид деятельности, в котором нужно расширять свои рамки, играть все время разное.

А Олег – это Богом данный артист! (II, 67)

МЕНЬШОВ

(1998)

Интервьюер: Кажется, на съезде кинематографистов Владимир Меньшов объяснился с Вами по полной программе?

Ничего подобного. Он предложил найти мне альтернативу из старшего поколения.

Поразительно!

Это сказал Меньшов, который в 1986 году на так называемом «перестроечном» V съезде кинематографистов СССР первым бросился поливать стариков грязью и даже меня зацепил, когда я заступился за Сергея Бондарчука.

Да бог с ним, с Меньшовым. Я на него зла не держу. (I, 71)

МЕРЗОТА

(2012)

Сейчас снег сошел, и все увидели, какая мерзота вокруг, как мы потеряли ощущение красоты. Когда две девочки избивают третью, а мальчик снимает и выкладывает это в Интернет – это скотство…

Я служил в армии на Камчатке. Бывало стоишь на часах, укутавшись в полушубок. Зима. Ночь. Мороз такой, что ноздри обжигает. Над тобой звездное небо. Изо рта пар идет. Потом возвращаешься в казарму… Ох, ну и дух! Как здесь люди живут?! Но побудешь в казарме минут десять и становишься таким же.

Что я хочу сказать?

Мы принюхались к мерзости, в которой мы живем. Мы не замечаем этой мерзости. Неправильно в день Святой Пасхи видеть по телевизору, как глубоко уважаемая мною Алла Пугачева сидит верхом на Боре Моисееве, а он стоит в позе позднего раскаяния. Ну нехорошо это. Должен быть внутренний камертон, который подскажет: нельзя этого делать. Или зачем на вопрос, есть ли у вас секс с Максимом Галкиным, отвечать: «Есть, был и будет». Зачем все напоказ выворачивать, ничего не оставляя для себя? О чем вы тогда разговариваете дома? О котлетах?

Наверняка теперь скажут: Михалков требует цензуру! Не цензуру я требую. Я хочу, чтобы мы смотрели на вещи трезвыми глазами, чтобы из народа не вымывали национальный иммунитет. Либералы нам говорят: всем цветам цвести. Неправильно это. Не всем цветам цвести…

Меня спрашивают, какой приговор я бы вынес участницам панк-группы Pussy Riot? Я бы их обязал то, что они сделали в храме Христа Спасителя, устроить в самой крупной мечети в Мекке. Хорошо бы это сделать во время паломничества. Или устроить панк-молебен на Храмовой горе у Стены Плача. Ну а потом они, спасаясь от праведного гнева правоверных мусульман или ортодоксальных иудеев, бились бы головой в двери храма Христа Спасителя. А ведь могут туда и не пустить… Тогда они будут просить у Богоматери не о том, чтобы Путина сняли, а чтобы их за волосы из храма не выкинули. Покаяние – это прекрасно. Но только каяться надо не в Интернете, а выйти перед камерами и сказать: «Я не понимала того, что делала, простите, Бога ради». Тогда православные могут этих девочек простить…

Вот сегодня мы вдруг сфокусировались на часах Патриарха. Ну какое наше собачье дело, какие часы носит Патриарх. Почему-то никто не обсуждает, что церковь организовала более двухсот благотворительных фондов, где одевают, кормят, обучают. Мимо этого журналисты проходят. Зато всем есть дело до часов Патриарха.

В том, что я говорю, нет желания ввести цензуру. Но если мы не поймем, что это оскотинивание нас, значит, мы достойны быть скотами. (XI, 5)

МЕЦЕНАТСТВО И МЕЦЕНАТЫ

(2001)

Интервьюер: Мы сейчас живем в новой формации… Как построить нормальные отношения с меценатами? Откуда сегодня в России взяться Морозовым или Третьяковым?

Я думаю, что здесь все решает скрупулезная ежедневная работа. Работа и время – вот ответ…

Я уже не раз приводил пример, как один человек из новых русских финансирует оркестр областной филармонии. Причем даже если долго и внимательно вглядываться в лицо этого человека, то уловить в нем связь с классической музыкой довольно сложно. Его спрашивают: «Зачем ты это делаешь? Любишь музыку?» – «Нет». – «У тебя что, кто-то из родственников в оркестре?» – «Нет». – «Так зачем?!» – «Скучно…»

Выясняется, что этому товарищу, ну, скажем, Лампову, очень охота, чтобы его имя в программке упоминалось рядом с Чайковским, Бетховеном. Это его воодушевляет, вдохновляет, удовлетворяет его самолюбие. Казалось бы, все это глупо и смешно, а может быть, и отвратительно. И можно, конечно, было встать и заявить: «Ничего нам от Вас, товарищ Лампов, не надо!..»

Но рядом с товарищем Ламповым в филармонии каждый раз сидит малыш, кудрявый такой мальчик в бабочке, с такими же точно, как у папы, чертами лица, но уже с иным выражением. Когда этот мальчик вырастет, классическая музыка может стать образом его жизни. Он просто к этому привыкнет, как привык чистить зубы, умываться. Для него этот оркестр станет частью его быта и… бытия.

Вот поэтому я и считаю, что для появления в России меценатов необходимо время.

То, что долго рушили, в одночасье не восстановишь… Тут уже встает вопрос о духовной зрелости, которая к образованию, а вернее, к «образованщине», никакого отношения не имеет. Полуграмотные купцы в России царапали гвоздем свою гарантию на притолоке, и это было крепче любой закладной. Поэтому создание такого меценатства требует вызревания, внутреннего вызревания.

Если подытожить, то мне думается, что воспитание меценатства должно происходить в процессе органического роста предпринимательского сознания в целом. А для человека – это переход от понимания относительной ценности того, что можно потрогать руками, к пониманию абсолютной ценности того, чего руками потрогать нельзя.

И еще в этой области нужны нормальные действующие законы. В этом смысле меценатство – это зрелое внутреннее отношение предпринимателя к культурным ценностям, поддержанное государством и гарантированное законом. (II, 38)

МЕЧТА

(1991)

Интервьюер: О чем Вы мечтаете?

Я хочу, чтобы все, что мы сейчас переживаем, стало скорее нашим прошлым, оставив в памяти лучшее из того, что произошло.

Чтобы наше общество осознало тот путь, по которому мы должны идти. Думаю, что он лежит только через возрождение национальной традиции. Национальной культурной и национальной экономической традиции, как это ни странно. Потому что возможность возрождения российской экономики, к которой стремился Столыпин, это, оказывается, не так-то плохо. Промышленники российские тоже были стабилизирующей силой.

Нет, я не призываю вернуть то время, но проанализировать его, взять лучшее, осознать, чего мы хотим, куда стремимся, это, думаю, сейчас главное. (II, 21)

«МИГАЛКА»

(2010)

Интервьюер: В рамках кампании по борьбе с «мигалками» вроде как сфотографировали ваш джип, выезжающий поперек потока на Садовое кольцо.

И что?

Вы ведь не попадаете в категорию людей, которым положены «мигалки»?

Во-первых, был ли это я? А во-вторых, как председатель Общественного совета Министерства обороны, я на спецсигнал имею право. И машина эта принадлежит Министерству обороны.

Важно другое. Если ты имеешь право нарушать, ты обязан обеспечить безопасность, для этого и существует спецсигнал. По сегодняшней езде выполнять без него даже сорок процентов из того, чем мне приходится заниматься, просто невозможно. Я никогда не пользуюсь этой привилегией просто так, не вожу с «мигалкой» блядей, не вожу на рынок дыни продавать.

Конечно, бывают разные безобразия, но для всех людей, которые садятся за руль, существуют правила, которые должны выполняться. А по правилам водитель, который видит за собой машину со спецсигналом, должен принять вправо, чтобы машина не выехала на встречную полосу. Но выполнять это правило многие почему-то считают для себя оскорбительным. (II, 62)

(2010)

Я счастлив, что единственная по всей видимости проблема, пока не решенная в нашей стране – это моя «мигалка».

Но она все-таки не моя личная, а принадлежит Министерству обороны. Это серьезная организация, способная самостоятельно решить – кому давать «мигалку», когда и зачем. Могу только с благодарностью отметить, что именно благодаря «мигалке» и моему очень аккуратному водителю я успеваю сделать гораздо больше, чем если бы стоял в пробках. И больше пользы приношу, как мне кажется. (XV, 46a)

(2011)

Интервьюер: Вернемся все-таки к спецсигналу. Теперь, когда Вы ушли с поста председателя Общественного совета при Министерстве обороны, Вам придется стоять в пробках наравне с прочими гражданами…

Ну и что?

Буду выезжать раньше или, наоборот, позже, искать объездные пути. Я ведь не всю жизнь с «мигалкой» езжу.

Сколько времени, кстати, у вас «мигалка»?

Как у председателя Совета – с января 2007 года.

А как же ваше заявление, что «мигалка» абсолютно необходима из-за огромного количества дел?

Значит, буду делать меньше. Сокращу список необходимого до минимума, буду сразу вычеркивать то, чего не успеваю. Другой вопрос, кому от этого станет лучше…

«Мигалка» Михалкова была для многих чудовищным раздражителем. Может, письмо министру обороны – просто элегантный способ избавиться от синего набалдашника, а заодно и от критики в прессе и Рунете?

Ни в коей мере.

Я не настолько глуп и наивен, чтобы поверить: вот, снял «мигалку» – и все меня полюбили. Я вылез из машины с «мигалкой», в нее сядет другой человек. Думаете, все эти крикуны начнут теперь его гнобить? Нет, конечно. Их не «мигалка» раздражает, а моя личность. Не будет «мигалки» – придумают «махалку», «пихалку», что угодно еще. Они же сочиняют, будто я разбрасываю вокруг усадьбы «боевых гадюк»…

Если бы то, что я делал как председатель Общественного совета, реально совпадало с тем, что я хочу и могу делать, – да наплевать сто раз на все эти истерики в газетах и в Интернете. Я бы спокойно продолжал ездить на машине со спецсигналом.

Ваш водитель, которому придется обходиться без «мигалки» и «крякалки», будет уступать дорогу транспорту со спецсигналами?

Конечно.

Общество и даже власть забывают, что водитель, не пропускающий машину со спецсигналом, совершает преступление. У него надо права отбирать на полгода. Не твое дело, кто сидит в этой машине. Есть правило – соблюдай. Ты можешь записать номер, снять видео, вывесить в Интернете: «Меня подрезала такая-то машина», но пропустить ее ты обязан. (I, 153)

(2011)

Интервьюер: Как обходитесь без «мигалки»?

Я езжу так, как я ездил и раньше. Я никогда не нарушал правил дорожного движения по-хамски и необоснованно, не пользовался спецсигналом без крайней надобности. А если пользовался, то осторожно, не создавая на дороге опасных ситуаций.

Сейчас я просто сократил общественную деятельность до минимума. Свое личное расписание, связанное с творчеством, спортом, общением с друзьями, я не изменил. (XV, 52)

МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ

Министр культуры

(1991)

Интервьюер: В свое время Вы отказались от поста министра культуры. Почему?

Потому что не могу быть объективным в силу своих привязанностей и антипатий в искусстве. Дело не в том, что я бы разделил всех на черных и белых, само понятие «министр культуры» – это что-то неконкретное.

Я понимаю, за что отвечает министр обороны или, скажем, министр эстрады, но министр культуры?.. (I, 38)

(1992)

Мне в свое время было предложено Силаевым стать министром культуры, от чего я отказался, сказав ему все, что я думаю про большевиков, про советскую власть, про то, что сделано с русской культурой, вообще с нашей державой.

Я уже много раз говорил, что большевистский переворот, который вырвал корни культуры, сделал из людей зомби, «иванов, не помнящих родства», заставил людей верить в то, что история страны началась в 1917 году, фактически погубил самосознание – интернациональное, вернее, континентальное самосознание россиян.

И я не вижу возможности принимать в этом участие в качестве министра культуры, потому что не нахожу реальных перемен в том, каким образом пытаются восстанавливать выбитый пласт духовного состояния народа – его культуру… (II, 25)

(2002)

Вопрос: Видите ли Вы себя министром или руководителем нашего государства не на киноэкране, а в реальной жизни?

Нет, не вижу. В этом нет смысла.

Я знаю, что я могу намного больше сделать в том, что я люблю и в какой-то степени умею, нежели ходить с утра в галстуке с портфелем и представлять из себя некую административную единицу.

И еще про министра культуры. Неужели нельзя поставить человека, который понимает, что такое добро и что такое зло?

Я не снимаю министров и не назначаю. Убежден, что есть в стране человек, о котором могли бы сказать, что он хороший министр культуры. (I, 90)

МИРОНОВ ЕВГЕНИЙ

(2009)

Вопрос: Видел фотографию со съемок «Утомленных солнцем – 2», на которой Евгений Миронов стоит с вываливающимися из него внутренностями. За что Вы его так?

Да, герой, которого играет Женя Миронов, действительно погибает.

Это замечательная, очень точная и тонкая работа одного из моих самых любимых актеров. Ну а подробности этой сцены пересказывать не буду. Все сами увидите, надеюсь, весной следующего года. (XV, 41)

МИСТИКА

(2002)

Интервьюер: В какой-то момент, когда шли съемки «Сибирского цирюльника», Вы провели ночь в Доме-музее вашего прадеда Сурикова, и Вы сказали потом, что это была какая-то мистика.

Когда я начал снимать «Сибирского цирюльника», то находился в совершенной истерике, просто в истерике, потому что мы не были готовы, нам нужно было заманить продюсера, нам нужно было, чтобы он потратил первые деньги, для того чтобы он уже не соскочил, потому что он вообще предлагал: «Давайте сейчас оставим, а потом…»

Я понимал, что если потом, то ничего не будет.

Поэтому, хотя мы были практически не готовы, мы решили приступить к съемке финала такой гигантской картины… И перед первым съемочным днем я попросил у директора Дома-музея разрешения переночевать в доме…

Я не знаю почему.

Я искал вдохновения где угодно: в стакане, в беседах, в прогулках, в футболе; ну в чем только я не искал. И я подумал, что вот мне надо… Все-таки это Красноярск, это все его, его, наше… и дом практически, дом-то, дом-то – мой. Я прямой наследник.

И меня оставили одного.

Как только закрылись двери (лампадочки я зажег), все: дом начал негодовать. С двух до половины седьмого я не мог уснуть. Я вставал, ходил. Что-то там было такое… Я чувствовал энергетику дома, который пытается понять: кто такой, почему он здесь ходит, почему он здесь ходит ночью, когда вообще не положено, что он тут делает, почему он улегся в кровать?! Много чего я там передумал и переговорил сам с собой и с моим домом, и где-то в половине седьмого я уснул, и меня разбудили в половине восьмого.

Как будто я вообще спал часов двенадцать! Абсолютно легкий!

Я уснул тогда, когда он меня принял, когда он понял, кто я. Я просто в этом уверен. Просто он понял, что я, я – отсюда; что я, я – имею право…

И я поехал на съемку, на первый съемочный день абсолютно в другом состоянии. При том не то чтобы я знал, как снимать, нет, но я ничего не боялся. Я был заряжен. Я поехал – и все.

И мы – покатили! (V, 7)

МОДА (1980)

Мы неправильно понимаем слово «мода».

Она не навязывается откуда-то извне (даже мода в одежде). Мода возникает, когда мы все более или менее склонны к чему-то двигаться.

Кто-то дает идею, но ведь все мы развиваемся синхронно. И если меня что-то волнует, то я тешу себя надеждой, что это волнует не только меня… (I, 12)

МОЛИТВА

(1994)

Интервьюер: Бывают ли у Вас моменты, когда Вы… в состоянии «ничего я не знаю, ничего я не могу»?

Бывают.

Но есть одно средство – молиться. Причем не фарисейски. Если ты не лукавишь, если вспоминаешь о Боге не только тогда, когда тебе плохо: за что, Господи, мне так плохо; но когда еще говоришь: за что, Господи, мне так хорошо?

Это единственное средство обрести духовное равновесие, покой, силу, уверенность или по крайней мере осознание того, что ты не один… (I, 65)

МОЛОДЕЖЬ

(1984)

Вопрос: Что Вы думаете о современной молодежи?

Меня беспокоит, что подростки в поисках истины, которую молодежь во все века пытается добыть самостоятельно, обращаются иногда не по тем адресам.

Честно говоря, меня не касается, как они стригутся или не стригутся, во что одеваются. Но вот когда встречаешь в подъезде, на пляже или в городском сквере бутылки, бумажки и окурки после молодежных посиделок – это мне представляется чем-то большим, чем проявление неаккуратности.

Это посерьезнее. Это – неуважение к месту, к земле, где ты живешь. Здесь, на мой взгляд, таится безнравственность. Я вообще исповедую упругие отношения человека с жизнью, с землей. В народе давно сформулировано – как аукнется, так и откликнется.

Нужно иметь внутренний авторитет против таких вещей, а его человек вырабатывает сам. (II, 7)

(2013)

Молодежь не знает, кто такой Александр Невский, Ленин (не к ночи будет помянут). Мы имеем дело с темнотой. Ничего не меняется. Все события мы наслаиваем на ту почву, которой не дана реальная оценка. Люди до сих пор не понимают, что произошло двадцать лет назад.

Что могут сделать профессионалы против тотальной безграмотности населения?

Я, Никита Михалков, хочу знать, куда мы идем, что – хорошо и плохо. И еще, убежден, что наше сопротивление безнравственности, пошлятине бессмысленно без политической воли государства. (XV, 84)

МОНАРХИЯ (1993)

Я считаю, что идея монархии вовсе не абсурдна, а единственно возможный шанс.

И до тех пор, пока не возникнет нормального отношения к тому, что произошло в 1917 году и в 1918-м, и не будет покаяния, то не будет у нас ни мира, ни справедливости, ни порядка.

Будет борьба – и только.

Я не говорю: давайте приведем царя, и он нас рассудит. Но образ этот как бы восстановит и определенный образ страны… И пока не будет решен данный вопрос – не настанет у нас мира, как бы иронично к этому сегодня многие ни относились…

Англия, Швеция, Дания, Япония – зачем им короли и королевы? Мне думается, что это удовлетворение исторического образа жизни.

Если бы у нашего народа не было монархического менталитета, возможен ли был сталинизм в России? Нет! Я сейчас смотрю хронику тридцатых– сороковых годов и говорю вам: признания в любви к «отцу всех народов» были искренними.

А Хрущев разве не был царем? А Брежнев?

Могли ли мы восемь лет назад представить, что с трибуны Мавзолея Ленина будут выступать люди, держащие двуглавого орла и трехцветные знамена, да еще сгонять с этой трибуны Генерального секретаря ЦК? (I, 50)

(1994)

Я считаю, что единственно верная форма правления в России – это конституционная монархия. Но к ней надо перейти не с помощью революций (при которых одних, образно говоря, напившихся крови комаров заменяют голодные, которые станут пить еще больше), а эволюционным путем. (I, 54)

(1998)

Будущее России – это просвещенный консерватизм и конституционная монархия.

Сейчас об этом говорить глупо, потому что все равно будет предано осмеянию: «Ишь, чего захотел!» Да и действительно может быть похоже на комедию вроде организации дворянских собраний и английских клубов. При том что в дворянском собрании есть люди, которые имеют к этому отношение и пытаются сохранить корневую систему.

Но полно и другого. Я видел человека с лицом, над которым Господь работал не очень долго. Он дал мне свою визитную карточку: «Виктор такой-то, князь». Князь Витёк. Я не их имею в виду…

Но когда мы говорим о национальной идее, я думаю, что она будет вызревать вместе с идеей монархии. Рано или поздно мы поймем, что это был необходимый баланс для России, возможность обращаться к тому, кто решает все вопросы… (I, 76)

(1999)

Дело в том, что любая мысль, преждевременно высказанная, превращается в свою противоположность.

Я не хочу раздражать людей муссированием вопроса о монархии. Это моя субъективная точка зрения.

Я не вижу, я не знаю, какой строй, кроме конституционной монархии, для России мог бы быть приемлемым, естественным. Я не вижу, какая система взаимоотношений между людьми, кроме просвещенного консерватизма (то есть связь прошлого с будущим через настоящее), может быть приемлема для нашей страны, с нашей историей, с нашим менталитетом. (VI, 3)

(2003)

Вопрос: Почему у нас все так боятся монархии?

Только наивные люди и те, которые осознанно борются с Россией, пытаются поднять на смех эту идею.

Дело в том, что они не чувствуют страны, не чувствуют ее огромности… Слишком велика страна. И государь в России был гарантом своего государственного отношения к народу, потому что он, уходя из жизни или с трона, оставлял его не чужому дяде, а своему наследнику. Он отвечал перед ним за то, в каком состоянии он оставляет ему страну. И уже одно это говорит в пользу монархии. У нас сейчас ходят ряженые казаки с капустой в бороде и с чужими орденами, такие же ходят с визитными карточками «князь такой-то». Все это носит декоративный характер.

Настоящего царя взять неоткуда. (I, 93)

(2006)

Вопрос: Вы монархист, а если бы наша страна вновь стала монархией – не видите ли Вы нынешнего президента монархом, императором всея Руси?

Мне не хотелось бы попадать на страницы желтой прессы, где будет сказано, что Михалков хочет призвать к царству Путина.

Я монархист, но дело не в том, чтобы, так сказать, царя-батюшку с бородой, доброго дедушку – я говорю о менталитете.

А разве Шаймиев не монарх? Монарх. И вы довольны. А что в этом плохого? Есть человек, ответственный за свой народ. Как он называется, это другой разговор.

Монархия – это ответственность… А такую страну, как Россия, каждые четыре года подбрасывать на «орла-решку» – кто выиграет… Представьте себе элементарный пример: вспомните, как идет предвыборная борьба, какая мерзость и грязь льются друг на друга. Как в последние годы к власти приходили на отрабатывании черного пиара тех, на чьих плечах они выросли. Представьте себе в пределах России, когда придет человек, допустим, не дай бог, который скажет, что все, что сделал Путин, это ложь, неправда, беда, и найдутся люди, которые его поддержат. Что делать человеку, который окончил военное училище, принял присягу, а ему скажут: тех, кому ты присягал, надо расстрелять.

Что ему делать? Что начнется в России?

Монархия – это устойчивость… А здесь четыре года: первый год своего правления «новый» с ужасом думает, что делать, второй год он будет пытаться что-нибудь сделать, а два последующих года будет делать все, чтобы остаться на последующие четыре года.

Конечно, когда мы имеем дело с Соединенными Штатами Америки или Францией, то меняется после выборов только фотография жены на столе в Белом доме, но нет такой проблемы, чтобы вместо полосатого звездного флага появился другой стяг.

А у нас может появиться любой. Поэтому я считаю: монархия, как бы ее ни называли, – это последовательная стабильность, преемственность.

Вот что нужно стране. (XV, 33)

(2009)

Я вообще считаю, что власть должна быть наследственной, как при монархии.

Интервьюер: Наследственной?

Ну конечно.

И Вы действительно на полном серьёзе об этом мечтаете?

По убеждениям я монархист, потому что уверен: передавая страну, человек может чувствовать серьезную ответственность не перед партией или народом, а только перед своими детьми. Не дай бог, им придется расхлебывать поступки своего родителя – их проклятие за то, что им оставили, будет страшнее, чем анафема партии. Правильно?

Во всяком случае, очень занятно…

Кому-то парламентская республика нравится? Пожалуйста, но учтите: никогда мы не сможем жить в ладу и с собой, и с миром, если ответственным за будущее страны не будет монарх. Раскачивания в сторону свободы всегда (по крайней мере, в России) заканчивались вседозволенностью: помните, по учебнику истории, что творилось у нас, когда в 1917 году стали решать голосованием, идти или нет в атаку? Ну а волну хаоса и анархии остановить легко? То-то же! Русскому человеку необходим монарх – это в народе сидит: только в таком случае удастся избежать беспорядков, вредительства и разрушения, поэтому реальными и естественными для России могут быть лишь монархия и просвещенный консерватизм.

Это моя личная точка зрения – я не выражаю мнения правительства, партий, каких-то политиков…

А если попадется человек, которому, извините, будет насрать на проклятие собственных детей, что тогда?

Тогда он не монарх…

А стране это пережить каково, а людям?

Ну я же не говорю, что берем любого. В монарших семьях это выкристаллизовывалось веками – я не имею в виду самозванцев. Кстати, те, кто правил после Николая II, тоже были царями, воспользовавшимися монархическим менталитетом народа.

Сталин разве не царь был?

Еще какой!

Генеральный секретарь ЦК КПСС имел неограниченную власть, только она была незаконной. Цари они были нелегитимные, поэтому все так и шло, а убийство Николая II с детьми, с государыней – это то, что открыло в России кровавые шлюзы: если уж императора не пощадили, можно все… (I, 137)

(2009)

Интервьюер: Вы убежденный сторонник монархии в нашем государстве. Реалистично ли это?

Я был бы полным идиотом, если бы долбил бы всем в уши: «Давайте восстановим монархию!» Я говорю о том, какой формы правления в России я в принципе сторонник и какая форма правления для России, на мой взгляд, более естественна.

Ваш главный постулат, на который опирается это ваше убеждение: царь априори не может плохо править, ибо ему передавать страну собственному ребенку. Мол, не подставишь же собственное дитя. Но Николай II как раз сначала и пытался оставить бурлящую Россию на сына Алексея… Да и вообще родственно-династические отношения с точки зрения морали и ответственности, как показывает история, мягко говоря, не идеальны.

Если Вы хотите вдаваться в серьезный экскурс о монархических династиях – это один разговор. Другое – Николай II. Вы меня ставите в тяжелое положение, потому что Николай II причислен к лику святых, он – государь-мученик, и мне трудно говорить о нем объективно с моей точки зрения, беспристрастно. Николай II был расстрелян…

…но прежде отрекся!

О! Это самое главное! Это самое страшное, что им было совершено! Я думаю, что он не очень понимал исторические масштабы происходящего.

Повторяю, я в трудном положении. Мне, как верующему, обсуждать, а тем более осуждать житие святых мучеников не очень к лицу.

Николай II одна из самых трагичных фигур в русской истории. Но на ее примере дискредитировать идею монархии – как явление, как институт – невозможно! (XV, 44)

МОНАСТЫРЬ

(2000)

Я очень много езжу по стране и всегда, где бы ни был, если в тех местах действует монастырь, захожу туда без какого-либо миссионерского пафоса, просто разговариваю с верующими, смотрю, стою на службе.

И могу сказать: что есть жизнь страны, которая у всех на виду (политика, экономика, пресса, телевидение), все то, что мы называем социумом; а есть жизнь, которая, слава Тебе Господи, пока проистекает сама по себе. Есть слой жизни, развивающийся совершенно самостоятельно, без участия государства, общественности.

Я вижу, как из руин поднимаются монастыри.

Поначалу игумен вообще может быть один, потом вокруг него собираются человек пятнадцать, и не только монахи и послушники, но и бывшие алкаши, бывшие уголовники, еще кто-то. То есть надежда найти пристанище может притягивать и нездоровых, брошенных, потерянных, растерзанных, не имеющих возможности найти ответ ни на один вопрос.

Хотя, конечно же, в одном месте может быть так, в другом – иначе. К примеру, при Свято-Успенском женском монастыре в селе Дунилово Ивановской области открылась церковная школа для девочек от трех до четырнадцати лет. Началось с того, что они стали сами писать иконы, каждая своего святого. Не было ни бумаги, ни красок, ни карандашей. Рядом строились новые русские, грузовики привозили щебенку. И девочки собирали разноцветные камешки, пробовали их на зубок, если мягкие – в кармашек, и из них мешали краски.

Я видел эти иконы, ими самими для себя писанные. Это было пять лет назад. А сегодня это уже школа, где проходят Закон Божий, иностранные языки, математику, все общественные науки.

Кроме того, при монастыре двести гектаров земли, их распахать и засеять – тяжелейший труд. Но вокруг монастыря образовалась всеми ощутимая аура реальных чудес. Зола не превращается в муку, но еще четыре года назад вокруг была просто омерзительная жизнь, как может быть омерзителен распад, а сегодня люди пытаются быть самодостаточными.

Культура монастырской жизни такова, что она всегда была основой жизни для окружающих. (II, 34)

МОНЕТИЗАЦИЯ

(2005)

Интервьюер: Почему народ из-за монетизации вышел на улицы? В нашей новейшей истории были и более тревожные моменты, а никто не митинговал!

Думаю, это связано с тем, что раньше страха было больше. Даже лет двадцать назад в похожей ситуации никто бы не вышел митинговать.

Если помните, была страшная история – расстрел демонстрантов в Новочеркасске. Но кто в то время об этом знал?

В этом смысле нынешняя свобода информации – большой прогресс и завоевание. С другой стороны, есть ощущение, что раньше было хорошо, потому что все молчали, а теперь плохо, потому что все об этом стали говорить.

Это абсолютно не так.

И раньше хватало безобразий, но сейчас появилась счастливая возможность – выйти и высказаться.

Правда, есть и другая крайность. Один старец сказал, что «публичное восхищение придает разумности любому дураку», и этим, к сожалению, очень многие пользуются в интересах собственного пиара. (I, 114)

МОНГОЛЫ

(1992)

Я очень глубоко чувствую неразрывную связь монголов со степью. Они не могли бы существовать больше нигде в мире, я представляю себе, какое мучение для них надевать костюм и галстук. Это же совершенно неестественно. Они становятся совершенно другими людьми, потому что разрушается их внутренняя гармония.

Для монгола степь – это он сам. Биологически.

Проскакать пятьдесят километров верхом на лошади или зарезать овцу для монгола – это его жизнь, в то время как для легкомысленного туриста, согласно его так называемым «цивилизованным» представлениям, это выглядит как варварство, или жестокость, или бог знает что еще. (II, 22)

Монголы и русские

(1992)

У монголов и у русских почти три века общей культуры, даже наша кровь перемешана с монгольской. Я считаю, что у всех людей географический характер, но духовный пейзаж, оставивший неизгладимый след на характере жителей степей, не обязательно должен отличаться от духовного пейзажа людей, которые живут на берегу океана.

С этой точки зрения русские и монголы очень близки из-за огромных просторов, на которых они живут. (II, 22)

МОНИКА

Интервьюер: Вы Клинтону в ситуации с Моникой <Левински> по-мужски сочувствуете?

Я считаю, что личная жизнь человека – не предмет обсуждения ни для кого.

Это чудовищная бестактность американского общества.

Вся эта история вселяла в меня большую симпатию к Клинтону до того момента, как он стал извиняться перед женой, перед Моникой. Правда, у нас разные культуры.

А самое страшное – это фигура самой Моники.

Мне очень жаль, что в Америке это считается нормой. (II, 31)

МОНИКОНЕ ЭНЦО

(2009)

Вопрос: Правда, что ваш итальянский монтажер умыкнул у Вас режиссерский вариант «Сибирского цирюльника» и требует за него двести тысяч долларов?

Это, к сожалению, неправда, ибо я предпочел бы такой исход, нежели тот, который случился.

Выдающийся монтажер, художник, мой близкий друг Энцо Мониконе ушел из жизни в прошлом году… (XV, 41)

МОНТАЖ

(2012)

Вопрос: Умеете ли Вы монтировать видео? Есть ли куски ваших фильмов, которые монтировали Вы сами?

Я все свои картины монтирую сам. Другой разговор, что кнопки нажимает другой человек…

До определенного времени (до картины «Очи черные») я предполагал, что монтажер – это склейщик или склейщица. Тогда еще не было электронного монтажа, и ты сидишь рядом с монтажером и говоришь: давай возьмем подлиннее вот этот кусок, этот кусок и так далее, и так далее. Коробок тысяча, «срезки» это называлось. Это была кропотливая, трудная работа. Так работали и монтировали неплохое кино.

Когда появился электронный монтаж, то появилось бесконечное количество вариантов. Это сделал – загнал в память, это сделал – загнал в память. Для меня это было сначала непривычно, и я бежал от этого, как черт от ладана, потому что думал: нет, вот есть целлулоид, есть пленка, она пахнет, есть желатин; и вот так я себя уговаривал, уговаривал, уговаривал… Но вот потом, когда мы стали снимать «Сибирского цирюльника» и у меня был гениальный абсолютно монтажер (еще с «Очей черных») Энцо Мониконе… Потрясающий совершенно человек, к сожалению, ушедший уже из жизни. Я вдруг понял, что есть профессия монтажера. То есть профессия монтажера не склейщицы или склейщика, а монтажера, который чувствует музыку фильма. Не ноты, а пластическую музыку фильма.

У меня был с ним случай просто невероятный абсолютно. Мы монтировали «Утомленных солнцем» (первую картину). В субботу-воскресенье «Мосфильм» закрыт, а он жил рядом с «Мосфильмом». Для него вообще ничего не существовало, когда он монтирует. Я думал, он пойдет на Красную площадь или в музей… куда там: гостиница – монтажная, гостиница – монтажная. И так как у него два дня выходных пропадали и он страдал, то мы договорились с дирекцией «Мосфильма», что его будут пускать туда на выходные, одного, без помощницы, без переводчицы, и он приходил – и чего-то там клеил. И вот я приехал в понедельник на студию, и он мне говорит: «Никита, я там сократил сцену…» (Ту нашу сцену с Олегом Меньшиковым, когда я ему говорю: «Я знаю, зачем ты сюда пришел…» А он мне отвечает: «Ну я посмотрю на тебя через несколько дней, когда ты, ползая в собственном говне, будешь подписывать…») Довольно длинная сцена была, но разговорная, смонтировать, переделать, сократить ее, не зная языка?! (А он его не знал – только: девушка, добрый день, и – дайте кофе – все!) Я говорю: «Как?!» А он такой смущающийся: «Да вот так…» – «Кто тебе переводил?» – «Никто». «Как же ты… ну покажи, пожалуйста». Приходим в зал, он показывает сцену. Я говорю: «Очень хорошо, ну а где сокращения?» Он говорит: «Как?..» – «А ты разве сократил?» Он говорит: «Да, четыре минуты». Я говорю: «Что?!» Он повторяет: «Четыре минуты». Я говорю: «Ну-ка, покажи мне то, что было раньше…» Действительно сокращено! Он сократил по музыке, по психологическому движению нашему с Олегом друг к другу, по тому, как, что, за чем идет не в словах, а во внутреннем движении… Я был потрясен совершенно. С этого момента я понял, что это – профессия. Причем очень креативная профессия.

Был Энцо. Сейчас пришел Мичо Заец… (Мичо – монтажер Кустурицы, замечательный серб, который внутренне все очень здорово чувствует.) До этого был Андрей Зайцев, который монтировал картину «12».

Так что повторяю – кнопки я не нажимаю, но кино я монтирую. Сейчас я могу сказать: «Мичо, я хочу, чтобы эта сцена была потеплее…» Тридцать лет назад он посмотрел бы на меня как на идиота и пошел за врачом, а сейчас я понимаю, что это – профессия, причем очень близкая к режиссуре.

Монтажер – ближайший соратник режиссера! (XV, 64)

МОРАЛЬ

(2010)

Интервьюер: Сейчас о Второй мировой войне часто говорят так: не так уже важно, кто прав, кто виноват; среди тех, кто принимал решения, виноваты все. Меня удивило, что фильм «Утомленные солнцем – 2» во многом этой точке зрения соответствует, что его мораль далеко не очевидна…

А разве обязательно нужна в фильме мораль?

Мне кажется, важна не мораль, а любовь: люблю я своих героев или нет. А я их люблю, и любовь мне мораль заменяет. Вложить в фильм мораль и заставить вас прийти к такому же выводу – это менее интересно. Я рассказываю вам историю о том, как люди, думая, что они могут отлежаться и отсидеться, не ведают, что на самом деле наступает момент, когда их вдруг всех живьем сжигают.

И кто виноват?

Вопрос на самом деле в том, где Бог на войне?.. И еще меня интересует, через что проходит человек, чтобы выжить, и какой ценой ему это выживание дается, какие испытания ему посылаются.(II, 62)

Церковная мораль

(1999)

Церковная мораль устареть не может. Она живет как бы сама по себе. Можно к ней приспособиться, воспринять ее и жить по ее законам. «Блажен, кто верует, тепло ему на свете!» Можно хотеть этого, но не иметь сил. Можно хотеть этого и пытаться жить так. Можно не хотеть этого и поэтому говорить, что это устарело…

Церковная мораль должна видеть все в свете идеальном, как оно должно быть. Но в том и заключается широта православия, что, не отрицая и не утверждая церковную мораль, священник может войти в твое положение, он для того и существует, чтобы объяснить тебе, что ты не прав, но попытаться понять тебя. (II, 31)

МОРДЮКОВА

(2013)

Нонна – самородок…

Мы с ней встретились на «Родне», я ее обожал. Она себя не щадила и про себя рассказывала такие истории, которые ее показывали в не очень хорошем свете, но когда она про себя рассказывала сама, это становилось песней.

Это великая актриса, прожившая сложную судьбу. (XV, 83)

МОСКВА (1994)

Когда перестанут смотреть на Москву, на Центр и ждать, что там скажут… тогда вся остальная Россия будет жить своей жизнью.

Москва сейчас похожа на ребенка, которому вручили детский руль, и он управляет машиной, будто бы и ведет, а рядом за настоящим рулем сидит взрослая Россия.

Страна идет своим нормальным путем.

Сейчас главное – не мешать. Не мешать России восстанавливаться – без Москвы, минуя Москву… (I, 64)

(1998)

Мы упускаем из вида масштабы нашей страны…

Это ведь глубокое заблуждение, потрясающая уловка наших недругов, которые все проблемы низводят до уровня московско-петербургского котла. Мы играем в «песочнице», считаем, что все вершится именно здесь, и ничего вокруг не замечаем. А стоит сесть в поезд, отъехать пару сотен верст от Москвы, и там увидишь совершенно другую жизнь.

Другую! (I, 75)

«МОСФИЛЬМ»

(2005)

«Мосфильм» взлетел в свое время, стал флагманом нашего кинематографа, а по производству и европейского, а потом рухнул вместе с кино. Его пришлось восстанавливать практически заново, начиная от технических служб и кончая собственно зданиями. К сожалению, очень много утеряно, я имею в виду кадры – людей, которые ушли, потому что была безработица.

Сейчас все это восстанавливается благодаря усилиям коллектива «Мосфильма». Его директор Карен Шахназаров приложил огромные усилия к тому, чтобы его не разворовали, не разграбили.

И сегодня есть что показывать.

Я вам больше скажу, когда я снимался в «Статском советнике» – а я довольно давно не снимался, – то с большим изумлением обнаружил, что появилось огромное количество всяких новшеств, которыми молодые ребята владеют просто на глаз, потому что они уже в этом сидят.

Мне есть чему поучиться. (VI, 6)

МУЖЧИНА

(2011)

Чтобы быть успешным в семье и на работе, мужик должен быть мужиком. А если кто-то считает, что мужчина определяется длиной члена и наличием растительности на лице и теле, то с этим человеком лучше сразу прекратить беседу.

Мужчина – это поступок.

А то, какой это поступок, мужчина должен понимать без подсказки, потому что бывает поступок и не мужской. (XV, 47)

Красивый мужчина

(2006)

Вопрос: Вы на протяжении нескольких десятилетий остаетесь одним из, а на мой взгляд, так просто самым красивым мужчиной сначала Советского Союза, а теперь России.

Ба!..

Трудно с этим жить? Как Вам удалось не стать рабом собственной фактуры? Когда все женщины при вашем появлении тают, сколько нужно воли и такта, чтобы блюсти дистанцию…

Я не хочу выглядеть кокетливым, не хочу говорить Вам: «Что вы, что вы, ничего подобного нет…»

С одной стороны, это, конечно, приятно. Это ласкает честолюбие мужское, заставляет быть в форме, держаться, это стимулирует. Другой разговор, что твоя форма – еще и часть профессии, ты ею зарабатываешь. Посмотрите, тридцатилетние коллеги мои как выглядят. Потому что упала на них слава и раздавила…

А дистанцию я держу, если хотите, из соображений какого-то класса.

Из соображений чего?

Класса, класса человеческого… (I, 124)

МУЗА

(2008)

Интервьюер: У Вас есть муза?

Если у вас есть жена, она должна иметь свое дело, чтобы не лезла в дела ваши.

Вообще творчество – это очень одинокий труд. Никто не должен видеть твоих сомнений и страхов.

Поэтому единственная моя муза – это воля Божья. (I, 130)

МУЗЕИ

Музей кино

(2004)

Интервьюер: Нынешний Московский кинофестиваль сопровождался волнениями по поводу Музея кино. Его поддержал даже Квентин Тарантино. А как Вы, как официальное лицо, собираетесь поддерживать Музей кино?

Я не понимаю, что там поддерживать, о чем идет разговор. Его никто не трогает и не выгоняет…

Неужели кто-то всерьез предполагает, что Союз кинематографистов

России, продав свои акции Киноцентра, плюнет на Музей кино, и его вместе с экспонатами и Клейманом выкинут на улицу, и из окон полетят рисунки и рукописи Эйзенштейна?

Музей кино нуждается в новом здании, а следовательно – в лоббировании своих интересов, в протекции высоких чинов…

Это совершенно справедливо.

Задача спасения Музея кино заключается в следующем: не суетиться, не шуметь, не поднимать волны, пока никто не трогает. А тихонько и последовательно работать с государством и добиваться отдельного здания.

Я Клейману сказал, что как только, дай бог, будет построен Дворец фестивалей, в этом Дворце будут учтены все интересы Музея кино. (I, 107)

(2004)

Я думаю, что обязательно нужно строить Музей кино, потому что мне трудно представить себе интеллигентнейшего человека Наума Клеймана, знатока Эйзенштейна, рядом с круглосуточной сауной «Голубые дрозды» и стрип-баром.

Нужно оттуда бежать.

Если Союз кинематографистов России останется в Киноцентре – это одно. Если же будет продавать акции, то продавать их нужно так, чтобы часть денег осталась как залог, гарантирующий, что Музей кино не выкинут на улицу. Если взять сразу все деньги, Музей могут заставить съехать.

Я уже подал заявку на обсуждение одного из пунктов повестки дня на Совете по культуре и искусству при президенте по поводу строительства Музея кино. Тем более что вопрос о Музее нам удалось поставить в список № 1 Министерства культуры об охране музейных ценностей. (I, 109)

(2005)

Я был у президента два раза. И при мне Путин лично дал распоряжение разместить Музей кино на Студии Горького, выделив для этого три тысячи квадратных метров.

По-моему, было бы логично, чтобы ВГИК, где училось и учится большинство наших кинематографистов, Студия Горького, где многие из них снимали и снимают картины, и Музей кино, где хранятся их работы и где могут учиться новые поколения, располагались по соседству. Решение президента уже было бы выполнено, если бы Клейман не сказал, что Студия Горького слишком далеко расположена.

Ну что же я с этим могу поделать?..

Со своей стороны, я сделал все возможное, чтобы решить проблему Музея кино. Я думал, мне спасибо скажут, ан нет.

Но, в конце концов, Музей кино – это не часть Союза кинематографистов, а федеральная собственность. У Миниcтерства культуры и Федерального агентства по культуре и кинематографии возможностей явно больше, чем у Союза кинематографистов, поэтому они нашли свое решение.

Ради бога… (XV, 27)

(2008)

Интервьюер: Что будет дальше с Музеем кино? Фонды хранятся на «Мосфильме», помещения нет…

Музей, как вам известно, находился в Киноцентре, проданном теми, кто сегодня громче всех кричит. Я тогда же договорился с Владимиром Владимировичем Путиным, и было принято решение, что после реконструкции Студии Горького три тысячи квадратных метров обязательно будут отданы под Музей кино. Я, обрадованный, позвонил директору Науму Клейману. А он отказался. Потому что «далеко от центра»…

У меня нет возможности разместить это учреждение в Мавзолее. Если будет все-таки построен в Москве нормальный Дворец фестивалей, там вполне мог бы разместиться и Музей кино. (I, 131)

(2009)

Вопрос: Скажите, пожалуйста, а зачем Вы продали Музей кино? Неужели Вам мало уже имеющихся миллионов?

Скажите, пожалуйста, а зачем Вы изнасиловали одиннадцать тибетских монахов в Бибирево, напротив кафе «Апокалипсис»?

Разве Вам мало местных жриц любви?.. (XV, 41)

МУЗЫКА

(1987)

Интервьюер: Что для Вас музыка? Все.

Пение птиц, шум ветра, скрип половиц, гудение проводов… Все, что слышно – музыка… (I, 25)

(1998)

Интервьюер: Я не знаю у нас второго режиссера, который бы так точно и здорово, как Вы, использовал музыку. Вы ей учились?

Учился…

Очень не любил сидеть за роялем и за это получал от мамы мокрым полотенцем по загривку. Но для меня музыка – все то, что звучит. Я ощущал и раньше, но формулировку вычитал у Михаила Чехова: любое искусство пытается быть похожим на музыку…

Когда я репетировал Чехова в итальянском театре, я ничего не мог добиться от актеров, пока не предложил им не говорить, а петь. И как только один вообразил себя контрабасом, а другая – флейтой, то все ожило и стало естественным. И это просто спасло спектакль, я уже не знал, что с ним делать.

Поэтому я стараюсь во всей партитуре фильма исходить из этого «заметно-незаметного» звучания. За исключением новой картины «Сибирский цирюльник», которая – другой жанр. Я попробовал там использовать музыку, как раньше – получилось, словно одежду лилипута оставили в огромном зале… (I, 70)

(2002)

Вопрос: Что Вы сами слушаете, какие у Вас музыкальные пристрастия?

Когда я работаю, энергетику дает церковная музыка. Также для меня сегодня и всегда были Моцарт, Рахманинов…

Что касается современной музыки, то очень люблю Pink Floyd. Из того, что связано с «нашими», думаю, что самым органичным является «Любэ». (I, 90)

Музыка в кино

(1983)

Музыка в моих картинах рождается еще до съемок.

Я думаю о ней и обычно хорошо знаю, какой она должна быть. Случалось, я сам показывал Эдуарду Артемьеву ту или иную тему и просил, чтобы по оркестровке, по музыкальному образу он написал что-то подобное. И он всегда был внимателен к моим просьбам.

Когда я впервые услышал музыку Артемьева (это было на спектакле «Мертвые души» в Театре пантомимы в конце шестидесятых годов), меня подкупила ее удивительная мелодичность. Одновременно композитор обладает поразительными способностями стилиста.

Мы очень часто в своих фильмах используем классическую музыку или музыку, написанную в стиле классики. Обычно композитору нелегко создать музыку, которая попадала бы в русло с музыкой классика. Артемьев в этом отношении безжалостен к себе. Он умеет почувствовать, понять сам образ, само существо цитируемой музыки и уже работать с соблюдением тех законов, по которым писал свою музыку другой автор. В результате появляется его собственная музыка.

Так, например, произошло в картине «Родня». (II, 6)

(2005)

Музыка – контрапункт к сцене, а не иллюстрация.

Если сцена живет и без музыкального сопровождения – отказывайтесь от него!

Сэкономьте его лучше для других сцен.

Все, что мы слышим, это и есть музыка, потому если есть звук ветра в проводах или шелест бьющейся на сквозняке занавески, надо использовать их… (XIII, 2)

Рок-музыка

(1984)

Вопрос: Почему у нас мало рок-музыки?

Разве мало?

А я почему-то считал, что у нас ее вполне достаточно… (II, 7)

МЫ

Мы так устроены

(2003)

Я помню потрясающую совершенно историю: в семь часов вечера, когда еще не запрещали после семи продавать водку, бежит человек за литром, купить ему надо две бутылки. Он последний забегает в магазин, он последний умоляет ему продать две бутылки. Он хватает две бутылки, засовывает их под пиджак, бежит, и вдруг одна у него падает, разбивается. Он на нее смотрит, вынимает вторую и как шлепнул об землю, потому что ему надо либо все, либо ничего…

И себя я поймал на мысли: когда на тринадцатой, на пятнадцатой минуте футболисты страны, меньшей, чем Ленинградская губерния, забили нам два гола, я подумал: «Да хоть еще пять пусть забьют, но уж тогда грохнуться, так грохнуться. Или восемь. Хоть посмотреть на голы хорошие».

Мы так устроены… (IX, 1а)

Н

НАВАЛЬНЫЙ

(2012)

Интервьюер: Что Вы думаете про Алексея Навального? С чем связана его популярность в определенных слоях российского общества?

Я посмотрел интервью Навального с Парфеновым.

Очень обидно, когда справедливейшие требования большого количества людей используются для собственной выгоды. Когда я узнаю, что Навальный учился в Йеле, что он юрист с американским образованием… Ну я понимаю, если бы оттуда приехал физик, допустим, который вернулся в Россию, отучившись в США, и здесь ему не дают работать. Я бы поверил, что он вышел на площадь, потому что ему не дают заниматься физикой. А когда я вижу, что это чисто идеологический проект…

Знаете, осведомлен – значит вооружен. Нужно просто понимать: кто, откуда и зачем это делает. Навальный был в партии «Яблоко», его оттуда выгнали, как говорят, за русский национализм.

Русский националист, который имеет стипендию в США?

Какой-то странный «русский националист» получается… (XV, 66)

НАГРАДЫ

(1990)

У меня около шестидесяти международных наград и ни одной – от своего Отечества.

Может, оно и к лучшему. Возвращать не надо будет… (I, 31)

(2005)

Интервьюер: Насколько для Вас важны награды? Будете ли Вы в процессе работы над «Утомленные солнцем – 2» стремиться прежде всего к фестивальному успеху?

Никогда в жизни.

Я, может быть, все это имею потому, что никогда об этом не думал. Человеку, который думает о наградах, их никогда не хватит. Если человек снимает кино и думает, что должен получить Госпремию, например, так ему ее мало будет…

Конечно, я мечтал когда-нибудь получить «Оскара». Мало того, я единственный русский режиссер, который трижды был выдвинут на «Оскара» – за «Очи черные», «Ургу» и «Утомленные солнцем».

Но чтобы, начиная работать, прикидывал, для кого я это делаю, – да никогда в жизни! У меня тогда ничего не получится. Ведь каждая картина – это поиски нового киноязыка. (II, 48)

(2009)

Интервьюер: Признайтесь, любите получать награды?

Понимаете, если берешься за дело, рассчитывая на премии и призы, как правило, ничего не дождешься.

И хотя, спору нет, получать их приятно, но у меня есть другие мерила успеха и счастья.

Например, когда снимал фильм «Урга», жил в степях Монголии и Китая. Там обстановка была чудесная: вот, кажется, тихая, безветренная погода, а руку поднимешь – и можно потрогать ветер. Когда над картиной «12» работал, утром бежал и думал: «Никита, если бы тебе сказали: «Ты получишь «Золотого льва» или «Оскара», но за другую ленту, что бы ты стал снимать?», и однозначно себе ответил: «12»!

Если ты выговариваешься, пытаешься достучаться до зрителей – это и есть счастье… (I. 137)

(2011)

Интервьюер: Когда я зашла к Вам в кабинет, то первое, что бросилось в глаза, – огромное количество наград, любовно размещенных на стенде под стеклом. Скажите, Вы их пересчитываете?

Я с определенного момента стал относиться к этому легко. Не то чтобы все равно, а просто легко, потому что, как говорил мой отец: лучше на груди, чем на подушке впереди. А потом это, согласитесь, красиво. Посетителям есть что делать в паузах – разглядывать все это.

Интересно, всех ли радует эта картинка?

Я об этом не задумывался. Но те, кого это может раздражать, ко мне не так часто ходят.

Вот ваш фильм «Предстояние» – он ведь тоже был награжден. Причем за духовность в культуре.

Ну, может быть…

Но для меня основным является то, насколько глубоки значение и смысл сделанного. Насколько я выполнил то, что хотел. И насколько то, что хотел, нужно другим людям. И совершенно никакого значения не имеет, что обо мне пишут. Эта картина «долгоиграющая», эта картина на долгие годы. И то, что сейчас происходит, то, как ее колотят – это даже очень хорошо. Бывают явления, смысл и значение которых постигаешь позже, через какое-то время. (II, 69)

НАЛОГИ

Налог на «чистый диск»

(2009)

Интервьюер: Люди шумят по поводу идеи взимания сбора с «чистых дисков» и с бытовой техники. Говорят, Михалков собирается обложить налогом утюги и чайники…

Во-первых, это бред, потому что речь идет о DVD-технике. Во-вторых, по моей инициативе в проект этого закона попало только отчисление определенного процента от дисков. Остальное возникло уже в процессе обсуждения в Госдуме и правительстве.

Отчисление в пользу Союза кинематографистов?

Шестьдесят процентов – Союзу. Насчет оставшихся сорока будут решать люди, которые разрабатывают механизм распределения. Меня волнует, чтобы Союз кинематографистов России не стоял перед государством с протянутой рукой, а имел возможность реального дохода. И доход этот – абсолютно справедливый и логичный результат той деятельности, которой занимаются кинематографисты.

У меня есть зона моей ответственности – в первую очередь, старики Союза. Вопрос не только в том, чтобы помочь именитым, но и в том, чтобы поддержать тех, кто помог им стать именитыми. Гримеры, монтажеры, художники по костюмам – публика не знает их в лицо и по фамилиям, но это не значит, что их можно бросить на произвол судьбы…

Сегодня вопрос наконец-то обсуждается на государственном уровне, и я не понимаю, как это может вызвать иные эмоции, кроме радости. Насколько же надо ставить во главу угла свою личную ненависть к одному конкретному человеку, чтобы огульно, наотмашь, отказаться от помощи всем остальным!

У меня другого пути нет. Сидеть в старом кресле, проеденном молью и со сломанной ножкой, и наслаждаться «мифической властью» – не мое. Мне нужно создать механизм, который будет хотя бы ближайшие пять лет кормить стариков – это раз, и обеспечить поддержку экспериментальному, молодому, артхаусному кино – два.

Пять лет – прогнозируемый срок существования DVD как носителя. А что дальше?

Думаю, за это время Союз встанет на ноги. Дальше попробуем принять общее решение, что все члены Союза кинематографистов, заключая тот или иной контракт, три процента заработка автоматически отчисляют в пользу Союза. Может быть, к тому моменту изменится сама форма нашего сообщества и Союз превратится в профсоюз – не знаю.

Какие социальные блага сможет обеспечить Союз кинематографистов, если ваш проект реализуется?

Во-первых, у нас есть желание и, надеюсь, возможность вернуть Дом творчества в Пицунде, который сейчас находится в разрушенном состоянии. Хочу верить, что мне удастся договориться с президентом Абхазии Сергеем Багапшем.

Во-вторых, есть планы откупить землю под Домом творчества в Болшеве и снова его запустить, тем более что мы надстроили еще один этаж…

Я могу только предлагать свои идеи, свои возможности, свою энергию. Я не разрушитель по натуре. Мне интересно созидать, будь то Союз кинематографистов, Московский кинофестиваль или охотничье хозяйство. (I, 140)

(2010)

Решение взимать однопроцентный налог с производителей и импортеров цифровой техники и носителей было принято Государственной думой.

Такой налог собирают по всему миру, ничего нового здесь нет. Отчисления идут на развитие кинематографа, музыкального искусства.

Большое заблуждение считать, будто «налог на флешки» придумал Михалков с целью класть деньги себе в карман. При этом я согласился возглавить Российский союз правообладателей (РСП), и огромное число уважаемых людей – Пахмутова, Добронравов, Хотиненко, Расторгуев, Пьявко, Башмет – выразили надежду, что именно РСП получит право собирать эти отчисления.

Если не буду уверен в чистоте этого дела, тут же уйду… (XV, 46a)

НАРОД

(1999)

Народ может какое-то время ошибаться, какое-то время его можно обманывать, но все равно рано или поздно он точно понимает: врут ему или нет.

Интервьюер: Пример Сталина… говорит о том, что скорее поздно, чем рано.

Когда народ увидит, что ты то или другое делаешь, не подминая людей под себя, не исходя из своих корыстных интересов, тогда даже если ты ошибаешься, то народ всегда это может простить, во всяком случае, русский народ.

Только для этого с народом надо разговаривать.

Горбачев разговаривал-разговаривал, и что?..

Горбачев не разговаривал с народом, он ему объяснял. А это разные вещи.

Разговаривать с народом… Как Вам объяснить? Это выйти на улицу и подержать за руку старушку…

Извините за неуместную аналогию, это как Гитлер детей на руки брал?

Это популистские методы, это другое. Это делается для того, чтобы сфотографировали. Вот какой я: «Гитлер и девочка».

Народ почувствует, если ты этих людей любишь, если ты их чувствуешь, если ты корневой своей системой улавливаешь, в чем вы сходитесь с любым из тех, с кем ты сейчас общаешься на другом уровне.

Это и не «ля-ля» Горбачева, и не фотографии Гитлера. (II, 31)

Русский народ

(1990)

Я верю в глубочайший разум нашего народа. Он обязательно должен восторжествовать.

Жалко только, что в России часто путь к разуму лежал через страдания, насилие и самодовольную глупость… (I, 33)

(1998)

Я не надеюсь на политиков. Я надеюсь на народ, на его инстинкт самосохранения.

Нельзя больше позволять играть собой. Нельзя поддаваться чужому сценарию и играть в нем роль «массовки каскадеров».

Народ, общество через газеты, через ТВ, через любые мирные формы общественной организации должен очень громко и очень четко сказать властям: «Мы – не за «тех» и не за «этих». И уж тем более мы не равнодушны, мы – не глина, которую вы лепите и бросаете друг в друга. Ребята, вы очень плохо нами правите. Вы вечно киваете друг на друга. Ладно! Мы сами не ангелы, к тому же мы вас и выбрали, отказываться бесполезно. Поэтому и терпим. Но если вы мало того что не способны разумно править, вы еще и ведете дело к лобовому столкновению, хотите создать опять двоевластие и решать свои проблемы за наш счет – то вот на сей раз вы крупно ошиблись! За вас и под вашу дудку мы драться не станем, не мечтайте!»

Если бы это случилось, то началась бы новая глава нашей истории. Новое мироощущение: мы сами что-то можем. Вот откуда берется и «национальная идея» – не из чужих статей, а из своих поступков…

Все тот же Иван Ильин очень любил повторять фразу Томаса Карлейля: человек не должен жаловаться на свое время, из этого ничего не выйдет. Время плохое, ну и что же, на то человек и живет, чтобы сделать его лучше!..

Начинай же! Только этим ты сделаешь невозможное возможным. (I, 73)

(1998)

Есть гениальные стихи у одного белогвардейского поэта, Николая Туроверова. Они начинаются так:

Уходили мы из Крыма Среди дыма и огня, Я с кормы все время мимо В своего стрелял коня…

И вот я подумал, что можно сделать гениальную притчу о коне, который сначала носится под красным всадником. Потом его хозяина убивают, он переходит к белым. Он верно служит и белым, выносит из боя раненого офицера. Потом опять достается красным, потом опять белым. И конь уже не понимает, почему в конце концов его расстреливают с кормы? Ведь он верно служил тому, кто его взнуздал. За что же гибель?..

Вот история нашего народа. То одни его взнуздывают, то другие… И сейчас происходит то же самое. Почему происходит ужасающее лобовое столкновение?

Потому что демократы взнуздали его в одну сторону, коммунисты – в другую. А так как корневой основы нет под ногами, то народ, как тот конь, плывет, не зная куда, зачем и как ему выплыть…

И в результате получается то, что мы имеем. (I, 76)

НАСЛЕДИЕ

Культурное наследие

(2001)

Интервьюер: Какие чувства у Вас как у президента Российского Фонда Культуры вызывает новая, возвращенная на Родину реликвия?

Наверное, в первую очередь это чувство не президента, а русского, православного человека.

Поразительное ощущение сопричастности нашей великой истории возникает, когда касаешься руками бумаги, которую подписывал Суворов. Чувство надмирности, что ли, буквального физического соприкосновения с прошлым…

Конечно, такие документы, такое ощущение соприкосновения волнуют необычайно. Я помню, в Мадриде простоял четыре часа в музее Прадо, хотел прикоснуться к картине Босха. Но все время – то экскурсанты, то смотрители. Наконец, дождался. И, вопреки всем правилам, прикоснулся к одному месту из триптиха.

Я давно его наметил – там, где уточки плавают в раю. Так вот поздоровался с Босхом… (II, 38)

(2005)

Есть конкретные вещи…

Это и перезахоронение Ильина и увековечение его памяти…Это и Братское кладбище в Москве на Соколе… Восемнадцать тысяч человек, воинов Первой мировой войны всех стран (Англия, Америка, Латвия) там лежат, и это нужно увековечить…

Это и памятник Антону Павловичу Чехову, на семьдесят девять сантиметров опустившийся…

Но по большому счету – нам нужно защищаться.

Мы чего-то все время стесняемся и боимся. Не надо понимать толерантность как слабость. Невозможно представить себе, скажем, католический хор, который поет в Кремле, или, допустим, выставку, где президент России выглядит в образе Гитлера, или съезд великих масонских лож в Латвии, где принимает участие и великая ложа из России…

Но это не значит, что нужно запрещать что-то, избави бог.

Никогда вы не могли себе представить, допустим, Макдоналдс в Грановитой палате. Трудно себе представить это, невозможно. Это не значит, что не должно быть Макдоналдса. Но это значит, что он должен быть там, где он должен быть…

Мы должны понимать, что, если мы не будем к этому относиться как к защите национальных интересов, в которые входят и основы безопасности культуры, то никакие памятники, никакие реставрации нам не помогут. Все это бессмысленно. Они будут мертвыми совершенно стоять. Они будут музеями, туда будут возить японских туристов, эти японские туристы будут смотреть, цокать языками, фотографироваться и потом дома показывать, как они посетили Россию. Но если это не станет естественной частью жизни нашего народа – это бессмысленно.

Вопрос заключается не в том, чтобы что-то чужое запрещать, а в том, чтобы защищать свое…

Все равно, хотим мы или не хотим, есть Кострома и есть Таллинн. Они разные города, и они очень хорошие города. Но Таллинн – это чужой город, а Кострома – свой.

Давайте помогать своим, давайте помогать тому, без чего практически все наши усилия абсолютно тленны. (IX, 2)

НАСМЕШКА

(1991)

Интервьюер: Вы, конечно, не потерпите насмешки над собой?

Насмешки?

Ну как Вам сказать: не надо путать шутку с насмешкой.

Я человек резкий, и даже порою слишком. Но я стараюсь быть терпеливым с людьми, которые в какой-то степени от меня зависят, допустим, по работе. И абсолютно нетерпим к бестактным проявлениям со стороны людей, которые имеют власть. (I, 37)

НАЦИОНАЛИЗМ

(1998)

Интервьюер: Вы русский националист?

Я считаю себя русским патриотом, и давайте научимся различать эти понятия.

Националист – это тот, кто любит себя за счет других. Мы лучше вас. Знаете анекдот: «Армяне лучше, чем грузины!» – «Чем?» – «Чем грузины!» А патриот – это тот, кто хотя любит, ценит и понимает свое, но это вовсе не мешает ему точно так же – ценить и любить иное. Ему близок любой, кто по-настоящему его понимает или хотя бы пытается понять. И вообще истинными интернационалистами могут быть только истинные патриоты – как и в искусстве только истинно национальное становится интернациональным на века.

И никогда у меня не было ни желания, ни времени различать моих друзей и коллег по национальному признаку: Кеосаян – армянин, Тодоровский – еврей, Ибрагимбеков – азербайджанец, Квирикадзе – грузин, Янковский – русский.

Но я, как говорится, ценю их не только за это… (I, 72)

НАЧАЛО

(1969)

Интервьюер: Как Вы впервые начали сниматься?

Это произошло совершенно случайно.

Я дружил с Томашевским, приемным сыном Оганесяна. Он кончал десятый класс. Я учился в девятом. Коля Томашевский решил поработать в группе «Приключения Кроша». Попробовал себя в главной роли. Я взялся за роль Вадима.

Опыт «Кроша» помог мне в работе над ролью Коли в фильме «Я шагаю по Москве». Снимался я в этом фильме в горячее время в прямом и переносном смысле. Летом прошлого года я сдавал вступительные экзамены в театральное училище и был занят на съемках. Свалились они на меня неожиданно. Работа над фильмом шла очень быстро. Я моментально втянулся в нее и целыми днями пропадал на съемочных площадках. Было страшно интересно. Над ролью Коли мне пришлось порядком покорпеть.

Но в том, что роль, говорят, получилась, все-таки не столько моя заслуга, сколько режиссера Данелия… (I, 2)

НАЧАЛЬНИК

(1998)

Интервьюер: Если честно, зачем Вам пост «начальника кино»?

По романтическому убеждению, что я могу помочь.

У меня есть команда, программа и цель.

И я никогда бы не пошел на это место, если бы была альтернативная программа лучше нашей и люди, которые могли бы ее осуществить. (I, 69)

«НАШИ»

(2002)

«Наши»!

Это очень важное слово – «наши».

Оно несколько дискредитировано было скандальными передачами Невзорова. «Наши» для демократической общественности стали выглядеть почти как фашисты.

Но это неверно, неправильно!

Когда мы смотрели хоккей и говорили: «наши» играют, «наши» выигрывают, или «сегодня наши играют»; «наши» победили, «наши» проиграли…

А кто такие эти «наши»? Чем они объединяются? Только ли паспортом они объединяются?

Я думаю, что нет!

Их объединяет – единая история, единая культура, единая традиция, единый менталитет, который, в свою очередь, включает в себя огромное количество, я бы сказал, калейдоскопической перламутренности: когда, с одной стороны, это калейдоскоп разноцветный, а с другой стороны – это разные оттенки белого цвета, зеленого, синего и так далее…

Мы все играли в детстве в «казаков и разбойников». И конечно же, казаки были «хорошие», а разбойники «плохие». Важно было кого-то догнать, пленить, схватить. Мы играли в партизан, мы играли «в войну»… Вспомните, какой была тогда эта война – «наши и немцы»…

В какую «войну» играют сейчас ребята?..

При такой подаче этой проблемы, которую мы наблюдаем в средствах массовой информации, доброго, естественного отношения к тому, что называется «наши», там нет.

Нет! И в этом вся проблема! (IX, 1)

НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛИ

(2004)

Вы понимаете, когда читаешь про то, как мне отказали от дома Путина, поскольку Путин наконец понял, что я делал из него массовку, или что моя цель – разорить Союз кинематографистов долгами, то у меня, к сожалению, создается ощущение (другого объяснения попросту нет), что все это говорят и пишут очень порочные люди, которые предполагают, как бы они поступили на моем месте. И боясь, что именно так я и поступаю, они все время предупреждают окружающих, чего надо опасаться.

Но это только их помыслы!

У кого и когда я что-нибудь взял? Кого я обманул? Какой власти я добился, став председателем того же Союза? Когда было, чтобы я говорил одно, а делал другое?

Никто ведь не утруждается фактами. Мне рассказывал приятель, что при нем зашел разговор обо мне, и вдруг некие люди стали осуждать меня с яростью и «знанием дела». Приятель спросил: «А вы знакомы с Михалковым?» – «Нет. Но мне все поведала одна знакомая секретарша…»

Все эти сплетни – результат словоблудия и тусовочного безделья… Раньше меня это обижало, оскорбляло, раздражало. Мне хотелось схватить за грудки того, кто говорит и пишет про меня гадости. Хотелось заорать: «Да вы что, офигели? Вы что несете? Ну спросите у меня! Ну найдите хоть что-нибудь!» Вы присылаете мне четыре проверки КРУ, потому что не можете понять, как можно ничего не украсть, а целиком вложить большие деньги в съемки. Вы присылаете КРУ – и ничего не находите. Понимаю, это очень обидно! Когда уверен, что есть что искать, а выясняется – нечего. Как не обидеться. Ведь не хочется верить в то, что кто-то честнее и чище, чем ты сам.

А еще заманчиво, не зная ситуации, обсуждать с президентом, сколько фильмов можно было снять на те деньги, которые дали Михалкову на «Сибирского цирюльника».

Кто дал? Министр культуры? Он дал миллион – и все. Дали люди, которые Михалкову доверяют.

А тебе дадут такие деньги? А если дадут, ты сможешь их употребить? Ты сможешь развести сцену на восемь тысяч человек? Сможешь без компьютерной графики синхронизировать движение порубочной машины, убегающую массовку и падающие деревья? Машина исчезает за бугром, а деревья все падают и падают… Ведь это не просто так: нужно найти натуру, договориться и выкупить у лесхоза около ста деревьев, ювелирно их подрубить, так, чтобы они падали последовательно и синхронно с движущейся машиной. И все это подготовить так, чтобы снять одним дублем, ведь деревья уже подрублены, и для второго дубля их не восстановишь! Ты сможешь это? Тогда о чем ты говоришь? Дайте мне как Михалкову, и я сниму не хуже, чем он? Да на! Михалкову, чтобы добиться таких денег, нужно было вкалывать как лошадь тридцать пять лет!..

Вот так я реагировал…

А потом вдруг подумал: вы пишете ложь, вы не знаете правды, но почему-то не удосуживаетесь ее узнать. Зачем вы это делаете? Наверное, именно затем, чтобы я закричал: «Нет, не прав имярек! Он жулик, который лжет!» (Был такой мерзкий Булгарин, который прославился и вошел в историю литературы только благодаря тому, что писал пасквили и доносы на Пушкина и Грибоедова. Реально Пушкина с Грибоедовым сегодня нет, а булгариных – море.) Ты хочешь, чтобы я тебе доказывал, что я другой? Но разве можно тебе это доказать, если ты не желаешь ничего знать? Я хочу, чтобы только те люди, которых я уважаю и люблю, знали и чувствовали, какой я на самом деле. Эти люди не будут требовать от меня доказательств. А вот вы, которые пишете, будто я собираюсь обанкротить Союз кинематографистов, или строю ипподром где-то в чистом поле под Нижним, или прибрал к рукам какой-то сахарный завод в Ульяновске… Вы сделали из меня монстра – так и бойтесь его сами! Чем хуже вы меня оцениваете, тем страшнее вам со мною общаться.

И бог с вами!

Бедный мой старик-отец, которого поносят до сих пор. Как-то я сказал ему: «Отец! Люди, которые дожили до девяноста лет, даже до восьмидесяти, давно никому в стране не нужны. О том, что они еще существуют, знают только они сами и родственники, которые за ними ухаживают. На тебя выливают ушаты грязи? Да ты счастлив должен быть! Ты их возбуждаешь! Любому человеку пожелаю, чтобы к девяносто годам, никого не убив, не зарезав, не будучи диктатором, Пиночетом, он так же возбуждал общество». (I, 102)

(2010)

Интервьюер: Вы сейчас под пулеметным огнем со всех сторон. Вас атакуют за фильм «Утомленные солнцем – 2», за Союз кинематографистов, за распределение госдотаций в кино. Грешным делом подумалось: может быть, Вам просто комфортно «под обстрелом»? Как Вы себя чувствуете в таком положении?

Как на фронте.

Понимаете, страшно бывает, если тебя обвиняют правдиво, справедливо. Если человек вынужден отбиваться от справедливых обвинений, ему приходится оправдываться. А когда обвиняют и ты понимаешь, что это неправда, ложь, то это другая ситуация.

Я так говорю не потому, что я такой хороший. Я вспыльчив, я неуравновешен, бываю невнимателен, пренебрежителен в каких-то ситуациях, излишне резок, хотя, к счастью, отходчив, бываю несправедлив. Это все – правда. Но я не бываю вором. Не насаждаю в Союзе кинематографистов диктатуру. Не могу назначать, как пишут, на выборные должности приближенных себе людей. Не выгоняю инакомыслящих. Это ложь. Просто обыкновенная ложь…

Что касается фильма, то если посмотреть общую панораму нашего кинематографа и найти именно нашу картину, чтобы ее топтать, то я ничего не имею против. Значит, фильм наш попал в точку и ударил по пошлости и гламуру, и сейчас можно увидеть, кто чего стоит, поэтому и приходится моим оппонентам прибегать к примитивной лжи и подтасовкам. Например, пишут, что Михалков всех артистов погубил, а своих детей пожалел. Ну это же просто на уровне… Даже не знаю, как это расценивать. Не замечают даже того, что герой Тёмы < Артёма Михалкова > в финале картины лежит с оторванными ногами и превращается в бугорок под снегом…

Понимаете, я из казачьего рода. И если не иметь этой энергетики, казачьего стержня, который помогает все это переносить спокойно, конечно, человека можно раздавить. Но когда веришь в то, что делаешь, раздавить тебя трудно… Я не верю, что Господь дал нам возможность снять такую картину для того, чтобы ее просто унижали маленькие и злые.

А ироничную реакцию по отношению к себе, которой в последнее время стало много, Вы как воспринимаете?

А Вы не видели «Прожекторперисхилтон»?

Нет.

Ну вот найдите в Интернете и посмотрите.

А для читателей, которые не смогут посмотреть в Интернете, может быть, расскажете все-таки?

Ну… я человек веселый.

Меня огорчает глупость. Но тот, кто говорит глупость, тот в ней и варится. Она не должна прилипать. Меня мама учила: «Никогда не обижайся! Если тебя хотели обидеть, не доставляй удовольствия тому, кто этого хотел, а если не хотели, то всегда можно простить». Поэтому полного удовлетворения я своим критикам доставить не смогу.

А потом, Вы обратили внимание, что вся критика – она очень похожа?

Ну не вся, может быть…

Но суммируя… Это ведь переделки одного и того же, согласны со мной?

Только отчасти. Есть те, кто Вас любит и хвалит. Есть те, которые ругают за то, за что еще никто не ругал… Понимаете, сложился некий образ Михалкова в народе…

Это не в народе сложился!

Давайте не будем народ смешивать с теми, о ком идет речь. Народ – это одно, а эти люди – совершенно другое. В народе образ совершенно иной, поверьте.

Какой?

Поехали со мной в Вологду, в Новгород Великий, в Кострому, в Ярославль, в Нальчик. Поехали! И там увидите реальный образ Михалкова, который сложился в народе. А то, что происходит внутри московской «песочницы» или санкт-петербургской «песочницы», меня не беспокоит. Вот если то, что я делаю, то, что я говорю, то, что я думаю, насторожит Эдика Артемьева, или Сашу Адабашьяна, или Леню Верещагина, то насторожусь и я. А когда меня поливают и попросту лгут…

Вы понимаете, у человека, который слово «барин» использует в отрицательном смысле, – холопская психология. Рабская. «А, ну конечно, барин приехал!» Кто это может сказать? Кучер. Посудомойка. Дворник. А «барин» – это всего-навсего обращение. «Барин, не хотите ли чаю?» Это как «товарищ, не хотите ли чаю?» или «господин…». Но слово «барин» почему-то стало ассоциироваться со словом «бездельник». Но хорош бездельник – такую картину поднять в условиях разрушенного кино! По восемнадцать часов работать!

Обижает меня это? Абсолютно нет. Я не считаю необходимым выяснять отношения с людьми, для которых слово «барин» оскорбительное. (I, 147)

НЕЗАВИСИМОСТЬ

(2001)

Я привык жить по средствам, и это благодаря воспитанию моей мамы. Она говорила: «Всегда бери от жизни чуть меньше того, на что ты, как тебе кажется, имеешь право».

В этом основа независимости. В этом иммунитет от соблазнов.

То, что мне необходимо для моей жизни, работы, удовольствий, общения, с Божией помощью, у меня есть. Если я хочу поехать на охоту, у меня нет проблем купить все, что необходимо, или взять билет на самолет. Если я хочу заниматься спортом, у меня нет проблемы купить себе хорошую ракетку и заплатить за аренду корта. Я люблю дорогую и классическую одежду. Мне хочется себя чувствовать комфортно, удобно, легко и… независимо в любой ситуации. Кроме того, я считаю, что гарантия твоей независимости – к любому человеку пытаться относиться с серьезным, достойным интересом, кто бы он ни был.

Бунин был убежден, что художнику должен быть интересен любой человек, хотя Василий Васильевич Розанов и писал: «Человек без веры мне вообще неинтересен».

Может быть, он и прав… (II, 36)

НЕЛЮБОВЬ

(1994)

Нельзя строить отношения на нелюбви…

Многие демократы не понимают: не любить большевиков – еще не значит любить Россию. И собирают команду по принципу: ты против них? Значит, с нами!

Это утопия. Ненависть не может объединять.

Мы и фашистов победили не потому, что их ненавидели, а потому, что Родину любили. Сегодня тоже такое время, когда нужно бороться не «против», а «за»… (I, 57)

(1998)

Если меня не любят, то на уровне каком-то генетическом. Как правило, это люди, с которыми я никогда не общался близко и которые не могут сказать, что я им сделал что-то плохое.

Но поговорите с теми, с кем я работаю. Любовь объяснять не нужно: просто люблю со всеми потрохами, мне приятно с тобой быть. Объяснять приходится – нелюбовь. Я могу допустить, что не устраивает вообще мое существование. Независимое, активное, иногда агрессивное. Но никто же не говорит конкретно: ты сделал то-то и то-то дурное.

Я не прошу никого меня любить.

Мне интереснее побыть на велосипеде в лесу, чем на тусовке со стаканом. Мысли приходят, я могу упасть три раза, подняться, матюгаться, орать, проклинать свой велосипед. Это моя жизнь, и никто не заставит меня жить по иным законам. (I, 70)

(2002)

Одна из самых больших издержек и ошибок сегодняшнего мира – это американизация мира, на примерах и образцах которого во многом, к сожалению, воспитываются наши дети, а подчас и взрослые. Ошибка эта заключается в том, что сегодняшние Соединенные Штаты объединяют людей по большевистскому принципу: ты их не любишь, иди к нам!

Принцип нелюбви везде, а в России в особенности, никогда не был и не мог быть основой для долгосрочного сближения людей.

Я подчеркиваю: долгосрочного сближения людей!

Объединяющаяся «против» помещика или заводовладельца толпа объединяется по принципу «мы вместе его не любим». Но, как показала история, когда побеждается тот, кого «не любят», то выясняется, что не любили-то они одно, а любят – совсем разные вещи.

И вот тут начинается собственно жизнь, которая постепенно приводит в тупик…(IX, 1)

(2009)

Вопрос: А Вас почему так не любят? Что в Вас раздражающее такое? А Вы подумайте.

Я думаю, что в нашей стране нельзя быть одновременно умным, красивым, талантливым и из хорошей семьи.

Спасибо Вам большое. Я не мог Вам так ответить. (I, 136)

(2010)

Интервьюер: Вы как-то сказали, что ваша личность вызывает глухой, глубинный, абсолютно бессмысленный, но очень мешающий жить протест. И еще: «Если меня не любят, то на уровне каком-то генетическом». У Вас есть объяснение этому явлению? Почему Вас вот так не любят? В чем дело?

Зачем это мне-то объяснять себе самому?

Вы понимаете, в чем дело? Вот если я люблю, объяснять ничего не надо. А если я не люблю, я обязан это объяснить. Тем, кто это испытывает, пишет, говорит и об этом судачит. У меня вопрос простой: «Что я вам плохого сделал? Конкретно?» Одного человека ты мог ограбить, другому нахамил. Что я вам плохого сделал? И выясняется, что ни-че-го. Никто не может мне предъявить претензию в связи с тем, что я его оскорбил, унизил или чем-то обидел. Почему я и говорю, что это на уровне каком-то генетическом.

Мешает это? Мешает.

Вам это неприятно?

Как Вам сказать? Ведь важно же, кто это. Когда человек тебя не любит и не может объяснить, он мне не интересен.

То есть это Вас как-то не тревожит? Вы не испытываете по этому поводу какого-то такого неуюта, чувства, я не знаю, как это сказать?

Я буду неискренен, если скажу Вам, что я от этого получаю удовольствие. Нет.

С другой стороны, это дает такой драйв, бойцовский. Я, так сказать, по характеру такой. Если меня все время по шерсти гладить, то я засыпаю. И это очень опасно, потому что я становлюсь безопасным. Это для меня опасно, потому что это нехорошо. Но ведь есть… Давайте разговаривать, да? Допустим, я говорю моим оппонентам: «Ребята, прямой эфир. Сели и поговорим».

И что? Никто этого не сделал?

Никто не делал.

Да ну ладно!

Да я сколько раз предлагал.

Это страшно интересно, в прямом эфире.

Я сколько раз предлагал.

Вот возьмите последний <Чрезвычайный> cъезд Союза кинематографистов. Мне было предъявлено четырнадцать претензий, где было воровство, вот это все. Есть, да? Но на каждый вопрос я дал абсолютно полный ответ, и выясняется: это, ребята, неправда. А если это неправда, то какая мне разница, каким образом мне с вами общаться по этому поводу? Вы же видите, что это неправда. Я вам доказал? Доказал. Возьмите диск съезда нашего, посмотрите внимательно его – два с половиной часа. Это блокбастер с точки зрения того, что на каждый конкретный вопрос людей, которые тебя обвиняют, ты даешь конкретный ответ. И выясняется, что все не только не так, а совсем наоборот.

Потому что тебя обвиняют эти люди в том, что они сами не сумели бы сделать, если бы были на моем месте.

Зависть?

Ну, зависть – это вообще движущая сила нашего отечественного истеблишмента. (V, 24)

(2011)

Интервьюер: А как Вы считаете, почему так много людей Вас не любит?

Я долго над этим размышлял и пришел к выводу, что не страшно быть ненавидимым беспричинно, страшно, когда тебя есть за что ненавидеть…

Как там меня называют? Барин? Значит, ненавидят за барство.

А еще за «мигалку». Хотя ее как раз я себе не сам назначил. Зато сам ее снял, когда почувствовал, что не имею права занимать должность председателя Общественного совета при Министерстве обороны. И я тогда ушел из него. И «мигалку» сдал. Нет ее у меня теперь.

Интересно, стало людям от этого легче?

Сомневаюсь, разве что тем, что живут по принципу: «Что бы ты ни заказал – у твоего соседа в два раза больше будет. Тогда выбей мне глаз!»

А вообще, враги нужны. Без них было бы очень скучно. Они все время заставляют тебя не расслабляться, держат в нужном боевом тонусе. Меня куда больше пугает не ругань, а похвалы. Это значит, что вдруг что-то пошло не так. Звоночек – пересмотреть свои действия и жизнь… (XV, 58)

НЕМЦОВ

(1998)

У нас не только дружат по расчету, но и не дружат.

Немцов стал вице-премьером и за все время ни разу не позвонил, хотя во время губернаторства Бориса Ефимовича в Нижнем у нас были достаточно искренние и близкие отношения.

А тут – как отрезало.

Поэтому и я не стал звонить Немцову… Обошелся.

Бывает…

Наверное, кто-то подсказал Борису Ефимовичу, что, занимая этот высокий пост, не стоит общаться с Михалковым… (I, 75)

НЕУДАЧИ

(1987)

Интервьюер: Вы боитесь неудач?

Нет, не боюсь.

Но не потому, что я такой смелый. Просто – боюсь бояться неудач. Боюсь работать суетливо, боюсь начать шарить глазами и ворочать ушами по сторонам, пытаясь поймать настроение момента и угодить тем, кто может решить, успех это или провал… (I, 25)

«НИКА»

Академия «Ника»

(2001)

Интервьюер: То, что «Нику» под себя подмяли, Вас не радует?

Итак, суть – телеграфно.

Ко мне пришел Игорь Шабдурасулов и сказал, что Гусман хочет отдать ему «Нику», поскольку устал искать деньги. На мой вопрос: «При чем тут я?» Игорь ответил: «Мы хотим, чтобы Союз кинематографистов стал одним из учредителей премии».

Я сказал, что такое решение в компетенции секретариата Союза, но в любом случае следует учесть: так называемой Российской академии кино юридически не существует. Есть частное предприятие Юлия Гусмана и Виктора Мережко. По большому счету я никогда не интересовался, что это за «Ника» такая, но и не мешал ей. Единственное – с определенного момента не давал в конкурс своих фильмов, но это, в конце концов, мое право. Могу я не выставлять картины на «Нику» после «Оскара» или перед Каннами? Могу. Это дело нашей Студии.

Вот и все.

Поэтому мне смешно слушать, будто я кого-то под себя подмял. Гусмана, что ли? Мы не в том возрасте и не той сексуальной ориентации.

Надеюсь, оба…

Так что же будет с «Никой»?

Надо поступить по закону. Спокойно и взвешенно. Для начала создать в России нормальную киноакадемию.

И что же ждет прежних академиков?

Большинство, убежден, ими и останутся, но теперь это будет надлежащим образом юридически оформлено.

А судьи кто?

Гильдии режиссеров, сценаристов, актеров.

Они сами выдвинут кандидатов. Президентом академии я предложил бы избрать Георгия Данелия, а лауреатов «Ники» определять при помощи электронного голосования, как это делается в Америке с «Оскаром». (I, 80)

(2002)

Интервьюер: Далась Вам эта «Ника»… Чем она Вам так мешает?

А кто сказал про помеху?

Газеты пишут, журналы.

Меньше читай всякие глупости. Сколько раз тебе говорил: на заборе что написано? А там – дрова.

Пресса уверена, будто я решил создать свою Академию и учредить при ней премию исключительно в отместку «Нике». Во-первых, Академия не моя, ее учредителями стали ОРТ, РТР, Министерство культуры, Российская Академия наук, редакция «Российской газеты» и Союз кинематографистов России. И, во-вторых, при чем тут «Ника»?..

А то не знаете? Она же награда одноименной киноакадемии. Забыли, как ее получали?

Начнем с того, что «Ника» вообще не может претендовать на звание Национальной премии, поскольку так называемая Академия, ее учредившая, никогда не была легитимной, она всегда оставалась самодеятельной, без правильно оформленных документов.

Скажем, я числился ее академиком, хотя никто не спрашивал моего согласия и не избирал туда. С таким же успехом я могу наречь тебя фельдмаршалом, а себе присвоить звание генералиссимуса и даже пошить мундир с лампасами и эполетами.

И что?

От этого ни я, ни ты великими полководцами не станем. Максимум, чего добьемся, так это того, что нас в психушку заберут…

Шутки шутками, но я знаю другое – год назад секретариат Союза кинематографистов принял решение о создании Российской киноакадемии. На том заседании присутствовали господа Гусман, Мережко, Шабдурасулов. Я предложил: чтобы не терять «Нику», давайте сделаем ее премией Российской киноакадемии.

Люди, не страдающие болезненными амбициями, сказали бы огромное спасибо за то, что выдуманная ими самодеятельная награда становится «Оскаром» российского масштаба. Мы согласились, чтобы учредителями премии остались пять физических лиц. Они по-прежнему выходили бы раскланиваться на сцену Дома кино, Гусман в бабочке по-прежнему упражнялся бы в остроумии.

Ради бога, на здоровье!

Мы готовы были даже закрыть глаза на то, что спонсорами премии являются организации и компании, которые почему-то не хотят афишировать участие в данном проекте. Мы шли на это, хотя не скрою, мне странно подобное поведение людей, дающих деньги. То есть они участвуют в публичном мероприятии, но при этом предпочитают оставаться в тени.

Поразительно, да?

Хотелось бы все же знать, чьи это деньги, зачем их вкладывают?..

Если бы Гусман указал источник получения денег, «Ника» стала бы наградой вашей Академии?

Теперь уже едва ли.

Гусман со товарищи нарушили договоренности, поступив как классические карманники, которые бьют по левому плечу и вытаскивают кошелек из правого кармана.

Они решили перерегистрировать свою киноакадемию. Когда я узнал об этом, сильно изумился.

Оч-ч-ч-ень!

Вроде бы вели серьезный мужской разговор. Игорь Шабдурасулов, директор «Ники», сказал мне: «Понимаешь, времени мало. Хочу создать Большое жюри, чтобы успеть посмотреть все фильмы». Я согласился, полагая, что, пока это жюри будет занято просмотром картин, мы зарегистрируем Российскую киноакадемию, главной премией которой, как и договаривались, станет «Ника». На самом же деле оказалось, что Игорь Владимирович и Юлий Соломонович собрали именитых кинематографистов не на утверждение Большого жюри, а на учреждение новой академии «Ника».

Разве так поступают партнеры?

И тогда Вы решили показать, что этот номер с Вами не пройдет?

Ничего и никому не собираюсь доказывать!

Жизнь сама все расставит по местам. И пора бы закончить эту глупость – кричать на каждом углу о какой-то михалковской академии…

А знаешь, почему сейчас засуетился Юлий Соломонович?

Увидел среди учредителей нашей Академии два национальных телеканала и волнуется: вдруг они «Нику» показывать не захотят, а без эфира, дорогой товарищ, она и самому Гусману нужна, как зайцу стоп-сигнал…

Премий может быть сколько угодно, как, к слову, и академий. Только я не понимаю, с какой стати «Ника» должна быть премией Российской киноакадемии, которая уже, кстати, зарегистрирована?

Когда мы предлагали вариант с «Никой», все на это согласились, но Гусман поступил иначе.

А теперь что?

Отменять решение съезда, дезавуировать свидетельство о регистрации Российской киноакадемии и объявлять, что академия «Ника», учрежденная академиками Гусманом, Шабдурасуловым и Мережко на деньги анонимных спонсоров, и есть та самая Национальная Российская киноакадемия, которую поручил создать съезд?

Просто ребята, видимо, были убеждены, что, поставив нас перед свершившимся фактом, они заставят всех принять его как должное. Подложили грабли нам, а наступили на них сами и теперь на нас же обижаются.

И пошло, поехало… Михалков сводит счеты с «Никой», имперские амбиции «Самодержца Всея Кино»… (II, 39)

Премия «Ника»

(1994)

Приз «Ника» я не считаю за награду.

Эта церемония не имеет никакого отношения к серьезному, честному кинематографу. Обыкновенный тенденциозный междусобойчик, великосветская тусовка для своих.

Могут посчитать, что мной движет обида: мы выставляли «Ургу» по пяти номинациям, а приз получили по одной. Но дело не в обиде. «Урга» названа лучшим фильмом Европы 1993 года, и видит Бог, мне этого достаточно.

Я вообще не хотел участвовать в этой кампании, но уговорили друзья. И пришлось убедиться на своем опыте, что в «Нике» все несерьезно, похоже на школьную стенгазету. Все для своих и про своих…

Когда же в интервью для «Кинопанорамы» я сказал об этом Виктору Мережко, то, уже когда говорил, был уверен, что в передачу это не вставят. Он решил проще: вообще вырезал мое интервью… (I, 57)

(2000)

Из любого можно сделать любое…

Можно награждать призами три сделанных в стране картины. И сделать из этого торжественнейшее мероприятие, эпохального значения. И даже назвать, что это картины тысячелетия. Хотя общая сумма собранных денег за эти фильмы (за все три) тридцать девять тысяч долларов. Сама «Ника», думаю, стоила тысяч восемьдесят…

Из любого мероприятия можно сделать фарс… (XII, 5)

(2002)

Я действительно давно разуверился в непредвзятости результатов голосования академиков «Ники». Все решает Гусман с приближенными в зависимости от ситуации, политики, личных пристрастий, да и просто удобства…

История с Гостюхиным была тому яркой иллюстрацией. Мне множество раз звонили сотрудники Гусмана и сам лично Юлий Соломонович, клянясь, что Гостюхин получит премию, умоляли уговорить Володю, лежавшего с температурой и воспалением легких в Минске, все же приехать.

Я поддался уговорам и действительно несколько раз звонил Гостюхину, убеждал прилететь хоть на день, просил, обещал, поскольку поверил Гусману, что премию Володя точно получит. Гостюхин извинялся в ответ, объяснял, что лежит пластом и что у него съемки на носу, благодарил и просил меня получить «Нику» за него.

Когда во время церемонии награждения объявили фамилию моего любимого грузинского друга Гуджи Бурдули, я обомлел. И не оттого, что этот замечательный артист получил премию, а от мысли, кем же я сейчас выгляжу перед Володей, который, может, смотрел трансляцию по телевизору и которого я почти уговорил приехать с температурой в Москву?

И тут мне окончательно стал ясен принцип устроителей «Ники»: артисты все хороши, а приз дадим тому, кто приехал на церемонию, чтобы «дырок» в трансляции не было.

С тех пор я в чистоту «Ники» не верю.

Гусман может еще тысячу раз повторить мне: «Клянусь мамой, Соломоном, хлебом, жизнью, детьми!» – «Не ве-рю!»

Но это мое личное мнение. «Нику» получали многие заслуженнейшие артисты и режиссеры, – и дай им Бог. И конечно же, большинство из лауреатов действительно были лучшими, но я для себя решил в этой игре больше не участвовать, ибо вовсе не желаю, чтобы я или мои друзья зависели от настроения Юлия Соломоновича и его сподвижников. (II, 39)

НИКОЛИНА ГОРА

(2003)

Понимаете, Николина Гора, как и другие старые поселки – Красная Пахра или Переделкино, – некий поселок, в котором жили люди, рожденные и воспитанные до 1917 года, то есть существовал определенный класс людей, который ехал жить не в Горки, не в Барвиху, а именно туда. Хотя и Барвиха, и Николина Гора возникли в одно и то же время, в 1920-е годы.

Это был кусок земли, достаточно далеко отстоящий от Москвы, с понтонной переправой, без моста, зимой по льду, с проселочной дорогой между дачами, и никакого престижного места он собой не представлял ни в 1920-е, ни в 1930-е годы. Река разливалась до самого низа, до горы. Строил там дачу Отто Шмидт, строил дачу Вересаев, жили там Никулин, Мясищев, Прокофьев, Капица. Даже если посмотреть строения – это было не напоказ.

Сейчас на Рублевку рвутся нувориши, для которых это знаковое место просто потому, что там жило всегда правительство – и дача Сталина, и дача Хрущева. Думают, что они выбирали самые лучшие места. А это не так.

Я взял землю под городом Горбатовом на Оке, где снимался финал картины «Сибирский цирюльник», и земля эта намного более освящена тишиной, чего уже не найти на Николиной Горе сегодня.

Интервьюер: А ваше первое впечатление, когда Вы туда приехали?

Сугробы, огромное количество снега.

Я живу там лет пятьдесят уже и последние десять лет постоянно. В московской квартире удается ночевать раз пять или шесть в месяц. Я хорошо помню это ощущение оторванности. (Я жил там круглый год с пяти лет с нянькой-испанкой, которая жила в нашей семье, одна из тех детей, которых в 1937 году привезли в Россию. Ее звали Хуанита, и рабочие, которые достраивали нам дом, как только ее не называли.)

И вот это одиночество, пустота вокруг, совершенно зимняя, потому что никто зимой там не жил. И все детство – это бесконечное ожидание приезда родителей, потому что они могли приехать только в субботу и воскресенье, и то лишь зимой по льду, а весной в разлив мы были вообще отрезаны от большой земли. Сельский магазин, поселок РАНИС – работников науки и искусства.

А друзья?

Те, кто там жил. Паша Фрумкин, Саша Васильев, Кравченко.

Мы вместе учились в маленькой домашней школе, на такой же даче, потому что в школу в деревне было ходить довольно далеко, восемь километров. Один педагог вел несколько предметов. Начальную школу, первый класс, мы вообще в Москву не выезжали.

У Вас деревенское помещичье воспитание получилось?

Ну не настолько помещичье, но деревенское точно. (XV, 25)

(2007)

Интервьюер: Расскажите историю этого легендарного места – ведь Вы живете здесь уже полвека, не так ли?

Совершенно верно, последние пятьдесят лет я живу здесь.

А Николина Гора… Место это очень старое, известно века с пятнадцатого, по-моему. Сначала тут был погост, а потом на его месте основали небольшой монастырь, который назывался Святой Никола на Песку. Потом монастырь потихоньку оброс крестьянскими домиками и превратился в деревню, которая стала называться Никольское на Песку. Потом в двадцатые годы здесь появился дачный поселок. Ну а имена тех, кто тут жил в разное время, я думаю, вам известны: Вересаев, Новиков-Прибой, Прокофьев, Святослав Рихтер, всех не перечислить…

Но считается, что по статусу это место нельзя сравнить с Барвихой, например, или Горками, которые находятся на Рублевке и являются мерилом достатка и положения…

Знаете, отчасти Вы правы, ведь это место никогда не считалось сверхпрестижным. В свое время здесь была обычная деревня. Достаточно далеко от Москвы, переправа через реку понтонная, никакого моста, зимой вообще ходили по льду. Весной, в половодье, река разливалась так, что подступала к самой горе, какой уж тут комфорт и престижность. Но определенный колорит и притягательность у этого места существуют именно благодаря людям, которые тут жили. Это был особый класс людей, воспитанных и состоявшихся до революции…

А ваш брат часто здесь бывает?

Да, вот его дом, напротив. Дома-то изначально было два, оба достаточно старые, и хоть не хотелось их переделывать, но, к сожалению, пришлось. В том состоянии, в котором они были, содержать их становилось очень дорого, все время что-то приходилось поправлять и чинить. Поэтому я практически полностью перестроил свой дом – в соответствии с детскими воспоминаниями. Так что это даже не стиль семидесятых, это отсылка к более ранним временам. Кухня у меня в послевоенном стиле сделана, материалы, конечно, использованы современные, но, как мне кажется, общее настроение того времени передать удалось.

Тоскуете по старому дому из детства?

Конечно, тот дом навсегда останется в воспоминаниях, ведь я помню, как скрипела каждая ступенька, как звенела щеколда… Но дом был такой старый, что он уже словно бы сам просил: ребята, да разберите меня тихонечко, насмотрелся я на вашу семью, сколько можно, хватит! Поэтому я подошел к жилищному вопросу кардинально, как говорится, с сибирским размахом. Несколько лет назад я снес дом и считаю, что выстроил на том же месте новый, ничем не хуже!

У Вас есть квартира в Москве, почему же Вы не оставили старый дом как память и не остались жить в городе?

Наверное, живя в России, обязательно нужно иметь и квартиру, и дачу. Это совсем разные вещи, и без того или другого нет полноценного счастья. Большое удовольствие – открывать окно на даче и наблюдать красоту природы. Я не человек города, во мне заложена генетика земли, она меня успокаивает, я заряжаюсь энергией, жизненными силами от природы.

Но и эту квартиру мы тоже очень любим, ведь с ней связано много счастливых моментов: здесь выросли дети, они ходили в школу, к тому же это самый красивый район в Москве – Патриаршие пруды. Здесь переулочки, по которым можно гулять, знаменитые особняки Шехтеля, каток, на котором мы всегда катались зимой. Это мой район, где я чувствую себя легко, где мне все говорят: «Здравствуйте», знают моих детей с детства. Наверное, эта квартира может показаться старомодной, но я могу гордиться тем, что до сих пор она имеет вполне современный вид. А ведь когда мы делали в ней ремонт, в нашем распоряжении не было тех материалов, которые есть сегодня. Многие вещи мы привозили с женой из командировок, например, в Берлине между просмотрами мы могли убежать покупать какие-нибудь предметы интерьера. С этим было связано много волокиты, ведь нужно было не только купить что-то, но и оформить документы на отправку, решить вопрос с доставкой. Но всерьез интерьером квартиры мы не занимались, отчасти это было связано с тем, что у нас много детей, они все учились и требовали много времени и внимания. Когда в доме живут дети, то говорить о шикарных интерьерах не приходится. И вообще мы не ставили перед собой задачу иметь сверхмодные квартиры и дома, главным была работа и благополучие семьи.

Тем не менее чувство стиля отчетливо прослеживается в интерьере…

Для меня главное – пространство, воздух, поэтому у нас даже в квартире большой зал – центральное место. И даже сегодня я не стремлюсь его заполнить вещами, потому что тогда пропадет сама идея. У нас нет антиквариата. Единственные предметы интерьера, которым мы позволяем всегда «жить» в зале, – это китайские кресла и столик. Эти вещи имеют свою историю, мы купили их на антикварном рынке, когда были во Внутренней Монголии и Китае, где я снимал «Ургу». Говорят, что это XVI век, но мы не проверяли. Для нас важно, что они нам понравились, и мы с удовольствием пользуемся ими. Ну и старинный камин, мы сами разбирали его по плиточкам, сами несли домой и собирали заново. В нашей квартире камин не был предусмотрен, поэтому нам пришлось получать разрешение, проводить дополнительно воздуховод. Но эти труды не пропали даром, потому что теперь для всех нас большое счастье посидеть у камина, поговорить, успокоиться, подумать над чем-то, немного приостановить ритм жизни. А, например, светильник, который стоит на столике Татьяны в спальне, мы везли с Венецианского фестиваля. Втихую покупали, втихую вывозили, так как это было запрещено таможней. Хотя вещь не очень дорогая. А сегодня она напоминает нам о нашей молодости. Но у меня есть собственная жизненная философия: я считаю, что нельзя себя сильно к чему-то привязывать, особенно к вещам. Со временем, сам того не замечая, ты становишься зависимым от них, под них подстраиваешься и безумно переживаешь, если с ними что-то происходит. Впрочем, эта квартира – почти уже в прошлом. Сегодня наши дети все разлетелись, каждый живет собственной жизнью…

Тогда вернемся к вашему дому на Николиной Горе, расскажите о нем!

Он дорог мне и семье весь, целиком. Ведь все, что происходило значимого в жизни, всегда было связано именно с ним. И пусть дом я все-таки перестроил, уверен, что он удачно сочетает в себе элементы нового и старого. Многие части дома выполнены из ореха, ведь «деревянный» дом создает уютную атмосферу. Ко всяким хай-тековским интерьерам у меня не лежит душа, сразу себя чувствую, как в больнице. Жизнь полна красок, в том числе и не совсем чистых, и уж пусть лучше все будет естественным. И если ты сторонник реализма, то пусть будет все как в жизни – и интерьер в доме, и мебель вся разная, и комнаты, совершенно не похожие друг на друга. В дом на Николиной Горе практически ничего специально не приобреталось, а некоторая часть мебели перешла по наследству: к примеру, кровать из карельской березы в виде ладьи…

А любимое место в доме у Вас есть?

Сложно выделить что-то одно…

Как я говорил, этот дом для меня – особенное место на земле. А потом, каждая часть дома выполняет свои функции, поэтому нельзя выбрать что-то одно. Например, я провожу каждый день по несколько часов в спортзале, но это не значит, что мне меньше нравится спальня или гостиная. (II, 58)

НИКОНЕНКО СЕРЕЖА

(2007)

В очередной раз крупно поссорившись с Настей <Вертинской>… я поселился у Сережи Никоненко в Сивцевом Вражке, и началась веселая жизнь. Чего мы только не вытворяли!

Центральное место в комнате почему-то занимало чучело волка, а на подоконнике стояла тарелка, под нею хранилась наша наличность. Сережа уже снимался в кино и щедро предложил: «Бери сколько надо!» Я оценил широкий жест, но в заначку почти не заглядывал, кроме случаев крайней нужды. Денег постоянно не хватало, их было катастрофически мало. Может, из-за того, что в доме не переводились компании? Щукинское училище находилось за углом, и те, с кем я когда-то начинал учиться, пропадали у нас. Между лекциями, после лекций, вместо лекций…

Интервьюер: Соседи по коммуналке не жаловались?

Боялись трогать нашу шоблу!

Помню, однажды пришел Гена Шпаликов. Совершенно пьяный и с обострением нефрита. Его бил дикий колотун, в руках он держал авоську с четвертинкой водки, заткнутой вместо пробки смятыми листками с новыми стихами. Еще на нем был американский тулуп с металлическими застежками, как на чемоданах. Генка очень гордился тулупом, хотя в тот раз и он не согревал. Мы положили бедолагу на кровать, укрыли одеялом, но унять озноб никак не удавалось. Тогда я лег рядом и прижал Генку к себе. Словно отбойный молоток обнял…

Шпаликов прожил у нас несколько дней и потом смешно рассказывал, как лежал и делал вид, будто забылся во сне, а сам слушал разговоры, что гений умирает… (II, 57)

НОВОМУЧЕНИКИ

(2004)

Мы знаем историю наших древних святых, но не знаем историю новомучеников, которые жили практически в наше время и которым подвиг дал возможность удержаться в этом кровавом водовороте и встать в ряд с нашими древними святыми. А мы не знаем, как они сумели устоять и не предать своей веры, как они своей силой и энергией смогли удержать других вокруг себя. Я думаю, что задуматься об этом было бы очень важно.

Я получил благословение Святейшего Патриарха на съемки фильма про новомучеников. (XII, 11)

НОВОСТИ

Новости на телевидении

(2001)

Я думаю, что образ России должен создаваться в России и для России. К сожалению, то, как это делается, у меня лично вызывает только удивление… В частности, сочетание новостей в телепрограммах.

Из чего состоят последние?

В основном из сенсационных и криминальных сообщений. Такое впечатление, что страна питается не кислородом, а углекислым газом. Случился скандал – именно ему и место на первых полосах.

И возьмем, например, новостные программы CNN. Ее журналисты непременно расскажут о концерте звезд в пользу жертв 11 сентября, даже о конкурсе двойников. Информация же о России непременно связана с нарушенными правами человека, Чечней, убийствами, скандалами…

Из нас делают монстров, а мы еще и сами помогаем… (I, 84)

НОВЫЙ ГОД

(2008)

Интервьюер: А как встречаете Новый год? Не было идей сделать что-то новогоднее для телевидения?

Новый год встречаю на даче с друзьями. А что касается телевидения, один раз я делал новогодний праздник в Фонде Культуры, хороший, веселый.

Но повторять? Зачем?..

Я люблю штучные вещи. (I, 132)

(2013)

Вопрос: Как Вы удивляли своих детей в Новый год, когда они были маленькими? Приходил ли к ним Дед Мороз?

Нет.

Я вообще ненавижу Дедов Морозов, которые ходят по квартирам. Когда-то я снял «Фитиль» про Деда Мороза, который здорово накирялся и после пяти посещений был весь такой тепленький-тепленький. Много всяких смешных анекдотов и историй актерских на эту тему существует…

Вы знаете, для меня этот праздник был замечателен тем, что у меня была мечта. Будучи маленьким, я хотел дождаться, хотел досидеть, не спать до Нового года. Меня укладывали в девять. Начинали гости приезжать – один, другой. Я даже иголки елочные брал в кровать, чтобы колоть себя и не уснуть, но я все равно засыпал…

Но! Зато у меня было самое сладостное окончание этой ночи. Когда я утром просыпался рано, и над столом еще висел дым папиросы позднего гостя, а на столе была индюшка, растаявшее мороженое, кофе, какие-то ликеры, салаты – и все это вперемежку. И пока все спят, я мог все это попробовать. Это было часов в восемь утра, а в девять – я уже не мог разговаривать и ложился опять в кровать. Приходила нянька и говорила: «Никита заболел», а Никита просто так напробовался всего, в том числе и всяких напитков…

Наверное, самая большая радость и для моих детей была тогда, когда их стали брать на Новый год за стол. Не спать ночью, двенадцать, час – вот это ощущение того, что ты, вот-вот, в этом переходе из одного года в другой – это большое счастье. И думаю, что для моих детей, как и для меня, самой большой радостью было то, что они в этот день могли лечь спать не в девять!

Как Вы считаете, какие фильмы стоит показывать по TV в дни новогодних праздников, помимо таких привычных картин, как «Ирония судьбы», «Чародеи», «Карнавальная ночь»?

Пока люди ждут, пока люди смотрят и хотят, чтобы это показывали, значит, это востребовано.

Меня больше коробят вот эти бесконечные «Огоньки», с одними и теми же людьми. И когда меня зовут, чтобы я посидел там несколько минут и по команде «начали!» стал бы улыбаться и хлопать в ладоши по поводу того, что мне, скорее всего, совершенно не нравится, то я ухожу в сторону и отказываюсь.

Мне кажется, что нужно оставлять в секрете что-то из своего существа, ну невозможно же все вываливать на прилавок. – с проблемами, женами, мужьями, скандалами, со «всем этим делом».

Да, наверное, с точки зрения пиара – это выгодно, но это все проходит.

Мне просто кажется, что любой актер и вообще любой человек публичной профессии все-таки больше должен готовить себя к забвению, чем к вечной памяти. В этом случае он все-таки сохраняет какой-то интерес к себе, и сохраняет именно потому, что не вывернул себя наизнанку и что-то там осталось у него такое внутри, куда интересно было бы заглянуть… (XV, 75)

НОСТАЛЬГИЯ

(1992)

Это безумная тоска, которая меня гложет постоянно по самому себе, то есть по тому, кто бы мог быть я, родись на сто лет раньше…

Когда я смотрю Кустодиева, вот этого по сути своей гениального имитатора, цыгански-лубочного, даже в чем-то как бы фальсификатора, я уже в нем чувствую эту тоску. Это тоска по утрате чего-то такого пронзительного… что было естественным, скажем, у Венецианова и Сороки, но уже утрачиваемым, но еще существующим у Федотова или Левитана… Вот «Купчиха» – буйство красок, торжество плоти – это вроде бы даже как китч такой, в нем еще одновременно радость и озорство разрушителя, а тоска со слезой уже существует. Эпоха декаданса – уже идет разрушение, развал, распад и одновременно соединение радости разрушителя и тоски подспудной по тому, что он разрушает. Испытываешь эту тоску абсолютно осязаемо, когда читаешь того же Шмелева, Зайцева…

Убежден, что это чувство знакомо многим. Например, тем, кто уходил в армию: когда перемешаны твои слезы, родственников, друзей, перемешаны с той радостью, которая тебя ждет в неизведанном еще впереди. Говорю от имени тех, кто уходил в армию, а не на войну, и именно тогда, в шестидесятые.

Посмотрите на всю эмигрантскую литературу, насколько она ностальгична, православна, воинственно-русская – это генетическое ощущение России, единственной Родины…

Я больше скажу, что моя ностальгия и в портупеях, и в послевоенных прическах, и в запахе кожи, и в дорогих немецких трофейных машинах, и в зеленом «Шипре». Вспомним парк Горького в 1953–1955 годах… Это потрясающее ощущение какого-то здоровья, просто здоровья. Я все это отчетливо помню на уровне подсознательном.

Это было здоровое превосходство победившего народа… (II, 24)

«НОЧНОЙ ДОЗОР» И «ДНЕВНОЙ ДОЗОР»

(2006)

Вопрос: Я хотела спросить по поводу фильмов «Ночной дозор» и «Дневной дозор», как Вы к ним относитесь?

Ну Вы знаете, какая штука. Это фильмы-технологии, они для нас являются фильмами новыми, потому что мы своими руками научились делать то, что делает мировое кино, и особенно Голливуд. Но если бы они пришли с Запада, то встали бы в ряд тех картин, которые мы уже много раз видели.

Я лично не нахожу в них большого откровения, но как профессионал с удовольствием отмечаю, что технические возможности наши растут. Скажу откровенно, это не мое кино, в том смысле, что я не стоял бы в очереди, чтобы посмотреть эту картину. Хотя считаю Тимура Бекмамбетова очень талантливым человеком. (I, 123)

О

О.

(2007)

У меня завязался роман с дочерью члена Политбюро ЦК КПСС…

Милейшее существо – талантливое, красивое, веселое, искреннее, интересно мыслящее. Много ли ты встречал девушек, способных сказать о себе: «Я – кладбище заглушенных желаний»? Из нее же такие сентенции вылетали с легкостью. Отношения наши развивались очень стремительно и целенаправленно.

Интервьюер: В какую сторону?

Серьезных поступков.

Но я понимал: если поженимся, моя дальнейшая карьера будет связана с именем влиятельного тестя…

…по фамилии?

Это лишнее. Зачем? И так сказал достаточно.

Словом, мне не улыбалась перспектива, чтобы каждый встречный и поперечный тыкал пальцем в мою сторону и говорил, мол, Михалков обязан успехом родственным связям.

Никогда не был диссидентом, но хотел сохранить некую дистанцию, не приближаться слишком близко к людям из круга, условно говоря Лены Щорс. Мне хватило того, подросткового опыта. Может, и поэтому упирался всеми конечностями, лишь бы не вступать в партию.

Тащили?

Со страшной силой!

Однажды даже пришлось самому на себя написать донос в партком киностудии «Мосфильм», левой рукой.

О чем?

О прегрешениях в пределах допустимого…

Словом, если бы та девушка, назовем ее О., была из другой семьи, неизвестно, чем бы закончился наш роман. Но вышло по-другому. Я написал очень искреннее письмо о том, почему мы не можем быть вместе…

Запечатал письмо и оставил его вахтерше, дежурившей в подъезде дома на улице Станиславского, где жила О. Попросил передать лично ей в руки. Милая старушка, хорошо знавшая меня в лицо, заверила, что в точности все исполнит.

С того момента и началось…

Я же должен был служить в кавалерийском полку в Алабине, куда попадали выпускники многих театральных вузов… И вдруг я узнаю – меня отправляют в стройбат в Навои. Какой стройбат, зачем Навои? Не мог понять, что происходит… И только много лет спустя узнал, чему обязан резкими переменами в судьбе.

Оказалось, письмо к О., которое оставил вахтерше, предварительно перлюстрировали и лишь затем передали адресату. Не знаю, кто и где его читал, что именно в нем не понравилось, но факт – после этого я угодил в «черные списки». В то время готовился визит президента Никсона в Москву, и город зачищали от всякого рода неблагонадежных. Вот и меня решили отправить от греха подальше…

Как Вы все это выяснили?

Знакомый как-то не без сарказма намекнул на содержание письма. Этот вечно молодой кинорежиссер занял освобожденное мною место рядом с О. Я еще не успел уйти в армию, а уже встречал их вместе. Парочка разгуливала, взявшись за руки и давая понять своим видом, как счастлива. Мне всячески демонстрировалось, что «я другому отдана и буду век ему верна».

Злились?

На кого?

Сам же все сделал, собственными руками разрушил отношения. Лишь хотел, чтобы О. правильно поняла мой шаг: я не бежал от ответственности, наоборот – считал невозможным врать человеку.

Видимо, О. не поверила, коль столь быстро утешилась в объятиях вечно молодого… Кого?

Зачем сейчас называть его имя?

Каждый сам кует свое несчастье. Он все знает, и я тоже. Человек всегда очень красиво одевался, лучше, стильнее и моднее всех… Так продолжается до сих пор. Больше об этом кинорежиссере мне, увы, добавить нечего… (II, 57)

ОБИДЫ

(1995)

Интервьюер: Вы обидчивы?

Нет.

Обиды мешают жить. Я не хочу на это тратиться…

Кроме того, если тебя хотят обидеть, то не стоит давать наслаждения тому, кто хочет тебя обидеть. А если не хотят, то можно простить. Режиссер вообще не должен быть обидчив. Ты не можешь стать в оппозицию и не снимать потому, что тебя обидели. Это смешно.

Режиссура – жестокая профессия.

Если обижаться, то из-за постоянных неполадок все время будешь в конфронтации с кем-то…

Одна критикесса написала обо мне страниц сорок в толстом журнале, сделав вывод, что лучше бы я на свет не рождался. Пошла «на вы». Я представил, что она, здороваясь со мной, все это думала, и дал в журнал телеграмму: «Мужик на барина сердился-сердился, а барин и не знал. С Новым годом! Никита». (II, 28)

ОБЛОМОВ И ШТОЛЬЦ

(1997)

Если взять русскую литературу, то достаточно одного «Обломова» Гончарова, чтобы понять, что такое Россия.

Казалось бы, Обломов и Штольц – полные антиподы, а вот, поди ж ты, дружат и не могут друг без друга.

При этом если Штольц задает вопрос: «Как жить?», вопрос прагматический, западный – у какого доктора лечиться, куда ехать отдыхать, что полезно, что вредно, то Обломова мучает совсем другое: «Зачем жить?»

Сегодня Обломов и Штольц разошлись, но я уверен, они сойдутся вновь завтра. Сто пятьдесят лет назад общество жило как Обломов, но мечтало о том, чтобы стать Штольцем, предполагая в этом спасение России. Прошло полтора века, Штольцев стало много, а счастья не прибавилось. И теперь уже Штольцы ищут Обломовых. Они еще сойдутся, если желают добра своему Отечеству.

И найдут ответ на вопрос: «Зачем и как жить?» (I, 68)

(2002)

Интервьюер: А кто русский человек: Обломов или Штольц?

Обломов.

Но Штольц же энергичнее, деятельнее?

А этому объяснение дает Гончаров. Он хочет, чтобы любили Штольца, а сам ничего не может с собой поделать, любит Обломова. Возьмите сны Обломова, его воспоминания, они пронизаны такой любовью, которую нельзя пощупать руками…

Очень точно, на мой взгляд, сказал Олег Табаков, что Обломов – это пассивный нонконформизм. (V, 11)

ОБЩЕЕ ДЕЛО

(2009)

Мы знаем, что Америка выходила из Великой депрессии за счет общего дела, например строительства дорог. Государство объявляло призыв, откликаясь на который люди, потерявшие работу, получали возможность выжить. А в результате их деятельности вся Америка опутана первоклассными дорогами.

За нас на протяжении десятилетий все решали Коммунистическая партия и Политбюро. А когда требовалось отвлечь народ от чего-то или подвигнуть на единый порыв, то объявлялась, скажем, на очередном съезде целина, куда уезжали сотни тысяч людей. Или приходила безумная идея повернуть реки вспять, слава богу, не осуществленная. Строили БАМ – полезнейшее дело, которое, к сожалению, так и не было доведено до конца. Но на долгие годы люди получали работу. Они становились жителями Тайшета, Байконура, Абакана. Про них сочиняли песни, показывали телепередачи, снимали кино. Они делали дело, которое во всех средствах массовой информации и на всех вершинах власти оформлялось и объявлялось как всенародное, необходимое. Люди в это верили. Вдобавок они зарабатывали неплохие деньги, надеясь со временем переехать в Сочи. А в итоге оставались жить в том же Тайшете навсегда, потому что привыкали, рождались дети и само обаяние жизни в Сибири, ее красоты влюбляли в себя.

Помните: мы собирали металлолом. Или макулатуру – и еще умудрялись хитрить: собрав кучу бумаги, обливали ее изнутри водой, чтобы она была тяжелее и наш 8 «А» мог выиграть у 8 «Б». За это мы получали вымпел, первое место, газету «Молния» с поздравлением и так далее. Кроме того, возникал лишний повод для общения: «Я знаю подвал, где сложены во-от такие рулоны…» Завязывался разговор: «Он идет и несет такую здоровенную… Я ему говорю: «Что несешь?» – А он…» И – хохот.

Я понимаю, что это частности. Но умноженные в десятки, сотни, тысячи раз, они формировали единую жизнь большой страны и уже на другом уровне выплескивались реальным всенародным счастьем, когда запустили первый спутник, или полетел Гагарин, или мы выиграли чемпионат мира по хоккею…

Поверьте, это не ностальгия по советским временам. Просто я пытаюсь понять, почему мы так разобщены сегодня. Почему зависть и недоброжелательство стали движущей силой страны, а мозг и душа современного россиянина формируются программами «Русские сенсации» или «Пусть говорят». Почему вместо сопричастности к чужому горю мы руководствуемся злорадством: «Так им и надо!» или просто выдыхаем с облегчением: «Слава богу, это не у меня». Когда цунами смыло триста тысяч человек, телевизионные каналы даже не изменили программу. Продолжались «комнаты смеха», развлекательные шоу. Да, это случилось далеко, но ведь эти триста тысяч жизней – часть человечества, часть тебя самого.

Трагедия на Саяно-Шушенской ГЭС могла закончиться глобальной катастрофой. Сотни тысяч людей могли оказаться смытыми с лица земли. А мы опять демонстрируем душевную мертвечину, теплохладность, как говорят в православии. То есть нам от того, что происходит, ни жарко и ни холодно. Зато параллельно с этим возникают фарисейские, кликушеские кампании. Ты слышишь по телевизору, что у нас Год молодежи, но все это в пустоту.

Оглянитесь вокруг. Осознайте, что с нами творится. Отравление людей алкоголем, просто истребление народа, уничтожение генофонда. «Какой ужас», – говорим мы и ничего не предпринимаем. Тотальная коррупция, которая ничего не боится. Юридически грамотные люди заняты выискиванием параграфов, которые позволят не выполнять данного им поручения. Проще высидеть двое суток за этими бумагами и найти оправдание, почему делать не надо. А причина одна – делать очень не хочется, если, конечно, за этим не стоит личная выгода. Я сам постоянно на это наталкиваюсь, и меня бросает в холодный пот от мысли, что могут противопоставить пенсионер, студент, домохозяйка, учитель этой абсолютно непробиваемой стене, этой равнодушной фанаберии, которая наслаждается тем, что вооружена властью, законом и чувствует себя абсолютно безнаказанной?..

Мы снимали «Утомленных солнцем – 2» под Петербургом. К нам на съемки приехал Владимир Владимирович Путин, его привезли на паровозе. Он спросил: «А как вы сюда добираетесь?» – «На машинах». – «А что, можно доехать?» – «Можно». – «Почему же мы не поехали?» – «Потому что, если бы вы поехали по этой дороге, вы решили бы, что Гражданская война еще не закончилась». – «А на вертушке?» – «А если бы полетели на вертолете, то увидели бы, что эта разруха распространяется на десятки километров вокруг…» Он сокрушенно покачал головой, и я его понимаю.

Дорожное покрытие в России начинают чинить в октябре. Ни у кого не возникает желания отнестись к этой разбитой дороге как к части своей родины. Владельцы предприятий не вкладывают деньги в модернизацию, даже в ремонт, а просто эксплуатируют нещадно то, что сами не строили и на что зачастую не имеют никакого права. Сколько «выдоим» из завода, столько и ладно. Что происходит с медициной, с лекарствами? Что происходит с силовыми структурами, когда майоры милиции убивают людей?.. Возникает ощущение безысходности. Нет радости, нет предвкушения будущего. От этого мало детей.

Думали, что достаточно просто сломать систему – и все мгновенно произрастет божественными цветами. Ничего подобного! Не произрастет! Все держалось только на страхе. Когда его не стало, выяснилось: мы работали потому, что система заставляла нас работать. Уже двадцать лет мы существуем только за счет того, что Бог дал нам в земле. Мы, способные создавать потрясающие военные машины, задираем цены на запчасти, что не позволяет этим машинам быть проданными – в мире или в своей собственной стране.

Едешь по русской провинции – тысячи пустых деревень, заросшие сорняками поля. Казалось бы, есть все – земля, возможности. Бери, делай! Колхозы отменили, никто не заставляет. Однако повсюду – пустые глазницы окон, нищета и мерзость запустения. У русского крестьянина нет воли жить. Иногда я думаю: «Господи, ну хоть бы вымерли все!» Чем земля-то виновата? Пусть сюда придут шведы, китайцы, кто угодно – лишь бы они с уважением отнеслись к тому, что создал Бог. В конце концов, какая разница, кто вырастит хлеб и он будет колоситься в Вологодской или еще какой-нибудь области, если мы сами не хотим и не можем этого сделать.

Пришло время нам ткнуть самих себя, как щенка носом, в собственные испражнения. Чтобы мы очнулись и осознали: никто за нас это не уберет. Чтобы мы поняли: этот смердящий запах порождает вокруг России презрение к нам, недоверие, нелюбовь. Но главное – презрение. И я начинаю понимать Олбрайт, которая говорила: «Где справедливость, что такие земли, как Сибирь, принадлежат одной стране?!» Раньше это вызывало во мне неуправляемое негодование. А потом я представил себе ситуацию ее глазами. Мы летели с Сергеем Шойгу над Сибирью: на тысячи километров – ни огонька. Столыпин расселял среднюю полосу России, давал людям в Сибири такие наделы, какие они хотели. Население этих областей тогда увеличилось в два с половиной раза.

Почему же мы не можем?

Я вижу усилия руководителей страны, слышу их правильные слова, понимаю, что они возмущены. Но что дальше? Каковы рычаги воздействия? Сажать в тюрьму, вернуть смертную казнь? Но так мы снова загоним страну в страх.

На мой взгляд, сегодня у нас есть шанс сплотить нацию не механически, а духовно – за счет идеи и общего дела. Эта идея звучит не очень пафосно, это дело кажется слишком простым и прозаическим, но, поверьте, иначе мы можем поставить крест на своем будущем.

Нам необходимо прибраться в своей стране – в прямом смысле слова. Начиная с «мелочей». С того, чтобы объяснить человеку: если он оставил в лесу полиэтиленовый пакет с отбросами, то этот пакет тысячу лет не сгниет, никуда не исчезнет. Более того, ты бросил здесь свой мусор, другой так же бросил, глядя на тебя, и еще кто-то, и еще. А потом ты попадаешь на такой пляж, который я видел где-то на Волге. Когда вдруг поднялся ветер, и начался кошмарный мусорный ураган. Отбросы летели над белоснежным пляжем, опадали на нескольких километрах вокруг и превращали все в помойку…

Мы оставляем за собой мертвую землю и двигаемся дальше. Когда поднимается шлюз на Волге, что всплывает? Когда входишь в лес, что ты видишь? Когда едешь на поезде, на что похожа полоса отчуждения?

Неприлично носить дорогостоящий костюм от Бриони поверх грязного белья. Неприлично прикрываться богатством Москвы и Санкт-Петербурга, имея разоренную окраину. Причем окраину, которая начинается сразу за Московской кольцевой автодорогой.

Роскошные презентации, Евровидение за миллионы долларов… А когда ты выходишь из этой красоты и садишься в «бентли», то красота собственно в «бентли» продолжается, вот только едешь ты по совсем другой стране. Бессмысленно забивать запахи грязного тела дорогим одеколоном.

Я, например, для себя решил, что никогда не выкину на землю бумажку, окурок, бутылку. Просто взял за правило. Однажды я был на охоте под Великим Новгородом, охотился на медведя с подхода. Ночь. Страшная, стрёмная охота. Ты видишь медведя в бинокль, не можешь угадать, насколько он далеко, но ты его слышишь. Ты идешь по пашне из-под ветра, останавливаясь и проверяя все время, слышит он тебя или нет. Я боялся закашляться, взял конфетку, положил под язык. В руке у меня осталась бумажка. И тут я ловлю себя на мысли, что кладу ее в карман – в диком поле, за триста километров от любого жилья, где эту бумажку никто не найдет и никто меня не осудит. Но это уже сильнее меня. Кто-то скажет «клинический случай». Но я не хочу излечиваться от этой мании. Потому что дело не в бумажке и не в общепринятых для цивилизованного мира нормах поведения. А в отношении ко всему, что тебя окружает, как к живому и единственному. А к себе – как к части всего.

Представьте: человек бросил окурок в урну около метро, к нему подбегают репортеры с камерой: «Здрасьте, вы выкинули окурок в урну и выиграли три тысячи рублей». И по всем каналам его показали. А другой человек бросил на землю и, наоборот, заплатил три тысячи.

Да, нужны уговоры, подарки, лотереи, влияние прессы. Надо заставить шевелиться муниципальное и областное руководство, проводить конференции, соревнования, викторины, что угодно. Это должна быть последовательная политика. Не просто лозунг в Послании президента: «Давайте не будем сорить на улице», но глубинная, продуманная система – как обратить людей взором к собственной земле.

Это единственный путь, чтобы человек с младых ногтей осознал красоту и необходимость своего Отечества. Еще совсем недавно – в масштабах истории три секунды назад – мы бегали в школу мимо разбитых церквей, и это был привычный пейзаж. А теперь для маленького человека, который ходит в воскресную школу, вид разрушенного храма удивителен и странен. Он спросит: «А почему наша церковь такая красивая, а эта разбитая? Это ведь тоже церковь». Чем раньше возьмемся за уборку, тем быстрее для наших детей и внуков любое неуважение к собственной земле станет уродливым, вопиющим, преступным.

Я уже не говорю о прибыльности такого проекта. Он потребует десятков заводов по переработке вторсырья. Появятся тысячи вакансий. Откроются преступления, над которыми до сих пор милиция ломала голову. Обнаружатся захоронения радиоактивных веществ, найдутся украденные машины. А по берегам морей собрать корабельные остовы – сколько металла!

Надо мной будут смеяться, обзывать мою идею бредом, маниловщиной. Но это не маниловщина. Это единственная возможность соединить нанотехнологии, о которых мы столько говорим, с элементарной стиркой. Естественность хорошего костюма – с естественностью чистого белья. Ни оборона, ни космос, никакие инновации без этого жить не будут. Они, извините, утонут в дерьме.

Убежден, «уборка страны» – дело, которое способно консолидировать общество. По большому счету на этом можно построить концепцию управления страной, потому что отсюда вырастают производные: рабочее место, дом, школа, детский сад…

Посмотрите фотографии крестьянских дворов дореволюционной России. Там могло быть нечисто, но мерзко – никогда. Инструмент у человека, который занимался делом, был отлажен, лошади сыты и вычищены, коровы доились, навоз убирался. За внешним порядком всегда существует внутренний стержень – самосознание хозяина: это моя жизнь, это моя земля.

Зайдите в монастыри – в Дунилово, в Дивеево, в Сретенский монастырь в Москве – это рай на земле. И не потому, что там все время кто-то метет (хотя там все время кто-то метет), а потому что там у людей другая направленность мыслей, другая духовная наполненность. Я не предлагаю превратить страну в монастырь, но предлагаю поучиться у монастырей сосредоточенности на своем месте, концентрации на том, где ты живешь, что ты делаешь. Это и есть культура в самом высоком, сакральном смысле.

На мой взгляд, в России должна быть создана серьезная институция, которая разработает государственную систему уборки страны так, как советская власть разрабатывала строительство БАМа или работу пионерской организации. Или как сегодня собирают молодежь на Селигере. Хватает же сил организовать, создать определенную ауру, пригласить президента, премьер-министра, осветить все это в СМИ. Значит, механизм существует. Только, к сожалению, мы всегда делаем что-нибудь хорошее в одном экземпляре – экспериментальный автомобиль, опытный станок. Осталось научиться, чтобы все лучшее множилось в тысячах экземпляров и служило Отечеству, примиряя нас друг с другом и собственной землей. (I, 141)

ОБЩЕНИЕ

Пустое общение

(2006)

Вопрос: Что Вас в жизни тяготит и раздражает?

Пустое общение. Иногда его нельзя избежать.

Но, к счастью, я уже давно сам выбираю, что мне делать, с кем разговаривать, что снимать, где сниматься… (I, 124)

ОБЩЕСТВЕННОСТЬ

(2011)

Интервьюер: За последние полгода общественность ссорилась с Вами трижды: из-за налога со всей записывающей техники, из-за «мигалки» и из-за строительства в Козихинском переулке. Почему Вы все время попадаете под раздачу?

Все это совершеннейшая ложь и подтасовка.

Вы говорите «однопроцентный налог»… Во-первых, это не налог, а сбор. Во-вторых, лично я к его возникновению не имею ни малейшего отношения. Я никогда не предлагал его и вообще никакого понятия о нем раньше не имел. Но это закон, по которому живет весь мир, кроме Кубы и Белоруссии. У нас этот закон принят Думой, утвержден правительством. После чего был объявлен конкурс – кто его выиграет, тот и будет этим заниматься. Выиграла компания, одним из учредителей которой был я. Общим собранием меня избрали ее президентом. Все.

Козихинский? Девять лет мы пробивали возможность наше аварийное здание наконец сломать, чтобы построить новое. Я переселял людей из комнаты в комнату, потому что с каждым днем все опаснее и опаснее было в этих комнатах пребывать. Есть документы, фотографии, в каком состоянии находился наш дом. Кроме того, это никакое не историческое здание. Оно старое, но исторической ценности никогда не представляло. Повторяю, девять лет мы собирали документы, и только благодаря «пристрастному» ко мне отношению супруги Лужкова мы не могли начать работу, потому что нам все время присылали новые и новые поправки. А вокруг нас, между тем, вовсю кипела работа: строились новые дома, вбивались в землю сваи, рычали бетономешалки. Но мы терпели, потому что понимали: люди строятся. Возникает вопрос: «Почему же тогда, когда все это начиналось, ни у одной суки не возникло мысли начать борьбу «за облик Москвы»? И только тогда, когда мы, собрав все документы, все сделав по закону, стали работать, начался этот истерический лживый вой. Но неужели Вы думаете, что если хоть что-то в наших документах было бы нечисто, при той энергии, с которой нас пытались мочить, эта стройка не была бы остановлена? Но придраться ни к чему нельзя. Мы делали все по закону, соблюдая все технические нормы под надзором профессиональных строителей.

«Мигалка»? Ну что «мигалка» – я, что ли, сам ее себе повесил? Вот снял я ее сам. Снял, когда понял, что не могу возглавлять Общественный совет Министерства обороны, не будучи согласным с тем, какая политика этим министерством ведется… Это заставило меня уйти с поста, написать письмо и сдать «мигалку» и удостоверение. Как же это было оценено моими «критиками»? Всеобщее ликование: у Михалкова наконец отняли «мигалку»! Друзья, искренне скажу: я был бы бесконечно счастлив и был бы готов каждый день читать про себя гадости, если бы вопрос, есть у Михалкова «мигалка» или нет, действительно стал главной проблемой русского народа. Не хочу ставить моих оппонентов в неловкое положение, поэтому не буду спрашивать, насколько лучше стало на дорогах без «мигалки» Михалкова… (II, 69)

ОБЩЕСТВО

(1998)

Многое в сегодняшнем обществе напоминает поведение запойного алкаша, который косеет уже от вида бутылки с бормотухой. Люди опьянены ощущением безнаказанности, вседозволенности, когда в кайф написать мерзость о президенте, публично нахамить ему и не получить сдачи.

Но ты же, мразь, выбирал этого главу государства, не хотел другого! Что ж теперь его дерьмом обливать?

Конечно, проще стоять в стороне и грязью кидаться, чем вместе искать выход из болота. Наше общество, увы, тяжело болеет, принцип «чем хуже, тем лучше» становится нормой. В людях словно что-то надломилось, они не выдерживают долговременных нагрузок.

Яркий пример: русский мужик не в состоянии выпить два стакана водки, чтобы потом не нести ахинею и не падать облеванным в умывальник!

Где это видано? (I, 71)

Общественная палата

(2005)

Мы всегда оказываемся в ситуации, когда-то сформулированной Виктором Степановичем Черномырдиным: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

То есть у нас может появиться новая организация, которая имеет перед собой очень благородные цели, но, постепенно внедряясь и общаясь с другими организациями, официальными, бюрократическими и так далее, она может в результате стать придатком какого-то бесформенного целого, которое в общем даже и не целое, а разрозненные части отдельных элементов. (VIII, 2)

ОДЕССА

(2011)

Я хочу снимать кино в Одессе…

Моим первым фильмом был «Свой среди чужих, чужой среди своих», а вторым – «Раба любви», которую я снимал здесь. И на этих двух крыльях я начал свой путь в кинематографе.

Одесса – потрясающий город с потрясающими людьми. Наверное, жить здесь труднее, чем приехать на несколько дней, потому что тебе показывают лучшее, и ты напитываешься впечатлениями, а люди, которые здесь живут, знают проблемы, и то, и се, и пятое, и десятое… Есть такой анекдот: умер человек и стал думать, куда ему деваться, в ад или в рай, ему сказали: «Ну посмотри там-сям». Он наведался в ад, а там все нормально – деньги есть, тусовки, наливают. Он выбрал ад. И его сразу в котел, смолу заливают. А он говорит: «Минуточку, вы что делаете?», а ему отвечают: «Не путайте туризм с эмиграцией…»

Я понимаю, что есть проблемы, но этот город как был, так и остается для меня звездой среди городов, он абсолютно уникален.(XV, 59)

ОДИНОЧЕСТВО

(1987)

Интервьюер: Вы считаете, что каждый творческий человек обречен на одиночество?

Да. Но это одиночество особого рода.

Если одиночество для старика или пожилой женщины страшно, то одиночество для художника в какой-то момент желательно для того, чтобы разобраться в себе и сочетать это с тем, что происходит вокруг, оно становится импульсом, моментом концентрации.

И самое главное, художник в одиночестве не одинок – с ним его герои, его фантазии, его память, его мечта, все вместе и есть счастье творчества…

И не надо путать понятие «одиночество» с понятием «скука». Скука – это бедность, духовная нищета; одиночество… это богатство… (I, 25)

(2005)

Интервьюер: Большой художник одинок?

Одинок.

Значит, Вы не только счастливый человек, но и человек одинокий?

Глупо было бы патетически так о себе говорить. Но это так. Когда ты отвечаешь за все, тебе не на кого сослаться и от твоего решения все зависит – это ведет к одиночеству.

Часто же говорят: «Плохой фильм снял режиссер Михалков», но «Хороший фильм сняла команда под руководством министра кинематографии». (1, 121)

(2006)

Вопрос: Одиночество легко переносите?

Одиночество – нормальное состояние человека, который занят попытками разобраться с самим собой, а через это разговаривать с людьми…

Последнее время я много бывал один на природе. Верхом много ездил. Уезжал надолго в поля, в леса у себя в хозяйстве. И открыл очень интересную вещь: одиночество перед лицом природы так выпукло тебе демонстрирует твои несовершенства, что ощущение стыда приходит за себя самого. Этого не бывает среди людей. С людьми ты защищаешься. Всегда есть кто-то, кто хочет тебя упрекнуть несправедливо, поэтому ты постоянно в броне. А когда один, тут-то и понимаешь, до какой степени ты несовершенен.

Меня это открытие удивило, огорчило и обрадовало одновременно… (I, 124)

ОЛИГАРХИ

(2001)

К сожалению, олигархическая психология еще достаточно все-таки примитивная.

Есть люди, которым деньги достались благодаря их хитроумию, интеллектуальным способностям; есть те, которые оказались неожиданно около скважины или россыпи чего бы то ни было или газовой трубы.

И тут мы вновь наталкиваемся на проблему культуры, ибо и власть, и сила, и богатство без культуры приводят к тому, что мы получили.

Логика такова: я могу потратить в свое удовольствие миллион долларов, и не будет жалко. Я могу потратить десять миллионов на дело, которое принесет мне двадцать миллионов, но потратить сто тысяч просто так, ради какого-то эксперимента, или на благотворительность (столь распространенную когда-то в России) – это мне «не по карману».

Понять этих людей можно, потому что они сплошь и рядом видят вокруг себя людей с такой же психологией.

Я точно знаю, что денег никогда не бывает много, потому что вместе с приходом денег меняются претензии, возникают амбиции, приходят желания. Часто «эти» запросы превышают интеллектуальный уровень того, у кого они возникают… (II, 36)

ОЛИМПИЙЦЫ

(2010)

Интервьюер: Нашу олимпийскую сборную и Патриарх благословлял, и даже олимпийского чебурашку освятили, но в Ванкувере мы провалились…

Мне часто снится кошмар, что я стою у доски в школе на уроке математики и не понимаю, что на этой доске написано, а за моей спиной мои одноклассники уже все перьями скрипят.

Это отчаянье, которое я помню и которое я испытал, почему оно не посещает в Олимпийском комитете тех людей, которые берутся не за свое дело?!

С другой стороны, наш триумф на Паралимпийских играх – это же не случайность…

Ну конечно! Есть чемпионы мира по бегу, а есть чемпионы мира по бегу в мешках! Нам все время нужно преодоление чего-то, мы не можем просто надеть офигенные кроссовки и пробежать.

Ты можешь представить себе жизнь инвалида в России, где нет этих самых пандусов? Ему каждую секунду нужно доказывать себе, что он – человек. Не общество ему говорит об этом, как в цивилизованном мире. (II, 64)

ОПЕЛЬЯНЦ ВЛАД

(2009)

Вопрос: Как Вам показался Влад Опельянц в работе? Не подвел со своей камерой?

Влад Опельянц – очень талантливый художник, и, думаю, на «Утомленных солнцем – 2» он здорово творчески вырос.

А кроме того, он очень порядочный человек и, что немаловажно, умеет «держать удар».

Я это ценю. (XV, 41)

ОППОЗИЦИЯ

(2005)

Мы все время находимся в борьбе, в оппозиции. Конечно, художник должен бороться, но когда есть с чем. Наша пресса писала, что я на Каннский фестиваль на яхте приехал. Бред! Врущий рассчитывает, что я среагирую на его вранье. Эсминец у меня или аэростат – пусть говорят что угодно. В голову не приходит людям, что, может быть, я просто человек приличный.

Мы научились подходить друг к другу с точки зрения отрицания, обвинения. (I, 118)

(2012)

Интервьюер: Координационный совет российской оппозиции 24 ноября собрался на второе заседание и назначил очередную массовую акцию протеста в Москве – «Марш свободы» – на 15 декабря.

Если бы деятельность оппозиции была по-настоящему серьезна, они не просто бы захотели власти и фигурирования, но и реально предложили бы программу, которая поможет к лучшему изменить страну.

Столыпин говорил: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Если перефразировать, то получится, что великие потрясения нужны тем, кому есть куда уехать, а великая Россия нужна тем, кто хочет здесь жить.

Вот были выборы в Координационный совет. Шестьдесят тысяч человек – это много для Финляндии. Но для России шестьдесят тысяч проголосовавших – это, ну например, стадион. Вот стадион людей и выбирал Навального. Знаете – это такой театр для себя любимого. Человек, который работает в морге, он абсолютно убежден, что кругом трупы. Поэтому когда он выходит на улицу, он изумляется: «А что, и живые люди остались?»

То же самое и здесь.

Я просто думаю, что ко всему надо относиться серьезно. К съемкам, к отношениям, к жизни, к питанию, к лечению, к учебе, к работе. Если пропустить мгновение точки невозврата, то последствия могут быть непрогнозируемы. Мало того, я совершенно убежден, что безвластие в России страшнее любой самой жестокой власти, потому что такая огромная страна… Мы это видим по тому, что произошло в Гражданскую войну. Это уму непостижимо, что делали люди со своими собственными собратьями. Представить себе невозможно, что это делают не фашисты, не враги внешние, а сограждане внутри страны.

Это ужасающе!

Я, честно скажу, этого боюсь. Поэтому считаю, что внимание к этому должно быть очень пристальным. (XV, 73)

ОППОНЕНТЫ

(2010)

Есть оппоненты и оппоненты.

Глупо мне оппонировать человеку, который пишет, что Михалков не любит людей, не любит русских солдат, поэтому всех перемесил, правда, любит своих детей, поэтому они остались в фильме живы. Оппонировать человеку, который не видел картину или не хотел ее видеть, бессмысленно.

Другое дело – разговаривать с человеком, который заинтересован тебя убедить или понять что-то. Тогда мне интересно с ним, я сам нахожу какие-то ответы на вопросы, о которых даже не думал. То есть я должен для себя и для него объяснить какие-то вещи, которые подсознательно во мне сидели, но я их не формулировал… (I, 146)

ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ

(2008)

На мой взгляд, сейчас наступает время определенности. Пора договаривать все до конца. Пора озвучить то, что в последние годы произносить вслух было не принято.

Вот картина архимандрита Тихона «Византийский урок» – пример, как можно сказать все до конца. Мюнхенская речь президента – пример.

Интервьюер: Да и речь на последнем Госсовете.

Конечно. Только проговаривая определенные вещи, формулируя их, мы сможем наконец понять, кто мы такие.

Не приведет ли наша определенность к жесткой конфронтации с Западом, к новой серии «холодной войны»?

Конфронтация возникает тогда, когда люди врут. Выдают одно за другое, надеясь, что их партнер или собеседник настолько глуп и необразован, что проглотит эту ложь и не подавится. Опять-таки, возвращась к фильму отца Тихона – там ясно показано, что менторское, уничижительное отношение Запада к Востоку превалирует еще со времен Византийской империи… (I, 129)

ОРГАНИЧНОСТЬ

(2004)

Вообще, российское общество, Россия всегда славились и отличались своей органичностью.

Как только разрушилась эта органичность, то возникли и девушки в мини-кокошниках; псевдоказаки с самодельными хоругвями и вермишелью в бороде, с чужими орденами; князья, неизвестно откуда взявшиеся, с визитными карточками, новые дворяне и так далее.

Сила казачества, как и общества русского, заключалась в своей органичности. Папаха, кинжал, шашка, само седло – это же не просто так, это не декоративный орнамент…

Как только советская власть решила привести все к общему знаменателю – атеизм как основа веры, построение социализма в отдельно взятой стране как основа идеологии, коллективизация как основа жизни – то возникло то самое начало эрозии, которое привело к удивительному уродству.

Если вы посмотрите на лица советских людей на досках почета (я много проехал по стране и много видел досок почета в городах, селах, деревнях) и на лица каторжников в дореволюционных альбомах, то вы увидите, в чем разница. (Они не отличаются антропологически, хотя можно и так подумать.) Просто в одних глазах есть свет, а в других нет. В них есть сила, есть воля, есть страх, есть добропорядочность, есть все, кроме света, кроме органичного ощущения своей внутренней жизни и общей жизни своей страны.

И как ни пытались большевики создать эту общую массу жизни, этот вал счастья вместе с парадами, выставками и «новыми народными праздниками» – это все равно была только та же самая «вермишель в бороде».

Это был орнамент без внутренней, невидимой, неразделимой связи жизни русского человека, без которой никогда не будет в России ни мира, ни покоя, ни благоденствия. (XVI, 2)

ОРДЕНА

(1992)

Интервьюер: Орден Почетного легиона не самый распространенный в нашей стране. Это редкое событие. Раскройте тайну – почему, за что?

Решение принимал не я, но в факсе значилось: «Кавалер ордена искусств и литературы… Одна из основных наград Французской Республики… Этим орденом отмечаются заслуги людей, отличившихся своими творениями в области искусства и литературы и внесших значительный вклад в искусство мира…»

Награда приурочена к выходу «Урги» на мировой экран. Я совсем не ждал этого, поэтому особенно приятно…

А российские награды есть?

Есть. Орден Трудового Красного Знамени.

За что?

Не знаю. Очередь, верно, подошла… (I, 45)

«ОСКАР» (1995)

Это не должно считаться только нашей личной победой. Это очень важное событие для национального кинематографа. Мне думается, что здесь самым главным является забрезжившая надежда на возвращение некоего достоинства нашего кинематографа и нас самих.

Я вам откровенно скажу, что за многие годы моих взаимоотношений с прессой в первый раз я ощутил по ее реакции четко выраженное желание быть и считать себя частью чего-то важного и великого, требующего самоуважения и чувства собственного достоинства.

Мы никогда ничего не сможем сделать, если мы будем продолжать считать чужие поражения собственными победами. Мы будем всего лишь искать некий фон, на котором мы будем более или менее прилично выглядеть в собственных глазах.

Вот есть два понятия: быть лучше и быть лучше других.

Быть лучше – это просто быть лучше, перед Богом. Быть лучше других – это значит постоянно озираться и искать тех, кто хуже тебя. И в этом случае идет постоянное снижение уровня… потому что он украл сто тысяч, а ты всего десять, он убил пять человек, а ты всего трех и так далее.

И вот в первый раз я ощутил, говоря про «Оскара», что это наш «Оскар». Понятие «наш» – очень важное понятие. Я не говорю о политическом значении этого слова, которое приобрело оно в последнее время, я говорю о том значении, которое объединяет нас всех в нашей общей победе.

Я сам не предполагал, что такое может быть. Когда американский конгрессмен в аэропорту, холодея и трясясь, попросил у меня «Оскара» в руки подержать, то это производит впечатление…

Это действительно первый российский «Оскар».

Я должен вам сказать, что условия, в которых делалась эта картина, несколько отличались от условий, в которых делались в нашей стране картины, получившие «Оскара», будь то – «Война и мир», или «Москва слезам не верит», или «Дерсу Узала».

Я, конечно же, ни в малейшей мере не могу и не хочу принизить заслуги и мощь художников, которые сняли эти картины, но согласитесь, тогда за их спиной стояло целое Государство.

За нашей же спиной стояло только Госкино, которое не могло решить многих и многих проблем, вставших перед нами… (XII, 2)

(2005)

Интервьюер: Вы были последним российским режиссером, получившим «Оскара» за «Утомленных солнцем». Потом Павлу Чухраю удалось с «Вором» войти в шестерку номинантов. И все! Почему в последнее время мы пролетаем мимо «Оскара»? Чего нам не хватает, чтобы выигрывать у испанцев, французов, индийцев, хорватов?

Дело не в том, чего не хватает нашим фильмам. Им всего хватает!

Просто существует политическая конъюнктура. Если в Югославии идет война, то победят хорватские картины. Так что не стоит искать причины в слабостях нашего кино.

Я считаю, что любая из наших картин <номинированных в этом году на «Золотого Орла»> могла бы с полным правом претендовать на эту премию. (I, 114)

(2008)

Интервьюер: Михалков знал, что не получит второго «Оскара». Во всяком случае в этом году. На вопрос: «А зачем Вы тогда летите в Лос-Анджелес?» отвечал:

Надо приехать – и достойно не получить. Не прятаться, прикрывая трусость напускным равнодушием или даже презрением: плевать, дадут – не дадут… Мне не плевать. Но я так много получил от этой картины < «12» >, включая саму картину, что номинации в пятерку вполне достаточно.

А как насчет вашего влияния на российский «оскаровский» комитет и даже на заокеанскую академию?

А как насчет того, что я позавчера на Красной площади перед Мавзолеем изнасиловал двухлетнего бычка?

Почему бычка?

А почему нет? Сочинять так сочинять.

Я и помыслить не мог, что мы попадем в «оскаровскую» номинацию. Я вообще не думал, что там досмотрят картину до конца. Зная своих американских коллег, зная, как они не любят смотреть иностранное кино, да еще разговорное, да еще с субтитрами, у меня не было никаких иллюзий на сей счет. У нас даже дистрибьютора не было, мы послали фильм в Америку, как мой прадедушка Василий Иванович Суриков послал когда-то свой рисунок из Красноярска в Академию художеств. Это сейчас появилась Sony Classics. Что касается российского комитета, люди, которые говорят о моем «влиянии», могут доказать, что я кому-то звонил, кого-то о чем-то просил? А теперь у меня к ним встречный вопрос: а вы что предлагали выдвинуть от России?

Да ничего.

А в смысле – лучше ничего, чем Михалкова. Ну тогда о чем мне с ними разговаривать? Хотя я бы, конечно, с радостью подтвердил все эти слухи, чтобы заткнуть рты: «Ребята, вы имейте в виду… Видите, какие у меня длинные руки? Так что вы уж сидите тихонечко…» Но меня последние пятнадцать лет лупят наотмашь, только ленивый меня не оплевывает, и я никому никогда не отвечал.

Вот сейчас отвечаю – в первый и последний раз. (I, 129)

(2010)

Ведущий: Объясняя причины того, что российские режиссеры давно не номинировались на «Оскар», Вы сказали, что просто существует политическая конъюнктура: если в Югославии идет война, то победят хорватские картины. С каким политическим событием в таком случае совпал выход вашей картины «Утомленные солнцем»?

Вы знаете, я все-таки тешу себя надеждой, что не только это решает вопрос. Но такой взгляд на события тех времен достаточно, на мой взгляд, необычный. Потому что эта картина не против чего-то, эта картина о том, что невиноватых в этой истории нет. И те люди, которым было по двадцать, по восемнадцать лет, в дни репрессий все равно целовались, рожали детей, и слушали музыку, и танцевали, и не все время думали о том, чем занимается Иосиф Виссарионович в Кремле.

Это есть жизнь.

Мне кажется, что в данном случае людей привлек этот взгляд на это время, с одной стороны. А с другой стороны, мне думается, что все-таки такой актер, как Меньшиков, плюс умноженный на маленькую девочку, Ингеборга и так далее, это достаточно серьезный коллектив для того, чтобы к ним отнестись серьезно. (V, 24)

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

(1992)

Сложилась совершенно парадоксальная ситуация: люди оказались не готовы к тому, чтобы самим отвечать за себя. В то время как состояние жизни совершенно однозначно призывает людей брать и заниматься делом и отвечать за себя…

Тут выяснилось, что наиболее готовыми воспринимать все то новое, что приносит новое время, оказались те, кто занимался теневой экономикой, воровством, спекуляцией. У них есть навык, как это делать, с кем разговаривать, к кому пойти. Другое дело, что навык этот порочный и порок не исчезает, потому что нет законов, регулирующих новые отношения.

Разумеется, неготовность отвечать за себя – скорее не вина людей, а беда. Есть работники, которые хотели бы, да не знают, как взяться. Дар предпринимательства – не у всех. И организаторский талант – не всем дан. Не каждый актер может стать режиссером не только потому, что это разные, хотя и близкие профессии, но и потому, что режиссер – организующее начало.

А люди, лишенные десятилетиями возможности организовать даже жизнь своей семьи (достойно и честно заработать на свою семью), униженные в своем праве быть уважаемым семьей и самим собой, откуда им сразу обнаружить в себе дар предпринимательства?

Смею надеяться (повторюсь), что принадлежу к тем деятелям культуры, которые стараются продолжать делать дело.

Но просто «продолжать» – сегодня мало. Сегодня вся ситуация требует отвечать не только за себя, но и за дело, которым ты занят, и это самое главное. (II, 25)

(2004)

Интервьюер: Я хотел спросить Вас о том, о чем мы сейчас редко говорим: о теме ответственности. Ответственность художника, ученого, интеллигента, может быть, даже гражданина. На чем основана вообще ответственность?

Я думаю, что понятие ответственности художника перед обществом потеряло свой смысл именно потому, что огромное количество людей не вкладывало в эти слова ничего от своей собственной души. Это была идеологическая установка, и ответственность перед обществом – это значило быть верным той политической системе, в которой ты живешь. Вот и все.

С другой стороны, если взять, скажем, XIX век, конец XIX века, взять хотя бы просто размышления, даже не произведения, а размышления Достоевского о происходящем вокруг или записные книжки и письма Чехова о том, что происходит вокруг него, они сразу же выдавали нам в этих людях огромную страстную заинтересованность не только в своей личной жизни… (V, 18)

ОТЕЧЕСТВО

(1990)

Я никогда и ни за что не хотел бы покинуть мое Отечество. Это моя Родина, это моя энергия, моя память и мои корни…

Не может настоящий русский художник побороть свои корни, где бы он ни находился. (I, 33)

ОТДЫХ

(2002)

Вопрос: Как Вы отдыхаете?

Кажется, у Юрия Полякова была замечательная строка: «Моя жена отдыхает в основном по хозяйству».

А что такое вообще отдых?

Если ты работаешь от восьми до шести, вечером отдыхаешь. А когда занят картиной или какими-то мыслями, то ты засыпаешь с ними, просыпаешься с ними.

Тут отдыха нет.

Отдых для меня – это смена занятий. Я много занимаюсь спортом. Лучшее, что я придумал в кино, я придумал на бегу, на длинных дистанциях.

Охота. Очень люблю, до дрожи, до зуда. Я как охотничья собака, когда знаю, что на охоту, начинаю хвостом вилять… (V, 11)

ОТРЕЧЕНИЕ

(2010)

Надо понимать, что такое отречение. Это очень серьезно. Когда люди крестятся, они отрекаются от беса, от греха. Отречение как понятие заряжено огромной энергией. Отречение – новый рубеж, переход за грань: все, я отрекся! За это нужно отвечать, просто так нельзя сказать слова отречения. Ведь отрекаются от того, что было так или иначе введено Божьей волей в них.

А мы не придаем значения словам! Пускаем их просто так, в воздух, и теряем их смысл. Мы даже не понимаем, что можно так сказать и так сформулировать, что по большому счету никогда этот человек, это сказавший, не имеет права протянуть тебе руку. И не надо оправдываться тем, что было произнесено в ссоре, в горячке. Есть такие слова, которые даже в ссоре и в горячке произносить нельзя. (I, 145)

ОТТОРЖЕНИЕ

(2008)

Интервьюер: С чем, на ваш взгляд, связано то отторжение, которое Вы вызываете у многих людей, в частности у критиков?

С завистью.

Зависть – мать злобы и ненависти. Вполне естественно, когда больные люди завидуют здоровым.

Ну почему же? Бывают больные, которые по степени великодушия и благородства дадут фору любому здоровяку.

Конечно.

Но я говорю сейчас о правиле, а не о замечательных исключениях из него. На самом деле великое счастье, что эти люди меня не любят. В противном случае пришлось бы уходить из профессии. Полюбили – значит, я такой же, как они, значит, и я заболел. А их ненависть – это лакмус для меня. Маяк, подтверждающий, что я иду правильной дорогой. Поэтому делайте, что хотите, пишите про меня, что хотите, но только не смейте меня хвалить.

Ведь это не сегодня все началось. Ты видела книгу «Ошибки „Сибирского цирюльника”»? Ну что ты! Издана в Швеции. Вот такой том. Сколько пуговиц на мундирах, это не так, то не эдак… В 1999 году. В стране, где на тот момент кино просто отсутствует как вид искусства. Крупная газета, подводя итоги года, позволила себе сказать, что «Сибирский цирюльник» – самый большой экономический провал: «Никита Сергеевич за время простоя потерял нюх и коммерческую хватку…» Это пишется про картину, которая собрала два миллиона шестьсот тысяч долларов при прокате в тридцати шести кинотеатрах, существовавших тогда на всю страну. А сколько бы мы собрали в трехстах кинотеатрах, если бы «Цирюльник» вышел в стране с нормальным кинопрокатом? Но об этом не пишется…

Как бороться с завистью? Рецепт от Михалкова.

Суди о своей жизни по тем, кто живет хуже тебя, а не по тем, кто живет лучше.

Это с собственной завистью так бороться хорошо. А с чужой?

Надо просто пожалеть. Молиться за них, и все. (I, 129)

(2009)

Интервьюер: С чем связано отторжение, которое Вы вызываете у многих, в частности у коллег? Почем у Вас столько врагов?

Я же сказал: мое имя переводится как бесогон…

Отторжение может быть, если сделал кому-то что-то плохое: отнял, оскорбил, унизил. А когда говорят: «Вот ненавижу, и все!» – это все-таки несерьезно. Тут-то как раз и проявляются искушение, зависть, бесы. Любовь объяснять не надо: пришлись мне по сердцу какие-то люди, и точка, а вот за что не люблю человека, растолковать обязан. Там же аргументов нет – барин! Хотя легко додумать, как бы они это сформулировали…

У него – все, а у меня – нет, почему?

Вот-вот, вдобавок и рост сто восемьдесят семь сантиметров, и зубы свои – да много чего можно поставить лыком в строку. Детство хорошее, родословная…

И вообще, как-то на редкость удачно все складывается…

Это, поверьте, видимость только такая, будто все сложилось само, она очень обманчива. За результатом огромный реальный труд, поэтому на недругов и так далее я просто махнул рукой… Поначалу, не скрою, испытывал желание объясняться, хватать за грудки: за что, почему? А потом понял, что тратить на это силы и время бессмысленно. Собственно, и задача таких людей – спровоцировать…

Вывести из себя…

Чтобы ты выяснял с ними отношения и выходил из равновесия, и, осознав это, я сделал определенные выводы. Согласитесь, когда существует такого рода ненависть, она же должна иметь объяснение какое-то, да? Можно обвинить, допустим, он вор, обобрал меня или, к примеру, Союз кинематографистов, но я в ответ не смолчу. «Все это ложь, – скажу, – что вы и сами знаете, а вот почему не признаете, допустим, что более шестисот тысяч долларов собственных денег я потратил на помощь людям, у которых проблемы?»

Престарелым актерам?

Да, старикам, больным, инвалидам. Отвечают: «Нескромно». «Ах вы, мать вашу! – думаю. – Ишь, скромники-то какие! У вас клубы свои, рестораны – что вы сами-то ни копейки не дали?» Ну а когда вразумительного ответа нет, как правило, возникает: «Вот не люблю, и все!»

Пушкин, правда, когда еще написал: «Хвалу и клевету приемли равнодушно…»

И не оспоривай глупца!

Поэтому я достаточно философски к подобным вещам отношусь. Конечно, неоправданные нападки из себя выводят, но я просто улыбаюсь печально, поскольку за реагированием на них нет никакой перспективы.

Ну и еще один важный момент… В конце концов, предназначенье, Богом данное, оно же предопределено, и я, например, его вижу в том, чтобы заниматься тем, чем занимаюсь, вот и судите по этому.

Не нравится? Сделайте лучше! (I, 137)

ОФИЦЕР

Русский офицер (2002)

Вера должна быть стержнем жизни русского офицера. Русский офицер – не обязательно с русской кровью. Я много раз рассказывал: когда александровские юнкера принимали присягу, то перед ними стояли представители их религиозных конфессий: перед кем-то мулла, перед кем-то пастор, перед кем-то православный батюшка. Юнкера, оставаясь в лоне своих религий, становились русскими офицерами.

Между прочим, у Николая II охрана была из черкесов. Их было довольно много. Но это были люди, которые присягали императору, стране, они присягали на верность Отечеству.

И пусть процесс становления современной России в таком духе не будет быстрым, главное, чтобы он был безостановочным.

Главное, чтобы он был! (II, 41)

ОХЛОБЫСТИН ИВАН

(2012)

Вопрос: Хотел узнать ваше мнение об Иване Охлобыстине как о человеке и общественном деятеле. Что Вы думаете о движении «аристократичный национал-патриотизм», который Иван Иванович сейчас продвигает?

Ну Иван Иванович, вообще, персонаж такой экзотический. Очень одаренный, противоречивый. Священник, который рекламирует мобильные телефоны. Казалось бы, наверное, можно было бы его осудить за это: как же так, батюшка, ты ведь исповедь принимал, ты причащал, и вдруг… Но Иван Охлобыстин как-то умудряется все это в себе органично соединять.

Он, конечно, личность очень серьезная. Он интересен. Он бесстрашен, с одной стороны, а с другой – он агрессивен. То, что в нем существует, и то, что он прошел через священническую школу, это придает особенный аромат всему тому, что он делает и кем он является. Интересно, что он не «отлучен», хотя лицедействует, что в общем-то, само по себе несовместимо с саном. Он очень русский персонаж, со всеми противоречиями, интересами, экспансивностью, и в то же время созерцательностью и так далее, и так далее…

К его «движениям» политическим я никак не отношусь, потому что думаю, что такая работа требует огромного рутинного действа, с утра до вечера. Строительство политическое или социальное – это прежде всего строительство. Актеру, человеку, который занимается лицедейством, который так или иначе исполняет разные роли, рядится в разных персонажей, очень трудно довести до конца такую политическую идею и создать политическую партию или движение. Может быть, у него получится, не знаю, очень человек одаренный и целенаправленный…

Но мне он интересен больше своей парадоксальной точкой зрения, взглядом. Мне не всегда нравится его агрессивность и пафос, но он человек, как мне кажется, совестливый, и сам борется с самим собой. А когда человек борется с самим собой, значит, в нем происходит какой-то процесс. А вот человек самодовольный и убежденный в том, что он истина в последней инстанции – не умен и ничего особого добиться не сможет, то есть он может быть на виду, на плаву (как это часто бывает сегодня), но вот глубинного, серьезного ничего за ним не стоит… А за Иваном Ивановичем Охлобыстиным стоит его борьба с окружающим миром, с самим собой, с противоречиями, которые в нем самом происходят. Он совершает поступок, по прошествии какого-то времени понимая, что этот поступок не совпадает с его глубинным человеческим настроем, и он признается в том, что он не прав.

Он живой, русский человек…

Думаю, что он не может быть понят нигде в другом месте, кроме России. Таких людей в мире боятся, сторонятся, называют «загадочной русской душой» и стараются закрыть перед ними двери. Но у него огромная страна, здесь, под ногами, так что у него есть поле для деятельности. (XV, 64)

ОХОТА

(1998)

Будет ли охотник лупить, как в тире, или станет бить только по той дичи, которую сможет взять? Добирает ли подранков и сколько усилий готов потратить, чтобы не дать даром погибнуть живому существу? Стреляет ли наугад? Или даже так: имеет ли в себе силы не стрелять?

Ситуаций – миллион.

Если разобраться, охота – это проявление наиболее диких, первобытных человеческих инстинктов.

Ты – зверь, и он – зверь. Кто кого? Тут и видно, насколько ты человек…

Меня научили этому Кирсанов, друг отца, и Петр Глебов, мой дядька. Это сложная наука, гораздо более сложная, чем кажется на первый взгляд.

Ненавижу охоту, которую окрестили в народе «пьянка в сапогах». Никто из моих друзей ни разу не напивался на охоте. Охота – великая вещь. Четыре часа погулял с ружьишком и получил заряд бодрости на всю неделю. Или сорок минут постоял вечером на тяге. Ждешь-ждешь, а никто не летит. Уходишь пустым, а чувство такое, будто бы добрую чарку выпил…

Главное не в стрельбе и не в трофеях. Чтобы нажать на спусковой крючок, большого ума не требуется. А ты попробуй рассчитать, чтобы подстреленная тобой птица не упала в протоку и ее не унесло водой. И дело не в сентиментальности или жалости, а в охотницкой и мужской этике.

И еще – ненавижу такую охоту, в которой нет труда охотника, когда тебя приводят на вышку, где кабан привязан загодя. Это уже не охота – убийство. (I, 75)

(1999)

Охотой я увлекаюсь давно – с двенадцати лет. Еще с отцом ходил.

Жалко ли мне зверюшек? Нет. Я же ем мясо.

Во время охоты у зверя всегда есть шанс спастись. Охотник может промахнуться, хищник может ранить или даже убить охотника…

Охота – занятие древнее и крайне осмысленное. У настоящих охотников есть кодекс чести: нельзя убивать самку и молодых животных. Кто знает, может, охота удовлетворяет какие-то инстинкты, идущие из глубины веков? Любой мужчина не свободен от них. Я предпочитаю реализовывать эти инстинкты в прямом виде… (III, 6)

(2000)

Недавно я был на сафари в Танзании.

Очень много разговаривал с охотниками. Все они уверены: кончится охота – кончится человечество. Было потрясающее погружение в жизнь, которая ни на какую другую не похожа.

Я сделал об этой охоте телепередачу. Опять же – хочется поделиться. Когда я выстрелил в баффало и он упал, я выстрелил еще раз, он лежит, я подхожу к нему, расстояние сокращается, я понимаю, что ружье надо дозарядить, и притом внимательно слежу за каждым его движением, оглядываюсь и говорю оператору, который все это снимает: «Возьми план покрупнее…» То есть испытываю огромный эмоциональный всплеск и в то же время точно знаю, где мне нужно встать и что нужно снимать. (И это, видимо, то самое актерское погружение в роль, о котором писал Михаил Чехов: если какая-то знаменитость гениально играет сцену истерики, но потом ее два часа отпаивают, это не актер, а просто больной человек.)

Я знал, как должен встать перед камерой, и все время держал расстояние между собой и баффало, потому что метров пятнадцать он преодолевает в один прыжок. И это был такой профессиональный кайф, подобно тому, какой испытываешь, когда абсолютно свободен в сцене и когда можешь уже все, что угодно.

На охоте все ощущения потрясающие.

Когда голодная львица, учуяв запах убитой антилопы, которая лежала у нас в открытой машине, пошла на нас (а она преодолевает сто метров в три прыжка), инструктор, с которым мы ездили, выстрелил в воздух. Львица даже не отпрыгнула, она просто с изумлением посмотрела: что это?

И мы дали по газам!

И это не просто хулиганский кайф, наступающий от повышенного выделения адреналина. Это все серьезно.

Три дня и три ночи охотились на леопарда.

Сначала забили антилопу, потом приготовили засидку, куда положили внутренности, чтобы они стали привадой, так как дают сильный запах, обложили приваду песком, чтобы понять, кто придет – большой или маленький леопард, один или два.

На вторую ночь леопард пришел, но лег не туда, куда бы нам хотелось, а рядом, в метре от нас. Он нас загнал, тем более что машина за нами вовремя не пришла.

И все было честно: не только мы охотились на леопарда, но и он на нас. (II, 34)

(2003)

Интервьюер: Ходит о Вас одна любопытная байка. Якобы Никита Михалков отправился с ружьем на белого медведя. Когда медведь подошел совсем близко к охотнику, ружье дало осечку. И в этот момент Вы подумали: «А ведь медведь не знает, что я – Никита Михалков…»

Нет, на белого медведя я никогда не ходил.

Но при похожих обстоятельствах такая мысль возникала. Просто в ней немного другой пафос. Я столкнулся с некой силой и вдруг понял, что с ней нельзя договориться. В той ситуации нельзя было сказать: «Постой секунду, давай поговорим и спокойно решим наш вопрос. Я известный артист, я «Оскар» получил…»

Знаете, это сильно отрезвляет… Природа, если относиться к ней внимательно, многому учит. (I, 95)

(2005)

Интервьюер: Охота – это для Вас серьезно. Да. Как только – так сразу и туда.

Охота – одна из немногих возможностей оторваться от всего этого. В году месяца два и даже побольше на охоте провожу. Трофеев много у Вас? Трофеев не считаю, плохая примета. Пишете там, на заимках? Когда как. В зависимости от ситуации. (II, 49)

(2008)

Интервьюер: Нравится ли Вам убивать? Имею в виду не ваших киноперсонажей, а вашу страсть к охоте. Мы много читали в газетах, как Вы охотились на диких гусей, приносили медведя в качестве трофея…

Знаете, когда говорят фразу: «Много читали в газетах», я Вам отвечу – а на заборе что написано?.. Поэтому для меня это не аргумент – «читали в газетах». Я сам с изумлением многое читаю в газетах.

Я не убиваю на охоте! Я добываю зверя! Не надо путать острое с белым… Охота – это громадная культура, это величайший пласт культуры.

Не называйте охотой «пьянку в сапогах» с людьми, которые ходят пьяные по лесу и стреляют в самок, им все равно, кого убить, для них это явление лишено внутренней ответственности. Да, это убийство. Настоящая охота – это один из мужских тестов. Дело не в том, чтобы храбро целиться и стрелять, дело в том, как ты относишься к собственному выстрелу, как ты относишься к тому зверю, которого выслеживаешь…

Я не могу принять вопрос: «Нравится ли Вам убивать?» Если бы я сказал, что нравится, то представлял бы медицинский интерес… Наверное, Вы так и напишете.

А Вы верхом охотитесь или пешком?

Вопрос очень правильный. Есть верховая охота с борзыми собаками, с гончими собаками…

У меня есть небольшой опыт охоты верхом, но, к сожалению, это забытая культура. Охочусь так и этак, но как правило – пешком. (XV, 38)

(2009)

Вопрос: Я знаю, что Вы охотитесь. У меня брат – охотник. Он все время ссылается на ваш авторитет, когда я ему говорю, не жалко ли ему животных. А он говорит, что он работает с людьми, которых хочется перестрелять. Так он лучше на охоте стресс снимет. А Вы охотой занимаетесь из каких соображений?

Гениально!

Честно скажу, когда в оптику смотришь, много там мелькает лиц. Хорошо, когда это оказывается кабан-секач. Это во-первых.

Во-вторых, я убежден, что если запретить охоту, то с мужчинами произойдет то, что произошло бы с женщинами, если бы закрыли магазины. Вы можете представить – все магазины закрыты?

Да ну!

И я не могу представить, чтобы мужчинам запретили охоту. Поэтому она должна быть просто культурной, в сроки, цивилизованной. И мужчины будут снимать свой стресс.

А трофеи Вы на стенках развешиваете? К моему брату домой страшно заходить – утки висят, лисы по углам.

Хуже было бы, если б у него там висели те, кого он хотел бы… Тогда бы Вам было еще страшнее. Так что пусть лучше утки висят.

У Вас какой самый большой трофей?

Мой самый большой трофей – это баффало 1275 килограммов весом.

Это бык такой?

Это не человек! Дикий бык африканский.

А еще они на охоте часто выпивают…

Да что Вы! Безобразие. Не может быть! Прямо на охоте?

Да.

Как вашего брата зовут?

Геннадий.

Гене большой привет от меня.

А Вы тоже употребляете на охоте?

Главное, чтобы он пил после охоты, а не до.

А каких марок одежду Вы предпочитаете носить?

Я ношу то, что удобно. И то, что можно снять, бросить и потом сразу надеть.

А автомобиль у Вас шикарный небось? Большой, блестящий?

Он грязный. Вообще когда отмоют, то блестящий. «Рендж Ровер», черный. (I, 136)

(2009)

Вопрос: Вы выпускаете охотничью одежду своей марки…

Откуда Вы знаете?!

Да, это очень хорошая одежда. Там очень удобный капюшон. Закрываешь его, но козырек – вот такой, прозрачный. Непромокаемые карманы для документов. Убежден, что он мог бы быть хорош и для спецназа.

Я на себе его попробовал, рекомендую от имени охотника! Сорок процентов успеха на охоте зависит от одежды. (I, 136)

(2009)

Охота – это гораздо больше, чем просто стрельба: надели сапоги, приехали, напились и давай шмалять…

Это сезонность, учет зверя, отстрел ровно такого числа особей, чтобы не нанести ущерба популяции. Надо следить, чтобы не вырубали глухариные тока, потому что они восстанавливаются сто лет. Надо засеивать болота и озера лесным канадским рисом, который становится подкормочной базой для водоплавающей дичи. Плюс взаимоотношения между людьми, техника… А все вместе называется «культура охоты». Когда глаза не больше, чем рот. И ты не выбиваешь все, что попадется под руку. Вот тогда это действительно огромное удовольствие – причем не только для тебя…

Но, видимо, еще и для кабана, недавно Вами добытого…

И для кабана в том числе. Пять лет назад он в этих местах был выбит полностью. А в этом сезоне мы можем без ущерба для поголовья взять до сорока кабанов.

То есть благодаря Михалкову лес буквально кишит кабанами. Но ведь это же опасно.

Если бы Михалков сам вывел неведомого доселе зверя – кабана – в лабораторных условиях, тогда он, конечно, был бы виноват в порождении такого монстра. Собаки Баскервилей нижегородских болот. Но поскольку кабан присутствует еще на картинах Босха… Кстати, этот зверь, если он не подранок, для человека не опасен. Он сам людей боится как огня.

А подранок, значит, опасен? Грамотный охотник постарается подранка не упустить и, откровенно выражаясь, добить?

Да.

Боюсь спрашивать, как поступают настоящие охотники с эмоциональными «подранками»? В Союзе кинематографистов осталось немало людей, затаивших на Вас обиду…

Вопрос неправомочный. Я ни на кого в Союзе не охотился. Более того – сам долгое время был объектом охоты. (I, 140)

Охотничьи угодья

(2009)

Интервьюер: Охота помогает расслабиться. У Вас, говорят, есть несколько угодий в разных концах России…

Угодий два: под Нижним Новгородом и под Вологдой, но я приезжаю туда не охотником, а хозяином.

В первом – все живое было выбито, больше четырех лет мы просто его восстанавливали, а вот второе – побогаче и больших вложений не требовало.

Мне почему-то кажется, что дело это довольно живое, ведь если к земле ты относишься по-человечески, и она тебе ответит добром. Не знаю, как у вас, но у нас с русской деревней беда – она разрушена. Сердце сжимается, когда видишь, как все умирает…

Как я свои угодья выбирал?

По красоте пейзажа и возможности его использовать – для меня это большая отдушина. Пока прибыли мои владения не приносят, но я убежден: если и есть богатство, инфляции неподвластное, – это земля. Рано или поздно все поймут, что дороже ее ничего нет, особенно если она родная. (I, 137)

ОШИБКИ

(2011)

Что касается моих ошибок? Я уповаю на то, что Бог прощает ошибки… Для меня освободиться от того, что меня гнетет, возможно только через исповедь и причастие. Тогда ты чувствуешь, что ты не один, а человек верующий не может быть один, даже если он в одиночестве…

А если ты освободился от тяжести греха через исповедь и причастие, значит, у тебя есть силы жить дальше. (VII, 5)

П

ПАМЯТНИКИ КУЛЬТУРЫ

(2005)

Когда мы говорим о памятниках культуры, мы не должны забывать о том, что такое наполнение этого памятника, откуда он появился, зачем он стоит, каким образом он построен. Поэтому, когда мы говорим об охране памятников, мы говорим и об охране нематериальных ценностей, которые, собственно, и есть безопасность страны, по большому счету. Просто безопасность.

Мы сегодня смотрели фольклорный ансамбль. Вы понимаете, ужас в том, что я себя чувствовал туристом. Мы себя чувствуем у себя на Родине туристами. И это ужасающее ощущение. Потому что они брошены, они существуют как секты. А это самое главное. Ведь это же целая огромнейшая культурная корневая система.

Кружева. Что такое кружева? Называется так: «Брякать между паром». Брякать между паром в Вологодской губернии – это они бьют коклюшками и брякают между паром, между зимним и весенним паром в зимние ночи. А эти старушки-то, кружевницы, ходят по лесу, бьют палкой по дереву и выбирают себе дерево в тональность, чтобы петь. Из этого рождается кружево, песня, музыка. Вот это все, вместе взятое, и есть основа. И если эта основа будет утеряна, если она будет существовать в качестве прикладного экзотического туристического центра, то это катастрофа.

Я не к тому говорю, чтобы все в лаптях ходили, в онучах, пели с балалайками… Я не это имею в виду. Я имею в виду охрану, глубинную охрану того, что мы называем национальным наследием. (IX, 2)

ПАМЯТЬ

Биологическая память (2005)

Биологическая память – инструмент, который режиссер дает зрителю, чтобы тот сам этим воспользовался во время просмотра картины.

Образ жары – это не обязательно расстегнутая рубашка, обмахивание газетой. Нужен образ, когда видишь и говоришь: точно, именно так и было со мной! Например: шоссе, над ним марево, черная машина с закрытыми окнами в ореоле дрожащего воздуха. И когда человек подносит руку к ручке машины и берет платок, чтобы взяться за нее и не обжечься, все понимают, что должно твориться в машине.

Это и есть включение биологической памяти… (XIII, 2)

ПАРАД (2011)

Мы не видим суворовцев и нахимовцев на Красной площади во время парадов. Казалось бы, мелочь. Нам объясняют это тем, что они могут простудиться, они будут отставать в учении своем…

Но это не мелочь, это подчеркивание (вольное или невольное) отсутствия будущего у офицерского корпуса России.

Казалось бы, прошли – не прошли, какое это имеет значение?

Огромное. Огромное!..

Потому что парад на Красной площади – это не шоу. Это демонстрация красоты, понятия о том, что такое армия, а армия для России – это не только средство защиты или нападения – это образ жизни, это образ мысли.

Демилитаризация обучения воинского – это демилитаризация армии. Нам говорят: мы заплатим деньги, и они будут воевать. Не будут воевать за деньги! Это противу русского характера. Русский человек любит деньги, но только за деньги он ничего делать не будет. Ему нужны любовь и уважение.

Почему немцы проиграли войну? Лучшая армия в мире. Потому что им показалось мало побеждать, они уже хотели и унизить, и этого не смог выдержать русский народ. Унижения он не выдерживает, и тогда он поднимается и ничто его не остановит.

Поэтому, когда мы говорим сегодня об этих, казалось бы, «деталях», то мне кажется (я говорю как гражданин, как человек, живущий здесь), мне кажется неправильно, ну неправильно, невозможно, чтобы Верховный главнокомандующий и министр обороны принимали парад сидя. Даже немощное Политбюро во главе с Леонидом Ильичом Брежневым, который через несколько дней умер, принимало парад стоя.

Стоя!

Потому что это есть уважение, отношение между государством и армией. Все остальное – производное от этого… (VIII, 4)

ПАРАТОВ

(1990)

Мне часто на встречах со зрителями задают один вопрос: как я отношусь к Паратову из «Бесприданницы».

Я отношусь положительно, имея в виду класс людей, которые сделали сами себя. Паратов и такие, как он, – двигатели русского общества.

Что мы знаем о русском купечестве?

В наше сознание годами вдалбливалось стереотипное представление о купечестве, как о темном, невежественном, злобном, как, впрочем, и о кулаке. А что такое кулак? Это крестьянин, который много трудится, а не держиморда какой-то. Бывали среди них, конечно, и такие, но как исключение.

Было в купечестве и то, что мы сегодня не имеем – национальная гордость за плоды своего труда, милосердие, меценатство. (I, 31)

(1991)

Интервьюер: Как Вы относитесь к роли Паратова?

В фильме я осознанно старался рассказать о роли купечества, не собираясь спорить с великим актером Кторовым, игравшим в старом фильме. Для меня очень важен один эпизод, который я просил не сокращать Рязанова: когда Паратов приезжает в городок и здоровается со всеми по имени, обнимает какого-то работягу на пирсе и так далее.

Важно, чтобы поняли: этот человек сам себя сделал! Он из этой гущи, а не из гущи… обкома партии! Крепка его связь с этими людьми, их знание, понимание. Мне важно было в этой роли оправдать, каким-то образом реабилитировать этот замечательнейший, мощнейший класс в России, который строил больницы, школы, дома призрения, церкви, давал пожертвования бедным.

Это люди, которые осознавали свои корни и будущее. (I, 36)

(1999)

Интервьюер: Много говорилось о том, что Вам по-человечески близок ваш Паратов из «Жестокого романса», что Вы играли самого себя. Это так?

Да, мы похожи. (II, 31)

(2009)

Вопрос: Когда мне было 18 лет, я смотрела фильм «Жестокий романс» и была в Вас влюблена. Насколько образ Сергея Сергеевича Паратова Вам близок?

Настолько, насколько Вы были в меня влюблены! (I, 136)

(2009)

Интервьюер: Знающие Вас люди сказали мне, что Вы несколько стесняетесь роли Паратова из «Жестокого романса». Верно?

Нет, я не стесняюсь роли Паратова. И даже с собой ее отчасти ассоциирую. Ничего плохого в этом нет. Другое дело, что некоторые видят в этой моей роли только «мохнатого шмеля» и заставляют меня петь эту песню.

Условно говоря, если бы возникла необходимость жить дальше не вашей нынешней жизнью, а жизнью кого-то из ваших киногероев, Паратова выбрали бы?

Наверное, это был бы собирательный образ. Соединение Кольки из «Я шагаю по Москве» с Николаем Устюжаниным из «Сибириады». В какой-то степени с Паратовым. Вот сейчас я сыграл Котова из «Утомленных солнцем»…

Не знаю!

Все эти роли очень сильно лично со мной связаны. Даже играя гротесковую роль в «Жмурках», я находил какие-то свои внутренние качества, которые так или иначе пересекались с экранным образом. Может, это были какие-то ранее полученные наблюдения из жизни, или это было то, что тихо жило во мне все время…

Но, безусловно, я не хотел бы отождествлять себя с персонажем из «Жмурок». (XV, 44)

ПАРОДИИ

(2008)

Интервьюер: Как Вы относитесь к пародиям на себя самого? В основном Галкин этим увлекается. Видели в его новогоднем шоу, как Михалков режиссирует зимнюю Олимпиаду в Сочи?

Нет. А что там было?

Очень смешно, по-моему. Например, Михалков упорно называет биатлонистов охотниками. «Выстрелил и стой на месте. Куда ты побежал? Ты же русский человек! Тебе собака все принесет…» Или конькобежцу: «Что ты согнулся в три погибели? Ты же русский человек! Распрямись!» – «Так ведь последним приду, Никита Сергеевич!» – «Ничего, я смонтирую – придешь первым…» Так, по вашему хохоту понятно, что к пародистам Вы лояльны.

Да, я вообще лояльный человек.

Я не знаю, кто и зачем про меня всякие ужасы сочиняет… Ты не представляешь, до какого абсурда иногда доходит.

Не для печати: тот же Галкин отказался участвовать в церемонии вручения «Золотого Орла». Что-то там у него не сложилось. Ну отказался и отказался. Так Алла Пугачева пришла к управделами президента Кожину и попросила: «Защитите Галкина! Михалков его теперь в порошок сотрет…»

Почему?! За что?! Что случилось?! Конечно, это некрасиво, он отказался за день до церемонии. Но у меня Меньшиков отказался участвовать в «12» за полтора дня до начала съемок.

Другой разговор, что, кто прав, кто виноват – Бог рассудит. Но чтобы я начинал гонения? Бред!

Потрясающая история. Почему же не для печати? Давайте ее оставим, пожалуйста!

Ну хорошо. (I, 129)

ПАРТИЯ

(2007)

Бог рассудил так, что я никогда не был членом партии. Мне не приходилось что-то сжигать перед телекамерами, доказывая свою приверженность…

А было время, когда тянули туда очень сильно. Молодежь особенно. Партком меня вызвал. Дали испытательный срок. И я левой рукой карандашом написал на себя донос. Что вот такой и такой недостоин. Потом часть вычеркнул. Решил, это будет слишком. Проходит две недели. Меня не зовут, проходит три – не зовут. Я прихожу, говорю: «Ну что?» – Мне отвечают: «Да ты, Никита, не беспокойся. Все нормально». В общем, не взяли.

И это не о том, что я какой-то герой. Что-то щелкнуло. Тем более что я никак не связывал свою карьеру с этим. (XI, 3)

(2011)

Интервьюер: Вы состояли когда-нибудь в какой-нибудь партии?

Нет, не состоял. Хотя это было непросто… Я и сейчас не являюсь членом никакой партии.

Разве Вы не в «Единой России»? Ведь все деятели искусств ей присягнули…

Это их проблемы…

Если я могу быть чем-то полезным обществу, то только тем, что я человек беспартийный и независимый. И могу любому говорить то, что считаю нужным сказать. (II, 69)

ПАТРИАРХ

Патриарх Алексий II

(2008)

Я не могу похвастаться тем, что был допущен туда, куда мог быть допущен человек близкий. Частная жизнь Патриарха была достаточно закрытой, как у истинно православного человека. Поэтому мои впечатления о нем ограничились нашими публичными встречами. У нас были дружеские, теплые отношения. С его стороны чувствовалась симпатия. А с моей… Ну как может относиться верующий православный человек к Патриарху Московскому и Всея Руси? Еще было ощущение, что с ним можно говорить на любые темы.

Возникали ситуации, когда мне необходимо было получить его благословение. В частности, когда я делал фильм «Паломничество в Вечный город. Елена и Константин», когда озвучивал фильм о нем «Лето Господне» из цикла «Земное и Небесное» и когда начинал сериал «Русские без России».

Однажды Патриарх попросил меня выступить посредником между ним и Владимиром Гусинским, когда на Пасху канал НТВ собирался показать картину Скорсезе «Последнее искушение Христа». Я взял на себя ответственность поговорить с Гусинским. И надо отдать ему должное, что он – человек циничный и неверующий, во всяком случае, не православный – с уважением отнесся к просьбе Святейшего и показ в этот день отменил.

Был случай, когда высокопоставленные чиновники попросили меня сопровождать их на трапезу к Патриарху, потому что они не знали, как следует себя вести. Я им все объяснил, но уже после третьей рюмки пошло: «А вот скажите, батюшка», «Как Вы, отец, думаете?» Я ожидал, что Патриарх сейчас ударит палкой по столу и скажет: «Что вы себе позволяете?!» Но он, напротив, был очень терпелив. Когда мы остались наедине, я перед ним извинился: «Ваше Святейшество, они люди невоцерковленные, пока многого не знают». Патриарх сказал: «Да разве это важно? От того, как меня назовут, у меня не убудет. Главное, чтобы они перестали быть просто "подсвечниками"».

Всегда нелегко занимать первое место, соединяя служение в храме со служением в миру. Вообще жить на сломе эпох, когда речь идет не о смене республиканцев на демократов, а о глобальном, историческом изменении государственного строя, гигантская ответственность и в то же время, я бы сказал, честь, Богом данная. Мне думается, что именно характер Святейшего в данной ситуации был абсолютно необходим и востребован. В дни путча 1991 года, в октябре 1993 года его спокойствие, внутреннее достоинство, несуетность, его сила духа и вера в то, что все должно закончиться в пользу России, сыграли очень важную роль.

Множество храмов и монастырей, открывшихся при Алексии II по всей России, – его безусловная заслуга. Я бы пожелал следующему Предстоятелю Русской Православной Церкви, чтобы соблазн уже сделанного не стал тормозом для дальнейшего продвижения. Но в то же время я пожелал бы ему не ускорять процесс насильственно, подождать, пока подрастут дети, которые сегодня приходят в храм и многого не понимают в тексте Божественной литургии. Но их осеняет та же благодать, которая осеняла Александра Невского и Дмитрия Донского… (XV, 39)

(2008)

Он вошел в историю как созидатель, строитель, миротворец. Так он вел себя и поступал в тяжелейшие дни переворота, так он вел себя во время кризисов, во время террористических и антитеррористических операций; и самое главное его значение – в соединении двух церквей. (V, 23)

(2008)

Вопрос: Согласны ли Вы с тем, что Патриарх Алексий II является самым лучшим претендентом на звание Имя России?

Понимаете, на старте проекта «Имя России» разговор шел не о тех, кто жив, а о тех, кто когда-то существовал.

Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II ушел от нас всего несколько дней назад. Наверное, может быть, через какое-то время, если будет такая же программа, он войдет в этот список и, возможно, победит. Потому что абсолютно беспрецедентно выросло количество монастырей с семнадцати до семисот! За каких-то семнадцать лет! Количество прихожан выросло в сотни раз. Храмы раньше исчислялись сотнями, стали исчисляться тысячами.

Он сделал гигантское дело, огромное дело! И конечно, венец его дел – это объединение Русской Зарубежной Церкви и Московского Патриархата. Поэтому, наверное, когда-нибудь Алексий II мог бы стать именем России… (XV, 40)

ПАТРИОТИЗМ

Истинный патриотизм

(1994)

Я патриот своей страны.

И считаю, что нам не нужно передирать американскую демократию или голландский капитализм.

Все равно не привьется.

Нам вообще не нужно придумывать ничего нового, нужно только отмыть старое… (I, 57)

(1998)

Чем отличается патриотизм от национализма?

Национализм – это когда в своем самоутверждении отжимаешься на ком-то другом и любишь свое за счет другого. Патриотизм – это когда свое любишь и не мешаешь другим любить свое.

У меня щи, а у вас чебуреки. А у вас что – маца? А у вас шашлык?

Расскажите, как вы его делаете… (I, 70)

(1999)

Да, я патриот, но не националист. Разница между этими понятиями принципиальная…

Когда я говорю, что люблю свою страну, то это означает, что принимаю ее такой, какая она есть. Да, я предпочел бы видеть Россию красивой, стройной, в ясном уме, но если этого нет, буду любить хромую, косую и пьяную…

Патриотом я готов считать любого человека, который понимает, чувствует и любит свою страну. А уж какая национальность стоит у него в паспорте…

Вспомните, сколько русских по происхождению принесли великое зло России… (III, 6)

(2001)

Под Вязьмой детишки организовали «Клуб русских единоборств». Это не карате, не кунг-фу, это нечто иное. Они не просто изучают приемы русской национальной борьбы, они вживаются в свою национальную традицию. Причем называют себя богатырями, обращаются друг к другу по имени-отчеству, а сами еще такие маленькие…

Мне кажется, очень важно поддержать именно это, то, что сегодня хотят унизить, походя осмеять, чему хотят придать придурковатый смысл, обвинив заодно в квасном патриотизме. Русская национальная традиция и традиционная культура не должны загоняться в заповедник, и их предназначение состоит вовсе не в том, чтобы регулярно служить подсобным материалом для сюжетов передач «Итого» или «Куклы».

Многие, я знаю, подумают: ну вот, опять он про лапти всерьез и все такое. Очередное «чересчур»…

Верно. Во всем необходимо чувство меры, все хорошо в свое время. Человеку, тем более художнику, прежде всего необходимы такт и вкус.

Согласен!

Но с двумя дополнениями: нужно, во-первых, любить свою Родину и почитать свое Отечество и, во-вторых, с уважением относиться к чужой Родине и чужому Отечеству… В этом и только в этом состоит истинный патриотизм.

А если исчезнет этот патриотизм, то утратится и культурный иммунитет. И мы из многонационального народа превратимся в население, страна наша без единого выстрела будет обращена в территорию. (II, 38)

(2002)

Мне думается, что сегодня наша задача – искать и находить основы патриотического начала и воспитания в объединительной идее любви, в создании образа того, что можно любить, будь то страна, герои на экране, герои в театре.

Нам всем это необходимо!

Я продолжаю настаивать на том, что, скажем, те герои, на которых воспитывались все мы с ранних лет: Илья Муромец, Конёк-Горбунок, Буратино, Чиполлино, стойкий оловянный солдатик и даже Иванушка-дурачок (притом обратите внимание, что я называю не только русский фольклор, но и сказки Андерсена и Родари), – они требуют нового своего рождения, своего, если хотите, возрождения.

Здесь лежит ключ к оздоровлению нации и сохранению здоровой психики наших детей. (IX, 1)

Ложный патриотизм (1995)

Духовно и душевно незрелые патриоты страшнее любых демократов. Многим из тех, кто вслух исповедует «русскую идею», хотел бы задать простой вопрос: «А вы «Отче наш» знаете наизусть? Или приходите в храм только постоять «подсвечником», как это народ называет? Путаете «конфессию» с «концессией», но готовы использовать православную церковь в своей предвыборной борьбе?»

Духовно не подготовленный патриотизм уродлив и сводится лишь к внешним атрибутам. Лампасы, нагайки – вот уже и возрождение казачества. «Князь» на визитке – дворянство, изволите видеть.

Это все не нутряное – ряженое. (II, 29)

(1996)

Оппозиция объявила патриотами всех недовольных.

А «недовольный» всегда всех слышнее, он всегда на виду. Сегодня в сознании народа необходимо развести понятия «патриот» и «недовольный», ибо если этого не сделать, то вновь для большинства людей патриотами будут считаться не те, кто искренне болеет за судьбу России, а лишь те, кто постоянно чем-то недоволен. (I, 67)

Патриотизм и шовинизм

(2001)

Слово «патриотизм», которое подверглось такому количеству унижений в последние годы, имеет реальное значение.

Чем отличается патриотизм от шовинизма?

Шовинизм – это когда я люблю себя за счет других. А патриотизм – когда я люблю свое и предлагаю это любить другим. Я готов любить и ваше, но я не хочу быть вами. И предлагаю вам не быть нами, а любить и уважать то, что являем собою мы.

Это принципиальный вопрос. (I, 83)

(2005)

Когда говорят, что я лучше тебя, потому что лучше, – это одно. А когда я говорю, что я люблю свое, и предлагаю тебе тоже его полюбить – это совсем иное.

Первое – шовинизм, второе – патриотизм. (I, 118)

ПАУЗА

(2007)

Паузы служат умножению энергии. И паузы обнажают пустоту.

Поэтому многие актеры любят в кадре прикуривать, что-то делать руками, много произносить пустых слов. Тем самым еще больше обнаруживая совершенную неподготовленность. Если пауза не выстроена, это дыра на экране, просто медленно играющий скучный артист…

Многие режиссеры сегодня гордятся: я снял так, что подлиннее, чем у Тарковского, получилось. Но все настолько статично. И их общий план такой общий и такой длинный, и там настолько ничего не происходит… А другой человек ничего не будет делать, но вы от него глаз не оторвете.

Но, главное, вы никогда не обманете качественного режиссера, как не обманете себя. (XIII, 3)

ПЕНИЕ

(2006)

Вопрос: Я слышал ваше исполнение песни с казачьим хором, и мне очень понравилось. У Вас не было желания еще что-то напеть?

Я не претендую на певческие лавры. У меня хватает ума.

Но есть несколько песен, которые я действительно очень люблю и ценю. Я думаю, что на диске Кубанского казачьего хора эта песня будет – мне предложили, чтобы я ее опять спел. (I, 123)

(2008)

Интервьюер: Вы два раза спели в кино – в «Я шагаю по Москве» и «Жестоком романсе», и оба раза получились мегахиты. Может, рискнуть в третий раз?

Меня мама учила – никогда не выгребать всего до конца, чтоб услышать, как скребок коснулся днища.

Но как раз про «спеть песню» – была идея. Чтоб композитор Игорь Матвиенко написал цикл на стихи казачьего поэта Николая Туроверова. Гениальный поэт! «Уходили мы из Крыма среди дыма и огня…» Одну песню мы уже спели с Николаем Расторгуевым, но надо – цикл.

Тогда еще спою! (I, 132)

(2009)

Вопрос: Вы любите насилие и блатные песни?

Я не люблю насилия блатными песнями. (XV, 41)

(2009)

Интервьюер: Вас часто после фильма «Жестокий романс» просили про мохнатого шмеля спеть…

Постоянно.

Вы не отказывали?

Иногда пою, иногда нет…

Помню, на какой-то корпоративной вечеринке в Питере была дама смешная. Все при ней: грудь, «судзуки», но она совершенно косая была – «хала» набок, очки набок… Подошла на ломающихся каблуках к нашему столу, оглядела всех, никого не узнав, и произнесла: «А вам сказали, что артист Михалков сейчас будет нам петь песню про пчел?»

С этого момента в компании у нас так и пошло: «песня про пчел…»

Я благодарен Вам за откровенность, но закончить хочется как-то оригинально. Может, хотя бы куплет «песни про пчел»?

Нет, петь не буду. Где-нибудь в ресторане спою – приходите.

Для этого надо «халу» иметь, «судзуки»…

Конечно, а здесь пусть вам Киркоров поет – я сегодня и так за десятерых отдувался. (I, 137)

«ПЕРЕКЛИЧКА»

(2006)

Интервьюер: Есть у Вас одна роль, которую я считаю самой лучшей в вашей карьере. Но почему-то ни этого фильма никогда не показывают, ни Вы никогда не упоминаете о нем в своих интервью. Фильм называется «Перекличка».

Почему же, я упоминаю. Кстати, совсем недавно его показывали по одному из каналов.

Мои картины на ТВ – минимум четыре-пять раз в неделю, я даже не успеваю за этим следить.

Что-то я его не видел. Во всяком случае, фильм совершенно незаслуженно забыт.

Я совершенно с Вами согласен. Хорошая была картина, и я люблю эту роль, но не думаю, что она лучшая. Надеюсь, что у меня были роли, по крайней мере, по опыту и мастерству выше. Скажем, из моих любимых – «Сибириада». «Жестокий романс», конечно, яркая роль. Во всех отношениях там все совпало – замечательная команда такая была, что картина просто спелась. (I, 123)

«ПЕРЕКРЕСТОК»

(1992)

22 апреля из эфира Первого канала телерадиокомпании «Останкино» была изъята моя авторская передача «Перекресток»…

Это окончательно убедило меня в том, что методы «необольшевистского» насилия над свободой слова и индивидуальности мнения «живут и побеждают», о чем я и попытался сказать в передаче «Перекресток». (III, 6)

(1992)

В ночь с 29 на 30 апреля 1992 года Государственная телерадиокомпания «Останкино» экстренно показала выпуск программы «Телескоп», в которую незаконно были включены моя авторская передача «Перекресток», а также произвольно выбранные места из моей пресс-конференции, посвященной введению политической цензуры на Первом канале «Останкино» в эпоху демократии и гласности. Завершился специальный выпуск ночного «Телескопа» обсуждением моей передачи экспертами телерадиокомпании «Останкино», большую часть из которых я не имею чести знать.

Специальный выпуск «Телескопа», выпущенный в ночной эфир с поразительной для отечественного телевидения оперативностью, лишний раз подтвердил прозвучавшую на пресс-конференции убежденность в том, что реальной свободы слова и истинной индивидуальности мнений в средствах массовой информации, и в частности в «Останкино», нет.

Довольно смешно и обидно за телевидение было слушать тот детский лепет, который лился с экрана в попытке скрыть истинную причину запрещения выхода передачи «Перекресток» в широкий эфир. А причина эта, и я повторю еще раз, чисто политическая. Просто художник осмелился высказать свое мнение, не совпадающее с мнением просвещенной толпы. И последовал строгий окрик – «Не пущать!».

И самое поразительное, что это происходит почти в тот же день, когда президент с трибуны съезда на весь мир объявляет о гарантиях свободы слова в нашей стране. Следовательно, напрашивается один из двух выводов: либо нашего президента специально подставляют (в который уже раз), либо о нем не думают вовсе, заслоняясь от него административным эгоизмом. И то и другое аморально, тем более по отношению к главе страны, избранному народом.

Прозвучавшая в передаче «Перекресток» мысль о неизменности дьявольских методов оболванивания толпы, положенных в основу переворота 1917 года и сохранившихся до наших дней, оказалась нестерпимой для некоторых наших новых «демократических начальников», поменявших «шило коммунизма на мыло ложно понятой демократии». И они сделали все, чтобы лишить меня возможности общения с широкой зрительской аудиторией: это и незаконный показ передачи в неудобное (не для меня!) для зрителя время, это и нелепое, если не сказать больше, «обсуждение». Нелепое уже потому, что на мое предложение принять в нем участие мне ответили отказом: «мол, будет оно очень поздно – и художника не хотели бы беспокоить». Этот оглушающий своей «гуманностью» аргумент был мне высказан одним из руководителей телерадиокомпании «Останкино» г-ном Г.А. Шевелевым.

Во всем этом я усматриваю откровенную провокацию против меня как гражданина и художника. Руководство телерадиокомпании «Останкино» продемонстрировало явный административный испуг за своих очередных «политических начальников», за честь, весьма сомнительную, своего телевизионного мундира. Лично для меня очевидно, что из-за всей суетливой кутерьмы, возникшей вокруг передачи «Перекресток», выглядывают не просто уши, но и хвост и копыта старого знакомого – необольшевистского кувшинного рыла (по меткому приговору бессмертного Гоголя), готового вновь, как и раньше, мордовать отечественную культуру.

И, как знать, не является ли вся эта фарисейская кампания с запретами отблеском грядущих времен, когда новый Жданов будет наглядно учить композитора, как надо сочинять «настоящую» музыку.

Я понимаю, что удел любого художника – вести борьбу за свои права в одиночестве. И это справедливо, особенно для тех, кто не любит и не умеет «петь в хоре». Но тут все должны ясно понять и трезво оценить: если сегодня, крича о правовом государстве, так поступили с нами, завтра не пощадят никого.

После всего происшедшего я заявляю, что прерываю какие-либо отношения с телерадиокомпанией «Останкино» и требую возмещения за принесенный мне моральный и материальный ущерб в результате незаконного выпуска в эфир в ночь с 29 на 30 апреля 1992 года моей авторской программы «Перекресток». Незаконен он не только потому, что противоречит воле автора, но еще и потому, что по сей день со стороны телерадиокомпании «Останкино» договор о создании цикла передач «Перекресток» еще никем не подписан.

Я запрещаю в дальнейшем использовать в передачах телерадиокомпании «Останкино» какие-либо материалы с моим участием как режиссера, актера, автора и участника телепрограмм.

В случае нарушения телерадиокомпанией «Останкино» этих требований я буду вынужден отстаивать свои права на интеллектуальную собственность через суд. Я оставляю за собой право распространить мою авторскую программу «Перекресток» как на территории СНГ, так и за ее пределами через альтернативные информационные каналы, где отсутствует политическая цензура.

От себя лично хочу выразить благодарность всем творческим и техническим работникам телерадиокомпании «Останкино», которые принимали участие в создании программы «Перекресток» и остались верны ей, а также всем тем, кто шлет в адрес моей Студии телеграммы и письма со словами поддержки и участия. Число их превысило все мои ожидания. Хочу выразить свою глубокую признательность российскому артисту Михаилу Боярскому за то, что он первый, выражая солидарность с моей творческой группой, отказался сотрудничать с телерадиокомпанией «Останкино». (IV, 2)

(1992)

Интервьюер: У всех свежо в памяти, как была снята из эфира руководством телерадиокомпании «Останкино» ваша передача «Перекресток». Какова ее дальнейшая судьба, и не значит ли, что так называемой гласности больше нет?

А ее и не было.

Вместо большевиков справа пришли большевики слева. Были неприкасаемые одни, сейчас неприкасаемые другие.

Что касается моей телепередачи «Перекресток», то пока я намерен распространять ее, оттиражировав в тысяче видеокассет. Готовлю и второй выпуск, который будет называться «Власть должна быть красивой», так что сдаваться не собираюсь. (I, 44)

(1998)

Интервьюер: Помните историю с программой «Перекресток», когда журналисты устроили судилище?..

Причем ночью, не позвав меня.

А когда я спросил: почему меня не позвали, мне ответили: мы не хотели беспокоить маэстро, было слишком поздно…

Это абсолютный стиль видимого айсберга сегодняшней журналистики, особенно столичной, стиль стаи.

Мою передачу «Перекресток», в которой я процитировал реферат «О коммунистическом воспитании» Бурбулиса, а он в то время был большим начальником, сняли с эфира. (Хотя я не хотел ничего плохого, я просто хотел понять, где же правда, и все.) После того как я поинтересовался, как же так – демократические времена, – передача была показана ночью. А после того, как она прошла, ко мне на Студию «ТРИТЭ» прислали КРУ. У нас забрали все документы и трясли, как только могли, чтобы хоть за что-нибудь зацепиться.

Слава богу, что у нас не было никаких нарушений… (VI, 1)

ПЕРЕМЕНЫ

(1986)

Вопрос: Как Вы ощущаете перемены, которые происходят в нашей жизни?

Мне думается, что время наступает замечательное. Попытаюсь объяснить по одной детали. Мы сейчас смотрим друг другу в глаза, стараемся говорить правду.

Давно ли, положа руку на сердце, нам действительно стало интересно смотреть программу «Время»?

Недавно, потому что возникла живая необходимость разговаривать с людьми на уровне доверия к этим людям. Потому что, когда мы говорили, что у нас с каждым годом становится всего больше и больше, лучше и лучше, возникал вопрос: а не честнее ли сказать, что что-то не так, чего-то не хватает, и попытаться сделать так, чтобы хватало, чтобы это было действительным делом, тем, к чему сейчас призывает партия.

Была такая безликая форма критики: «Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет…», и прекрасные, потрясающие по своей ясности слова сказаны когда-то Серго Орджоникидзе: «У каждой накладки есть имя, отчество и фамилия».

И мне кажется, наступило время, когда мы хотим знать: кто, где и когда. Верю, что мы узнаем. И это будет наша серьезная победа, победа нашего строя, победа нашего общества. (II, 13)

ПЕРЕСТРОЙКА

(1991)

Слово «перестройка» я нашел в бумагах императора Александра I, которые подготавливал ему Сперанский…

А мы считаем, что это слово… придумал Горбачев. (I, 41)

«ПЕСНЬ О МАНШУК»

(1969)

Мы с режиссером Мажитом Бегалиным работали <над этой картиной> с чрезвычайным доверием друг к другу, много импровизировали (атмосфера работы во многом напомнила мне съемки «Я шагаю по Москве»), делали основной упор не столько на коллизиях драматургической канвы сценария, сколько на самих характерах героев.

Старший лейтенант Ежов, которого я играл, кажется мне типом очень народным, соединяющим в себе юмор Иванушки-дурачка, легкость, нежность, спонтанность и в то же время в критических ситуациях оказывающимся совсем не таким уж дурачком: это человек верный, надежный, с ним, как говорится, можно пойти в разведку. (III, 6)

ПЕТЕРБУРГ

300-летие Санкт-Петербурга

(2001)

Грядет 300-летие Петербурга.

Казалось бы, это мало меня касается… Но, с другой стороны, боюсь, как бы все не превратилось в скоморошество с гигантским фейерверком и двухметровыми статистами в гриме Петра Великого на каждом углу Невского проспекта.

Я посоветовал добавить в юбилей некую духовную составляющую. Скажем, такую, как исполнение завещания Марии Феодоровны, супруги императора Александра III. Императрица хотела, чтобы ее похоронили в России, рядом с мужем, когда Россия станет другой.

Сейчас прах Марии Феодоровны покоится в Дании, но, по-моему, пришло время перенести его в Петропавловский собор…

Этот акт мог бы стать весьма символическим… (II, 37)

(2003)

Интервьюер: Весь год с экранов трубили о 300-летии Санкт-Петербурга. А Вы как-то обошли его стороной. Не боитесь, что Вас в этом обвинят? Мол, все поздравили, кроме Михалкова…

Все может быть… Но, знаете, на каждый роток не накинешь платок.

Я много езжу по стране и знаю, как люди подустали от петербургского юбилея. Да и запутали всех основательно…

Тут как-то смотрел телевизор. Потрясающий набор! На одном и том же канале в новостных программах сначала радуются, что город привели к юбилею в полный порядок, а в следующем сюжете выясняется, что в Питере рисовали фасады домов, строили такие «потемкинские деревни» и правительство будет разбираться, куда ушли юбилейные деньги, ну а в завершение показывают картину «Бандитский Петербург».

Да и потом – отметили юбилей, и хватит. Ну сколько можно?

Когда один из сибирских купцов послал депешу государю императору Александру II: «Третий день пьем Ваше здоровье», тот ответил: «Пора бы и кончить». (I, 95)

ПЕТР ВЕЛИКИЙ

(1992)

А Петр I был, по словам Максимилиана Волошина, первым большевиком, задумавшим Россию перестроить, вогнать эту страну силой и скоростью в чуждую ей динамику.

А самое главное, что он совершал это, как и большинство тех, кто насиловал и «улучшал» свою страну (исходя, наверное, из благих побуждений), пытаясь увидеть результаты своей «работы адовой» еще при своей жизни. Петр «поставил страну на дыбы» без того святого чувства, что любое деяние невозможно без религиозного ощущения прошлого, настоящего и будущего, когда понимаешь, что ты не вправе что-либо закончить, и поэтому твое «делание» сегодня не должно требовать немедленного результата. Иначе ты начинаешь нарушать эволюционный процесс и смешиваешь несовместимые понятия – равноправие и равенство, что является противоположностью, истребляющей национальное самосознание любого народа. (II, 24)

(1998)

Первым большевиком был Петр I…

Такую махину развернуть, да еще надо всем объяснить! А времени объяснять нет. Значит, надо страхом: не сбреешь бороду – в острог. И люди не понимают, зачем и что они делают. И ненавидят.

Русский человек, к сожалению, научен многое делать без объяснений. Но это до поры до времени. А потом он уже и объяснений не слушает… (I, 70)

(2002)

Обвал русской жизни начался намного раньше, чем нам кажется. Он начался с Петра I, который одним не объяснил, почему надо стричь бороды и пить «кофэ» по утрам, а других отправил учиться в Голландию, не объяснив, чему они должны учиться. И когда они вернулись, то многие начали занимать посты и должности только потому, что научились ходить в шелковых чулках…

Но глупо нам, конечно, сегодня осуждать Петра. Он ведь, в конце концов, действительно был великим реформатором и, что самое главное, человеком делающим, созидающим, пусть с перекосом, пусть с ошибками, но он не шифровал пустоту и не симулировал деятельность.

Самая главная его беда – это то, что он хотел все и сразу.

Но все и сразу можно попытаться сделать в отдельно взятом городе или нескольких городах, но не во всей России. Петр не рассчитал масштабов своих владений, как, впрочем, и многие политики после него и даже в наши дни.

Все, что связано с Россией, должно делаться с учетом ее огромности, иначе даже самые добрые намерения останутся только намерениями, если не принесут вреда, причем не обязательно современникам, часто – потомкам. (I, 92)

(2009)

Еще раз повторю: прав был Волошин, который писал, что Петр Великий был первый большевик…

Великий человек? Да. А что наделал? (I, 137)

ПЕТРЕНКО АЛЕКСЕЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

(2000)

В «Цирюльнике» я впервые столкнулся в работе с такой глыбой, как Алексей Васильевич Петренко, ярчайший представитель великой русской актерской школы.

Он все: темперамент, сумасшествие, неожиданность, эксцентричность, работоспособность, а самое главное – совершенное бесстрашие. Причем бесстрашие перед всем: пять стаканов водки в кадре выпить и затем их съесть – ради бога; с медведем в обнимку сниматься – пожалуйста; по-английски заговорить, ни одного слова до того не зная, да no problem!

Даже в проруби не дал снимать дублера! (XVI, 1)

ПИРАТСТВО

(2001)

Контролировали мы пиратов так же, как и они крали, по-бандитски. По договоренности с силовыми структурами.

После нескольких инцидентов, которые возникли, были разгромлены несколько ларьков, в которых продавали нелегальные копии фильма < «Сибирский цирюльник» >; спалили пару цехов, в которых шло изготовление пиратской продукции. И это, как вы сами понимаете, не возбудило ни в ком чувства социальной несправедливости, просто пираты тупо поняли, что с этим «мерзавцем» Михалковым лучше не связываться.

Совершенно робингудовская история.

Бабушке, работающей в лаборатории, где печатали копию, предлагали пять тысяч долларов за то, чтобы она разрешила увезти копию на три часа. Пришлось охранять бабушку. На каждом просмотре до выпуска фильма в широкий прокат дежурили вооруженные люди, отнимавшие видеокамеры, если они появлялись…

Задумайтесь – два миллиарда долларов утекает из кармана государства каждый год через пиратские копии. Но пока не работают законы, которых пираты будут бояться, пока пиратская деятельность будет кормить тех, кто обязан с ними бороться, ничего кардинально не изменить. (II, 36)

ПИТИЕ (2000)

Никто и никогда не видел меня пьяным, но на протяжении последних тридцати лет, практически ежедневно, я выпивал не менее полулитра.

Интервьюер: Так Вы пьяница!

Повторяю. Я ни разу не показывался на людях в нетрезвом состоянии, всегда крепко стоял и стою на ногах…

Организм у меня такой, не дает опьянеть, поэтому пьяницей меня никак нельзя назвать. Вопрос в другом: никогда не думал, что ритуал, связанный с выпивкой, отнимал в моей жизни столько времени. Каждый день заканчивался за рюмкой. Утром – сок, в обед – чай, вечером – ужин со спиртным…

Чтобы рюмку опрокинуть, времени много не требуется, однако сам ритуал… Подготовка к ужину начинается чуть ли не с обеда: куда пойдем, кого возьмем, что закажем. Прекрасное эпикурейское состояние, которое ежедневно сжирало у меня несколько часов…

Еще раз подчеркиваю: это не было банальной пьянкой, я весь день работал и за ужином продолжал общаться с друзьями, коллегами, партнерами, но разговор перемещался из кабинета или съемочной площадки в ресторан.

А что Вы употребляете?

Водку, виски…

Когда в Монголии снимали «Ургу», с водкой были проблемы, поскольку местную гадость, которую гнали из риса, я пить не мог… (II, 33а)

(2002)

Вопрос: Вы производите впечатление настоящего русского мужчины. Вопрос по поводу спиртного. Любите?

Да.

Много? Ваш рекорд?

Ну… я боюсь, Вы решите, что я солгал. Полтора литра водки я выпиваю в течение вечера, если есть такая необходимость.

Я выдам Вам один секрет. Если приходится много пить водки, я очень много кладу лимона туда неочищенного: цедра сжирает сивушные масла. Практически ты пьешь некий настой, его можно очень много выпить.

А лучшая закуска, по вашему мнению?

Если под чистую холодную водку и, как правило, зимой – это, конечно, пельмени сибирские из трех видов мяса.

Ваш любимый тост?

Чтоб не было лучше, чем есть. Лучшее – враг хорошего. (I, 90)

(2005)

Интервьюер: Я искренне порадовался за Вас, что у Вас такое крепкое здоровье, когда узнал, что в свой день рождения Вы за сутки выпили два с половиной литра водки. И Вам – ничего.

Если бы за сутки… Меньше, чем за сутки.

Ну там не только водка, а виски ж еще, два по ноль семь, а потом поехал на дачу и там с рабочими еще добавил…

И при этом Вы себя чувствовали великолепно. Утром встали…

И спортом позанимался.

Еще меня потрясла ваша статистика: Вы много лет выпиваете по бутылке водки в день. И при этом – в здравом уме и трезвой памяти, с невероятной работоспособностью! Что это, как? Научите же нас!

Знаете, я не могу этого объяснить… Могу только сказать, что я никогда не пил без удовольствия.

Может, в этом дело?

Я никогда не пил потому, что надо выпить. Но действительно, я в течение очень и очень многих лет ежедневно принимал как минимум триста– четыреста грамм водки или виски… И проблем с этим у меня нет.

Может, это от семейной традиции, от школы, которую я прошел в семье? У Кончаловских всегда на столе была «кончаловка» (водка, настоянная на смородине). И застолье всегда было обильным.

Много выпивали! Сейчас я подумал: ни родители, ни дядьки мои, братья отца, мамы – никто не напивался… Никогда я никого из наших не видел в непристойном, омерзительном состоянии.

Никогда! Генетика?! (II, 49)

ПЛАГИАТ

(2010)

Плагиат – это когда ты используешь эмоционально чужое, выдавая за свое. Для меня это просто неприемлемо совсем. Потому что я настолько эгоистичен, что представить себе, чтобы я взял чужое для того, чтобы удовлетворить себя, мне просто не позволяет мой эгоизм даже, а не порядочность, если хотите.

Интервьюер: Но ведь был кадр в «Утомленных солнцем – 2», абсолютно ассоциирующийся с фильмом «Титаник», когда трупы плавали в воде.

Ну а разве это не ассоциируется с картиной «Skammen» Бергмана? Финальная часть, финальный выход, киноведы должны помнить этот кадр. Я бы предпочел тогда, чтобы меня упрекнули в том, что я украл у Бергмана.

Украл, Вы уж тоже скажете. Я честно говорю, да, я увидел несколько моментов, которые мне напомнили те или иные картины, у меня было ощущение «кинематографического привета».

Нет, реальный кинематографический привет – это в картине «12» кисть руки в зубах собаки. Это Куросаве мой низкий поклон, и я этого не скрываю.

Все остальное – здесь можно искать сколько угодно. Мне же на слово не поверят, но я говорю уж так, в воздух – кто поверит, тот поверит: никакого отношения. Я даже не пересматривал «Титаник» с момента, как я его посмотрел много-много лет назад в Париже, и у меня даже мысли не было, что может быть какая-то возможность оттуда что-то сюда взять. Это совсем разные картины, совсем.

Как говорил Михаил Чехов, на самом деле все великие идеи носятся в воздухе над нами.

Конечно, тем более в кино, синтетическом искусстве. (VI, 9)

ПЛАН

Длинный план

(2005)

Длинный план важен для нагнетания эмоций.

Очень важно, чтобы все в кадре до миллиметра, до мельчайшей детали было выверено, чтобы зритель не смог разоблачить режиссера. Чем длиннее общий план, тем больше уверенность зрителя, что в этом есть некий смысл, и тем важнее план, который придет на смену. Им можно подтвердить ощущение, созданное до, или, наоборот, опровергнуть, создав новую эмоцию… (XIII, 2)

Общий план

(2002)

Театральная сцена сама по себе – это и есть общий план.

Вы можете заставить зрителя смотреть только то, что вам надо, и таким образом в театральную сцену вы вводите крупный план. И не обязательно при этом лучом света высвечивать того или иного актера или выводить его на авансцену. Как известно, короля играет свита, и на том, кто должен быть в центре внимания зрителя, вы концентрируете всеобщий интерес. Хотя, конечно же, в театре вы не можете влиять на зрителя до такой степени, чтобы он следил за тем, что вам важно. Он в любой момент, тем более, если он не очень увлечен происходящим действием, может начать рассматривать все, что ему захочется, – угол сцены, порванный задник, чья-то нога появилась из кулисы…

Длинный общий план на экране – это как театральная сцена. И режиссерский класс заключается в отсутствии в таком плане монтажных склеек.

Монтажная склейка – это всегда насилие. И гениальный Эйзенштейн своим «монтажом аттракционов», с одной стороны, превратил кинематограф в невероятное оружие, а с другой – предоставил полную власть над картиной продюсеру. Потому что посредством монтажа из любой картины можно сделать абсолютно противоположное тому, что режиссер хотел снять.

Поэтому без оперативного вмешательства в общий план с помощью монтажной склейки вы можете концентрировать энергию, но только в том случае, если вы сами этот общий план довели до такого состояния, что в нем нет ничего из того, что вы не хотели, чтобы увидели зрители. И за счет внутрикадрового монтажа вы сами заставляете зрителя следовать за вашим решением кадра. Но само движение камеры, ее самостоятельность – это уже определенная ответственность перед зрителем.

Почему?

Потому что я говорю: нет, дорогой друг, ты будешь смотреть это, а потом будешь смотреть вот то. Я тем самым делаю те или иные смысловые акценты, которые считаю необходимыми. Но если движение камеры сопровождается внутрикадровым движением, то я как бы перестаю волюнтаристски влиять на содержание кадра и сам слежу за тем, кто в нем движется.

Потому что каждая склейка после длинного общего плана имеет огромное значение. Чем больше длина плана, тем он сильнее. Чем длиннее действие эпизода (десять секунд, пятнадцать секунд, минута, две минуты), тем больше ответственности на режиссере. Если в следующем кадре после длинного плана вы показываете руку, которая берет бокал, это имеет гигантское значение.

И, следовательно, никакой укрупненный «психологический жест», никакая акцентированная атмосферная деталь не могут быть случайными. Но у вас здесь появляется возможность пойти по другому пути, как бы запутывая зрителя.

Вы говорите: опа! Он сейчас пойдет туда, что ложно, потому что главное – в другой стороне. Но, поняв, что он ошибся, зритель начнет искать единственно верный путь.

То есть вы, как карманник, хлопаете зрителя по левому плечу, а из правого кармана вынимаете бумажник. (XIII, 1)

(2007)

О качестве подготовленности эпизода можно судить по возможности как можно дольше видеть общий план.

То, что мы видим на сцене, – общий план. А сейчас в телевизионном направлении главное для режиссера – не перепутать направление, кто куда смотрит, чтобы «восьмерка» совпала, так как мы видим одни говорящие головы. Один в Костроме снимался, другой в Краснодаре, при современных технологиях им не надо общаться. Но и отношений нет: они никогда в жизни не возникнут, потому что атмосфера – это есть обмен энергетикой, взаимопроникновение энергетики.

Как правило, общего плана боятся – при нынешнем уровне подготовки он раскрывает халтуру. В театре этого нет. Открывается занавес, и вы сразу видите общий план, и уже там режиссеру нужно создать атмосферу таким образом, чтобы внутри спектакля появился крупный план – то, на что смотрит зритель. Если в спектакле пятнадцать минут жизни на сцене совпали с пятнадцатью минутами жизни в зрительном зале, это замечательный спектакль. Это значит, пятнадцать минут зрители не думали, что актриса живет с тем-то, а были там.

У актера кино – зрителя нет; его зрители – это группа, поэтому у меня никогда не будет работать человек, если во время кадра он посмотрит на часы и шепотом спросит: а когда обед будет? Все, он отнял у актера энергию, он не помогал ему, не болел за него. Он чужой. (XIII, 3)

ПЛАНЫ

(1988)

Как говорится: человек предполагает, а Бог располагает…

Планов, конечно, много, а как их выполнять?

Я считаю, что нужно прислушиваться к тому, что в тебе самом происходит, что происходит вокруг, и двигаться вперед, пытаясь быть как можно более органично связанным с тем, что тебе кажется, и с тем, о чем ты можешь честно сказать: вот это я хочу.

А на вопрос «почему?», заданный самому себе, ответ может быть лишь один – потому что я это хочу, потому что я это ощущаю. А не потому, что это может быть денежно, что обещает поездку за границу, что это престижно и так далее. Ибо, по словам Герцена, если импульс не в тебе самом, не в твоем сердце, а в чем-то другом, то ты раб при всех храбростях своих. Желание сделать это, а не что-либо другое должно рождаться внутри тебя.

А дальше, как говорится, Бог поможет, и все сложится. (II, 16)

(1995)

Планов много.

Давно ждет своего воплощения идея фильма о Грибоедове. Не охладел я и к сценарию «Сибирского цирюльника», написанному совместно с Ибрагимбековым. Волнуют меня также замыслы фильмов о Дмитрии Донском, о Николае и Александре, о русском офицерстве, в связи с этим я перечитал недавно «Поединок» и «Юнкера» Куприна, «Солнечный удар» Бунина. Есть замысел одного неожиданного театрального проекта…

Словом, много чего «варится» в моей так называемой творческой кухне, много разных идей кипит и выплескивается через край…(I, 65a)

(2000)

Интервьюер: Традиционный вопрос: когда следующее кино и о чем оно будет?

Не знаю.

Потому что, как говорил канцлер Горчаков, я собираюсь с мыслями. Это может быть война, или Грибоедов, или Дмитрий Донской, или невероятная притча про русских и испанских цыган вперемешку с фламенко.

Я не знаю.

Скажу почему. Потому что пытаться подладиться под так называемый новый киноязык нет смысла. То, что называется новым языком в кино в нашем отечестве (я рискую выглядеть старым ретроградом), либо самоудовлетворение по принципу «чем чуднее, тем лучше», либо просто непрофессионализм. (II, 32)

(2005)

Интервьюер: Какие именно творческие проекты ждут Вас в ближайшее время?

Мы отсняли два летних эпизода «Утомленных солнцем – 2», но это условное рабочее название. Фильм будет состоять из двух больших частей: «Предстояние» и «Цитадель», а общего названия пока нет.

Еще вот только что закончили сценарий ремейка «Двенадцать разгневанных мужчин», я хочу его снять за пять недель перед «Утомленными солнцем – 2» с теми же актерами, которые будут играть в «Утомленных». Так же, как было с «Пятью вечерами», снятыми между сериями «Обломова». Еще мы приобрели права на «Шпионский роман» Акунина: он сам выберет режиссера и исполнителей из тех, что мы предложим.

Я снялся у Балабанова в «Мне не больно». Мы там партнерствуем с Ренатой Литвиновой. Занятно так партнерствуем…

Ну вот, пожалуй, коротенько и все планы. Лет этак на шесть. (I, 120)

(2010)

Планов громадье: и Грибоедов, и «Дмитрий Донской», и «Солнечный удар» по рассказу Ивана Бунина.

Однако для меня сейчас первоочередная задача – завершить работу над дилогией. Потому что когда сделано самое главное, самая тяжелая работа, дальше очень страшно расслабиться. Тут как раз можно потерять полкартины. Уйдет эмоциональность, если тщательно не поработать над деталями. Если, например, звучит невнятная реплика, нельзя оставлять так, как есть. Надо переозвучить. Все должно быть до конца до-де-ла-но. Я перфекционист. Нужно доводить до ума все нюансы, потому что можно погубить ленту именно торопливостью на последнем этапе. Поэтому я стараюсь быть максимально сосредоточенным. Сейчас идет монтажно-монтировочный период второй части «Утомленных солнцем – 2», и еще будет пятнадцать серий со специально снятыми эпизодами, которых нет в фильме. Сериал выйдет к концу года.

Этот год пройдет под знаком «Утомленных солнцем – 2». Но мы, конечно, параллельно начнем что-то делать, готовиться к новому проекту, заниматься сценарием, потому что перерыв между картинами очень мучителен, слишком опустошаешься. (XV, 45)

(2011)

Интервьюер: Чем займетесь после «Утомленных солнцем – 2»?

Ближайший план, если Бог даст, это картина по мотивам «Солнечного удара» Ивана Бунина. Сейчас им и занимаюсь. Съемок пока не начали, готовим материал…

И, конечно, у нас лежит потрясающий сценарий, называемый «Жизнь и гибель Александра Грибоедова», я думаю, на двадцать серий большого телевизионного фильма, внутри которого будет два фильма. То есть разные ситуации: «Утомленные солнцем – 2» – два фильма и тринадцать серий, а теперь будет двадцать серий и два фильма.

Собираетесь ли Вы снимать что-то про постсоветскую Россию?

О последней двадцатилетке я бы хотел снять сагу вроде «Однажды в России» – смесь «Крестного отца» с «Однажды в Америке». Действие продолжается все эти двадцать лет от начала и до сегодняшнего дня. Это будет серьезная большая криминальная драма со всеми аксессуарами сегодняшнего дня. (XV, 51)

(2011)

Интервьюер: Была информация, что Вы собираетесь снять кино по Достоевскому?

Нет, не собираюсь. Не дорос я еще до Достоевского.

В моих ближайших планах кино по мотивам рассказа Бунина «Солнечный удар». Скажу вам, я просто влюблен в эту вещь – совершенно гениальная. И очень русская. Там есть над чем призадуматься. (XV, 58)

ПЛЕЙБОЙ

(1988)

Интервьюер: Многие считают: Никита Михалков – этакий плейбой международного класса. Вы привыкли уже к этой жизни на Западе, к образу элитарного советского человека, на которого смотрит весь мир?

Если бы я об этом думал, то, наверное, ничего бы не сделал. Потому что как только ты себя начинаешь оценивать со стороны, то теряешь реальное представление о том, что тебе делать руками.

Живя в Италии, я каждый день добирался до койки на четвереньках от усталости. Репетиции спектакля длились по восемь – одиннадцать часов в сутки, а потом беседы с художниками, осветителями. Жизнь Запада я вижу только тогда, когда появляюсь там в качестве туриста или члена делегации. А когда работаю, то на все остальное у меня просто нет времени, сил. За полтора года пребывания в Италии я только раз десять был в кино.

Поэтому западный образ жизни, как его представляет себе обыватель, считающий, что Никита Михалков – советский плейбой, – это миф, не имеющий ничего общего с реальной действительностью.

Как ничего общего не имеют с ней рекламные сюжеты, обложки журналов. Есть люди, которые в это играют и живут этим, они как бы поддерживают легенду о существовании такой жизни. Но я ее не видел. А видел очень деловую, замотанную жизнь, холодную в деловых кругах…

Как ни странно, живя и работая там, я думал о том, чтó мы являем собою в нашей истории и в настоящем моменте, больше, чем находясь здесь. Многое можешь осмыслить на расстоянии. Потому для меня это была еще и школа определенного роста.

Поэтому пусть обыватель думает, что я являю собой советского плейбоя, а я буду жить той жизнью, которую подсказывает мне моя совесть, воспитание, привычки, друзья, корни и то, что я хочу делать, то есть творчество… (II, 17)

«ПОДСВЕЧНИКИ»

(2009)

Интервьюер: Когда началась перестройка, у Вас, как у человека, по всей видимости нравственного, не вызывало отвращения то, что бывшие секретари ЦК и обкомов, а ныне президенты и премьер-министры независимых стран дружно пошли в церкви и начали там неумело креститься?

Ну не случайно же их называли «подсвечниками». Как говорится, «еще согрето сердце партбилетом», а уже в церкви.

Ну так и что?

Это меняет мое отношение не к вере или к церкви, а к конкретному деятелю. Тут вот действительно дело интимное, индивидуальное: если он идет в храм, чтобы его по телевизору показали, – это одно, а если строит церквушку там, где живет, чтобы возобновить в этом месте приход, – это другое.

Дело вкуса.

А вот тот, кто всю жизнь состоял в партии, а потом перед телекамерами порвал партбилет и сжег, вызывает у меня отвращение… Такие люди тоже существуют, причем успешно, а вообще, и то и другое безнравственно. (I, 137)

ПОЗГАЛЕВ

(2003)

Открыл как-то огромный разворот дорогостоящего журнала, где реклама стоит бешеных денег, а там две пустые страницы и внизу мелко написано: «Здесь должна быть реклама «мерседеса», но он в ней не нуждается…»

То же самое могу сказать о Позгалеве. (XV, 4)

ПОЗИТИВНОСТЬ

(1990)

Мне кажется едва ли не самым главным – позитивность. Я имею в виду не примитивное понятие «положительного», а… позитивность мышления.

Для русского искусства такая позитивность определялась понятиями краеугольными: Вера, Надежда, Любовь. Эти «три кита» были, кажется, движущей силой всех великих русских мыслителей, писателей – Пушкина, Толстого, Соловьева, Чехова, Достоевского, Тургенева.

Не нужно много таланта, ума, наблюдательности, чтобы увидеть, как все плохо в нашей жизни. Достаточно взять кинокамеру, пройтись по улицам, зайти в магазин, на вокзал, сесть в поезд. Воспользоваться услугами Аэрофлота, наведаться в любое учреждение, заглянуть в дом престарелых…

Моя задача – попытаться высказаться через утверждение, а не через отрицание. Но из того, что я утверждаю, должно быть понятно, что же я отрицаю. А не наоборот.

Именно этот принцип я имею в виду, когда говорю о позитивности в искусстве… (I, 32)

ПОЗНЕР

(2012)

Вопрос: Как Вы относитесь к тому, что Познер в своей книге сделал предположение о том, что ваш отец присвоил себе стихи Маршака?

Вы знаете, господин Познер опубликовал в декабре 2011 года статью, которая называлась «Я так и не стал русским…».

Вот я бы хотел понять просто интонационно, он сожалеет о том, что так и не стал русским, или он испытывает от этого радость и восторг. Я лично испытываю радость от того, что он так и не сумел стать русским, потому что мне пришлось бы стыдиться за еще одного русского человека, который может позволить себе лгать про человека, которого уже нет на свете.

Для того чтобы убедиться в авторстве Сергея Михалкова, нужно просто почитать его детские стихи… У Михалкова был особенный, свой, уникальный голос и стиль, который очень, кстати говоря, любил Маршак. И Маршак любил моего отца и ценил его. Я читал письма Маршака к моему отцу и поэтому могу утверждать: то, что пишет господин Познер, – постыдная ложь. А говорить о человеке такое, имея полную уверенность в том, что он не может дать тебе галошей по голове или вызвать на дуэль – это трусливо и недостойно.

Поэтому я очень рад, что господин Познер так и не сумел стать русским… (XV, 69)

ПОКАЯНИЕ

(1990)

Я думаю, хватит винить друг друга, хватит низвергать идолов. Нет, мне думается, невиновных во всем, что с нами произошло.

Нужно покаяние. И начинать это покаяние нужно с себя и с самого начала.

Будь у меня власть, я бы начал с перезахоронения в Петропавловскую крепость в фамильный склеп останков семьи Романовых, зверски расстрелянных без суда и следствия. Расстреляны все: и врач, и прислуга, и женщины, и малолетний наследник.

Но не может быть на свете идеологии, которая стоила бы жизни хоть одного ребенка. Это мое глубокое убеждение.

И перезахоронение семьи Романовых должно стать актом истинного покаяния, началом нравственного возрождения. (I, 33)

(2009)

Вопрос: А Вас совесть не беспокоит и нет ли у Вас желания покаяться? Я не знаю вашего вероисповедания, но у православных ответ на ваш вопрос находится в исповеди и причастии, что я стараюсь регулярно делать. (XV, 41)

ПОЛИТИКА

(2005)

Интервьюер: Можно ли совмещать занятия политикой с верой в Бога?

Только тот, кто верит в Бога, должен заниматься политикой. Иначе что ж за ужас-то будет?

Про то, как обстоит дело у нас, говорить не будем, у нас все через задницу. (1, 121)

Политические взгляды

(2007)

Мои взгляды политические просты: я монархист. Я совершенно уверен в том, что для России (я понимаю, что окажусь здесь в одиночестве) придет время, когда иначе быть не может.

Менталитет русского человека – анархический, поэтому ему и необходим монарх. (XI, 3)

Политическая деятельность

(1994)

Я не политический деятель – это глубокое заблуждение… Просто я считаю, что любой художник или гражданин имеет право на самостоятельное и абсолютно независимое мнение. Я его высказываю открыто и безоглядно. Если появится человек, который будет олицетворять для меня все то, о чем я думаю, что меня волнует (и не только меня), я с удовольствием встану с ним рядом, если он меня возьмет. (I, 58)

(1994)

Я не рискую заниматься политической деятельностью, потому что всегда хочу говорить то, что думаю. К сожалению, политические деятели вынуждены порой говорить не то, что думают, а меня это не устраивает.

Что же касается моих планов, то меня бы удовлетворила возможность говорить то, что я думаю, без того, чтобы то, что я думаю, немедленно реализовывалось, сбывалось, превращалось бы немедленно в какие-то результаты.

Я хочу, чтобы меня слышали или хотя бы прислушивались… (I, 64)

(1995)

Почему я пришел в политику?

Да просто понимаю, что только так могу быть услышанным сегодня в моих тревогах и опасениях. Нет у меня никаких партийных соображений. Я русский человек, приверженный родной культуре и истории. Вот и вся моя позиция…

Кстати говоря, если верить Достоевскому, то он считал, что политика всего-навсего – любовь к Родине. Это я и исповедую…

Вообще, я не люблю политику. И не собираюсь ею заниматься. Я всегда говорю то, что думаю. И мне не нравится ходить в галстуке с утра. Я привык, что надо мной никто не стоит… Меня совершенно не занимает политическое фигурирование: вот он я, красавец, на трибуне.

Я не собираюсь также писать законы, по аграрной реформе например. Хотя у меня есть по этому поводу своя гражданская позиция. Я не умею писать законы. Меня интересует прежде всего защита культуры, наших исторических памятников… (II, 29)

(2005)

Интервьюер: Вообще Вы довольно часто высказываетесь на политические темы.

Я, поверьте, реально к себе отношусь и не преувеличиваю своего влияния на процессы.

Когда спрашивают мое мнение, я его высказываю… (II, 49)

(2010)

Интервьюер: Есть люди, у которых масштаб личности больше, чем профессия. Их обычно не любят, с ними воюют, и, по-моему, это как раз ваш случай. Но раз для кино масштаб великоват, могли бы Вы, например, армией командовать? Или даже страной руководить?

Нет. То есть мог бы, наверное, но мне это неинтересно.

Политика не терпит созерцательности. Мережковский сказал: «Герой – поэт действия, поэт – герой созерцания».

Так Вы герой созерцания?

Ну приходится быть и героем действия, когда снимаешь картину масштаба «Утомленных солнцем – 2». Но мое самое любимое занятие – наблюдать за людьми в кафе. Там, где меня никто не знает, за границей где-нибудь. Гадать, кто эти люди, о чем они говорят, куда идет эта женщина, что за мысли у нее в голове… Самому приходят мысли, которые особо не озвучишь… Из этих наблюдений многое можно затем использовать в работе.

А теперь представьте себе полководца или политика, который часами разглядывает людей в кафе… (I, 144)

Политические партии и движения

(2003)

Вопрос: Какую партию Вы поддерживаете?

Я сам себе партия, и этим горжусь. (I, 93)

(2007)

Вопрос: Как думаете, где больше ваших единомышленников? В стане Бориса Грызлова? Или, может, в ЛДПР?

У меня, брат, профессия другая, и голова занята не поиском отличий в партийных программах, а тем, как в пасмурную погоду лучше снять солнечный день. Да еще – нужно посчитать, сколько немецких танков понадобится для сцены боя… (II, 59)

КПРФ (Коммунистическая партия Российской Федерации)

(1996)

Теперь об общей картине выборов < в Государственную думу, 1996 года>.

Я был убежден, что победят коммунисты. И это естественно сегодня. Я думаю, что это последняя, может быть, предпоследняя их победа.

Объясню почему.

Я ничего не имею против коммунистов, особенно против тех, кто вынужден был вступать в ту партию, играть в их игры, чтобы учить детей, чтобы заниматься наукой и так далее. Но я против большевизма, против безбожия и беспамятства.

Нынче победила партия, представители которой находятся в наиболее тяжелом положении. Это партия пожилых людей. Сегодня победила партия людей уходящих. Эти люди требуют государственного отношения к себе. Переделывать их, перестраивать, пытаться ввести в новое русло жизни, объяснять им, что это хорошо, а это плохо – бессмысленно, не нужно и безбожно. Они прожили свою жизнь, они сделали все, что необходимо сделать. Сделали все, что от них зависело.

Но все они во многом были обмануты… (I, 66)

НДР (Наш дом – Россия)

(1995)

Я пришел в движение «Наш дом – Россия», чтобы помочь удержать ту стабильность, которая позволит мне снимать то, что я хочу, а зрителям – свободно выбирать и смотреть то, что им нравится.

Повторю: я согласен с Черномырдиным и другими здравомыслящими людьми, что сегодня радикальные перемены в стране приведут к насилию и крови. (II, 29)

(1995)

Когда я получил предложение Черномырдина вступить в это движение и принять в нем участие, я попросил его сначала меня выслушать…

Сорок минут я высказывал то, что думаю по поводу происходящего в стране. На что он после этого сказал, что полностью разделяет мою точку зрения, и попросил принять участие в движении.

Но и тогда я не сказал – да.

А поехал в Свято-Данилов монастырь, где два с половиной часа беседовал с одним из высших иерархов нашей церкви. И только получив благословение, я пошел на этот шаг и совершил этот поступок как гражданин.

Так что в данном случае моя совесть абсолютно чиста, и я не совершил ничего, что противоречит моим представлениям о происходящем. Это раз. А во-вторых, за моей спиной стоит вера моих предков, поэтому я себя спокойно и уверенно чувствую. (V, 4)

(1996)

Я принципиально пришел в НДР…

В нашем движении существуют люди, которые пытаются что-то делать и делают. Но на основании эволюционных реформ, а не революционных…

У меня есть надежда, что устанавливается стабильность. Когда мы вели избирательную кампанию, то выбрали путь для себя – без оскорблений. Никто из нас, выступавших, никого не оскорблял, не обижал, не хватал за лацканы, не уличал ни в чем. Мы вели себя так, как, полагаю, должно вести себя движение, стремящееся к стабильности…

Идет сложный процесс. Он требует покоя. И требует руки – определенной, направляющей. Но не руки, которая будет инакомыслящего пригвождать к стенке, а руки, которая будет помогать тому, что здорово.

Здорово – для страны и народа… (I, 66)

(1999)

Как только я начинаю что-то говорить о политике, мне сразу же говорят: вы метите на какой-то высокий пост…

Вы, наверное, знаете, что я помогаю НДР. Но у меня нет никаких политических амбиций, в Думу я не собираюсь. Я надеюсь, что моим коллегам там будет сопутствовать успех и что они правы.

Хотя они и в меньшинстве… (I, 78)

ПРЕС (Партия российского единства и согласия)

(1993)

В выпуске вашей газеты <«Вечерний клуб»> от 13 ноября я с сожалением обнаружил свою фамилию в списке кандидатов в депутаты Государственной думы от Партии российского единства и согласия.

На конференции по случаю учреждения Земского движения на вопрос корреспондентов по поводу моего выдвижения в Думу я ответил, что переговоры о вступлении в ту или иную партию, а тем более о депутатстве со мной не велись.

Информация прошла по каналам ИТАР-ТАСС и была опубликована в ряде газет. Поэтому наличие моего имени среди претендующих я рассматриваю скорее как недоразумение со стороны редакторов, готовящих этот выпуск газеты, нежели злой умысел.

Как председатель президиума Российского Фонда Культуры, находящегося вне политических баталий и партийных интересов, я не вижу возможности считать себя принадлежащим к той или иной политической партии, тем более сегодня. (I, 55)

Справедливая Россия

(2011)

Интервьюер: Разговоры о том, что Вы можете стать лидером «Справедливой России», не имеют под собой основания?

Как можно стать лидером пустоты?

Быть лидером нуля – это мазохистское занятие. У меня есть намного более интересные занятия, чем делать из нуля что-то. (XV, 51)

ПОЛИТИКИ

Будущие политики (1993)

И как бы наугад или, наоборот, вполне осознанно, зряче ни экспериментировали реформаторы, как бы коллективно ни суетились в поисках нового вожделенного кумира толпы интеллектуалов – истинная, сокровенная суть России была, есть и будет в ее Вере, ее Надежде, ее Любви.

И только те политики обретут силу и мудрость, которые поймут, почувствуют это душой, чья деятельность по-настоящему будет, как ни банально это звучит, освящена любовью к людям. Не пребыванием в том или ином месте, когда там вспыхивает забастовка, или взрывается очередная шахта, или возникает необходимость заручиться поддержкой местной элиты, а сердечной неотступной любовью к сирым бабам, надорвавшимся на строительстве социализма, к износившимся в войнах и трудовых битвах работягам-мужикам, ко многотерпеливой «разночинной» земской интеллигенции – ко всем людям земли нашей, которые заслужили лучшей участи, чем та, что имеют сегодня.

Пока такого политика я на горизонте не вижу… Но он обязательно появится из тех, для кого Россия – не место прописки, а земля, которая называется Родиной. (I, 53)

(1995)

Не вырос еще тот, кто может сменить существующую власть.

Нет лидеров, которые бы не голосовали на партсъездах и не обкатывались в обкомах и горкомах. И потому – смену нужно готовить последовательно и спокойно, а не разыгрывать власть на «орла-решку» или уступать ее тому, у кого голос громче или дубина толще… Если мы хотим уйти от разрушительного большевизма, сегодня нужно обеспечить хоть какую-то стабильность…

Я за просвещенный консерватизм.

Если сегодня удержать ситуацию, можно вырастить и воспитать тех, кто придет нам на смену. (II, 29)

Сегодняшние политики

(1992)

Политики сегодня в массе своей одномерны.

Это – технократы, умеющие логически мыслить и просчитывать варианты, отбрасывающие такие «иррациональные» понятия, как совесть, нравственность, любовь…

Умение просчитать «все и вся» – это на сегодняшний день, возможно, и благо, но нечто иррациональное. Моя многим уже поднадоевшая «культурная рефлексия» подсказывает мне, что сегодняшнее благо неизбежно обернется завтрашним неблагополучием и еще одной трагедией, если планируемые экономические реформы (технократически выверенные и математически безупречные) будут опять лишены гуманитарного содержания. Если реформаторы вновь «забудут», что речь идет не об абстрактных моделях, вариантах или программах, а о конкретном человеке, связанном (пока еще) кровными узами со своей историей, религией, землей… (I, 42)

(1995)

Политики?

Они строят свою политику на основе «вместо». То есть – вместо этих будем мы! А мы говорим – вместе.

Вот одна буковка меняется в слове, но от замены этой буковки зависит – кровь или не кровь в стране, вера или не вера в стране, стабильность или не стабильность в стране, покой или не покой в стране… (V, 4)

ПОМОЩЬ

(2007)

Видя, что помощи ждать не от кого, я сто тысяч долларов из личных средств положил на специальный счет в банке с письменным обязательством, что накопления от процентов могут использоваться лишь на помощь нуждающимся коллегам.

А помимо того уже более полумиллиона долларов потратил на лекарства, операции, ремонт квартир, издание теоретических книг и сценариев тех членов Союза, кто ко мне обращался за помощью.

Всему этому есть документальные подтверждения.

Заметьте, я об этом не говорил, пока оскорбительные подозрения не переполнили чашу терпения. И что же? Стоило обмолвиться, как меня тут же публично обвинили в нескромности.

Но, господа хорошие, если уж на то пошло, я предпочитаю такую «нескромность» вашей «скромности». Видимо, из-за этой деликатности никто из вас копейки не положит в копилку сообщества. Лекарства больной Нонне Мордюковой покупаете не вы, и в больницу не вы ее устраиваете. Вас хватает лишь на то, чтобы в программе «Время» всенародно выразить ей сочувствие.

А почему бы классику отечественного кино Эльдару Рязанову не взять да и не отстегнуть хоть что-нибудь от подаренного Юрием Лужковым и ведущего коммерческую деятельность клуба имени себя любимого больным и нуждающимся коллегам, со многими из которых Эльдар Александрович работал?..

А может, президент гильдии продюсеров господин Досталь, имеющий, по его же словам, личный годовой доход около семи миллионов долларов, нам подсобит?

Да Господь с вами! Скромность не позволяет!

Проще поливать грязью Клима Лаврентьева, который тянет на себе социальный блок и занимается всем – от больниц и санаториев до организации похорон. Легче в истерическом запале называть с трибуны одного коллегу «сволочью», другого «сатрапом», а третьего «кучером и погонялой».

И уж совсем легко нападать с обвинениями на Мишу Пореченкова, которого я пригласил в Союз и который пробыл на новом месте всего полгода. И он их не устраивает. Молодой, талантливый, энергичный и популярный.

Почему же?

Ярость и зависть слепы, они на подсознательном уровне, не поддаются объяснению и логике, они как данность. (II, 56)

ПОПУЛЯРНОСТЬ

(1984)

Популярность таит в себе коварный вирус самообмана.

Логика развития болезни очень проста. Первое: «Почему отмечают мое нынешнее поражение, когда у меня такие-то и такие-то заслуги, титулы?» Дальше: «Хорошо. Пусть у меня на сей раз не получилось, но вон у того-то и того-то еще хуже?!» И наконец, спасительное: «Да, моя картина (пьеса, книга) не является этапом в развитии искусства. Но ведь всем понятно, что сделал я ее потому-то и потому-то».

На так называемые объективные, посторонние причины сваливать вину, как известно, удобнее всего. Несколько поблажек самому себе, и ты попал в замкнутый круг самообмана, куда попасть легко, а вырваться почти невозможно. И вот уже ты не ждешь, а просто требуешь поблажек к себе от всех других.

И происходит постепенная необратимая подмена истинного авторитета авторитетом положения, завоеванного человеком однажды или доставшегося ему в силу каких-то обстоятельств.

Так случается порой с главными режиссерами театров, которые продолжают оставаться таковыми годами. Вроде все всё понимают, а вслух говорить об этом не принято… (II, 7)

(1986)

Вопрос: Как Вы относитесь к популярности, своей и чужой?

Важна не сама популярность, а отношение к ней.

Я глубочайшим образом убежден и хотел бы, чтобы это убеждение не покидало меня как можно дольше: человек, если у него есть какие-то способности, не должен ощущать себя их хозяином.

Он только проводник.

Если он начинает использовать то, что ему дано, чтобы слаще есть и мягче спать, однажды он может проснуться бездарным.

И что самое страшное – он об этом знать не будет… (II, 13)

(1991)

Интервьюер: Вам еще не надоела популярность?

Отношусь к этому как к специфике профессии.

Как и у каждого явления, у популярности есть две стороны – тебя могут пропустить без очереди и могут не пускать, требуя автограф. Одно приятно, а другое утомительно, но это результат одного и того же…

Вообще я считаю, что очень важна самоирония, она даже важнее, чем ирония по отношению к другим. (I, 37)

(2001)

Я глубоко презираю моих коллег, которые всю жизнь работают на то, чтобы их узнавали, а потом тяжело вздыхают и поднимают глаза к небу, когда у них просят автограф: «Ну хватит!..»

Гад! Ты на это работал всю жизнь! Если ты сегодня выйдешь на улицу и тебя не узнают, ты застрелишься! Стой и работай! Эти люди не виноваты, что ты устал! Они должны быть убеждены, что ты их знаешь так же, как они тебя знают. Это психологический эффект, это обман, человек, который тебя знает, он убежден, что и ты его должен знать.

Не обманывай его! Не разрушай этой иллюзии, ты на нее работал… (V, 6)

(2003)

Когда в ресторане пьяная компания проявляет ко мне бурное внимание, я, конечно, могу ее жестко проигнорировать, сказав: «Извините, я занят». Но когда люди, которые действительно любят меня, просят автограф или сфотографироваться, я никогда не отказываю. Другое дело – я не даю автографы в церкви и не расписываюсь на деньгах.

Да, бывает, внимание надоедает, раздражает. Но, в конце концов, ты сам этого добивался. И если человек тебя знает, нельзя унижать его отношением: «А ты вообще кто такой?»

Это пошло!

Если ты что-то делаешь для того, чтобы тебя люди любили, надо и со своей стороны любить людей.

И это не пустой звук. (XII, 9)

(2003)

Интервьюер: Скажите честно, когда Вам в последний раз доводилось просто так погулять по городу?

Печально, но я не помню. Лет десять назад, наверное.

И как?

Это страшно. (Не поймите меня превратно: мол, Михалкова популярность замучила.) Я почувствовал себя беззащитным. И сейчас я ужасно жалею, что не вернуть те времена, когда можно было просто сидеть и пить с друзьями пиво в обычной кафешке.

Мои самые счастливые годы прошли в институте, когда мы жили в одной коммунальной квартире с Сережей Никоненко.

Значит, трудно быть Никитой Михалковым?

Быть легко. Стать трудно. (I, 95)

ПОСТ

(2004)

Вопрос: Скоро время Великого поста, Вы его соблюдаете?

Не по самому строгому монастырскому чину, но соблюдаю.

Хотя работа иногда преподносит сюрпризы. Помню, мы снимали сцены Масленицы для «Сибирского цирюльника» под стенами Новодевичьего монастыря в Чистый понедельник. В монастыре колокола звонят, а у нас – фейерверки, музыка, гулянья. Неудобно. Пошел к владыке. Он мудрый и понимающий человек. Простил, ведь кино – это мое послушание.

А один из самых мною почитаемых русских святых, Серафим Саровский, говорил: «Паче поста и молитвы есть послушание, то есть труд». (I, 104)

ПОТРЯСЕНИЕ

(2010)

Вопрос: Высоцкий целью своего творчества и в кино, и в театре, и в песне ставил человеческое волнение, считая, что только оно может помочь духовному совершенствованию. А какую цель перед собой ставили Вы, снимая фильм <«Утомленные солнцем – 2»>?

Я совершенно согласен с Высоцким, только я бы усилил на сегодняшний день эту точку зрения. Сегодня мне нужно в определенном смысле человеческое потрясение – потрясение в кино как бы прежде, чем это потрясение, не дай бог, коснется нас в жизни.

Мы потеряли иммунитет. Нам хочется приятного, мы окружаем себя комфортом во всех смыслах этого слова, кто может и кто не может. И мы окружаем себя, забывая о том, что, если взглянуть на наши сегодняшние, сиюсекундные человеческие проблемы, о которых нам говорит телевидение, допустим, и если мы сравним это с тем, что пришлось испытать людям в 1941 году, они становятся ничтожными, абсолютно ничтожными. Поэтому для меня вот это внутреннее содрогание, что ли, от того, что пришлось пройти этот быт войны, намного важнее, чем победные фанфары…

Вы знаете, как говорил гениально Бергман (я не гарантирую точность цитаты, но смысл такой): искусство должно потрясать, попадая в сердце и душу, минуя промежуточную посадку в области интеллекта. Вот это для меня очень во многом как бы цитата желаемого. (VI, 9)

ПОЧВЕННИЧЕСТВО

(2001)

Я убежден, что почвенничество – это основа любого просвещения и любой политики для России.

Использую этот термин несколько в ином смысле, чем тот, который традиционно прочитывается. Для меня – это все, соприкасающееся с почвой: культурной, исторической…

Если истоки просвещения, политики, реформ черпаются в почве, они полезны и эффективны. (I, 81)

ПОШЛОСТЬ

(2004)

Когда у Антона Павловича Чехова попросили одним словом объяснить, что происходит в государстве Российском, он ответил: «Пошлость».

А ведь какое точное слово, правда?! Оно даже по буквосочетаниям такое, да?

Пошлость – мерзкая такая ассоциация звуковая.

Происходит пошлость…

Когда ансамбль Александрова в фуражках, в погонах, в офицерской одежде поет «Гоп-стоп» – это пошлость! Когда они поют с Борей Моисеевым – это пошлость! Я не против Бори Моисеева, но должна быть зона Бори Моисеева и зона ансамбля Александрова. Если бы покойный

Александров узнал и посмотрел бы, он бы поднялся из гроба с автоматом Калашникова, чтоб прекратить то, что он начал много лет назад! (V, 18)

ПРАВДА

(1992)

Правда, любая правда (жестокая в особенности) без любви есть ложь… (I, 45)

(1998)

Мы долгие годы жили во лжи, и среди картин замечательных было огромное количество картин, которые были лживы, говорили неправду, но помогали этим жить.

Но «Летят журавли», «Баллада о солдате» – правда. Романтические картины 1941-го – правда. И, что самое главное, люди, делавшие эти картины, имели сострадание.

Сегодня убивают на экране тысячи людей. За последние пять лет – я не помню точной статистики, – но из сделанных трехсот пятидесяти картин – более четырех тысяч убийств на экране. А ведь мы живем в стране, где был писатель, который написал шестьсот страниц о том, как молодой человек убил старушку. И весь роман (шестьсот страниц!) – это то, что происходит с человеком, который посягнул на чужую жизнь…

Да, замечательная, мудрая мысль – жестокая правда без любви есть ложь. (VI, 1)

ПРАВООБЛАДАТЕЛИ

Российский союз правообладателей (РСП)

(2013)

Интервьюер: Как родилась идея защиты интеллектуальной собственности правообладателей? Каковы были предпосылки?

В нашем обществе существует довольно большая несправедливость, связанная с тем, что авторы и исполнители, чьи произведения активно используются, ничего не получают. Это стало своего рода «доброй традицией», которая, в известной степени, развратила пользователей: сами они никакой ответственности не несут, а авторы теряют полагающееся им вознаграждение.

Была предпринята попытка все это урегулировать, консолидировать и привести к общему знаменателю – таким образом, чтобы ответственные люди помогали авторам получать причитающиеся им выплаты. Желающих заниматься этим возникло много, однако большинство думало не столько об авторах и исполнителях, сколько о тех возможностях, которые перед ними открываются. Для нас же принципиально важным представлялось сделать все совершенно прозрачно, открыто. Провели собрание, на котором был принят Устав, разработаны основополагающие принципы деятельности. На роль председателя была предложена моя кандидатура, ее поддержали единогласно. Свою задачу я вижу в том, чтобы все это носило цивилизованный характер, а главное – делалось справедливо.

Конечно, не бывает так, чтобы остались все довольны. Порой кому-то кажется, будто он получает недостаточно, обойден вниманием. Но каждое решение имеет законную основу, все подтверждено документами. Некоторые люди очень наивно, несправедливо, а иногда и заведомо клеветнически считают, что создание РСП – это либо моя инициатива, либо чья-то еще личная заинтересованность. Почему-то никто из этих людей не удосужился поинтересоваться требованиями закона, Гражданского кодекса. А существование и деятельность РСП – это именно требование закона. Более того, задолго до его вступления в силу у нас аналогичные системы защиты правообладателей много лет успешно работали в подавляющем большинстве цивилизованных стран.

Закон имеет под собой как сугубо юридическую, так и защитительную основу. И за его невыполнение придется нести серьезную ответственность, вплоть до уголовной. Для меня это гарантия того, что люди, которых мы уважаем, доверившие нам такую ответственность (за что я им очень благодарен), будут уверены: что заработали, заслужили, то и должны получить.

А почему столь правильное и благородное начинание, в принципе, может встречать неприятие со стороны некоторых СМИ, иных частных лиц и даже, в отдельных случаях, самих правообладателей?

У нас в армии была не совсем приличная, зато крайне выразительная поговорка: «В чужих руках… всегда толще». Бытует ведь мнение: «Скажи мне, где ты работаешь, и я скажу, что ты воруешь». Люди, которые пытаются нас опорочить, меряют других по себе. Они думают не о целесообразности и пользе дела, а о том, как сами, заняв это место, использовали бы его в личных корыстных целях. Мысль о том, что кто-то просто не способен воровать у товарищей, им в голову не приходит.

То есть налицо банальная человеческая зависть?

Да. Зависть, которая является двигателем всякого зла. В нашем обществе этот двигатель, к сожалению, очень мощный.

Почему замечательная идея – компенсировать творцам их труд – обрела осязаемые формы лишь два года назад? Что мешало обратить внимание на эту проблему раньше? Какие существовали препоны?

Дело в том, что я как раз два года назад и пришел в эту структуру. Меня пригласил занимавшийся тогда данной проблемой Сергей Федотов. Он подробнейшим образом обрисовал мне смысл, значение и механизм создаваемой организации, и для меня стало очевидно, что это преемник старого доброго советского ВААПа, Всесоюзного агентства по авторским правам, которое долго и успешно работало во благо отечественных творцов.

Посмотрев соответствующие бумаги и услышав веские доводы, я понял, что дело нужное, важное, и решил попробовать. Но у нас никогда бы ничего не получилось, если бы не было доверия к нам наших коллег, товарищей, тех правообладателей, кто доверил нам собственное благополучие. А их, поверьте, множество. В этом списке – ярчайшие представители творческих профессий, чьи имена составляют честь и славу российской культуры. Достаточно назвать Александру Пахмутову, Николая Добронравова, Андрея Эшпая, Эдуарда Артемьева, Юрия Башмета, Владимира Хотиненко…

Кстати, хотелось бы напомнить нашим оппонентам, что право на эту деятельность мы получили не благодаря административному ресурсу. Мы выиграли это право по конкурсу, в честной и тяжелой борьбе. Возможно, свою роль сыграло еще и то обстоятельство, что ни у кого, кроме нас, нет такой мощной, разветвленной сети в регионах. Что, на мой взгляд, очень важно, ибо гарантирует права людей, работающих вдалеке от центра.

Возможно ли начинающему творцу зарегистрировать свои права в РСП, если его вещи, в силу разных причин, известны только очень узкому кругу людей? Или для этого необходимо быть уже известным и состоявшимся в профессии человеком?

Одной из задач РСП как раз и является попытка помогать тем, кто только начинает свою деятельность, защищая их права. Наша работа не связана исключительно с теми, кто уже достаточно знаменит, а их произведения пользуются большой известностью, позволяющей получать отчисления. Человек может прийти к нам, зарегистрироваться, и соответствующие службы будут им заниматься.

Интеллектуальная собственность – тонкая материя. Ведь есть великие кинокартины и прекрасная музыка, а есть самопальные, сделанные, что называется, «на коленке» фильмы и наспех состряпанная при помощи компьютерной «мышки» музычка. Где проходит грань между подлинным искусством, которое должно быть вознаграждено, и любительщиной, имеющей целью срубить бабла?

Данный аспект в нашу компетенцию не входит. Мы не можем выполнять редакторские функции. Это ведь сугубо вкусовая вещь, как писал Островский: «Один любит арбуз, а другой свиной хрящик». «Мышкой» или не «мышкой» сделано, для нас не должно иметь значения. Если человек пользуется той популярностью, которая позволяет ему, защищая свои права, получать отчисления от исполнения собственных произведений, то наша задача – помогать ему в этом. Мы не вправе рассуждать таким образом: дескать, нам не нравится ваша музыка, и поэтому, несмотря на то, что вы должны получить деньги, отдадим их тому, кто нам нравится.

А вот состояние вкуса общества в целом – это проблема более серьезная, глубинная. Я бы приравнял ее к вопросам национальной безопасности России.

Известно, что помимо своих основных фукций РСП (на базе Национального фонда поддержки правообладателей) осуществляет общественную и благотворительную деятельность.

Об этом говорить еще рано – мы лишь начинаем набирать обороты. Но мы планируем активно заниматься благотворительностью, и эта деятельность опять же будет абсолютно прозрачна.

На данный момент уже помогли Министерству культуры приобрести архив Андрея Тарковского. Это было очень важно, потому что если бы он ушел за границу, то неизвестно, где бы в итоге оказался. По-моему, кстати, его хотел купить Ларс фон Триер. Но наследие вернулось в Россию и будет размещено в городе Юрьевец, в Доме-музее Тарковского.

Также у нас есть определенные идеи с молодежными фестивалями, всевозможными форумами, но до тех пор, пока мы четко не понимаем, чем располагаем, очень трудно планировать деятельность фонда.

Есть ли у РСП какая-то базовая стратегия развития, определенные планы на будущее?

Главным для нас является следующее: своей деятельностью дать понять людям, что существование таких организаций необходимо. Если общество все время будет жить мыслью о том, что кто-то частным образом собирает в свой карман деньги, мы станем заложниками развращенной лжи. В конце концов, всегда можно опровергнуть клевету с фактами в руках, продемонстрировать очевидные результаты. Но в атмосфере недоверия и зависти порой просто опускаются руки. Зачем мне всем этим заниматься, если так или иначе я вынужден выслушивать упреки и подозрения в свой адрес: мол, сам придумал, для себя собираю и все в таком же духе… Более того, это унижает не только нас, но и наших коллег, правообладателей. Поскольку они избирают свое руководство открытым голосованием, это их свободное волеизъявление, а не указка откуда-то сверху. Нужно уважать их точку зрения, а не отметать ее огульно, походя навешивая воровские ярлыки на тех, кого они избрали.

Основную задачу мы видим в том, чтобы отладить надежный механизм, который будет бесперебойно работать – вне зависимости от того, кто им руководит. Как хорошие часы на любой руке. Это должно стать залогом всесторонней защиты законных прав всех российских авторов. (I, 164)

ПРАВОСЛАВИЕ

(1994)

Говорят, что православие не уберегло Россию (от большевистской революции), а я считаю, что именно православие уберегло в этих условиях Россию.

Я не могу принять точку зрения Русской Зарубежной Церкви, которая взваливает на Русскую Православную Церковь, остававшуюся и в самые страшные годы в России, грехи за происшедшее. Выстоять в условиях запретов и гонений намного труднее, чем сожалеть об этих гонениях, находясь далеко, пребывая в безопасности.

Почему я так надеюсь на православную веру? А на что надеяться еще?! Есть ли какая-нибудь сила, которая на сегодняшний день может по-настоящему вселить в нас надежду? Где она?

Вера в героя, который спасет? Мы это уже проходили.

Главное, чтобы мы не занимались самоуничтожением. Я против того, чтобы православный священник освящал рестораны и казино, и это показывали бы по программе «Время», и против того, чтобы люди с лицами обкомовских работников тупо стояли со свечками, не понимая ни слова из того, что в храме говорят.

Я против всего этого, против превращения церкви в новый фетиш. Это раздражает народ, это вызывает усмешку, иронию, всеразъедающую ржавчину иронии. Я признаю иронию только по отношению к самому себе. Шутка по отношению к себе всегда спасает. Шутить над другими – занятие неблагодарное.

И все-таки почему я возлагаю надежду на православную веру?

Да потому, что все истоки русской культуры, все истоки русской традиции так или иначе, в корневом своем понимании завязаны на православии…(I, 64)

(1997)

Попытки учить русский православный народ христианству через английского переводчика по всем каналам телевидения, нашествие многочисленных, чуждых нашему народу сект свидетельствует о том, что западные идеологи лучше нас понимают главную силу и корневой источник могущества России.

Хорошо бы и нам понять, что любые реформы – политические, экономические, социальные – изначально обречены, если не учитывают национальный характер народов, их культурно-историческое своеобразие… (I, 68)

(1999)

Збигнев Бжезинский отметил: «Коммунизм разрушен, последним оплотом врагов Америки является православие»…

Почему?

Потому что православие на сегодняшний день, да и вчера, да и завтра – это единственная питательная среда, которая гарантирует русскому человеку и России бессмертие.

Принципиально важен вопрос: почему оно не исчезает? Почему, как трава сквозь асфальт, оно прорастает? Храмы разрушены, худые потолки. Но отдали храм приходу, еще не залечили, не починили – служба уже идет. Потому что это живая потребность нашего народа…

Сегодня происходит восстановление монастырей как оазисов культуры. Что такое монастырь для русского человека? Это было все: и обучение, и защита, и возможность спрятаться от врага…

На мой взгляд, самым главным является не помешать этому.

И в то же время мы должны оберегаться от тех, кто пытается использовать православие в своих политических интересах. Берегитесь этих людей. Как сказано: «Бойтесь напоказ молящихся». Потому что для них вера есть средство для достижения своих личных целей. Это кликушество, которое в результате приводит к разрушению внутренней духовной структуры православия…

Никогда Россия не сможет жить без того православного корня, которым питались поколения. Александр Невский не виноват в том, что не знал Карла Маркса. И тем не менее он был великим русским полководцем и великим русским святым.

Принципиально важно понять, что другой национальной идеи у русских быть не может. У нас это – самые простые вещи: труд, любовь, вера, благочестие. А далее – все по заповедям. И другого-то нет, и никогда быть не может, потому что Россия может существовать только в этой системе верховных координат.

Сегодня идет война в Сербии, но это не просто война против сербов. Это война против православия, против того, что на сегодняшний день является единственным оплотом духовности.

Вот почему мы должны быть бдительны, спокойны, глубоко дышать, мерно шагать и не суетиться.

И тогда все суетливые скажут: «А может быть, вы и правы». (VII, 1)

(2006)

Православие для русского народа – это и грамотность, и нравственность, и духовность, и основа отношений между людьми; православие – система координат, столь важная и нужная для человека и общества. Именно православие давало и дает людям ощущение равноправия, потому что все чувствуют себя равными перед нелицеприятным Богом.

Это – не призыв и не крик души, а констатация факта. (XV, 31)

(2006)

Господь так управил, что именно православие стало основополагающей религией России, которая по праву является единственным реальным мостом между Востоком и Западом…

Православная вера в России – из тех вещей, которые не исчезают, как бы их ни вытравляли. Можно выжигать веру каленым железом, можно сажать людей в тюрьмы, убивать священников, взрывать храмы. Но история нашей Родины показывает, что православие как основа нравственных устоев России – как травка сквозь бетон – все равно прорастет.

Православие сейчас благодаря России обретает второе дыхание, новую жизнь. А христианство на Западе уже не горячее: оно слишком привычно, слишком традиционно. Там все заканчивается семейным обедом у родителей на Рождество или открыткой на именины.

У нас – по-другому. (XV, 34)

(2006)

Интервьюер: Большинство ваших фильмов пронизано любовью к старому «бунинскому» быту дворянской усадьбы. В душе зрителя это вызывает сильный эмоциональный отклик, хотя для большинства это скорее лишь литературные ассоциации. Ведь большинство из них ходили еще в советскую школу и были воспитаны на романтике «комиссаров в пыльных шлемах», а не на подвигах преподобного Сергия Радонежского и не на образе неугасимой лампадки перед иконой…

Наверное, для большинства этот отклик действительно в первую очередь связан с литературой. Вместе с тем я глубоко верю, что есть вещи не исчезающие – как бы их ни вытравляли…

То есть Вы имеете в виду прежде всего русское православие?

Конечно. Притом не только ритуальную часть жизни в храме.

Я вообще сейчас говорю о православной культуре как таковой, о православной традиции. Следовательно, это то самое, бунинское. Нельзя представить себе того же Бунина или Шмелева без лампадки, которую Вы упомянули. Она была частью их жизни. А когда эту жизнь стали отнимать и разрушать, она стала основной частью их жизни: их болью, их страстью, их страданием…

Пока еще не было даже опасности истребления, об этой основе многие даже не думали. Как говорила одна из героинь Бунина, «я для тебя как воздух – без него не можешь, но его не замечаешь». И лампадка, пока горела – ее не видели. А вот когда она гасла – это замечали все. Это, наверное, и есть весьма точный образ православия: пока в силе, оно было как естественное дыхание. Но как только начинались гонения, сразу укреплялась вера, и сразу возрастало стремление вновь возжечь эту лампадку, так как без нее просто нет России. Вот и сегодня она горит с новой силой.

А как быть с таким вопросом: русская культура – это национальная культура, а православное христианство – наднациональная религия («во Христе нет ни эллина, ни иудея»). Как это сочетать?

Конечно, православие, даже русское православие, нельзя связывать только с кровью, только с национальностью.

Мы знаем из истории огромное количество примеров, когда татары принимали христианскую веру и служили русским князьям, воевали за Русь и за Россию. И немцы…

Здесь скорее обратная зависимость. Православие на нашей земле создало особый тип культуры, наше православие имеет особый вкус, что ли… Это все находится в почти неосязаемой сфере. Тот же Василий Васильевич Розанов очень точно это чувствовал. Посмотрит один русский человек на другого русского человека острым глазком – и все понятно. Вот чего невозможно с иностранцем. То есть посмотреть, конечно, можно, но не все будет понятно. А точнее, ничего не будет понятно. И дело не в нелюбви к иностранцам, а в том, что эта основа лежит вне рационального сознания: это метафизическая сфера жизни. Хотя, конечно, «загадочной русской душой» много и долго еще будут спекулировать – потому что это очень удобно для того, кто ничего не хочет делать.

И еще одно: православие, как мне кажется, это единственная религия, которая может примирить степь и лес. Поэтому Господь так управил, что именно православие стало основополагающей религией России, которая по праву является единственным реальным мостом между Востоком и Западом. Россия с одинаковой легкостью воспринимает и западную культуру, и восточную.

В детстве Вы вместе с будущими зрителями ваших фильмов ходили в советскую школу с ее «патриотическим воспитанием», вас учили, что советский – это звучит гордо. Вы в то время чувствовали себя патриотом? Если да, то патриотом чего: ушедшей России дома вашего деда, советской России или какой-то своей России?

Так сложилось, что я, как ни странно, имел редчайшую возможность не отделять одно от другого. Конечно, здесь сказалось воспитание мамы. Она была 1903 года рождения, на десять лет старше отца. Мама никогда не вступала в партию, всегда ходила в храм, у нее был духовник, дома висели иконы. Если возникали вопросы, отец говорил начальству: «Ну что вы хотите, она 1903 года рождения, пожилой человек».

Благодаря маме исповедь и причастие для меня были естественной частью жизни, хотя головой я понимал, что это редчайшее исключение, и был очень осторожен. Помню очень стыдную для меня историю, случившуюся на Пасху, мне было тогда лет двенадцать-тринадцать. В храме ко мне кто-то подошел и тихо на ухо сказал: «Крестимся-то под пиджачком!» Это была правда. Хотя вместе с тем это было такое чувство почти катакомбного христианства…

Поэтому, несмотря на такую «двойную» жизнь, для меня православие как таковое, культура исповеди и причастия были органичны. У большинства моих современников подобного опыта не было. И теперь, когда сброшены оковы и люди приходят в храм, многим не так просто обрести себя. Один молодой генерал ФСБ мне признался: «Когда я захожу в костел, буддийский храм или синагогу и чувствую себя там туристом, это нормально, мне большего не надо. Но когда я понимаю, что в православном храме я стою и ничего не знаю, что и здесь я турист, мне тяжело. Но не могу просто так осенять себя крестным знамением. Я должен знать, понимать, чувствовать, зачем это делать, но меня не научили. Я ведь служил не Брежневу или Черненко, я служил Родине. Защищал ее так, как я понимал эту защиту». И я понимаю, что это трагедия. Обретение веры для таких людей – весьма мучительный процесс. Но сегодняшний их приход в Церковь – это серьезное дело. Я убежден, что те, кто пришли и не отступили, кто, вопреки возрасту, вопреки своему всему воспитанию пытаются воспринять и воспринимают истинные ценности русского православия, – это люди, совершившие серьезный подвиг. И это и есть то молодое православие, о котором я говорил.

А много сегодня таких?

Очень много. Я могу называть и называть имена. И даже среди тех, кого нередко несправедливо называют «подсвечниками».

И когда Вы приезжаете, скажем, в Дивеевский монастырь 1 августа и встречаете там немало чиновников, политиков и бизнесменов, Вы думаете, что большинство из них искренне стараются понять и почувствовать радость литургии?

Я совершенно убежден в том, что те, кто пришли туда не для того, чтобы повидать губернатора, приезжающего к трапезе, и не для того, чтобы повидать начальство, а прошли крестным ходом или пришли с утра, отстояли службу, чтобы потом приложиться к открытым мощам батюшки Серафима, – даже если они не воцерковлены по глубинному счету, они находятся на пути к этому.

И я их путь очень уважаю и ценю. (II, 55)

(2012)

Вопрос: 1 февраля 2012 года участницы группы Pussy Riot осквернили храм Христа Спасителя. Что Вы по этому поводу думаете?

Я думаю, что сегодня православие – одна из самых молодых религий, молодых по энергетике, потому что никто не испытал того, что пришлось пережить Русской Православной Церкви в последний век. Но вот это истребление ее, которое, казалось, было абсолютно окончательным, не состоялось. Своим прорастанием, как травинка сквозь асфальт, Церковь доказала, что истребить ее не удастся. Недаром Бжезинский где-то, когда-то сказал, что коммунизм разрушен, теперь осталось разрушить русское православие. Потому что коммунизм был сдерживающей силой, вооруженной силой, активной силой, которая не давала проникнуть в то, что было непривычно (хотя своими же руками Православную Церковь уничтожала), и когда коммунизма не стало, то последним оплотом русского кода, генетического кода, русского ключа осталось православие.

И сейчас, конечно же, совершенно явно совершается эта атака, чтобы сразу со всех сторон – раскачать и расколоть. Я очень люблю и часто повторяю одну фразу Грибоедова про декабристов: колебание умов ни в чем не твердых. Пока эта вера наша не стала всеобъемлющей, как это было в прошлые века, конечно же, неверам хочется ее выдавить и раздавить, потому что это колебание умов ни в чем не твердых, которые все подвергают сомнению и обработке. Это один из путей разрушения нас как нации. Конечно же, прощение, конечно же, гуманность православия, то, о чем сегодня усиленно с другой стороны нам твердят: ну вы же православные, ну а как другую щеку подставить, и так далее… Но тем не менее в минуты опасности Сергий Радонежский дал в руки монахам мечи, что само по себе нонсенс. Это противу всяких правил монашеской жизни, но он дал им в руки мечи и послал их на Куликово поле. Он послал их как воинов Христовых. Поэтому я считаю, что мы должны понимать значение происходящего и никак не преуменьшать его. Его не надо преувеличивать и превращать в собственный страх, но и преуменьшать его нельзя. Вы понимаете, сбережение веры – оно требует иногда усилий больших, чем просто молитва. Покаяние, великая вещь покаяние, оно не является покаянием, если оно, после того что сделано, выражается только в короткой записке, вывешенной в Интернете. Покаяние – это значит человек понимает, что он сделал, и перед всем честным народом говорит: я виноват, или я виновата, я не понимала, что делала, я прошу меня простить. И за этим может следовать и прощение, но только после покаяния. Нельзя спекулировать гуманизмом и использовать основы православия – прощение и милосердие; нельзя этим пользоваться настолько, чтобы в результате тех, кто так или иначе призван прощать и призван призывать верующего к покаянию и прощению, доводить до состояния бессилия. «Мы не можем этого сделать, потому что мы всех прощаем…» Это не позиция, это неправильная позиция. Мы должны защищать себя. Мало того, мы не только защищать себя должны, мы наступать должны! И дело не в том, чтобы насильно загонять палками в храм людей, а дело в том, что мы должны отвечать на оскорбления, с которыми как с провокацией выступают наши недруги.

Если ты выходишь на ринг с боксером, который сильнее тебя, и думаешь, что ты скомпенсируешь свою немочь тем, что против него возьмешь дубину, ты можешь быть очень жестоко избит, именно за это. Если ты выходишь «на ринг», ты должен знать – на что идешь. Ты даже можешь говорить, что хочешь, но там, где это не становится оскорбительным для тех людей, для которых православие является единственным оплотом, особенно сегодня. Если ты это делаешь, ты должен понимать, что тебя ждет наказание. Оно может быть. И не надо жаловаться, если ты идешь на это. Это же не малолетки, которых опоили и забросили, и они, когда отрезвели, с ужасом не знали, как им быть, и просили прощения, плакали и говорили: мы не виноваты, мы не понимали, что делали. Да, именно тогда можно простить и сказать: «Эх, девочки, девочки…» А когда с таким гонором пиаровским, с призывами к свободе личности, – ну что же, тогда получите и распишитесь… Знайте – на что вы идете. Это есть правило жизни.

Я думаю, что время печальной улыбки – оно прошло. Той улыбки, которая говорит: ну что же делать, вот так вот… Я даже думаю, что это в большей степени может быть прощено светскому человеку, которому, допустим, лень эту борьбу вести, или, допустим, он всего этого не читает, ему наплевать на это, или у него нет сил, и он говорит: ну что делать…

Сегодня последним оплотом является Церковь, и я очень верю в то, что власть это понимает. (XIV, 4)

«Православная партия» (2000)

Недавно я был на открытии памятника императору Николаю II в Тайнинском и в очередной раз испытал это чувство – «чужой среди своих».

(Меня всю жизнь словно преследует название моего первого фильма: как тавро припечатано.)

Понимаете, я очень ценю Колю Бурляева за его стоицизм, ценю и талант скульптора Клыкова, ценю многих других православных людей. Но я не понимаю, когда православные люди в православной стране ведут себя будто сектанты.

Православие – религия мирная. Оно призывало верующих на ратные подвиги только во время войн, когда нужно было собраться, взять в руки оружие и даже монахов послать на поле брани.

Но когда я вижу, что сегодня весь этот религиозный стоицизм оборачивается, по сути, созданием православной партии (ее членам даже выдаются значки), я чувствую себя «чужим среди своих».

Само словосочетание «православная партия» – дикое и, безусловно, антихристианское. Вера – это сугубо внутреннее богообщение, а Церковь – соединение людей духовное, не призывающее постричь всех под одну идеологическую гребенку.

Православное христианство – это вера большого народа, сильного и широкого, и негоже этому народу вести себя мелко и завистливо, демонстрируя сектантские комплексы.

Интервьюер: А главный враг православной партии – либеральная интеллигенция?

Тут не противостояние чему-то конкретному, а просто противостояние.

Существует одна замечательная театральная история, правдивая или нет, не знаю. Во МХАТе был актер, у которого волосы росли дыбом. И чего он только ни делал: брил их, носил берет, кепку, но они упрямо росли вверх. Наконец он плюнул на все и решил ходить так, как есть. Пришел в буфет, встал в очередь, а перед ним Борис Ливанов, который обернулся, увидел его и поздоровался: «Здравствуй, Коля». Тот гордо кивнул: «Здравствуйте, Борис Николаевич». Ливанов выждал паузу, потом опять обернулся: «Ты что, обиделся, что ли?»

Приблизительно то же самое хочется сказать и некоторым православным деятелям. Ну что такого случилось? Вы ведь дома, вы у себя. К чему же это сектантство? (II, 34)

Православие и социализм

(1992)

Ни в одной стране социализм не был тем, чем стал в России – религией, потому что при разрушении православия как столпа национального исторического самосознания (а оно основывалось на православной ортодоксальной идее), при вытравлении его, ниша эта не могла долго пустовать – «свято место пусто не бывает».

И очень своевременно православная идея заменена была идеей социализма, оказавшейся привлекательной хотя бы уже потому, что в ней люди увидели очень многое от христианских заповедей, и это действительно так.

Другое дело, что эти заповеди большевиками очень удачно перетасовывались…(II, 25)

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

(2005)

Интервьюер: Что страшнее предательства?

Страшнее этого может быть только отсутствие Бога в человеке и отсутствие потребности в Боге.

Одиночество – это отсутствие потребности в Боге. (1, 121)

ПРЕДКИ

(2005)

Интервьюер: Вы из древнего дворянского рода, ваши прапрадеды осмысленно и целеустремленно строили страну, их никто не заставлял, не уговаривал, не агитировал служить – они сами придумывали, решали, кого куда вести. У Вас, наверное, это вызывает серьезные чувства?

Да, я горжусь тем, что мои предки много сделали для страны.

Одно из первых упоминаний о нашем роде есть в летописи XIV века. Два моих предка стояли на Куликовом поле, и оба выжили, кстати говоря.

Это вызывает у меня внутреннее ощущение причастности к истории страны. Это непередаваемое, горячее, живое чувство.

Входить в храм, куда ходили твои предки, видеть склеп, где их могилы. Когда приезжаешь в Тотьму – приятно думать, что твой предок был тотемским воеводой. Приезжаешь в Рыбинск – и выясняется, что твой прадед был последним предводителем ярославского дворянства…

Эта связь времен, на мой взгляд, носит характер метафизический в большей степени. Пастернак замечательно сказал: «Позорно, ничего не знача, / Быть притчей на устах у всех». И это не ложная скромность! Это, конечно, ответственность огромная.

Вот это все, когда в твоем роду Голицыны, Трубецкие, много всего намешано… Это больше является сдерживающим центром, нежели наоборот, когда «а во мы какие…».

«Во какие» – это участь как раз тех, кто не чувствует ничего, только декларирует. А для нас – собранность и самодисциплина. И осознание того, что играть в эти игры опасно. В том смысле, что если ты трезво смотришь на себя, то от сопоставления со своими предками можешь ужаснуться – тому, как ты деградировал, по сравнению с ними.

Не хочется даже думать об этом… (II, 49)

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ

(2005)

Я считаю, что преемственность для России – это единственный путь.

Преемственность!

Я монархист убежденный и убежден, что все равно для России лучшего нет. Понимаю, что мне сейчас скажут: «Да вы с ума сошли! Опять…».

Бог с ними.

Но я точно знаю, что, если не будет гарантий, что мы не будем все время менять лозунги и цвет знамен, мы не сможем нормально жить! (VI, 7)

ПРЕЗИДЕНТ И ПРЕЗИДЕНТСТВО

(1994)

Большинство людей, которые оказывались на этом месте, думали в первую очередь о том, как президентом стать.

Никто из них не думал, а как же перестать им быть?

Меня заинтересовал бы в первую очередь вопрос: зачем я туда иду? Что я должен сделать, чтобы достойно передать это место достойному, и самому уйти не вперед ногами, и не под зад коленом, и не с инсультом, и не в тюрьму. У тех же, кто рвется к президентскому креслу, одна задача – скорее занять его, а потом разберемся.

Потом не разберемся.

Ведь огромное число людей, которые пришли вместе с тобой, начинают, как снегоуборочные машины, грести под себя. Словом, вместо сытых, которых согнали, прилетели голодные, которые расхватают то, что осталось.

Поэтому передо мной этот вопрос никогда не стоял. Мое положение, мое имя, моя профессия, мои друзья, моя свобода мне намного дороже, чем лимузин, охрана, «девятка», дача, ядерная кнопка и все остальное… (I, 65)

(1996)

Сегодня президент может и должен твердо и решительно встать на сторону здоровых государственных сил, принять идеологию жертвенного служения и долга, взять под личное покровительство отечественную культуру и тем самым стать полноправным и единоличным представителем всего народа, жизнь и судьба которого Божией милостью даны ему в водительство.

А для этого, следуя завету русского патриота Ивана Ильина, должно считаться с двумя великими реальностями: с исторически данной Россией, только с ее целями и интересами; с верно понятыми и усвоенными аксиомами русского правосознания и государственности, взращенными в нас двухтысячелетним христианским опытом.

С этой точки зрения великая задача и главное задание президента России состоит в том, чтобы посредством преображения культуры возродить здоровый, изначально (не коммунистический!) государственный инстинкт России, которому чужды как противоборство гражданского общества и государства, так и вечно пребывающий парламентский кризис.

Гарантией процветания нашего общества является… братское служение: единение веры, чести и жертвенности граждан и президента. (I, 67)

(1998)

Интервьюер: Скажите прямо: Вы будете баллотироваться на пост президента России?

Мне все время задают этот вопрос. Я хочу, наконец, ясно объяснить, что я обо всем этом думаю.

Меня удивляет даже не то, что я как будто никаких поводов для таких вопросов не давал. Куда важнее другое – интонация. Знаете, об этом так примерно спрашивают: «Вы на фуршет в «Метрополь» пойдете? Завтра, к пяти? А в президенты пойдете?»

И никто так ставить вопрос не стыдится. Считается, что это вполне нормально – откровенно цинично относиться к президентской кампании, как к голой игре в карьеру. Деньги и рейтинги. Президентская кампания – самореклама, способ выбить какие-то льготы у власти, кому-то продать голоса, которые ты выдурил у избирателей.

Такой (торговый) подход к президентским выборам и со стороны прессы, и со стороны самого кандидата – он не просто циничный и постыдный. Он ужасно глупый. Ведь если даже здесь, даже на таком месте нет понятия «долг», даже здесь одна торговля, игра и кокетство, то на что же можно вообще в нашей стране надеяться?

Играемся в выборы. В законы. А в основе одно: «А что я с этого буду иметь?» Вот этот копеечный мальчишеский цинизм демократии – цинизм просто от недоумия. Он нас и погубит…

Так вот.

Я вообще-то давно уже мужчина взрослый. И к вопросу президентских выборов тоже отношусь вполне по-взрослому, без игр. Реклама мне, как понимаете, не нужна, а для шоу можно выбрать другую тему.

Президент страны должен быть и умным, и спокойным, и опытным, и волевым, и много еще других качеств у него должно быть. Но всему этому цена копейка, если главного нет. А главное – это одно: понимание, что такой пост – это не пьедестал для себя, любимого.

Быть главой государства – это служение. Служение не только народу и стране. Но и служение определенным принципам, идеалам, традициям, которые наверняка много старше, выше, много значительнее тебя. Ты – их слуга, их раб. Если у тебя нет понимания, что ты служишь, что ты – только звено истории, если ты этого не чувствуешь – не лезь. Будь кем угодно. Но быть главой государства у тебя нет никакого права. Ты только беду принесешь стране, да и себе в конечном счете…

А у Вас такое понимание президентства есть?

Для меня это религиозный вопрос.

Я бы решился на такое, только если бы чувствовал, что это угодно Богу, если бы мне это «приказал» внутренний голос; если хотите назвать иначе – моя совесть. (I, 72)

(2002)

Интервьюер: В «Сибирском цирюльнике» Вы сыграли царя, и я знаю, что ранее Вы имели некоторые претензии на пост президента. Эти два факта как-то связаны между собой?

Мне задавали подобные вопросы, на которые я отвечал: «У меня мыслей таких нет, но на все воля Божья!»

Как верующий человек, я допускаю любое изменение в моей жизни. Только и всего. С тем же успехом я могу оказаться, не дай бог, эмигрантом…

Мне очень симпатичен нынешний президент. Если нашему президенту интересно услышать мою точку зрения по той или иной проблеме, я абсолютно искренне ему ее высказываю. И это совершенно не значит, что я сижу и жду каких-то немедленных действий. Но мне дорого, что президент меня не только слушает, но и слышит.

И мне, в свою очередь, важно знать его точку зрения. Как режиссеру, как художнику мне особенно интересно психофизическое состояние человека, в руках которого сконцентрирована фантастическая власть в огромнейшей и величайшей стране мира.

Покуда президент руководит в стране, а не им кто-то.

А я пытаюсь быть ему полезен тем, что честно говорю то, что думаю.(II, 41)

(2007)

Я думаю, основное качество лидера страны – точное понимание дыхания этого огромного пространства…

Ощущение масштаба страны – одно из очень важных качеств. У нашего президента за восемь лет очень изменилось отношение к этому. Я просто это знаю, потому что откровенно общаюсь. Очень серьезная метаморфоза. Очень серьезная.

Я считаю, что это режиссура, по большому счету, только других масштабов. Других размеров, другого качества. А президент должен улетать на самолете во Владивосток и на велосипеде возвращаться домой, останавливаться, разговаривать с людьми, старушку за руку подержать.

Ощущение масштаба страны очень важно. (XI, 3)

(2008)

Когда президент моей страны, которая только-только начинает подниматься, выходит на трибуну в Мюнхене и смело говорит Америке: «У нашей страны есть свои интересы, и мы собираемся их отстаивать», – я испытываю гордость. И я вижу, что в зале сидят европейские лидеры, и чувствую, какие у них потные ручки, потому что они тоже так хотят сказать, только им страшно.

Мне это возвращает достоинство.

Надо быть больным, чтобы избирать того, кого ты не любишь и не понимаешь. Но если я почувствую, что то, чем я занимаюсь, не вписывается в какую-то параболу, я скажу: стоп, ребята, вот сюда не надо. Меня клеймили за «55» <фильм о Путине>. Но ведь после него я снял «12» – далеко не самую елейную картину для сегодняшней власти.

Я всю жизнь мечтал уважать тех людей, кто руководит моей страной. Не получалось! (I, 130)

(2010)

Вопрос: Если бы вдруг Вы стали президентом России, какими были бы ваши первые шаги?

Я отвечу словами одного из замечательных русских деятелей, не помню кого: «Всем оставаться на своих местах». Вот первая мысль, понимаете?

У нас в России в XII веке была замечательная летопись, в которой сказано, что что-то не получилось, потому что делалось с тяжким, звероподобным рвением. Мы все делаем с таким рвением. Мы пьем с таким рвением, мы боремся с алкоголизмом с таким же рвением и вырубаем лозу виноградную.

Поэтому человек, пришедший на место, тем более такое ответственное, первое, что должен сделать, – это чтобы действительно все остались на местах, а не разбежались, потому что страшно.

А потом уже надо принимать решение. (V, 24)

Будущий президент (1998)

Я убежден, в России наверняка есть человек, достойный этого во всех отношениях.

Возможно, он на виду, но ему еще предстоит выдвинуть программу, которую бы стоило поддержать. Возможно, его еще не знают, он молод и неизвестен, его надо искать и готовить. Но в любом случае для того, чтобы взять на себя этот крест, необходимы – душевное понимание и уверенность, что так думаешь не ты один.

Необходимо благословение Синода, ибо я убежден, что это будет человек православный. Наконец, он должен осознанно отказаться от строительства своей политики на отрицании предыдущей.

Задача того, кто занимает такой пост, – все время слышать и чувствовать народ. Триаду «православие, самодержавие, народность» не зря придумали! Самодержавие – ответственность Богопомазанника, православие – нравственная основа, народность – демократия. То есть когда самодержавие, стоящее на православии, являет собою прямую связь с народом. (I, 70)

ПРЕССА

(1984)

Вопрос: Как Вы реагируете на отрицательные отзывы прессы?

Часто привожу слова отца писателя Бунина, который говаривал: я не червонец, чтоб всем нравиться. Не хотел бы, во всяком случае, дожить до того, чтобы обо мне кто-нибудь отозвался: его даже не любить не за что…

Когда недобрые люди хотят тебя обидеть – ни в коем случае не обижайся, ибо, обидевшись, ты создашь благоприятную почву для зла, и оно тем самым будет вознаграждено.

До чрезвычайности дорожу своим и чужим правом быть неправым. Унизительно, имея собственную правоту, признавать во имя каких бы то ни было целей чужую логику, которую по совести своей ты принять не должен. Прекрасно ощущать себя равным среди равных на нашей прекрасной земле. По-моему, это единственное, что дает человеку бесстрашие.

Стараюсь прислушиваться к мнению тех, чьему вкусу доверяю. Бывает горько и обидно, когда по торопливости, и чаще всего именно из-за нее, выдаешь за результат свое намерение, а кто-то умный заметит это. Начинаешь злиться и злишься до тех пор, пока не находишь выхода.

А он – в следующей работе… (II, 7)

(1993)

Моя позиция: ребята, пишите, отвечать вам не буду по одной простой причине. Не хочу разговаривать…

Почему?

На это есть два ответа, две причины. Первая: если бы я мог повлиять на вас моим общением с вами, то я бы это делал. Но это невозможно. Вторая: если вы так много пишете, значит, вам это выгодно; если вам это выгодно, значит, в какой-то степени я вас кормлю, а с тем, кого я кормлю, мне разговаривать не обязательно.

Я найду людей, с кем мне интересно разговаривать… (V, 1)

(1994)

Более ста журналистов обратились ко мне по поводу картины <«Утомленные солнцем», получившей Гран-при Каннского кинофестиваля>. Среди них не было ни одного российского, если не считать Шолохова из Санкт-Петербурга… (I, 59)

(1998)

Пресса с маниакальной настойчивостью продолжает вести борьбу со мной. Это становится уже доброй традицией.

Мне обидно не за себя. Жалко людей, которым приходится все время читать вранье… (I, 74)

(2002)

О прессе?

Не обижайтесь, но я скажу: пресса многие десятилетия жила, засунув язык в задницу. (Причем кто-то засунул его в свою, а кто-то – в чужую.) Когда язык разрешили вынуть, выяснилось, что ничего хорошего при помощи его сказать уже нельзя.

Настоящая свобода – это независимость от любых суждений, а не оплаченное бесстрашие. Так же и в творчестве: главное – это свобода внутренняя. Иные режиссеры снимали свои лучшие картины, когда были несвободны. (I, 87)

(2003)

Вопрос: Как Вы относитесь к тому, что в прессе постоянно появляются комментарии: Михалков с семьей был там-то, сказал то-то, был одет так-то, съел то-то…

Часто в газетах пишут совсем не то, что я говорил. А заголовки: «Вельможа на побоище»! Это о том, что я якобы охотился в заповедных озерах, где перебил тысячи реликтовых гусей.

Причем ложь так круто замешена на фактах!

Или когда я из газеты узнаю, что я-де вчера на съемочной площадке (так там было написано) застрелил корреспондента. Я читал это своими глазами: будто у меня в руках был револьвер, заряженный холостыми, и когда корреспондент подошел ко мне, чтобы взять интервью, я в него выстрелил, а он, обливаясь кровью, упал…

Протестовать против такого бреда бессмысленно.

Когда меня спрашивают, почему я не подаю в суд, я говорю, что не позволю газете, которая с легкостью может выплатить штраф на скандале, связанном с моим именем, увеличивать себе тираж. (XII, 9)

(2004)

Сегодня модно и выгодно ругать Михалкова, обвинять его во всех смертных грехах.

Но я вас удивлю: чем чаще обо мне ложь и пакости пишут, тем больше я, Божьей милостью, прихожу к выводу, что я не зря живу, значит, я делаю что-то такое, что раздражает тех, кто хочет разрушать.

Поэтому я отношусь к этому равнодушно и даже с удовольствием… (I, 106)

(2005)

Известно, что нет пророка в своем Отечестве, поэтому у меня достаточно сложная жизнь, и сложное ко мне отношение. Раньше это мешало, а сейчас даже стимулирует, и я совершенно не намерен никому объяснять, какой я есть.

Если пресса из меня делает монстра, а потом сама его и боится, пусть будет так, это уже не моя проблема. Нравится иметь дело с уродом – имейте.

Не отвечаю на неправду, клевету и оскорбления в мой адрес.

Не могу сказать, что я – идеальный человек, но есть вещи, переходящие границы. Для людей с психикой более нежной подобное бывает трагичным. Достаточно много художников в нашей истории было убито негативным мнением о них. А потом выяснилось, что мнение это неправильное.

Есть, правда, такие люди, что, скажи они обо мне хорошо, я бы действительно оскорбился. (I, 118)

(2006)

Интервьюер: Ваш автограф стоит под известным письмом против желтой прессы. А ведь Вы нечасто становитесь объектом слухов и сплетен.

Ну почему же? Обо мне ходят сумасшедшие, бредовые слухи. Будто я… не хочется даже повторять.

Вы поймите: я не против того, чтобы про меня писали. Я – за ответственность. Я говорю: ребята, давайте мы будем на равных. То есть ты написал ложь, я доказал, что это ложь, ничем не подтвержденная, и ты или твое издание должны заплатить так, чтобы это реально было невыгодно. А когда максимальная сумма иска – сто минимальных окладов, то есть в тысячу раз меньше того, что получает журналист за этот заказ, какой же смысл мне судиться и еще пиарить своим именем их газету?

Вы никогда не судитесь с прессой?

Нет, никогда.

Пишите, ради бога. Подсматривайте, если вам интересно, подслушивайте. Я буду защищаться, окружу себя охраной.

Это такая игра.

Если вы написали и вы правы, я молчу – а что мне остается? Я на вас подал в суд, а вы выиграли. И уже в ответ подаете на меня иск за клевету…

И мы содержательно проводим время.

Если на кону, скажем, полмиллиона долларов, не говоря уже о репутации, есть смысл бороться.

Пресса теряет вес, превращается в сплетню – это неправильно. Это обидно. (I, 124)

(2011)

Интервьюер: В прессе периодически возникают истории, связанные с Вами. Например, писали, что для съемок «Утомленных солнцем – 2» Вы лес вырубили в Новгородской губернии, и экологи с Вами поссорились.

Послушайте, девяносто восемь процентов того, что обо мне пишут, – это чистой воды ложь. Не хочу разбираться в том, кто ее заказывает. Читайте, анализируйте, делайте выводы сами. Но для того чтобы не быть ввергнутыми в пучину вранья, очень рекомендую все-таки пытаться реально соизмерять то, что вы читаете, с тем, что вы сами думаете.

Ну как можно серьезно относиться к информации о том, что я вокруг своей усадьбы раскидал «бойцовских» змей, которые насмерть жалят любого вошедшего в лес?! Бред.

Или последнее: я был приглашен Поветкиным Сашей на бой. Он мне позвонил и сказал: «Знаете, у меня недавно умер отец. Я бы хотел, чтобы Вы приехали меня поддержали. Я Вам доверяю». И я поехал в Германию. И Cаша, слава богу, выиграл. И потом он пригласил меня на ринг. Я его обнял. И что пишут? «Уставший после боя Поветкин, как от мухи, отмахивался от зачем-то выпрыгнувшего на ринг Михалкова». На что расчет? На то, что это может меня задеть? Ничуть. Человек, измазавшийся в испражнениях собственной лжи, – единственный, кто продолжает с этим жить.

Но есть вещи, в которых замешан не только ты. И тут ты обязан отреагировать. Например, история с Японией. Это ложь и провокация: будто бы я сказал, что Бог наказал японцев. Я бы и не отвечал, если бы так не любил Японию и не получил бы совсем недавно замечательную награду – приз Акиры Куросавы, с которым я дружил и которого очень любил… (II, 69)

ПРИБАЛТИКА

(1990)

Почему с такой яростью разрушают сегодня все построенное в Восточной Европе, сжигая, круша памятники Ленину, расстреливают генерального секретаря правящей партии братской страны как собаку…

Значит, в этом что-то есть? Что-то не так!

Это касается и Прибалтики.

Я не хочу влезать по этому поводу в политические дебаты. Если люди глубоко убеждены, что так, как жили, жить не хотят – нужно к их голосу прислушиваться.

Другой разговор: как они хотят жить. Какая-то должна быть система расчетов. Когда вы пожили в гостинице, уходя, надо расплатиться. Сказать: «спасибо». Если что-то сломал – оплатить, если что-то стащил – вернуть или пойти под суд. Но это должно быть по-человечески сделано.

Почему Прибалтика хочет выйти?

Да потому, что жив менталитет людей, которые знают, что такое другая жизнь. Мы ее не знаем. У нас за спиной семьдесят лет. У них – сорок. Там еще живы люди, которые помнят, что такое рыночные отношения, свобода слова.

А мы отметили тысячу лет христианства на Руси и все еще учимся демократии! Пети Трофимовы… страна из петей трофимовых. Учимся. Вечные студенты! И экспериментируем. (I, 31)

(2011)

Интервьюер: Какие точки соприкосновения Прибалтики и России Вы видите?

Прибалтика никогда не была органична в составе СССР. В отношении Эстонии, Латвии и Литвы в 1940 году была совершена экспансия – этим и объясняется та прохлада, которая всегда чувствовалась в наших отношениях. Но на данный момент заинтересованность Прибалтики в России очевидна. Потому что возникло понимание: Европе ни Эстония, ни Латвия, ни Литва не нужны.

Знаете, есть политики, а есть люди. Я всегда чувствовал себя в Прибалтике как дома, и делить нам сегодня нечего. И я не вижу другого будущего, как взаимовыгодное партнерство. (XV, 63)

ПРИВАТИЗАЦИЯ

Приватизация памятников истории и культуры

(2003)

Интервьюер: А как, интересно, Вы относитесь к предложению Минкультуры передать в частные руки подлинные исторические, культурные, архитектурные памятники?

Плохо отношусь…

Если подобное случится, никто и никогда уже не сможет контролировать процесс, государство навеки потеряет все эти имения, дворцы, усадьбы.

Скажем, на наших глазах медленно, но верно разрушается уникальный Дом Пашкова. В бюджете нет денег на его реконструкцию. Отдать здание в частные руки? Допустим. Что получим в итоге? Имярек приватизирует дом, реставрирует фасад, а потом выкидывает уникальные библиотечные книги, устраивает жилье для себя и близких, ставит у порога дюжих охранников и привинчивает к дверям табличку: «Частная собственность. Вход посторонним воспрещен».

Меня такая перспектива совсем не радует… Но, мне кажется, паниковать пока рано. Вижу, что я не одинок, многие разделяют мою позицию. Это вселяет надежду. Главное, чтобы решение, как у нас нередко случается, не протащили тихой сапой с черного хода, чтобы не поставили всех перед свершившимся фактом. Будем следить, чтобы этого не произошло, хотя, с другой стороны, понимаю: нет таких преград, которые не могли бы взять башлевики.

Как Вы сказали?

Башлевики. Те, кто башляет…

К сожалению, степень коррумпированности в нашем обществе столь высока, что за деньги можно добиться принятия практически любого решения.

При этом верю: хотим мы того или нет, но в нашем мире существует некий не зависящий ни от кого механизм, позволяющий оставлять последнее слово за тем, что естественно, логично и правильно… (II, 43)

ПРИЗНАНИЕ

(2001)

Признание – крест тяжкий. Его нужно отрабатывать… Меня раздражают люди, из кожи вон лезущие, чтобы добиться популярности, а потом с томной усталостью жалующиеся на настырность почитателей. Человек не хозяин своего таланта. Он только проводник между Господом, одарившим тебя, и теми, кто этого не умеет. И потому терпи, трудись, неси свой крест, а не то однажды проснешься бездарным, а сам и знать-то не будешь, что дар у тебя отобран, потому что ты решил, что он твоя собственность.

В нашем деле нужно понимать популярность.

Признание – это когда каждый человек имеет право считать тебя своим знакомым, потому что он тебя знает и он убежден, психологически, что и ты должен его знать, раз он знает тебя.

Другой разговор, когда к тебе: «Эй, стой, поди сюда, давай дерябнем», – тут нужно извиниться и сослаться на занятость… (II, 36)

ПРИНЦИПЫ

(2001)

У меня есть четкие принципы, которым я всегда следую. И привнесенные извне обстоятельства мало что могут тут изменить…

Я стараюсь жить по толстовскому принципу: делай что должно, и пусть будет что будет.

И еще. Моя мама, Наталья Петровна Кончаловская, никогда не разделяла людей по принципу «кто есть кто». Она с одинаковым уважением и интересом (именно интересом!) разговаривала и с министром культуры СССР Михайловым, и с печником Давыдом, ибо человек есть не средство, а цель!

Надеюсь, мама и нас научила такому же отношению к людям. (II, 37)

ПРИРОДА

(1992)

Мне очень трудно выразить мой личный опыт общения с природой.

Это как любовь.

Счастливые любовные истории неинтересны. Разговор о природе оставляет во мне чувство беззащитности. В степи, когда я лежу на земле, или еду на лошади, или любуюсь закатом, я чувствую что-то неизъяснимое, что-то, что не выразить словами, огромную благодать. Нечто неосязаемое, просто ощущение радости жизни. Как неуловимый запах духов.

Может быть, запах лаванды… (II, 22)

ПРИСЯГА

(1992)

Я давал присягу.

Мой отец мне сказал, а ему его отец: «Михалковы на службу не напрашиваются, от службы не отказываются». Это очень точно… Это присяга. И ты должен соответствовать нравственному знаку. (II, 23)

ПРИТЧА

(2000)

Есть замечательная притча про двух отшельников, которую пересказывал Владимир Соловьев.

Отшельники, долгие годы жившие в пещерах, пришли зачем-то к первосвященнику, но он их не принимал день, два, три. Они трудились, молились. Все впустую. Деньги кончились, они что-то украли, поели, выпили и… оказались в постели с блудницей. Потом снова пошли к первосвященнику. Он их опять не принял, и они решили вернуться домой.

Один идет и рыдает, а другой насвистывает. Первый говорит: «Как ты можешь? Мы ведь крали, блудили…» А второй: «Ничего, ничего». В общем, пришли каждый в свою пещеру. Первый рыдал и сгинул, а другой до старости что-то чинил, строгал и молился.

Я не к тому это рассказал, что верующий может себе позволить грешить, так как потом можно покаяться, а к тому, что в этой притче есть такое живое, такое пронзительное понимание человека. Если ты православный христианин, то не можешь купить индульгенцию и таким образом рассчитаться за свой грех. Но если ты каждый день начинаешь с молитвы «Отче наш», то ты ощущаешь себя как неразумное дитя и уже на опыте знаешь, что тебя, как в любой семье провинившегося дитятю, отшлепают и накажут, но не бросят.

И в этом есть не самооправдание или, по крайней мере, не только самооправдание, а совершенно удивительное в самом большом смысле понимание Отеческой любви к тебе. (II, 34)

ПРОВИНЦИЯ

(2003)

Вопрос: Что Вы понимаете под провинцией?

Только то, что само слово означает, – удаленность от центра.

Чем дальше от центра, тем чище. В человеческом отношении. Я намного себя легче чувствую в самом забытом богом углу, где говорят по-русски, чем в столице… (XII, 9)

(2006)

Интервьюер: Вы не раз говорили, что чувствуете себя в провинции больше своим, чем в Москве…

Я Москву бесконечно любил и люблю. Вот сегодня ехал и радовался: какой потрясающий город! Дело не в том. Как вам сказать?

Вот недавно мы возвращались из Нижнего Новгорода. Ночь. Поздно. И мы проезжаем Печорский монастырь. Я говорю: «Давай заедем!» Время – одиннадцать часов вечера. Как вы знаете, с заходом солнца любой православный монастырь закрывается. Мы туда приехали. Постучали. Я назвался и попросил открыть. И нас пустили. Незнакомый мне отец игумен дал нам возможность приложиться к открытым мощам – главе преподобного Макария Желтоводского. И потом мы уехали… С этим ничто не может сравниться – никакие мирские радости и высокие оценки моего творчества, – ничто не способно встать рядом с возможностью приехать в любой русский монастырь, и тебе откроют дверь. Все. Точка. Понимаете?

Этот игумен ведь лично меня не знает, он относится ко мне не как к артисту Никите Михалкову, а как к православному человеку, который чувствует, а точнее, пытается чувствовать то глубинное и главное, чем живет дух русского монастыря. Я прекрасно понимаю, как далеко мне до духовной красоты и чистоты православного монашества. Но я чувствую силу и значение их подвига.

Я был свидетелем такого отношения к Вам в Дивеево, когда люди подходили не просто к любимому режиссеру Михалкову, но к своему, к православному человеку… который верует так же, как они, и тоже к батюшке Серафиму пришел…

Вот это по глубинному человеческому счету абсолютно стирает все, что может раздражать, мешать или давать ощущение твоей ущербности в социуме городской жизни. Когда ты понимаешь, что эти люди, которые никак от тебя не зависят и никак с тобой внешне не связаны, проявляют такое доверие… Ночью открыть монастырь! Сами понимаете, это очень много…

Я не люблю не Москву, а московскую тусовку, которая проводит жизнь внутри Кольца. Но когда ты испытываешь то, что испытал я в этом Печорском монастыре, то все это вообще перестает иметь какое бы то ни было значение. И это не сентиментальность, это и есть то самое глубинное состояние души, которое называется русской любовью. Это то, что каждое воскресенье объединяется литургией, что под куполом единого храма – духовного купола нации. То, что называется семья в общенациональном понимании. (II, 55)

(2010)

Провинция – самое дорогое, что есть у России.

Если говорить про несчастья правления Юрия Лужкова, главное из них то, что провинция потеряла любовь и уважение к своей столице. Потому что столица потеряла интерес к провинции. Забыла про нее – со всеми своими гигантскими бюджетами и возможностями. Очень надеюсь, что Сергей Собянин, человек, вышедший из русской провинции, попытается вернуть Москву стране и страну Москве. Возродить ситуацию, когда ты впитываешь в себя соки, не вытягиваешь последнее, а впитываешь и сам в ответ даешь. (XV, 46a)

Города провинциальной России

(1984)

Я два месяца провел в Костроме, побывал в Ярославле, Плёсе, Андропове. И должен сделать признание…

Мне давно не доводилось испытать такого чувства, с каким прожил эти шестьдесят с лишним дней. Счастливо ощутил себя частицей монолитного покоя просторов. Один человек (с которым мы стояли на набережной) сказал мне: «А это – наша Волга». Сказал «наша», а прозвучало «моя»…

И мне стало завидно.

Возможно, мое настроение объясняется и тем, что это – земля моих предков. Та точка на обширной географической карте нашей великой страны, что именуется малой родиной. С годами корни притягивают человека со все возрастающей силой…

Вот уеду, нырну в бездну суеты, но у меня останется светлая надежда. Что есть где в случае чего утешиться, подлечить душу. Что существует на белом свете земля, которая заинтересована во мне, как и я кровно заинтересован в ней.

Нуждаться в этой земле, восхищаться всем, что в ней прекрасно, сознавая все ее несовершенства, – это, наверное, и есть высшая форма любви.

И к человеку тоже… (II, 7)

(1993)

Настоящее желание помочь возрождению малых городов может выразиться только в личном участии каждого.

Мой недавний приезд в Елец как раз и был обусловлен таким вот желанием – понять, ощутить, чем конкретно я и моя Студия «ТРИТЭ» можем помочь. Несколько дней назад мы перевели пятьсот тысяч рублей храму Явления Елецкой Божией Матери. Вообще, средства, заработанные Студией, мы направляем на развитие конкретных русских храмов. Но отнюдь не из желания сказать: «Я это сделал». Главное знать, что я это сделал. Любая благотворительность – дело частное и личное. Как личная жизнь.

Когда же на милосердии делается бизнес, это перестает быть благотворительностью. Остается одно делячество, которое никогда никому не приносило утешения.

Если же и вовсе говорить о том, чего нельзя потрогать руками, то любое такое путешествие (в Елец ли, в другой город) для меня – аккумулятор, подзарядка. Больше скажу: я всерьез стал ощущать себя частью именно этой страны, лишь побывав в российской провинции. (I, 47)

(1994)

Ну а теперь по поводу малых городов.

Понимаю вашу боль по поводу их вымирания, но есть и другое. Я последние полтора года много езжу именно по малым городам. Вижу иногда в уродливой, китчеобразной форме возрождение своей собственной гордости. Это что-то невероятное: купец Мамонтов сегодня, в городе Городце, на свои средства поставил памятник Александру Невскому. Мало того что он поставил памятник Александру Невскому, но еще договорился с летчиками ближайшей воинской части, и те во время открытия этого памятника пролетели эскадрильей истребителей так, что образовали из МиГов форму креста. Все вместе – это что-то невероятное. Одновременно МиГи запускали ракеты. Это было апокалиптическое зрелище…

Главное, что в самом этом желании (пусть оно уродливое, пусть оно безвкусное, пусть что угодно) зафиксировалась цель – поставить памятник, а не открыть магазин…(I, 64)

Российская провинция

(1993)

Наверное, настал момент, когда следует понять, что и политика, и история, и будущее страны рождаются не в Москве, не в Санкт-Петербурге, а в российской провинции.

И так было всегда.

Возьмем культуру России. Лучшие ее представители рождались не в домах творчества, не в Болшево или Переделкино, а в глубинке – и подмосковной, и ярославской, в Орле, Ельце… Да просто не было бы великой русской литературы, русской живописи, не будь этой самой российской провинции.

Мало того, мой опыт, опыт всех, кто так или иначе занимался этой проблемой, показывает: если есть какое-то настоящее здоровье, зерно истины, пульс живой, то сохранено оно и прорастает – с трудом, но прорастает – опять же в российской провинции.

Это раньше было. Люди рвались в Москву – в театры и за продуктами. Теперь и то и другое в провинции есть, а часто – лучшего качества.

Следовательно, желание приблизиться к центру, потому что там есть нечто такое, чего нет в маленьком городе, постепенно исчезает. Кроме того, становится понятным, что из центра ни помощи, ни поддержки ждать нечего.

Надо самим!

И вот из этого понимания и возникает, на мой взгляд, та самая национальная идея (не путать с идеей националистической!), которая есть в любом серьезном государстве – во Франции, США, Италии.

И заметьте: рождение нашей национальной идеи сейчас возможно именно и только в российской провинции. (I, 47)

(1993)

Россия сегодня поднимается с провинции.

Ни Пушкин, ни Толстой, ни Чехов не жили в домах творчества, не хватались за руки, не пели: «Чтоб не пропасть поодиночке».

Они творили Россию каждый на своем месте…

Поднятие культурного пласта провинции, ее региональной мощи – это главная задача. (I, 49)

(1994)

В центре все заняты дележом власти.

Этот деструктивный процесс разрушает и общественную, и творческую жизнь. Наглядным примером может служить Союз кинематографистов и «Мосфильм», где вот-вот вырубят сад, посаженный Довженко. Из-за кажущейся минутной выгоды люди готовы продать все, что угодно.

В глубинке, в провинции – по-другому. Там люди еще не утратили веры в высокие идеалы, в прекрасное. Они далеки от политической конъюнктуры и думают о будущем нашей культуры.

Поэтому сегодня Россия начинается не с Красной площади, не с чиновничьих московских зданий, а с ежедневного самоотверженного труда сельских учителей и библиотекарей, с мастерских художников в небольших городках, с далеких от суеты городских оркестров и театров. (I, 56)

(1994)

Все, что сейчас мы испытываем, – это просто возрождение нашего самосознания.

К этому нужно спокойно относиться. Не бежать никуда, не стоять, надо идти своим путем, ровно дышать, осознавать себя!

Москва делает свою политику, русская провинция создает подлинную Россию. Поэтому взоры наши должны быть обращены не к центру, а в глубь нашей России. Оттуда идет возрождение, как трава прорастает сквозь асфальт. Поэтому – все нормально и будет нормально…

Почему я сегодня за стабильность? Пусть будет, как есть сейчас, хотя бы еще какое-то время. Сегодняшняя провинция российская начинает набирать силу. Она только-только пришла в себя. Она только-только стала очухиваться от восьмилетнего потрясения. Взять сегодня бердан и застрелить врага – это не путь. Сейчас нужна, на мой взгляд, стабильность. Я говорю лишь от своего имени, говорю от своего знания малых городов, культуры провинции. Я делаю ставку на малые города, на провинцию.

Там уже сегодня из десяти человек трое с осмысленным взглядом. Я много езжу по провинции и знаю это из встреч, из переговоров и дел. И вот это знание дает мне надежду. Трое – с осмысленным взглядом, не с мыслью – чего бы продать, а с духовно-осмысленным. Поэтому я сегодня за то, чтобы мы не пытались ежесекундно все переделать так, как нам хочется.

Я за то, чтобы на сегодняшний день при той минимальной стабильности, какая еще есть, русская провинция, все окраины ее, отвернувшие свой взор от центра, поняв, что центр ничего путного никогда не решает, займется наконец возрождением русского регионального самосознания, возрождением малой родины.

Пушкин жил в Михайловском. Лесков жил под Орлом. Толстой – в Ясной Поляне… Они жили хорошо у себя там. И делали русскую культуру на местах. Им не нужно было собираться в Союзе писателей и выбирать Правление. Каждый из них занимался своим делом.

А это возможно, когда для тебя малая родина полноценна и полнокровна. Когда ты не должен ехать в колбасном автобусе или поезде в Москву за продуктами. Колбаса будет там своя – и дешевле, чем в Москве. А в Нижнем Новгороде будет играть свой симфонический оркестр, и тоже не хуже, чем в Москве. Им не надо будет вызывать какую-то столичную «штучку», у них будет играть свой оркестр. Есть свои музеи, свои картинные галереи. Только нужно относиться к этому как к живому, естественному и здоровому процессу.

Напротив Ростова Великого в селе Рыбачьем купцы построили колокольню на четыре метра выше колокольни Ивана Великого. Не для того чтобы Москву удивить, а чтобы возвысить свое, местное.

В Кяхте (не многие нынче знают, что Кяхта находится на границе с Китаем) чаевники, русские купцы, построили храм, который полностью воспроизводит Исаакий, с хрустальными колоннами. Они строили ощущением – это моя Родина, это будет здесь стоять.

А в Москву они приезжали покутить маленько, из бороды лапшу выбить, и опять домой – работать…(I, 64)

(1995)

Я сегодня был в мастерской, где золотошвейки шьют, в городе Городце.

Очаровательные художницы, которые вышивают изумительную совершенно ткань, в запале и в желании похвастаться говорили мне: вот это платье, что она сделала, в стиле Майкла Джексона?!

Ну просто сердце кровью обливается! При чем тут Майкл Джексон? Неужели это для нас критерий чего-то главного?

Да, потрясающий человек, гениальный танцор и певец – все правильно. Но не может быть он единственным критерием, когда мы говорим о своем, родном и близком…

Для меня будущее России – это только русская провинция. В ней надежда, ничего другого нет. Вы посмотрите, к чему мы, наконец, с большим трудом, в это тяжелейшее время пришли. Мы перестали смотреть на Москву, как на Мекку: Москва скажет, Москва придет, Москва даст или не даст… Происходит очень важная децентрализация, то есть теперь не Москва решает проблемы страны, Москва решает проблемы Москвы. Проблемы страны решает российское правительство…

Необходимо обрести достоинство, потому что провинция – это всего-навсего отдаление от центра, и больше ничего. Провинция, провинциал – это уничижение, которое было придумано специально для того, чтобы держать в кулаке всех и вся и раздавать пряники тем, кто заслужил пряники, и давать плетей тем, кто заслужил плетей.

Нужно вернуть провинции ее достоинство…

Если жить в одном месте, то хватает своих проблем: зарплату не заплатили, это не сделали, то не сделали – действительно тяжело, плохо, а если еще и телевизор смотреть, то хоть в петлю лезь! И в то же время я приезжаю в город Мышкин, или город Елец, или Нижний Новгород, или Городец, или Воронеж – живут люди-то, живут, братцы! Глядишь – что-то открывают, какие-то галереи. Вот портретная галерея неизвестных художников восемнадцатого века. Чудо! Счастье! Да – это не Рубенс. Но почему это должно быть, как Рубенс? Почему до сих пор русская живописная школа не стала той школой, к которой приковано внимание мира? А кто же тогда такие – Федор Васильев, Федотов…

А мы сами себя втаптываем. Мы говорим: «Вот это вот как у Майкла Джексона сделано»… Прости, Господи, не хочется говорить дурных слов… (V, 4)

(1996)

Хочу обратить ваше внимание на то, что сегодня необходимо дать возможность русской провинции самой искать свою дорогу. Не хватать регионы за уши, не заставлять смотреть на Москву…

Москва занимается своими вопросами. А провинция занимается вопросами страны. И вот это уважение к малой родине, возможность самим людям разбираться в своей судьбе стоит многого.

Большинство россиян поняли, что неоткуда ждать помощи. «Сникерс» Россию не накормит… (I, 66)

(2001)

Мне рассказывали реставраторы из Костромы о своей поездке за границу.

Они приехали в Финляндию, зашли в один музей, другой, потом вернулись в гостиницу… и запили.

Я их спросил: «А отчего так? Что-то не понравилось?» – «Да нет, – говорят, – чистенько, аккуратно… а смотреть-то особенно нечего. Жены-то, они по магазинам сразу, а мы так и просидели в гостинице, пока все не выпили, что с собой привезли».

И действительно, ну чем их, этих замечательных костромских реставраторов, годами восстанавливающих сотни квадратных метров купольных росписей костромских храмов и монастырей, можно было потрясти в музеях Финляндии?! Потому и квасили они в гостиничном номере, обсуждая то, что им дорого, то, для чего они призваны Господом в этот мир…

Для меня жизнь в провинции сама по себе необычайно важна… Вот, к примеру, есть поразительный музей в Великом Устюге, вологодском городе, ставшем недавно знаменитым тем, что оттуда к нам приходит Дед Мороз. Но это его сегодняшняя слава, а музей-то существует давно. В музее – Левитан, Шишкин; в музее – летописи, в которых, в частности, повествуется о том, что еще «во время оно» мужики из Тотьмы переплыли океан и открыли в Америке Форт Росс.

Вот вам и «С Новым годом»…

Зажатые нашим столичным менталитетом, ослепленные миром, где день за днем одна и та же тусовка и одни и те же лица, мы вспоминаем про нашу провинцию, если, не дай бог, что-то где-то случается. Говоря языком газетчиков, «когда есть информационный повод»… Леса горят в Хабаровском крае или в Ленске наводнение.

А провинция знает про Москву все. Все. Потому что там смотрят телевизор, а по телевизору «все в основном про Москву». Но мы не имеем ответной реакции провинции. У нас нет обратной связи. Мы не знаем, что там происходит.

Меня Михаил Прусак водил по великолепному, с любовью собранному музею в Новгороде Великом, расположившемуся в тщательно отреставрированном губернаторском доме. Или в том же Хабаровске – изумительный музей живописи…

К чему я это говорю?..

Потому что из этого выстраивается общий духовный образ и культурный строй нашей страны. (II, 38)

(2001)

Важно привить уважение и любовь к тому, что называется малой родиной.

Возьмите программу нашего Фонда Культуры по поддержке молодых одаренных детей «Новые имена». Для того чтобы выбиться в люди, пятнадцать лет назад ребята должны были оказаться в Москве или Ленинграде. Сегодня мы делаем все, чтобы эти дети общались, приезжали сюда, но возвращались обратно, чтобы там им были созданы условия, при которых таланты будут развиваться.

Я недавно разговаривал с Дибровым, он показал мне замечательную картину мальчика из провинции и говорил, что хочет его взять к себе.

Зачем?

Дай ему аппаратуру, дай ему возможность делать дома то, что он может. Ты его погубишь в этой тусовке московской! Он захочет быть похожим на тебя.

Зачем тебе это? Дибров уже есть. (I, 83)

(2002)

Почему я так ценю провинцию, люблю ее, так много езжу по стране?

Если хотите, для меня это нравственная терапия.

И хотя я вижу рядом с монастырями и храмами сомнительные салоны, круглосуточные сауны, какой-нибудь эротический массаж где-нибудь в Шуе или в Юрьевце, все равно именно в русской провинции происходит хоть и медленное, но необходимое движение в нужном направлении. (I, 92)

ПРОДЮСЕР

(1995)

Нужна ли профессия продюсера?

В любой стране, где государство не имеет возможности поддерживать свой кинематограф, есть надежда на то, что продюсер подхватит эту инициативу. Разница между продюсером и режиссером заключается в том, что продюсер считает, сколько людей пришло в зрительный зал, а режиссеру нужно считать, сколько людей осталось в зрительном зале после просмотра. И не всегда эти цифры совпадают.

Я думаю, что сегодня само слово «продюсер» неправильно понимается у нас. Продюсер – это не тот человек, который только дает деньги. Продюсер – не банк. Продюсер – тот, кто создал проект, нашел режиссера, достал деньги, вложил свои деньги и… довел дело до конца с прибылью. (XII, 3)

(2001)

Интервьюер: А как чувствовали Вы себя в роли продюсера, впервые запустившего фильм другого режиссера?

Прекрасно чувствовал.

Я знаю, что такое работа с продюсером. Знаю мои режиссерские права и обязанности. И я как продюсер требую того же от творца. Но он потому и творец, что имеет право высказаться. Иной разговор, если он злоупотребляет свободой, которая ему дана: тогда объясню ему, что это нехорошо, неправильно…

Самое глупое – пытаться привести другого человека к общему знаменателю твоих собственных художественных пристрастий и представлений.

Это безумие… (II, 35)

ПРОКАТ (1999)

Дело в том, что прокат-то разрушен.

Так как лицензия на фильм < «Сибирский цирюльник» > приобретена Газпромом, я думаю, что мы договоримся и будем решать прокатную политику следующим образом. Мы не будем выпускать сразу по всей стране картину. Это первое. Во-вторых, мы очень жестко будем отслеживать возможность выхода пиратских кассет. В-третьих, я думаю, что мы будем пытаться применить новую систему проката. Систему, связанную с тем, чтобы показать людям картину в том виде, в каком она была снята.

У нас нет кинотеатров, нет «долби-стерео», нет нормальных экранов и так далее. Всю эту аппаратуру мы будем возить с собой. На очень короткий срок мы приезжаем в город, допустим, пятница-суббота-воскресенье – шесть сеансов. Мы на больших площадках будем показывать нашу картину людям так, как она была снята. Условно говоря, я убежден в том, что наш зритель заслужил своей верностью (хотя бы прошлому кино) возможность смотреть картину в том виде, в каком она была снята: на большом чистом экране, с прекрасным звуком. (Кстати говоря, американские ученые доказали, что влияние звука на эмоции, оказывается, больше, чем визуальное влияние.)

А потом будем разговаривать с регионами, и если их это устраивает, то тогда будем договариваться на более долгий срок, брать в лизинг, в аренду эту аппаратуру.

И, может быть, потом кто-то захочет приобрести ее для себя, потому что она переносная, и это очень удобно, по крайней мере, для того, чтобы приучить наших людей к тому изображению и к тому звуку, которые в мире давно уже существуют. (VI, 2)

ПРОСВЕЩЕНИЕ

Эпоха Просвещения

(1994)

Конец восемнадцатого – начало девятнадцатого века… Великие французские энциклопедисты, торжество разума и науки, полеты братьев Монгольфьер на воздушном шаре, идеи свободы, равенства и братства – все это вселяло уверенность, что человечество вступает в эру счастья и избавления от невежества…

И какой трагический конец века Просвещения – французская революция с кровавой гильотиной, названной именем своего изобретателя, добрейшего доктора, мечтавшего облегчить страдания человека… (I, 62)

ПРОСИТЕЛЬ

(2003)

Интервьюер: Вам часто приходится кого-то просить? Или находитесь в том положении, при таких должностях, когда есть возможность требовать?

Увы, мне приходится просить. И просить много. Особенно с того момента, как я стал заниматься общественной деятельностью.

А самое неблагодарное в том, что просишь не для себя, а дают тебе – Никите Михалкову. Просишь для кинофестиваля, для Союза кинематографистов, для Фонда Культуры, а люди, которые давали деньги, потом косо смотрят на тебя.

Думают, я к себе в карман все тащу… (I,95)

ПРОСТИТУЦИЯ

(2007)

За других мужиков рассуждать не берусь, скажу о себе.

Для меня ответ прост: не люблю петь в хоре. Мешает сознание, что эта женщина готова принять любого, кто заплатит. Я для нее не мужчина, а источник получения денег. Как-то даже унизительно…

У меня были смешные истории, связанные с проститутками. Когда снимался в «Жестоком романсе», в Кострому на побывку приехали несколько валютных путан. У одной из барышень росла дочка Наташа. Кострома город небольшой, ресторанов тогда было раз, два и обчелся. Словом, как-то мы ужинали с девицами за соседними столиками. Кто они, я наверняка не знал, но по внешнему виду догадывался. Красотки не сомневались, что начнем их клеить.

Действительно, завязался привычный в данной ситуации разговор: «Отдыхаете? Не скучаете? Может, вместе посидим?»

Но я искал совсем не того, о чем подумали девушки. Меня безумно интересовала психология этих людей. Как они живут, о чем мечтают? «Интердевочка» ведь появилась позже… В течение трех последующих суток днем я снимался, а ночи напролет проводил в разговорах с путаной.

Интервьюер:

И ни-ни?

Боже упаси! Это было бы совсем просто.

Зато узнал столько нового! И о сутенерах, и о прикормленных местах, и что хуже вечно пьяных финнов клиентов нет, зато самые выгодные – японцы, которые быстро кончают и исправно платят…

Масса полезной информации!

Не понимаешь: это жизненные истории!

Девушка рассказала, как однажды украла деньги, а в другой раз влюбилась в клиента и не взяла ни копейки, а тот заявил о воровстве администрации отеля…

Сюжет за сюжетом! Три ночи с Шахерезадой! Я хотел заплатить за честную работу, но путана гордо отказалась.

На этом история не закончилась. Лет через пять после встречи в Костроме ехал я по Большой Никитской и у консерватории притормозил, чтобы пропустить пешеходов. И вдруг на капот бросается какая-то женщина. Присмотрелся: она! Что-то кричит, размахивает руками. Распахиваю дверцу, запихиваю старую знакомую в салон. Та продолжает буйствовать, чуть ли не бьет меня. Веду машину одной рукой, а второй пытаюсь сдержать пассажирку. Кое-как утихомириваю, хотя рыдания продолжаются: «Что ты со мной сделал, бл…! После тех разговоров вся жизнь кувырком пошла!»

Клянусь, я не выступал миссионером, моралей не разводил, лишь хотел понять и узнать, а девушка, оказывается, прониклась, «Преступление и наказание» прочитала, что-то в ней другое зазвучало… (II, 57)

ПРОТИВНИКИ

(2004)

Не поверите, но, когда я вижу своих противников, у меня не возникает ни ненависти, ни злобы, ни протеста.

Меня их ложь безобразная даже веселит. Забавно видеть, как их крючит и колбасит. Потому что за ними нет никакой правды, только ненависть. А вот объяснить своей ненависти они не могут.

А Вы можете?

В Писании все о таких людях сказано: фарисеи, книжники, двуличные лицемеры. В них говорит зависть и гордыня… (II, 45)

ПРОФЕССИЯ

(1998)

В чем великое утешение моей профессии?

Врач может помочь одному человеку, двум, ста… А мы можем помочь сотням тысяч!.. (I, 69)

(2011)

Вопрос: А как Вы пришли к своей профессии?

Я в этом смысле не имею такой «диккенсовской» истории: как ты пробивался, хотел, тебе не давали, по морозным улицам босиком бегал… Конечно, приятно иметь такую историю. Но у меня было немного прозаичнее.

Я занимался, естественно, сначала актерским делом, а потом режиссурой. Учился музыке. Музыканта из меня не получилось, к сожалению, а может быть, и к счастью, но то, что я учился музыке, мне очень много дало. Потому что, когда ты думаешь о пластике фильма, внутреннее музыкальное ощущение очень важно. Недаром великий актер и педагог Михаил Чехов (племянник Антона Чехова) говорил, что любое искусство хочет быть похожим на музыку. Если вдуматься, то это действительно потрясающая мысль. Сюда входит все: литература, поэзия, скульптура, архитектура, живопись. Любой вид творчества пытается быть похожим на музыку. И в этом смысле прикосновение к музыкальному образованию дает очень много, например возможность найти энергетическую интонацию сцен, то есть интонацию, в которой сцена должна быть сыграна. Вообще, для меня все, что звучит в картине, будь то шаги или шелест листьев под ветром, – все музыка. Поэтому я очень благодарен судьбе за возможность прикоснуться к музыкальному образованию.

Что касается моей карьеры, конечно, кто-то из недругов, скажем, моего отца говорил о том, что я поступил в институт по протекции и по протекции дальше работал. Это мнение ошибочно, потому что сколько выгод может быть от твоей фамилии, столько и шишек, и тумаков ты из-за нее можешь получить. Я думаю, что сегодня в этом смысле моя фамилия является иллюстрацией. Например, мои дети очень во многом получают за меня. Как мы с братом когда-то получали за своего отца… (VII, 5)

ПРОШЛОЕ

(1997)

Говорят, что тот, кто выстрелил в прошлое из пистолета, стреляет из пушки в будущее.

Мы почти век расстреливали прошлое из пушек. Целые поколения людей выросли, пробегая в школу мимо разрушенных монастырей и храмов, ничего не испытывая при этом. Ни боли, ни печали – ничего! Не задавая себе вопроса: зачем это строили и почему разрушили?

У большинства из нас вынут целый пласт из сознания, из строя нашей души. Пласт, который очень трудно восполнить сегодня. Нас подвергли культурной лоботомии.

Именно в этом самый страшный грех коммунизма. Немое обличение его – тысячи, десятки тысяч разрушенных и поруганных храмов. Исписанных матерными ругательствами, изуродованных, превращенных в конюшни, склады удобрений, отхожие места.

Это ужасно. Но есть уже один важный знак…

Робею верить, но процесс возврата к истокам идет. Недалеко от места, где я живу, стоит деревенская церковь. За годы советской власти она пришла в полную разруху – ободранные стены, дыра в потолке, холод и смрад. Ее отдали сельскому приходу. Через три дня, еще не была починена крыша, еще не было написанных икон – их вырезали из журналов и развесили, – но уже шла служба. То есть осталась внутренняя потребность пойти туда, где ты можешь остаться наедине со своей совестью.

И в этом – знак!

Знак того, что не умерла без следа тысячелетняя культура православия, которая оплодотворила все великие открытия и завоевания русского народа, его великую литературу, музыку, живопись, поэзию… (I, 68)

ПРУСТ МАРСЕЛЬ

(2010)

Интервьюер: Переходим к Марселю Прусту… У него был опросник, я всем его задаю и задаю Вам.

Какое качество Вы более всего цените в мужчине?

Мужчину.

А в женщине?

Соответственно, женщину тоже. Вы знаете, как сказал Гейне? Что женщина, которая перестает быть женщиной, превращается в скверного мужчину.

Есть ли у Вас любимое слово?

Слово? Оно неприличное.

А нелюбимое?

Оно тоже неприличное.

Что Вы считаете своим главным недостатком?

Перманентная несправедливость и, так сказать, горячность.

Где Вы хотели бы жить?

Здесь.

А где бы Вы хотели умереть?

Здесь.

О чем Вы больше всего сожалеете?

Плохо учился, честно говоря.

Если бы дьявол предложил Вам без всяких условий вечную молодость, Вы бы это приняли?

Ну я просто надеюсь, что мы не дошли бы до таких близких отношений.

Оказавшись перед Богом, что Вы ему скажете?

Господи, прости меня за то, что я не смог любить Тебя так, как Ты меня любишь… (V, 24)

«ПУСТЫЕ ЧЕМОДАНЫ»

(1986)

Недавно на встрече со зрителями я получил записку из зала: «Скажите, почему в фильмах так часто носят пустые чемоданы, выдавая их за полные?»

Пустой чемодан – это целый образ! Мифическая жизнь, киноправда… Мы создали кинематограф, из-за которого люди на все неправдоподобное говорят: «Как в кино!» На экране люди живут в квартирах, которые невозможно получить, носят то, что невозможно купить. Особенно большой поток таких фильмов у Киностудии имени Горького. Хотел бы я увидеть город, состоящий из одного только проспекта Калинина, где дети – чудные, хорошенькие, красиво одетые, занятые какими-то своими проблемами в классе размером с концертный зал под присмотром хорошенькой учительницы…

И режиссер, который все это снимает, разумеется, понимает, что он лжет. Ведь он придет домой, встретит сына с подбитым глазом – ученика самой обычной школы. А потом пойдет на родительское собрание, прихватив коробку конфет учительнице, чтобы парню поставили «три» по поведению. Он, конечно же, знает – как там, «в жизни». Но он до того уж изоврался, что подобные детали его абсолютно не волнуют…

Сплошные «пустые чемоданы»! (I, 22)

ПУТЕШЕСТВИЯ

(2005)

Интервьюер: Вы всегда говорили, что больше любите путешествовать по своей стране, чем по загранице.

Абсолютно.

Не все готовы путешествовать по России. Многих останавливает слабость сервиса в русской провинции.

Ну если человек в русскую провинцию едет за сервисом… То какой тогда смысл, зачем? Сервис можно найти и поближе.

Меня же интересует энергетика, которая там.

Вот почему я много путешествую по России! И мне в ней везде интересно. Нижний Новгород, Вологда… А еще – Кострома, Архангельск. Или, наоборот, в другую сторону еду – Таймыр или Красноярск. (II, 49)

ПУТИН

Путин – премьер-министр

(1999)

Что касается Путина, то я знал его до премьерства, когда он был на разных должностях.

Знаю его и сейчас.

Что для меня особенно важно – это все время один и тот же Путин. И это хорошо. Этот человек не меняет цвета своей кожи в зависимости от того, что и как пишут про него газеты и что вещает «ящик».

А вот уволят ли его?..

Знаете, я уехал на Каннский фестиваль, так взяли и уволили Примакова. Вот я здесь езжу по Америке, бог его знает, что там сделают с Путиным…

А России нужна жесткая и ответственная власть. Та, что сегодня показывает Путин… (I, 78)

(2009)

Интервьюер: Вы сняли документальный фильм «55», посвященный Путину. На мой взгляд, не только экс-президент, а ныне премьер России, любой руководитель – человек временный, а художник оставляет свои произведения на века. Зачем Вы взялись за ленту, после которой многие стали упрекать Вас в верноподданничестве, говорить о несоизмеримости таланта и темы.

Да мне наплевать на то, кто в чем меня упрекает. Господи боже мой!

Допустим, но картину о Путине зачем сделали?

Я никогда в жизни не стоял на Мавзолее, не выступал с трибун съездов и не восхвалял руководство, но я благодарен Богу за то, что в России появился наконец человек, который вернул чувство достоинства мне и моей стране. Я уважаю его и люблю, он мой товарищ, и кто может мне, блин, запретить сказать то, что о нем думаю, людям, которые сидят по другую сторону экрана…

И тоже его любят – да?

Да мне абсолютно насрать на то, что думают обо мне либералы, которые будут по этому поводу привычно стенать: «Ах, как же можно подходить к власти так близко?» Я что, снимал фильмы, которые славят власть?

Ни одного!

Я же, извините меня, после картины «55» снял «12» – вот вам ответ, а Путин – президент он, премьер или просто Владимир Владимирович – прежде всего человек, который не побоялся сказать в Мюнхене на весь мир то, что другие, сидя там, потея ладошками и в ужасе оглядываясь по сторонам, думали, но опасались произнести вслух. Он сказал, ё-моё, и за это ему памятник нужно поставить, поэтому никаких угрызений совести не испытываю. Вот если бы я этот фильм на заказ сделал, за бабки или еще за что-нибудь этакое – дело другое, но я никогда ни о чем его для себя не попросил…

Охотно верю!

Никогда!

Путин бывал у меня в доме, и потом ребята из его охраны говорили: «Какое счастье – он такой веселый от тебя уезжает».

Почему?

Да потому, что никогда не увозил от меня ворох бумаг с просьбами, которые надо исполнить. Да, я пользовался нашими отношениями, но если и просил у него, то за других: за офицера-афганца, которому уже пятьдесят две операции сделали, за женщину, у которой отобрали детей. Для себя я не клянчил ни дачу, ни землю, ни деньги, ни должность, моя совесть чиста, поэтому мне ничего не мешало в его пятьдесят пять лет сказать то, что я о нем думаю.

То есть как человеком Вы Путиным очарованы?

Да. Он обаятельный, мощный, умный, с потрясающей реакцией и прекрасным юмором – настоящий, одним словом, лидер! Сегодня для меня это очевидно, а если почувствую, что не могу быть в его присутствии искренним и что-то мешает мне говорить с ним начистоту, тут же скажу об этом ему первому, а потом, если надо будет, другим…

Вы с ним на ты?

Когда вдвоем – да.

Когда Вы так обращаетесь к президенту, премьер-министру, ощущения дискомфорта не возникает?

Если приду к нему на прием в кабинет, где будут какие-то люди, и скажу ему «ты», это будет бестактно и безвкусно – деловая этика мне абсолютно понятна, но когда мы наедине пьем чай и беседуем, это абсолютно нормально, тем более что я старше его на восемь лет.

Не могу не вспомнить анекдот: Вы встречаетесь с Путиным и говорите: «Владимир Владимирович, всю жизнь я играл царей, а теперь вот хочу сыграть Вас». – «Для этого, – возразил он, – Вам придется сбрить свои знаменитые усы». А Вы в ответ: «Нет, это Вам придется их отрастить»… Вы этот анекдот знаете?

Первый раз слышу, а Вы это к чему: могу ли стать президентом, что ли? Да нет. Есть люди, которые для этого как бы созданы, поэтому я считаю, надо бояться тех, для кого власть – сладостная мечта. Власть должна быть крестом.

И Вы таких видели?

Для Путина власть была и остается крестом.

Серьезно?

Абсолютно.

Мы как-то с ним разговаривали, и он сказал: «Вот смотри, ну кто я был? Полковник. А сейчас? Зачем Бог это мне дал? Затем, чтобы я «доел» то, что не «съели» другие?» Человек думал об этом…

Он искренне говорил?

Ну это же не с трибуны прозвучало при послании человечеству – в частной беседе.

Каков вообще Путин в компании? Может посидеть, выпить, расслабиться, рассказать анекдот?

Вполне.

Живой человек, не функция?

Абсолютно. У него и реакции совершенно не партийного бонзы. Вы обратите внимание на его лексикон, посмотрите, как он азартен в полемике перед камерами, в разговоре с чужими премьерами или президентами, насколько человеческое превалирует в нем над политикой. Конечно, Путин вынужден что-то отсеивать, хотя… мы сейчас не о том ведем речь: он защиты не требует. Вы вот меня спросили про ленту «55», я ответил искренне, как на духу, и никаких сожалений о том, что думает по этому поводу Олежка Басилашвили, у меня нет…

У них свои мысли, у меня – свои.

Демократия?

Ну конечно.

У Вас с Медведевым хорошие отношения?

Отличные – он мне симпатичен…

А Вы допускаете мысль, что завтра его снова может сменить Путин?

Разумеется.

И эта затея Вам по душе?

Мне нравится, что в ней нет никаких сюрпризов – мне новости в политике не нужны.

Надоели?

Они уже вот у меня где… Хочу просвещенного консерватизма, стабильности…

Прогнозируемости?

И прагматичности. Поэтому чего-нибудь новенького совершенно не жажду. (I, 137)

(2010)

Интервьюер: Ваша дружба с Владимиром Путиным вызывает зависть?

Разумеется, вне всякого сомнения. Но, честно говоря, это мне совершенно безразлично!

Я дружу не с властью, а с человеком. Если бы Путин был официантом, я все равно бы с ним дружил…

Видел ли Владимир Путин фильм «12»?

Да, и в конце просмотра, когда снова зажегся свет, он сказал мне: «Михалков, умеешь ты выжать слезу из человека!» (I, 141a)

(2010)

Интервьюер: Говорят о вашей близости к власти, к президенту, к премьеру. Это миф или это правда?

А что Вы называете близостью?..

Я подружился с человеком, который мне показался умным, бесстрашным, быстро умеющим учиться, причем намного раньше, чем он стал президентом.

Это был Путин…

Вы сказали, что «подружились» с Путиным. Значит, близость все-таки есть?

Мне с ним интересно.

А что Вам интересно?

Мне интересна психология человека, обладающего возможностью видеть мир с совершенно другой высоты. Мне интересно, как меняется человек, когда судьба поднимает его на вершину власти, что он чувствует. Я же не использую его в своих целях. Повторяю: я никогда в жизни у него ничего не попросил для себя лично. Я просил за людей, за какие-то организации, за женщину, у которой отнимали детей, для кино просил. Но для себя – ничего. Поэтому наши отношения ни от чего не зависимы.

А с инвесторами это срабатывает? Вот Вы приходите в офис компании, которая может инвестировать в кинопроект. Но там знают: Никита Сергеевич – друг Путина.

И что: «Давайте ему дадим денег»?

Да.

Дадим денег, чтобы что? Чтобы Путин дал денег нам? Объясните вашу мысль.

Мысль простая: у нас бизнес сейчас очень боится власти и очень зависим от нее.

Не знаю, может быть, так и происходит, но я этого не чувствую, честно говоря. Меня никто никогда не просил замолвить словечко, и если я замолвлю, то мне дадут деньги на кино… (I, 147)

(2011)

Я считаю, что Владимир Путин сегодня окунулся в страну так, как он не мог окунуться в страну, будучи президентом. Сегодня он знает намного больше, чем он знал раньше. У него рабочие встречи по всей стране, он разговаривает с людьми. Понимаю, ему тоже показывают потемкинские деревни. Понимаю, его тоже возят туда, куда можно возить… Но он не может не увидеть дороги, по которым он ездит; людей, которые так или иначе одеты; разговоры, которые вокруг существуют, и так далее.

Россию нужно чувствовать кончиками пальцев, и я думаю, что на сегодняшний день этой способностью обладает Владимир Путин… (VI, 10)

Путин – президент

(2000)

Я буду говорить о том, во что я верю…

Я голосовал за Путина именно потому, что вижу в нем возможность осуществить то, во что я верю.

Мы сейчас переживаем новую мутацию. Мы снова учимся жить. Жить по-человечески, по-людски. И у меня есть безусловное ощущение возрождения. Абсолютно оптимистическое ощущение…

За эти десять-одиннадцать лет Путин пройдет огромный путь. Ему придется быть в чудовищном одиночестве и принимать серьезнейшие решения. Как сказал Шарль де Голль: «Одиночество есть удел тех, кто достиг вершины политической власти, овеваемой ледяными ветрами государственных интересов».

И ему незачем ждать снисхождения от других. Да, безусловно, лидер обязан создавать вокруг себя коллектив, команду. И он должен с уважением относиться к ним, равно как и они к нему. Но ответственность за принятие решений он должен брать на себя. Это очень тяжело, это страшно и порой почти невыполнимо. Должна быть и будет личная ответственность главы государства, вертикаль власти, назначаемость губернаторов, сокращение количества губерний, понимание пагубности деления страны по национально-территориальному признаку и многое другое. Это все избавит нас, наконец, от невнятной жижи под ногами, отсутствия точки опоры.

Это, конечно, трагедия. Трагедия для лидера, который идет к власти, понимая все это. И я хотел бы увидеть в Путине осознание всей тяжести той работы, которую он будет обязан делать, если он хочет оправдать те великие надежды, которые возлагаются на него нашим многострадальным народом. (XV, 1)

(2001)

Я возлагаю на Путина огромную надежду, может, даже завышенную, не знаю. Но я вижу в его истории Божий промысл.

Три года назад представить себе, что законно избранным президентом страны станет Владимир Путин, было так же нелепо и странно, как в 1990 году предположить, что ЦК КПСС, вся комсистема рухнут за три дня…

Прошел год президентства Владимира Путина.

Он достаточно уверенно продержался на пике доверия к нему россиян. Любви и доверия. Это одно и то же, это совсем рядом. Год прошел. Почти все совершенные им поступки в той или иной степени вписываются в мое представление о том, каким должен быть президент.

Но второй год президентства потребует от Владимира Путина закрепляющих успех действий. Советы ему могут даваться самые невероятные. Президенту, видимо, придется выбирать, в конце концов, политику длительной перспективы. Но, с другой стороны, имея в виду только ее, придется совершать непопулярные действия, которые не будут приняты народом. А это значит – забыть про длинную перспективу.

Поэтому, на мой взгляд, определенные решения должны сопровождаться ясным разговором с народом. Здесь важно все, особенно язык этого разговора. Любая реформа может быть принята человеком, если она основана на тех ментальных особенностях его народа, о которых он, может, и сам не подозревает.

Это огромной тонкости и важности работа для определенных служб президента…

Интервьюер: Ряд западных аналитиков утверждают, что Путин производит впечатление политика западного образца – он скучноват и где-то даже равнодушен.

Нет, он ведет себя как живой человек.

Что же скучного в том, чтобы выйти на татами, попить кефира из таза? Кому-то даже казалось, что президент не должен был этого делать. Я считаю по-другому. Не знаю, правда, спонтанные ли это шаги или же это результат серьезнейшей, тончайшей пиаровской работы.

Правильно ли вообще публичное поведение Владимира Путина? Для меня, по крайней мере, оно приемлемо… (I, 81)

(2001)

Да, Путин бывал у меня дома, а я – у него. Но это случалось и до того, как Владимир Владимирович стал главой России.

Мы не первый год знакомы…

Безусловно, иногда задумываешься и поражаешься масштабу задач, которые приходится решать этому человеку. Мы сидим и спокойно обсуждаем планы создания актерско-режиссерской академии, а через несколько дней я вижу Путина в обществе главы другой великой державы, решающего жизненно важные для всего мира проблемы… В такие моменты испытываешь определенное изумление, но не более того.

Вот и все. Все!

Не убедил?.. (II, 37)

(2001)

Путину досталась страна, похожая на старый огромный дом, где долго не делали ремонта. Пятнадцать лет лишь подкрашивали и подмазывали. Вдруг это все стало сыпаться. Трагедия с «Курском», Останкинская башня сгорела, терроризм и Чечня – ему досталась страна в тяжелейших условиях.

Что можно было сделать?

Можно было бы замечательно отсидеться.

Есть замечательный анекдот. На Красной площади 7 ноября стоят Чингисхан, Карл и Наполеон. Первый: «Мне бы такие танки!» Второй: «А мне бы такие ракеты!» А Наполеон стоит с «Правдой» в руках: «Мне бы такую газету, никто бы про Ватерлоо и не узнал».

Путин мог бы объяснять, почему не получилось, кто виноват, и заниматься раскрытием преступлений. Это замечательно и всегда получается. Но он совершенно иной путь выбрал – испить чашу до дна. Выйти к матерям и вдовам моряков с «Курска» и провести с ними три часа – это, знаете ли, нужно серьезно относиться к своим возможностям.

Мужской поступок. (I, 83)

(2002)

Вот наш президент поехал на Рождество в маленькие русские города. Трудно было себе представить, какая на это будет реакция у народа. Но, как оказалось, за этим стояло так много! Невидимого, но угадываемого. Причем даже неважно было, правда это или нет. Народ угадывал то, что ему хотелось угадать.

Во-первых, президент не остался в Москве, с чиновниками – стоять со свечками в храме Христа Спасителя. И не поехал к себе в Санкт-Петербург, что в достаточной степени раздражает людей, не живущих там. Он поехал один, без свиты, без жены, чем проявил самостоятельную волю, а не просто общесемейный ритуал. Он поехал во Владимир, заехал в Малоярославец…

Что за этим стоит? Очень многое!

Первое – президент ездит по стране не только тогда, когда там что-то сгорает, падает, взрывается или тонет!

Это о чем говорит? О том, что он живет жизнью страны, а не только констатирует факты или отвечает за все катаклизмы.

Второе – президент поехал в маленькое место, в нынешние малые города России, но вместе с тем ее древние, государствообразующие, исторические города.

О чем это говорит? Это вселяет надежду в тех людей, которые сидят в других малых городах, что он возьмет и приедет к ним. Был же в Малоярославце, почему он не может приехать в Елец, или в Мышкин, или еще в какой-то город…

И это становится духовной пищей для этих людей, их надеждой. Такой надеждой и живет народ! Ему необходима эта надежда.

Мне рассказывал президент, как ему один пожилой человек сказал (я не буду это повторять дословно, потому что не получал на это разрешения) такие слова, которые просто поразили президента своей простотой, глубиной и ясностью. И он четко стал понимать, чего от него люди ждут.

И мы в этом смысле должны помогать президенту в этом. Помогая ему в этом, мы помогаем себе, стране!

Это принципиально важно! Это нужно понять.

Помогая президенту создавать атмосферу в стране – мы помогаем себе. Потому что нам жить в этой атмосфере. (IX, 1)

(2002)

Вопрос: Как Вы оцениваете работу президента Путина – она Вам нравится или Вы недовольны работой президента?

Мне нравится Путин как человек, как мужик, извините за грубость.

Он достойный человек, на мой взгляд, и, кроме того, человек, который умеет не только говорить, но слушать и слышать. Это довольно редкое качество для людей такого ранга.

Что касается его работы…

Путин не пытается завоевывать популярность на раздаче конфет или печатании денег. А правильно или неправильно он поступает в сфере внутренней политики, с теми или другими людьми – это… история рассудит. (I, 90)

(2003)

Возникла определенная стабильность вокруг образа страны, который создал Путин.

Я верю в некий монархический менталитет России (конечно, я не имею в виду конкретного царя). Просто вижу желание полюбить того, в кого веришь и кому хочешь служить. Это всегда было в русском человеке.

За Путиным стоит покой, уверенность, достоинство, юмор по отношению к себе. Конечно, это может показаться иллюзией, но такая иллюзия полезна сейчас… (I, 99)

(2008)

Интервьюер: Вы в свое время были одним из тех, кто подписал письмо от представителей российской интеллигенции в поддержку того, чтобы Путин остался на третий срок. Не кажется ли Вам, что столь полное единство искусства и власти безнравственно?

Безнравственно объединяться с властью, которую не уважаешь. Вот это безнравственно!..

Вы когда-нибудь слышали, чтобы я кричал речевки во благо Брежнева, Черненко или даже Ельцина? Да, я участвовал в его предвыборной кампании, потому что в эту секунду вопрос стоял – либо он, либо Зюганов. Тогда для меня было понятно, что лучше он, хотя я никогда не был его поклонником!..

Я считаю, что сам Господь послал нам Путина. Да, Господь послал Путина!

У Ельцина есть два серьезных поступка – когда он положил спокойно свой партбилет на стол и когда пришел и сказал (о Путине): «Вот этот человек, я ему доверяю, пусть он будет». Слава Богу, что он привел этого, а мог ведь привести кого-то другого. Он привел человека, которого я уважаю…

Путин вернул мне уважение к моей стране!

Я не хотел никаких публичных писем, но я давно был убежден, что четыре года для президента России – это ничто, это издевательство, это страшный эксперимент… (XV, 38)

(2011)

Вопрос: В 2007 году в открытом коллективном письме деятелей культуры Вы призвали Владимира Владимировича Путина остаться на третий президентский срок. Это противоречило Конституции России. Как Вы сегодня к этому относитесь?

Говорю честно: глупость!

Я даже не читал этого! Хорошо это или плохо? Да, очень плохо, но я за это свою ванну навоза съел…

Подписей там много, а кого бьют? Бьют только меня, и я это терпел. За глупость мою, за то, что я это сделал совершенно ничтоже сумняшеся. Как, к сожалению, довольно часто в жизни мы делаем такие вещи. У меня и мыслей не было – а не нарушаем ли мы Конституцию?

Да, это плохо. И слава Богу, что я говорю об этом сегодня. За глупость свою я отвечал и отвечаю сам… (XI, 4)

(2012)

Интервьюер: В чем состоит историческая миссия Владимира Путина?

Кому-то нравится Путин, кому-то нет…

Но не может быть так, чтобы из пяти кандидатов в президенты все внимание было привлечено только к одному человеку. Сколько бы другие кандидаты ни дебатировали, ни спорили, их никто не замечает. Всерьез их рассматривает подавляющее меньшинство в стране. И тогда напрашивается простой вывод: президентом должен стать тот, кто реально в центре внимания народа. Потому что никто из тех, кто выступает против Путина, не может назвать человека, который должен стать главой государства.

Вот потрясающая мысль, которая была высказана мне одним из молодых либеральных олигархов в запале спора: «Да кто угодно, лишь бы не он!» (Имеется в виду Путин.) Эта фраза меня просто поразила. Послушайте, ведь разговор идет о человеке, который должен возглавлять гигантскую страну. Самую большую страну в мире, обладающую огромными богатствами и непревзойденным потенциалом, ядерным оружием, наконец. Как же ее может возглавлять «кто угодно»?! Насколько протестная олигархическая элита не чувствует ни масштабов страны с девятью часовыми поясами, ни разнообразия народов, населяющих нашу страну, ни много-цветия культур, религий! Насколько личные «местечковые» интересы затмевают огромные задачи, стоящие перед обществом великой страны! (XV, 66)

ПУШКИН

(1986)

К Пушкину у меня отношение особое.

Как-то при встрече со зрителями меня спросили: «Что Вы читаете, что лежит на вашем ночном столике?»

Я сразу ответил: «Пушкин».

Ну конечно, там и другие книги могут лежать. Это понятно. Но Пушкин – всегда. Я вообще считаю, что для того, чтобы что-то получить от литературы, совсем не обязательно прочитать гору книг. Тем более читать все подряд. Достаточно прочитать всего Пушкина или всего Толстого (не просто, конечно, пролистать, а прочитать).

Пушкин в своих книгах поднял все вопросы человеческого бытия… (II, 12)

(1989)

Я считаю, что любовь к Пушкину сегодня – не значит только любовь к Пушкину и его поэзии, ибо Пушкин – это великий пример гармонии между личностью и окружающим ее миром, между словом и поступком, между желаниями и возможностями.

Любовь к Пушкину – это в первую очередь уважение к окружающему, родившему нас миру.

Не может быть гармонии в человеке, который растет и на глазах которого разрушаются исторические святыни, архитектурные памятники. И он ходит мимо этих разрушений в детский сад, в школу, и в нем не возникает чувство боли и утраты. Думаю, что из этого ребенка не может вырасти полноценный человек, и даже если в школе ему будут «преподавать» Пушкина, он не сможет понять и ощутить его потому, что он лишен исторической и культурной памяти. А без этого не может быть будущего. Без исторической памяти не может быть ничего – ни демократии, ни гласности, ни всех других понятий, о которых сегодня так много говорят.

Я очень рад, что был у Пушкина в Михайловском вместе с моим сыном, который увидел то, что нельзя объяснить словами.

Понятие «Пушкин» включает самую высокую степень национальной гармонии. Не будь того, что он видел из окна своего Михайловского, не будь этой его бесконечно ощутимой связи, «любви к отеческим гробам», никогда он не смог бы воздвигнуть себе тот нерукотворный памятник, к которому народная тропа на зарастает вот уже сто пятьдесят лет. (I, 30)

Р

РАБОТА

Работа общественная

(2001)

Интервьюер: Мы с вами общаемся достаточно регулярно и всякий раз скатываемся к вопросу о творческих планах… Но кина-то, извините, все нет и нет. Подозреваю, ваша бурная общественно-политическая деятельность тому виной?

Я – солдат.

Читайте рассказ Пантелеева о честном слове. Я дал присягу и не могу без приказа покинуть пост. Проклинаю все на свете, но слово держу. Повторяю: мне все это не нужно. Я трачу время, силы, средства, связи.

Трачу!..

Мне бы процесс запустить, создать механизм, который не сломает ни один сумасшедший. Тогда смогу сказать: я никому ничего не должен, ухожу…

Все!

Никаких иных мотивов, удерживающих меня в кресле руководителя Союза кинематографистов или Фонда Культуры, не было и нет. Только дураки считают, будто я пошел на все ради славы.

Какая здесь слава?..

Допустим, был бы я министром обороны или внутренних дел, то есть занимал пост, позволяющий реально влиять на судьбы людей… Но, как пишут обо мне некоторые: «Царствовать в Фонде Культуры» – это же смешно! (II, 37)

(2002)

Интервьюер: Вы все время боретесь за что-то… Вы не боитесь, что вот эта борьба, ваша общественная работа – она что-то такое сделает с вашей душой, что фильмы станут от этого хуже?

Боюсь.

А почему Вам тогда так важно заниматься всем этим?

Человек предполагает, Бог располагает.

Я никаких усилий не прилагал, чтобы этим заниматься. Я не бился, не интриговал, не подтасовывал голоса, никого не уговаривал. Но у нас в роду говорили: от службы не отказывайся, на службу не напрашивайся.

Видимо, Господь управил так, что вот это время я должен заниматься этим. И я занимаюсь этим так же искренне, горячо, как и снимаю кино.

Другой разговор – а что дальше? (V, 11)

РАВЕНСТВО

(1991)

Я считаю, что никогда не будет равенства, его и быть не должно.

Должно быть равноправие.

Дело в том, что равенство и равноправие – это противоположные вещи. Равноправие – когда все имеют единые права, а равенство – когда ни у кого нет прав. Равноправие – это когда ты изначально имеешь одинаковые со всеми права, а остальное – дело Божие, твоих рук, усидчивости, таланта, возможностей. А равенство – это опустошить чужой холодильник и ждать, когда принесут новое.

Поэтому я считаю, что самый большой и важный шаг – это преодолеть в себе бациллу равенства. Потому что тот, кто больше работает, кто больше может и хочет, кто больше тратит сил и энергии, должен лучше жить, чем тот, кто этого не умеет или не хочет.

Осознание своего места – это и есть основа здорового общества. (I, 37)

(2006)

К сожалению, в России неправильно понимают слово «равенство». Ведь известная триада – «свобода, равенство, братство» – совершенно исключающие друг друга понятия.

Равенства по определению быть не может и быть не должно. Должно быть равноправие, а дальше – как учился, как крестился, что тебе Бог дал. У нас же нередко представление о равенстве такое: если что-то у тебя есть, а у меня нет – а ну-ка, иди сюда, поделись! Ты учился в институте, корпел над книгами, а я «квасил» под мостом. А потом ты заработал, а я захотел «все взять и поделить»…

Это и есть тот страшный перекос, который породил чудовищную путаницу в головах людей, «колебание умов ни чем не твердых». Именно так трактовалось понятие равенства большевиками. Именно отсюда берет начало зависть, перемешанная с презрением к успешному, обеспеченному; именно поэтому так слабо защищена у нас любая частная собственность, включая интеллектуальную. (II, 55)

РАДОСТЬ

(2003)

Настоящей радостью всегда оказывается радость случайная.

Когда ты начинаешь работать для того, чтобы потом потрогать что-то руками, ради чего-то – ради денег, славы, то, в общем, ты человек несчастный. Ты добиваешься чего хочешь, но все равно мало.

Поэтому я считаю, что самое главное – когда ты работаешь потому, что не можешь не работать, когда ты говоришь потому, что не можешь не сказать… (I, 94)

РАНГ

(2005)

Интервьюер: Расскажите, кто Вам ровня? Кто – люди вашего ранга?

Никогда в жизни я так не ставил вопрос.

Мне не важно, какое положение занимают люди, с которыми я общаюсь. Я себя намного легче и проще чувствую с людьми, общение которых со мной не обусловлено тем, кем я в данный момент являюсь, согласно табели о рангах.

Мама говорила мне: «Не важно что, важно с кем».

Как только я вижу, что кто-то начинает со мной общаться как с нужником, как с человеком, который ему нужен сейчас для какого-то дела (конечно, бывает, что просят, что кому-то нужно помочь, но тут я о другом) – то мне становится скучно.

Я больше люблю общаться с обыкновенными людьми, мне с ними интересно. Реставраторы, егеря, охотники, рыбаки, дальнобойщики, уголовники… Абсолютно не имеет значения, кто они – потому что любой человек интересен, ибо «человек есть не средство, а цель».

Это, кстати, и есть один из признаков аристократизма.

Да, да… Умение разговаривать как с царем, так и со слесарем одинаково ровно.

Моя мама совершенно спокойно и легко могла общаться, причем на четырех языках, с совершенно разными людьми… Матери было все интересно, любое общение – кроме, выражаясь современным языком, тусовок.

И я это понимаю, мне это очень близко. Мне любое живое общение намного более ценно, нежели фигурирование со стаканом виски в руке… (II, 49)

РАССТРЕЛЬНЫЕ ДЕЛА

(2004)

Один из вождей пролетариата как-то сказал, что смерть одного человека – это трагедия, смерть миллионов – это статистика.

Страшные, жестокие, но, как мы видим, к сожалению, имеющие под собой основание слова. Потому что десятки тысяч наших соотечественников были просто уничтожены.

Вот они, перед нами – расстрельные дела.

Но начинались они не как расстрельные дела. Это сейчас они называются расстрельными делами. А тогда это была анкета для регистрации бывших участников Белой армии. Дело в том, что когда Гражданская война уже закончилась, когда Врангель и другие генералы, верхушка Белой армии вместе с офицерами, солдатами и казаками покинули Родину (они были вынуждены это сделать), то по крымскому побережью бродило и ходило, ища пристанища, работы и дела огромное количество людей (кто в форме военной, без погон, кто в чем). Они не чувствовали себя виноватыми, они были готовы принять советскую власть в той ситуации, которая есть, которая сложилась…

Тогда Владимир Ильич Ленин, и Лев Давыдович Троцкий, и генерал Брусилов (да, знаменитый Брусилов) подписали бумагу, в которой они гарантировали жизнь всем участникам Белой армии, пришедшим добровольно, заполнившим анкеты и зарегистрировавшимся. Они гарантировали жизнь всем, кто не был замечен в злостных, активных действиях против Красной армии.

А что такое злостные действия против Красной армии, когда идет война? Когда человек находится на фронте, он с оружием в руках отстаивает что-то. Поэтому злостные действия можно было тогда классифицировать как злодеяния над мирным населением или какое-то нарушение военных законов. Любой человек, находящийся на фронте, он так или иначе, сдавшись или как бы потеряв свою армию, имеет право на то, чтобы оказаться военнопленным, как минимум. (Уж не говоря о реабилитации, что, наверное, для него более выгодно и справедливо в данном случае.)

Передо мной документ, подписанный командиром Шестой армии, членом Реввоенсовета Пятаковым, который пишет: «Остатки врангелевской армии взяты в плен, среди добровольно сдающихся увеличивается полное разложение, Реввоенсовет армии шесть ходатайствует о помиловании всего командного состава остатков армии Врангеля, численностью двадцать тысяч человек… Это двадцать тысяч русских людей. Пленных, которых после проверки можно будет считать незлобными контрреволюционерами». Точка и подпись Пятакова.

И если вы сегодня в архиве посмотрите вот эти анкеты, которые (видимо) и послужили поводом для командарма Пятакова написать это ходатайство, то можете прочитать в них следующее: «Косач Кузьма Сидорович, 19 лет. Кубанская область, станица Екатеринославская, Ейского отдела, казак, русский; родители – хлебопашцы. Образования нету, мобилизован в 1920-м году». Или еще один, Александр Поделка. «Ваш взгляд на Октябрьскую революцию?» – «Не знаю, жил в деревне». – «Ваш взгляд на Коммунистическую партию?» – «Хорошая партия». – «Ваш взгляд на Врангеля?» – «Я его не знаю». – «Сколько лет?» – «Восемнадцать».

То есть из этих анкет мы понимаем, что это даже не кадровые офицеры, что это не «белая кость» Белой армии. Это казачки, которые были мобилизованы, которым велели и объяснили, что вот эти – плохие. И они рубались. Да и как рубались? В восемнадцать лет, да с таким образованием. Сколько он там мог нарубать?!

Так вот на этот запрос Пятакова приходит ответ. Причем не командарму Пятакову, а более высоким чинам, более ответственным работникам – Гусеву и Фрунзе. (Тому Фрунзе, для которого слово офицерской чести было не пустым звуком; он дал честное слово, что жизнь будет сохранена тем, кто придет на регистрацию.) На их имя пришла телеграмма следующего содержания: «Необходимо все внимание сосредоточить на той задаче, для которой создана «тройка». Тчк. Попробуйте ввести в заблуждение противника через агентов, сообщив про переписку, из которой вытекало бы, что ликвидация отменена или перенесена на другой срок. Тчк. 23 ноября 1920 года. Троцкий».

О чем здесь написано? Давайте разберемся…

То есть людей было необходимо ввести в заблуждение, сообщив, что ликвидация отменена. Как бы высшая власть прислушалась к ходатайству Пятакова, о котором наверняка уже знали те, кто интересовался, будут ли они реабилитированы – не будут, скрываться им, бежать или что другое. Ввести в заблуждение через агентов, то есть пустить слух – что, ребята, все нормально, ликвидация отменена: идите регистрируйтесь…

И они пошли! Пошли регистрироваться… А потом… потом и появились все эти «Дела», на каждом из которых синим карандашом с двумя ошибками было написано: «растрелят» и число.

Всех, кто пришел регистрироваться, просто расстреляли.

(После того, что случилось, Фрунзе едва не покончил с собой. А Брусилов, поняв, во что он попал и что он сделал, вскоре умер…)

В наше время Главная военная прокуратура по этим расстрельным спискам проводила и проводит реабилитацию. Реабилитацию всех тех, кто был расстрелян тогда, как контрреволюционеры.

Это благородное дело. И слава богу, что это происходит.

Единственный вопрос: только в чем же их можно реабилитировать? Их можно реабилитировать за то, что они пытались сохранить целостность своей страны? За то, что они не приняли безбожья? За то, что они не приняли методы разговора путем насилия? За то, что они не хотели быть обманутыми, потому что обещания земли, свободы и мира остались только обещаниями?

За что же реабилитировать этих восемнадцатилетних полуграмотных казачков, которые продолжали существовать в той системе координат, по которой жил Дмитрий Донской или Александр Невский? Для которых православие было кодексом, моральным кодексом жизни. Для которых понятия греха и стыда были реальными понятиями…

Наверное, эта реабилитация, это оправдание нужно больше нам, чем им… Нам надо в себе найти отзвук на то, что мы видим в этих «папках». Не ненависть разбудить, а ощущение того, что эти люди, эти жертвы – это огромный кровавый урок нашей истории нам, сегодня живущим.

И тем, кто придет после нас. (XV, 2)

РЕВОЛЮЦИЯ

(2011)

Революция сверху, совершенная ельцинской командой… должна была быть поддержана эволюцией снизу. Революция произошла, а эволюции нет. Вот этой самой, основанной на понимании, когда человеку объяснили, зачем ему реформы.

Егор Гайдар (Царство ему Небесное), умнейший человек, говорил без бумажки, но люди не понимали, что он говорит. А с русским человеком нужно на фольклорном уровне общаться и объяснить ему, ради чего ему нужно затянуть пояса, что его ждет впереди, ради чего это нужно делать.

Когда ему спускают: «Ладно, мы начнем, а вы там…» – не получается. Он может терпеть год, два, пятнадцать, двадцать лет, а потом говорит: «Все, ребята, я вам больше не верю…».

И это катастрофа. Если революция сверху будет заменена на революцию снизу (вместо эволюции), то это конец. (VI, 10)

РЕЖИССЕР

(1978)

Интервьюер: А кто такой режиссер?

Сказать, что автор фильма – и нескромно, и, в общем-то, неверно.

Режиссер с момента заявки на будущую картину и до сдачи ее художественному совету студии, кроме собственных забот, вмешивается еще и в работу всех цехов производства, вносит свои коррективы.

Если все-таки попытаться определить обязанности, то режиссер – человек, отвечающий за все. Государство доверяет нам деньги, народ – свои надежды и желание увидеть настоящее искусство. И подводить никого мы не вправе. (I, 7)

(1980)

Интервьюер: Какие качества необходимы режиссеру?

Во-первых, талант…

Далее – терпение, честность, юмор (в том числе умение иронически воспринимать собственную персону) и беспредельная любовь к артисту.

Ибо артист даже не представляет себе, на что он способен, если чувствует, что его любят (то есть благожелательно и уважительно относятся к его труду, к тому, на что он себя тратит). Режиссеру самоутверждаться за счет артиста – то же самое, что самоутверждаться за счет ребенка. Актер – дело другое, для него самоутверждение естественно. Артист творит из самого себя и получает наслаждение от доброго отношения тех, ради кого он творит.

Грамотность режиссера – это владение ремеслом.

Режиссер должен знать, какими средствами он добьется желаемого воздействия на зрителя. Он не вправе показывать своих сомнений на съемочной площадке. Даже если он импровизирует, эта импровизация должна быть подготовлена характером предшествовавшей работы…

Я испытываю чувство неловкости перед съемочной группой, если не готов к работе. На площадку нужно выходить подготовленным… Когда мы снимали «Механическое пианино», мы заранее поселились в доме, где шли съемки, ходили в костюмах, репетировали. Взаимопонимание между членами группы установилось полное.

Еще мне кажется, режиссеру необходимо умение, будучи лидером, оставаться почти незаметным, не давить на группу.

Режиссер обязан знать, чего он хочет. (I, 12)

(1984)

Режиссер – это человек, обязанный жить с постоянно контролируемым самим собой чувством уважения к чужой жизни. В противном случае он теряет право разговаривать с такой аудиторией, которую ему предоставляет кино. И театр, разумеется, тоже.

Проклятие этой профессии в ее публичности, это подстегивает человека быстрее прийти к результату. Когда человек становится более зрелым, постепенно процесс начинает интересовать его больше, чем результат.

Но ведь до этого надо дожить.

Вопрос: Существуют ли оптимальные цифры возраста режиссера?

Любые рассуждения на эту тему ставят меня вне опасности. Я нахожусь как раз посередине. Мне тридцать восемь.

Теоретически допускаю: совершить открытие в киноискусстве можно и в семнадцать лет. Но пока про такое слышать не доводилось. Поэзию в расчет не берем, она – по гениальному определению Пастернака – есть скоропись человеческого духа.

Теоретически же предполагаю, что трудно снимать картину в восьмидесятилетнем возрасте, тем паче трудно двигаться в своем творчестве, однако видел очень свежую картину Бунюэля, снятую в эту пору жизни.

Все же склоняюсь к тому, что режиссура, кроме всего прочего, это сумма человеческого опыта. Ведь надо же накопить, что сказать людям. При равных способностях отдам предпочтение тому, за чьими плечами – жизненный опыт. Если, конечно, нравственные выводы из этого опыта покажутся мне зрелыми.

И потом: с молочными зубами в этой профессии делать нечего. Мускулы тоже следует накопить. Хотя и с железной челюстью режиссер опасен. Существует в нашей среде термин: снять любой ценой! Нет. Не любой. Совсем не любой. Нельзя в «интересах дела» давить детей и стариков. После кинематографа не должно оставаться ни выжженной земли, ни опустошенных душ.

Режиссер не просто должен уметь работать с людьми, это-то элементарно. Он должен уметь работать так, чтобы и после фильма и спектакля сохранились хорошие человеческие отношения с теми, кто добросовестно трудился рядом с ним.

Так что, как сказано у Твардовского: «Не шутка быть себя моложе, / Труднее быть себя зрелей…» (II, 7)

(2012)

Вопрос: Не сложно быть режиссером и продюсером в одном лице?

Трудно, но возможно.

Вообще хороший продюсер терпим к режиссеру. Но режиссер обязан аргументировать, если он заявляет: «Я так вижу»… Иначе он свободен, как мышь в амбаре. (I, 160)

РЕЖИССЕРЫ

(1980)

Интервьюер: Искусство какого классика кино наиболее Вам близко?

Довженко, Бергмана, Феллини. (I, 13)

(1983)

Интервьюер: Есть режиссеры, у которых Вы любите сниматься?..

Да, это Кончаловский, Данелия, Балаян.

Все зависит от уровня общения, одинакового чувства юмора… сложного комплекса, где важен не только чисто технический процесс совместной работы, но и вопрос доверия друг другу. (I, 18)

(1983)

Мне кажется, что мы нуждается в пересмотре системы подготовки режиссеров.

Слишком много заведомо второсортных режиссеров с непомерными амбициями рвутся работать в кино. Тут нужны самые суровые преграды, гармонично сбалансированные по отношению к действительно талантливым людям со своим мнением, взглядом и немнимыми ценностями.

Мне кажется, система приема и обучения на Высших режиссерских курсах более способствует решению именно этой задачи: ведь на курсы приходят люди, уже имеющие профессию, с иным, более зрелым отношением как к делу, так и к своей жизни. (I, 15)

(1993)

Интервьюер: Кого бы Вы назвали сегодня лучшими режиссерами в России?

Романа Балаяна, Володю Хотиненко, Сережу Мирошниченко, Панфилова, Кончаловского, Германа, Андрея Эшпая, молодого Тодоровского…

Кто Вам нравится из американских режиссеров?

Скорсезе, Майк Николс, Милош Форман, Коппола и Алан Паркер. (III, 2)

(2003)

Сегодняшние режиссеры очень профессиональны и насмотрены.

Человек может научиться писать, но если ему нечего написать, он просто переписывает то, что написали другие. Сегодня в этом заключается очень большая проблема. Причем не только русского, но и европейского, и вообще мирового кино.

Посмотрите последнюю картину Гринуэя. Это концентрированное влияние на интеллект. А Бергман говорил: искусство должно потрясать, попадая в душу, минуя промежуточную посадку в области интеллекта.

Очень многие знают, как сделать. Но не знают – что.

Я посмотрел очень профессиональную картину моего племянника Егорушки Кончаловского «Антикиллер». Половину того, что там сделано, я не знаю, как сделать. О чем я ему и сказал.

Но второй мой вопрос был: а зачем ты это сделал?.. (I, 97)

Женщины-режиссеры

(2013)

Вопрос: Как Вы относитесь к женщинам-режиссерам? Считаете ли Вы режиссуру истинно мужской профессией?

В моей юности женщины-режиссеры, их можно было по пальцам одной руки пересчитать – тех, кто действительно знал, понимал и делал кино. Лариса Шепитько, Кира Муратова…

А сегодня… Когда я узнал, что картину «Повелитель бури» сняла женщина <Кэтрин Бигелоу>, то был поражен. Это абсолютно мужская картина, с подробным разбором и знанием того, что такое судорога войны. Это совершенно не женское кино.

Замечательную картину сняла женщина!

То есть женщины-режиссеры (как и вообще женщины во многих других областях) начинают занимать сегодня очень серьезные позиции. Хотя мне всегда казалось, что работа с актером для женщины – это более сложная задача. Потому что, скажем, мужское начало, актерское, подчиняющееся женскому, режиссерскому – это бывает такое большое наступление на горло собственной песне. Но то, как женщины-режиссеры работают с актерами сегодня, – я преклоняюсь и снимаю шляпу.

Могу констатировать, что режиссура оказалась и женской профессией тоже, хотя тут либо женщины стали жестче, либо режиссура стала мягче… (XV, 79)

Молодые режиссеры

(2003)

Вопрос: Кто из молодых режиссеров Вам наиболее интересен?

После картины «Любовник» я уважаю молодого Тодоровского.

Перспективны Янковский-младший, Прошкин… (XII, 9)

(2004)

Вопрос: Кто из наших начинающих режиссеров, на ваш взгляд, наиболее талантлив?

Вы знаете, как-то немножко все спуталось. Молодые режиссеры в пятьдесят три года и уже опытные в двадцать восемь.

Считаю, что Филипп Янковский очень талантливый, горячий парень, умеет и хочет работать. Прыгунов-младший замечательный. Его картина «Одиночество крови» на Московском кинофестивале была унижена прессой ужасно. А она сделана мастером. Другое дело, что мастер научился разговаривать быстро и складно, но пока не очень понятно, что он хочет сказать.

Однако я уверен, что все получится, если не отрекаться от своих глубинных культурных корней, не предавать предков только за то, что они не знали, кто такая Мадонна, или не представляли себе, что можно с сибирской каторги позвонить матушке по мобильнику. (I, 104)

(2011)

Вопрос: Хотелось бы узнать – есть ли в нашей стране какая-либо поддержка молодых режиссеров и сценаристов?

Поддержка молодых сегодня все-таки находится не на должном уровне. Хотя то, что такие большие субсидии даны ВГИКу, нашей кузнице кинематографических кадров, позволяет надеяться на определенный результат. Ведь это дает возможность использовать новую аппаратуру, новые павильоны, новые технические возможности.

В наше время познакомиться с творчеством Трюффо, Годара или Анджея Вайды можно было только на специальных просмотрах в киноархиве «Белые Столбы» или на учебных просмотрах ВГИКа. А сегодня молодежь может получить доступ к любой информации. И легко узнать, как снимают кино.

Поэтому форма намного опережает содержание. А содержание – это целый комплекс, сюда входит и воспитание, и образование, и масштаб мышления. Поэтому, прежде чем думать о том, как снимать, нужно для себя решить, что и зачем. Во всяком случае, именно это должно художника больше всего волновать. (VII, 5)

РЕЖИССУРА

(1977)

Режиссура – это профессия.

Об этом стали забывать. Режиссером сегодня при желании может стать и актер, и художник, и кто-то из административного звена… Профессия девальвируется. (I, 4)

(1978)

Интервьюер: Что привело Вас в кинорежиссуру?

Скорее всего два момента: работа с хорошими режиссерами и работа с плохими режиссерами.

Сниматься начал в пятнадцать лет, через год – второй фильм, потом еще и еще. Но однажды вышел у меня с кинематографом разлад… Сергей Бондарчук пригласил меня на роль Пети Ростова в «Войне и мире». Сняли несколько эпизодов, и тут я стал катастрофически расти. Меня потихоньку «оттерли» в массовку, а на роль Пети пригласили другого мальчика.

Такая «несправедливость» вызвала во мне чувство протеста, и я поступил в театральное училище, а не в институт кинематографии, куда, впрочем, все-таки перевелся, проучившись четыре года в училище…(I, 7)

(1980)

Интервьюер: Режиссура – это ваше призвание или она просто позволяет Вам в кино сделать больше, чем позволяет актерское дело?

Режиссер – организатор картины.

Какую бы огромную роль ни сыграли в ней актер и оператор, картина все равно делается за монтажным столом. От монтажа зависит смысл сцены. Одна двухсекундная врезка (скажем, актер находится на грани истерики, а вы показываете в это время зевающего человека) может уничтожить всю сцену.

Возможностей у режиссера в кино больше. Но это не значит, что актер лишен всяких прав. Просто работа у них разная. Режиссер обязан видеть всю картину в целом, а актеру это не нужно, ему необходимо глубоко закапываться в каждый эпизод. (I, 12)

(1984)

В каждом произведении искусства есть тайна невидимого. Она находится где-то в тончайших духовных сферах.

Однако, чтобы довести замысел до готового фильма или спектакля, режиссер должен владеть тысячью вещей и стоять обеими ногами на грешной земле. Не предавая главного, пользоваться всем арсеналом театрального и кинематографического производства.

Масштаб и красота мысли в искусстве не стоят ничего, если все это не подкреплено высоким ремеслом. Уметь сделать своими руками и уметь объяснить другим, как и что надо сделать. Точно знать: сколько метров пленки должен занять такой-то эпизод; чем «объектив-50» отличается от «объектива-80» и каким именно объективом следует снимать при закате солнца; снять эпизод, не ссылаясь на погоду, брак пленки или отсутствие определенного артиста; уговорить Софи Лорен, заехавшую в Москву на полдня, сняться в массовке за шоколадку; обеспечить вовремя горячий чай и обед на площадке.

Так я могу перечислять до утра… (II, 7)

(1986)

Вопрос: Как бы Вы определили основные заповеди режиссера?

Режиссура – это, во-первых, черта характера. Во-вторых, это умение по-солдатски находить выходы из положения, в которые ставит тебя жизнь, профессия…

И чем лучше режиссер, тем цельнее будет его существо и лицо в его картинах после того, как он преодолеет препятствия.

Для меня главная заповедь – бесконечная любовь к артисту и огромное терпение; никогда артист не бывает неправ, всегда неправ режиссер. Если артист у него плохо играет, это не значит, что артист плохой, – это режиссер не сумел сделать из него хорошего.

Мне кажется, что единственная и самая главная заповедь: во всем дурном винить себя, а все, что получилось, делить с теми, с кем работаешь. (II, 13)

(1987)

Интервьюер: Когда Вы почувствовали, что режиссура – ваше призвание?

Я учился на актерском факультете, ощущал себя актером, был счастлив. Мы делали самостоятельные отрывки, все что-то придумывали, создавали. Я тоже вовсю фантазировал «для себя и других», и именно тогда у меня возникло ощущение, что я могу не только играть, но и видеть сверху общую конструкцию, ситуацию, двигать персонажи, видеть их в развитии, а ведь режиссура начинается с ощущения общего развития…

Режиссура – это склад характера, терпение, ирония к самому себе и абсолютно безвозмездное ощущение окружающего мира с жесткой точки зрения профессии. Вот смотришь на закат и сразу начинаешь думать: как бы его можно было снять, где, в какой сцене он понадобится. Любое событие – трагическое ли, комическое ли – все ты воспринимаешь применительно к своей профессии.

Это и радость – происходит постоянный процесс накопления, работа не останавливается. Это и беда – с человеческой точки зрения, ибо ты лишен естественного восприятия мира, и, наверное, это и есть одиночество режиссера. (I, 25)

(1993)

Вообще режиссура – это жизнь. (III, 2)

(2007)

Сегодня понты бегут впереди профессии: машины, майки, татуировки, все в кольцах, в шейных платках, «синема-синема», а работы нет. И главное – проблема заключается в том, что невероятно низко упал уровень представления о том, что такое режиссура.

Вы не можете делать операцию по удалению катаракты глаза, если у вас нет специального образования. А в кино почему-то, если у тебя возникли какие-то деньги, ты собираешь людей и снимаешь кино. Все просто: камера крутится, актеры чего-то играют, сценарий есть…

Это глубочайшее, катастрофическое заблуждение. Сегодня пробу надо делать не актерам, а режиссерам: актеры должны пробовать режиссеров, могут ли эти люди снимать фильм. (XIII, 3)

(2009)

Режиссура – это же по большому счету вечный выход из положения, вечный. Это всегда необходимость иметь запасной вариант. У тебя написано в сценарии «солнце», а на улице – дождь. У тебя артист должен быть трезвым, а он, увы, пьян. И ты, хочешь не хочешь, – должен выходить из положения.

Ключевое слово во время создания картины – энергия. Энергия – это не темперамент, это не выпученные глаза, пот на лице, надутые жилы. Хотя, может быть, и это необходимо. Энергия – это влияние на зрителя. Только заполненный энергией кадр заставляет людей забыть о времени, о купленном попкорне и полностью погружает в происходящее на экране.

Никогда не произносите слово «мотор!», если не готовы к съемке. Если продюсер не дает достаточно времени на репетиционный период, если этого не позволяют средства, можно готовиться дома. В конце концов, соберитесь с актерами у кого-нибудь на квартире и продумайте сцены. Главное – трудиться. Вот я сплю, например, всего четыре часа и работаю над картиной независимо от того, на съемочной я площадке сегодня или у себя на даче.

Самое сложное – работать с детьми. По личному опыту я понял, что их на площадке надо обманывать и играть с ними. И вот так плавно, через игру снимать скрытой камерой. И все равно, все самые успешные планы получались сами собой, когда ребенок что-то неожиданно придумывал и изображал. Главное – все это успеть снять. Помню сцену в «Урге», когда монгольский мальчик плачет как бы во сне. Так вот, все это так трогательно получилось, потому что малыш очень хотел писать, боялся сказать и от переживаний расплакался… (XIII, 4)

(2013)

Я думаю, что режиссура – это очень жестокая профессия.

Жестокая. Она требует много сил, она допускает несправедливость, она требует иногда лицемерия, лжи.

(Недруги мои поймут меня именно так, как им хочется понять.)

Достижение результата от актера – это очень тонкая и разнообразная работа. Одного актера нужно нести просто как хрупкую игрушку, шар стеклянный в вате, а другому – просто нужно в лоб дать, причем физически.

Профессия режиссера универсальна. Режиссура – это все. Руководство предприятием разве не режиссура? А страной – разве не режиссура?

Другой разговор, какие цели ты ставишь? Это важно!

У меня знаменитый актер снимался (не буду его называть), он говорит: «Вот так должно быть». Я говорю: «Это неправильно». Он уперся. И тогда я понимаю, что я его не могу подвести к тому, что мне нужно, а я знаю точно, что мне нужно. Его решение – это частность, которая несопоставима и неверна по отношению к целостности всей картины в ее развитии. Но я понимаю, что мне его не перешибить. И тогда говорю: «Хорошо. Согласен. Давай!» Командую: «Мотор!» Он начал играть… Я говорю: «Стоп! Кто там кашляет? Новый дубль!» Второй дубль. Опять: «Стоп! Кто там разговаривает? Почему мешаете? Вон с площадки!» Третий дубль… А сам, раз за разом, начинаю делать к его исполнению нужные мне поправки и двигаю актера постепенно к тому, что мне надо было получить от него изначально. И в результате, шаг за шагом, он сыграл наконец не то, что «хотел», а то, что было нужно мне, как режиссеру. Хотя теперь он и считал себя «автором» этого сценического решения…

И такая тоже бывает режиссура… (XV, 79)

РЕМЕЙКИ

(2002)

Я настаиваю на том, что ремейки наших старых картин в новых технологиях (как бы ни отмахивались от меня вокруг) – это удивительная вещь.

Страшилища и чудовища, которых порождает и преподносит нам японская мультипликация. Что они для нас?!

Ведь дело не в ужасе и не в том, что это страшно. А в том, что я не понимаю и никогда не пойму, чем эти персонажи, которые тоже борются за добро и справедливость, лучше тех, которые мы имели у себя.

Чем уступает Иванушка-дурачок, или Конёк-Горбунок, или Илья Муромец и Вещий Олег всем этим «иностранцам» и «пришельцам», которые сегодня заняли детские умы?

Еще одна очень важная вещь – все наши русские сказки так или иначе рождены менталитетом народа. Они народны в подлинном смысле этого слова. Они не хотят, не могут и не будут претендовать на влияние на кого бы то ни было под общим куполом «интеллектуального Макдоналдса», которым цивилизация хочет околпачить Божий мир.

Ибо глобализм, при всей привлекательности внешней стороны этого явления, разрушителен. Он делает самое страшное и самое опасное – лишает народы их индивидуальности. Он лишает нас того нашего неповторимого лица, каким бы оно ни было. Лишает той самой неповторимой культуры, какой бы она ни была; неповторимой истории и так далее, и так далее…

Выбирая для себя только то, что понятно «среднеарифметическому европейцу», «стопроцентному американцу», то есть представителю западной цивилизации, мы либо не хотим, либо не понимаем (либо не хотим понимать!), что по правую сторону от нас, на Востоке, лежит земля, населенная более чем двумя миллиардами человек (если я не ошибаюсь).

И я вовсе не призываю сделать выбор между Востоком и Западом. Мы-то как раз в наиболее выгодном положении. Ибо мы и есть тот самый мост между Востоком и Западом. И можем воспринимать с легкостью и то, и другое.

Но просто мне кажется, что тратить деньги на то, чтобы купить очень дорогостоящую картину «Властелин колец», неправильно. Причем я ничего не имею против этой картины как таковой. Я полагаю, что ровно столько, сколько она стоила нашим прокатчикам и сколько денег она для них здесь соберет, можно было вложить в то, чтобы снять ремейк, замечательную картину (с новыми технологиями, с компьютерной графикой и так далее) об Илье Муромце или историческую картину «Адмирал Ушаков», который недавно был канонизирован Русской Православной Церковью.

Для этого не много надо. Для этого нужно взять сценарии, написанные когда-то, довести эти сценарии до уровня сегодняшнего кинематографического языка, лишить их той идеологии, которая была нужна тогда, когда они писались, и снять по ним ремейки с нашими или не нашими актерами, с новыми технологиями.

Вот тогда в них и будет раскрываться, на мой взгляд, важнейшая мысль о том, что же такое значит это слово – «наши»… (IX, 1)

РЕПЕТИЦИИ

(2005)

Очень важны репетиции. Именно они наполняют актера настолько, что он может «плыть» по роли, легко импровизировать.

Проблема сегодняшней кинорежиссуры именно в отсутствии репетиционного периода. Многие уверены, что достаточно сказанных слов, а они без энергетического наполнения ничего не значат… (XIII, 2)

РЕФОРМЫ

(1995)

Ни одна реформа не пройдет в России, если она не будет касаться корневой системы страны, ее культуры, ее истории. Иначе мы будем похожи на сестер Золушки, которые себе пальцы рубят, чтобы в хрустальный башмачок реформы засунуть страну.

Поэтому я вижу в движении «Наш дом – Россия» одно и самое главное… Это движение, которое хочет «изменений без потрясений», без нового «девятого вала», шлюза крови, без баррикад, без истерики, без криков: «Долой! Вон! Будьте прокляты! Хватит!»

Мы все заряжены негативно. Мы все время кого-нибудь обвиняем, хотя сами своими руками все делали. Кто на кого может пенять, когда человек отдает рубль и верит тому, кто говорит: «Дай мне рубль, а я дам тебе миллион через два дня». Это наше фольклорное мышление: скатерть-самобранка, по щучьему велению, ковер-самолет…

А немец, если ему скажут, что за марку он получит сто, он перероет все бумажки в банке для того, чтобы понять – откуда в банке возьмут для него сто марок за его одну вложенную. А у нас реклама – рыбку ловят-ловят и говорят: вот пока мы тут рыбку ловим, а денежки капают.

Вот они и укапали…

Да, в недрах страны огромное количество талантов. Да, наверняка подрастает кто-то. Но ни один государь в России (я эти слова обращаю к президенту), ни один государь не ставил страну, так сказать, на «орла-решку» – мол, кто сильнее. «Я свое отсидел, а теперь – вы…» Ни один! Все готовили…

Обратите внимание, с 1917 года ни один руководитель страны не ушел достойно со своего места и не продолжил свою жизнь в достоинстве и уважении. Или его выносили вперед ногами и закапывали в стену, или в Мавзолей, а потом топтали и втаптывали в грязь, или при жизни превращали его в ноль.

Поэтому мне кажется, что возможность избавиться от этого – это спокойно готовить себе замену, которая все-таки реформу будет производить эволюционным, а не революционным путем. (V, 4)

(1995)

Сегодня трудно всем…

Но в первую очередь трудно людям пожилого возраста. Они требуют внимания, требуют государственной помощи. Их перестраивать бессмысленно и безбожно. Не нужно их запихивать в реформы. Они должны честно и спокойно с помощью государства доживать свои годы в уважении и покое.

Вот это принципиально важно.

А нам сегодня каждому на своем месте надо работать, обустраивать свое пространство, именно обустраивать! Лишь бы не мешали. Ведь только-только все началось. Только отвыкли от централизации, только на мир стали глядеть своими глазами. Переименовываются улицы, восстанавливаются храмы, монастыри…

Не нужно ни перед кем отчитываться непонятно за что. Дело идет, реформа движется. Так давайте теперь эту коллективную безответственность, по которой мы раньше жили: работаешь – сто двадцать «рэ», не работаешь – сто двадцать «рэ», заменим на индивидуальную ответственность: вот мой участок, вот я здесь, вот я это сделаю. Давайте из этого реформу строить, из этого исходить. И сегодня – эта возможность есть. Если ее разрушить, на двадцать лет все будет отброшено.

И опять все сначала… (V, 4)

(2005)

Самая большая ошибка, на мой взгляд, когда дело касается внутренней политики такой страны, как Россия, – это желание увидеть результаты своих трудов при своей жизни.

И никто при этом не учитывает, что Россия – это огромная страна. Это в Монако можно утром проснуться, издать Указ, а вечером его уже все выполняют. Здесь же правит теория больших чисел. В России проходят только те реформы, которые поняты народом. Если они успешно прошли где-нибудь в Голландии, нет никакой гарантии, что они так же успешно пройдут у нас.

Такую ошибку в свое время совершил Петр I. Он отправил боярских детей учиться в Европу… а когда дети, одетые в шелковые чулки и говорящие на европейских языках, вернулись домой, там их встретили родители – в онучах, кафтанах и с кислой капустой в бороде.

С этого момента общество разделилось на интеллигенцию и народ. Ни в одном государстве, ни в одной нации нет такой гигантской разницы между интеллигенцией и народом. Потому что везде интеллигенция – это выходцы из народа. А наша интеллигенция, условно говоря, приехала из Голландии…

Это только так кажется, что мы объявили перестройку и наутро проснулись другими. Да никакие мы не другие!

Процесс формирования нового сознания – процесс постепенный.

Детишки, которые сегодня ходят с бабушками в храм, еще не понимают, что там говорят, но в них втекает вечный для многих поколений русских людей смысл. Сперва их водят туда, и они рассматривают иконы, заглядывают в лица молящимся, нюхают запах ладана в кадиле, а через двадцать лет это станет естественной частью их жизни – по воскресеньям ходить в церковь.

И когда большинство, приходящее во власть, будет взращено в культуре, естественной для их прадедов, тогда возникает иная генерация, иной внутренний ритм понимания страны. (I, 114)

(2011)

Вопрос: Как Вы относитесь к нынешним реформам: полиция, образование и так далее?

Кто-то говорил, что самое большое наказание – жить во время перемен. Вообще любые реформы всегда болезненны. И для того чтобы они проходили легче, люди должны понимать, для чего им эти реформы и к чему они приведут.

Русский народ – фольклорный. И именно на фольклорном уровне он должен понимать, что с ним происходит. Я не увидел пока еще в этих реформах ничего того, что могло бы меня удовлетворить или даже объяснить их значение и смысл. Когда из реформы образования вообще исчезает слово «воспитание», когда по западному образцу смысл реформы заключается – «пусть они плывут, как хотят», когда необязательными предметами становятся, например, русский и литература, или когда в военном образовании исчезает сознание того, что из суворовца и нахимовца в результате должен вырасти офицер, готовый отдать свою жизнь за Родину, а что такое Родина, ему не объясняют, и когда кодекс офицерской чести, который всегда был в России, понятие для него неведомое, то возникает некая необязательность, которая влечет за собой безответственность. А безответственный офицер – это преступник…

Да, я согласен, это очень важные вещи – модернизация, инвестиции, реструктуризации, все правильно. Но только этого недостаточно для такой страны, как Россия, это не спасение. Потому что та земля, которая называется Россией, требует человека. Человека земли. И этот человек должен хотеть работать на этой земле и иметь такую возможность.

А где он, этот человек? Что мы о нем знаем?

Каждый день там или сям открывается клуб, ресторан, кафе, шашлычная. Все то, что нужно потреблять. И закрываются заводы, предприятия, сельхозпроизводства. Количество потребляющих начинает превышать тех, кто должен производить. Это значит, что потреблять придется то, что производит чужой производитель.

Реформы должны быть гармоничны. Сегодня мы видим, как развиваются мегаполисы, где существуют институты менеджеров, юристов, ученых. Но это мизер по сравнению с огромной страной и с запросами ее народонаселения. Эти люди должны служить тем, кто живет в стране, и эта служба должна быть видна и эффективна.

Поймите, я никого не осуждаю, я просто задаю вопросы…(VII, 5)

(2012)

Я совершенно уверен, что любые реформы, которые идут от страха и от неуверенности, имеют отношение только к страху и неуверенности. Реформа реальна и перспективна, если она осуществляется сильной властью, которая отвечает за ее результаты.

Возьмем образование – сегодня это сфера услуг. У нас никогда не будет нового Пушкина, если образование будет строиться на сегодняшних принципах. Такая же история и с кинематографом. Он потерял своего зрителя своими же руками.

Мы все говорим правильно, но ничего не изменится, если за этим не будет стоять реальная политическая воля, сила и ответственность. (XV, 68)

РОДИНА

(1990)

Нужно знать родные сказки, родные песни. И не просто знать, но любить, понимать их силу и глубину.

Нужно знать свою историю, чувствовать ее уникальность и стараться восстановить с ней порванную связь.

Необходима реставрация корневой системы нации… (I, 33)

(1994)

Моя дочка Аня прилетела маленькой в Нью-Йорк, вышла из самолета и спрашивает: а где наши ворота?

Она на даче росла и привыкла к нашим воротам. Для нее ворота с детства – это ее родина, ее дом.

Я очень рад, что она ездит по миру со своим мировоззрением… со своими воротами…(I, 64)

(2005)

Мой замечательный продюсер Мишель Сейду очень честно сказал: «Моя родина там, где меньше налоги».

Цинично, но очень похоже на правду.

Можно относиться к этому как угодно, но найдется много людей, которые под этим подпишутся и не будут при этом предателями, изменниками Родины… (1, 121)

(2006)

Интервьюер: Политологи говорят, что одной из фундаментальных характеристик русской политической культуры является неразличение Родины и государства… Для Вас любовь к Родине – это любовь к государству Российскому?

Безусловно.

Другой разговор, я не всегда и не все могу любить. Но не государство, а некую часть тех, кто себя считает вправе от его имени выступать. Но это не меняет моего отношения в целом.

Я убежден: Россия – это крест, где вертикаль – власть, а горизонталь – экономика и культура. И тогда возникает та самая гармония – когда то, что хочешь, совпадает с тем, что можешь. (II, 55)

(2009)

Сегодня на Госсовете я слышал много правильных слов о том, что надо помочь такому-то храму, надо организовать культурные центры…

Да, надо организовать культурные центры. Но невозможно, организовав культурный центр здесь или там, решить основную проблему. Потому что корень проблемы заключается не в том, чтобы дать денег на то, чтобы что-то восстановить, хотя это очень важно. Корень заключается в том, что мы не научились считать свою родину своей Родиной, своей землей, своим домом…

Недавно я был в Курске, где проходило освящение храма, и туда привезли икону Коренную Курскую Знамения Божьей Матери. Она вернулась через девяносто лет на Родину. «Зачем же все это было делать девяносто лет, – сказал Святейший, – чтобы потом все это вернулось обратно на круги своя?»

Да, конечно, в этом был смысл, он, наверное, в том, чтобы через чудовищные жертвы вернуться к своим истокам… (VIII, 3)

(2011)

Вопрос: Почему такое большое количество россиян стремятся покинуть Родину, а не бороться за восстановление России? И почему Вы еще здесь?

Мне проще ответить за себя, а не за других…

Я думаю, что хоть кто-то из тех, кто может покинуть Родину, должен остаться с теми, кто ее покинуть не может. И в этом смысле абсолютно прав гениальный русский мыслитель Иван Ильин, который пишет, что от постели больной матери не уезжают; разве только – оторванные и выброшенные.

Понимаете, это соблазн довольно большой. Тридцать лет назад ты не мог выехать никуда самостоятельно, и стремление порвать эти узы было естественным. Как мне кажется, русскому человеку не отъезд важен, а возможность уехать. То есть ему не свобода важна, а отсутствие неволи. И это делает его по-настоящему свободным. «Я могу уехать?» – «Конечно». – «Тогда я останусь!»

И еще – есть такая чудная русская пословица: «Где родился, там и сгодился»… (VII, 5)

РОЗАНОВ И ИЛЬИН

(2002)

Почему – Розанов и Ильин?

Потому что по личному опыту знаю, именно эти два человека отогрели мне душу и укрепили во мне дух русского человека.

Василий Васильевич Розанов и Иван Александрович Ильин – люди гениальные и парадоксальные. Других таких людей в мире просто не было. И сравнить их не с кем. А взятые вместе, они напоминают мне Дон Кихота и Санчо Пансу, путешествующих по дорогам нашей русской жизни, защищающих ее душевные слабости и отстаивающих ее духовную честь…

Каждый, кто прочитает Розанова и Ильина впервые, либо примет их безоговорочно и полностью, либо отвергнет.

Равнодушных не предвидится…

Так с ними было всегда: в жизни и творчестве. Страстные, хлесткие, противоречивые, порою даже злые, но никогда не равнодушно-теплохлад-ные и всегда русские по самой сути восприятия мира.

Достаточно вспомнить хотя бы публичное осуждение и исключение в 1914 году Розанова (за его позицию в печати «по делу Бейлиса», а вернее, по «делу Ющинского») из «Религиозно-философского общества»; это того самого Розанова, который в 1917 году пропоет оду «великому предназначению еврейского народа». Или яростную полемику 1925–1926 годов в эмиграции вокруг книги Ильина «О сопротивлении злу силою», охарактеризованной либеральной интеллигенцией как «военно-полевое богословие».

Почти все негодовали, это правда. Многие пытались клеить им ярлыки, поливать грязью, мазать дегтем.

Но почему-то ничего не липло к этим людям. Не липло – и все! И это многих раздражало…

А раздражало главным образом потому, что Розанов и Ильин были людьми единого, цельного, горячего русского духовного склада.

И это – главное.

Да, в философском рассуждении и в повседневной жизни – они различны. Вернее, полярны, как полярны Север и Юг в историко-культурной географии России…

Василий Васильевич Розанов – отсутствие всякой общепринятой мыслительной формы; логики – ну никакой; человек совершенно «нелитературный», а пишет так, что кожей чувствуешь «биение живого». В его «Опавших листьях» каждую жилочку видно.

Сам – небольшого роста, узкоплечий, нескладный, рыжеватый. При полном отсутствии атрибутов внешней силы, мужественности и красоты он, как древний грек, боготворил человеческое тело, был страстен (даже в каком-то смысле развратен) и всю жизнь мучился проблемами физики и метафизики «пола». Пожалуй, именно он олицетворял собой ненасытное и плодовитое «женское начало» в российской словесности. Куда там прошлым и настоящим декадентам! Он не писал, а изливал душу на бумагу. Писал (по его собственным словам) даже не кровью, а семенем человеческим. Выворачивал себя наизнанку. Какая-то сумасшедшая патофилология, непрерывная бытовая исповедь «ветхого Адама», духовно рвущегося к Сущему – к Богу.

Розанов – это, конечно же, Москва. Точнее, персонифицированное в слове ощущение Москвы, ее говоров, жестов, запахов. И это несмотря на то, что самые счастливые и полные годы своей жизни он провел в Петербурге, в кругу большой семьи, рядом с женой-«другом», сотрудничая у любимого им Суворина в «Новом Времени». Именно в эти годы были написаны «Уединенное» (1911), два короба «Опавших листьев» (1913, 1915), «Сахарна» (1913), «Мимолетное» (1914, 1915) и «Последние листья» (1916, 1917). А закончилось это счастье – революционным Петроградом, из которого Розанов бежал в 1917 году в показавшийся ему спасительным и тихим Сергиев Посад, где он написал свой последний и страшный «Апокалипсис нашего времени».

В Сергиевом Посаде в 1919 году, «вдруг» оставленный в покое публикой, недугуя и голодая, Розанов скончался. Его отпел и проводил в последний путь дорогой друг – о. Павел Флоренский. Похоронен Розанов на кладбище Черниговского скита рядом с могилой Константина Леонтьева.

Иван Александрович Ильин – внутренне – духовный брат Розанова, а внешне – совершенно другой. И жизнь его другая. Он – рыцарь, а Розанов – оруженосец. Оружие рыцаря – меч духовный. Его предназначение – подвиг. Его цель – поразить зло и повергнуть врага.

Родившись в Москве и прожив в ней почти сорок лет, Ильин тем не менее был человеком петербургского, европейского склада, «птенцом гнезда Петрова». Высокий, худой, аскетичный Ильин был блестяще образованным правоведом и философом. Он в буквальном смысле слова подавлял эрудицией и логикой самоуверенных либеральствующих пошляков. И, надо сказать, делал это не без удовольствия. Ум афористичный, диалектический. В этом опять же проявляется его отличие «в методе» от Розанова, у которого совсем нет афоризмов и выводов, а есть настроения и темы.

Будучи младше Розанова на поколение, Ильин в полной мере испил чашу страданий Гражданской войны и эмиграции. В 1922 году после ряда арестов он вместе с другими выдающимися деятелями науки и культуры был выслан из России в Германию на так называемом «философском пароходе», на борту которого значилось «Обер-бургомистр Хакен».

Ильин был классическим просвещенным консерватором. Всю жизнь он держался монархических убеждений. Соратник П.Б. Струве, сотрудник газеты «Возрождение», друг И.С. Шмелева, товарищ К.И. Зайцева, будущего архимандрита Константина, Ильин был общепризнанным идеологом и «певцом» Белого Дела. Блестяще владея европейскими языками, он много ездил и выступал с лекциями по Европе. В эмиграции, продолжая дело П.И. Новгородцева, Ильин много потрудился на ниве русского права, в первую очередь публичного права. В 1938 году им был составлен «Проект Основного Закона России», текст которого, к сожалению, остался вне поля зрения как участников нашего Конституционного совещания (1993 года), так и разработчиков ныне действующей Конституции России. Конечно, наивно думать, что текст этот сегодня мог бы стать основой Российской Конституции, но понять и почувствовать, что думал по этому поводу один из русских провидцев, было бы, на мой взгляд, не лишнее.

Ильин был человеком глубоко верующим, по-настоящему близким кругу духовенства Русской Зарубежной Церкви. Обладал он и удивительным пророческим даром. Работая на перспективу, для будущей России, он всегда «бил точно в цель» и, надо сказать, делает это до сих пор…

Его замечательную работу «Что сулит миру расчленение России» мне удалось издать (в составе книги «О России») в 1991 году. Это была первая публикация книги Ильина в России после его эмиграции. Небольшая книжечка, увидевшая свет в 1950 году, в виде бюллетеней Русского Обще-Воинского Союза, была написана человеком, который жил Россией, не живя в ней. Он, как Ванга или как старцы, не видя, предсказывал. В 1950 году написать такое! Страна выиграла войну, была на подъеме, культ Сталина достиг апогея. Казалось бы, разговор мог быть один: СССР – великая держава… А Ильин пишет о его распаде! И о том, как распад этот должен произойти, и о том, к чему он может привести; причем предупреждает о реальных опасностях, которые таил в себе развал СССР, в котором он был уверен уже в 1950 году.

И все это произошло через сорок с небольшим лет. Как по нотам! Причем именно так, как Ильин и предрекал. И многие ошибки и неправильности, о которых он предупреждал, к несчастью, были совершены. Увы, тогдашняя номенклатура подобных книг не читала. Мало того, они были запрещены…

Надеюсь и верю – теперь время Ильина пришло…

Ну а для тех, кому Розанов и Ильин станут родными и близкими по духу, сегодня открыта широкая дорога. Уже изданы и доступны собрания сочинений и письма этих великих авторов. Великих, потому что они первыми поняли и завещали понять нам, что кризис, охвативший Россию в XX веке, является в основе своей не просто политическим и не только хозяйственным, а духовным.

И воистину – только в духовной сфере кризис этот может и должен быть преодолен. Преодолен – в нас и нами.

Верю, что так и будет! С Богом! (III, 4)

(2004)

Я недавно выпустил книгу. Она называется «Азбука парадоксальных истин». Это Василий Васильевич Розанов и Иван Александрович Ильин. По буквам там: «а», «б», «в» и так далее…

На букву «с» Розанов пишет: «В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал». Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается». Или, скажем, Россия: «Сто топоров за поясом. Лес рубим, щепки летят. Пни выкорчевали. Поле чисто. Надо засевать. А за поясом только сто топоров».

Это очень серьезно. И это очень похоже на сегодня. (V, 18)

РОМАНТИКА

(2012)

Интервьюер: Скажите, а в век виртуальной реальности осталось ли место для романтики?

Смотря как к этому относиться. Если сидеть все время в Интернете и только читать, что пишут про тебя или еще кого-то, внутренне этому сопротивляться либо соглашаться – какая тут романтика? Тут идет постоянное агрессивное самоутверждение. Интернет действительно великая вещь, потому что нет ничего более удобного и стремительного, чтобы получить информацию.

А романтика – это ведь не только смотреть на горы, заходящее солнце, леса, но мне кажется, что самая большая романтика – когда человек существует и его желания не иссякают. Я не имею в виду желания того, что можно потрогать руками, а именно само желание, интерес. На мой взгляд, романтика – это интерес к жизни.

Какой последний романтический поступок Вы совершали?

Я их совершаю ежедневно, едва проснувшись. А вообще, человек, который может вспомнить свой романтический поступок – он не романтик. Не знаю, можно ехать в машине за троллейбусом, а там, на руках у мамы, будет сидеть ребенок. И когда ты будешь пытаться обогнать троллейбус, он начнет плакать, потому что исчезает предмет его интереса. И ты будешь ехать вровень с троллейбусом столько, сколько будет ехать в нем мама с ребенком, чтобы этот маленький человек, которого ты так заинтересовал, не был огорчен.

Это романтический поступок?

Бог его знает, но в этом есть живое… (I, 162)

РОММ МИХАИЛ ИЛЬИЧ

(1980)

Режиссуре я учился у Михаила Ильича Ромма.

Его лекции (сами по себе поразительные) для меня, например, важны были не столько своим значением собственно учебного материала, сколько той органичной связью, какая существовала между личностью Ромма и его творчеством.

Всякий раз, завороженные, мы наблюдали этот удивительный, ни с чем не сравнимый процесс чудесной трансформации бесконечно милого человека в блистательного профессионала, но постичь таинство молниеносного превращения нам никак не удавалось. И тогда мы сами с головой уходили в учебу, стремились больше читать, видеть, знать.

Думалось: а вдруг и у нас что-то выйдет?!

К сожалению, мы не всегда получаем столь сильный импульс к творчеству, учась в институте. Как часто, сами того не подозревая, мы устремляемся к некоей профессиональной усредненности, страшась выбраться из общего ряда, не быть «как все»…

Вот почему бесконечно благодарен моему учителю, который исподволь, казалось, одним своим обаянием помогал нам проявлять собственную индивидуальность, освобождал от обидного комплекса «похожести».

А главное – заставлял учиться, заниматься самовоспитанием.(II, 4)

(1986)

Наш курс был последним во ВГИКе, который Михаил Ильич довел от начала до конца. Уже не очень здоровый, он приходил на лекции реже, чем в прошлые годы, и это обстоятельство вызывало у нас еще большее волнение перед каждым его приходом.

Он был удивительно прост и доступен в общении, но вне зависимости от этого каждое его появление ожидалось студентами так, словно «великий маэстро» появится сегодня в первый раз – столько было волнения и нетерпения в ожидании его.

Лекции Михаила Ильича были поразительными. Это были даже не лекции. Это было общение с человеком, который не пытается кого-то чему-то научить, потому что научить режиссуре нельзя – это или есть или нет в самом человеке. Как мало было в этих лекциях общих слов, общих фраз, как много было упругого, напряженного пульса мысли, как зримо, живо, образно и чувственно он говорил. Всякое явление, даже не относящееся непосредственно к теме занятий, Михаил Ильич умел заставить работать именно на эту тему, причем делал он это с такой легкостью и изяществом, что никто не мог понять, как это делается и из чего состоят те стыки, где соединяется тема урока со всем остальным. Из любой жизненной ситуации, из любого состояния духовного, сиюсекундного он выстраивал тему, которая вдруг заставляла думать о крупности плана, о цвете, о звуке – обо всем, из чего складывается кинематограф.

Его лекции, вернее, размышления вслух с примерами из литературы, кино, театра, могли касаться узкопрофессиональных проблем, но разговор всегда выходил на общечеловеческие темы. Получалось это оттого, что Ромм не отделял профессию от человеческой точки зрения на мир. Не проводил границы между профессионалом и личностью, которую он пытался пробудить и воспитать в каждом из нас. Режиссером для него был тот, кто мог выражать свою позицию средствами кинематографа.

«Режиссер не тот, – говорил Михаил Ильич, – кто хочет или «как все», или «как угодно», но «не как все». Режиссер тот, кто хочет сказать «вот как я себе представляю то или иное». И за это свое представление о мире режиссер должен нести персональную ответственность! За каждое свое слово! Тогда с ним можно соглашаться или не соглашаться, но только тогда ему можно верить».

Ромм ненавидел потребительство во всем, и особенно в искусстве. Мол, я пришел, а вы мне показывайте, или я пришел, а вы меня учите. Он заставлял нас все время быть в упругом состоянии, не давая ни минуты на расслабление. Может быть, так было оттого, что его лекции в последние годы были более редкими, чем раньше, и он не хотел, чтобы мы теряли время, которого у него оставалось все меньше.

Ромма любили. Любили очень. И это было совершенно искренне, без тени подобострастия или просто общепринятого уважительного отношения к худруку курса. Его любили и старались делать это незаметно, деликатно, чтобы не поставить его (человека удивительно скромного) в неловкое положение.

Он умел всегда быть самим собой. На фоне этой естественности мгновенно проявлялась любая фальшь. Становилось ужасно стыдно от сознания того, что всего пять минут назад на перемене ты говорил какие-то слова или совершал какие-то поступки, чтобы казаться не тем, кто ты есть.

Что самое главное – Михаил Ильич никогда не стеснялся разбирать перед студентами те или иные свои картины, в которых, как ему казалось, были допущены те или иные ошибки. И эта откровенность обескураживала и влюбляла в него еще больше.

Невозможно было не попасть под всепокоряющую силу его обаяния. А как замечательно он смеялся! Замечательно! Причем, оценив смешную ситуацию, он начинал ее развивать и своим блестящим острым умом доводил до такого драматургического совершенства, что аудитория грохотала, а сам он просто плакал от смеха.

Ромм не просто шутил. Чувство юмора было неотъемлемой частью его натуры. Мне даже казалось, что он очень трудно переносит общение с людьми, у которых этого чувства юмора не было.

Михаила Ильича не боялись. Он очень редко сердился, и в основном на оплошности и накладки. Самым же страшным наказанием для нас была убийственная роммовская насмешка. Всегда тонкая, точная и попадающая в суть явления, в самую его сердцевину. Испытавший на себе эту насмешку запоминал ее на всю жизнь. Но на Ромма не обижались никогда, потому что в его словах, пусть даже в самых язвительных, никогда не было просто желания обидеть, не было той злости, которая живет в людях самоутверждающихся. Он был столь же ироничен к самому себе. Это обезоруживало и создавало на курсе во время его лекций атмосферу общей доверительности и благожелательности.

Многие его фразы, рождавшиеся прямо во время лекций или частных бесед, становились афоризмами.

На курсе нас было довольно много, около двадцати человек. И каждый считал, что лекция читается именно ему. И тем не менее все стремились возможными правдами и неправдами попасть к Ромму домой. Летом на дачу, где наконец-то Михаил Ильич мог сосредоточиться на своей работе и не видеть всех наших физиономий, бесконечно приезжали студенты. Привозили груды литературы, которую в лучшем случае написал кто-нибудь другой, а чаще всего они сами сочинили. И Ромм терпеливо беседовал с каждым.

В последний год нашего обучения мы видели Михаила Ильича все реже… С одной стороны, работа над фильмом «Мир сегодня» отнимала много времени, с другой – давали уже себя знать болезни.

Он был всегда всем нужен, а сил у него оставалось все меньше… (II, 11)

(1986)

У нас была такая традиция – всегда его встречать. Когда приезжал Ромм (мы узнавали об этом заранее), кто-то из студентов, кому выпала честь, шел вниз и потом сопровождал его до аудитории.

И вот однажды эта радость выпала мне.

Он пришел усталый какой-то, видимо, уже очень больной. Я помог ему раздеться, и мы стали подниматься по лестнице на четвертый этаж. Все куда-то бегут, кто – вниз, кто – вверх: «Здрасьте, Михаил Ильич», «Добрый день, Михаил Ильич, как Вы себя чувствуете?». Он отвечал, улыбался, вежливо со всеми раскланивался. В руках у него все росла кипа бумаг, которые без конца ему суют «только посмотреть». А я про себя восхищался: «Как же это интересно!»

Так мы добрались до четвертого этажа, подошли к дверям нашей аудитории, и вдруг он, повернувшись ко мне, спокойно сказал: «Господи, как же мне все это надоело. Когда все это кончится?» В том, что и как он сказал, была жуткая усталость, нечеловеческая усталость. Я никогда не забуду этой фразы: «Как же мне…», не забуду по сути, по существу, по пронзительности, простоте и серьезности, с которыми она была сказана.

В этот день была назначена его лекция. И я очень волновался, как же он будет ее вести: ведь только я знал его страшный секрет, он был только мой, только я слышал эту фразу, слышал, как она была сказана.

Ромм вошел в аудиторию. Сел. Помолчал. Вздохнул и начал так: «Я болею, был сегодня в больнице».

Я думаю: «Господи, боже мой. Что будет? Что же он дальше скажет? Неужели лекцию отменит? Неужели действительно так плохо себя чувствует?»

А Ромм тем временем продолжает: «Ну, сижу я, жду своей очереди к врачу. По коридору идет медсестра. Прошла мимо меня. Я проводил ее взглядом: она шла с общего плана, потом поравнялась со мной и стала уходить на общий план, уже в спину. И пока она приближалась, я пытался представить, о чем она думает. Приблизилась, и по ее лицу я понял – нет, не о том… А провожая ее взглядом, уже по спине я понял…»

Трудно передать мое изумление: из рассказа о нудном сидении в клинике перед нами стал вырастать блестящий образ внутрикадрового монтажа. «Она шла издалека… вот о чем она думает… приблизилась… вижу ее лицо… ошибся, она думает не об этом… и вот уже со спины…» – и так далее.

Вся лекция оказалась посвящена внутрикадровому монтажу, одной из основ нашей «чистой» профессии. И строилась она только на личном, личностном опыте.

И в этом тоже Ромм… (III, 6)

(1987)

Ромм был человеком удивительного ума, иронии и ощущения формы. Его лекции были напрочь лишены какой-либо назидательности. (I, 25)

(1993)

Интервьюер: Во ВГИКе Вы попали в мастерскую к Ромму? Ромм был главный учитель в кино?

Профессионально – да…

Лекции его мне очень много дали в основном с точки зрения кинематографического ощущения. Кинематографическое мышление он вынимал из жизни и нам сразу показывал.

Он был классиком для всех, и на его лекции собиралось громадное количество людей. (III, 2)

«РОССИЙСКИЙ АРХИВ» (1992)

Сегодня, когда существует огромный разброс мнений, суждений, взглядов, когда многие не понимают, что же есть ценности истинные, издаваемый нами альманах «Российский архив» дает некие нравственные ориентиры. Читатель может встретиться с подлинной историей, а не с ее суррогатом.

А выводы пусть делает сам… (II, 24)

РОССИЯ

(1991)

Интервьюер: Так почему же в России все-таки интересно жить?

Не знаю!

Я не могу этого объяснить. В России все гигантское – гигантские пространства, гигантские глупости, гигантские таланты, гигантское хамство и гигантская нежность.

А выедешь из Костромы в Финляндию – все есть, а удивляться нечему. Можно удивиться один раз, очень быстро понять – и все.

А дальше только технология, технология, технология… (I, 41)

(1992)

Что такое Россия?

Языков сказал: что русскому – здорово, немцу – смерть.

Дело не в том, чтобы быть лучше других. Просто мы – другие.

Мы – не хуже и не лучше.

Но когда я, раз за разом, слышу фразу: что вот Россия по сравнению с цивилизованными государствами… Да что же это за диво такое – цивилизованные государства? И почему надо сравнивать Россию с Францией?

У России был свой путь, совершенно другой, чем у Франции. Россия была аграрной страной, с мощнейшим крестьянством, со своими традициями, со своей культурой. С мощнейшим купечеством, которое держало государственность и было тем самым балансиром, что уравновешивал правых с левыми. И развитие капитализма в России тоже шло совершенно другим путем, чем в Германии или Америке…

Кстати говоря, и социализм в России образовался совсем другой, нежели в той же Польше или Чехословакии…

Россия другая! Здесь… все перемешано и все стократно увеличено – красота, нежность, глупость, коварство, наивность, разврат… (II, 25)

(1993)

Русский философ Ильин сказал: «Обыватель ценит ум и власть, но ненавидит силу и мудрость».

Это гениальные слова.

Власть может быть подлой, ум – коварным. А сила – это здоровье; умноженная же на мудрость – это такая сила, которая не обидит слабого, не совершит зла…

Изначальная Россия – это была сила, умноженная на мудрость. Сейчас же ставка делается на ум и на власть… (I, 48)

(2005)

Интервьюер: Почти все ваши картины о России. Менялось ли ваше отношение к стране от фильма к фильму?

Отношение к России не менялось.

Менялось мое отношение к населяющим ее людям: сегодня это были Обломов и Штольц, завтра – Ильин из «Пяти вечеров», потом герои из «Родни» или «Утомленных солнцем».

Но все равно в основе моего отношения к ним и к земле, на которой они живут, всегда была и, надеюсь, останется любовь.

Какие люди нужны России, чтобы она процветала, – Обломовы или Штольцы?

Что касается России, Обломовых и Штольцев….

Знаете, у женщины есть то самое сокровенное место, где плод вызревает. Вот это как раз то место, которое у России занимает Обломов. Со всеми дурными сторонами своего характера он в определенном смысле хранитель огромного духовного наследия, веками передающегося и основанного на любви. (II, 51)

(2010)

Интервьюер: А какой сегодня видите Россию, свою страну Вы?

Честно говоря, я не могу охватить одной фразой все.

Если говорить про истеблишмент, то это пошлость. Страшная, звенящая пошлость. И любительщина, когда теряются реальные представления о том, что такое владение профессией. Грубо говоря, что такое хорошо и что такое плохо.

Это самое страшное.

А там, где-то в глубинной России, совсем все по-другому. Там что-то происходит, там есть подвижки чего-то нового.

Но в целом мы потеряли иммунитет. Жизненный. Сегодняшняя Россия не пережила бы 1941 год. Духа нет. Он потерян…

И этот дух нужно во взрослых восстанавливать, а в детях воспитывать. (I, 146)

(2011)

Интервьюер: Потеряла ли, на ваш взгляд, Россия нравственные ориентиры?

За последние двадцать лет в российском обществе произошли невероятные метаморфозы. Мы проиграли практически «по всем фронтам»! Разгул свободы слова в СМИ развалил то, что пытались сберегать десятилетиями. Мое счастье в том, что оголтелая критика, время от времени на меня обрушивающаяся, не способна задеть моего нравственного стержня.

А если говорить об ориентирах, то надежда только на глубинку – там еще теплится что-то настоящее, русское. (XV, 63)

(2012)

Нынешняя ситуация в России, на мой взгляд, напоминает ту, что была в 1917 году. Та же протестная горячка, то же спешное стремление либерально настроенной интеллигенции к очередной социальной химере.

А надо бы притормозить!

Мы живем в огромной стране с великим множеством мнений и пожеланий, симпатий и антипатий, но все равно их общим результатом должна стать победа разума. Вряд ли многие наши соотечественники хотят ввергнуть Россию в хаос, ведь это в случае с государством, обладающим колоссальными запасами ядерного оружия, будет означать вселенскую катастрофу.

Много ли у нас социальных проблем? Конечно, много. Но справляться с ними можно лишь тогда, когда власть трезво и спокойно принимает решения, исходя из интересов страны. Другого пути нет. Чем четче мы, избиратели, сформулируем вопросы и задачи для власти, тем спокойнее и эффективнее она станет их решать.

И конечно, все мы осознаем, что дальнейшее развитие России зависит от того, кто станет ее президентом. Лично я не сомневаюсь, что им вновь будет Владимир Путин. У него нет сегодня ни одного достойного конкурента. Это с одной стороны.

С другой – нынешняя ситуация, увы, такова, что, голосуя за его мнимых соперников, фактически голосуешь против интересов России, ее будущего, ее единства.

Надо понимать, что ничего более тяжелого, чем груз президента, который вновь взвалится на Путина после выборов, нет. Но следует понимать и иное: если он берет этот груз на себя, то в стране придется многое менять. (XV, 65)

(2012)

Интервьюер: Некоторые политологи сейчас говорят, что Россия нуждается в авторитарном режиме в интересах сохранения страны. Но они же указывают на главную проблему таких режимов – это вопрос о том, как осуществлять передачу власти от одного лидера к другому. Что Вы думаете по этому поводу?

Я злостный монархист. Что я подразумеваю под этим. Все-таки какая-то стабильность и спокойствие страны в России были обеспечены только в те эпохи, когда власть передавалась от отца к сыну. И когда государь отвечал за страну не перед партией, парламентом и даже не перед народом, а перед Богом и наследником. Ибо будущее и жизнь его сына зависели от того, какую страну он ему оставит. Сейчас об этом говорить не принято, но хочу заметить, что во многих цивилизованнейших странах этот стержень государственности существовал и существует до сих пор. Я не знаю, что случится с Великобританией, если там отменят монархию. Королевский двор для англичан – залог спокойствия страны. Да, королева не имеет решающей власти, но именно ее существование позволяет стране пережить все, что происходит в парламенте.

России наступит конец, если здесь каждые президентские выборы будет стоять вопрос о смене политического режима как такового. Сегодня успешными были одни, а завтра они садятся в тюрьму. Сегодня армия присягает одному главнокомандующему, а через шесть лет те ценности, которым они присягали, объявляются преступными. Немыслима популярная точка зрения: «дайте порулить другим». Россия не мотоцикл, который можно доверить дилетанту. Едва ли те, кто призывает к этому, лягут на операционный стол к приятелю хирурга, который тоже захотел немножко «порулить» и взял в руки скальпель. Власть должна сохранять преемственность и сохранять созданную атмосферу, но только в том случае, если атмосфера эта принимается большинством народа и устраивает его. (XV, 66)

(2013)

Вопрос: Несколько слов, которые могли бы охарактеризовать Россию.

Да. Два.

Россия – это состояние души. (XV, 79)

Будущая Россия

(1991)

Интервьюер: Вы связываете воедино будущее России и православие?

Конечно, это абсолютное единство.

Будущее России – это единое, неделимое, православное государство со своей культурой, историей, самобытностью, с открытостью к любым веяниям и влияниям при национальном иммунитете.(I, 37)

(1994)

Интервьюер: В чем, если не секрет, Вы видите будущее России? В просвещенном консерватизме и терпимости к чужим взглядам. Недаром говорили, что Россию охраняют Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья, то есть Мудрость. (I, 57)

(2011)

Интервьюер: Как должна развиваться Россия?

Революция сверху, эволюция снизу, просвещенный консерватизм как основа политической системы и идеологии.

Первый поступок под знаменем просвещенного консерватизма – введение смертной казни. И не для того, чтобы кого-то убить, а для того, чтобы осознание неотвратимости такого наказания могло бы остановить того, кого остановить еще можно. (XV, 51)

Демократическая Россия

(1992)

Разговоры о России как о демократической стране, похожей на Голландию или Австрию, это утопия… Абсолютно салонная утопия Москвы и Петербурга и каких-то еще интеллигентских кругов, которые много ездили, много видели, много знают и читают и вдруг задают себе вопрос: а что же это мы не живем, как в Голландии?

Давайте все вместе жить, как в Голландии! Ну давайте, три-четыре… Пусть наполнятся прилавки. Не будемте красть, господа! Не станем брать и давать взяток. Не посмеем посягать на чужое добро.

Да-вай-те!

Но все эти примеры, призывы, параллели – на уровне интеллектуального посыла, обращенного в неведомое пространство, в котором никем нельзя быть услышанными.

Платонов в «Епифанских шлюзах» все очень подробно по этому поводу написал… (II, 25)

Образ России

(1998)

Посмотрите, как к нам сейчас относятся в мире и как к нам относились раньше? (При Александре III или других лидерах доперестроечного периода.)

Да, боялись. Армия, мощь…

Но никогда в мире столько не было собрано негативного и страшного по отношению к нам, как сегодня. Ни по одной программе, ни CNN, ни BBC, никогда за последние два-три года вы не видели ни праздника в Большом театре, ни юбилея Победы, ни столетия Русского музея, ни открытия Московского кинофестиваля. Все остальные – пожалуйста: Канны, «Оскар», выставка Пикассо. А нас нет. Мы на экране тогда, когда у нас разбился самолет, когда у нас что-то угнали или когда у нас путч.

Что за образ мы о себе создали?

Требовать того, чтобы к нам относились с уважением, притом что мы не делаем этого сами, – безумие. (VI, 1)

(1999)

Нельзя отождествлять Россию с людьми типа Гайдара или Чубайса. Этих конкретных господ вы не обязаны любить, но менять из-за них отношение к России – преступление.

На мой взгляд, самое ужасное, что глупость, бездарность, бескультурье у нас часто выдаются за политическую волю. Мол, другого выхода нет.

Отсутствие достойных руководителей – прямой результат селекции, проводившейся на протяжении десятилетий: надо было показать ничтожность генетического происхождения, чтобы рассчитывать на успешную карьеру. Вот и добились, что наверху оказывались посредственности.

Втоптали страну, национальную гордость в грязь, а теперь заставляют говорить о любви к отеческим гробам. Так не бывает.

С другой стороны, понимаю: наказание за дело. Верю, что ни один волос не упадет с головы человека без воли Божьей.

Все происходит так, как должно. (III, 6)

(2003)

Ведущий: Ваш коллега, молодой продюсер и режиссер Валерий Тодоровский, заявил: «Сегодня никто на самом деле не знает, что такое Россия, что такое российские люди, российский менталитет, куда мы движемся, что с нами будет через пять лет». Согласны?

Я думаю, что если ничего не будет меняться кардинально, то в общем-то достаточно, как мне кажется, понятно, что может быть через пять лет.

А что касается того, что никто не знает…

Ну почему? Кто-то, наверное, знает…

Если Тодоровский имел в виду мир, то мир никогда и не знал, какая Россия (по большому-то счету). Если почитать хроники четырнадцатого и шестнадцатого веков, записки «наших туристов», приезжавших к нам с Запада, то, что они про нас пишут, то в общем-то видно, что недалеко ушли и «сегодняшние туристы» от того представления.

Мне думается, мир не хочет тратить время, особенно с приходом Интернета. Тратить время не хочется на постижение… Есть основополагающие вещи – Кремль, Мавзолей, Третьяковка, Русский музей, Санкт-Петербург – вот она как бы и Россия.

Но ни Москва, ни Санкт-Петербург – это не Россия. Это два мегаполиса – великих, потрясающих, – но все равно это «песочница» по сравнению с тем, что такое эта огромная страна. А вот ощутить дыхание той страны, дыхание того, что там происходит, – для этого нужно время. Даже просто пролететь через страну нужно девять часов, а уж поездом проехать – неделя…

А время тратить не хочется… (V, 16)

Проблема России

(2011)

Трагичность русской истории заключается в том, что прозрение всегда приходит через кровь, через унижение, через страх – и это ужасно…

Понимаете, если бы была возможность консолидации общества на общем деле с новой живой энергией, если бы можно было его еще раз заставить поверить. А заставить людей вновь поверить, что они что-то могут, может только реальная вертикаль власти, берущая на себя ответственность за страну. Хотите – смейтесь над этим, хотите – издевательством считайте, как угодно, но мы так устроены. У нас не будет как в Голландии, потому что, если у нас начнется как в Голландии, нас вообще не будет… Это то, за что меня гнобят, моя точка зрения, к счастью, иногда услышанная. Много людей думают так, как я, только их не слышно. Но то, о чем я говорю, – это истина, которую я чувствую шкурой.

Восемь лет работы над картиной <«Утомленные солнцем – 2»> мне много в этом смысле дали, потому что это все продолжение одного и того же. Когда неожиданно пришла война со страшным врагом, мы до дна опустились в своем поражении. Немцы стояли в Химках и могли Кремль в бинокль видеть. Унижения, которым подверглись наши люди, подняли их на борьбу, и мы выиграли эту страшную войну дикими жертвами. И на какое-то время возникла страна, в которой жили люди, аукающиеся войной. У них было единое прошлое, страшное, но единое дело – война. И это время, когда была стагнация, так называемый застой, на самом деле было спокойное мирное время. Когда и те, кто был наверху, и те, кто был внизу, жили и аукались одним общим прошлым и одной общей Победой. Потом все стало естественным образом блекнуть. Ничего взамен не пришло. Пробовали объединить народ под БАМ, целину, выборы депутатов. Затем баржа потеряла управление, и это все взорвалось. После взрыва было время, когда можно было все сделать по-новому.

Теперь прошло еще двадцать лет…

Вы видели картину «Бункер» про последние дни Гитлера? Знаете, где снимали разбитый Берлин? Продюсер картины Сергей Сельянов мне рассказывал, что в Германии ничего этого невозможно снять, все давно отстроено и перестроено, а в двадцати минутах пешком от Невского проспекта в Санкт-Петербурге – прекрасная натура для фильмов про войну.

Согласитесь, здесь есть что-то загадочное… (XV, 51)

Путь России

(1994)

У нашей страны свой исторический путь, найти и выйти на который, однако, не так просто, как порою кажется иным радикально мыслящим политикам.

На самом деле наша дорога – это сплетение различных путей, тропинок, тропок, стёжек-дорожек, которые в итоге слагаются в некий большак, то есть главный, магистральный путь.

Но мы «ленивы и нелюбопытны», как говаривал Александр Сергеевич Пушкин. И потому не пытаемся выйти на свою дорогу, а заимствуем нечто чужеродное, не вполне нам подходящее. Ибо не знаем свою собственную историю.

А Ленин и Сталин – знали. И прекрасно понимали, что такое религиозный монархический менталитет народа. И потому они столь легко сумели обмануть такое огромное количество людей.

Не обмануться бы нам еще раз… (I, 60)

(1998)

Россия – это данность.

Она была, есть и будет, что бы кто ни делал… Нужно обладать поистине уникальным отсутствием исторического чутья и слуха, чтобы не понимать: в России никакие реформы не возможны, если они не вписываются в корневую систему народного исторического миросозерцания… (I, 73)

(1999)

Главная наша беда в том, что слишком многие пытаются отношение к России мерить привычными мерками. Мы смотрим на другие страны и тупо пытаемся подражать…

Но мы – другие. Не хорошие и не плохие – другие.

Климат здесь особый. Да и география крепко связана с национальным характером. Представить, допустим, Лескова немецким писателем при всем богатстве фантазии нельзя. Лесков – и какой-нибудь Франкфурт-на-Майне. «Леди Макбет земли Баден-Вюртемберг». Бред, правда? А допустить, что Достоевский жил бы не в Санкт-Петербурге, а где-то в Вологде или Рязани? Вообразить Ермака уроженцем Монако? Такая у нас страна.

Нет, нам нужно пройти свой собственный путь, совершить свои ошибки и – перепрыгнуть пропасть в два прыжка… (III, 6)

Раздробленная Россия (1992)

Я не мыслю себе Россию раздробленной (и говорил на Западе, что они не представляют себе, на что себя обрекают, подталкивая Россию к раздробленности).

Мы-то привыкли ко всему: татары, монголы, шведы, немцы; войны, голодные бунты; чума, холера; убийство царей, дворцовые перевороты; революция; Распутин, Ленин, Сталин. Все мы перемололи. Мучились, кривились, гибли миллионами, но остались живы…

У нас иммунитет к жизни и смерти такой, что им не снился. Мы будем колотиться в своей жизни, будем друг друга убивать, но в результате будет выковыриваться что-то новое…

Они не понимают, что если мы развалимся, то это отзовется сразу и на них. Их ждет катастрофа, потому что Россия всегда была балансом между Западом и Востоком.

Всегда!

И когда я смотрю живопись эпохи Возрождения в Италии, у меня невольно возникает мысль: что бы было с вами, если б не было России?! Чем бы вы были? Чем занимались? Какую бы живопись писали, на каком языке бы говорили, если б Россия не подставляла свои плечи?.. Ведь Россия как бы погрузила в себя и чужую религию, и обычаи, и чужую кровь – и это все разведено в ней…

Не понимать этого – значит совсем потерять реальное представление о себе в мире… (II, 25)

(1993)

Сегодня разрушились многие связи, и самое страшное, что может произойти, – развалится Россия…

А почему это – самое страшное?

Весь мир, счастливо изумленный демократическими переменами в России, забывает о том, что двести семьдесят лет Россия держала на себе Орду. Если бы двести семьдесят лет Россия не держала на себе Орду, Микеланджело был бы узкоглазым, а в Италии говорили бы сегодня на совсем другом языке.

И это – Россия. Она сдерживала на себе все это. Это была та Россия, которая веками создавалась…

Разрушать все это?.. А что в результате?!

Пятьдесят государств, пятьдесят ядерных держав. Каждая со своей армией, со своим институтом тюрьмы, со своим правосудием.

И что дальше?.. (V, 1)

Россия – Евразия

(1994)

Русские люди, люди российского мира – не европейцы и не азиаты. У нас был, есть и, думаю, будет свой путь – евразийский.

Мысль эта подспудно жила во мне давно. Но лишь сравнительно недавно (в процессе работы над моей картиной «Урга», которая получила главный приз на кинофестивале в Венеции – европейского «Оскара» и Государственную премию России) ко мне пришло понимание силы и мудрости «степного» евразийского сознания, которое удалось выразить средствами кино и которое поразило европейского зрителя.

Я почувствовал, что существует не только интерес к картине, но, главное, уважение к тому духу, который в ней выражен, и приятие евразийской философии как самобытной животворящей силы, представляющей тот мир, по законам которого жила и живет Россия.

В связи с этим вспоминаются слова одного из идеологов евразийского движения П.Н. Савицкого: «Не уходит ли к Востоку Богиня культуры, чья палатка столько веков была раскинута среди долин и холмов Европейского Запада?»

Думаю, что слова эти касаются не только культуры. Евразия как геополитическая, экономическая, историко-культурная общность есть не только судьба России, но может быть образующей линией геополитического развития для многих народов…

Надо помнить об этом, и тогда у нас будет не безликое «пространство» политических, экономических, культурных и иных зон, а конкретная государственно-национальная общность – Евразийский Союз.

Вот почему я думаю, что для возрождения центростремительных сил новой государственности необходимо выбрать именно этот путь социально-политического единства. Путь к новому континентальному евразийскому мышлению, по которому веками шли народы, собравшиеся вокруг России…

Вот почему я оптимист. (I, 62)

(1997)

Многие слышали, но мало кто понимает сегодня, что Россия – это уникальное геополитическое пространство, культурно-исторический материк.

Это шестой континент, называемый Евразией.

Евразия – тот центр, который органично впитывает и перерабатывает в себе и западную культуру, и восточную традицию, не теряя при этом собственного своеобразия…

Именно здесь пересекаются цивилизация и культура. Западная цивилизация здравого смысла и созерцательная культура Востока…

Россия – та же Америка, только византийская. В ней как в котле перевариваются вероисповедания, цвет кожи, разрез глаз, обычаи, традиции… (I, 68)

Россия и Германия

(2010)

И все же, что вообще связывало и может связывать русского и немца?

Из века в век – через Россию Германия получала дух Востока, превозмогая рыцарскую и римскую зависимость. В свою очередь – через Германию Россия получала то, чего ей всегда недоставало – стабильность отношений, честность и ясность задач, созидательную размеренность в деловых отношениях…

Сегодня – и правительствами наших стран, и гражданскими обществами, и бизнесом сделано много шагов навстречу друг другу – и в политике, и в экономике, и в социально-культурной сфере. Но я не случайно назвал последовательность этих шагов именно в таком порядке. Потому что на сегодняшний день приоритеты таковы: экономика, политика, культура; то есть все именно так, как нас немецкие коммунисты и русские большевики и учили (по Марксу) – сначала базис, а потом надстройка… Мы тянем газопроводы, качаем нефть, строим автомобильные заводы, торгуем, общаемся в Европарламенте. Мы сотрудничаем, и мы партнеры. У наc вполне рыночные и в этом смысле добрососедские отношения. Казалось бы, все хорошо, мы знаем ответы на вопросы «что и как делать», и нужно всего лишь что-то улучшить, кое-что подправить, от чего-то отказаться…

А вот как быть со стратегией? Как быть с общими вопросами, без которых вопросы частные просто бессмысленны? Можем мы без патетики, без суетливого подсчета прибыли спокойно осмотреться и поискать ответы на главные вопросы: «Зачем и ради чего живут сегодня русский и германский народы, русские и немцы» и «Зачем и ради чего они должны жить»? Что наши народы связывало и может связывать в глубинном, истинном смысле, превосходящем видимый уровень материального благосостояния и политической стабильности? Может быть, нам стоит поискать ответы на эти общие вопросы вместе? И в результате – не только получить удовлетворение от благоустроенности нашего быта, но и обрести радость и смысл от предназначения нашего бытия?..

Давайте поставим перед собой такую задачу…

А вот для того, чтобы эту задачу решить, нам нужно постараться себя и друг друга понять. Мы должны признать, что мы разные, и потому в поиске верной ноты во взаимоотношениях нам стоит опираться не столько на ум и власть, сколько на мудрость и силу. Вот тогда мы и сможем понять: в чем тайна и предназначение наших народов, в чем и где, у какой черты, на каком горизонте мы можем сойтись? И достаточно ли нам для этого только наших человеческих сил? Или нам нужна для этого Божья помощь?

Но прежде всего нам следует осознать, чтó мы в лихолетье ХХ века утратили. А утратили мы два наших мира. Русский и германский мир исчезли в пожаре революций и мировых войн. Произошло отречение. Нас оставил созидательный дух. Восторжествовало яростное псевдонародное единение, основанное на отрицании и ненависти, на слове «нет». И это стало трагедией, трагедией двух наших народов, двух наших наций.

Нас пронзила война, горькую чашу которой наши народы испили до дна. (Я убежден, что ни один народ не может считаться воевавшим, если он не бился с внешним врагом на своей территории. Война – это не только солдаты, а все, что накрывает нацию. Война касается всего – пейзажа, речки, скамейки во дворе, неба над головой, родных и близких. Когда твои города бомбят вражеские самолеты, по ночам комендантский час и нельзя выйти на улицу, когда продукты отпускаются по карточкам, а в хозяйской постели спит чужой человек, говорящий на незнакомом языке. Такое генетическое ощущение беды может быть лишь у тех, кто воевал на родине. И такое генетическое ощущение беды у наших народов есть, оно у нас в крови.)

Как духовные и культурные миры в ХХ веке Россия и Германия были разрушены. Их больше нет. Подчеркиваю: я говорю сейчас не о политике. Это совсем другая история, и не мне о ней судить. Как художник и гражданин говорю и сожалею о народах, обществах и людях, которые утратили свою традиционную, многовековую культурную сердцевину.

Убежден, что именно здесь болевая точка, узел всех наших проблем. Поэтому с обращения человека и нации лицом к культуре, с возрождения традиционного мироощущения нам следует начать поиск той плодородной почвы, на которой могут взойти ростки бытия и события двух наших народов. (Особо подчеркну: я не рассматриваю это как сугубо церковную или конфессиональную задачу. Это вопрос не моей компетенции.) Я говорю о глубинной культуре, которая пронизывала собой русскую и германскую литературу, философию, музыку, живопись, архитектуру, рождала шедевры искусства, насыщала быт, постулировала нормы права, порождала образы «героев нашего времени», формировала правила обихода и устанавливала требования морали. Я говорю о совести человеческой, нравственной ответственности и предназначении человека – германца и русского.

России и Германии надо сосредоточиться. Остановиться на главном, глубинном, значительном. Поменять приоритеты. И начать строить свой мир и мир наших взаимоотношений с культуры, экономики и политики. Именно в таком порядке, а не наоборот. И тогда это будет на века, а не на время оттепели, после которой очень быстро, в силу господства материальных и политических интересов, может вновь вспыхнуть и холодная и горячая война.

Созидательность и позитивность во взаимоотношениях нам надо иметь не только и не столько в экономике и политике, сколько в вибрациях тех пограничных точек, через которые проходят взаимотоки национальных культур: литературы, философии, музыки, живописи, театра, кино… Взаимоотношения перестают быть формальными только тогда, когда за ними стоит живой человеческий интерес поиска культурной и национальной идентичности, экономической выгоды и долгосрочной стабильности.

«Поверх нефти и газа» в российско-германских отношениях сегодня может смотреть и видеть только культурный человек и то общество, которое опирается на традиции своего народа и уважает традиции других народов. А «средний европеец», коммерсант-космополит, агностик и нигилист ничего, кроме марева, «поверх нефти и газа» увидеть не сможет…

Когда в качестве «точки отсчета» в наших взаимоотношениях мы примем «позитивное, национальное, культурное единение», тогда ясно и отчетливо поймем: зачем нам жить, почему нельзя воевать, во имя чего сотрудничать, для чего нефть и газ добывать и автомобили делать и даже как, с кем и когда водку и шнапс пить…

Я прекрасно понимаю, что нельзя сделать «все и сразу». Культурная революция нам не нужна! Нам необходимы – культурная эволюция и просвещенный консерватизм. Это путь долгий и трудный. Но это путь верный! По нему Россия и Германия спокойно, с ровным дыханием могут веками идти вместе. Путь культурной эволюции может реально консолидировать и объединить Европу. Скажу больше, на мой взгляд, иного пути к мирному сосуществованию для единой Европы в современном глобальном мире просто нет.

В связи с этим я предлагаю переформатировать процесс «российско-германских отношений» и вывести их на новый качественный уровень с помощью конкретного дела – образования в России и Германии социально-культурных и экономических пространств, где при поддержке государства и гражданского общества могла бы возникнуть благоприятная инвестиционная и инновационная атмосфера для развития культуры, творчества, бизнеса и быта.

Я имею в виду – возрождение «Немецкой слободы» в Москве и «Русского района» в Берлине. (Мне трудно предположить, как это может быть реализовано в Берлине, и в Берлине ли?) А вот что касается Москвы, то в Лефортове и в Басманном районе на основе развития современных культурных индустрий, социально-бытовой сферы, малого и среднего бизнеса может быть возрождена историческая «Немецкая слобода». Кирха, немецкий рынок, немецкая аптека, немецкая булочная, немецкие кафе и рестораны, немецкие лавки и мастерские, немецкий театр, немецкая библиотека, музей и архив, немецкий университет, филиал Гёте-института, немецкая школа и детский сад.

И все это – в атмосфере взаимопроникновения русского и немецкого языка, в атмосфере традиционной народной культуры, в атмосфере доверия и человеческого взаимопонимания… (VII, 4)

Россия и Европа (1994)

Я часто задаю себе вопрос, что происходит с Россией, с Родиной, которую все чаще поминают в средствах массовой информации как «среду или пространство для проживания человеческих масс»?

Больно слышать такое людям, помнящим свою историю, имеющим совесть, достоинство, честь… Право же, как быстро и неуклюже (подобно избушке на курьих ножках) мы поворотились «лицом к Европе» с открытым от ожидания ртом.

Накормят, помогут, подскажут?

Теперь мы не спрашиваем себя: «Что делать?» Это просто написано у нас на лбу на плохом английском языке.

Все активнее реанимируются знакомые разговоры о «Соединенных Штатах Европы», в которых нам уготована вполне «окраинная роль», а мечтания «среднего европейца» (о гибельной и гнилой сути которых для духовного здоровья России предупреждал в прошлом веке Константин Леонтьев) преподносятся нам как идеал будущей демократической России… (I, 62)

(1999)

Есть еще одна вещь, которую нельзя упускать из виду. То, что наша жизнь была так придавлена, а вера столь унижена, – не прошло даром. Копилась энергия, она должна найти выход. Но я говорю о положительной энергии.

Посмотрите, как вокруг все размыто. Европа объединяется, ликвидируются границы, национальные валюты. Похоже на вялую попытку дряхлеющих старцев взяться за руки перед молодостью нового тысячелетия. Европа напоминает континентальный завтрак – усредненный и маловкусный.

И лишь Россия варилась в собственном соку. По-моему, рубеж веков – самое время заглянуть под крышку. Там что-то есть… (III, 6)

«АНДРЕЙ РУБЛЕВ»

(1993)

Интервьюер: Что Вы думаете о «Рублеве»?

Великая картина.

Я где-то читал, что был третий – актер, кто все это придумал и задумал. И пока он был на море, Тарковский с Кончаловским быстро написали заявку, не включив его…

Все от первой до последней строчки было написано только ими двумя. Хотя я и слышал раньше эту историю. Это все абсолютная чушь. Такая же чушь и ложь, как и то, что я украл у Хамдамова «Рабу любви».

Бездарность в чужом успехе всегда хочет увидеть пошлую причину этого успеха. Так бездарности легче переносить свою бездарность.

Да, «Рублев» – фильм гениальный. Он оказал на Вас влияние?

Да. Замечательный фильм, замечательный.

Я посмотрел эту картину еще раз, когда служил на флоте, в каком-то маленьком клубе, пурга была, мы не могли двигаться. И я послал оттуда Андрею Тарковскому телеграмму, полную восхищения. (III, 2)

РУДИНШТЕЙН

(2004)

Мне вообще странен этот капризно-барский тон, с которым Марк Григорьевич раздает оплеухи направо и налево. Обычно это бывает с людьми, заблудившимися во времени и пространстве и почему-то считающими, что их обиды и проблемы должны интересовать весь мир. А за этим следуют обвинения «всех и вся», и назначение себя председателем жюри, и публичное прощание общественности вместе с телезрителями со своей собачкой.

Говорят, у Антона Павловича Чехова как-то спросили, как он бы мог одним словом определить состояние общества? Он ответил: «Пошлость».

Так и хочется повторить это определение сегодня… (I, 106)

(2005)

Интервьюер: Что Вы думаете о намерении Марка Рудинштейна организовать новый международный кинофестиваль «Золотой Ангел» в Петербурге?

Я убежден, что это не на пользу российскому фестивальному движению.

Во-первых, фестивалей класса «А» всего пять в мире, и не так просто войти в это сообщество. Во-вторых, чрезвычайно сложно найти временной промежуток, где бы новый фестиваль не сталкивался c другими крупными кинофорумами. Если, предположим, это июнь – то с Московским, если июль – то с Карловарским и так далее…

Что Вы думаете о намерении Андрея Кончаловского стать президентом Санкт-Петербургского кинофестиваля?

Флаг ему в руки. (XV, 22)

(2005)

Шифрует пустоту – вот что, мне кажется, сейчас делает Марк Рудинштейн. «Мы вот сейчас соберем международный фестиваль…» – такая маниловщина, на мой взгляд. Надо понять: для чего этот фестиваль? В пику Московскому? Тогда это такая политика удельных княжеств…

Я не против фестиваля в Петербурге. Как вообще можно быть против кинофестиваля? Но я против того, чтобы обманывать зрителей, руководство, рассказывая, что мы сейчас надуем щеки и станем самыми важными. Этого не будет. Ни при каких условиях.

На Дворцовой площади поставят туалеты и превратят ее в некий палаточный городок… Ну посмотрим, чем это кончится, и что после этого останется на площади, и как к этому отнесутся жители города. Пиотровский – человек сильный, и он жизнь положит за Эрмитаж, как только там начнется что-нибудь угрожающее…

Повторяю – это в принципе не мое дело. Не я это решаю. Но я абсолютно убежден, что это противогосударственно по отношению к фестивальному движению в России. Если бы фестиваль был в апреле или в сентябре, то это было бы правильно и удобно, это бы раздвинуло фестивальный сезон. А устроить его летом в Петербурге – это лихо. Понимаю, зачем это делается – из-за белых ночей, из-за фантастического обаяния Петербурга, который не спит ночами… и для всех это очень привлекательно. Но если говорить про нормальную логику… Кто туда поедет, где они возьмут картины?.. (XV, 24)

(2006)

Интервьюер: Подозреваю, о Рудинштейне говорить не пожелаете? Знаю Эйнштейна, Эйзенштейна, Рудина… а Рудинштейна, извините, нет. Человек пишет, что я его враг. Наверное, для него почетно как дружить, так и воевать со мной. Но я-то здесь при чем? Это не мой выбор. (II, 54)

РУСАЛКА

(2011)

Вопрос: Если сварить суп из русалки, то каким он будет, мясным или рыбным?

Судя по всему, этот вопрос задала женщина.

Поэтому она сама должна решить, кто она: рыба или мясо. (XV, 49)

РУССКИЕ

(2005)

Интервьюер: Недавно был всплеск такой легкой дискуссии, которая, в общем, пока еще не совсем закончилась: Россия для русских либо для россиян? Как бы Вы ответили на этот вопрос?

Это демагогия – для русских, для россиян…

Это такое, так сказать, в мягкое место вилами подтыкивать и ждать, что из этого получится. Это такой совершенно пиаровский ход для тех, кому это интересно.

Мне это не интересно.

Я живу здесь, и я счастлив, что я здесь живу. Я очень хочу, чтобы то, что испытываю я, находясь здесь, испытывали и другие люди.

Да, я переживаю и страдаю, и у меня много проблем здесь. Но тем не менее сказать так, что моя родина – там, где меньше налоги, я не могу.(V, 20)

Новые русские

(1995)

Вот посмотрите, сейчас повсюду строят дома. Вы едете за город и видите эти ужасные, пошлые пятиэтажные особняки. Их сажают, как грибы, прямо в полях.

Можно к этому отнестись так: «Ты где взял деньги? Ах ты такой-сякой! Отобрать дом – пусть будет государственной собственностью, разделить между нуждающимися!» Это будет как бы справедливо…

Но когда в 1917 году вот так же отнимали дома – разве их от этого стало больше?

Мы снова живем в эпоху болезненных перемен. Но если человек построил свой дом и хочет здесь жить, он рано или поздно начнет думать об окружающих и поймет, что необходим закон. Если не он сам, то его сын – обязательно.

Потому что ни десятиметровый забор, ни пятьсот охранников не защитят его, когда он захочет выйти из дома, от пули снайпера и ненависти окружающих. Он будет существовать в вакууме, среди голодных людей.

Выход один – распространиться, стать необходимым хотя бы в радиусе десяти километров от своего дома. Проведи людям воду, дай им электричество, построй дорогу, раз ты имеешь больше средств, чем другие.

Ну, а отнять дом, и разгородить его на коммуналки, и подсыпать потом соседям в суп нафталин – это мы уже проходили. Жажда равенства во всем не имеет никакого отношения к подлинному равноправию. Лучше жить по-разному хорошо, чем всем одинаково плохо. (II, 29)

(1998)

В конце концов, «новым русским» тоже нужны и закон, и защита…

Хотите безопасности – давайте разговаривать. Какая вам разница, у вас пять миллиардов или один, все равно вы уже не считаете эти деньги. У вас уже самолет, вилла здесь, вилла там, но одновременно везде вы быть не можете, остается тешиться сознанием, что у вас это есть. А человеку нужно не так много, и все равно все кончится двумя метрами земли.

И приходит понимание: не в том дело, сколько ты заработал, а в том, как заработанное использовал… (I, 70)

РУССКИЙ

(2002)

Интервьюер: Русский – это какой?

Русский… это собирательное понятие. Это ощущение того, что ты принадлежишь огромному и единственному целому.

Вы видели мою картину «Анна: от 6 до 18»? Помните, я там мою дочь Аню спрашиваю: «Ты уедешь за границу?»… И она вдруг неизвестно почему начинает плакать. А потом говорит: «Тут лучше».

Почему? Я же ее не учил этому. Это вот то самое внутреннее ощущение.

Мы с Лешей Артемьевым, моим замечательным другом, однажды ехали на машине. Остановились в поле: солнце садится, река сияет, церковь на горе – и заплакали.

Почему заплакали? Трезвые…

Но если начать все это объяснять (как за границей: это понятно, то понятно), то ничего не получится.

Вот она – загадочная русская душа. И дальше не нужно копаться, чего там копаться, когда человек, с одной стороны, может с легкостью украсть, а с другой – рубашку последнюю отдаст.

Ну как можно все это объяснить?! (V, 11)

(2010)

Русский…

Это не национальность. Это состояние души. (XV, 46a)

Русский интеллигент

(1999)

Если бы мне предложили выступить с лекцией о жизни муравьев на Северном полюсе, то я все равно бы выступил, потому что у меня на этот счет есть свое мнение.

Это вообще определение русского интеллигента, которое я нашел в одном из словарей: «Русский интеллигент – это человек, по любому поводу имеющий свою точку зрения»… (I, 78)

Русский стандарт

(1999)

Под русский стандарт, как мне кажется, подходят самодостаточные люди, которые научились в наше трудное время достойно жить в России.

Побывал я недавно на Путиловском заводе в Петербурге, посмотрел на тамошнего директора Петра Семененко: Путилов, он и есть настоящий Путилов! Мощный, уверенный в себе хозяин. Я всегда стараюсь обращать внимание на мелочи, они бывают красноречивы: например, туалеты в цехах такие же, как и в директорском кабинете.

На мой взгляд, этот штрих говорит о многом… (III, 6)

Русский человек

(1990)

Кто еще живет хуже русского человека на своей земле? (I, 31)

(1991)

Интервьюер: Могли бы Вы очертить портрет русского человека в вашем понимании?

Как-то трудно это сделать сразу, но я считаю, что нигде нет столько созерцательности, как в русском характере. По-моему, Мережковский сказал, что герой – это поэт действия, а поэт – это герой созерцания.

Созерцательность – это реально существующее и неотъемлемое качество, я его ощущаю в себе, я им живу. Оно, как и все остальное, несет в себе как положительные, так и отрицательные стороны.

Это вечный спор Обломова со Штольцем. (I, 37)

(1994)

Для меня любой человек – русский, если он чувствует, ценит и по-настоящему искренне расположен к России.

Любой!

У меня нет такого разграничения: русский – нерусский. Да какая мне разница?!

Как у Тургенева: «Поскреби любого русского – найдешь татарина»… (XI, 1)

(1995)

Достоевский сказал: «Русский человек без веры – не человек». Он сказал это более жестко, он сказал – животное…

Скажем мягче – не человек.

Потому что можно жить во Франции без Бога, потому что во Франции богом всегда был Закон, а в России законом всегда был Бог. Русский человек не любит законов, написанных другим русским человеком, тем более – не русским.

Вот открывает русский человек газету, а там новый закон… Первая мысль – опять меня накалывают, ну не может же быть, чтобы этот закон на меня работал, чтобы он был хорошим.

Потому в России и ходят поговорки типа: «Закон, что дышло…» Русский человек понимает: закон не перепрыгнешь, а вот обойти его можно… и нужно. И тут же ищут, как обойти, понимаете?

Закон в России без веры – филькина грамота… (V, 4)

(1998)

Кстати, я вывел для себя формулу русского человека, которую нигде в мире понять не могут…

Там есть одно непристойное слово, но ничего не поделаешь… Русским может быть только тот, у которого чего-нибудь нет. Но не так нет, чтобы обязательно было, а нет – и х… с ним.

«Хотите пять рублей?» – «Давай!» – «Но тогда вам придется сделать то-то и то-то». – «Не-е-е, раз так, то мне ничего не надо…» Мне кажется, все это потому, что для русского человека внешние проявления жизни имеют намного меньшее значение, чем внутренние.

За границей – наоборот. Во Франции, например, можно нахамить человеку, но если это делается с улыбкой, то и оскорбляться необязательно.

Вообще об улыбке – это интересно.

Сколько раз за границей, особенно во время первых поездок, я покупался на эту видимую приветливость. Но улыбка там ничего не стоит – это способ общения и… отчуждения. Для нас же улыбка значит многое. Русский на улыбку летит, как бабочка на огонь. А натыкается на стеклянную стену.

Это как вопрос: «How are you?» На него нужно отвечать: «Fine!»

И все.

А попробуй заговорить всерьез о своих делах – да тебя примут за идиота! Или за русского. Потому, чтобы не попасть в глупое положение, нужно точно так же улыбаться и ничему не верить. (I, 75)

(2002)

Русскому человеку чрезвычайно важно, чтобы его «коснулись рукой», рюмку с ним выпили, поговорили ни о чем. Это желание как угодно можно называть – патриархальностью, отсталостью, можно над этим иронизировать, но… мы такие.

Казалось бы, ничего особенного, но на самом деле внутри нас происходит что-то такое очень важное и нужное. (I, 92)

(2003)

Интервьюер: В известную фразу из «Сибирского цирюльника»: «Он русский, и это многое объясняет» каждый вкладывает свой смысл. Какой смысл вкладываете в нее Вы?

Упрямый, раздражающий, любящий, самостоятельный, в то же время нарушающий… Мне важно, чтобы каждый вкладывал в это свой смысл.

Но это как положительная оценка, так и абсолютно отрицательная. Видя человека в луже, хвастающегося нижним бельем, можно сказать: «Он русский, и это многое объясняет».

Но все дело в том, что стакан можно считать и полупустым, и полуполным.

Я рассматриваю его как полуполный. (I, 97)

(2003)

Вы знаете, как раз эта цитата, наверное, и объясняет больше, чем я мог бы сказать.

Он русский – и это многое объясняет; то есть он русский, и это так много объясняет, что не нужно даже пытаться понять. Достаточно того, чтобы сказать: он русский… и даже не вмешиваться и не пытаться понять – какой он.

Но это, в общем-то, красивая фраза.

Я думаю, что русские меняются, но только с точки зрения количества и скорости восприятия информации. Я не думаю, что эта информация реально меняет менталитет настолько, чтобы он стал другим. А если это так, то это очень плохо, очень плохо.

Потому что менталитет – это иммунитет, а без иммунитета национального абсолютно невозможно выжить большой нации – нереально. (V, 16)

(2003)

Интервьюер: Русский человек – ленивый человек?

Не в этом дело.

Русский человек никогда не будет работать только за деньги без какого-то еще смысла. Он не только хочет, чтобы ему хорошо платили, он еще хочет любить тех, кто ему платит, а если он не любит, то скажет: «Вы что, хотите, чтобы я еще и вкалывал за ваши вонючие деньги?»

Русский человек может вкалывать как никто, вот только ему нужна еще идея.

Помните, у Достоевского каторжников заставляли переносить бревна в одну сторону, потом в другую. Когда они узнали, что это просто для того, чтобы носить бревна, отказались. Вот если бы это делалось, чтобы построить гильотину для них же, тюрьму для них же или дыбу – если бы это имело смысл, они бы это делали.

Русскому человеку мало предложить деньги, ему надо иметь идею, иначе он потеряет силу, рабочую и жизненную. (XV, 25)

(2009)

Вспомните фольклор. Какова мечта русского человека? Скатерть-самобранка, Конёк-Горбунок, некрасивый, но очень везучий, по Щучьему велению, Золотая рыбка. Это живет в нашем сознании, заложено корнями.

Но вывод должен быть не таким, что не надо работать и ты все получишь, он должен быть другим: ум – это прекрасно, но доброта – она важнее, сострадание – оно важнее.

И еще – любовь. (XII, 15)

(2009)

Суть русского человека определяет, с одной стороны, расчет на чудо, а с другой стороны – убеждение, что все решает не сила, а сострадание, доброта, созерцательность, отзывчивость. В результате же все эти качества одаривают русского человека той самой необходимой силой, которая в соответствии с русским менталитетом никогда не будет направлена против слабого. Я понимаю, что это художественная гипербола, но в принципе любой вопрос, связанный с экономикой, политикой, с чем угодно, рассматривается русским человеком не только с точки зрения общепризнанных в мире рациональных постулатов, но и с точки зрения вот этого самого национального фольклорного характера. И рациональные позиции, условно говоря, хорошо образованных «гайдаров» разбиваются об изумительно-неожиданное понимание того, что происходит, возникающее в русских людях.

Знаете, почему Обама никогда не будет пользоваться успехом у русского мужика? Потому что это единственный президент, который привел жить в Белый дом тещу!

Интервьюер: Билл Клинтон ведь привел жену, и она работает вторым человеком в администрации США.

Жену – ради бога! Но – не тещу! Не тещу!!!

Я узнал этот факт от человека, который брал интервью у Барака Обамы. Для европейца, для американца это вроде бы нормально, а для русского человека привести тещу в Кремль… мама дорогая! Такое отношение к данному факту и есть образец нашего фольклорного мышления.

Что такое теща? Я расскажу анекдот про тещу… Муж говорит жене: «Лена, какого твоя мама приезжает?!» Жена переспрашивает: «Какого числа или какого хрена?»

Именно это фольклорное мышление народа часто путает все рациональные карты.

А Вам насколько свойственно это мышление?

В полной мере! Не знаю, на все ли сто процентов…

Приходилось в жизни таким образом от чего-либо отказываться?

Если для этого что-то надо делать?.. Очень от многого! (XV, 44)

Русский язык

(1999)

У нас на Урале есть столб, который символизирует прохождение границы между Европой и Азией. А ведь в одну и другую сторону от него на тысячу верст люди говорят только по-русски… И где бы русские ни жили – на Востоке или на Западе, – они говорят на одном языке.

И именно этот язык помогает, не конфликтуя, а взаимодействуя, общаться двум великим континентам… (I, 78)

«РУССКИЙ ВЫБОР»

(2003)

Сначала мы выпили водки, потом спели русские песни, потом стали снимать этот фильм…

Я думал, что достаточно много знаю о 1920-х годах. Но по мере углубления в документы все больше понимал, что знаю мало. Я держал в руках объяснительные записки казачков о том, почему тот или иной из них оставляет Белое движение и переходит на сторону Красной армии. Это наивные объяснения, на которых одним росчерком написано: «растрелят». Сын замечательного русского писателя Ивана Шмелева Сергей вообще не имел к этому никакого отношения. У писателя был домик в Крыму, где семья надеялась отсидеться. Иван Шмелев писал письма Луначарскому, Горькому с просьбой защитить сына… Не вышло…

Интервьюер: В чем причины поражения Белого движения?

Они очень просты. Белые не обещали того, чего не могли дать, а красные обещали.

А что дали?

Колхозы – новую форму закрепощения людей.

Как долго длились съемки?

Три года. На последнем фильме сменились четыре режиссера.

С какими сложностями Вы сталкивались, работая над фильмом?

Нас собралось человек сорок. У каждого свой почерк, школа. Трудность была в том, чтобы сшить все единой ниткой. У меня основная трудность была в том, чтобы не свалиться в сторону дикторского текста. Да и слишком кровоточащий текст…

Интонация была найдена. (I, 100)

(2004)

Интервьюер: Работа над фильмом «Утомленные солнцем – 2» не помешает Вам продолжить свой телецикл про белую эмиграцию?

Я и не собирался его продолжать…

Но первый цикл вызвал удивительную реакцию: нам стали присылать уникальные материалы. Сейчас канал РТР ведет с нами переговоры о продолжении – о восстании Антонова, историях атамана Семенова и барона Унгерна… Получается, что возникает второй цикл. Огромный пласт австралийской эмиграции, латиноамериканской…

И та и другая малоизвестны.

Вообще неизвестны!

Я, честно говоря, не ожидал такой реакции на сериал. Причем она разная! Есть такая: красный кирпич тебе в морду, ты подлец и прочее… Я спорил даже с близкими друзьями, которые мне говорили: «Ты что, не понимаешь, что у Колчака руки в крови? Что он расстреливал, вырезал целые деревни!» Я на это отвечал: «Друг дорогой! Я это знаю! Мне это вбивали в голову в течение всего обучения в школе, а потом в институте. Всем, кто родился после 1917 года, говорили именно так! И, наверное, в этом есть правда. Но меня интересует другая правда, о которой нам не говорили. Адмиралу Колчаку предложили сделку с Маннергеймом – он от нее отказался: вы об этом знаете? Вы читали «Записки» Колчака? Ах, нет?! Представить себе, что это пишет человек, про которого утверждали, будто он узурпатор и диктатор, невозможно! На сегодняшний день все наши правые, говорящие о либерализме, – дети по сравнению с тем, что писал Колчак о будущем России, которую он видел только демократической республикой!»

В общем, у Российского канала возникла идея продолжить цикл, но пока, я считаю, надо просто выпустить первый цикл на кассетах. Даже не для коммерческой продажи – для рассылки по суворовским училищам, кадетским корпусам, воинским частям, школам, наконец. Пусть люди узнают свою историю несколько с другой стороны, нежели та, к которой мы все привыкли.

Если новый сериал состоится, надеюсь делать эту работу с тем же коллективом во главе с Еленой Николаевной Чавчавадзе. (I, 103)

(2004)

Вопрос: У Вас нет в планах снять «Русский выбор» современный?

Как сказал великий: лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянии.

То, о чем Вы сейчас говорите, это публицистика. Мы об этом слышим и видим по телевидению практически каждый день. Глубоко это оценить и ощутить можно только через время, к сожалению, а может быть, и к счастью. (I, 104)

«РУССКИЙ ДОМ» В БЕЛГРАДЕ

(2004)

«Русский Дом» в Белграде был сконструирован и построен русским офицером Василием Федоровичем Баумгартеном, который, кстати говоря, был и председателем Общества русских художников в Югославии.

Вообще, Белград, лицо его, во многом очень обязан русским талантам – русским архитекторам.

«Русский Дом» на долгие годы стал центром культуры русской эмиграции. В нем нашли пристанище русские художники, писатели, певцы.

В 1928 году в Белграде состоялся Первый съезд русских зарубежных писателей. Причем проходил он под патронатом короля Александра, знавшего русскую литературу и русский язык, очень уважавшего и любившего русское искусство вообще. Сто сорок тысяч франков было выделено из государственной казны на проведение съезда писателей. Трудно представить себе, что это было. Просто представить себе, что можно взять и вынуть деньги из казны для того, чтобы провести съезд писателей другой страны.

Маловероятно. Сегодня просто не верится. Тем не менее это случилось.

И сюда, в Белград, приехали и Шмелев, и Зайцев, и Мережковский, и Гиппиус. Более того, король Александр учредил награды и наградил четырнадцать человек орденами Святого Саввы разной степени.

Надо сказать, что не только художественная интеллигенция, но и очень много инженеров, преподавателей, топографов принимали активнейшее участие в жизни Югославии. Они организовывали факультеты, на которых обучали не только своих, но и местное население. И мне кажется, что вот это внутреннее движение навстречу друг другу было чрезвычайно продуктивным и созидательным.

Югославия дала русским, лишенным своей родины, вторую родину. Она дала им стол, кров, землю, и конечно же, русская эмиграция отплатила сторицей за гостеприимство своим сербским братьям.

Не знаю, как изменился бы мир?

Думаю, что, если бы не Вторая мировая война, те, кто приехал сюда, дали бы еще более глубокие корни. И, наверное, по-другому бы строилась и развивалась история Югославии. Но союзники и советские войска оказались здесь. Поэтому большинство русских эмигрантов, кто осел в Югославии, должны были покинуть ее и уехать – кто в Америку, кто во Францию, кто еще куда-то.

Тем не менее память о них здесь живет. Хотя бы только в таких вот замечательных зданиях, которые строили в Белграде наши архитекторы. (XV, 2)

РУЦКОЙ

(1991)

По моим впечатлениям, вице-президент Александр Владимирович Руцкой в какой-то степени управляем эмоцией и, может быть, даже не всегда своей.

Но это боец, это русский офицер и человек чести, с которым можно говорить открыто. (I, 38)

(1993)

Интервьюер: Теперь, когда Руцкой сидит в Лефортове, приходится читать в газетах, что именно Никита Михалков, художник с мировым именем, вскормил непомерные амбиции Руцкого…

Теперь можно написать все, что угодно: что я… (цитирую по памяти) опоил Руцкого отвратительным идеологическим пойлом, заставлял читать реакционного философа Ивана Ильина.

Улавливаете терминологию?

Поэтому, когда всякие услужливые журналисты пишут в своих суетливо-наглых изданиях, что я призывал Руцкого к вооруженному восстанию, что я примерял к его голове президентский венец, то это обыкновенная заказная чушь, которую и опровергать бессмысленно…

Руцкому незачем было лукавить со мной, и потому я уверенно могу сказать, что он глубоко переживал происходящее: развал великой некогда державы, экономическую разруху, массовое обнищание народа.

Глубокий ли он политик? Нет. Мог ли он им стать? Наверное, если бы учился, набирался опыта и терпения не только слушать, но и слышать мир вокруг себя.

Уверен – меньше всего в событиях последних месяцев им руководило честолюбие, все-таки он в первую очередь человек убеждений, человек офицерской чести. Я склонен предполагать, что Руцкой во многом стал заложником и ситуации, и своего характера – горячего и импульсивного. (I, 53)

(1994)

Моя дружба с Руцким не носит политического характера…

Я его любил как летчика, офицера русского, товарища моего, веселого, смеющегося, выпивающего, рассказывающего про свою жизнь и выслушивающего про мою жизнь. Для меня совершенно не обязательно разделять с ним политические взгляды для того, чтобы его любить.

И, слава богу, я умею отделять одно от другого.

Я никогда не выбирал друзей по их должностям. Он стал моим другом до того, как вице-президентом, он был моим другом и в тюрьме…

Это мое личное дело. (I, 65)

(1996)

Он мой товарищ. Друг мой. Я люблю его. И всегда пытался уберечь от тех ошибок, которые он совершал и которые будет совершать…

Я уважаю его решение не выступать в качестве независимого кандидата <на выборах в Госдуму 1996 года> по одномандатному округу. Он пошел со своим движением. В этом, с одной стороны, достоинство, но, с другой стороны, в этом есть и легкомыслие.

Выборы, скорее всего, будут для него серьезным уроком… (I, 66)

(1998)

23 октября 1993-го я оказался единственным, кто публично не отрекся от Александра Владимировича. Я выступил тогда по телевидению и поддержал Руцкого, в тот момент уже обычного зэка.

И, поверьте, мне страшно было это делать, но иначе поступить я не мог… (I, 75)

(2005)

Интервьюер: А как Руцкой себя чувствует сейчас? Где он? Я видел его полгода назад в церкви у нас там, в Аксиньино. Что-то делает, у него есть проект коммерческий. Не думаю, что он счастлив, но, по крайней мере, полон достоинства. Не опустился. (II, 49)

РЫНОК

(1993)

Рынок – это не базар.

Это значит, что свобода принесла нам возможность и право стоять со своей рубашкой, а не с чужой, и предлагать ее на продажу.

Но посмотрите, во что это превратилось в результате.

Генеральские мундиры, ордена, фуражки, знаки отличия, то есть то, что было знаком, который достигался гигантским трудом, трудом служения Отечеству, висит на Арбате.

И это может купить – любой!

Вы можете представить себе державу, которая себя уважает, например, Францию или Америку, которая продает с молотка на улице знаки государственного отличия?.. (V, 1)

РЯЗАНОВ

(1985)

Драгоценное качество Рязанова как режиссера еще и в том, что участники его фильма по окончании съемок не спешат разбежаться в разные стороны, как это часто бывает, не ощущают, что смертельно надоели друг другу, но, напротив, сохраняют желание общаться не меньше, чем в начале работы.

Такая атмосфера особенно важна для актера, особенно начинающего. (II, 10)

С

САМОЕДСТВО (1984)

Очень многие люди, к несчастию своему, обладают неистребимым качеством: самоедством. Данная черта характера природой мне отпущена вволю.

За ответом нет уже ничего, ответ мертв, жизнь – в вопросах. Наваливаются разрешимые и, главное, неразрешимые проблемы – и ты воюешь, споришь, ищешь выхода.

А выход всегда в работе.

Во время съемок каждой картины наступают зоны отчаяния. Ощущение собственного косноязычия, когда вроде бы точно знаешь, что сказать, а слов не находишь. Если, конечно, ты не превратился в преуспевающего ремесленника, который всегда в себе уверен.

Лично мне спокойнее, когда мне неспокойно.

Кто я есть на данном этапе своего развития, куда двигаюсь и как это движение соотносится с процессами общественного бытия? Вне таких сомнений, вне «миллиона терзаний» ты произносишь команду «мотор!», не ведая зачем. Или – что еще опаснее – заведомо рассчитывая на то, что уровень тех, кто будет твою картину смотреть, ниже твоего собственного уровня.

А это уже – аморально. Даже в том случае, если ты прав. (I, 7)

САФОНОВА ЕЛЕНА

(1993)

Интервьюер: Героиня в «Очах черных» – она, по моему представлению, должна олицетворять идею русской красоты, русской души, русского добра… Все были очень удивлены вашим выбором на эту роль Сафоновой. Почему?

Я не очень понимаю, чем вам не угодила Лена Сафонова? Мне с ней хорошо работалось…

Она мне очень понравилась уже в картине Мельникова. Лена показалась мне актрисой нового характера – это во-первых, а во-вторых, она произвела впечатление на итальянцев-продюсеров: они не хотели бы русскую красавицу с толстой косой, они хотели нечто более европеизированное, субтильное, для понимания европейского менталитета. И я в этом направлении не сопротивлялся, ибо был уверен, что Лена Сафонова это может сделать.

Надо сказать, что картина открыла Лене огромные перспективы, она стала много сниматься и во Франции, и в Италии. Как я понял, эта роль принесла ей успех.

Довольны ли Вы как режиссер тем, что она сделала?

Во всяком случае, мы друг с другом сделали все, что могли. На большее я лично сам не мог бы рассчитывать.

Лена – очень профессиональная актриса, которая выработала в себе мощнейший иммунитет против плохой режиссуры.

Это вообще беда наших актеров: при ужасной режиссуре они все равно должны быть на уровне. То есть они как бы занимаются саморежиссированием и окружением себя определенным защитным полем, которое не дает грубому режиссеру, плохому режиссеру, неталантливому нарушить ту инфраструктуру, которая существует в актере.

Моя проблема в том, что это поле у Лены очень сильное, и поэтому нам было трудно вначале: мне добиваться ее доверия, а ей обмануть меня, что она искренна. (III, 2)

САФРОНОВ НИКАС (2004)

Он агрессивен, подвластен влиянию, знает конъюнктуру, умеет обмануть, очень мастеровит, свободен в технике письма, знает себе цену, не имеет никаких проблем с формой, обладает большой фантазией, независим, лишен комплексов, живописен, театрален… (I, 111)

СВОБОДА (1990)

Русскому человеку не свобода нужна, а отсутствие неволи.

Это разные вещи.

Русский человек понимает свободу как бунт, как вседозволенность. Отчего идет все негативное, отрицательное? Оттого, что человек связан. Его отпусти, и он создаст себе трудности сам и потом их героически станет преодолевать. Он живет только из сопротивления.

Для русского это принципиально важно. И никакая демократия ему не нужна… (I, 31)

(1990)

Многие считают, что свобода и демократия – понятия тождественные.

Но это вовсе не так.

Свобода – понятие, по-моему, прежде всего нравственное… То, что многие понимают у нас под словом «свобода», есть не что иное, как элементарное уважение к человеческой личности. Считать западный мир безоговорочно свободным может только тот, кто не испытал на себе этого уважения. Если тебя не могут без причины взять и посадить в тюрьму, или если ты можешь поселиться в любой обыкновенной гостинице любого города в своей стране, или если сидишь в ресторане и не боишься, что тебя обхамят, – это еще не свобода. Это просто признание элементарного правового общества, где уважают человеческую личность.

В нашем же понимании свобода часто как бы отождествляется со вседозволенностью. Ну а умноженная на безверие, нищету и страх, вседозволенность эта трансформируется во всеобщее бедствие, остановить которое ничем, кроме силы, нельзя.

Вот почему в России часто за каждой «оттепелью» начиналась новая жестокая реакция… (I, 32)

(1990)

Истинная свобода – это гармония человека с собственной исторической памятью, гармония с собственной душой… (I, 33)

(1992)

Люди накинулись на запретные ранее темы, стали похожи на детей, которых запустили в шоколадную лавку и разрешили есть что хотят, пообещав, что ничего им за это не будет.

И они обожрались.

Они с наслаждением кинулись ругать то, что нельзя было ругать раньше. Они предполагали, что, коснувшись запретных тем, смогут наконец сказать то, что хотели, и обрести истинную свободу.

Это неправда. Им нечего сказать. Кроме того, что они говорят о запретном. Не бывает несвободы. Свобода внутри человека. Для меня никогда не существовало несвободы.

И не потому, что я – Михалков. (I, 45)

(1995)

У д’Артаньяна, по-моему, был девиз: «Меньше свободы – больше независимости».

Мы не понимаем, что такое свобода. Я говорю от своего лица: «Я не понимаю, что это такое».

Вы знаете, что такое демократия во Франции? Это – можно то, что можно, а нельзя то, что нельзя. И только попробуйте перепутать это. А несвобода – это когда сегодня нельзя то, что было можно вчера. Тогда выходят с транспарантами и заявляют, что нарушен закон демократии.

А для России свобода – это когда можно все. Это называется «вольница»: Стенька Разин, Емельян Пугачев.

Мы же отсюда, мы же не из Лувра на землю нашу свалились. Мы продолжение этой вольницы, этих степных просторов, помноженных на широту души и созерцательность ума русского человека… (XII, 3)

(1999)

Интервьюер: Вы занимаете высокое место в социальной иерархии, скажите, путь наверх увеличивает степень свободы человека или ограничивает?

Чудовищно ограничивает.

Хотя – что понимать под свободой. Может быть, для человека, который всю жизнь был Акакием Акакиевичем, а потом вырвался и попал в Государственную думу, его ограниченные возможности расширяются с приходом к власти.

Для творческого человека – это все зеркально наоборот. (II, 31)

(2006)

Интервьюер: Важной установкой русского сознания является образ Родины как земли, территории. А вот, скажем, для американцев территория намного менее актуальна. Там на первом месте – свобода. В каких отношениях со свободой русский человек?

В очень плохих, потому что для него свобода – это воля, хотя на самом деле это разные вещи.

Парадоксально, но когда у русского человека три галстука, он начинает теряться. Мне не кажется, что это хорошо, но это так. Может быть, это наша беда, но не вина.

Вы правильно сказали про землю. Для русского человека, для национального характера география имеет очень большое значение. Бескрайность рождает ощущение свободного открытого дыхания. Бескрайность… Но именно поэтому, к сожалению, русский человек часто свободу принимает за хаос, за вседозволенность…

Реальным духовным и нравственным ограничителем для русского человека в этом смысле была церковь… При всей иерархичности церкви, реальная внутренняя свобода и равноправие всегда были в храме… (II, 55)

«СВОЙ»

(2010)

«Свой среди чужих» – это в определенном смысле бренд. Одноименная картина стала культовым произведением, для меня же – первый полнометражный фильм. «Свой среди чужих», «чужой среди своих» – эти словосочетания оказались знаками, под которыми проходила вся моя жизнь: всегда существовать вопреки течению. И не потому, что я оппозиционер или диссидент, я просто не люблю и никогда не любил петь в хоре…

«Свой» – журнал для тех, кто «поет не в хоре», кто имеет свою личную точку зрения и готов ее отстаивать. Это журнал для тех, кто интересуется предметом, рассматривая его во всем объеме. Мы готовы препарировать те или иные события или личности, делая это для действительно любознательных людей.

Это журнал для тех, кто любит путешествовать, мужские забавы, такие, как спорт, путешествия, приключения. Для людей, которые в определенном смысле авантюрны. Но, как говорил Че Гевара: «Я авантюрист, но я из тех авантюристов, которые рискуют своей шкурой, а не чужой». У нашего журнала загорелое, слегка небритое, мужественное лицо. Но не с той щетиной от Кристиана Диора, которая нынче в моде, а с щетиной человека, у которого не было времени побриться, потому что он был занят серьезным делом. Этот самостоятельный, индивидуальный мужской проект однозначно может заинтересовать и женщин.

Почему?

Потому что дефицит мужского в нашем обществе сегодня наличествует. Интересен не показной мужчинка, а именно мужчина…

И еще…. Это журнал для людей, которые не считают себя венцом творения, для тех, кто верует. (II, 66)

СВЯТОЙ ЧЕЛОВЕК

(2000)

Я недавно прочел, что означает «святой человек». Меня это потрясло.

Святой – это тот, кто всегда и каждому делает лучше, чем себе. Всегда и каждому.

Так просто – и так невыполнимо. (II, 34)

(2007)

Формулировка простая и гениальная одновременно…

Мы можем иногда пожертвовать чем-то для совсем чужого, ради родного идти на жертвы готовы многие, но так, чтобы всегда и для любого…

Много назовешь людей, подпадающих под эту характеристику?

Интервьюер: А Вы?

Я встречал праведно живущих, но они вряд ли позволили бы вслух рассуждать о своей святости. Возможно, это сделают другие. Потом, спустя время.

Однако речь ведь сейчас не о конкретных фамилиях, не о суете мирской, а об определенном образе жизни. (II, 59)

7 НОЯБРЯ

(2004)

7 ноября я всегда хожу в церковь – отмаливаю грехи отцов и ставлю свечи за расстрелянную царскую семью… (III, 6)

СЕКС

(2007)

Интервьюер: Поведайте о первом сексуальном опыте. Андрей Сергеевич рассказывал мне, будто он Вас совратил, точнее, приобщил.

Брату я многим обязан, но в данном случае он приписывает себе чужие заслуги. Нет, Андрон здесь ни при чем…

Первая физическая связь с женщиной у меня получилась корявая. Я толком ничего не знал, и партнерша, к несчастью, оказалась столь же неопытна и неумела. В итоге все вышло ужасно муторно, сумбурно, беспомощно и печально.

Вы еще в школе учились?

Оканчивал-то я уже вечернюю и параллельно снимался в «Приключениях Кроша». Сколько мне было в ту пору? Шестнадцать, кажется…

В общем, первое свидание оставило лишь чувство жестокого разочарования. На поверку секс оказался совсем не тем, о чем рассказывали старшие ребята и что я рисовал в воображении. Долго потом не решался на повторение опыта, даже мысли подобные гнал. Но не зря опытные цирковые наездники советуют упавшему с лошади поскорее сесть в седло, чтобы не развился комплекс неполноценности, не пропала уверенность в собственных силах. Через какое-то время я встретился с той же барышней. Получилось гораздо лучше. До идеала было далеко, но хоть что-то!

Второе наше свидание оказалось последним. Мы расстались, чтобы больше не встретиться. Девушка сделала что могла и исчезла из моей жизни.

Избранница догадывалась, что она у Вас первая?

Сначала нет, а во второй раз я сам признался. У нее до меня имелся сексуальный опыт, но, полагаю, минимальный.

Где происходили романтические свидания?

Кажется, у нее дома. Все плыло как в тумане, так, что детали воспроизвести сегодня трудно. Кстати, не скажу, что партнерша была красавицей. Совсем нет. Случившееся носило скорее медицинский характер… (II, 57)

(2011)

Интервьюер: В рамках ММКФ кроме конкурсного кино будет представлено с два десятка кинопрограмм, в том числе «Секс. Еда. Культура. Слава». Чьими усилиями на фестивале появилось кино про секс? Кто затейник?

Затейниками являются те, у кого с «этим» проблемы.

Ну а Вы что думаете по «этому» поводу?

Я не пуританин, не монах, мне что-то нравится, что-то не нравится, но это часть жизни… кинематографа. И если это часть жизни кинематографа, наверное, есть смысл к ней относиться как к части жизни, а не просто закрыть глаза и считать, что ее нет.

Поэтому кто захочет смотреть такое кино – пусть смотрит.

Вы пойдете на кино про секс?

Я ходил бы на все эти фильмы, но, к сожалению, смогу пойти всего один раз, и то, если Вас там увижу… (XV, 56)

СЕМАГО

(2001)

Вот мне Семаго, бывший народный депутат, четыре раза присылал Счетную палату по поводу моего фильма «Сибирский цирюльник».

Он просто не мог поверить, что сорок три миллиона долларов, составляющие бюджет картины, это не повод для того, чтобы их украсть. Он не понимал того, что мне было важно и интересно, собрав эти огромные деньги, сделать то, что я никогда не мог сделать раньше в процессе производства моих картин.

Пять тысяч человек «массовки», горячая пища для всех, классная современная аппаратура, вагончики для всех актеров, чтобы на морозе у них бороды не отклеивались и чтобы создать наконец человеческие, цивилизованные условия для всех, кто работает рядом с тобой на съемочной площадке.

Но это не укладывалось в голове у Владимира Семаго.

Зато укладывалось то, что из того, что получил режиссер на картину, ему следует десять миллионов оставить себе, а на остальное как-нибудь, что-нибудь снять.

Но если мы будем жить по принципу: «Скажи мне, где ты работаешь, и я тебе скажу, что и как ты воруешь», то действительно никакого толку никогда не будет. (II, 38)

СЕМЕЧКИ

(1994)

Я, говоря с иностранцами, пытаюсь им объяснить: ну что такое, скажем, семечки для русского человека?

Это же не еда, это образ мысли, мировоззрения; миросозерцание – сидит на завалинке, семечки жует.

Ни одна реформа в России не сможет органично осуществиться, если она не будет включать в себя и момент семечек на завалинке. Органично включать. Иначе эта реформа будет выпирать, получится кривой и лопнет, как все неорганичные для России реформы.

Все равно семечки вылезут, через самую жесткую политику, сквозь все заслоны. Нельзя иначе.

Вот чего чужому никогда не понять…(I, 64)

СЕМЬЯ

Род Михалковых – Кончаловских

(1990)

Семейную традицию я понимаю как осознание принадлежности к своим корням. Чем дальше, глубже в прошлое можешь проследить эти корни, тем сильнее традиция.

Род Михалковых уходит в глубь российской истории. Первое упоминание относится к XIV веку. Были в роду и монахи, и воеводы… Больше было воевод. Очевидно, от своих предков (воевод) я унаследовал вкус к состязанию, азарт. Один из предков был постельничим при дворе первого царя из династии Романовых.

По материнской линии корни Суриковых – Кончаловских уходят в польские земли… (I, 31)

(1994)

Мой предок приходился троюродным братом первому Романову.

Недавно знакомый историк сообщил мне, что двое моих пращуров участвовали в Куликовской битве. И оба, между прочим, выжили.

Одна только семейная переписка сохранилась у нас за триста лет… (I, 57)

(2005)

Интервьюер: А территориально род Михалковых – Кончаловских далеко простирается?

Обширная география получается: Кострома, Рыбинск, Ярославль…

В Ярославле мой прадед Михалков был последним предводителем дворянства. Все Михалковы были Сергеи и Владимиры. Много было разных военных, воевод.

Недавно мне принесли духовные завещания моих предков времен Ивана Грозного. Такие трогательные бумаги… Что кому отписать: кому – саблю такую-то, а этому корову, шкуры какие-то. А тот еще остался должен, ну там, две штуки сукна. Да! Потом требовалось испросить чего-то у должников. Если он должен был, допустим, деньги, то можно брать не деньги, а корову… Ну, в общем, все серьезно… По-взрослому, как сегодня говорят.

А по маминой линии – это Сибирь, если говорить о Сурикове. И Франция, потому что жена у него была француженка.

А по отцовской линии в основном Волга, Кавказ…Так что с точки зрения истории и географии семья постаралась. (II, 51)

Родительские заповеди (2005)

Их очень много.

«Никогда не обижайся. Потому что, если тебя хотели обидеть, не доставляй этим людям удовольствия. А если не хотели, то их можно простить». Или: «Если тебе что-то катится в руки просто так и ты без всяких затрат можешь протянуть руку и взять, подумай, сколько из десяти людей от этого бы не отказались. Если насчитаешь больше пяти – откажись. Потому что идти надо в узкие врата».

«Счастье жизни – в самой жизни», – слова Толстого. «Делай что должно, и будь что будет». (1, 121)

Семейная обстановка (1998)

Надеюсь, я полностью соответствую той обстановке, которая царила в нашем доме.

Это была естественная жизнь в большой семье с сильной корневой системой. Я не мог понять, за что меня не любят в классе, когда я утром честно признавался учительнице, что опоздал, потому что Рихтер играл ло трех часов ночи и не давал спать. Я не понимал, что в этом особенного. А у нас за столом, когда приходил генерал Московский, Александр Александрович Вишневский, такие имена витали, что мало не покажется: Сережа Рахманинов, Паша Васильев. Велемир Хлебников, по рассказам мамы, спал у нас на рояле, а Маяковского бабушка спустила с лестницы, сказав, что отказывает ему в доме. Все это казалось естественным.

Во всем, что касалось быта, гостей, традиций, семью держала мама. У нас был духовник. Отец этому не мешал, хотя священник старался приходить на дачу, когда отца не было, чтобы никого не смущать…

Была еще бабушка, Ольга Васильевна Кончаловская-Сурикова. Вот уж крутейший характер был, сибирский. Я как сейчас помню: «Ах ты, па-а-кость!» Тебя сразу как морозом пробирает. Ее и мама моя боялась до последних дней. Но в самое тяжелое состояние меня ввергало, когда сама мама говорила очень тихо: «Никита, пойди, пожалуйста, сюда…» По большому счету экзекуциям нас подвергали за ложь, тут ничем нельзя было отмолить. (I, 76)

(1998)

Кстати, я только сейчас стал задумываться о некоторых вещах, связанных с детством, с моим отношением к семье…

Например, поймал себя на мысли о том, что не тоскую по своим детям. То есть они как бы всегда со мной, но в них нет воспитанной с детства необходимости держать друг друга за руки и заглядывать в глаза.

Да, клан Михалковых жив, но он существует сознанием, что мы вместе. Между прочим, для меня это принципиальный вопрос. Я могу отца месяцами не видеть (прости меня Господи!), но знаю, что он здоров, а он в курсе, что Никита занят монтажом фильма в Париже. Я чувствую семью за спиной, но нам не требуется произносить высоких фраз и демонстрировать на публике глубину чувств.

Надеюсь, что мои дети понимают все правильно и живут с ощущением, что у них есть отец и он всегда готов ради них… а дальше должны идти те самые громкие слова, которых я и хочу избежать… (I, 75)

(2002)

Вопрос: Когда Вы появляетесь дома, то родные разбегаются по углам? Вы тиран, диктатор?

Глупо ждать от человека, чтобы он признался в том, что он тиран, даже если это так.

В этом смысле, мне кажется, Вам следовало посмотреть мой фильм «Утомленные солнцем» и почувствовать мои отношения с одной из моих дочерей – с Надей.

Мои дочери рассказывают мне то, что они не рассказывают маме. Это показатель. Они предпочитают разговаривать со мной на темы, которые, честно сказать, и мне не хотелось бы слушать. (I, 90)

(2002)

Безусловно, мне нравится, когда семья большая!

Дочка Надя что-то спросила, сын Тёма пробежал, рядом жена Татьяна – все что-то делают, чем-то занимаются.

Это здоровая суета – дом живет!

Вообще, русская семья должна быть большой. К сожалению, именно несчастные обстоятельства нашей жизни не дают людям рожать детей. Они отвыкают от ощущения дома, семьи в самом благотворном понимании этого слова. Это же здорово, когда есть дети, внуки, бабушки, дедушки…

Прикрываясь какими-то проблемами в ущерб продолжению рода, продолжению себя, люди отдают предпочтение карьере, которой, кстати, добивается далеко не каждый. Годы идут, а тыл так и не создан. В результате человек порою остается у разбитого корыта: ни семьи, ни дома…

А семья – это, собственно, и есть то, что называется жизнью, она ограждает детей от всего, что может искорежить их существо. Это то, что они потом перенесут в свою семью, передадут своим детям.

Так было в семье моего деда, потом так было в семьях моих родителей, когда мы детьми варились во всем этом. (II, 41)

(2004)

Вопрос: Скажите, у Вас есть какой-то секретный рецепт семейного счастья?

У меня нет такого секрета.

Самое главное – это гармония, когда то, что ты хочешь, совпадает с тем, что ты можешь. И еще кажется важным, чтобы к детям относились не лучше, чем к ним относится Господь Бог. Дети часто на этом ломаются и оказываются незащищенными и не готовыми к жизни. (I, 105)

(2012)

Вопрос: Вы за патриархальные отношения в семье? Что для Вас ваша семья?

Я за патриархальные отношения в семье. По крайней мере, в русской семье. Но дело в том, что на сегодняшний день просто очень сильно ослабло понимание того, что такое мужчина. Это не только бицепсы и, так сказать, гордый взгляд или командные нотки в голосе. Это позиция, это слово, это держание слова, это возможность быть для других некой защитой, за спину которого можно спрятаться, ну и так далее, и так далее… В этом смысле я придерживаюсь патриархальных традиций.

Что касается того, что такое семья?

Вы знаете, я думаю, что об этом так много сказано, что я не хотел бы повторяться. Я знаю только одно, что президентом России не может стать человек, который никогда не нянчил своих детей, никогда не видел, что такое внутрисемейные отношения, который никогда не принимал участия в этих отношениях. Он может быть умным, талантливым, каким угодно, но это очень важно для русского человека, вот это вот – отцовство, потому что жить в России и не знать, что такое семья, – это очень большое обеднение собственной жизни.

То, что у тебя за спиной есть, те связи, которые тебя связывают с миром, то единственное для каждого и индивидуальное, – это вот ощущение того, что в твоих жилах течет кровь твоих предков, которых ты знаешь, и та же кровь течет в жилах твоих детей и внуков – это очень терпкое и очень сильное ощущение, о котором когда задумываешься, то берет оторопь и в то же время тепло становится.

Поэтому я думаю, что семья – это не просто ячейка общества, это нечто большее. Особенно если есть возможность проследить свой род как можно дальше (не только папу с мамой). Это вызывает очень сильное чувство, даже не могу объяснить какое… (XV, 64)

Семейные традиции

(2009)

Интервьюер: Ваш прадед – Василий Суриков, дед – Петр Кончаловский, отец – Сергей Михалков, брат – Андрон Михалков-Кончаловский, дети один талантливее другого…Сегодня ваша семья – это клан, мафия?

Думаю, Промысл…

Поверьте, мы никого не тянем, у нас нет и никогда не было круговой поруки, и если бы, скажем, Надя не имела способностей, которыми она обладает, я бы ни в коем случае не снимал ее в «Утомленных солнцем – 2», а тем более в первой картине.

С нее же и спрос больше – ведь правда?

Конечно.

Я, кстати, и сам бы там не снимался, если бы не она, потому что мог дать ей больше внутри кадра в качестве отца и партнера. То же и Анна – если бы она не была одаренной, не снималась бы у меня в «Сибирском цирюльнике»…

В этом смысле гармония – это когда то, чего ты хочешь, совпадает с тем, что ты можешь. Самая большая трагедия, связанная с выбором профессии, разыгрывается, когда человек считает, что он это может, потому что хочет. Возникает порой катастрофа, когда, предположим, отец – режиссер, мама – актриса (или же оба актеры) и сын или дочь идут по их стопам, а Бог не дал…

Предъявить нечего…

Начинается страшное разрушение, потому что вроде бы все условия и соответствующее окружение есть, а таланта нет, и вот тут важно точно понять, что дано и чего не дано. Почему я, скажем, не пустил Надю в театральный учиться? Она окончила МГИМО, при том что с точки зрения нутра и даже технической оснащенности актерской стоит очень высоко, но я понимал, что, если, допустим, Бог даст, открою свою Академию, то, что нужно, дочь доберет… Все необходимое актрисе она уже получила на съемочной площадке, а вот два языка, историю искусств и так далее в объеме, необходимом любому нормальному человеку, в театральном она не изучит.

А Вы в генетику верите, в то, что, если родители талантливые, у них обязательно появятся одаренные дети?

Нет. Я в Бога верю – точка ру.

В вашей семье блюли какие-то традиции, принципы: дескать, воспитывать надо именно так, а не иначе, или Вы росли с братом как трын-трава, впитывая атмосферу дома?

Воспитывала мама, но Вы правы: домашняя атмосфера значила больше, чем педагогические ухищрения.

Уроки дома, уроки семьи… Плюс определенные вкусовые традиции, довольно жесткие, потому что Василий Иванович Суриков был человеком крутого нрава – любил и не любил без полутонов. Слово «теплый» он вообще ненавидел (допустим, термин «теплые отношения»), говорил: «Теплыми могут быть только помои». Либо горячее, либо холодное, либо души не чаю, либо терпеть не могу – это впитала и мама. Она в этом смысле имела сибирский характер – такой же резко континентальный, как красноярский климат, правда, была при этом отходчивой.

Безусловно, основой была все-таки атмосфера в семье плюс воцерковление, пусть и негласное: мы были с детства крещенные, и священник приходил к маме постоянно. (I, 137)

Брат

(1979)

Интервьюер: Ваш брат тоже кинорежиссер. Помогает или чем-то мешает Никите Михалкову опыт Андрея Михалкова-Кончаловского? Совпадают ли ваши эстетики?

Поначалу опыт брата мешал, и мне было необходимо вырваться из-под его влияния.

Думаю, что этот барьер я преодолел.

Оставаясь братьями и друзьями, мы тем не менее разные (я имею в виду наши работы). И это очень важно, мы друг от друга не зависим.

А когда снимаетесь в фильмах Михалкова-Кончаловского, трудно приходится?

С одной стороны, мне с ним проще, чем с другим режиссером, потому что ощущаю его, наверное, все-таки лучше, чем любой другой артист. Но в то же время и сложнее, потому что я его знаю, и ему труднее меня «обмануть», равно как и мне его «обмануть» как режиссера труднее. Это обстоятельство требует от актера больших душевных затрат, большей душевной тщательности и внимания.

Только не подумайте, что у других режиссеров я халтурю. Но если какого-то другого режиссера я могу порой провести, что называется, «на технике», то в работе с братом наше общение доводится до той степени искренности и остроты, когда в результате начинает возникать истинное: то есть это уже нельзя сыграть, это надо прожить… Так, например, мы работали недавно на «Сибириаде». В этой картине, которая еще не закончена, есть куски, по-моему, совершенно пронзительные…

Мое отношение к брату как художнику прежде было, пожалуй, неосознанным. Однако шло время, и я начал отличать, что мне в его фильмах близко, а что – не очень, что «мое», а что «не мое».

Можно по-разному относиться к «Романсу о влюбленных», но кто станет отрицать, что этот фильм по-своему революционный, первый у нас в жанре мюзикла. И, ринувшись в новое, Михалков-Кончаловский обычно не использует уже найденное потом дальше, не выжимает его до конца.

В этом отношении мне бы хотелось быть похожим на брата…(I, 8)

(1989)

С Андроном отношения были всегда очень зависимые с моей стороны, с самого детства.

Представьте, старший брат в доме, занимающийся музыкой, его друзья, первые магнитофоны «Днепр», первые джазовые пластинки, американская выставка, первая в Москве. И таинственные шорохи, шепот, хихиканье под тихие мелодии за дверью, закрытой от меня. Все это притягивало.

Я очень любил брата и люблю. Всегда был ему верен, даже в самых, казалось бы, не детских ситуациях. Как-то я должен был его ждать, дозваниваясь по телефону с улицы. Был кошмарный мороз. Но я не мог уйти со своего поста и, абсолютно окоченев, привязал шарфом телефонную трубку к голове и продолжал в течение двух с половиной часов накручивать диск. Мне было сказано, и я должен был делать так, а не как-то иначе. Мы всегда железно, беспрекословно выполняем обещанное.

Словом, я был под несомненным влиянием брата. А когда начался его ВГИК и в доме появились Андрей Тарковский, Женя Урбанский, Эрнст Неизвестный, Люся Гурченко, Инна Гулая, Гена Шпаликов, притягательность мира Андрона и его друзей стала для меня просто огромной. Авторитет брата вырос до гигантских размеров. И его воспитательные уроки действовали на меня куда сильнее, чем порка отца (считаные разы, но я ее получал)…

Уже потом, еще до Щукинского училища, когда я работал в Театре имени Станиславского и учился там в студии, я пригласил брата на спектакль. Как сейчас помню, я играл в пьесе Крона «Винтовка 392116». Со сцены, не удержавшись, нашел глазами Андрона и, взглянув на его лицо, похолодел от ужаса. Я увидел мрачное, презрительное выражение, из которого было ясно, что ему все это откровенно не нравилось. И брат не скрыл от меня своего отношения.

Вообще моя судьба могла сложиться иначе: мог бы стать киномальчиком, дальше путь известный, тому множество примеров. Я не знаю, с чем связано, что этого все же не случилось. Наверное, я во многом должен быть обязан сопротивлению, которое во мне зародил брат. Это только с виду, в общем было все гладко. Отец вовсе не знал, куда я поступаю, потому никакого блата просто не существовало. Я абсолютно самостоятельно держал экзамен в Щукинское училище, стал студентом, играл на сцене, был достаточно модным и разбитным, с юмором. Думаю, что к сегодняшнему дню я мог бы быть тоже народным артистом РСФСР, но чем-то другим…

Все-таки мое положение несколько отдельное, я не примкнул ни к каким группировкам. Мне удалось в течение всех этих лет не снять ни одной картины, которая могла бы мне открыть, хотя бы даже временно, какие-то новые возможности, о которых я потом думал бы со стыдом, а может быть, наоборот, и бесстыдно: почему другие могут, а я нет?

Одно из самых пагубных оправданий: в конце концов, ты не хуже, чем делает кто-то. И называется уровень еще более низкий, чем твой.

Почему этого не случилось? Не знаю.

Возможно, потому, что рядом был брат. И кино его рядом, конечно же. И потрясшая меня картина «Ася Клячина». Я даже не представлял себе, как невидимо она оказывала влияние на огромное количество режиссеров, в том числе и на меня. Это как воздух, в котором есть какой-то запах, – ты можешь не хотеть его чувствовать, но он существует помимо тебя.

Потом я снимался у Андрона в «Дворянском гнезде». И тут я понял – думаю, и он тоже, – что мы идеальная пара для работы актера с режиссером. Ему очень трудно обмануть меня как актера, а мне его – как режиссера. Мы проработали эту картину, потом «Сибириаду», считаю, что это одна из моих удач. Тут не было ни одного момента пустоты.

Но вот за что я более всего благодарен брату: он сумел уберечься от соблазна – делать из меня себе подобного. Считаю, что это его серьезнейшая человеческая акция по отношению ко мне.

Мы с ним очень разные.

Наши дороги в искусстве идут параллельно. Он делает упор на философско-притчевую структуру, я – на погружение в атмосферу создаваемого мира. А вот возрастные грани между нами уже почти стерлись, ему – пятьдесят два, мне – сорок четыре. Однако иногда я чувствую себя мальчиком рядом с ним, иногда – зрелым человеком. Как ни странно, в каких-то экстремальных ситуациях я не раз оказывался сильнее его, защищал, брал на себя, в другой обстановке – он бывал более мудр, более тонок. Меня раздражает в Андроне то, что я ненавижу в себе в человеческом плане. Наверное, как и его во мне. То есть я иногда вижу в нем нечто такое, что во мне видят другие. И от этого испытываю чувство раздражения.

Но при всем этом с годами наша близость растет. Я никогда не терял ощущения его присутствия, где бы он ни был. Мы постоянно перезваниваемся. Причем по телефону говорим намного дольше и более искренне, чем сидя за столом рядом друг с другом.

Потому что ничто не отвлекает, когда я звоню ему в Лос-Анджелес или он мне в Москву – значит, для того и звоним, чтобы поговорить. (II, 19)

(1993)

Интервьюер: Что Вы думаете о творчестве своего брата Андрона?

Андрон – один из крупнейших режиссеров мирового кино.

Я на многих его картинах учился, скажем, «Первый учитель», «Ася Клячина», «Дядя Ваня». Не на всех, в основном на тех, которые он сделал здесь. «Асю» я просто считаю великой картиной, потрясающей. То, что он сделал там (за границей), для меня эти фильмы в большей степени стирали его лицо. То есть я могу уловить в них Андрона, которого я знаю и люблю, но монтаж… и вообще необходимость быть подчиненным желаниям продюсера у меня как-то выбивали из рук карты.

Я считаю, что из западных его картин лучшая, на мой взгляд, «Дуэт для одного».

Вы общаетесь с Андроном?

Не так часто, все-таки он довольно много живет вне России, нас разделяют расстояния.

Мы довольно разные люди, разные режиссеры, но я очень его люблю и очень люблю у него сниматься… (III, 2)

(1994)

Интервьюер: Есть ли у Вас идейные или творческие разногласия с братом, убежденным «западником»? Разногласий нет.

В кино хватит места всем, просто мы выбрали разные пути. Как сказал Островский: «Кто-то любит арбуз, а кто-то – свиной хрящик».

А брату я очень благодарен. И в первую очередь за то, что он не стал делать из меня похожего на себя. (I, 57)

(1998)

Вообще Андрон, будучи старше меня на восемь лет, воспитывал меня довольно жестко.

У нас с ним было много всяких историй. Он только часть описал в своей книге. А что за водкой для него бегал, так это с удовольствием, чтобы потом глядеть, как они там пьют и танцуют. Потому что пили, простите меня, Тарковский, Женя Урбанский, Смоктуновский, Юлик Семенов, Примаков, между прочим.

Так что я не жалею… (I, 76)

(1998)

Кстати, во взглядах на Россию, на то, что с ней происходит, ключ к пониманию разницы между мной и братом. Мы с Андроном воспринимаем факты, события абсолютно одинаково, но оцениваем их по-разному.

«Что русскому здорово, то немцу – смерть». Андрончик говорит: «Кошмар!» Я отвечаю: «Благо!» (II, 30)

(1998)

В молодости брат был для меня непререкаемым авторитетом, с годами отношения видоизменились, но кое-какие уроки Андрона помню до сих пор…

Другое дело, что мы с ним по-разному мыслим. Я двигаюсь от частного к обобщению, меня интересует небо, отраженное в росинке, а Андрон, наоборот – идет от общего к частному.

И я не знаю, что лучше, а что хуже. (I, 75)

(2000)

Интервьюер: Ваш брат недавно вернулся жить в Россию, как Вы к этому отнеслись?

Да брат – везде брат, ну чего же…

А Вы переживали, когда он уехал в свое время в Америку?

Переживал.

Не отговаривали?

Не отговаривал. Во-первых, бессмысленно, а во-вторых, я не мог и не хотел брать ответственность за его решение.

Но вообще его отъезд довольно крепко ударил по всей семье.

И Вам досталось?

Мне не давали снимать. Не дали снять «Дмитрия Донского». С огромным трудом я снимал «Очи черные» с Мастроянни…

Многие убеждены, что Вы всю жизнь старались «догнать и перегнать» брата… Вы согласны с этим?

Абсолютно нет.

Я собирался быть артистом, когда мой брат еще в консерватории учился. Потом, у нас настолько разные дороги, почти никогда не пересекающиеся, хотя я люблю у него сниматься и очень ценю его как режиссера…Но я никогда не хотел быть похожим на него. (II, 33)

(2000)

Интервьюер: Спрашивали Андрона, зачем он взялся рекламировать какие-то таблетки?

Я и так знаю, что он ответит.

Брат прекрасно представлял, какой резонанс вызовет его появление в рекламе, но раз пошел на это, значит, все просчитал.

Но ведь не бедный же человек, не на хлеб с маслом зарабатывает!

Выходит, предложили столько, что и не бедный согласился.

Получается, это лишь вопрос цены!

Давай не будем гадать за другого. Ты не в курсе обстоятельств жизни Андрона, и я не все знаю.

Если посчитать его расходы, вполне может оказаться, что деньги сейчас брату очень кстати. Он должен изрядную сумму бывшей супруге, строит по бракоразводному контракту ей дачу, у Андрона молодая жена, которая родила одного ребенка и ждет второго…

Конечно, можно и в шинельке бегать и ею же укрываться по ночам, но тогда нужно твердо знать, во имя чего жертвы. Каждый человек внутри имеет планку, ниже которой он не должен опускаться.

Вот и все. (II, 33а)

(2002)

Это неправда, что у меня непростые отношения с братом. Хотя они не могут быть простыми, потому что мы оба принадлежим к кинематографическому сообществу.

Потом, я никогда не завидовал Андрону. Приоритеты старшего в семье всегда были на первом месте, и завидовать ему было моветон. (I, 90)

(2009)

Интервьюер: Как Вы относитесь к книгам вашего брата «Низкие истины» и «Возвышающий обман», где он предельно откровенно обнажил свои отношения с известными и очень известными дамами?

Ну, это его дело…

Книжки Андрона Вы прочитали?

Конечно.

Понравилось?

Было интересно, другое дело, что это опустошает. Сказал же Достоевский: «Человек есть тайна», и дело не в том, чтобы что-то скрывать или прятаться, просто наша внутренняя жизнь намного интереснее, больше и выше внешней – это как раз то, чем человек живет. Именно она его питательная среда, а не тусовки, партии, обеды, наряды.

Брат спрашивал ваше мнение о своих откровенных произведениях, обсуждение было?

Он спросил: «Ты прочел?» – «Да», – я ответил. «И как?» – «Очень интересно». Вот, собственно, и все…

Друг друга мы стараемся не травмировать, у нас по всем поводам свои точки зрения, и порой они совпадают, а иногда – нет.

Василий Лановой мне сказал: «После прочтения этой мерзости Михалков-Кончаловский стал для меня руконеподаваемым…»

Это его право. Там же задета жена Ланового…

Ирина Купченко…

Совершенно верно, и я в данном случае ни одного, ни другого осуждать не могу. Есть вещи вкусовые…

Книги – это как бы исповедь Андрона, но есть у них одно существенное отличие…

В них задеты другие…

Дело не в этом, а в том, что все-таки исповедь не предполагает публичности. Ты исповедуешься перед Господом через священника, он тебе говорит, что по этому поводу думает, и ты должен сделать для себя какие-то выводы, а когда же ты, так сказать, обнажаешься перед остальным миром, должен быть готов ко всему.

Ваш брат талантливый человек?

Безусловно.

А как Вам его режиссерские работы?

Какие-то нравятся больше, какие-то меньше.

Это правда, что у Вас непростые отношения двух мощных художников?

Вы знаете, многим хотелось бы, чтобы так было, но нет, это исключено.

Я всегда его почитал, да и в семье культ старшего брата изначально был очень развит. Он меня, помню, лупил, я терпел… До какого-то момента я очень внимательно прислушивался к тому, что Андрон говорит, показывал ему свои фильмы, когда они уже были смонтированы и ничего нельзя было изменить

Но зачем-то все же показывали?

Безусловно, причем испытывал двойное чувство, когда он мне говорил, что тут нужно было бы сделать вот так, а там эдак. Часто я понимал, что его вариант лучше, но был счастлив, что переделать картину уже нельзя: это были мои ошибки, и я на них сам учился.

Еще я ему благодарен за то, что он никогда не пытался сделать из меня своего клона, то есть каждый из нас шел своей дорогой. В этом смысле мы, хотя и во многом сходимся, представляем совершенно разные направления в кино и в искусстве: в нем преобладает прагматик, западное представление о мире, а я, как он сам считает, в большей степени романтик…

Все это не мешает нам быть братьями: мы, собственно, и уравновешиваем друг друга в какой-то степени. (I, 137)

Дед

(1988)

Я хорошо помню деда (Кончаловского) – роскошного, огромного. Его ладони, мягкие и сильные, на которые он сажал внуков.

Это была удивительная личность.

Интересно, что их дача в Буграх до сих пор осталась за семьей. Там живет его сын – художник Михаил Кончаловский со своей семьей. Я помню остаточной памятью запах антоновских яблок осенью в этом деревянном доме, когда их складывали на зиму. Я помню окорока, которые коптил дед. Он делал сам ножи, даже делал бритвы… Это то, что называется семья… (II, 17)

(2003)

Есть глубоко врезавшиеся в память ощущения от дома деда, который жил в Буграх. Он жил жизнью совершенно помещичьей. Не было электричества (и до сих пор там нет электричества), керосиновые лампы, охота, свой мир, куры, свиньи, корова, запах копченых окороков и яблок антоновских, скрип половиц, постоянный запах краски, дед – живописец.

И практически все мои фильмы, в которых так или иначе действие происходит в усадьбе, даже географически навеяны этими впечатлениями из детства…

Вечернее сидение за фортепьяно с керосиновой лампой, когда дед играл Моцарта, читал наизусть Пушкина целыми страницами, пел арии из любых опер. Он был, я бы сказал, возрожденческого дарования и интересов человек. Эти сапоги болотные охотничьи кожаные, не резиновые, засыпанные овсом, потому что овес вбирает в себя влагу. Когда они возвращались с моим дядькой с охоты на зайцев, на уток, эти сапоги тут же ставились туда, где яблоки хранились и окорока висели, а засыпались ячменем кожаные ботфорты, еще до революции, я так думаю.

Бугры – под Обнинском. Там – не поселок, а просто стоял дом. Дом и огромный сад, где нужно было иметь все свое, чтобы жить. И самое-то главное, что совершенно стопроцентно на сегодняшний день рождает мои впечатления, когда я читаю, допустим, Чехова «Именины», «Обломова» – всего, что касается усадьбы, – это география дедовского дома. (XV, 25)

Прадед

(2005)

Интервьюер: В Красноярске есть Дом-музей вашего прадеда, Василия Ивановича Сурикова. Поддерживаете ли Вы связь с прадедовской Сибирью?

В первый раз я попал туда вместе с мамой и ее братом, моим дядькой, замечательным художником Михаилом Петровичем Кончаловским. Внук Сурикова, он ушел из жизни в возрасте девяноста четырех лет. Он пережил мою маму больше чем на десять лет, будучи младше ее на три года.

Так вот, в те времена, когда они вместе с мамой ездили туда, я тоже с ними ездил. Потом, уже осознанно, сам туда поехал. Я там бываю так часто, как могу. Всегда прихожу в дом прадеда.

Перед съемками «Сибирского цирюльника», например, попросил разрешения там переночевать. Ощущение, которое там испытал, потрясающе сильно. (II, 51)

Дети и внуки

(1991)

У меня четверо детей.

К сожалению, мало времени для того, чтобы часто быть с семьей. Но, например, последние четыре-пять месяцев, когда заканчивал свою картину во Франции, со мной была маленькая дочь, ей всего четыре года. Потом приехал средний сын – он еще учится в школе. Старший – на Высших режиссерских курсах, а старшая дочь только что закончила школу.

Есть ли среди них любимчики?

Нет, люблю всех одинаково.

Не могу сказать, что я ими всегда доволен, невозможно быть постоянно довольным своими детьми, но я не хотел бы их переделывать. Потому что вижу, что в них заложено практически все необходимое для того, чтобы быть достойным человеком и не стыдиться того, что живешь на свете.

Другой разговор, как это проявляется.

Возможно, у Вас есть своя система воспитания?..

Системы, конечно же, нет, но основа – это взаимное уважение в семье. Я всегда считался с их мнением, но они тоже всегда знали, что их мнение не последнее.

Последнее мнение все-таки будет за мной. (I, 37)

(1992)

Интервьюер: А какой Михалков отец?

Жесткий. Но страстно любящий своих детей.

Я хочу дать им нормальное образование, знание языков… Я никогда не заставлял их подчиняться моим законам, я учил их думать, создавать свои нравственные ценности, чтоб нормально было на душе.

Они независимы, но так или иначе приходится вмешиваться, корректировать их поступки или взгляды…

Есть такое слово – обожание. Вот обожание и боготворение есть единственно правильное российское взаимоотношение между детьми и родителями.

Это традиция в нашей семье. (II, 23)

(1993)

С моими детьми у меня бывают конфликты.

Но я в достаточной степени проявляю себя жестко, ибо считаю (может, и ошибаюсь), что Россия – особая страна, и любовь к детям у нас совершенно другая, и свобода по-иному понимается. Конфликты я пытаюсь разрешить мирным путем, но их исход, как правило, предрешен. И не в пользу детей.

Когда моего старшего сына забирали в армию, а была возможность оставить его в Москве, отдать в кавалерийский полк под Москвой, в ансамбль и прочее, то я, используя свое влияние, попросил тогдашнего начальника погранвойск отправить его на Дальний Восток, в пограничный флот. И делал я это совершенно осознанно, ломая себя как отец, но я знал по себе, что человек, который хочет жить в этой стране, должен иметь иммунитет. И разницу между жизнью в Москве и на Дальнем Востоке он должен ощущать и сам делать выводы из этого.

Самым большим подарком для меня в результате стало то, что я начал получать от него потрясающие письма. Да, сначала он просил прислать ему двухкассетный «Шарп». А потом написал: «Знаешь, пришли мне вместо «Шарпа» пару шерстяных носков». И эта естественная, нормальная переоценка произошла без всякой спекуляции: «давайте будем ближе к народу».

Думаю, что человека из него сделали именно эти три года. Он вернулся совершенно иным, причем не поломанным, нормально «оттрубил» от звонка до звонка. Думаю, что этим я помог ему больше, чем если бы он прослужил в ансамбле, потом бы комиссовали и поступил бы куда-нибудь. (I, 46)

(1994)

У меня четверо детей, двое из них поступали во ВГИК.

Я им тогда сказал: «Про вас всегда будут говорить, что все, чего вы добились, это благодаря отцу. Мне говорили то же самое. Но в глубине души вы должны быть уверены, что ваши успехи – ваша заслуга».

И никогда детям в их профессиональном продвижении не помогал. (I, 57)

(1994)

В мою задачу входит – не мешать им и не обязывать…

Я не помогал Ане и Тёме поступать в институт, не прилагал никаких усилий – тому есть свидетельства всех, кто бы очень хотел, чтобы было наоборот.

Я так воспитан родителями.

В свое время они не знали, куда я поступаю, куда ушел служить. Отец получил от меня письмо из армии, когда я уже был на Дальнем Востоке… (I, 65)

(1999)

Интервьюер: Бывает ли, что Вы извиняетесь перед своими детьми? Да. Я это делаю с наслаждением.

Мне очень приятно извиниться, когда я бываю неправ, а самое главное, я знаю, насколько им важно, что я извинился. (II, 31)

(2002)

Интервьюер: Не скучаете по старшей дочери, Анне: ведь она вышла замуж и живет теперь отдельно, своей жизнью?

Замечательно, что у нее есть своя жизнь. Ведь и мой покой зависит от сознания того, что у нее все в порядке. Она настолько сейчас успешна и самодостаточна, что не нуждается в моей помощи.

Это для меня радость и счастье. Значит, все хорошо. Так и должно быть.

Поужинать или куда-то съездить вместе – ради бога, с удовольствием. В нашем доме у каждого из детей есть комната. Всегда в любое время они могут приехать и пожить с нами. Но я не сторонник того, чтобы все время держать их за узду.

Да, было время, когда дети должны были быть со мной. И я всегда появлялся в их жизни, когда был им необходим. Но никогда нарочито не демонстрировал свое отцовство и воспитание. (II, 41)

(2002)

Вопрос: Вы смотрите с вашими внуками «Спокойной ночи, малыши!», которые ведет ваша дочь Аня?

Когда Аня ведет передачу, я обычно чем-то занимаюсь, а вот внуки точно смотрят.

А сколько у Вас всего внуков?

Пять голов, жду шестого. У Ани – двое, у Степана – трое. И теперь вот у Тёмы.

А Надя не собирается?

Ей пятнадцать лет. И еще она должна сняться в моем новом фильме.

А как Вы представляете себе ее будущего мужа? Он должен быть творческим человеком или политиком?

Надя настолько сильный человек, что там ничего пустого не пройдет. Кто бы он ни был по профессии. (I, 90)

(2004)

Вопрос: Ваша младшая дочь Надя… почему она не пошла по стопам отца, а поступила в МГИМО?

Зачем ей идти по моим стопам?..

Пусть пока сначала языки поучит. Она очень разумно это для себя решила, сама поступала, без какой-нибудь там моей помощи (хотя никогда и никто мне не поверит). Ничего, кроме фамилии, у нее не было. Учит английский и, наверное, возьмет итальянский и французский.

Она вкалывает, как лошадь, поверьте мне.

Она же одеждой занималась.

Это такое…

Увлечение?

Я думаю, это увлечение больше ее мамы. Надя же из другого теста. Она не тусовочный человек. Я имею в виду модельный бизнес. (I, 105)

(2006)

Интервьюер: Дочки ваши сейчас вовсю снимаются. Вот все говорят, что Надя очень выросла как актриса.

Для начала – она просто очень выросла. Но еще тогда, в «Утомленных солнцем», я увидел, как она стояла за кадром – вот сейчас ей надо в него войти! – и раскачивалась, в шесть лет!

Готовилась?

Да!

Потом увидел ее у Кеосаяна в «Президенте и его внучке». И честно тебе скажу: ужасно заревновал! Мне казалось, что моя дочь может хорошо играть только у меня, а она вдруг профессионально работает у Кеосаяна!

А сейчас еще Анна стартанет двумя картинами: «Времена года» и «Изображая жертву»…

Когда Тёма и Аня поступали во ВГИК, я сказал: «Ребята, единственное, что я могу для вас сделать – это ничего не делать, чтобы вы туда поступили. Все равно все будут думать, что я вас устроил, но у вас будет один приоритет: вы будете знать точно, что сделали это сами».

А это самое главное ощущение. (II, 53)

(2006)

Вопрос: Хотелось бы узнать, когда ваши внуки появятся на экране?

Хорошо бы выработаться детям, а тут уже внуки. Не многовато ли будет нас? Внуки – они маленькие еще. Хотя старшая, Сашенька, дочь Степана, очень артистична.

Посмотрим, как Бог даст.

А Вы сами смотрите «Спокойной ночи, малыши!», когда Аня их ведет?

Я в это время, к сожалению, работаю, но несколько раз смотрел. Меня другое поразило – однажды мы стояли в церкви, я видел, как маленькие дети смотрят на Аню. Я никак не мог понять, в чем дело. Она же говорит: да что ты, это же мои зрители! Они завороженно, отвернувшись от алтаря, глядели на тетю Аню. Очень было странно мне смотреть и очень трогательно.

Но Анины фильмы Вы успеваете посмотреть?

Я не видел ни одной ее картины из последних – ни «Изображая жертву», ни «Связи». Сценарии оба читал, советы давал, но пока не удается посмотреть.

Когда была премьера «Изображая жертву», я снимал в это время на Кавказе картину «12» под Геленджиком – заканчивал чеченскую историю. (I, 123)

(2006)

Интервьюер: Трудно снимать собственных детей?

Не-а.

Мне не было трудно с ними никогда. Опасения, что не сыграет, в случае с собственным ребенком, конечно, носят более терпкий характер, чем если не сыграет «чужой» артист.

С другой стороны, у меня, как у режиссера, есть приемы, которыми всегда можно «прикрыть», заменить актерский класс. Но мне практически никогда не приходилось этим пользоваться.

У нас с детьми такая нутряная мощная связь, что им надо только импульс дать. И остановить вовремя…

Вы считаете своих детей, ну, девочек, скажем, талантливыми с точки зрения актерства?

Надя очень точно калькулирует эмоцию, поддерживая ее в том состоянии, когда она и не выплеснется лишний раз, и не заглохнет. Она интуитивно к этому пришла, еще ребенком, на «Утомленных солнцем». У нее вообще очень развит интуитивный аппарат актерский.

А Анна уже обладает и сильной техникой. Снимается, работает самостоятельно, заняла свою нишу, чему я очень рад. Она умеет свое существо преобразовывать в характеры, которые играет. Это и она, и не она. У нее личный опыт идет на пользу работе – это редкое качество и очень полезное.

Они интересуются вашим мнением?

Интересуются. Даже можно сказать – трепещут. Им важно, что я думаю.

И что же Вы думаете, в частности, о картине «Связь»? Вам понравилось?

Мне кажется, Аня там сыграла очень точно.

Я сказал Дуне Смирновой, что картина должна заканчиваться раньше: когда героиня порезала палец, и звонит телефон, и он сидит… Это было бы более чувственно. Но фильм, на мой взгляд, достойный.

Надя не собирается посвятить жизнь актерской профессии?

Почему, собирается. Более того – мечтает.

И при этом учится в МГИМО?

Пусть учится. Я предпочитаю, чтобы она закончила МГИМО, нежели курс у какого-нибудь второстепенного режиссера во ВГИКе, а потом обивала пороги московских театров. Или, наоборот, бралась бы за все подряд и думала, что ухватила бога за бороду. (I, 126)

(2007)

Интервьюер: Степан не давал Вам понять, что чувcтвует себя обделенным отцовской любовью?

В явном виде никогда этого не показывал, хотя в какой-то момент сказал, что хочет пожить со мною. Ему тогда лет двенадцать исполнилось.

Потом была ситуация, когда Степина жизнь могла повернуть не в ту сторону, обернуться крупными неприятностями. Вдруг почувствовал себя одиноким, брошенным родителями, никому не нужным. И понеслоcь по полной программе: «Ну и пусть я плохой, а вы разве лучше?» Дескать, назло маме отморожу себе уши… Дальше – больше: «Кто ты, собственно, такой, чтобы мною командовать? Что хочу, то и делаю. У тебя есть Тёма, Аня, им приказывай!»

Если бы жили вместе, я знал бы, что ответить. В семье все саморегулируется, приходит в некое соответствие. В случае же со Степой ощущал себя дискомфортно. Ну хорошо, щелкну сына по носу, одерну, поставлю на место. И чего я добьюсь, показав, кто тут хозяин? Это ведь, как ни крути, не его дом. Уйдет, унося обиду. Считал, что не вправе так поступать, пока Степан не переехал ко мне.

Как Татьяна отреагировала на его появление? Ведь вы уже были женаты?

Да, росли Аня, Тёма.

Таня к Степе привыкала с трудом… На мой взгляд, абсолютно нормальная женская реакция. Мать кружит над своими детенышами и не подпускает чужих. (II, 57)

(2007)

Несколько лет назад пришла Анна и сказала: «Папа, делай что хочешь, но я буду жить с этим человеком».

Дочка была готова, что устрою скандал, стану кричать, топать ногами. Вместо этого спокойно ответил: «Пожалуйста. Только не забудь, какую фамилию носишь», – и Аня от неожиданности разрыдалась.

Интервьюер: О будущем законном супруге речь?

Нет, это было раньше и с другим человеком. Если бы разговор шел о замужестве, я вел бы себя иначе. А так понимал, что бессмысленно ломать Аню, попытки надавить на нее приведут к обратному результату.

Слышал, Анна развелась недавно?

У нее сложные отношения с мужем, которые носят страстный, темпераментный характер, но в семье растут двое очаровательных детей, уверен, их родители сумеют договориться.

Дочь спрашивала вашего совета перед тем, как идти под венец?

Просила благословения. Стараюсь не вмешиваться в чужие отношения, не лезу с подсказками и рекомендациями, если о том не просят.

Так поступали мои отец и мать.

Считаю самой большой родительской ошибкой попытку диктовать волю с позиции силы. Нельзя рулить чужими жизнями. Это плохо заканчивается.

Газеты утверждают, будто в последнее время у Вас осложнились отношения с Тёмой.

На заборе тоже много всякого написано, а там дрова.

Тёма сказал, что журналисты приписали ему слова, которых он не произносил. Извини, но я привык доверять своему сыну, а не людям, среди которых немало тех, кто сделал ложь профессией…

Конечно, конфликты в семье случаются, а как без этого? Но они не разрушают, а укрепляют связь между родителями и детьми, если отношения глубокие и доверительные. (II, 57)

(2009)

Вопрос: Кого из ваших детей Вы считаете самым талантливым именно в кино? Кому из них Вы готовы передать свое дело?

Что касается моих детей, отвечу древней мудростью: «Человек полагает, а Бог располагает»… (XV, 41)

(2009)

Вопрос: Вы сняли фильм «Утомленные солнцем – 2», и там играют ваши дочки. Вы довольны их работой актерской?

Да, доволен.

Между ними не было соперничества, кто лучше играет?

У них соперничество, даже когда они не играют в одном фильме. Оно естественно совершенно, очень трогательное. И бывает иногда даже очень сердитое.

Тем не менее каждая занимает свою поляну, окучивает ее, и они не пересекаются.

Как Вы считаете, Вы сумасшедший папа? И к кому в вашей семье дети чаще идут за советом?

Я не сумасшедший папа, это совершенно точно. Даже порою наоборот.

Но мне очень дорого, что самые критические вопросы, порой даже неудобные, дети несут ко мне. Ладно, с мальчиками понятно. Но когда девочки спрашивают о том, чего, казалось бы, мне бы не надо знать, это бывает очень нелегко, но очень важно!

Я на все вопросы стараюсь отвечать совершенно честно, хотя, может быть, это выглядит непедагогично в общепринятом понимании. Вот сумасшедший папа так бы не ответил. Поэтому за советом идут.

А папа я не сумасшедший. (I, 136)

(2009)

Интервьюер: У Вас четверо очень талантливых детей, которых Вы периодически в своих фильмах задействуете. Тяжело ли отцу снимать своих чад?

Дело все в том, что, когда они на площадке, я к ним как к детям не отношусь.

Как к актерам?

Только. Притом зачастую намного жестче, чем к остальным…

Дети советуются с Вами в непростых жизненных ситуациях, приезжают поговорить один на один, доверяют какие-то тайны?

Когда припекает – да, но наши отношения построены таким образом, что они до конца пытаются разрешить свои проблемы сами. Когда не получается, приходят ко мне, и я считаю, что это правильно. Иногда, видя, что они еще могут побарахтаться, предлагаю им попробовать выплыть самим – если и после этого что-то не удается, подставляю плечо. (I, 137)

(2010)

Интервьюер: Дочка Надя стала актрисой?

Она окончила МГИМО, факультет пиара. И я очень рад, эта профессия всегда ей может пригодиться…

Она очень хорошо, надеюсь, сыграла в нашей картине. И еще в одной. У нее большой круг интересов: она любит сниматься, читать, хочет продюсировать и, я полагаю, играть в театре, ездит в монастыри… Она живой человек и настоящий товарищ…

И я очень рад, что она не стала заложницей профессии, которая сама по себе очень зависима. И думаю, она счастлива, потому что она может выбирать, будет сниматься только в тех проектах, которые ей очень нравятся… (I, 142)

(2010)

Интервьюер: В отличие от Анны Михалковой, Надежда не обладает солидным актерским опытом и многочисленными призами – признаниями ее способностей…

Мне более важно мое признание ее мастерства. Она очень профессиональна! Она меня поразила.

Откуда это взялось?

Генетика?

Может, и другое: она смотрела, слушала, впитывала?

Я наблюдал еще тогда, когда ей было шесть лет, как она входит в роль, накачивается, готовится. Подсознательная концентрация, лишенная профессионального навыка, сейчас выросла в удивительные способности. Уверен, если она по этой дороге пойдет, то станет большой актрисой.

Важно было снять в этом фильме < «Утомленные солнцем – 2» > детей – ведь, кроме Надежды, играют еще Анна и Артем?

Я к такому шаманству отношусь легко. Просто в своих ролях они на месте – я в этом абсолютно убежден. (I, 143)

(2010)

Интервьюер: Как же Вы не побоялись отправить на такие съемки < «Утомленные солнцем – 2» > собственных детей?

Ну это скорее говорит об их достоинствах, а не о моей жестокости. Значит, был в них уверен. Значит, знал, что не будет за них стыдно. У Нади ведь роль наисложнейшая. Так она стремилась сама все делать, без дублера.

Без усилий не будет результата!

Неужели ни разу за дочь сердце даже не ёкнуло? Не по-режиссерски – по-отечески?

Ёкало, и часто.

Однажды на зимних съемках она цемента наглоталась. Дело в том, что цемент удобно запускать ветродуем вместо снега, когда снимается пурга и метель. Честно говоря, думаю, снимать «на цементе», когда в кадре живые артисты, – в какой-то степени противозаконно. Но, когда я понял, что Наде в лицо порывами летит цемент, изменить что-то уже было невозможно. К концу эпизода Надя стала задыхаться, зашлась от кашля. Цемент забил дыхательные пути. Плюс сцена снималась на страшном морозе. Пришлось отпаивать Надю чаем, заставили даже глотнуть спирта – чтобы хоть как-то отогреть. Все обошлось – Бог миловал…

Ваша супруга Татьяна не просила Надю пожалеть?

Конечно, просила. Но, думаю, пойди я жене навстречу, сама Надя бы не простила мне этого. Надя – перфекционист по сути своей. В этом мы с ней похожи. Она сама настояла на том, чтобы не пользоваться никакими возможными послаблениями, вроде лишний раз вызвать дублера или забежать на морозе в вагончик погреться. В этом она настоящий друг, профессионал и партнер, на которого можно положиться. И это касается всех – и Анны, и Тёмы. Надо стоять – стоим. Надо ждать – ждем. Надо – значит, надо.

По правде говоря, Тане не рассказывали и половины того, с чем Наде приходилось сталкиваться. Щадили мы ее. Мама у нас – любимая и замечательная, но очень эмоциональная и темпераментная. Приезжая иногда на площадку, она, как назло, попадала на довольно жесткие сцены. Допустим, в Праге мы по нескольку часов снимали Надю на мине, плавающей в холодном бассейне. После нескольких Таниных посещений я просто понял, что так дальше продолжаться не может. Она причитала, охала да ахала. А когда Надя душераздирающе кричала: «Па-а-а-па!» – у нее слезы лились из глаз. На таких съемках нет места личным эмоциям. Все и так были на страшном взводе. Хотя реакция Тани была совершенно нормальной и житейской: она боялась за своего ребенка, который находился в экстремальных условиях. Но эта «клушестость» в данном случае могла спровоцировать тяжелые, непоправимые последствия… И тогда я сказал: «Стоп, секунду, мухи отдельно, котлеты отдельно. Хочешь быть здесь – будь, смотри, но молча. Или не приезжай на площадку, гуляй и наслаждайся жизнью».

Самая близкая дорога к разрушению – это истерика. Гениально сказал Тамерлан: «Храбрость – это всего-навсего терпение в опасной ситуации». Думаю, если бы Таня была свидетелем одного падения, у нее сердце просто могло бы не выдержать. Когда Надя, сбегая с холма, на всей скорости упала и сильно ударилась головой о землю. И тишина… Ни звука… На площадке все потеряли дар речи. Ведь могло случиться все, что угодно – потеря сознания, сотрясение мозга или еще что-то, о чем я даже думать не хочу… Я тогда себе сказал: «Спокойно. Тихо. Все хорошо». Но сам лишь через несколько секунд смог вымолвить: «Надя, ты жива?!» Эти слова прозвучали в тишине как-то неестественно громко. Но, уверен, самое страшное для Нади и для всей съемочной группы тогда было услышать истерику и потерять контроль над собой…

Во всех будущих картинах планируете детей снимать?

Почему? Совсем не обязательно. Хотя все трое – уже ребята проверенные, нельзя поддаваться излишнему соблазну… Будет роль – буду снимать. Или, допустим, напишу роль отдельно. Я вообще сторонник того, чтобы сценарии писались под конкретных актеров. Даже небольшие роли и Артема в «Предстоянии», и Анны в «Цитадели» писались специально под них. (II, 61)

(2010)

Интервьюер: В истории с недавней свадьбой Нади Вы действительно были против ее отношений с женихом? Говорят, его от Вас даже скрывали…

Это что? Писали такое, что ли? Зачем Вы верите этому? Или Вы сами так считаете? Я же не могу ходить и на каждом углу кричать: «Нет! Не было такого!»

Но это неправда. Она выбирает сама. Я никогда не вмешиваюсь в жизнь моих детей. Единственное, что им говорю: «Помни, как твое имя и фамилия, и соответственно им поступай». (I, 147)

(2010)

Интервьюер: Перейдем к вашим внукам. Что можете сказать о них, об их радостях, огорчениях?

В нашей семье очень преемственные отношения.

Мои внуки тоже не воспринимают меня как известного режиссера. Для них я просто Никитон, существо, которое их родители почему-то называют папой. Нет в них этого: «Ах, наш дед – режиссер!» Сомневаюсь, что они вообще что-то видели из моего творчества. Но для меня это и не главное.

Главное – чтобы они были здоровы и естественны. Чтобы не было вседозволенности, поскольку вседозволенность – это хаос. Мне нравится, как мои дети воспитывают внуков. Хотя, может быть, Аня немного «перемягчает». Не всегда нужно умиляться тому, что делают дети. Они это чувствуют и начинают эксплуатировать, что плохо…

Но это уже детали, а в целом все правильно. (II, 67)

(2011)

Интервьюер: Ваш бойцовский характер передается по наследству? Вопрос немаловажный, ибо семья Михалковых прирастает. В минувшую субботу <21 мая> Вы стали дедом в седьмой раз – Надя родила Вам внучку…

Да! Нину, Нинико.

Какой у Надьки характер – это отдельный разговор. Я звоню ей вечером: прошу дать чей-то телефон, срочно нужен. Она говорит: «Тебе сейчас Резо продиктует». А через двадцать минут перезванивает: «Папа, все, я родила»… (I, 153)

(2011)

Интервьюер: На внуков время остается? Воспитываете?

Воспитывают пусть родители. У нас другие отношения – мы возимся, деремся, ездим на квадроциклах, играем в электронный теннис, футбол…

У Вас недавно родилась седьмая внучка. Что почувствовали, когда взяли на руки?

В руки мне Нину не дали, я ее только поцеловал. Она замечательная! Пока непонятно, на кого похожа. Если на Надьку – будет русопятой, если на Резо – будет грузинкой… (XV, 52)

Жена

(1991)

Интервьюер: Чем занимается ваша жена?

Имея детей, трудно чем-нибудь заниматься, кроме дома и семьи. Она была когда-то манекенщицей, переводчицей, преподавательницей английского языка…

У Вас не бывает к ней претензий как к хранительнице семейного очага?

Ну, я не знаю семьи, в которой бы не было претензий друг к другу, они возникают и исчезают.

Что Вы в ней цените больше всего?

Неожиданность.

А она в Вас? Состоятельность? Популярность?

Да нет, это-то как раз мешает ей, потому что она не из тех, кто хочет пребывать в свете этих, так сказать, быстропреходящих всполохов. (I, 37)

(2002)

Вопрос: А как Вы относитесь к тому, что у вашей жены Татьяны свое дело, что она занимается модельным бизнесом?

Вы знаете, тридцать лет назад я бы ее убил. Я не хотел, чтобы она занималась каким-то делом, потому что трое детей были бы лишены матери. И надо сказать, что тогда это было верно. Она действительно замечательная мать.

Когда семья более-менее оперилась, хорошо, что у жены появилось свое дело, а если это не так, то она начинает заниматься делами мужа.

А я бы этого не хотел.

Какой цвет глаз у вашей жены?

По-моему, у моей жены светло-карие глаза. Когда она гневается, они темнеют.

(2007)

Интервьюер: А к Вертинской жена Вас ревновала?

Это тоже нормально.

К Насте у меня навсегда осталось чувство, которое ни с чем не сравнить. Это уже не любовь, а нечто абсолютно особенное.

Где это хранится и как проявляется?

Могу годами не думать о Насте, не видеть ее, а потом случайно встретить и – словно не расставались. Такие вещи не поддаются контролю и анализу, что-то неожиданное вдруг всплывает из памяти. Настя остается частью моей жизни, и Таню, думаю, это поневоле напрягает.

Бывшие и нынешние жены часто превращаются во врагов. Нужно иметь много опыта, силы воли, ума, тонкости, чтобы побороть негативное чувство к сопернице, пусть и с приставкой «экс». Прошлое не вычеркнешь, значит, нужна ниша для того, что было в жизни супруга. Это в идеале.

На практике же все иначе. Обычно первая реакция какая? «Опять звонила твоя сука». Или – шлюха. Или – бл…

Вариаций у клейма немного.

И как Вы отвечали благоверной на подобные реплики? Таня, кстати, умела терпеть, но я сейчас не о ней говорю, а о принципе… (I, 90)

(2009)

Вопрос: Как Вы сохранили свой брак? Сейчас принято жениться на молоденьких. А Вы так долго женаты на своей жене.

Знаете, главное, чтобы у жены было свое дело и она не занималась твоим! (I, 136)

Мама

(1989)

Я всегда был прикрыт мамой.

Мы никогда не говорили с ней об этом, но я всегда ею заряжался. Она своим присутствием, своим существованием как бы давала мне индульгенцию, возможность знать, что меня поправят. Последние годы, когда я уже понимал, что это может кончиться, ощущение защищенности обострялось.

Впрочем, это вещи иррациональные… (II, 18)

(1991)

Мне повезло с матерью…

Кончаловская Наталья Петровна, человек верующий, внучка Сурикова. Благодаря моему отцу имевшая возможность жить так, как она хотела, то есть хранить дом и эти традиции. И мы воспитывались в совершенно иных условиях, чем все. Я никогда не был большевиком. Не то что я никогда не был в партии, дело не в этом, – никогда внутренне! Я воспитывался не на отрицании большевизма, ибо это было опасно, страшно, никто меня так не воспитывал – «на ненависти». Я воспитывался на том положительном, что несла в себе русская культура. Это картины Кончаловского, Рихтер, который приходил к нам домой. Писатели, которые приходили к нам… Шаляпин приходил к Кончаловским, и дети Шаляпина, и Рахманинов. Всех их знала моя мама, с ними дружила, называла на «ты»…

Это носило характер естественной ауры, атмосферы, там не было места большевизму… (I, 41)

(1993)

Стержнем нашей семьи всегда была мама – человек с мощным здоровым, созидательным полем.

Главное, что ее отличало, – сильная человеческая закваска, основанная на православном воспитании. Она была верующей и ни в какие времена этого не стеснялась. И нас воспитывала соответственно. Мы ходили в церковь, учили молитвы, причащались, исповедовались…

Мама была человеком страстным во всех проявлениях – и в положительных, и в отрицательных. Это был властный, вспыльчивый (но отходчивый!) сибирский характер – суриковская, дедушкина кровь. Если ей что-то не нравилось, нужно было приложить огромные усилия, чтобы ее разубедить. Только очень смелый, неожиданный поворот мог превратить ее нелюбовь в такую же страстную любовь, понимание, восхищение…

Я никогда не видел маму ничего не делающей.

Никогда!

Она родила меня достаточно поздно – ей было сорок три года, и я помню ее уже в зрелом возрасте. Но всегда, до последних дней, ощущалась ее гигантская энергия, любознательность и необходимость новым знанием поделиться.

Ей никогда не бывало скучно. Пишется ли что-то, переводится, правится, шьется, перешивается, вскапывается, сажается, печется, варится, вяжется – всему она отдавалась с невероятной страстью. При этом все, что она делала, всегда было поставлено на основательную, академическую базу – писала ли она подстрочники для оперы или овладевала искусством печь круассаны – французские булочки…

Она лечила гаймориты, умела сама выкачивать желчь, делать себе уколы… Узнав что-то новое и убедившись, что это можно сделать без чьей-либо помощи, в домашних условиях, мгновенно сама все осваивала. Я вспоминаю детские болезни, простуды – все эти компрессы, банки, чай в постель – как все это обстоятельно, добротно, нежно делалось!..

Она обладала гигантской жизнеспособностью и, где бы ни оказывалась, умела по-своему обустроить жизнь. В больнице ли, в санатории – мгновенно рядом с ней появлялись какие-то дорогие ей шкатулочки, книжки, вязанье, устанавливались свои, родные запахи… Возникал ее мир – яркий, добротный, может быть, не слишком модный в сиюминутном понимании, но непременно функциональный, изумительно отлаженный.

Она создавала вокруг себя некую притягательную человеческую, женскую ауру. Возле нее крутились невесты, жены, дети, внуки… Дом всегда был полон гостей – художников, музыкантов; причем это не были «салонные» знакомства, но неизменно – друзья. Гениальный хирург Вишневский, к примеру, сосед по даче, приходил запросто, в шлепанцах… и очень уважал «кончаловку» – водку, которую мама делала сама, настаивая на смородине…

Последние двадцать лет она прожила на даче, в Москву приезжала только по необходимости. И все мои друзья, друзья брата – актеры, кинематографисты, литераторы – всегда с радостью принимали приглашение приехать: для них удовольствием было уже само предвкушение встречи с ней.

В любом человеке – самом простом, безыскусном – она умела рассмотреть то, что ей интересно, и общалась с людьми на равных. И это не была снисходительность, игра в демократию – она презирала, ненавидела фальшь. Наверное, сказывалось воспитание ее отца, семьи Кончаловских…

Вообще, мощный, здоровый уклад жизни семьи Кончаловских не мог не отразиться в мамином характере. Она, скажем, ежедневно, пока могла, делала гимнастику, ходила пешком. Замечательно готовила. Я никогда не видел в раковине грязной посуды…

У мамы был потрясающий вкус. Аскетичный, глубокий. И очень русский – в самом широком и прекрасном смысле этого слова. Это не исключало знания языков (она свободно говорила по-французски, по-английски, по-испански, по-итальянски), не исключало путешествий, но все она пропускала через призму русского восприятия.

Одевалась мама по возрасту и в соответствии со своими представлениями о моде. Никогда не было переизбытка вещей, завала шмоток. Немного, но хорошего качества… Она не принадлежала к типу «женщин-болонок», эдаких декоративных дам, предназначенных лишь для того, чтобы ими пользоваться и одевать. «Дамы с собачками» были ее противоположностью. Она не любила праздных людей, как и праздных животных, живущих только для красоты.

А вот созерцательность ею признавалась безусловно. Скажем, сидеть за чаем и слушать кукушку… Это была праздность накопления. Праздность бытия. Но никак не лень и не скука (людей, говоривших, что им скучно, она просто уничтожала своей иронией).

Мама была и до конца оставалась – женщиной. Она старела замечательно легко – в этом не было ни комплексов, ни болезненности. Было достоинство. Даже в преклонном возрасте, когда ей было за восемьдесят, я никогда не видел ее небрежно одетой. Если она плохо себя чувствовала, просто никого не приглашала, сознавая, что неважно выглядит.

И даже в последние дни жизни – она находилась в больнице, в реанимации – оставалась себе верна. Никогда не забуду, как я наклонился над ней, а она, подняв помутневшие глаза, провела рукой по моей щеке и сказала: «Да… Ты бритый, а я нет…» Она имела в виду волоски на подбородке, которые обычно выдергивала, а здесь некому было это сделать. И в такой миг ее волновало, что она может не очень хорошо выглядеть…

Господь послал ей не смерть, а, скорее, уход. Она прожила счастливую, страстную, наполненную жизнь. Ей было восемьдесят четыре года, она устала и уходила спокойно, достойно…

Я очень рано испытал на себе ее влияние, ее энергию. И, став взрослым, неизменно ощущал их, даже если ее не было рядом.

Я работал, уезжал надолго. Мы могли не видеться месяцами, мы редко говорили по телефону… Но ее присутствие ощущалось постоянно. Была такая замечательная уверенность, что она – есть, а значит, все хорошо – надежно, прочно…

И сейчас ничего не изменилось. Мама существует в моей жизни. И, надеюсь, не только в моей… (II, 26)

(2002)

С возрастом я все больше стал понимать, какое важное значение в моей жизни играла мама.

Не знаю, понимала ли она сама это свое значение для меня. Думаю, нет. А я тем более. Теперь изумляюсь ее мудрости, простоте, покоряющей естественности.

Сиротство начинается с потери матери. Берегите их… (I, 90)

Отец

(1989)

В отце всегда было сильно развито ощущение самостоятельности. Он никогда не был трусом, хотя прошел очень большую школу «дворцовой дипломатии». Думаю, что тонкость в отношениях с людьми и позволила ему прожить свою жизнь до сегодняшнего дня, никого никогда не подставив.

Наоборот, добрый по натуре, он постоянно кому-то помогал. Я видел, как он бился за совершенно никчемных людей. Потому что считал, что в данном случае это справедливо. Видимо, поэтому сейчас даже самые дотошные, желающие отыскать как можно больше изъянов в Сергее Михалкове, ничего не могут сказать, кроме того, что у гимна плохие слова.

Не подумайте, будто я утверждаю, что мой отец безгрешен. Просто в коренных вопросах человеческого правила по отношению к себе и к окружающему миру он честен. И я глубоко убежден, что это результат воспитания и происхождения, то есть осознания того, откуда он родом.

Было такое понятие в XIX веке – человек с правилами. Это значит: до сих пор иду, а дальше не могу. Можно сказать: я не пойду дальше и – быть расстрелянным. А можно не пойти дальше и – остаться живым. То есть можно встать на эшафот – такие люди у меня вызывают восхищение. И в то же время я не могу, допустим, осуждать тех, кто сохранил жизнь, не декларируя свою точку зрения, но и не совершая зла. К таким людям принадлежит мой отец. Это, кстати говоря, облегчает мою внутреннюю жизнь. То есть у меня нет необходимости за что бы то ни было, насилуя себя, его прощать. А прощать в любом случае я был бы вынужден, ибо это тоже правильно. (II, 19)

(1998)

Отец нами занимался довольно мало, но его юмор и потрясающая способность совершенно неожиданно поворачивать ситуацию, в которую он попадал, удерживали около него друзей и, главное, нас.

Были у меня в более зрелом возрасте и трудные разговоры с ним, и серьезные споры. В какой-то момент помню отца неожиданно очень жестким по отношению ко мне. Мы ехали в машине на дачу, на футбол, что ли, торопились. И вдруг заспорили о том, о сем. Я говорю: «Да ладно тебе – «…а у Тома, а у Тома ребятишки плачут дома». Пишешь всякую ерунду…» Он остановил машину и сказал: «Между прочим, то, что я пишу, кормит тебя, твоего брата и всю семью. Выйди из машины». И уехал. Я остался посреди дороги и пешком добирался километров, наверное, двенадцать. И, честно говоря, многое понял. Не потому что испугался, что чего-то недополучу или меня накажут. Просто подумал, что это правда: какая тут может быть вольная идеология, притом что питаешься с руки того, кого осуждаешь? Или уходи из дома, или принимай все как есть.

Но отец никогда не давил на нас в жизни. И я должен сказать, что только теперь, наблюдая за отцом, понимаю, что такое настоящий аристократ. Его безропотность в переживании разных проблем, принцип, по которому он жил сам и учил жить нас: «От службы не отказывайся, на службу не напрашивайся». И приятие им всего, что происходит, как данности, и неучастие в том, в чем он не хочет принимать участия, и возможность говорить и делать то, что он думает, и при этом быть независимым с бытовой точки зрения. Я вижу, как ему сейчас, на восемьдесят шестом году жизни, бывает трудно просить о чем-либо нас с братом, каких внутренних мучений это ему стоит, хотя, естественно, с нашей стороны даже разговоров никаких быть не может.

Величайшее счастье моего отца, что на его руках нет чужой крови. Могла быть, но Бог сохранил. И что ему дарован такой легкий талант детского писателя, перед которым все остальное, включая политику, это – пена. Остаются «Дядя Степа», остаются смешные басни, остаются замечательные детские стихи, на которых все мы так или иначе выросли.

И как ответил покойный Ролан Быков (Царствие ему Небесное) на вопрос, почему Сергей Михалков при всех режимах в порядке: «Волга течет при всех режимах». (I, 76)

(2002)

Со стороны кажется, что быть сыном Сергея Михалкова – молочные реки и кисельные берега.

Но это приносило не только радость, но и огромные проблемы – те люди, которые не любили моего отца, но ничего не могли сделать ему дурного, вымещали свою нелюбовь на его детях.

В этом смысле мы с братом нахлебались… (I, 90)

(2007)

Сейчас отец, к сожалению, лежит в больнице. У него воспаление легких, но, к счастью, это миновало.

Вообще, знаете, это феномен. Вы не видели мою картину, маленькую, там два фильма: «Отец» и «Мама»? Я сделал картину к столетию со дня рождения моей матери и к девяностолетию со дня рождения отца. Он ведь младше матери на десять лет. Это своего рода исповедальные картины. Там отец говорит такое, что люди не говорят вслух. Он абсолютно откровенен. Уникальность этого человека в том, что, кем бы он ни был, у него никогда не было альтернативы: предать – не предать, посадить – не посадить. Хотя я убежден, что при сложившейся «любви» к нему, когда открыли архивы КГБ, там перерыли все. Тем не менее это не помешало ему в 1990-е годы написать про Сталина: «Я ему верил, он мне доверял». Для этого нужно иметь мужество и сознание того, что он так жил, что действительно верил. Второе, то, что абсолютно отличает его от других детских писателей – он остался психологически на уровне тринадцатилетнего мальчика. Это говорила еще моя матушка. У него никогда не было сюсюканья с детьми и про детей. Он этого терпеть не может. Как дети не любят друг друга. Они могут играть, но через минуту стукнуть по голове. У него и литература из детства: «Я уколов не боюсь, если надо, уколюсь…» У него, например, абсолютно детский взгляд. Невероятная личность. Реакция Мухаммеда Али в лучшие годы его военной жизни, мгновенная. Когда его спрашивают про зависть, говорит – ну пусть лучше завидуют, чем сочувствуют. И я так считаю. Поэтому сам никогда не завидую и жалею тех, кто завидует. (XI, 3)

(2009)

Интервьюер: О вашем уважаемом отце плохого слова ни разу никто не сказал – кроме того, что он талантливый поэт, очень многим в течение жизни помог. История взаимоотношений Сергея Владимировича с властью удивительна: его любили все руководители страны – Сталин, Хрущев, Брежнев, Путин, при всех режимах он был обласкан… Вы над этим феноменом задумывались? В его основе конформизм или что-то другое?

Ролан Быков на ваш вопрос уже ответил, и я абсолютно с ним согласен. «Волга, – сказал он, – течет при всех режимах».

Что за особые отношения были у него со Сталиным – это правда, что вождь всех времен и народов лично правил красным карандашом его тексты, в частности, Гимн Советского Союза?

Тексты не правил, а гимн – было дело, но его поправки поэтического характера не носили, они чисто идеологические… Скажем, «великий» на «могучий» исправил, что-то в таком роде.

Этот листок сохранился?

По-моему, нет – иначе, я думаю, он уже был бы где-нибудь опубликован…

В 1990-е годы Сергей Владимирович сказал, вспоминая Сталина: «Я ему верил, он мне доверял»…

Он не сказал это, а написал в книге посетителей Дома-музея Сталина в Гори, причем сделал это признание тогда, когда подобное было весьма непопулярно.

Чистая правда: отец действительно Сталину верил, а тот ему доверял, и, к счастью, Господь так управил, что на отце нет ни капли ничьей крови. Я, например, не знаю, как бы сложилась его жизнь, если бы он встал перед каким-то выбором (ну кто может ручаться, что устоял бы?), но Господь был к нему милостив и не дал на таком рубеже оказаться…

В порыве откровенности Сергей Владимирович никогда не рассказывал Вам, страшно ли ему было в те годы? Был ли момент, когда его могли забрать, посадить, расстрелять?

Вы знаете, отец обладает гениальным даром: он великий детский поэт, а писать для детей такие стихи может лишь тот, кто внутри сам ребенок…

Дети же относятся к ровесникам не бережно и трепетно, как обычный взрослый к ребенку, а ревниво: «Отдай! Почему ты это взял?..» Отец совершенно в этом смысле такой же – у него никогда в жизни не было с нами вот этого «мур-мур-мур», он терпеть не может сюсюканья…

Всегда был на равных?

И даже на нас обижался. Кстати, в какой-то степени это было присуще и маме (однажды она поссорилась с Надей: ей было восемьдесят, а дочке моей полтора, и они долго не разговаривали). Словом, у отца есть абсолютно уникальный дар детского отношения к миру, поэтому у него не было страха. Ребенку это чувство тоже неведомо – вот, например, горит что-то, а малец возьмет…

…и потрогает…

Или, если ему сказать: «Видишь заиндевевший замок? Лизни его», – послушается. Он же не знает, что будет, если прикоснуться влажным языком к замерзшему металлу… Отец такой, и я думаю, это во многом его и спасло.

И потом уже, когда он стал крупным литературным функционером…

Председателем Правления Союза писателей РСФСР!..

У него не возникало желания подстраховаться – он был достаточно политически грамотен, умно себя вел и умел убеждать руководство. Русский монастырь на Афоне, к примеру, должен быть ему благодарен за то, что не был закрыт. Когда отец туда прибыл – первый советский человек, да еще в таком ранге! – его встретили колокольным звоном. Там жили семь или восемь монахов, которые вымирали, и греческие власти ждали, когда умрут все, чтобы гигантскую библиотеку и все сокровища, что там были, забрать. Отец сумел убедить Брежнева, что на Афон нужно отправить молодое пополнение, и тот дал команду. В этом смысле он был, что называется, с царем в голове, но в нем никогда не было карьеризма, который мог бы его талант источить.

Он смотрел все картины, которые Вы ставили и в которых играли?

Не думаю.

А разве у Вас не было такого: «Вот сниму, а потом покажу отцу. Интересно, что он скажет?..»

Нет – отношения были у нас уважительные, но достаточно жесткие. Скажем, когда он читал какие-то свои пьесы, мы, дети, рожи кривили, их слушая: что это, мол, такое? Отец никакого участия в выборе моей профессии не принимал…

Принципиально?..

И даже не знал, когда меня забирали в армию и куда я попал, несмотря на все сплетни, будто он пытался Никиту отмазать, звонил Гречко… Бред собачий! Только получив первое письмо, которое мне разрешили после принятия присяги написать, он понял, где я нахожусь.

Нетипичные отношения…

Да, нетипичные. Он всегда держал ту дистанцию, которая позволяла нам с братом быть самостоятельными, и вмешивался только тогда, когда уже не мог молча наблюдать за происходящим со стороны. Практически то же самое происходит и у меня с моими детьми. Когда они поступали во ВГИК, Таня, жена, заикнулась: «Надо бы позвонить, узнать, как и что…» Я ей ответил, что никуда звонить не собираюсь; единственное, что могу, – это направить в нужную сторону, помочь подготовиться.

Позвал их к себе и сказал: «Дорогие мои, делайте все сами. Все равно, если поступите, люди скажут, что вас приняли, потому что я за вас попросил, потому что вы – Михалковы, но я дам вам возможность для самих себя сознавать – это неправда». (I, 137)

(2009)

Интервьюер: 27 августа скончался Сергей Владимирович Михалков… У Вас уже есть осознание того, что потеряно с уходом отца?

Мы с ним долгие годы жили в достаточной автономности друг от друга. Разговаривали по телефону, но виделись нечасто. Может быть, поэтому у меня отсутствует ощущение, что я его потерял…

Мы сидели ночью в храме Христа Спасителя – отец лежал, монашенки читали Псалтирь, шли люди, – и не было ощущения ни тлена, ни смерти. Скорее, наоборот – покоя и света. Конечно, больше нет человека, которому ты можешь сказать «папа», но это однажды приходится пережить всем. Нам еще очень повезло, что он был с нами так долго. Два года назад, когда отмечали юбилей моего брата, папе кто-то позвонил, и он сказал: «Не могу разговаривать, тороплюсь на семидесятилетие сына». А Андрон сидел за столом и говорил: мы ждем, сейчас приедет отец… Это огромная редкость и большое счастье.

Вы ожидали ту волну ругани, которой сопровождался уход Сергея Михалкова, на интернет-ресурсах, в блогах, в некоторых печатных СМИ?

Конечно, не думал, что ненависть так зашкалит по концентрации, без выбора выражений вообще. Но иного не ждал. Эти люди настолько мелки, что у меня нет желания от несправедливости лезть на стенку. После такого ухода отца – мирного, прекрасного, без лишних речей… Нештатные слова сказал только патриарх Кирилл. Остальное шло по канону. Так провожают любого усопшего православного человека…

Мне наплевать, что сочиняют в блогах или в «либеральных» газетах люди, чья питательная среда – злоба и ненависть. Беда только в том, что когда – не дай бог, конечно, – с ними произойдет что-то плохое, они будут спрашивать: почему я, почему именно со мной случилось?! Не понимая, что сами были кузнецами своих несчастий.

Вы хотите этого возмездия?

Боже упаси! Я не прошу возмездия. Меня научил священник: «Молись, чтобы Господь их вразумил. А как Он это сделает, не твоя забота». Я привык к определенной температуре существования – для меня все, что сейчас происходит, не новость. Более того, если бы эти люди не говорили мерзостей про моего отца, я бы, может, задумался насчет того, что они говорят про мое кино. Но им безразлично, по какому поводу врать. Выяснилось вдруг, что текст российского гимна написал Резник. Потом у отца отыскалась тайная жена. А я, оказывается, вообще сын Валентины Серовой…

Более того, по сведениям блогеров, Сергей Михалков был убит из-за наследства…

И такое есть?! Ого! Но почему мы сейчас говорим об этом и не говорим о тысячах писем, телеграмм, факсов, звонков, полных любви к моему отцу?..

Вы с отцом долгие годы шли в одной упряжке, и, как пел Высоцкий, «общая телега тяжела». Какая зависимость кажется Вам более вероятной: на Вас перенесли антипатии к отцу или он пострадал от нелюбви к Вам?

И то и другое. В детстве, отрочестве, юности мне доставалось из-за чьей-то ненависти к отцу, а затем ему стало доставаться из-за ненависти ко мне. Но весь этот ровный шум, звон комариный его не волновал. С его великим талантом он не мог прожить иначе. И не мог иначе уйти.

По-моему, и Сергей Владимирович говорил, и Вы признавались, что Михалков-младший не рос на стихах Михалкова-старшего…

Я их и не знал толком. Я не читал в детстве книжек ни папиных, ни маминых. Человеку, живущему на берегу Байкала, трудно понять, что кто-то страдает от жажды. О чем речь – пойди возьми…

Я никогда не видел отца работающим – серьезно, академически. Он летал. Все делалось легко, как бы между прочим, на коленках, на салфетках. «Тс-с, папа работает!» – такого не знали в доме. Главное было другое – Союз писателей, надо куда-то пойти, выбить кому-то квартиру. А новые стихи или пьеса появлялись вдруг, из воздуха. У меня при этом были свои дела – спорт, влюбленности, кино…

Летящий тип таланта обычно называют моцартовским. В «нагрузку» к нему обычно достаются трудная судьба и короткий век…

Видимо, бывают и счастливые Моцарты.

Так Вы оценили стихи отца, будучи взрослым?

Совсем взрослым! Скажу честно – и не знаю, стоит ли это публиковать, – я по-настоящему оценил детские стихи отца, когда готовился к его 95-летию. Выбирал, что почитать на вечере, открыл книжку и – обалдел.

Сказали ему об этом?

Нет. Но если бы и сказал, вряд ли это произвело бы впечатление.

На юбилейном вечере, если не ошибаюсь, Вы читали «Я ненавижу слово «спать»… Это не про Вас написано…

Конечно, про меня. Я и сейчас мало сплю.

В чем ваше наибольшее сходство с отцом?

В быстрой реакции. У нас однотипный юмор. Он хохотал, когда я что-то рассказывал, и я умирал со смеха, слушая его. Еще похожи в том, что при природной лени, при страшном нежелании включаться в чужую жизнь ты все-таки ставишь себя на место человека, у которого проблема, идешь и пытаешься помочь.

Отец, кстати, ненавидел, когда его благодарили. Я тоже этого не люблю.

А есть важное качество, в котором вы принципиально расходитесь?

Отцу люди власти были интересны всегда. А мне – только с того момента, когда я начал заниматься общественной деятельностью. (I, 140)

(2010)

Интервьюер: Вы посвятили картину < «Утомленные солнцем – 2» > отцу-фронтовику, которого не стало чуть меньше года назад. Вам удалось показать Сергею Владимировичу хоть немного отснятого материала?

К сожалению, нет…

Он видел только первые два эпизода, которые я показывал на своем юбилее пять лет назад. Я вообще не очень люблю демонстрировать сырой материал. Хотя теперь об этом жалею…(II, 61)

(2010)

Интервьюер: Прошло восемь месяцев после смерти отца. Вы почувствовали острее, что он ушел?

Нет.

Я не чувствую его ухода. Хотя возможно, что мое плохое самочувствие в какие-то моменты – реакция на погоду, усталость – связано с его уходом. Он был скалой, утесом, о которое многое разбивалось. И ведь не скажу, что он меня в каких-то конкретных случаях защищал. Просто было ощущение, что он есть – старший, любимый, отец… Вот поэтому я не чувствую, что он ушел. Наоборот, есть ощущение, что он рядом со мной. Я слышу его голос. И это не мистическое ощущение, а очень реальное, живое. В свое время потеря матери для меня стала более ощутима – я был моложе. А сейчас постоянно ощущаю какую-то связь с отцом. Я запахи его чувствую!

Одним словом: «Печаль моя светла». (II, 67)

«СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НА МОЮ РОДИНУ ЧЕРЕЗ РУССКУЮ ЖИВОПИСЬ»

(1996)

Это сериал из двадцати картин, маленьких серий о русской живописи, который называется «Сентиментальное путешествие на мою Родину через русскую живопись».

Это попытка как бы услышать, воссоздать через живопись ту атмосферу России, которая навсегда ушла. Не для того, чтобы попытаться ее восстановить или реанимировать, а для того, чтобы попытаться напомнить себе самим и другим, что же была для нас эта Россия. В чем была ее уникальность, в чем была ее сила, в чем слабости.

И живопись эта, которую мы выбрали, она не подбиралась нами ни хронологически, ни тематически.

Это индивидуальный выбор. То, что я лично люблю. И то, что, как мне кажется, выражает русский характер, русскую природу. Да и вообще то, что как бы лежит в основе этой таинственной международной фразы о загадочности русской души.

Мы хотим, чтобы вы услышали то, что мог слышать художник, когда писал картину.

Потому что сейчас, при той камере, на которую меня снимают, или при фото-, кинокамерах можно сделать снимок замечательного пейзажа, и ты знаешь, что у тебя он в кармане. Через день ты снял пирамиду Хеопса, потом – Эйфелеву башню, твой туристический эгоизм насыщается, и ты думаешь, что знаешь мир.

Это неправда. Ты не знаешь мир…

Художник, который сидит четыре – пять дней с этюдником и пытается передать ощущения того, что он видит, – это художник, вертикально ощущающий жизнь. Это не турист. И то, что он слышит, пока пишет, это то, что нас интересует.

Я хочу, чтобы вы услышали эти картины, почувствовали атмосферу и через это попытались увидеть и ощутить всю панораму той великой страны, которая была и, будем надеяться, еще возродится. (XIV, 3)

СЕРИАЛЫ

(2004)

Вопрос: Как Вы относитесь к обилию сериалов на телевидении?

Понимаете, вот есть устрицы высококлассные, есть замечательный десерт, есть потрясающий коньяк. А есть портвейн, каша, хлеб. Их едят для получения необходимой энергии. Необходимость перерабатывания энергии в определенный продукт присутствует, но это не всегда талантливо.

В результате мы получаем то, что получаем.

Невозможно сложить ни одного стихотворения, не зная просто азбуки. С другой стороны, даже выучив азбуку, необходимо иметь что-то в душе и в голове, что хотелось бы сформулировать этими буквами. И пропасть заключается именно между тем, что человек хочет сказать, и как он это умеет делать.

Сегодня технологии сумасшедшие абсолютно. «Антикиллер» возьмите, «Бумер». Нашему поколению не снились такие возможности.

Когда наши преподаватели во ВГИКе выясняли, что мы приходим к часу дня, потому что в час дня начинались просмотры иностранных картин, а первые лекции прогуливали, они очень быстро сориентировались и стали устраивать просмотры в семь утра. И мы в семь по морозу приезжали смотреть кино. А потом сидели и слушали скучные лекции.

Вот сегодня это абсолютно исключено – ты можешь открыть компьютер в тепле и посмотреть что угодно, правда? Но это не заменяет шелеста перелистываемых страничек в книжке старенькой, понимаете?

Ведь информация, ее обилие – они не заменяют ее качество… (I, 104)

«СИБИРИАДА»

(1993)

Интервьюер: «Сибириада» – плохой фильм или хороший?

Хороший.

Я считаю, что в этом фильме много всего, что могло сегодня быть сокращенным – самим Кончаловским. Но все, что связано с характерами персонажей, там очень хорошо, пронзительно сделано – режиссерски.

Это сага, настоящая большая сага, это кинороман. Это фильм Кончаловского, и он в нем очень отчетливо виден.

Есть хорошие фильмы, автором которых ты бы не хотел быть. Скажем, я не хотел бы быть режиссером картин Германа, хотя это прекрасные картины.

Если бы вы посмотрели «Сибириаду» сейчас, спокойно – в ней есть дыхание. Правда, целиком эту картину мне удалось увидеть только один раз, в Каннах на фестивале. Тогда она шла три с половиной часа. (III, 2)

СИБИРЬ

(2002)

Я убежден, что сегодня необходимо «покорение» Сибири.

Ее когда-то покорял Ермак. Помните картину моего прадеда Василия Ивановича Сурикова?

Конечно, не покорение огнем и мечом, но стратегическое ее заселение. Не ссылка, а заселение при огромной волевой помощи государства. Сегодня абсолютно необходимо расселение людей из мегаполисов, всех, кто жмется вокруг больших городов, полагая, что только там они найдут свое место под солнцем. Сколько их, уволенных в запас офицеров, бежавших из стран СНГ наших соотечественников, да и просто жертв угарного дыма реформ.

Однажды мы с министром Сергеем Шойгу летели ночью в транспортном самолете с запада на восток и смотрели вниз… Никогда в жизни не мог вообразить, что можно лететь так долго и не увидеть ни одного огонька. Внизу была необитаемая, гигантская, великая необжитая земля. А самое главное – наша земля, моя! Ее надо обживать! Нам надо идти на восток. Чем дальше пойдем на восток, тем независимее и безопасней будем. Там лежит наша безопасность. Будущее России – там, на азиатских бескрайних просторах.

И это должно быть не унылое прозябание где-то в сибирской тайге, а именно осознанное освоение, культурная колонизация, воспитание сознания, что это русская земля, требующая внимания, созидания, защиты. Именно защиты, пусть превентивной.

В национальном самосознании народа и особенно детей нужно воспитывать соразмерность масштаба страны с масштабом нации, ее традиций, истории, культуры. Сибирь для всех живущих в России должна стать не экзотической окраиной где-то там за Уралом, как ее воспринимают иностранцы, а реальной кровной и основополагающей частью России. (I, 92)

СИЛА

(2001)

Настоящая сила, настоящая власть, настоящая свобода – это иметь возможность ими не пользоваться.

А вместе это зиждется на Вере, Надежде и Любви. (II, 36)

(2009)

Вопрос: Вы кажетесь очень волевым, цельным человеком. А бывают у Вас минуты слабости? И в чем тогда Вы находите утешение, как восстанавливаете силы?

Молитва, природа и спорт – в этом и утешение и сила. (XV, 41)

СИЛАЕВ ИВАН

(1991)

О премьер-министре российского правительства Силаеве могу сказать только одно: я благодарен Богу, что привелось оказаться с ним в одной упряжке. (I, 38)

«СИНИЕ ВЕДЕРКИ»

(2011)

Я абсолютно понимаю активистов движения «Синие ведерки», я понимаю их импульс. Конечно, это очень раздражает, когда ты стоишь в пробках. И раздражение это выливается в те или иные поступки. Но мне кажется, что происходит некая дискредитация этого движения теми, кто ищет там свой кайф: в гоне, в доносе. Теми, кто выискивает ситуации, снимая их на камеру, что само по себе вещь во время езды, вообще, довольно опасная.

Сегодня, когда я езжу без «мигалки», я могу сказать то, о чем давно думал. К сожалению, в аварийных ситуациях чаще бывают виноваты не те, кто сидит в машине со спецсигналом, а те, кто ее не пропустил, нарушая незыблемые правила основ дорожного движения. Я обязан пропустить машину со спецсигналом вне зависимости от того, имеет ли владелец этой машины право на спецсигнал или нет. Это вопрос другого порядка: юридического, этического и так далее. Но, не пропуская такую машину, я сам выдавливаю ее на встречную полосу, тем самым создавая угрозу для жизни других людей.

На дороге нет «плохих» или «хороших», а есть абсолютно объективные законы, которые надо выполнять. (VII, 5)

СЛАБОСТИ

(1999)

Интервьюер: У Вас есть свои слабости?

Конечно.

Но слабость – это грех. А о своих грехах я говорю со священником. (II, 31)

(2009)

Интервьюер: Вы источаете надежность и силу… Скажите, а какие-то слабости у Вас есть, Вы за собою их знаете?

Представьте себе, во мне достаточно слабости и неуверенности – того, что необходимо внутренне преодолевать…

Вот Вы говорите о силе, надежности, которые вроде бы от меня исходят, но это же иррациональная вещь. Если я сяду и начну что-то там излучать, это будет представлять узкомедицинский интерес для собеседника, зрителя или партнера, поэтому, если такое ощущение возникает в других, это в общем-то их продукт. (I, 137)

СЛАВА

(2007)

Я глубоко не уважаю многих людей, добившихся славы, которые тяготятся тех, ради кого они работали. Это крест.

Конечно, приятно, когда тебя узнают. Но не всегда. Бывают места, в которых лучше бы тебя не узнали, бывают ситуации, в которых лучше бы тебя не знали. Слава, узнаваемость, они обоюдоостры.

Я помню потрясающее признание Олега Янковского. Я вел три или четыре раза «Смехопанораму», и он рассказывал мне про то, как снимался у Тарковского в Риме. Он говорит: «Я испытал шок, я вышел на улицу – и меня никто не узнал. Я испугался».

Я помню свою стыдную историю в Венеции, когда я шел по площади Святого Марка и двое молодых людей восторженно подошли ко мне с фотоаппаратом и говорят: «Можно?» Я отвечаю: «Ну конечно». Они: «Нет, Вы нас сфотографируйте».

Ведь там же тебя никто не знает… (XI, 3)

(2009)

Интервьюер: Мало кто, согласитесь, прошел с юных лет такое же искушение славой, как Вы, – считаете его дьявольским или относитесь к нему спокойно?

Да я его и не чувствовал никогда!

Как? А толпы поклонниц? А прикоснуться, пощупать, поцеловать?

Ну, если ты к этому серьезно относишься, то идиот, а нормальный человек воспринимает такие вещи легко: ну пришло…

Важна ведь не слава, а отношение к ней, и если она тебя меняет, значит, идет не впрок, мешает и разрушает как личность. Другое дело, если это приносит удовлетворение как производное того, что ты делаешь… Наверное, и тут искушение присутствует достаточно сильное, но как-то Господь управил, что на моем самоощущении оно не сказалось.

Буквально недавно на одной из творческих встреч мне передали записку, дескать, Вы – бренд, а я подумал и сказал, что, если буду считать себя брендом или талантом, – все, конец, перестану быть интересным публике (а я всегда пытался каким-либо образом ее внимание сохранить)…

Повторяю: к делу нужно относиться серьезно, а к себе – достаточно легко… (I, 137)

СЛАВОСЛОВИЕ (1999)

Интервьюер: Когда Вы слышите славословные речи в свой адрес, умеете отличать искренность от фальши? Конечно. Это сразу видно. Всегда.

Ошибиться невозможно.

Тогда скажите, чего больше – искренности или лести?

Я не знаю. Я не могу ответить на этот вопрос и объясню почему.

Дело в том, что я так много слышу за моей спиной дурного и читаю о себе, что практически каждое слово в стихотворении Пушкина «Поэт! не дорожи любовию народной…» имеет под собой фантастический смысл: «Услышишь суд глупца и смех толпы холодной, / Но ты останься тверд, спокоен и угрюм».

Это некое состояние концентрации и сосредоточенности.

Как только ты начинаешь что-то делать, чтобы получить аплодисменты, никогда ничего не происходит. Да и каждого, кто аплодирует не так долго, как другой, ты будешь зачислять в свои враги.

Поэтому лучше: понравилось – спасибо, не понравилось – извините. (II, 31)

СЛАВЯНОФИЛЫ И ЗАПАДНИКИ

(1989)

Мне кажется, что я могу понять любую точку зрения.

Но безоговорочно причислить себя либо к славянофилам, либо к западникам – я не могу. Примкнуть к одним – значит не признавать Тургенева, Чехова… К другим – значит отрицать Языкова, Хомякова…

Я же русский человек…

И я уже говорил, что нужно иметь корни на родине, а ветвями обнимать мир… (II, 18)

СЛУХИ И СПЛЕТНИ

(2007)

Меня никогда не занимали бытовые подробности чужой жизни, не коллекционировал слухи и сплетни, на которые так падка наша богема. Ненавижу перемывание чужих косточек, поскольку сам неоднократно оказывался объектом досужего любопытства.

В этом смысле образцом может служить моя мама. Ей много раз звонили и заговорщицким тоном произносили в телефонную трубку: «Знаете, где и с кем сейчас ваш муж?», а она отвечала: «Пожалуйста, больше не набирайте этот номер. Никогда».

Не думаю, будто маме легко давались внешняя отстраненность и бесстрастность, но говорила она тихо и спокойно. (II, 57)

(2007)

Интервьюер: Начнем с арифметики. Но не с двенадцати, а с пятнадцати. И не присяжных заседателей, а миллионов долларов, за которые Вы, по слухам, построили дом под Нижним Новгородом.

Не хочу даже обсуждать этот бред!

С другой стороны, люди готовы писать любую ерунду, лишь бы заработать на моем имени. Значит, ко мне по-прежнему есть интерес, и это радует.

Конечно, противно, когда говорят неправду, нагло и цинично лгут. Но ведь тут расчет какой? Оскорбленный человек начнет биться в истерике, попытается засудить клеветников. А тем только и надо, чтобы скандал разгорелся поярче: можно напечатать еще несколько хлестких обложек, заработать на дополнительном тираже. Суд-то у газеты все равно не выиграть, поскольку фраза о пятнадцатимиллионном особняке Михалкова вынесена в заголовок с вопросом. Классическое иезуитство: дескать, мы ничего не утверждали, а лишь спросили…

Я жизнью ученный, эти ходы просчитываю наперед, в ловушку добровольно не полезу. А за что страдает Андрей Зайцев, молодой замечательный режиссер, он же монтажер моих фильмов? Как ему объяснить родным и знакомым, что на фото в газете запечатлен действительно он, хотя дублером Олега Меньшикова никогда не был и становиться им не собирается? Это у меня кожа задубела, я никак не реагирую, натыкаясь на заметку, будто стал старообрядцем. Почему, спрашивается, не мусульманином или буддистом? Наверное, сочинять небылицы интереснее, чем писать, как я целыми днями – от рассвета до заката – снимаю «Утомленных солнцем – 2».

Очень рассчитываю, что в России появится закон, реально карающий за клевету. Правда, сомневаюсь, что наши депутаты в обозримом будущем решатся принять подобный документ. Он слишком невыгоден тем из них, кто использует черный пиар и грязные технологии в политической борьбе. А такие среди народных избранников – что дурака валять? – увы, есть. (II, 59)

(2011)

Интервьюер: Какие еще нелепые сплетни Вы слышали о себе?

Да вот писали, что я разрушаю лицо Москвы – в Козихинском переулке строю бордель. А еще – якобы Путин подарил мне сто миллионов долларов.

Меня часто спрашивают: за что меня мочат в Интернете? Ответ очень простой: за то, что я люблю свою Родину. Но об этом сказать нельзя. Глупо. Тогда нужно мочить за то, что у него «мигалка», украл, выгнал дочь, ограбил Союз кинематографистов, продал Дом кино и так далее.

А я спокоен, потому что все это – ложь. (XV, 47)

СЛУЧАИ ИЗ ЖИЗНИ

Ивановская область

(1998)

Истории в провинции приключаются фантастические, только русскому человеку понятные…

Как-то ехали мы по проселочной дороге в Ивановской губернии. Уже темнело. Вдруг водитель резко вывернул руль: прямо под колесами лежал велосипедист. Мы отъехали метров триста, а потом вернулись. Осветили лежащего фарами, растолкали его…

Мужик вскочил на ноги и попер: «А где мой „КамАЗ”?» Ни испуга, ни растерянности. Нас пятеро лбов, а он наседает: «Где „КамАЗ”?» Я сказал: «Вот твой „КамАЗ”» и на велосипед показал. Нет, подавай ему машину, которую, видно, по пьяни где-то бросил. «Я, – орет, – в Окулово ехал!» – «А где Окулово?» – «А в какую сторону я головой лежал?»

Вы смеетесь, а расскажи я эту историю за границей, в лучшем случае вежливо улыбнутся.

Это русский характер!

Поэтому Шукшин обожаем на родине, но не понят в большинстве стран мира. (I, 75)

Камчатка (1973)

Я взял собак и поехал догонять остальных…

Мороз все усиливался. Хлеб рубили топором. Дорога становилась все хуже, потом пропала совсем. Снег по пояс. Я отстал, потерялся и должен был нагнать других.

С этой минуты начались тридцать часов моего кошмара. Большую часть времени я бежал по глубокому снегу, толкая нарты. Падал от усталости. Если останавливался, то начинал засыпать. Ко мне возвращались всевозможные детские ощущения. Подмосковная платформа в жаркий будний день, ее метет теплый ветерок. Пыль тоненькими столбиками вьется над дощатым перроном, а в щели видны солнечные полосы. Мальчик в трусиках с исцарапанными коленками смотрит на облезлого пса, спящего у скамейки. Пес спал на боку и вздрагивал, как будто снилось ему что-то важное…

Примерно в два часа ночи поднялся ветер. Лицо отнялось. Пришлось сесть спиной к дороге. Я ехал последним. Глаза закрылись сами, и я отключился. Очнулся. Собаки стоят. Темно. Рук не чувствую. Кругом никого. Думаю – все, конец!

Посмотрел в небо. Большая Медведица. Помоги, Господи! Соскочил с нарт, поднял собак и побежал… Сначала все было четко, потом стало притупляться. «Упаду, – думаю, – а собаки убегут, и конец. Не встану…» Сел на нарты. Собаки, умницы, тянут. Шарф на лице – панцирь. Невозможно представить, как его снять и надеть другой. При минус пятидесяти девяти градусах руки и лицо прихватывает вмиг. Но пришлось все это проделать. Руки после, как из картона. Опять побежал. Устал. Нет, не то слово – словно пьяный. Сел на нарты. Опять видение: Гагра, пляж, закат, Андрон…

С восходом солнца словно обрел второе дыхание. Бежал в гору, высоко поднимая ноги, и не держался, а тянул нарту, и собачки бежали весело, с благодарностью поглядывая на меня. Понял, что нужно делать дело, коли уж оно дано в условии задачи. Появился покой…

До места добрались только к вечеру. Поели, выпили по сто грамм спирту, и я упал прямо на полу в сельсовете и уснул. (III, 6)

Киев

(1994)

Мы ехали из Киева, принимали нас там хорошо, и один мой дружок очень уж был хорош, ну просто совсем хорош. С нами произошла история, совершенно киношная…

Сели мы в поезд (мы ехали в СВ), я его раздел и уложил спать. А сам с друзьями вышел, мы еще посидели, поговорили, выпили. Возвращаюсь. Он лежит на полу, я его поднимаю и опять укладываю. Ну, думаю, все. И уснул…

Просыпаюсь от какого-то истерического то ли плача, то ли смеха, не могу ничего понять. Сидит мой дружок, уже слегка протрезвевший, завернутый в одеяло, и у него по лицу слезы текут.

Я говорю: «Что с тобой, родимый?»

Оказывается – он ночью проснулся, и захотелось ему по малой нужде в туалет. А он человек небольшого роста, у него сороковой размер ноги, а у меня сорок пятый. А так как в купе было темно, то он влез в мои башмаки. Выглянул в коридор, вроде бы туалет недалеко, чего там одеваться в темноте, ну и хлопнул он дверью и пошел как был. Сделал свои дела. Пошел обратно, а купе свое не помнит. И вот он стоит в ботинках сорок пятого размера, совершенно голый, в чем мать родила, и с ужасом размышляет: куда же ему идти? Потом решился и наугад открыл одну дверь. Темно. Вроде как свое купе, он тихонечко садится на полку и… дикий женский крик, зажигается свет. В купе семейная пара, муж смотрит – на постели его жены сидит голый мужик в ботинках сорок пятого размера. Короче говоря, начал он с ними объясняться…

Когда он мне все это рассказал, я хохотал безумно, до сих пор перед глазами картина стоит – голый человек в коридоре вагона стоит и размышляет, куда ему идти в этих ботинках сорок пятого размера… (XI, 1)

Китай

(2006)

Я расскажу одну историю, которая произошла на съемках «Урги».

Последний съемочный день. Мы должны снимать горящую машину в степи, а ветер – двадцать пять метров в секунду! В такое время в степи даже костер развести нельзя, чтобы еду приготовить. Если пакли кусок с горящей машины упадет, то через полтора часа четыреста километров выгорят.

А при этом красота сумасшедшая: солнце, рыжая степь!

Китайцы говорят: «Снимать нельзя!»

Я сижу, группа сидит, стоит машина, заряженная паклей и соляркой, шесть камер стоят! Все остальное уже погружено в самолет. Продюсер подходит к китайцам: «Это шестьдесят тысяч долларов стоит. Если сегодня не снимем, то мы попадаем на бабки, но и вы тоже попадете: мы разгружаем самолет, снимаем чартер!»

Те говорят: «Нельзя снимать, пожарной машины даже нет!» Проходит час, два, три, я сижу… Все красивей и красивей становится.

Китайцы говорят: «Ладно, снимайте!»

И я понимаю, что до этого были отношения китайской администрации, а теперь мои личные – Никиты Михалкова – с этой степью, то есть с Богом!

Сижу. Ветер дует. Оператор подходит: «Никита, ты что, с ума сошел? Сейчас солнце сядет – и все!»

Я сижу.

Китайцы, предполагая, что мы хотим просто их, так сказать, «натянуть» на эти шестьдесят тысяч, через переводчика говорят: «Снимайте! Мы не будем эти деньги платить!»

Я говорю: «Нет!»

И тут прекращается ветер! В эту самую секунду прекращается! Мы снимаем два дубля, гасим машину – и начинается ураган! (II, 53)

Москва

(1995)

Помню гениальную встречу советского руководства с интеллигенцией на одной из правительственных дач, куда отец взял меня с собой…

При въезде охранник спрашивает: «Оружие есть?» Я вытаскиваю игрушечный пистолет и говорю: «Есть!» Папа, совершенно забывшись, говорит: «Ты что, ох…», – и я это запомнил, хотя тогда не знал, что это значит.

Мы прошли внутрь. Он подвел меня к Хрущеву, который сидел в кресле на поляне, и сказал ему, заикаясь: «В-вот, Н-никита Сергеевич, у меня в семье свой Никита Сергеевич…» Хрущев поцеловал меня в лоб, и вообще мне понравился: такой добрый дедушка…

А потом начался сюр. Столы президиума были составлены огромной буквой «П», и на них стояли шесть здоровенных микрофонов, которые улавливали каждый вздох с этой территории. Я из парка слышал гипертрофированное бульканье с позвякиваньем: это Хрущев себе вино наливал. Видимо, он порядком принял еще до того, потому что послышался чудовищно громкий шепот Нины Петровны: «Хватит…» Раздались жуткие глотки, из чего я понял, что мой тезка ее не послушался. Затем голос Хрущева: «Товарищи, вот я хочу вам сказать, что партийность – это, конечно, хорошо. Но это не все. Я вот беспартийному писателю Соболеву доверяю больше, чем партийной писательнице Шагинян…»

Смех, шум, смятение…

Соболеву и Шагинян становится плохо, и их на одном темно-синем «ЗИСе» увозят в «кремлевку»…

Потом разразился страшный муссонный ливень. Часть столов была под открытым небом, гости сбились под шатер, который от воды стал провисать, и охрана снизу тыкала в брезент палками, чтобы вылить ее. Был там такой генерал Московский, он сжалился надо мной и позвал ловить рыбу. Плавая по пруду, мы продолжали слышать до последнего звука все, что происходило за столом президиума: бульканье, чавканье, хруст, звон, «положи мне салат», «налей мне вон того вина», «товарищи ученые и художники» и так далее…

Рыбы мы с генералом Московским наловили порядочно, но охранник, к моему разочарованию, тут же выпустил ее обратно в пруд… (II, 28)

Москва – Петербург

(1994)

Это было в поезде «Москва – Петербург»…

Я заперся в купе и заснул. Проснулся ночью и увидел в проеме двери человека в темной майке. Снова заснул и проснулся с ощущением чего-то очень противного. Оглядевшись, обнаружил, что исчезли деньги – сто пятьдесят тысяч рублей и около двухсот двадцати долларов. И не в деньгах дело – охватило омерзительное чувство, что кто-то рылся в моих вещах.

Я пошел к проводнику. Он был мертвецки пьян. По пути обнаружил в одном купе четверых кавказцев, среди которых был и мой ночной гость. Он постарался закрыться газетой.

Я понял, что не прощу себе, если это проглочу здесь, у себя дома… И хотя капли холодного пота стекали по позвонкам, я подошел к нему и спросил: что ты делал у меня ночью?

Он стал клясться мамой… А я сказал: мама тебя не узнает, если не вернешь все, что взял. Я был один, но, видимо, энергия сказанного была достаточно сильна…

Я вышел, ко мне подошел его «коллега» и спросил: сколько взяли? Я ответил: триста пятьдесят долларов. Увидел удивление в его глазах, которое он не мог высказать вслух – можно, наверное, было и большую сумму назвать.

Он принес мне деньги другими купюрами, старыми, и сказал: это не твои, но мне нельзя залетать – я только что из лагеря и так далее…

Самый тяжелый момент – когда поезд подходил, проснулись остальные, и неизвестно было, как они отреагируют. Но я стоял в открытом купе и деньги со стола не убирал… (I, 65)

Нью-Йорк

(1989)

Совсем недавно в Нью-Йорке со мной произошел очень трогательный эпизод.

В гостинице, где я жил, ко мне однажды подошел лифтер и спросил, действительно ли я тот самый Михалков, который снимал «Рабу любви», и взял у меня автограф.

Представляете, простой служащий в далекой Америке помнит картину 1973 года!

Я был растроган до глубины души. И молю Бога, чтобы он и впредь не лишал меня этого ощущения: благодарности и неожиданности. (I, 28)

Париж

(1998)

Представьте: Париж, день финала чемпионата мира по футболу…

Встречаются команды Франции и Бразилии. С утра на студии, где я работаю над «Цирюльником», почти никого. Только висят плакаты, приглашающие всех желающих на пикник – смотреть игру в шумной компании и на большом экране. Плакатики сделаны на ксероксе, и футболист на них – черно-белый.

А теперь вообразите: вместе с моим первым ассистентом Володей Красинским я потратил два часа на то, чтобы аккуратно и незаметно снять объявления по всей студии, потом каждое аккуратно раскрасить в цвета бразильской сборной и повесить обратно. В тот момент я чувствовал себя Штирлицем, никак не меньше.

Полный атас!

Взрослый человек, вроде бы не бездельник, занимается хрен знает чем только ради того, чтобы увидеть вытянувшиеся лица и отвисшие челюсти французов, которые соберутся поболеть за своих и наткнутся на пробра-зильские объявления. Самое интересное, что я финальной сцены розыгрыша даже не застал, поскольку уехал в Сен-Дени – смотреть игру на стадионе…

Вернувшись с футбола, я первым делом стал расспрашивать Володю: ну как наши афишки, сработали? Когда узнал, что эффект превзошел все ожидания, был счастлив… (I, 75)

СМЕРТНАЯ КАЗНЬ

(2011)

Я убежден, что, если мы хотим собрать, сконцентрировать наше общество, нам нужно вводить смертную казнь. Не для того, чтобы убивать, а для того чтобы создать преграду тем, кого еще можно остановить…

Толстой говорил: «Бытие тогда и есть бытие, когда ему грозит небытие». Только по этой формуле ты начинаешь ценить то, что имеешь. И страх перед потерей жизни может кого-то остановить от преступления. (I, 155)

(2011)

Интервьюер: Сейчас скажут: «Православный христианин Михалков призывает вернуть смертную казнь».

Вы меня извините, я же призываю вернуть не для того, чтобы убить, а для того, чтобы остановить того, кто может еще остановиться, зная, что его ждет. Разговор идет о превентивном, а не о том, что «давайте будем расстреливать каждого второго».

Не об этом разговор.

Чисто психологически. Давайте по примеру русской литературы. Вы идете на убийство одного, пяти, пятнадцати – не важно, так сказать. А что вас ждет? Максимум – пожизненное заключение. Но это жизнь, это пожизненное. Вы можете видеть солнце через окошко своей камеры, вы можете читать газету, вы можете мечтать, вы можете вспоминать своих родителей, родных, вы можете жить, вы живете… А дальше у вас всегда есть надежда: или ишак сдохнет, или падишах помрет. Бог его знает, а может, еще как-то…

А когда для русского человека есть такая перспектива, что оно все-таки как-нибудь, может авось пройдет, то у него нет никакого сдерживающего центра. А вот когда ему скажут: «Брат, сделаешь это – тебя тоже на свете не будет». Он подумает: «Стоп, секунду…» И притормозит…

Стоп-кран?

Да, стоп-кран. (VI, 10)

(2012)

Я разговаривал с лидером одной азиатской страны, спросил его о смертных казнях, и он сказал, это очень тяжелый груз, когда перед тобой на бумаге написаны фамилии людей и после твоей подписи их лишат жизни. Какая должна быть ответственность перед этими людьми, которых ты обрекаешь на смерть, и перед их родственниками. Значит, ты должен точно понимать, что у тебя нет другого выхода. Речь ведь не идет о том, чтобы это применять по любому поводу. Но! Педофилия, насилие над детьми, терроризм должны быть наказаны. Кровь за кровь, глаз за глаз. Я считаю, что есть ситуации, в которых нужно поступать так и нести ответственность.

Понимаю, что навлеку на себя огромное количество нареканий, но я с огромным уважением отношусь к поступку Лукашенко, он берет на себя такие решения. Когда Европейский союз начинает возмущаться, я бы пригласил их в Белоруссию и показал тех, кто пострадал от терактов, и их родственников, а это, думаю, будет человек шестьсот, и пусть они им скажут: справедливо или несправедливо это. Когда ты совершаешь поступок, то должен понимать, что за этим последует.

Смертная казнь – это не желание кого-то убить, а остановить того, кого возможно остановить. Есть высшие гуманные понятия, но почему-то ЕС не возмущается смертными казнями в США.

Интервьюер: Поспешность пугает в этой ситуации, то, что приговор в Белоруссии был приведен в исполнение так быстро, в США казни дожидаются десятками лет, а приговор к смертной казни проходит проверку временем.

Я не юрист. Поэтому мне трудно оценить поспешность. Я считаю, что это должно быть сделано с соблюдением правовых норм. Поэтому мы и говорим об ответственности. И если это сделано не по закону, то это – безответственно и неправильно. (I, 159)

СМЕХ

(1990)

Мне кажется, порой мы злоупотребляем великим качеством нашего народа – умением смеяться над собой.

Но в том, как смеется над собой народ, всегда есть надежда на спасение, на выход. На выход из критического положения, потому что смех без надежды гибелен. Такой смех умерщвляет, а не создает. А народ смеется, чтобы выжить.

Я, например, совершенно убежден, что Россия своим существованием, тем, что вынесла такие гигантские испытания и выжила, должна быть обязана веселому нраву своего народа, всегда умевшего шуткой, улыбкой растворить беду или, по крайней мере, не впасть в отчаянье, которое в христианстве, между прочим, считается тяжким грехом. (I, 32)

СМИ

(1995)

Что делают средства массовой информации на сегодняшний день с нами?

Вот посмотрите. Десять лет назад мы жадно слушали «Голос Америки», чтобы узнать правду о том, что у нас происходит. Мы узнавали о взрывах, потом это обсуждали, а по телевизору нам показывали закрома Родины: насыпано, запахано и так далее, и так далее…

Сегодня все зеркально наоборот.

Революция, контрреволюция, в объятиях задушим родного брата, то есть мы – бескрайни, такой уж у нас темперамент. Вот и сегодня СМИ не дают нам вздохнуть: взрывы, убийства, криминал, эпидемии, землетрясения, забастовки, терроризм – все это, вместе взятое, как бы отнимает у нас волю и охоту к жизни.

Тоска… (V, 3)

(1999)

Вы знаете фамилию директора Путиловского завода? Нет. Зато наверняка видели телерепортаж о том, как жительница Литвы была вынуждена убить сына, у которого от ожога сильно пострадало лицо.

Мальчик просил маму избавить его от страданий, и женщина сделала смертельный укол.

Частный случай использовали как повод, чтобы заставить страну в очередной раз содрогнуться.

Да, вокруг много горя, боли. Но разве нет ничего хорошего?

Неужели нельзя рассказывать и о людях, помогающих выживать другим?.. (III, 6)

(2001)

Вообще, отношения со СМИ – особая тема.

С одной стороны, людей злит, что и как о них напишут в газетах, с другой – пресса бесится, потеряв былую власть. Скажем, если бы лет двадцать назад о человеке напечатали в центральной газете огромную статью под названием «Барин», как это недавно случилось со мной, героя материала ждали бы большие неприятности. Человека надолго «зачехлили» бы, полностью перекрыли ему кислород. А теперь – пролетело, и не заметили. Зубами щелкнули, а они – молочные…

Не хочу, чтобы мои слова поняли как тоску по прошлому, но совершенная безнаказанность журналистов за ложь, клевету и дезинформацию, видимо, компенсируется утратой влияния… (I, 80)

(2003)

Мы недооцениваем того влияния, которое телевидение и средства массовой информации оказывают на людей.

В одной и той же передаче, на одном и том же канале сначала рассказывают, сколько денег потрачено на празднование 300-летия великого города Санкт-Петербурга, в следующем сюжете – что будут делать с теми, кто неправильно эти средства расходовал, а третьим номером идет фильм «Бандитский Петербург».

Что складывается в голове у человека, живущего в Оренбурге, скажем, или в Нижнем Новгороде? У него смещение происходит. А ведь это и есть политика, это – культурная политика. Если об этом не думать, то все будут считать, что все, что происходит в стране, происходит только в Москве и Санкт-Петербурге; но ведь это не так…

Нам необходим огромный, серьезный проект, нам нужен канал круглосуточный… Вот на Камчатке – девять утра, в Москве – ночь, и человек в Москве может включить его в три часа ночи (если ему не спится) и услышать, что в стране происходит, какие новости в Хабаровске или где-то еще.

Люди должны иметь надежду, что они будут услышаны. Это самое главное, что может дать атмосферу в стране… Страна должна действовать на центр тоже, и в этом огромная заслуга должна быть и нашей культуры, и средств массовой информации. (IX, 1а)

(2009)

Интервьюер: В последнее время Вы активно призываете руководство страны к преодолению смещения вкусовых нравственных критериев в СМИ. Как должно осуществляться это преодоление на практике?

Это смена векторов функционирования СМИ, в определенных случаях смена руководства этих СМИ.

Запрет некоторых телепередач? Каких? По каким принципам?

Наверное, запрет. Но я не намерен сейчас делать рекламу своим именем каким-то там конкретным передачам. На экранах не должно быть того, что извращено с точки зрения взаимоотношений между людьми, мужчиной и женщиной, полами, между человеком и властью, между человеком и историей или культурой его страны.

Вам ответят: не извращено, гомосексуалистов в природе пять процентов, что же вы их дискредитируете?

То, что они скажут, мне по большому счету безразлично. Вырастет здоровое поколение, которое будет готово взять все в свои руки. Когда мы говорим о политической воле, мы должны как раз определить критерии и принципы, о которых вы спрашиваете. Не художественные критерии, которые сам для себя определяет каждый художник – он всего лишь работает, как говорил Пушкин. Но есть же вещи очевидно недопустимые!..

Есть люди, готовые создать, к примеру, телеканал, который бы восполнил нравственный и духовный вакуум, существующий на современном телевидении. Лично я с удовольствием бы взял канал, который бы стал каналом Фонда Культуры. При этом на телевидении существует масса фольклорных и простых возможностей, чтобы привлечь внимание зрителя… К примеру, можно было бы принять государственную программу по «уборке страны». Включить в нее и телевидение. И это должно быть выгодно, интересно, азартно… Или вот пример своего рода психоделики: взлетает на Дальнем Востоке самолет и беспосадочно летит над страной до Калининграда, при этом идет постоянная съемка того, что находится внизу. Из этого можно сделать телепередачу, которая будет идти в прямом эфире через равные промежутки времени. Воспитать масштаб страны в людях, в детях! Не школа, улица, Москва или Ярославль, Тула, а понимание того, что вся Россия – это твое!..

Может человек, который мыслит такими ощущениями, смотреть передачи Петросяна? Может вечная «стенгазета» с одними и теми же героями на ТВ такого человека веселить?..

Сколько же нам еще ждать? И есть ли смысл ждать?

Как писал Гена Шпаликов: «Все будет очень постепенно, как постепенен белый день».

Сколько нужно было времени, чтобы президент начал рассматривать вопрос о введении капелланов в армии или о введении основ православной культуры в школе? Сколько потребовалось времени, чтобы Иван Ильин стал человеком, которого не только стали читать, но и стали понимать, что он написал, и цитировать.

Нужно время, и, я надеюсь, Божьей милостью мы не пропустим момент. Когда-то мы должны будем сказать: король-то голый, ребята, это пошло и бездарно! Рано или поздно возникнет перед властью вопрос: сейчас или никогда!

И я всеми силами стараюсь ускорить этот момент. Я всегда добиваюсь того, чего хочу. Я не сторонник сотрясания воздуха и говорения правильных слов, меня это не интересует! Я бью в одну точку. (XV, 44)

СМУТНОЕ ВРЕМЯ

(2005)

Интервьюер: Вы несколько лет назад выступили в прессе с большим текстом, и там был заголовок типа: «Так кончается смутное время». Помните?

Про смутное время – помню.

Так что, кончилось оно?

Смутное время? Нет, не кончилось еще.

Смутное время – это когда одно отняли, другого не дали… Сложно все.

Я думаю, это будет еще продолжаться какое-то время. И, как это ни странно, как это ни знакомо русскому обществу – вдруг ответ покажется таким простым…Он уже сейчас есть, только не верится, что он такой простой.

Это что же, монархия, о которой Вы так часто и увлеченно говорите?

Будет время – скажу. (II, 49)

СОБОР

Всемирный Русский Народный Собор

(2001)

Сегодня <13 декабря > начал работу Всемирный Русский Народный Собор, шестой по счету.

Я помню, какими были первые соборы. На них люди говорили о родине, о русской культуре, о православии – словно оглядываясь, боясь упреков в шовинизме.

И вот прошло время.

И сегодня об этом уже говорят как о естественной потребности людей. Григорий Явлинский, например, рассуждает о необходимости православия как основы нравственности, причем говорит очень убежденно.

Произошла удивительная вещь. Сделан еще один естественный шаг вперед. Без истерики, криков, заклинаний. И нет уже ни усмешки, ни шепота, ни подмигивания, ни оглядывания… Люди просто заинтересованно разговаривают о своем. Уверяю вас, это намного важнее, чем любые решения, которые чаще принимаются для того, чтобы никогда не выполняться… (I, 84)

(2011)

Я испытываю чувство определенной неловкости, потому что практически все, о чем мы сегодня говорим, мы говорим много лет. И вот только что глава партии «Справедливая Россия» сказал о том, что будет продолжаться борьба…

А где победы? Где то, ради чего мы собираемся?

Китай сумел противостоять миру только потому, что удержался на своей корневой системе. И сегодня Китай становится второй, а скоро будет и первой державой, которая будет так или иначе решать судьбу мира.

Когда же мы будем решать судьбу мира? Или по крайней мере свою судьбу?

Мне кажется, что приходит время определяться. Надо что-то реально делать. Ну уж, по крайней мере, петь народом свой гимн, ну уж, по крайней мере, – дать возможность русскому офицеру испытывать чувство гордости от того, что он идет по Красной площади в парадной форме своих подразделений, а не в похожей на полевую форму, на пушечное мясо, которое можно определить, только внимательно послушав диктора: кто это идет…

Я хочу, чтобы мы начали побеждать, а не просто продолжать нашу борьбу…

Нам нужны победы! (VIII, 4)

СОБЯНИН

(2013)

Я знаю, что Собянин – это сибирский человек, который подолгу бывал в тайге, бывал один. Это другой человек, не столичная штучка. Мое общение с ним говорит, что это другой ритм восприятия человека. Он не только слушает, но и слышит.

Я бы голосовал за Собянина <на предстоящих в сентябре выборах мэра Москвы> вне зависимости от того, кто будет баллотироваться на эту должность. (XV, 80)

СОВЕТ

Совет по культуре и искусству при Президенте Российской Федерации

(2011)

Справка: Режиссер Никита Михалков лишился места в Совете по культуре и искусству при Президенте Российской Федерации. Что он сам об этом думает?

Вы ждете комментариев от меня?

Пусть комментирует это тот, кому я не нужен в Совете по культуре и искусству, кто располагает властью и кого не устраивает моя гражданская и художественная позиция.

Воспитывать меня поздно. Позиция моя останется незыблемой. У меня есть имя, отчество и фамилия. И это навсегда – откуда бы меня ни выводили и куда бы ни вводили.

А власть, как мы знаем, – дело зыбкое… (I, 158)

(2011)

Вопрос: Совет по нравственности – это ваша идея? В чем суть?

Нет, это идея не моя, к сожалению. Хотя бьют меня одного за эту идею.

Что значит Совет по нравственности?

Это попытка достичь того, чтобы ответственность была не только у общества перед СМИ, но и у СМИ была ответственность перед обществом. И это не мы придумали. И разговор идет не о том, чтобы наложить лапу на СМИ. Разговор идет о том, что, если ты лжешь, если ты позволяешь себе оскорбить человека, ты должен за это отвечать. И отвечать не пятьюдесятью минимальными зарплатами, а ты должен отвечать серьезно. И это не я придумал.

По большому счету в определенном смысле это забота о журналистах, если хотите. Не хочется, чтобы им проламывали голову в подъезде. Зачем доводить ситуацию до того, когда это единственный способ отреагировать на вранье о себе. Ты не имеешь права, давая ложную информацию, подвергать человека опасности потерять работу, потерять семью, начать существовать в ауре ненависти к тебе и подозрении.

Я назову список стран, где существуют такие советы: Австрия, Бельгия, Кипр, Финляндия, Франция, в последней вообще законом от 1881 года вводится уголовная ответственность журналиста. Это есть практически во всех цивилизованных странах мира – ответственность журналиста перед обществом и человеком.

Когда я был на передаче Тины Канделаки, какая волна немедленного сопротивления возникла. А что случилось? Что плохого в этом? Вы можете принять это предложение, не принять, никто же никого не насилует. Но если вы так засуетились – «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав». Меня бы удовлетворило, если бы Дума приняла закон о СМИ, усилив ответственность СМИ.

Кстати говоря, в конце концов, Интернет – свободное пространство. Почему бы не организовать такое обсуждение в Интернете? Думаю, что очень многие откликнутся. Люди, которых оскорбляют или врут про них, – у них нет возможности ответить. Давайте в Интернете организуем такого рода обсуждение, чтобы мы услышали людей.

Я могу ошибаться, как и те восемьдесят человек, которые подписали обращение. Но опыт-то мировой показывает, что это не ошибка. (VII, 5)

Общественный совет при Министерстве обороны Российской Федерации

(2011)

Интервьюер: «Глава кинематографистов обратился к министру Анатолию Сердюкову с просьбой освободить его от обязанностей председателя Общественного совета при Минобороны. В министерстве, однако, утверждают, что речь идет всего лишь о естественной ротации Совета…» Итак, что же это было – «естественная ротация» или ваш сознательный добровольный уход с поста председателя?

Разумеется, второе.

Заявление Минобороны звучит странно, потому что последняя плановая ротация Совета – после моего четырехлетнего пребывания на посту председателя – прошла всего несколько месяцев назад. И я был вновь единогласно избран на эту должность.

Ходят слухи, что в Минобороны просто решили снять с вашей машины спецсигнал…

Мне трудно представить, что Министерство обороны настолько слабая организация, на решения которой способна повлиять истеричная кампания в блогосфере. Никаких формальных оснований для снятия «мигалки» не было и нет. За все эти годы мой водитель не имел ни одного нарекания от сотрудников ГИБДД. В любом случае «мигалка» положена не Михалкову, а председателю Общественного совета. Я сдам ее вместе с удостоверением.

Передо мной лежит ваше письмо. Оно датировано 16 мая. Почему заговорили о нем только вчера < 23 мая>?

Письмо носило сугубо внутренний характер. Оно было адресовано министру обороны и моим заместителям в Общественном совете. Мыслей превратить его в открытое обращение у меня не было. Каким образом фрагменты попали в СМИ? Наверное, тем же, каким обычно попадают конфиденциальные документы на страницы газет.

Вы останетесь рядовым членом Совета или покидаете его совсем?

Покидаю совсем.

Что послужило причиной?

Чуть больше года назад, во время подготовки парада к шестидесятипятилетию Победы я как председатель Совета обратился в Министерство обороны, обеспокоенный тем, что не предполагается участие в параде суворовцев и нахимовцев. Мне виделось огромной идеологической ошибкой то, что на Красной площади перед гостями, ветеранами, фактически перед лицом всего мира 9 Мая не пройдет будущее нашей армии. Хотя туда были приглашены даже войска НАТО. Мне объяснили, что ребята могут заболеть, переутомиться, отстать от школьной программы и тому подобное. Но все это, на мой взгляд, недобросовестные отговорки. До того они спокойно совмещали парад с учебой, и ничего страшного не случалось.

Это было год назад. Письмо в Минобороны отправлено недавно. Вы так долго думали?

Просто после этого я стал внимательно изучать нашу современную систему военного образования. И теперь могу констатировать, что из курсантов готовят не будущих офицеров, а универсальных менеджеров. Захочет – пойдет в армию, а захочет – в банк. То есть напрочь обрубается корневая офицерская преемственность. Человек, который пришел учиться, но при этом не уверен до конца, будет ли он дальше офицером или банковским служащим, задает логичные вопросы: «А зачем мне заниматься строевой подготовкой, для чего изучать кодекс офицерской чести, зачем форму носить»? Военно-патриотическое воспитание вообще вымывается из программы. Так не может быть. Выбор профессии, если речь идет об армии, – это выбор образа жизни. И образа мыслей.

Недостатки военного образования – единственная причина вашего ухода?

Недостатки образования выливаются в изъяны армии. Нехватка сержантского состава. Внедрение либерального начала: служба рядом с домом, два выходных, послеобеденный сон, наемные работники занимаются хозяйством… Это опять-таки костюм «Бриони», надетый на грязное белье. Внешне вроде бы европейская армия, но содержание-то совершенно иное. В нашу армию другие люди приходят. В бытность министром обороны Сергея Иванова, я уже был тогда председателем Общественного совета, помню, что он на нашем заседании с прискорбием констатировал, какое количество призывников безграмотны, то есть не умеют ни читать, ни писать…

Я не собирался диктовать Министерству обороны стратегию и тактику военного дела. Но в мои задачи входит иметь по любому вопросу свою точку зрения.

Почему Вы отправили ваше послание вскоре после Дня Победы?

Последней каплей, которая заставила меня принять решение о выходе из Совета, стал парад 9 Мая нынешнего года. Там был явлен образ армии, которая грядет и которую мы, видимо, скоро обретем. Это армия, одетая в унифицированную военную робу, когда у бойца полностью пропадает ощущение себя как части определенного рода войск. Такого не могли представить ни в царской армии, ни в советской. Всегда существовала гордость за свою форму, свои отличия. А тут шла по площади какая-то серая масса. Парад пушечного мяса. Кто есть кто, можно было выяснить только из комментариев диктора…

Означает ли ваш выход из Общественного совета, что у вас испортились личные отношения с руководством Минобороны?

Абсолютно нет. Я просто не вижу смысла в своем дальнейшем пребывании в этой организации. Потому что моя работа там сводилась к вещам, наверное, важным, но все-таки недостаточным. Не принципиальным. Где-то выступить, показать солдатам кино, донести до Министерства обороны чью-то жалобу, помочь ветерану – это хорошо. Однако на общее состояние дел в армии, дел все более плачевных, на мой взгляд, мы повлиять не можем.

Вы считаете Общественный совет институтом бесполезным?

Ну почему? Может быть, на мое место придет человек такого веса, что к нему начнут прислушиваться. Вдруг председателем Общественного совета при Министерстве обороны станет…

Владимир Путин.

Да. Вот тогда, я думаю, решения будут приниматься быстро и правильно. (I, 153)

СОВЕТНИК

(1991)

Интервьюер: Говорят, что именно в дни защиты Белого дома Вы стали советником президента по культуре?

Нет, неправда.

Во-первых, я стал советником не президента, а премьер-министра России Силаева; а во-вторых, я стал им полтора года назад. Я просто не счел необходимым об этом на каждом углу говорить.

У меня было мое дело, и я им занимался, и было другое дело, которое я обещал сделать Силаеву. А 23 августа я положил ему мой рапорт об отставке. Именно в те самые дни счастья, когда, наверное, был смысл себе дырку в лацкане крутить…

Как реагировали на ваше заявление об уходе?

Попросили бумагу забрать: «Сейчас не время. Мы должны работать вместе…»

Моя задача (как советника по культуре) не в том, чтобы шептать на ухо советы или наветы. А в том, чтобы люди, с которыми общаюсь, получали от меня информацию о том, как все это решалось в России, когда она была единой и неделимой.

К сожалению, в силу разных причин у них нет этого опыта, этого знания. Они не знают Ильина, не знают Бердяева, не знают Струве, не знают Леонтьева, не знают Мережковского, не знают Соловьева, не знают Розанова. Они не знают всего, что создано русской философской мыслью, как резюме исторического пути нашей державы…

Нужно искать ответы на сегодняшние вопросы не в том, каковы ошибки Брежнева или Сталина, а в чем были победы Ивана Калиты, Михаила Федоровича Романова или императора Александра I.(I, 41)

СОВРЕМЕННИКИ

(2009)

Интервьюер: На мой взгляд, в нашем интервью маловато фамилий наших современников. Давайте восполним пробел? Я задаю вопрос, Вы отвечаете на него фамилией ныне живущего нашего соотечественника.

Смотря что за вопросы…

С кем у Вас ассоциируется Санкт-Петербург?

С Анатолием Белкиным. Такой вот петербургский человек…

Кто больше всего позорит Россию?

Я не знаю, жив он сейчас или нет, старый человек уже… Ковалев, правозащитник.

Кого бы Вы хотели видеть в своих друзьях?

Юрия Шевчука.

Кем может гордиться Россия?

Патриархом Кириллом.

Кого бы Вы посадили в тюрьму?

Юмориста Петросяна!.. Ну условно же, конечно.

Кому бы поставили памятник?

Белле Ахмадулиной.

Самое поразительное открытие в вашей жизни?

Чудеса религиозного характера, которые я реально видел.

Чего бы Вы в жизни никогда не простили?

Понимаете, это очень сиюминутная вещь – сказать: «Никогда не прощу!» А если смотреть во времени и пространстве, вдруг выясняется, что нет такой вещи, которой нельзя бы было не простить…

Если уж Бог прощает, то нам-то чего не прощать?

Какой недостаток у Вас самый большой?

Несправедливость. К счастью, в большинстве случаев в результате все же осознаваемая. Кстати, жажду справедливости и борьбу за нее отношу к своим достоинствам.

О чем больше всего жалеете в жизни?

В бытовом смысле… Не пользовался теми возможностями, которые были, чтобы учить языки, заниматься музыкой и тому подобное. Есть вещи, которые, конечно, гложут… какие-то отношения с женщинами были несправедливы и так далее.

Если же говорить по большому счету: на все воля Божья, о чем можно жалеть? Жалеть можно лишь о потерянном времени, которое можно было бы использовать лучше, чем я его использовал, но и на это тоже воля Божья.

И это правда! (XV, 44)

СОВРЕМЕННОСТЬ

(2001)

Интервьюер: Современностью Вы не занимались со времен «Родни», если не считать «Без свидетелей», где история была заперта в малогабаритной квартире. Вам не хочется вернуться в дни сегодняшние?

Очень хочется. Но я не готов еще.

Думаю про картину о власти. О том, что такое власть. О том, как она меняет людей, а люди меняют ее.

В общем, русский «Крестный отец».

Но с этим фильмом спешить нельзя, публицистика мне неинтересна. Необходима временная дистанция, отстранение. Большое видится на расстоянии. (II, 35)

СОКУРОВ (2002)

Сокуров создал своей жизнью, образом жизни, образом мысли, своим мировоззрением и своим положением в обществе определенный миф.

Это культовый режиссер, культовое имя, вошедшее в число неприкасаемых. О нем говорят, прости меня Господи, как о покойнике: или хорошо, или ничего. Поэтому – я желаю ему долгих лет жизни, но, с другой стороны, в этом тоже есть некая аномалия…

А собственно, что?..

Я уважаю Сокурова, уважаю его творчество, я не являюсь каким-то сектантом в отношении к нему. И думаю, что его можно хлопнуть по плечу и сказать: «Ну слушай, все-таки в фокусе снимать надо, старик, ну невозможно, раздражает иногда, когда не в фокусе все; или, может, подрезать немножко, а так, что же это такое, кишки-то из меня тянуть…»

Но со своей стороны, он мне говорит: «Да пошел ты, знаешь, это мое кино». Я скажу: «Извини…»

Такого простого разговора я бы очень хотел, чтобы так сесть за бутылкой и поговорить…

Ан нет!..

Это все – за такой туманной вуалью и под балдахином и окутано такой тайной паутиной странностей и величия. (V, 9)

СОЛЖЕНИЦЫН АЛЕКСАНДР ИСАЕВИЧ

(1999)

Я позвонил Александру Исаевичу и, когда нас с ним соединили, сказал: «Александр Исаевич, не кажется ли Вам, что довольно странно, что мы живем рядом и ни разу не пожали друг другу руки!»

Дело не в том, что я требовал от него внимания к себе или был как бы разочарован тем, что мы не ходим друг к другу в гости. Мне показалось, что я что-то теряю без общения с ним. Я не могу подозревать (и естественно, никогда в жизни я так не скажу), что сам Александр Исаевич теряет что-то, не встречаясь со мной. Он другого масштаба фигура. Но я теряю. Захотелось просто с ним поговорить. Без всякого повода. И мне показалось, что Александр Исаевич проникся искренностью моего желания, бескорыстностью цели встречи.

Серьезно, спокойно, полезно поговорили о многом. В основном – о прошлом. О том, что же все-таки явилось причиной того, что есть в России сегодня. Сошлись на том, что вовсе не в 1991-м, не в 1993-м и не в 1937-м, и даже не в 1917 году лежат истоки действительных проблем. Все более долгосрочно. Результаты политического или экономического преодоления в нашей стране не могут появиться через десятилетия.

Еще мы говорили о сегодняшнем дне.

Мне показалось (и это самое главное), что Александр Исаевич не диссидент по существу своему. Это вовсе не означает, что я хочу принизить роль диссидентов. Это смелые люди, и они много сделали. Но мне внутренне претит диссидентство как таковое только по одному эмоциональному качеству, потому что оно строится на словах «нет», «не люблю», «не нравится», «будь проклято». Меня же интересует: «люблю», «хочу», «мечтаю», «делаю».

Мы пытались оценить вместе, что плохо у нас. Вспомнили замечательную репризу великой Фаины Раневской, которая однажды, выглянув из своей грим-уборной и увидев трех молодых актрис, идущих по коридору, спросила у них: «Против кого дружите, девушки?» Разрушительная дружба против кого-то привела нас к состоянию коммунальной кухни на многие десятилетия. Мы же говорили о том, за кого и за что можно было бы «дружить», выражаясь фигурально.

Беседа произвела на меня очень глубокое впечатление… Солженицын – глыба.

И большая радость встретиться с ним, пожать руку, поговорить, ничего более не желая, как это всегда было принято в русских домах. (I, 77)

СОМНЕНИЯ

(2002)

Интервьюер: У Вас есть сомнения, когда Вы что-то делаете, или Вы всегда точно знаете что?

Всегда.

Перед тем, как сказать «мотор», ты можешь сомневаться ровно столько, сколько тебе позволит продюсер, ты сам и так далее, но после слова «мотор» у тебя сомнений быть не должно. Потому что это передается всем тем, кто с тобой работает. Самое страшное, это передается артисту. А артист, как Восток, – дело тонкое. Он только и ждет, как бы тебе на загривок залезть и додолбать тебя в затылок как дятел.

Ты не имеешь права показывать свою несостоятельность тем, с кем ты работаешь. Потому что ты лидер, ты больше зарабатываешь, у тебя больше власти, у тебя больше возможностей… (V, 7)

СОН

(2005)

Интервьюер: Чтобы все успеть, Вы спите по три часа в сутки?

Четыре.

Меньше Наполеона спать нельзя же? Это уж слишком было б самонадеянно! Он про себя говорил: «Наполеон спит четыре часа, старики – пять, солдаты – шесть, женщины – семь, мужчины – восемь; девять – спят только больные». (II, 49)

СОПЕРНИЧЕСТВО

(1999)

Интервьюер: Есть ли что-то общее в вашем отношении к любовным соперникам и творческим?

Я вообще ни с кем не соперничаю.

Что такое любовное соперничество? Когда кто-то нравится больше, чем ты?

Когда ты вступаешь в соперничество и выигрываешь, ты возлагаешь на себя, может быть, большую ответственность, чем тебе хотелось бы. Поэтому в этом случае самозащита заключается в том, чтобы представить ситуации развиваться самостоятельно. Другой разговор, что ты будешь поступать так, как считаешь нужным, двигая процесс. Но прямая животная реакция на соперника – «не смей трогать, это мое», она вызывает мгновенно более сильную позицию того, кто претендует. Ты, начиная защищать это, пряча, запирая, не выпуская, моментально пробуждаешь в сопернике уверенность в том, что тот, кого ты прячешь, хочет его.

Что касается творческих соперников, я никогда их не чувствовал. У меня не было времени обращать на них внимание. Я никогда не снимал фильм, отталкиваясь от желания: «ну вот я ему покажу». Я всегда делал то, чего я не мог не делать. (II, 31)

СОПРОТИВЛЕНИЕ

(2000)

Я не жалуюсь на сопротивление. И никогда не жаловался.

Когда все стали кричать, что их притесняли, я не говорил, что «Родню» три года держали на полке. А выпустили только потому, что я отправил на «Мосфильм» телеграмму, что не вернусь из Америки, если мне выставят еще сто поправок!

И если говорить обо мне, то я с 1986 года кое-что построил. Создал Студию «ТРИТЭ», восстановил после пожара Фонд Культуры, снял «Ургу», «Анну: от 6 до 18», «Утомленных солнцем», «Сибирского цирюльника», двадцать серий о русской живописи для телевидения…

Потому что ничего не крушил, а шел в рамках своих представлений о жизни. (XV, 2)

СОСРЕДОТОЧЕНИЕ

Сосредоточение России (2006)

Канцлер Горчаков как-то произнес замечательные слова: «Россия сосредотачивается…»

Сегодня публичное возмущение – жаркие, непримиримые, полные ненависти схватки постепенно отходят на второй план перед проблемой, которая действительно является жизненно важной для нашего Отечества. Я говорю о необходимости нашего общего внимательного, объединяющего сосредоточения.

Нас пытаются рассорить. Нас записывают то в один лагерь, то в другой. Из нас делают монстров. О нас рассказывают небылицы, мерзости, пакости, преследуя одну задачу, очень простую: не дать сосредоточиться, не дать задуматься о нашей жизни и судьбе, заставляя сложить печально голову и терять силу жизни. Нам не хотят дать энергетически собраться, задать себе вопросы, кто мы такие, откуда и куда мы идем. И начать двигаться после этого.

Сегодня, я убежден, возникает то время, когда не шумящая крона должна иметь значение, а тишина и глубина корневой системы. И вот тот, кто переплетен с корнями внутренними, кто не шумит, а впитывает и стоит крепко, тот только и может ощутить наше единство и предназначение… (XII, 13)

Сосредоточение художника

(2005)

Может ли кино спасти?

Я не ставил бы перед собой такой задачи – спасти человека. Русское искусство строилось всегда на катарсисе, очищении. Мы потеряли уважение к жизни и смерти. Проще всего пугать. На экране убивают тысячи людей – и никого не жалко, даже не интересно, за что убили. Важно как.

Федор Михайлович Достоевский написал шестьсот страниц о том, как молодой человек кокнул никчемную старушку, и что с ним потом стало. Он не убивал тысячи, всего одну. Но что же произошло в нем самом и вокруг него, когда он лишил человека жизни?!

Какое сосредоточение! Единственное спасение – в сосредоточении художника. (I, 118)

СОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ

(2010)

Интервьюер: Говорят, у Вас свои сахарные заводики?

У меня нет заводов, но я очень хотел бы их иметь, честно скажу.

Я состоятельный в том смысле, что могу позволить себе то, что хочу, но я не хочу того, чего я не могу. Гармония – когда совпадает то, что ты хочешь, и то, что ты можешь. Мне не нужны золотые унитазы, лодки 400-метровые… (I, 142)

СОТРУДНИЧЕСТВО

Сотрудничество с зарубежными партнерами

(1987)

Мы должны для себя решить вопрос в принципе: нужно ли нам сотрудничество с зарубежными партнерами или нет?

Казалось бы, на этот вопрос есть только один ответ: да! Но зачастую, заявляя повсюду, что нужно сотрудничество, мы по старинке все делаем наоборот и тем лишаем западного зрителя собеседника, лишаем его возможности больше узнать о нашей стране, культуре, людях.

Многие наши потенциальные партнеры отворачиваются от нас, и их порой можно понять.

Трудно иметь дело с людьми (в данном случае речь идет о представителях «Совинфильма» и других организаций), которые или не отвечают на запросы, или если и отвечают, то с опозданием на несколько месяцев, к тому же невнятно, в туманных фразах, с неясными пожеланиями, которые укладываются в рамки нашей древней русской поговорки: «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что»…

Вот пример: на просмотр нашего фильма «Очи черные» в Рим была приглашена Елена Сафонова. После долгого молчания из Москвы поступил ответ, что она готова вылететь в Италию, но лишь в день, на который намечена премьера. Другой факт. Режиссер Флорестано Ванчини предложил мне сниматься в фильме «Ее история». Полтора месяца назад итальянский режиссер послал телекс в Москву. Ответа не было. В результате съемочная группа, которая не могла ждать, взяла другого артиста, а наша страна не получила той самой валюты, не воспользовалась возможностью «продать» своего актера. Знаменитый режиссер Маргарет фон Тротта, частый гость Москвы, пригласила Ирину Купченко сниматься в своем фильме. И снова никакого ответа!

Я уже не говорю о правилах хорошего тона (хотя об этом стоило бы вести разговор), но сколько же полезных проектов кануло в Лету из-за необъяснимого молчания нашей страны. И не случайно это молчание часто расценивается за рубежом не просто как невежливость, а как, простите, боязнь контактов.

Я глубоко убежден: чем больше наших актеров, музыкантов, художников будут показывать свое искусство за рубежом, тем больше выиграет советское искусство в целом. Имена советских артистов должны светить рядом с именами крупных зарубежных художников. В этом залог взаимопонимания, не порабощения одной культуры другой, а именно взаимообогащения культурных связей. Кино, театр – могучая трибуна.

Думается, что будущее – в развитии связей различных культур. Для меня художник – это тот, кто корнями в своей земле, а ветвями обнимает весь мир. (I, 26)

СОЦИАЛИЗМ

(1990)

В жизни человеческого общества существуют периоды расцвета и упадка. Наверное, мы находимся на том «пике вниз», когда нужно дойти до дна, чтобы, оттолкнувшись ногами от этого дна, пойти наверх.

У нас не хватает мужества признать, что в государственном устройстве была совершена катастрофическая ошибка. Мы постоянно убеждаем себя, что будем строить социализм, но с другим лицом. Правда, никто не знает, что это за лицо. По крайней мере, то, что мы видели на протяжении нескольких десятилетий, – это не лицо, это мурло какое-то. Это бесправие, это бескультурье, это нищета, воспитание в людях полного обезличивания.

Это же ненормально, нездорово, болезненно… (I, 31)

(1990)

Тот социализм, который мы построили, совершенно глух и слеп к человеку. Он – зомби, и нас он делает зомби. Ибо и реки, и листья, и небо отравляем мы сами, продолжая сотрясать воздух словами об экологической катастрофе, не желая отказаться ни от чего, что прогресс подсунул нам во искушение.

«Нет пророка в своем Отечестве» – это я могу понять. Но когда нет Отечества, когда его нужно оставить, потому что земля, вода и сам воздух смертоносны, когда нужно бросить все вместе с могилами родных, даже кресты над которыми отравлены радиацией, – это катастрофа.

Все это порождает безысходность, убивает волю жить для будущего, а не ради сегодняшнего дня, порождает ужасную психологию возведенной в принцип нищеты: лучше жить всем одинаково плохо, чем по-разному хорошо. Очень трудно эту психологию ломать, хотя, справедливости ради, нужно сказать, что уже одно то хорошо, что об этом стали думать и говорить, а то, о чем говорим, можно увидеть напечатанным. Главное, чтобы не утонуло все в словах. (I, 33)

СОЮЗ КИНЕМАТОГРАФИСТОВ РОССИИ

(1993)

А что его <Союза кинематографистов> лидеров так радует, вдохновляет в нынешней ситуации? Что хорошего произошло, например, в нашем кино с периода р-р-революционного Пятого съезда кинематографистов? Какие плодотворные тенденции отечественного экрана получили развитие, какие выдающиеся фильмы были сняты?

Что сделали лидеры «самого демократического союза» Элем Климов и Андрей Смирнов? Что снял за последние годы некогда попираемый и притесняемый Алексей Герман, который в суровых условиях «застоя» пару выдающихся картин поставил? Чем блеснул Сергей Соловьев? Трилогией в стиле «маразма», как он сам аттестовал свои последние фильмы? Но будет ли он на смертном одре (дай Бог ему долгой жизни) вспоминать эти ленты как счастье, как чудо творчества, как наслаждение? Нет, думаю, вспомнит он «Егора Булычева», «Сто дней после детства», «Спасателя»… (I, 53)

(1998)

Сегодня Союз кинематографистов находится точно в той точке, в какой пребывал Фонд Культуры два года назад…

Там тоже шуршали по кабинетам, писали подметные письма, собирали подписи, говорили, что руководство нацелено на разрушение. Важно верить тем, с кем работаешь, и иметь определенную выдержку. Я всех готов выслушать, но это не означает, что я должен поступать так, как они хотят…

Если удастся удержаться на таких же позициях в Союзе (как в Фонде Культуры), тогда у меня есть надежда, что по прошествии двух лет мы сможем честно посмотреть друг другу в глаза и сказать, что были правы…

Сильный Союз кинематографистов России необходим всем. Слабый российский союз погубит все другие союзы. К сожалению, сегодня именно так обстоят дела. Слабая Россия в целом, униженная, растерзанная, принесет несчастье и всем остальным. (I, 74)

(1999)

Ведущий: В Союзе кинематографистов России всегда было очень сложное положение. С вашим приходом это сложное положение оставалось долгое время, но сейчас говорят о том, что уже есть какие-то сдвиги к примирению российского союза с Московским и Петербургским союзами. Это правда?

Я думаю, что Вы слишком круто ставите вопрос о примирении, как будто была какая-то серьезная война. Идут разговоры о статусе Московского союза, о статусе Петербургского союза и о том, будет ли единым наш Союз кинематографистов России, или это будет несколько разных союзов (в этом случае может быть и Союз кинематографистов Урала и так далее).

На сегодняшний день, я думаю, просто охлаждается пыл. Первым секретарем Союза кинематографистов России стал известный режиссер и известный деятель Игорь Федорович Масленников, автор знаменитых картин «Зимняя вишня» и сериала «Шерлок Холмс». Он давно работал в Союзе, и я думаю, что с приходом Игоря Федоровича какие-то вопросы, которые были давно подняты, может быть, найдут свое разрешение в совместных усилиях всех наших руководителей.

Все остальные союзы, которые находятся за пределами Москвы и Петербурга, за единый, централизованный Союз, который должен быть сильным, а москвичи и петербуржцы требуют каких-то особых привилегий. Или это просто вопрос владения недвижимостью?

Владение недвижимостью – это бессмысленный разговор, потому что вся недвижимость принадлежит Союзу кинематографистов России, и больше никому.

У нас будет идти обмен членских билетов. Я думаю, что кинематографисты сами решат для себя, хотят ли они быть членами единого Союза кинематографистов России, которому принадлежит все, что принадлежит ему, или они хотят быть членами Союза кинематографистов Москвы, Петербурга или еще какого-то. Я думаю, что все достаточно взрослые люди, они определятся сами…

Все меняется, меняется ситуация в стране. Вообще, Союз кинематографистов России – как бы определенная модель страны. Как пытаются разбежаться какие-то части нашей страны, пытаются по своим квартирам запереться и, как им кажется, существовать независимо…

Но независимость от чего? Независимость правой руки от туловища или левой руки от правой довольно чревата. Поэтому мне думается, что рано или поздно все равно мы поймем, что мы сильнее, мощнее и талантливее тогда, когда мы единый союз, единая страна. И в этом отношении, я думаю, достаточно много людей трезвых, которые поддерживают наше руководство Союза и о стране думают в этом же плане. (VI, 3)

(2001)

Интервьюер: Вы имеете претензии к кому-то из своих предшественников на месте главы Союза?

Имею.

К Элему Климову, Андрею Смирнову, Сергею Соловьеву.

Климов и Смирнов были излишними романтиками?

Не знаю.

Я могу отвечать с того момента, когда сам пришел в Союз. Мы упорядочили бумаги – их раскрадено кошмарное количество, финансовые документы хранились в коридорах в открытых шкафах – что хочешь бери и переписывай. Это раздолбайство, граничащее с преступлением. Свой угол обустроить, телогрейку надеть, чайничек поставить, двести пятьдесят граммов накатить, а на остальное наплевать…

Зачем я пришел в Союз? Давайте разберемся…

Я пришел в Союз, вот клянусь вам, от стыда: помочь умирающему организму. Я могу с чистой совестью выйти на любой хурал. Я ничего не взял чужого. Другому этот пост дал бы связи, но у меня они уже были. И я не стал экономить их для того, чтобы потом, скажем, выпросить деньги на собственные фильмы. Я чечеткой выбивал пыль из ковров в начальственных кабинетах. Визировал бумаги, доказывал…

Короче, все эти три года наша работа напоминает труд золотарей и сантехников – вывозим говно и латаем трубы. (I, 82)

(2001)

Интервьюер: Скептики после V Съезда в один голос заметили, что Союз кинематографистов устал и постарел.

Сегодня Союз кинематографистов постарел. Это правда. На пленумах и съездах говорят не о творчестве, а про недвижимость.

Хорошо это или плохо?

Это вынужденная ситуация. Мы не можем говорить о творчестве, о молодежи и стариках, если не сумеем обеспечить ни тем, ни другим нормальную жизнь. Ищем механизмы, которые могут их защитить.

После приема по личным вопросам я выхожу абсолютно опустошенный, потому что приходится сталкиваться с такими ничтожными проблемами! Но, увы, это проблемы жизни и смерти, когда дело касается восьми долларов на лекарства великой актрисе. Как с актрисой можно говорить о концепции художественного образа, если у нее очень болят ноги, а этих восьми долларов на лечение нет!..

Моя задача заключается только в одном: создать единый механизм, обеспечивающий защищенность моих коллег вне зависимости от того, какой сумасшедший или самодур придет на мое место, место председателя Союза кинематографистов России. Этот механизм должен быть вне зависимости от личности. А сегодня, к сожалению, очень многое держится на том, что я хожу и прошу… (I, 83)

(2002)

Как у председателя Правления Союза кинематографистов России у меня на сегодняшний день есть простая и ясная задача, поставленная съездом кинематографистов.

И я как могу ее выполняю – спокойно и последовательно. Как в рассказе Пантелеева «Честное слово».

Помните?

Снимите меня с поста, освободите, и я займусь более интересным для себя делом. Согласитесь, есть более интересные дела, чем биться за украденную собственность Союза кинематографистов России, как, например, Киноцентр в Москве, или читать бог знает какую чушь про себя и своих товарищей только потому, что Правление Союза решило реорганизовать структуру Дома кино.

И поверьте, делаю я это с абсолютно чистой совестью, вспоминая слова замечательного Василия Шукшина: «Счастье – когда смелый и прав». (I, 92)

(2003)

Интервьюер: Свое председательство в Союзе Вы не раз называли тяжелым бременем…

Да. Потому что это неблагодарный труд. Ничего за это время, кроме зависти и злости, желчи и откровенной лжи, я не видел.

По сути дела, это называется травлей.

Но за это время я научился слушать, научился слышать. Потом я научился делать вид, что слушаю, когда имею дело с бредом каким-нибудь. Я научился терпению. Это важная вещь, это то, что называется в православии смирением, послушанием.

За это я, безусловно, благодарен Союзу. (I, 101)

(2004)

Интервьюер: По-прежнему ходят слухи, будто Союз кинематографистов будет распущен и реформирован в профсоюз.

Кто собирается распускать Союз? Кому могло прийти в голову, что собственность Союза передадут мифическому профсоюзу? Вы загляните в закон – это даже по закону сделать нельзя!

Вопрос о создании профсоюза поставили на последнем съезде сами кинематографисты, чтобы защитить тех работников отрасли, которые не входят в Союз. Это серьезная длительная работа.

Но пятеро кинематографистов уже создали профсоюз, что вызвало скандал на пленуме Московского союза кинематографистов.

Пять человек во главе с горячим Василием Ливановым решили организовать профсоюз.

И что? И слава богу!

По Конституции Российской Федерации несколько человек могут объединиться и организовать профсоюз. И никто не смеет им этого запретить. Но это вовсе не значит, что этим пятерым отойдет теперь вся собственность Союза кинематографистов.

Неспособность сделать что-либо самим, вечная тяга к сплетням и симуляция деятельности старым привычным методом – публичным возмущением – вот причина всего этого бреда, в котором мне приходится работать. Причем, по сути, провоцируют все это максимум двадцать человек в четырехтысячном Союзе. (I, 103)

(2004)

Интервьюер: Как Вы считаете, Союз кинематографистов вообще нужен, или все-таки Вы выдвигаете идею разделить его на профсоюз и академию?

Я не знаю.

То, что сегодня являет собою Союз, в большей степени это собес, конечно. Это помощь, это похороны, это лекарства, это лечение. Всякое утешение скорби наших товарищей.

Но я думаю, что до тех пор, пока Союз не поднялся на ноги и не вернул себе то, что должно на него работать, скажем, Болшево или Матвеевское, Дом кино, нам будет трудно…

Получается, что для нормального функционирования Союза нужно разобраться с недвижимостью?

Должен быть создан механизм, который будет работать вне зависимости от того, кто придет руководить Союзом.

Моя мечта – довести до конца то, что мы начали. Как только механизм заработает, мы можем уйти. Если бы не Московский союз, мы закончили бы работу три года назад. А то мы чувствовали себя гребцами, которые гребут по течению, а днище их лодки, как у «Авроры», забетонировано.

А мы гребем! (I, 109)

(2005)

Интервьюер: После последнего <VI> Съезда кинематографистов с какими мыслями Вы приступаете к новому сроку председательства в этом творческом союзе?

Во-первых, все предыдущие годы я выполнял поручения, возложенные на меня предыдущим Съездом.

Была создана Национальная академия кинематографических наук и искусств России, и в 2004 году она получила международное признание – была принята ассоциативным членом в Европейскую киноакадемию.

Кроме того, мне поручили вести нелегкую борьбу за возвращение Союзу кинематографистов московского Киноцентра. И до сегодняшнего дня никто не верил в то, что мы этого добьемся…

Что бы там ни говорили, ведь именно ложь суетлива и криклива. Есть потрясающе умная мысль: «Публичное выступление придает разумности любому дураку». И на прошедшем съезде кинематографистов люди приличные и совестливые молчали. А «заинтересованные» – их ведь всего человек тридцать – мутили воду. И им сейчас абсолютно не важно, кто придет; им важно, чтобы нас, моей команды, не было. (II, 46)

(2005)

Интервьюер: Невозможно представить себе, скажем, Спилберга, который бросил бы снимать по фильму в год и начал бы заниматься «посторонними делами».

Мы тем и отличаемся от «них», что слова «сопереживание» и «сострадание» для нас не пустой звук. Иногда слушаешь пришедших за помощью коллег, и волосы становятся дыбом от того, как они живут! Я не собес, но стараюсь помочь. И мне смешно, когда кто-то собирается подать на меня в суд за то, что я нелегитимно избран в председатели Союза.

Прогнать меня не удастся, я уйду сам. Потому что я абсолютно чист перед Союзом. Я даже не испытываю желания отвечать своим критикам, потому что все это не значит ни-че-го!.. Эти люди что, меня знают? Я их обманул? Украл у них? Нет! Мы с ними водку пили, детей крестили, баб трахали? Ах, вам не нравится, как я что-то говорю?

Ну и бог с вами!

Вас не удивляет, что ваше «сопереживание и сострадание» вызвало в обществе лишь негативную реакцию?

Нет пророка в своем Отечестве! Знаете, если бы мной правило честолюбие, жажда личного счастья, тогда было бы поделом! Но и тогда бы это меня задевало, потому что раскрыли мои замыслы. А так…

Я сделал для себя важный вывод, который мне очень помогает в жизни: не страшно быть ненавидимым ни за что, страшно, когда есть, за что ненавидеть. (I, 116)

(2005)

Интервьюер: Чем Вы объясните решение уйти с поста председателя Союза кинематографистов?

Не хочу обманывать: придя в Союз, я не снимал кино, считая нереальным совмещать это с работой в Союзе. Теперь собираюсь снимать. Напрасно искать тут скрытые интриги.

Мое дело было предложить то, что мне кажется перспективным для Союза. Если пленум и съезд решат не делать этого, я уйду. Быть свадебным генералом мне неинтересно. Мне не интересно ничего не делать. (I, 120)

(2006)

Интервьюер: Заботы по-прежнему отвлекают от мук творчества? Хорошо, хоть от Союза кинематографистов открестились.

Это называется иначе: творческий отпуск на время работы над фильмами.

Сейчас в руководстве Союза появились новые люди. Вот Пореченков пришел.

Попытался я на днях потолковать с ним о трудовых свершениях на посту первого секретаря СК, но Михаил отказался: дескать, еще не приступал к исполнению обязанностей – съемки, гастроли…

Успеет поработать.

За Пореченковым наверняка потянутся и другие молодые члены Союза. СК нужна свежая кровь, трансформации не избежать. Тогда, надеюсь, и безумные подозрения, будто Михалков затевает нечто ужасное, наконец-то останутся в прошлом.

А в чем Вас теперь обвиняют?

Старая песня. Мол, сломаю Дом кино, построю казино и посажу в него сына управляющим. Бредовых идей море.

На самом деле никаких волюнтаристских шагов никогда не совершал и не планирую. Я лишь честно предупредил коллег на последнем пленуме: если не станем двигаться навстречу будущему, оно нас просто придавит… (II, 54)

(2008)

Интервьюер: Всякий раз, когда в России умирает известный в прошлом, но забытый и брошенный в старости актер, первый вопрос: где был Союз кинематографистов? И конкретно: где был Михалков?

Михалков был там, где мог быть.

Мы встречались с Михаилом Кононовым, я спросил: «Какие у тебя проблемы? Скажи, что тебе надо?» Он сказал, я это сделал.

Что касается ситуации в целом, то я – как председатель Союза кинематографистов – говорил, что деньги, вырученные от продажи Киноцентра, надо оставить как пенсионный фонд и фонд экстренной помощи. А не тратить их на перманентный ремонт умирающего Дома кино. Я четыре раза предлагал его сломать, найти инвестора, построить новый. Не хотят. Меряют по себе: на строительстве можно столько украсть – как мы бы это сделали, поэтому не дадим Михалкову ничего сделать, чтобы он не украл…

В итоге мы с Виктором Вексельбергом создали фонд «Урга – территория любви». Фонд сможет тратить двадцать пять миллионов рублей в год – в основном на медицинское обслуживание вдов, пожилых деятелей кино, ну и молодых, если, не дай бог, с ними случится что-то серьезное. (I, 129)

(2009)

Интервьюер: Какова, на ваш взгляд, судьба Союза кинематографистов?

Я собирался и собираюсь уходить. Но мне небезразлично, кто придет в Союз. Я одиннадцать лет держал Союз на своих плечах и не дал ему развалиться. Я думаю, что на сегодняшний день самым главным является выбор нового руководства.

Во-вторых, повторяю, мне небезразлично, кто туда придет. Я прошу кинематографистов России: кто может, кто хочет, приезжайте в Москву, выслушайте нас и наших оппонентов и примите решение. Но оно должно быть законным и взвешенным. В основе этого решения должно быть только две мысли: будущее нашего кинематографа и целостность нашего Союза.

Не кажется ли Вам, что у конфликта в Союзе кинематографистов есть финансовая подоплека?

Может быть.

Я могу сказать абсолютно точно, что экспертная комиссия должна состоять из членов Союза, и именно они должны решать, кому давать зеленый свет и кому помогать. Если кто-то думает, что государство вывалит три машины денег Союзу и можно будет их без оглядки тратить, он ошибается. Такого не будет.

Чем сегодня может помочь такая организация, как творческий союз?

Я думаю, что самое главное, для чего нужен Союз – это оказание помощи в выживании людям, которые в этом нуждаются. Творческий союз может дать ощущение некоего единства, хотя бы ощущение, которое подкреплено еще и материальными возможностями.

Второе – это разминка и перетирание всей кинематографической пластики, сущности кинематографа. Это возможность, обсуждая те или иные проблемы, находить вектор кинематографа. И очень важно, чтобы этот вектор не переместился в разрушительно-уничижительную сторону… (XV, 42)

(2009)

Интервьюер: Вы не скрывали своего желания видеть на посту председателя Союза кинематографистов Михаила Пореченкова. Оппозицию эта кандидатура не устроила. Были ли попытки с той стороны заранее вступить в переговоры и предложить компромиссную фигуру?

Не было.

Я предлагал Пореченкова, потому что считал и считаю, что это талантливый, молодой, активный, медийный человек. Он вас не устраивает? Не выбирайте его! Но вопрос был не в Пореченкове.

Идея заключалась в наскоке. Блицкриг. Всем известно, как созывали народ на голосование – по телефону. Не позвонили ни мне, ни Соловьеву, ни Наумову. Вообще тех, кто не принадлежит к определенной когорте, туда не звали. Только своих. Отсюда и возникло ощущение единства: вот мы сошлись, мы победили, нас большинство. А это десятая часть Союза. Да что там – меньше десятой части. И даже среди них в итоге нашлись здравомыслящие люди, которые были против проведения такого Съезда на таких основаниях.

Собрались те, кто нужен, затопали тех, кто не нужен, признали работу неудовлетворительной, не выслушав отчетного доклада, и проголосовали за Марлена Хуциева. Который единственный согласился баллотироваться. Притом что сказал публично: «Если Никиты не будет – придется мне, а если бы баллотировался Никита, я бы голосовал за него».

Один из главных упреков в ваш адрес: Союз кинематографистов, имея столь харизматичного лидера, потерял влияние на госструктуры. Спрашивают, например, почему лично Вы не боролись против введения тендеров…

С первого дня моего пребывания на посту председателя Союз тратит огромные силы на сдерживание внутренней деструктивности. В стране осталось всего два творческих союза – Союз театральных деятелей и наш, которые могут собрать съезд в пять тысяч человек. Это не разрозненные, не раздробленные организации. Мы не разбежались, как на коммунальной кухне, каждый к своей плитке, мы пока кашеварим вместе, и это одно уже стоит многого другого, что, наверное, следовало сделать.

Что касается тендеров, как же это СК не боролся? И боролись, и писали, и говорили, и ходили. Я сам выступал в Думе.

Другое дело – плетью обуха не перешибешь. А вы как хотели: Никита пришел и все назначил? Что за бред?! Надо забыть об иждивенчестве советском: «Пусть он нам сделает!» А вы-то сами сделали хоть что-нибудь? Может, вы организовывались, а я не возглавил движение, послал вас куда подальше? Кстати, то, что сейчас тендеры отменяют, – это во многом как раз и есть результат нашей борьбы.

Михалков не сделал это, Михалков не сделал то…

А что мне могут предъявить с той стороны? Что они сделали? Сопротивлялись тому, чтобы построить новый Дом кино. Ну и что? Этот вот-вот развалится. Сопротивлялись созданию пенсионного фонда. Ну и не надо. Я буду сам этих людей содержать столько, сколько смогу. Это Божье дело. Я благодарен Богу за то, что Он дал мне такую возможность – продлить людям жизнь.

А Московский кинофестиваль, который лежал на боку и проводился раз в два года, – что стоило его поднять, сохранить в классе «А»?!

Получается, многие сложности и неудачи в хозяйственной деятельности Союза связаны с тем, что ваши инициативы блокировались во время пленумов и съездов Союза кинематографистов?

Да. Это так. Любое предложение воспринималось с недоверием…

А почему Вы не ушли, когда поняли, что растет сопротивление проектам, которые Вам кажутся разумными, и Вы не можете эти проекты осуществить?

Я не могу бросить Союз на растерзание мародерам. Я хочу уйти, но уйти по-мужски. Это означает, что я выскажусь до конца. Предоставлю съезду всю информацию и возможность принять свободное, законное решение. А сбежать, как истеричная девочка, извините, не могу.

(2009)

Я не отрицаю совершенных ошибок.

По большому счету, привлечение к исполнительному руководству Союза профессионального менеджмента я считаю идеей правильной. Я вообще считаю идеей правильной, когда в Союзе делами, связанными с юридическими, финансовыми, имущественными вопросами, занимаются профессионалы – так должно быть. И будущему руководству Союза настоятельно советую обязательно найти профессионалов, которые будут этим заниматься…

По большому счету, в руководство Союза вводились крепкие менеджеры и сильные организаторы, коими являлись те люди, которых я привел: Дмитрий Пиорунский, Алексей Лосев, Игорь Пшичков и другие. Но ошибка заключалась в том, что я-то приглашал их, предполагая, что они, как и я, понимают, с каким сообществом им придется иметь дело. А сообщество, как вы понимаете, неординарное. Хотим ли мы этого или не хотим, Союз кинематографистов, как, наверное, любой творческий союз в России, состоит из людей, как сказано в одном справочнике русской интеллигенции, имеющих по любому поводу собственное мнение. Но ужас в том, что, имея свое мнение, мы почему-то считаем, что оно последнее и все должны с ним соглашаться. Нехорошо, когда, ничего не понимая в юриспруденции, мы предлагаем решения, которые противоречат закону, или когда, не ощущая политической ситуации, пытаемся давать советы тем, от кого она зависит. Но это всегда обязательно, потому что, если бы это было не так, то наш Союз не был бы творческим. Для людей, которых я привел, это было непонятно, неощутимо, а самое главное – раздражающе бессмысленно. Пришли такие люди в Союз и решили рулить, как они привыкли на производствах, на заводах; именно поэтому их деятельность в нашем Союзе оказалась деструктивной. Но, поверьте мне, держал я их не потому, что был от них зависим, не потому, что у нас были другие общие интересы за пределами Союза. А потому, что так уж с детства я воспитан: если ты встал на дорогу с человеком, то идешь с ним до конца, до тех пор, пока можно с ним идти. И люди, которые со мной работают, люди, с которыми я дружу, всегда вам это подтвердят. В какой-то момент, когда лимит терпения и доверия был исчерпан, с людьми, о которых я говорил, мы расстались.

Теперь о достижениях Союза. Вы знаете, дорогие коллеги, можно долго и подробно рассказывать, сколько проведено фестивалей, круглых столов и так далее. Но я не хочу шифровать пустоту и арифметическим путем набирать себе очки…

На мой взгляд, есть вещи глобального порядка, без которых все остальное либо не имеет значения, либо невозможно. Одна из наших главных побед, друзья, заключается в том, что мы сохранили, мы удержали наш Союз целостной организацией, и это в то время, когда рассыпалось все. Мы удержали Союз от развала. И когда нас упрекают в том, что деятельности Союза не видно, что о нем ничего не слышно, меня это удивляет, поверьте. Мне кажется, что лучше, когда люди работают и о них ничего не слышно, чем нежели они ничего не делают, потому что делят имущество и об этом знают все (как это произошло в Союзе писателей, в Союзе художников и так далее). Второе обстоятельство, которое я считаю чрезвычайно важным – у Союза нет долгов. Когда мы пришли в Союз, у него были такие долги! И ни копейки в кассе. Сегодня у Союза нет долгов, мы живем самодостаточно, сами себя обеспечиваем и ничего ни у кого не просим. И поверьте, что все это мы имеем не благодаря, а вопреки, потому что все одиннадцать лет вместо того, чтобы вместе бороться с внешними проблемами, которые мешают кинематографу, мы занимались отбиванием бесконечных атак деструктивных сил внутри нашего Союза, которые каждую нашу победу умалчивали или осмеивали. (I, 138)

(2010)

Ремарка: Несколько десятков режиссеров, сценаристов и кинокритиков опубликовали на сайте Гильдии киноведов и критиков обращенное против Никиты Михалкова воззвание и пообещали создать альтернативное кинообъединение.

Эти люди желают казаться современными и демократичными, но имеют абсолютно советскую психологию: вот мы уйдем, и тогда вы узнаете!..

Вот в 1960-м или в 1970 году это было бы событием невероятным. А у нас творческий союз – добровольный. Люди не хотят быть в этом Союзе – они из него уходят. Это их проблема, я же не доктор, чтобы оценивать их состояние.

Им очень хочется, чтобы это было невероятное событие, а я не вижу никакой катастрофы. Мое ощущение, что это никак не нарушит монолитности Союза. Это ведь только видимость: ай-я-яй – раскол. Тридцать пять человек – вот беда! Вот будет у них союз – семьдесят два человека… (XV, 46)

(2010)

Интервьюер: Есть ли перспективы у инициативы создать альтернативный союз кинематографистов?

К сожалению, это акция людей, которые ни к чему не относятся серьезно, хотя и кричат громко…

И вот эти люди стали плечом к плечу. Я не вижу там ничего серьезного… (II, 62)

(2010)

Интервьюер: Скажите как на духу: Вам будет неприятно, если Союз покинут Рязанов, Сокуров, старший Герман, Норштейн?

Нет. Я не вижу оснований для их ухода. Неприятно бывает, когда ты провинился и тебе отказали от дома.

А чем я виноват перед вышеперечисленными людьми?

Никакой вертикали власти в Союзе нет. Оппозицию никто не разгонял, мы вообще после съезда в Гостином дворе к этому вопросу не возвращались. Хотя могли бы: я на съезде публично заявил, что не буду работать с людьми, которые участвовали в попытке рейдерского захвата Союза кинематографистов.

Что у них там дальше? Свою «идеологию» я насаждаю? Какую идеологию, вы о чем?

То есть позиция такова: я считаю, что чист перед ними, а дальше – как хотят. Могут уйти, могут остаться.

Нет уж, теперь пусть уходят. Слово сказано.

По-моему, эти люди вообще неверно трактуют Союз кинематографистов. Сегодня – это собес. Хоть немного помочь старикам, больным, устроить в клинику, обеспечить лекарствами, похоронить достойно – увы, но об этом тоже приходится думать… Пока наша задача – держать руку на пульсе людей пожилых, немощных, неимущих, которые являются членами Союза и рассчитывают на нашу помощь. Поэтому работает благотворительный фонд «Урга», поэтому я выбил двенадцать миллионов рублей на Дом ветеранов кино в Матвеевском, и в ближайшие два года можно быть за него спокойным. Победы не великие, но они есть.

А вот эти люди – которые кричат, воззвания подписывают, что они сделали для своих коллег?..

Меня поражает Андрей Смирнов. Когда-то мы вместе бились за Киноцентр, проигрывали процессы, эта борьба была опасной – там семь человек убили… Смирнов отправил Ибрагимбекову письмо с обличением всей их компании, которая увела Киноцентр из-под носа у коллег, и получил ответную телеграмму: «С удовольствием вычеркиваю твою фамилию из своей записной книжки»… Андрей Смирнов, когда ему было хреново – по-настоящему хреново, – разве он обратился к кому-то из тех, с кем теперь вместе мутит воду? Он пришел ко мне. И я рад был помочь. Не говорю о чувстве благодарности, но ведь есть же товарищество. Вчера ты воевал против них, а сегодня ты уже с ними. Как в молитве: «Окаянное сердце и помраченный ум».

Людей совсем преклонного возраста я не осуждаю – им кажется, что они хотят новый союз, или им кто-то внушает, что они его хотят… Актеров в списке всего двое: одного я вообще не знаю, второй – Садальский. Не уверен, что по поводу этого господина нужны комментарии.

Всякое объединение, основанное на нелюбви, недолговечно, ибо бесперспективно. «Мы не любим Михалкова и выходим из Союза…» А друг друга-то вы любите? Представляю, что Герман говорит на кухне про фильмы Рязанова, в особенности последние… Или – насколько высоко ценит Смирнов или Сокуров актерский талант Садальского… А появившийся неожиданно в списке «несогласных» Отар Иоселиани? Во-первых, он живет во Франции и вообще не имеет отношения к Союзу кинематографистов. А во-вторых, вы не боитесь, что люди прочтут интервью Иоселиани, где он называет Россию «рабской страной», а русских – «наглыми, мерзкими завоевателями»?

Это ваш единомышленник?

Почему бы нет? Иоселиани комментировал таким образом конфликт в Южной Осетии и Абхазии. Большинство «несогласных» членов Союза кинематографистов тоже болели за Грузию.

Ну тогда только руками развести…

Пусть создают свой «Союз кинематографистов против России». За последнее время в СК вступило больше двухсот человек в возрасте тридцати пяти – сорока лет. Выходить собираются семьдесят – восемьдесят, преимущественно пожилых. Скажу прямо: мы в выигрыше. С вливанием новой крови может измениться статус СК, мы перестанем быть всего лишь собесом.

Ну а поскольку имущество Союза по закону неделимо, то в летнее время «несогласные» могут собираться на лавочке в Парке Горького, а когда настанут холода – в клубе «Эльдар»… (I, 144)

(2010)

Интервьюер: Сегодня Вы – автор самого высокобюджетного русского фильма, где еще и сыграли главную роль; Вы – глава Московского кинофестиваля, глава Союза кинематографистов Российской Федерации, президент Российского Фонда Культуры. Скажите честно, не тяготит Вас шапка Мономаха?

Тяготит, а что делать?

Уйти из Союза, как Вы сами давно хотели?

Я не мог уйти так, как мне предлагалось! Оболганным, обвиненным в воровстве?! Проще застрелиться…

А теперь, когда оправдались, нет желания уйти?

Огромное!

Когда я буду уверен, что старики-ветераны в тепле, тут же уйду… Союз кинематографистов остается единственной силой, которая может помогать старикам, – и это божеская ответственность. Вообще Союз должен быть богатым, чтобы превратиться в творческую лабораторию, а пока он – собес, который нужен только для того, чтобы люди не умирали пачками. (I, 143)

(2011)

Интервьюер: В Москве прошел Первый съезд альтернативного Киносоюза, на котором новый председатель – режиссер Андрей Прошкин заявил, что они не против диалога с Никитой Сергеевичем Михалковым, если тот сам проявит интерес к сотрудничеству.

Что касается Киносоюза, ну есть в нем сто двадцать – сто тридцать человек, замечательно. Пусть работают, а мы посмотрим, насколько их хватит.

Только не нужно строить свою политику на отрицании. «Нам не нравится…» – это бесперспективно. Мы войну с немцами выиграли не потому, что нам немцы не нравились, а потому что мы Родину любили…

Не вполне понимаю, каких шагов с моей стороны ждет молодой Киносоюз. Что я должен, прийти и сказать: ребята, я вам хочу понравиться! Так, что ли? (I, 157)

(2011)

Люди могут входить в любое количество союзов…

Но я особо хочу подчеркнуть, что та помощь, которую мы оказываем старикам, пенсионерам, а это более миллиона долларов в год, будет предоставляться людям, состоящим в большом Союзе кинематографистов. Потому что сами ветераны спрашивают меня, насколько справедливо, что оставшиеся в Союзе получают помощь наравне с теми, кто из него вышел.

Что же это за организация такая, этот Киносоюз, когда в его составе нет ни одного артиста? Можно назвать как угодно – Союзом критиков и режиссеров, но не Киносоюзом. (XV, 60)

«СПАСТИ РЯДОВОГО РАЙАНА»

(2010)

Скажи мне, ты видел картину «Спасти рядового Райана»?

Интервьюер: Видел.

Как ты думаешь, что бы со мной сделали, если бы я снял картину «Спасти рядового Иванова»?

Ничего бы не сделали. Вы же уже сняли ремейк «Двенадцати рассерженных мужчин».

Ты так думаешь?! Да меня бы порвали, как Тузик тряпку.

Почему же?

Солдат Иванов – последний оставшийся в живых, и за ним Жуков посылает отряд под пули, чтобы вернуть этого мальчика его матушке, чтобы не прервался род Ивановых в деревне Ирхино.

Ты представляешь себе, на какие вилы меня подняли бы, какой свист стоял бы в зале?!

Мы не прощаем это своим, мы прощаем это им. Для большинства из нас американское кино – это миф и развлечение. Что не исключает действительно великих американских картин.

Я не понял про «Рядового Райана». Разве в советском военном кино не могли рассказать такую историю?

Такая картина получила бы Сталинскую премию, но была бы презираема зрителем, потому что это – тот примитив, который прощается кому угодно, кроме нас.

Но практически все советское и российское кино о войне – это мифотворчество, и чем больше времени проходит с момента окончания войны, тем оно сильнее.

Соглашусь с тобой, но существуют разные уровни лжи.

Когда жизнь одного человека ставится выше коллектива, как в «Райане», это – либеральная идея?

Да, и американцы в нее верят и так живут. И это, наверное, замечательно.

Но это невозможно здесь, правильно?

Не уверен. Тот же «Райан», да и все американское кино с успехом идет у нас в прокате. Люди ж не только на спецэффекты так реагируют…

Да, с успехом. Потому что про американцев.

Америка вообще создана по образу и подобию своего кинематографа. (II, 64)

СПЕЦЭФФЕКТЫ

(2005)

Интервьюер: Прокатчики и постановщики фильмов <«Турецкий гамбит», «Антикиллер», «Бой с тенью»> объясняют свой успех тем, что впервые в нашем кино появились настоящие спецэффекты, и именно на это идет зритель. Почему тогда ваша Студия «ТРИТЭ» и режиссер фильма «Статский советник» Филипп Янковский практически отказались от компьютерной графики?

Дело в том, что я глубоко верю в своего родного российского зрителя, который генетически воспитан на великой русской литературе. Невозможно жить только клипами, только интернетовской сетью в переписке с матерными словами. И это просто замечательно, что зритель начинает смотреть не только как, но и что, когда ему важна не только форма, но и содержание, когда его интересуют взаимоотношения людей и их характеров – то, чем всегда славилась русская актерская школа, великая русская литература, русский театр и наш кинематограф.

Я очень люблю настоящую графику. Мало того, я учусь, и мне, если Бог даст, предстоит снимать «Утомленные солнцем – 2», где должно быть много графики, потому что мы не можем заполнить кадр таким количеством техники, массовки. Но когда фильм существует только для компьютерной графики, когда все остальное приклеено к этой графике, потому что именно она является самоценностью, а не то, что происходит вокруг, меня это уже не интересует, через десять минут я уже все понимаю.

А когда компьютерная графика помогает мне наполнить содержательными эмоциями зрителя, это другой разговор. (VI, 6)

СПИЛБЕРГ

(2002)

Интервьюер: Бытует мнение, что новый фильм «Утомленные солнцем – 2» Никита Михалков замыслил, посмотрев «Спасите рядового Райана» Стивена Спилберга… Спилберг создал высокохудожественный репортаж, но Михалкова якобы задели исторические несоответствия.

Спилберг выполняет свою чрезвычайно важную роль для Соединенных Штатов Америки. Это его миссия. Каждой своей картиной он говорит, что такое Америка (в представлении Спилберга и в том представлении, которое он хочет, чтобы имел мир об Америке).

Поэтому у меня нет желания как бы «задать» Спилбергу… А за что ему «задавать»? Он снимает – про свою страну, для своей страны, а то, что мир «раскрыв рот» это смотрит и после картины «Спасите рядового Райана» убежден, что Вторую мировую войну выиграли американцы, так это – честь ему и хвала. Он умеет это делать и заставил мир в это поверить.

Моя задача – совсем другая, она заключается в том, что я хотел бы, чтобы и наше слово в какой-то степени было в этом смысле сказано.

Вот и все! Тут нет такого – не вы, а мы!

Как можно так считать или так относиться к этому, когда и там погибли люди, и здесь погибли люди… (V, 8)

СПОРТ

(1991)

Спорт для меня – среда обитания и условия выживания. Не будет у меня спорта – не будет от меня настоящей работы… (I, 35)

(1991)

Интервьюер: Вы в замечательной спортивной форме, как Вам удается ее сохранить?

Это труд, два часа ежедневного труда. Играю в теннис, бегаю кросс, занимаюсь на тренажерах.

Я вынужден этим заниматься, потому что плохо себя чувствую, если этого не делаю. Я себя тогда перестаю уважать, а это очень болезненно. (I, 37)

(1995)

Спорт – неотъемлемая часть моей жизни…

Кино требует стайерских напряжений, и усталость не может и не должна влиять на то, чтобы ты из-за нее чего-то сегодня не довел. Делаешь ровно столько, насколько хватает сил, и ни на йоту меньше.

Бег, теннис – игры и занятия долгоиграющие, стайерские. Теннис не может быть прекращен по причине окончания времени, люди играют по пять часов, до тех пор, пока не доиграют матч. Поэтому это требует определенного, даже не определенного, а гигантского напряжения и терпения.

Это вырабатывает выносливость. (V, 3)

(2002)

Вопрос: Как Вы в жизни расслабляетесь?

Занимаюсь спортом каждый день. Играю в теннис, бегаю.

Не пробовали переходить на горные лыжи?

Я немножко научился это делать, но абсолютно не потому, что этим занимается президент.

У нас как обычно: если президент играет в теннис, все начинают играть в теннис. Я жду, когда будет президент, который прыгает с шестом. Что будет делать политическая элита? Покупать шесты от Версаче? А что такое в жизни или в спорте, что слабо́ сделать? Или все подвластно? Я стараюсь не делать то, что не могу сделать… (I, 90)

(2002)

Дома я или в командировке, но каждый день два с половиной часа занимаюсь спортом: футболом, бегом, ездой на велосипеде, плаванием, теннисом – чем угодно. Словом, что-то динамичное час-полтора, а потом час упражнений на тренажерах плюс занятия с моим корейским доктором и с тренером по силовым нагрузкам.

Недавно, например, когда писали сценарий к фильму «Утомленные солнцем – 2», шли на пароходе двадцать два дня по Волге, и мы с моим тренером Юрой останавливались, выходили на берег – и по двадцать километров, куда глаза глядят – на велосипедах.

В любом случае мужчина должен оставаться мужчиной.

Женщины занимаются своим делом, мужчины своим, но ни тем, ни другим не следует забывать о физических упражнениях для поддержания формы. (II, 41)

(2003)

Я в общем-то в последние годы независимо от того, сколько дел и насколько они срочные, стараюсь выкроить время для занятия спортом.

Нравится один фитнес-клуб, я там постоянный посетитель. Правда, быть им очень трудно, поскольку на мне завязано много дел. Но и о здоровье надо заботиться, иначе ни на что сил не хватит. Я просто обязан быть в форме. Вот прошлым летом от всех сбежал в Алушту и не только спокойно там работал, но и каждый день по два с половиной часа поднимал тяжести. Приятное дело, если уже втянулся.

Раньше я как-то не придавал значения всему этому, но когда несколько лет назад начал регулярные тренировки, понял, насколько это необходимо: и болеть стал реже, и чувствую себя значительно лучше. (II, 42)

(2005)

Меня спасает спорт, верховая езда, теннис, охота…

Стараюсь держать форму. Когда ты бежишь «десятку» с тремя двухкилометровыми подъемами-тягунами, или играешь в теннис два-три часа одиночку, или на охоте сидишь на лабазе пять-шесть часов не шевелясь, – это серьезно, это тяжело.

И это во многом придает дополнительные силы для терпежа. И очень воспитывает. (II, 46)

(2006)

Вопрос: А от чего Вы так похудели?

Спортом занимаюсь.

Для картины «12» я специально поправился на двенадцать килограммов, а сейчас вернулся в свой вес.

Вообще у меня режим: каждый день либо два часа тенниса, а потом занятия на тренажерах, либо пробежка большая, десятикилометровая. Потом – водные процедуры. Если рядом река – то в реке, если озеро – в озере.

А если море – в море. То есть встретить Михалкова на пляже в принципе реально?

Да, но только так – бульк и обратно. Полежать, позагорать не получается. (I, 124)

Футбол

(1998)

Интервьюер: Говорят, после съемочного дня Вы играете в футбол?

Это уже стало традицией.

Правда, что Вас регулярно охаживают по ногам? Этакая форма сатисфакции: те, кого Вы гнобите на площадке, мстят Вам на поле.

Именно в этом и заключается задача психотерапии, которой я придерживаюсь…

Я готов получать по ногам. После этого совершенно другие ощущения, иной контакт с людьми возникает. Происходит естественное сближение, которого трудно добиться иначе. Вы же понимаете, как на съемочной площадке велика дистанция между режиссером и, допустим, осветителем. Мы на разных полюсах иерархической лестницы.

А в футбол играет одна команда, где партнера за плохой пас можно и матерком послать, не глядя, режиссер это или оператор.

Интересно, а Вы на какой позиции играете?

Правого нападающего…

И в Москве я, кстати, регулярно гоняю мяч – по две игры в неделю… По снегу, в дождь. Как говорится, матч состоится при любой погоде.

Сначала рубка, потом банька… (II, 30)

(1998)

Да, я порой отменял деловые встречи, чтобы с Сережей Шойгу и его ребятами из МЧС поиграть в футбол!

Бросаю все и мчусь.

Больше скажу: недавно, когда я уже монтировал «Цирюльника» за границей, мне на мобильный позвонил первый заместитель Шойгу Юра Воробьев и спросил: «Ты где?» – «В Италии. Работаю». – «Эх, жалко!» – «А что случилось?» – «У нас игра ответственная, а Серёга в отъезде, и тебя тоже нет».

Спрашиваю: «Когда игра?» – «Завтра». – «В котором часу?» – «В шесть вечера». – «Можешь перенести на семь?» – «Зачем?» – «Если перенесешь, я постараюсь успеть». – «Договорились». – «Вылетаю…»

И прилетел!

Самое главное: в итоге мы выиграли в один мяч! А утром на следующий день я вернулся в Италию. Там никто ничего не узнал… (I, 75)

(2002)

Вопрос: Сейчас все следят за чемпионатом мира по футболу. Как Вы пережили наш проигрыш и как относитесь к идее приглашения тренером к нам иностранца?

Я отношусь к этой идее хорошо. Мы же приглашали немецких гувернеров.

А что касается проигрыша, то все закономерно. Не может быть такого, что человек тяжело болен, но у него потрясающие зубы. Организм весь болеет. Футбол сегодня – это часть нашей жизни, внутренней слабости. Как говорил Грибоедов: «До чего мы, русские, так легко завоевываем пространство и так бездарно его используем». Мы почему-то хорошо начинаем и почему-то не заканчиваем так же упорно, как другие.

Я думаю, что пришел конец определенной футбольной эпохи. Впереди новая. (I, 90)

(2012)

Вопрос: И какая же ваша любимая команда?

Я всегда был приверженцем «Спартака» в футболе.

За ним, надо понимать, следите?

Слежу. И надеюсь на лучшее.

И как оцениваете выступление команды в нынешнем сезоне?

Мне кажется, что команду не должно так долго колбасить. Нужно уже дойти до стабильности, которая даст уверенность в будущем. Надеюсь, что это будущее у «Спартака» все-таки есть.

Унаи Эмери, по-вашему, не рано уволили?

Я думаю, это было желание команды.

Актеры режиссера уволить не могут. А вот в футболе актерам, наоборот, это по силам.

А Карпин – хороший режиссер?

Футболистом он был умным. Лично с ним не знаком, но, судя по тому, как Карпин себя ведет, мне кажется, что он тот человек, у которого есть в команде будущее. (XV, 74)

Хоккей

(2013)

Вопрос: Как Вы относитесь к хоккею как к виду спорта?

Это великий вид спорта, безусловно, но дело в том, что невероятно меняется сам образ спорта.

Скорости!

Вы посмотрите Уимблдонский теннисный турнир 1970 года и сегодняшний. Все то же самое – ракетки, мячики, но абсолютно другой теннис. Другая скорость, другая агрессивность, другая техника кистевая…

То же самое в хоккее. Посмотрите игры тех времен, когда играл тот же Харламов. Фирсовские трюки «клюшка-конек-клюшка», забрасывание шайбы из-за ворот, обводка через рикошет от борта и так далее, и так далее. И сегодняшний хоккей…

Я сегодня, смотря хоккей, сталкиваюсь с тем, что не успеваю многое увидеть. Я не вижу шайбы! Ну просто не видно ее, с такой скоростью все происходит. Вдруг, раз – и зажглась лампочка за воротами, шайба в сетке. Забили?! Когда? Как? И только на замедленном повторе можно что-то разобрать. Мама дорогая! – какую же реакцию надо иметь…

Меняется спорт, он становится более жестким и более профессиональным, то есть тем, на чем зарабатываются большие деньги. Спортсмены – это гладиаторы! Они рискуют и жертвуют своим здоровьем, и многие из них в тридцать лет уже тяжело больные люди…

А скорости плавания, а скорости бега?

Поэтому я очень люблю хоккей и футбол, но если сравнивать тех игроков и сегодняшних, то я думаю, что физические возможности на сегодняшний день намного выше. И плюс к тому – меняется и сама техника.

Кстати говоря, с определенного времени считаю, что смотреть хоккей по телевидению удобнее, поскольку в результате ты видишь как бы «разбор полетов» с разных точек зрения… (XV, 79)

СТАБИЛЬНОСТЬ

(2007)

Я считаю, что основа стабильности – это последовательность, а основа последовательности – преемственность…

Это вещь, которая должна рождаться. И она рождается…

Этому не надо мешать – через пятнадцать лет это будет другая страна, другие люди…

Но это и естественный процесс, его нельзя форсировать. (XI, 3)

СТАЛИН

(1991)

Товарищ Сталин обращался к людям сначала – «товарищи», а когда грянула война – «братья и сестры»…

Кстати, о Сталине. И он и Ленин отлично знали историю России, и именно это помогло им сделать со страной то, что они хотели…(I, 41)

(1992)

Невозможен был сталинизм ни в одной стране, кроме нашей, ибо в нашем народе монархическое начало, монархический менталитет были заложены веками. Веками жили в необходимости доброго наверху сидящего, правящего, всегда мудрого, верного и так далее…

Почему им оказался Сталин – это другой разговор… (II, 25)

(2005)

Все-таки трезвой оценки того, что сделал Сталин, пока еще нет. Она либо заваливается в какую-то псевдопатриотическую, истерическую необходимость его защищать, либо точно так же истерически его поливают.

Я считаю, что так или иначе значение Сталина было огромным, оно было во всех отношениях огромным – и в делах страшных, и в делах созидательных…

Я думаю, что в отношении к Сталину нам не хватает спокойного, трезвого дыхания. (VI, 7)

(2008)

Интервьюер: Фильм «Утомленные солнцем» был построен на отрицании сталинизма как системы. Сейчас Вы заканчиваете съемки «Утомленные солнцем – 2». Как повлияло на вашу работу то, что в России наблюдается определенный интерес к Сталину? Его называют умным менеджером, талантливым руководителем…

У меня нет права судить…

Да, были страшные репрессии, это ужасно. Но есть люди, которые прожили какую-то жизнь, они во все это верили, работали, воевали до последней капли крови, что-то строили. И этим людям сказать сегодня с высоты разрешенности, что они прожили жизнь бездарно, на мой взгляд, просто бесчеловечно.

Но в данный момент речь идет не о том, чтобы реанимировать Сталина… (XV, 38)

(2008)

Вопрос: Россия устами первых лиц государства призывает Запад изучать новую Россию, а не возбуждать фантомы Советского Союза. Однако «фантомы Советского Союза» теперь возбуждаются не на Западе, а в самой России, путем восхваления Сталина…

Невозможно вычеркнуть «фантомы Советского Союза». Это будет означать, что мы ничему не научились. Невозможно сказать, что ничего этого не было, и все начать с начала.

Так же не бывает!

Сталин – величайшая фигура в истории, по крайней мере, Советского Союза. Нельзя же сказать, что его не было или он был никто и никем. Можно как угодно его обвинять, называть его злодеем, мерзавцем, кровопийцей, чудовищем…

Но куда девать людей, которые в это не верят, которые прожили всю свою жизнь, строя города, фабрики, заводы, выигрывали войну? Куда девать этих людей?! Сталин им помогал или мешал? Они думают, что помогал. И в результате они сделали то, что они сделали. И сегодня им вот так безбожно сказать – зачеркните свою жизнь, вы работали на злодея? Это можно сделать легко, но что от этого прибавится? Что от этого прибавится тем людям, которые жили в тех условиях?

Понимаете ли, это как при татарском иге, которое было триста лет, люди рождались при нем и умирали, и, может быть, знали, что его когда-то не было, но точно не знали, что оно когда-то кончится, и они при этом жили! Это не значит, что это хорошо или плохо. Они же жили! А кто нам сегодня может гарантировать, что спустя века Ельцин и Путин не будут считаться самыми большими злодеями в нашей истории?!

Мало того, что несправедливо так мерить, это еще и бесперспективно… (XV, 40)

(2010)

Интервьюер: В последнее время в России снимаются фильмы о войне, в которых на смену прежнему военному патриотизму и воспеванию подвига солдата приходит осознание того, что преступления сталинского режима были не менее, а то и более страшными, чем преступления нацизма. Прозвучит ли эта мысль в «Утомленных солнцем – 2»?

Я категорически против того, чтобы соразмерно оценивать сталинизм и нацизм. Это оскорбляет память тех, кто погиб, и чувства тех, кто еще жив. Сравнение одного с другим, на мой взгляд, – либеральная близорукость.

Я не говорю о том, что Сталин был святым, но списывать его со счетов, как фигуру недееспособную, по меньшей мере, неправильно. Каждый народ достоин того правителя, которого он имеет или имел. Я считаю более страшным стремление вычеркнуть пласт истории вместе с ее героями и начать писать историю с нуля. Так пытались сделать большевики. Мы знаем, к чему это привело. К Гражданской войне. К истреблению огромного количества людей. Ко Второй мировой войне, в конце концов.

Другой разговор, что надо понять, почему переоценивается сегодня роль Сталина в истории. Почему в голосовании «Имя России» он оказывается на третьем месте после Александра Невского и Петра Столыпина? Причем должен сказать, что огромные усилия были приложены и нынешним Святейшим Патриархом, тогда митрополитом Кириллом, который защищал Александра Невского, и мной, отстаивавшим Столыпина, для того, чтобы эти две фигуры все-таки оказались на первой и второй позициях. Но если бы этого не произошло, то первое место определенно занял бы Сталин. Мы рассказывали о своих героях в надежде убедить зрителей и убедили, но все равно на третьем месте стоит Сталин.

Кто эти люди, которые за него голосуют и почему? Ведь они же не за лагеря голосуют, не за репрессии. Люди голосуют за гигантскую страну, за порядок, «наше счастливое детство», за некую формулу, которая является гарантией стабильности и защиты.

Так это на самом деле или нет, другой разговор. Может быть, они просто и не знают ничего иного… (XV, 45)

(2011)

Интервьюер: Как Вы относитесь к Сталину?

Понимаете, какая штука…

Вот смотрите, сколько лет прошло. Его вынесли из Мавзолея, его похоронили около стены, его развенчали – вот все это произошло. А сегодня в телепередаче «Имя России» – он идет на третьем месте.

Почему?! Почему люди его личность считают той, которая необходима?

Потому что, как я понимаю, так или иначе, хотим мы того или не хотим – вокруг него существовало то, что в результате стало ядром победы. Хотим мы того или не хотим, за считаные месяцы все, что было в стране рабочего, мартеновские цеха, заводы и фабрики – все было перенесено за Урал и стало давать технику, оружие, снаряды, бомбы и так далее. Это существовало. Другой разговор, какой он человек конкретно, но этого нельзя вычеркнуть.

Я вам скажу больше (причем, повторяю, я никогда не был сталинистом в жизни, но мне интересно разобраться), когда мне говорят: «Это зверь, чудовище…» Я могу понять тех, кто сидел в тюрьме, их родственников, кто были расстреляны… Я могу это абсолютно понять. Но я могу понять и других – которые с его именем бежали в атаку. Они тоже имеют право на свою точку зрения.

Я вам хочу рассказать про один эпизод: актер Суханов Макс, который играл Сталина <в «Утомленных солнцем – 2»>, сидит на гриме (грим у него четыре часа – тяжелейший; там пластика, все оспины сделать, все это – ну просто тяжелейшее). И все сидят – молодые, немолодые, ассистенты мои по двадцать – двадцать пять лет, художники, осветители, все сидят на площадочке перед дачей Сталина, разговаривают, кто-то читает газету, ждут, когда актер будет готов. Разговор такой мирный. Кто-то пьет чай, хохочет. Вдруг выходит Суханов в гриме и в костюме Сталина, с трубочкой, выходит сказать, что он готов, – и… все встали. Ну вот хоть стой, хоть падай! Причем встали не просто «пора снимать», а вот это – вот…

Что подняло человека, которому двадцать три года, что его подняло? Вот это как раз очень интересный вопрос!

А Вы тоже встали?

Я, слава богу, стоял, то есть мне в этом случае повезло…

Но понимаете, какая штука, вот эта вот энергетика – энергетика имени, энергетика истории – это живет, это никуда не девается. Если из этого вынуть то, что созидательно, то этим надо пользоваться. С людьми, которые после Александра Невского и Петра Столыпина выбирают Сталина, мне интересно с ними поговорить. Ну хорошо, ладно, есть очень пожилые люди, участники войны. Но это же не все население, там же огромное количество было голосов. Я хочу поговорить и узнать – почему? Вот что они мне расскажут? И это интересно исследовать, потому что, если просто говорить: «Товарищи, мы стоим на пороге катастрофы, движется сталинизм» – да вы поговорите с людьми, вы узнайте, что их интересует, спросите: «Хочешь в тюрьму?» – Он скажет: «Нет». – «А почему ты за Сталина?» – «А вот потому…» Он расскажет, почему он за Сталина, и как раз этот анализ живой и созидательный – это есть основа жизни. А вот догмы: «Сталин – мерзавец». – «Нет, Сталин – герой»… Это невозможно. Это приводит к тому, что у нас опять начинается расслоение и полный сумбур в головах, который не может нам дать сосредоточиться для того, чтобы понять: кто мы, откуда, куда идем и что нам делать. (VI, 10)

СТАНДАРТЫ

Двойные стандарты

(2011)

Очень изменилось общество, двойные стандарты рождаются не только наверху, но и внизу.

К примеру, появилось в Интернете скандальное видео с машиной Сергея Шойгу. Едет человек и не уступает дорогу не Никите Михалкову – подлецу, который спешит, наверное, в баню, а машине человека, отвечающего за безопасность огромного количества людей, – машине министра по чрезвычайным ситуациям. Сидит человек за рулем и снимает на телефон в зеркало заднего вида, как он не уступает дорогу машине со спецсигналом, потом дожидается, что водитель ему говорит: «Ты что, хочешь, чтобы я тебе голову прострелил?..»

Почему это считается предосудительным, а не то, что человек категорически нарушает правила дорожного движения?

Не важно, кто это едет, потом разберутся, пусть хоть там двух связанных пидоров везут. Но есть правила, есть законы, и ты должен их выполнять.

Согласно пункту 3.2 главы 3 «Применение специальных сигналов ПДД – 2011 года»: «При приближении транспортного средства с включенным проблесковым маячком синего цвета и специальным звуковым сигналом водители обязаны уступить дорогу для обеспечения беспрепятственного проезда указанного транспортного средства».

Самое поразительное, что двойные стандарты рождаются не только наверху, но и внизу!

Я за ту систему, в которой существуют обязанности и права, но не путается одно с другим… (XV, 51)

«СТАРУХИ»

(2004)

Вопрос: Вы смотрели фильм «Старухи»? Ну и как?

Вы от меня какого ответа ждете?

Что у Вас на душе, то и должно быть на языке.

Не всегда так возможно. А в фильме «Старухи» именно все, что у них на душе, у них и на языке. Думаю, что Вас это и не устраивает.

В том-то и дело.

Поэтому не все, что на душе, попадая на язык, удовлетворяет тех, кто это слышит. Бывает просто грязная брань, уличная – она неоправданна. Вот у Льва Толстого достаточно крепкие выражения встречались в произведениях, но это было органично. Есть люди, которые ругаются матом, и это не выглядит матом. Здесь самое главное – мера и вкус.

С другой стороны, скажем, ситуация военная, боевая, – она может это допускать. Но главное – режет ухо или нет. Скажем, в «Старухах» – режет. (I, 105)

«СТАТСКИЙ СОВЕТНИК»

(2004)

Сейчас с режиссером Филиппом Янковским мы снимаем «Статского советника»… В картине заняты замечательные актеры: Меньшиков,

Хабенский, Миронов. И мой персонаж <князь Пожарский> очень интересный…

А вообще хочется сыграть такой образ, в котором зритель тебя еще не видел. Актеру очень важно играть или стараться играть то, что он раньше не пробовал. Это путь рискованный и затратный, но только он интересен. (I, 104)

(2004)

Интервьюер: Как обстоят дела у картины «Статский советник», художественным руководителем которой Вы являетесь?

Она закончена, съемки завершены, практически закончен монтаж киноверсии, пять телевизионных серий будут готовиться параллельно, прокат назначен на конец апреля <2005 года>.

Какова ее стоимость?

Около пяти с половиной миллионов долларов.

Куда входят и затраты на рекламу?

Да, конечно.

Почему Вы не стали снимать этот фильм как режиссер?

Перегорел. И потом, у меня уже возникло настоятельное желание снимать скорее «Утомленные солнцем – 2», и я не жалею об этом, потому что иначе я потерял бы еще два года, и Надя была бы уже тетушкой…

В результате фильм снимал Филипп Янковский под вашим руководством. Насколько он был самостоятелен?

Он был абсолютно самостоятелен. Я актер очень дисциплинированный, как артист я могу задавать вопросы, на которые режиссер должен ответить, разъяснить мне обстоятельства, почему мой герой поступает так или иначе.

Но художественное руководство я понимаю как создание режиссеру атмосферы и условий, чтобы он мог выражать свое.

Иначе проще снимать самому. (XV, 7)

(2005)

Интервьюер: Мы с встречались перед выходом в прокат фильма «Статский советник». Сейчас он уже уверенно пробивается в лидеры проката. Есть какие-нибудь данные о том, сколько зрителей уже посмотрели эту картину?

Открою секрет, в ближайшие дни – пятницу, субботу – должен быть миллионный зритель. Мы не ожидали такого, честно говоря.

И как вы будете встречать этого миллионного зрителя?

А это уже секрет. Но могу сказать, что его ждет сюрприз.

В скольких кинотеатрах идет фильм?

Сейчас по стране распространено около трехсот шестидесяти копий. Я не имею полномочий раскрывать данные, которые мы имеем на сегодняшний день, но они очень сильно превысили даже самые смелые предположения.

То есть уже можно сказать, что вы уверенно обгоняете «Турецкий гамбит»?

Нет. Я не уверен, что мы его обгоним, потому что «Турецкий гамбит» все-таки рассчитан на аудиторию, которая ходит в кино по несколько раз и большими компаниями, это такой мультфильм для полувзрослых. Но мы, собственно, на это и не рассчитывали, в этом смысле мы достаточно трезво смотрели на вещи. Но могу уверенно сказать, что мы успешно конкурируем с картинами, которые могли бы претендовать на серьезный блокбастер, включая такие фильмы с большим количеством компьютерной графики, как «Антикиллер» или «Бой с тенью».

Пока я не могу сказать конкретно, какой будет расклад, но мы идем довольно уверенно, не теряя темпа. И это для нас огромная радость еще и потому, что это знак того, что зритель возвращается в кино не только смотреть на спецэффекты, но и слушать.

У Вас есть какие-то претензии к фильму «Статский советник»?

У меня много претензий к фильму. Все они носят чисто профессиональный характер. Есть вещи вкусовые, есть вещи, которые касаются стиля. Но это мое личное художественное мнение, и в данной ситуации я из корпоративных и этических соображений не стал бы их высказывать. В свое время я все это говорил Филиппу <Янковскому>, и мы знаем, в каких эстетических вещах расходимся.

Когда я был совсем молодым и только начинал работать, мой брат был уже знаменитым режиссером, я его просто боготворил. Но мне никак не удавалось показать ему то, что я начинал делать, ни сценарии моих курсовых работ, ни сам материал. Потом я заканчивал, показывал ему, он мне говорил свои замечания. И я очень жалел, что не показывал ему раньше свою работу. Но так я думал только сначала, а потом понял, что именно это заставляло меня становиться той индивидуальностью, которой я стал, ведь если бы он захотел, он бы сделал меня себе подобным. За что я бесконечно благодарен своему брату, так это за то, что он не стал делать меня своей тенью. Мое обучение заключалось в том, что я видел, в чем неправ, и в другой раз пытался ошибки исправить на другом материале, но так же не показывая брату незаконченные работы.

В данном случае то же самое происходит и с Филиппом, он должен набить себе свои шишки. Главное, чтобы он это понимал. Но если он окажется в ситуации человека, который совершенно убежден в том, что к чему бы он ни прикоснулся, становится золотом, то это большая опасность. Ему везет, ведь вторая картина считается еще более сложной, чем первая, и его вторая работа успешна и с точки зрения критики, и с точки зрения кассы, и с точки зрения зрителя.

Я хочу пожелать Филиппу дальше развиваться, быть таким же азартным и талантливым, но не забывать о том, что необходимость реального взгляда на себя помогает двигаться дальше. (VI, 5)

(2005)

Интервьюер: Признайтесь, Вы ожидали, что фильм «Статский советник» ожидает такой успех?

Честно говоря, у меня просто даже нет каких-то комментариев по этому поводу.

Я совершенно поражен. Может быть, потому что я давно не находился в зале, когда идет картина с моим участием – каким бы то ни было – актерским, режиссерским.

Но, во-первых, меня поразило, что на пресс-конференции и здесь в Москве, и в Питере, и в Пензе, и в Нижнем Новгороде вопросы намного были шире, чем вопросы просто о кино. Потому что картина поднимает проблемы, которые касаются сегодняшней конкретной жизни. И для меня это очень важно, потому что я вообще считаю, что любая картина, вне зависимости от того, когда происходит действие в этом фильме – в девятнадцатом, восемнадцатом, в каменном веке, но она тогда живая, когда она отвечает или по крайней мере ставит одинаковые вопросы со зрителем, который сидит в зале.

Как продюсер Вы настаивали на том, чтобы картина получилась камерной, без обилия спецэффектов?

У нас была другая задача, у нас такой жанр задуман изначально. Хотя в картине есть некоторые спецэффекты, но они как бы в быту картины находятся. Они не должны вырываться и поражать зрителя своей необычностью и многосложностью.

Роль Пожарского Вам предложил сыграть Янковский или Вы сами выбирали, кого играть?

Дело в том, что Акунин поставил условие, чтобы Фандорина играл Олег Меньшиков, а я предложил на роль Пожарского свою кандидатуру, потому что мне очень нравится эта роль. Мало того, мне кажется (ну естественно, каждый кулик хвалит свое болотце), что она наиболее прописана и в романе, и надеюсь, что это в какой-то степени сказалось и в картине.

Вы понимаете, вообще-то негодяя или человека противоречивого всегда играть проще, чем такого героя, скажем, как Фандорин. Почему я и считаю, что Олег проделал ювелирную работу, тяжелейшую работу, когда практически нет материала, есть только созерцательность: он смотрит, думает, мыслит, анализирует и как-то поступает; вся работа происходит внутри. Это дико трудно играть. И нужно обладать огромным, абсолютно огромным опытом и талантом, таким, каким обладает Олег Меньшиков, чтобы это как бы ничегонеделание выливалось в ту тайну, за которой интересно следить.

Мне-то было проще. Мой персонаж – он открытый, он определенный, он цинично открытый. Он говорит правду, и причем такую правду, которую люди вообще не говорят. Но он ее говорит, потому что ему так проще. И он шокирует этой правдой, и это один из методов завоёвывания пространства. И конечно, в этом столкновении мое положение намного более выгодное, чем у Олега.

Я думаю, что Фандорин в его исполнении – это самый правильный рисунок, который мог быть. Он как лед и пламя. И как раз в этом соединении и возникает определенная реакция, искра.

Очень радует, что в картине нет черно-белого решения проблемы, все персонажи многослойны.

Я очень рад, что это именно так.

Даже Грин и Игла могут вызвать сочувствие. Там ведь и несчастная любовь, и одиночество какое-то, и мальчики из «БГ» – один ребенок совсем, другой такой, так сказать, увалень, читает «Графа Монте-Кристо», искренние люди.

Кем Грину руководить-то? Кем командовать, вот этими ребятами?

Здесь есть живые люди, за каждым человеком есть его правда, есть судьба. И, наверное, я так думаю, это и привлекло зрителей, что здесь нет иероглифов: мерзавец, герой, террорист, проститутка. Здесь все по Станиславскому, который говорит: «Ищи в дурном хорошее, в хорошем дурное».

И мне кажется, что это самый правильный путь, который был выбран. И слава богу, что мы все-таки по нему прошли, как по бритве, не опасаясь, что, может быть, это будет скучно смотреть. Я убедился еще раз, что все-таки наш зритель так или иначе, пусть подсознательно, но воспитан на великой русской литературе. Где есть слово, разговор, не только стрельба и, так сказать, липовый монтаж, но когда можно словом воздействовать на человека и на его сознание, а не только ударом, ударом зубодробительного молотка по челюсти.

И для меня это очень отрадно.

Известно, что Вы серьезно работали над ролью Пожарского, сами придумали его «чудо-пистолет», дописывали текст, придумывали сцены.

Мне принципиально неинтересно играть мерзавца, исчадие ада.

Поэтому, конечно же, мне нужно объяснение, что это за человек? Если прихожу к выводу, что это искренний человек, одинокий человек, он верит в то, что говорит; мало того, то, что он говорит сейчас, в конце девятнадцатого века, в первой четверти двадцатого века, все абсолютно точно сбылось – и возникновение того же самого Иосифа Виссарионовича, и так далее…

Поэтому мне думается, что как раз вся структура внутренняя Пожарского, она требовала того, чтобы мы, я, по крайней мере, для себя его объяснил. А когда я для себя его объяснил, я тем самым стал объяснять его и зрителям, высказываясь от имени Пожарского. И тогда зритель шокирован результатом этой истории, потому что методы чудовищны, а потом задумывается и говорит: «Бог его знает…»

Я думаю, из этого как бы высекается некая глубина характера. Мы просто от этого отвыкли, от этой школы актерского мастерства. Вы понимаете, очень многие сегодняшние молодые – талантливейшие режиссеры, которых я очень люблю, уважаю, учусь у них, видя, как они владеют формой, как они роскошно используют монтаж, как они роскошно пользуются компьютерной графикой, как это все невероятно технократично и увлекательно.

И вот идет такая картина, а потом два героя садятся на кухне, разговаривают о чем-нибудь серьезном, и вдруг – все мимо! Казалось бы, ребята, если вы такое умеете, а это-то?

А это, оказывается, самое трудное. Оказывается, жизнь человеческого духа, как люди влияют друг на друга, как они энергетически взаимодействуют, как строится их диалог, как мы прослеживаем за движением их состояния – это уже совсем другая история. И этому нужно учиться, а учит этому литература.

Поэтому я думаю, что как раз в этом контексте, может быть, сегодня «Статский советник» и есть в какой-то степени новое слово.

Некоторые фразы картины уже цитируют, скоро они, наверное, уже афоризмами станут. Говорят, большую часть Вы придумали?

Ну уж, прямо все. Что-то я, что-то другие ребята.

Когда атмосфера на площадке легкая, творческая, это как-то само собой происходит. Огромнейшее счастье работать с азартными людьми, когда ты кидаешь реплику и на нее набрасываются мгновенно, скажем, тот же Миша Ефремов там, или Федя Бондарчук, либо Колокольников, молодой замечательный. То есть за всем за этим та легкость импровизации, которая возникает не потому, что не знают, что делать, а потому, что настолько знают, что делать, что могут от этого оторваться.

Это принципиально разные вещи.

Импровизация, потому что не знаешь текста – это чудовищно. Это беда, это катастрофа. А импровизация, которая рождена очень подробной и большой работой, – эта импровизация идет только в плюс. Вот это я ценю очень. И реплики, которые наверняка пойдут в народ, тем и хороши, что они органичны. Там много того, что, мне кажется, воспринимается зрителем живо и современно. (XV, 13)

(2005)

Интервьюер: В какой мере Вам близки воззрения князя Пожарского из «Статского советника»? Такое впечатление, что Вы купаетесь в этой роли?

Я хотел сыграть человека, который вызывает раздумья…

Кто такой руководитель антитеррористического ведомства князь Пожарский? Обыкновенный карьерист, который убивает генерала Храпова, чтобы продвинуться по службе?

Нет. Это порождение эпохи и времени. В том числе – порождение той самой мягкотелой интеллигенции, которая впоследствии стояла за занавеской и глядела, кто там – красные или белые. Если красные, мы бант повесим. Если нет – мы его снимем. И ждали, кто же наконец победит, чтобы к ним присоединиться.

Повторяю, Пожарский – продукт той самой русской интеллигенции, не всей, конечно, но довольно большой ее части.

И он сам об этом говорит Фандорину.

Многие уже писали и еще напишут, что в «Статском советнике» Вы Меньшикова переиграли. Пожарский еще и потому кажется убедительнее Фандорина.

Мы с Олегом друзья, я его очень люблю. Надеюсь, и он меня. Думаю, мы с ним представляем серьзный тандем, и это меня радует.

Олег просто был в более сложном положении, чем я. Он и сам хотел играть Пожарского, но это было условие Акунина: Меньшиков – Фандорин. Но как раз тут-то появляется самое главное, та искра между нами, которая лежит в результате каждой картины.

Фандорин – тончайший, ироничный человек, как губка впитывающий ситуацию, поэтому Олегу приходится играть на полутонах. Мы ни разу не видим, как у него рождается идея. Мы видим, как он ее осуществляет, а все остальное – это внутренний процесс: медитация, дедуктивный метод. Он считает, что зло пожирает само себя, и оказывается прав.

Поэтому говорить, что я его переиграл… У меня такой цели вообще никогда не было: переиграть кого-нибудь. Просто роль Пожарского априори предполагает иное энергетическое влияние… (XV, 14)

(2005)

Интервьюер: Говорят, в «Статском советнике» Вы целиком переписали диалоги Пожарского…

Адекватно перенести роман на экран достаточно сложно.

Но если серьезно работаешь над ролью, то должен найти всему психологическое оправдание. Я вкалывал каждый день до пяти утра, репетировал, придумывал.

Пистолет этот выскакивающий, как у Джеймса Бонда. Ведь зачем я его придумал? А как иначе я могу застрелить Грина? Через карман пальто, как в романе? Но, извините, какой идиот позволит жандарму оставить руки в кармане шубы?

Или вот: в романе нигде не сказано, чтобы Фандорин пошел и проверил, есть ли там эта дырка, куда ему прыгать. Чтобы полицейский такого уровня не пошел проверить, нет ли там внизу арматуры? Да просто приноровиться, как и куда прыгать?

Или еще: в бане Фандорин и Пожарский раздеваются догола, причем Пожарский знает, что сюда через пять минут ворвутся террористы! Он что, идиот, самоубийца?

Не сходится.

В романе можно пропустить, не это важно, но в кино необходимы точные мотивировки. У меня как у актера сразу вопрос к режиссеру и сценаристу: вы мне это объясните? Если вы объясните, я попытаюсь оправдать это как актер. Объясните или меняйте. Объяснить не получилось – пришлось многое уточнять, но это и есть творчество.

Это в «Турецком гамбите» неважно, где героиня причесывается, где завивается и кто затягивает ей корсет… В бивуаке, где одни мужики?!..

А «Статский советник» совсем другое кино. Здесь каждая мелочь имеет значение. (II, 48)

(2006)

Интервьюер: Что запомнилось в работе над «Статским советником»?

Те слова, которые говорит мой герой, они – страшные…

Многие увидели в них напоминание не о прошлом, а о будущем. (I, 122)

СТЕПЬ

(2013)

Когда я снимал картину «Урга», у меня было абсолютное потрясение…

Мой звукооператор француз Жан Уманский как-то ночью меня разбудил и говорит: иди скорей сюда. Он ушел ночью в степь и поставил девять или двенадцать микрофонов на разной высоте травы. Степь… Абсолютная тишина – ни машин, ни гудков, ничего. И вот он все это свел «на одну дорожку»…

Это была симфония!

Это что-то умопомрачительное. На разной высоте – совершенно разные звуки. Там, далеко, какой-то кузнечик, еще что-то, еще; ветер, который шелестит в траве, вообще непонятно, что за звук – кто-то прополз и так далее…

Вот это богатство, которое и есть, наверное, самое главное человеческое знание, даже не знание, а ощущение мира.

(Кстати говоря, это то метафизическое, что я хотел сделать и сделал в «Утомленных солнцем – 2». И те, кто это чувствуют – они понимают картину. Это метафизика связи всего со всем…)

Ощущение того, что ты в степи…

Если современного человека спросить, что ты слышишь? Он скажет: птицу, кузнечика, цикаду и еще что-то, но когда я надел наушники, то услышал симфонию степи, невероятную абсолютно, которой нам никогда не понять, если мы в нее не погрузимся… (XV, 77)

СТЁБ

(2011)

Сейчас все человекообразное подвергается осмеянию, остракизму, стёбу.

Как бы меня ни пытались потом обвинить: «Да что он несет!», я уверен – никогда не сможет жить полноценной жизнью большая страна, если в ней нет чего-нибудь такого, над чем нельзя стебаться. Не потому что тебя потом в тюрьму посадят, а потому, что ты сам этого не можешь.

Ведь ты не можешь вслух сказать, что твоя мать проститутка, не можешь, даже если это правда, у тебя язык не может повернуться… (XV, 51)

СТИЛЬ

(1978)

Я никогда не задумывался… какой стиль мне присущ и какой стиль присущ моим картинам.

Просто я убежден, что каждое произведение требует определенного стилистического воплощения, единственно ему присущего. Что касается стиля художника вообще, то, видимо, дело здесь в том, можно ли, пропустив титры, узнать по картине того, кто ее снимал, или нет. И если можно, то в этом для меня заключается и стиль художника, и стиль фильма. И тогда, пусть это экранизации, стилизации или картины, совершенно разные по жанру и требующие абсолютно разного пластического воплощения, все равно это будут картины, снятые в разных стилистиках, но и в них будут прослеживаться изменения одного и того же человека. Мы ведь постоянно меняемся, как выяснилось, даже биологически, каждые семь лет. И мы ощущаем в себе эти перемены, хотя сильнее, сиюминутнее ощущаем то, как наш мир соединяется с иным, внешним миром, и то, как наш ритм связывается с общим ритмом жизни, окружающей нас.

Я говорю приблизительно, но, видимо, эти изменения человека с годами, эти продвижения его во времени и находят отражение в том, о чем, как и какую он снимает картину.

Поэтому я не понимаю мертвого понятия стиля, не понимаю, что такое стиль в кино. Есть хорошие картины и есть плохие, есть хорошие режиссеры и есть никуда не годные.

Для меня стиль, вне зависимости от содержания картины, – это лицо режиссера. Этот мой посыл распространяется и на тех режиссеров, которых я лично не люблю, которые мне не близки, против искусства которых я внутренне протестую. Но если за снятыми ими фильмами можно узнать руку того, кто их снял, такое узнавание, на мой взгляд, является непременным признаком того, что перед нами художественное произведение. Потому что только такое произведение говорит о таланте его создателей. И только в этом случае может всерьез идти речь об искусстве кино. (II, 3)

«Большой стиль»

(2010)

Сегодня не нужно требовать, чтобы «Большой стиль» возвращал деньги… Потому что кинематограф как индустрия – это государствообразующее явление. Как кораблестроение, как машиностроение. Чтобы заработал авиационный завод, сначала нужно вложить в него очень много денег. То же самое и кинематограф.

Я считаю, минимум миллиард долларов необходимо вложить в кино, в строительство залов в маленьких городах, в электронные билеты, и тогда он заработает.

Интервьюер: Если кино «Большого стиля» не обязательно должно зарабатывать деньги, значит ли это, что Вы не запланировали заработать на этом фильме <«Утомленные солнцем – 2»>? Есть ли прогнозы по кассовым сборам?

Дело в том, что я не строю прогнозы в этой ситуации. До тех пор, пока нет электронного учета, пока живет пиратство, прогнозы – довольно бессмысленное дело.

Но! Глаза боятся, а руки делают. Поэтому не надо останавливать кинематограф: давайте построим кинотеатры, а потом начнем снимать кино. Так не получится. Если станем ждать, пока построят новые кинозалы, то все кинотеатры займут американские блокбастеры и нашему кино просто незачем будет развиваться.

Но ведь в российском новом кино уже были прецеденты. Например, «Ирония судьбы – 2» стала кассовым хитом. Этот фильм собрал не только молодежную аудиторию, но и людей постарше, которые обычно в кино не ходят.

Успех «Иронии судьбы – 2» заключается не в качестве картины, а в качестве пропаганды, с которой проходил релиз этой картины. Это не успех картины, это успех отдельно взятого канала, который потратил огромные средства, вернее, должен был бы потратить, но вместо этого воспользовался тем, что имеет административные ресурсы, когда в каждой передаче выступают те или иные актеры, разыгрываются квартиры. Это называется уже не пиаром, а пропагандой. Я не против этого. Я против того, чтобы такая привилегия была только у одной компании. Поэтому я не думаю, что картина стала успешной только благодаря ее качеству. Грамотно построенная пропаганда сделала свое дело.

Судя по всему, сделала неплохо. Не собираетесь ли Вы применить нечто подобное?

Конечно, собираемся. Делаем. Но все-таки разница в стоимости «Иронии судьбы – 2» и «Утомленные солнцем – 2» составляет десятки миллионов. Поэтому я считаю, что проще собрать деньги с такого фильма, чем с нашего. (II, 63)

(2013)

Интервьюер: Как я понимаю, «Солнечный удар» снова будет картиной «Большого стиля», в котором Вы снимаете в последнее время. Почему Вы ушли от камерных драм?

Без «Большого стиля» не может быть «Большого кинематографа», который раньше у нас был. Мы утратили звание кинодержавы, потому что только с камерными картинами или артхаусом этого достичь нельзя.

Был смешной случай с Юрием Озеровым: я сидел в приемной заместителя председателя Госкино СССР Павленка, входит Озеров и говорит: «Как же хочется снять маленькую картину! Два человека в одной комнате…», а я ему говорю: «А за окном танковая дивизия!»

Знаете, масштаб – это очень волнующая вещь. Мне интересно было поместить локальную личную историю «Солнечного удара» в довольно мощную структуру. У нашей страны такой опыт был. Возьмите моего прадеда, художника Сурикова, который занимался как раз такой монументальной живописью. Когда рассматриваешь «Утро стрелецкой казни», не видишь ни одной капли крови, но там такое напряжение и ужас, и каждый характер выписан, и каждая деталь есть, и каждый сюжет внутри интересен.

Так что, возможно, тяга к «Большому стилю» у меня в крови… (I, 165)

СТОЛЫПИН

(2001)

Почему я так ратую за то, чтобы был поставлен памятник Столыпину на месте памятника Дзержинскому, чтобы Плехановская академия носила имя Петра Аркадьевича и чтобы был создан музей Столыпина?

Как сделать, чтобы люди читали Столыпина, говорили о Столыпине?

Ведь проведение, скажем, такой акции, как открытие памятника Столыпину на Лубянской площади, требует серьезной подготовительной работы. А что о нем знает среднестатистический россиянин, понимает ли он, что означает фраза: «Им нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия»; осознает ли, в чем заключалась столыпинская реформа, чего стоили премьеру попытки заставить абсолютистскую власть услышать глас народа через его представителей в Думе? (I, 81)

(2002)

Мне думается, что есть вещи, есть люди, есть фигуры, значение которых нужно доносить до людей, в первую очередь до детей и юношества. Ни в коем случае нельзя останавливаться на том, что достаточно «голого» знания, что существовал-де такой человек, такая историческая личность – и все; а также успокаиваться на том, что «вопрос решен», и есть специалисты и биографы, которые занимаются жизнью и творчеством «героя», «все про него» знают и при необходимости расскажут.

Это глубокое заблуждение, и таким «иждивенческим способом» ни один исторический вопрос не может быть решен.

Сегодня необходимо скрупулезно, спокойно, я бы сказал, на фольклорном уровне доносить до всего народа, например, то, что сделал для России Столыпин, и кем он для нее был, и кем он является для нас… (IX, 1)

(2002)

Интервьюер: Что значит для Вас личность Столыпина?

Это один из величайших русских политиков, который реально понял проблемы России и видел выход из ситуации. Эта реальность и была поводом для его трагического конца.

Я считаю Столыпина продолжателем идей императора Александра III, таких его качеств, как бескомпромиссность и понимание страны.

По-разному можно относиться к Столыпину. Но в такой стране, как Россия, невозможно, находясь на вершине власти, быть любезным всем. Так не бывает. Важно, ради чего совершается то или другое – ради личной выгоды или «игры вдлинную» во благо страны. К сожалению, «игра вдлинную» всегда непопулярна, всегда вызывает сопротивление. Только популисты пытаются общество ублажить, но при этом совершенно не думают, чем обернется то, что они делают сегодня. Вот Столыпин в этом смысле «играл вдлинную» – думал не о дне сегодняшнем, а о России завтрашней, поэтому и был непопулярен.

Какие его реформы можно перенести в наше время?

Я думаю, что не вправе об этом судить, поскольку не специалист в государственном строительстве. Меня как художника больше интересует его внутренний импульс. Есть люди, которым веришь, поскольку то, что они делают, – это от чистого сердца, а не из личных интересов. Когда веришь такому человеку, говоришь: «Делай, как ты делаешь, – я иду за тобой». Кто-то наверняка может спорить с его предложениями. А для меня личность имеет бóльшее значение, чем профессия.

Как Вы относитесь к столыпинскому тезису о том, что России нужны либеральные реформы и сильная власть?

Я считаю, что настоящие либеральные реформы в России возможны только при вертикали власти. Иначе это превращается во вседозволенность и хаос… Я полагаю, что при вертикали власти и свободе культуры возможно то самое сочетание, о котором говорил Столыпин.

Без этого – вы видели, чем все кончается.

Что Вы думаете о патриотизме Столыпина? Ведь он именно как государственный деятель «прижимал» малые народы.

Достоинство человека заключается в том, что он занимается своим делом.

Когда мы говорим: прижал одних, прижал других – с точки зрения тех, кого прижали, или тех, кто живет в другом месте? Когда тебе говорят: надо принять лекарство – ну что делать, если оно очень горькое. Здесь мы упираемся в тот же самый вопрос: веришь ты человеку или нет.

Ведь он говорил: им нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия. И это действительно так.

Но величие России заключается не в том, чтобы кого-то придавить и на их плечах отжаться. А именно в том, чтобы, думая наперед, всю политику выстраивать исходя из будущего страны…

Есть ли, с вашей точки зрения, положительные последствия столыпинского переселения крестьян в Сибирь?

Я считаю, что будущее России лежит на Востоке.

Да, мы должны быть вместе с Европой. Европейский Союз – это наши соседи, братья. Но без мирного завоевания Сибири – России не будет. А завоевывать ее нужно таким образом, чтобы люди, которые туда приезжают, имели возможность чувствовать себя хозяевами. Ее надо завоевывать технологиями и возможностями. Офицерам, уволенным из армии (потому что нечем им платить), вот этим офицерам надо создать условия, чтобы они стали коренными жителями востока России.

Вы не хотели бы связать свое творчество с именем Столыпина?

Впрямую пока не было такой оказии. Было несколько идей, написано несколько сценариев, которые меня не очень устраивали. В принципе можно было бы сделать колоссальную картину о нем. Серьезную картину. Этот фильм мог бы быть полезным. (I, 86)

(2002)

Петр Аркадьевич Столыпин – духом и плотью сын России, выходец из старинного русского дворянского рода, крепко и верно послужившего делу собирания Земли Русской. Были Столыпины в ополчении Минина и Пожарского, среди чудо-богатырей Суворова, на Бородинском поле, среди защитников Крыма и освободителей Болгарии от турецкого ига…

Председатель Совета Министров Российской империи, человек, чтимый и любимый государем Николаем Александровичем, он прошел свой крестный путь и принял мученическую кончину от рук подосланного убийцы за Право и Правду, которых он хотел для русского народа, за Могущество и Благополучие, которых он желал для Отечества своего.

И то, что в юбилейные дни 140-й годовщины со дня рождения памятник Столыпину открывается на Саратовской земле – промыслительно!

Именно в Саратове, заступив на должность губернатора в сорок один год и прослужив в зажиточной, богатой, многонациональной, но далеко не спокойной (особенно в пору 1905 года) губернии три тяжелейших года, когда радикалы и бунтовщики повсеместно подрывали основы государственного строя, Столыпин впервые почувствовал в себе силы, приобрел опыт и заслужил авторитет государственного человека.

Много сделал Столыпин для Саратовской земли и сохранил любовь к ней до конца жизни. Будучи главой Правительства, в 1909 году он добился открытия в Саратове Императорского Николаевского университета, одной из главных задач которого посчитал «развитие в нашей молодежи чувства здорового, просвещенного национализма».

Столыпин посвятил жизнь России, и не только прошлой России, но и будущей, то есть нашей с вами России. Спасибо ему на этом, низкий поклон и вечная память…

Повторим же и мы сегодня, все вместе, открывая памятник великому соотечественнику, девиз, начертанный на гербе рода его: «Бог – надежда наша»! (IV, 3)

(2008)

Вопрос: Не могли бы Вы сказать причину выбора Вами Петра Аркадьевича Столыпина <на проекте «Имя России»>?

Столыпин – это абсолютно величайший политик в нашей стране. Человек, который реформы понимал не как изменения, а как развитие душевных и духовных качеств в условиях совершенно нового времени, но продолжая традиции жизни и стержня русского человека.

Петр Аркадьевич стоял абсолютно перед теми же проблемами, перед которыми сегодня стоим мы. Но если, скажем, Достоевский и Пушкин были провидцами, они могли предвидеть, но не могли сделать. Петр I, облеченный гигантской властью, равно как Екатерина II, равно как Александр II, могли сделать, но не могли предвидеть последствия. И в результате и Петр I, и Екатерина II, и даже Александр II, в общем, были предтечами тех трагедий, которые случились в 1917 году. Александр Невский и Иван Грозный даже в страшном сне представить себе не могли, что они окажутся перед такой страной, перед которой оказался Столыпин.

Столыпин не только предвидел, но еще и мог сделать.

И все его реформы были потрясающе правильно сформулированы изнутри, структура этих реформ была правильной. Потому что он понимал, что единственная серьезная мощь и опора государства – это человек на земле. Если Александр II освободил крестьян, но не дал им земли, чем создал люмпен-пролетариат, когда крестьяне без земли ушли в города, создав тем самым новые проблемы, Столыпин предлагал эту землю крестьянам отдать. И дальше вся система – с кредитами и с Крестьянским банком, и с невозможностью продавать эту землю иностранцам – была подчинена этой цели.

Один пример – и дальше все будет понятно: на сорок миллионов человек увеличилось население России за каких-то десять лет.

Что это значит?

Это не потенция увеличилась у мужского и женского населения, а это надежда пришла. Люди стали верить в то, что надо рожать детей, потому что есть ради чего жить и есть как жить.

Я не буду говорить, что история не терпит сослагательного наклонения, это неправда, я в это совершенно не верю, и я с этим не могу согласиться, потому что как раз сослагательное наклонение придает истории вариативность, а без нее история становится хронологией. Применяя сослагательное наклонение в истории, если предположить, что Столыпин продолжил свои реформы, хотя бы еще пятнадцать – двадцать лет, то абсолютно другая конфигурация мира была бы. Во-первых, не было бы Первой мировой войны, не было бы революции, не было бы того кошмара и крови, трагедии Гражданской войны. Россия стала бы мощной, огромной, очень уверенной страной, с людьми, которые владеют своей землей и на этой земле работают и рожают детей. Если за десять лет население увеличилось почти на сорок миллионов, то за двадцать лет оно бы увеличилось на семьдесят миллионов, а семьдесят миллионов, извините меня, это население нескольких европейских стран.

Поэтому я считаю Столыпина самым актуальным для современной России. Более того, я уверен, что все те, кого мы обсуждаем (не берем Петра I, не берем государей) – они свою власть не отдадут, но убежден совершенно: и Менделеев, и Пушкин, и Достоевский – они бы отдали свои голоса за Столыпина. Потому что именно при Столыпине они могли бы делать свое дело, не задумываясь о том, как делается все остальное – политика и экономика.

Как Вы считаете, программа преобразований Столыпина, по сегодняшним оценкам, является больше консервативной или либеральной?

Она является тем самым просвещенным консерватизмом. Это тот самый крест, о котором я говорил. Вот русские люди носят крест на груди, мы видим кресты на куполах церквей, для меня, как для художника, этот крест вырос в несколько другой образ. Этот вертикаль власти и горизонталь культуры и экономики. Я не знал этого, пока не начал более плотно заниматься Столыпиным, он действительно именно это имел в виду. Частная собственность на землю плюс к этому дешевые кредиты. Пожалуйста, занимайся землей! Вы можете проехать по сегодняшним деревням, отъехать от Москвы на сто километров, а еще лучше подальше, и посмотреть, во что превратились когда-то пахотные земли и заливные луга. Деревни, которые когда-то были населены, и до революции, и во время, и после. Это как раз тот самый случай, когда земля мечтает о том, чтобы человек на нее пришел.

Миллионы людей мечтают о том, чтобы иметь такие возможности, которые имеем мы. Господь нам даровал недра! Но невозможно жить недрами всю жизнь, они ведь когда-то кончаются. Надо что-то делать, надо строить, выращивать хлеб. А делать что-то на земле может только тот человек, который уверен, что эту землю у него завтра не отнимут. Она должна быть в собственности. Но как? Что он должен делать на этой земле? Не отдаст ли он ее под казино? Не продаст ли иностранцу, которому наплевать на то, что будет с ней. Там есть определенная система сдержек, стяжек и зависимостей, в этом и была гениальность системы Столыпина! Если банк, то крестьянский. Только через банк можно было продать или купить землю, а значит, есть контроль. Это умно, это талантливо, но это все равно основывается на менталитете и на генетическом коде русского человека.

По сравнению с сегодняшним днем – да, есть различия в эпохе, да, он был монархистом и был до конца предан государю; сегодня другая политическая система, и личная преданность какому-то конкретному лицу будет звучать странно. Но если есть общая система координат, то в сегодняшнем нашем положении энергия и ум Столыпина легчайшим образом трансформировались к сегодняшней системе, потому что эти реформы рассчитаны не на 1908 или 1909 год, эти реформы рассчитаны на века! (XV, 40)

(2012)

Для меня очевидно, что Столыпин – та самая фигура, которая рифмуется с сегодняшним днем. Любые реформы, которые проводятся от слабости и страха, приводят от Февраля к Октябрю. Реформы, которые проводятся сильной властью, состоятельной и ответственной, гарантируют, что страна не окажется в хаосе, потому что эта власть ее удержит. Столыпин был способен реформировать Россию, удержав ее от катастрофы, но ему была уготована другая судьба, и это урок для нынешнего дня, который нужно иметь в виду. Увлекательный и захватывающий участников, «обаятельный» процесс раскачивания российской государственности приводит к вещам, которые потом нельзя остановить.

Это не говоря о том, что Столыпину удалось сделать за недолгие годы. Одно только заселение Сибири чего стоит! Появился Крестьянский банк с беспроцентным кредитом, население рассредоточивалось по огромной стране, от мегаполисов оттягивали безземельных крестьян, которые иначе бы превращались в люмпенов и для них единственным выходом оставалось бы схватиться за булыжник. В этом, на мой взгляд, Столыпин был великим реформатором.

Думаю, сегодня мы стоим перед теми же самыми проблемами расселения и заселения нашего Востока и движения к Евразийскому Союзу. У нас за спиной огромная, очень богатая страна, и мы должны сами использовать наши недра, чтобы удовольствие возникало не только от того, что нам Бог дал, но и от того, что мы сами что-то делаем руками. Столыпин как раз об этом мечтал и к этому шел.

Вопрос: В разные периоды истории Столыпина воспринимали по-разному, сейчас говорят о нем как реформаторе, было время, когда рассказывали только о «столыпинских галстуках». Для Вас он кто?

Это очень занятная вещь. Депутат Федор Родичев, который привнес в наш лексикон такое понятие, на заседании Госдумы показал рукой этот «галстук» и назвал Столыпина вешателем, был тут же им вызван на дуэль. Не в суд. После заседания в соседнем зале его ждали два человека, но это были не адвокаты, а секунданты. Это характеризует, как мне кажется, личность Столыпина.

Чтобы оценить, нужно задуматься, сколько было казнено тогда людей и сколько погибло потом. Сам Родичев, когда умирал в Лозанне в эмиграции и нищете, вспоминал ли он об этом и что думал? Не верю, что Столыпин наслаждался тем, что кого-то вешал. Это была вынужденная мера…

Если бы не было выстрела Богрова, как бы могла дальше пойти история России?

Не помню фамилии французского исследователя, который выяснил, что население России за десять лет в начале двадцатого века, в том числе в результате столыпинских реформ, увеличилось на сорок миллионов человек. По прогнозам этого ученого к 1945 году Российская империя по экономическому развитию ушла бы так далеко, что стала бы единственным мировым лидером. Думаю, в определенном смысле это могло стать и поводом, чтобы убрать Столыпина…

Думаю, если бы Столыпин остался жив, не было бы чудовищной Гражданской войны, а самое главное, не было бы Великой Отечественной войны, потому что никто бы к нам не сунулся.

Судьба Столыпина еще показывает, что, замахиваясь на большие реформы, нужно иметь вокруг себя хорошую команду, которая удержит тебя от перегибов и в то же время защитит, и это очень правильно. Наверное, это самый главный урок, который дает судьба Столыпина, нужно просто суметь его услышать.

Как ведутся съемки над фильмом о Столыпине, когда он должен выйти?

Мы уже снимали в Питере, в Киеве. Дальше будет монтаж и начитка текста за кадром. Планируем, что выйдет фильм к 14 апреля. В этом фильме я не лидер, а как иголка, которая прошивает очень много фактического материала, историки сами все рассказывают. Сам много узнал о Столыпине благодаря Столыпинскому фонду, который издал, по-моему, все документы, которые только можно найти.

Наш фильм про две жизни, идущие навстречу друг другу, чтобы столкнуться в театре, и очень интересно, почему это происходит. Ведь Богров из богатой образованной семьи, молодой человек, мечтающий о славе, но вот нигилистическая отрава – страшная, разрушительная вещь. В театре он находился в качестве агента охранки, и в то же время там находился государь, и Богров вполне мог войти в историю в качестве цареубийцы, но ему полезней для революции было убить Столыпина. Вот такая конфигурация.

Что поразительно (выяснил это не очень давно), оказывается, мы родственники со Столыпиным и с Дмитрием Рогозиным, который об этом рассказал мне.

А почему сцена в театре снимается в саратовской опере, а не в киевской?

Дело в том, что только здесь удалось нам обнаружить «Сказку о царе Салтане», а везти театральную труппу в Киев – это дорогостоящее удовольствие. Думаю, что мы удачно смонтируем все это, поскольку через рассказчика зритель увидит, что происходит на сцене, а обратной точкой будет уже Киев.

По одной из версий, к устранению Столыпина могло быть причастно окружение Николая II. В вашем фильме это анализируется?

Мы очень тонко касаемся темы отношения государя к Столыпину. Да, в больницу к раненому Столыпину государь пришел, когда тот был уже в коме и не мог его узнать. Но я никогда не стал бы этот вопрос так ставить, хотя бы потому, что государь причислен к лику святых страстотерпцев…

По-моему, де Голль сказал, что одиночество – удел тех, кто достиг вершин политической власти, овеваемых ледяными ветрами государственных интересов, и им незачем ждать снисхождения. Это абсолютно, стопроцентно относится к Столыпину. Его одиночество могло быть скрашено, если бы государственная власть в лице императора и двора пошла за ним, никого не слушая. Веришь – иди. Но на его долю выпало время либерально-демократического качания и сомнений. Вплоть до того, что русская интеллигенция умудрилась в ту пору поздравить японского императора-микадо с тем, что был потоплен российский флот.

А в художественном фильме Вам интересно было бы роль Столыпина исполнить?

Да, очень, очень! Но это надо, чтобы кто-то снимал. Вот Глеб Панфилов это мог бы сделать, может, еще кто-то. Я бы сыграл с удовольствием.

В нынешней политической элите видите ли Вы кого-нибудь сопоставимого со Столыпиным?

Я бы хотел, чтобы это был Путин. Потому что не вижу другой фигуры. Он знает страну, нет другого политика, который бы так много ездил по России.

Другое дело, что Путину предстоит очень трезво оценить, чем же недовольны настоящие патриотично настроенные люди, желающие жить в большой и богатой стране. (I, 159)

СТРАСТЬ

(1999)

Интервьюер: По-вашему, когда Стенька Разин в набежавшую волну выбросил в угоду свой банде любимую женщину, это проявление силы или его взяли «на слабо» словами: «сам наутро бабой стал»?

Это проявление силы.

Я думаю, что тут дело серьезнее, чем просто «на слабо». Здесь причина в том, что типично русская страсть могла разрешиться для Стеньки только таким образом.

Уж рвать, так рвать.

А нельзя было просто на берег высадить, почему обязательно за борт?

Чтобы потом всю жизнь думать, что предмет его страсти по тому берегу ходит с кем-то другим, а не с ним? Вспомните Рогожина или слова из «Бесприданницы»: «Так не доставайся ты никому!»

А Вы на месте Стеньки Разина повели бы себя так же?

Если бы стоял выбор между женщиной и дружиной, то я бы выбрал дружину.

Не знаю, смог бы я поступить так, как Стенька, но, по крайней мере, это был единственный выход для него, чтобы сохранить дружину… (II, 31)

СТРАХ

(1994)

Интервьюер: Было ли Вам когда-нибудь по-настоящему страшно?

Когда я замерзал в тундре…

Собаки мои легли, и сам я как-то отключился. Открываю глаза – я сижу на нартах, замороженный. И видение: корзина огромная плывет, и теплый ветер (а тут – пятьдесят градусов мороза) тащит по перрону обертку от конфеты «Каракум». Угасающим сознанием я понял, что замерзаю, – это первый признак, когда видишь сладкое. Спасла Большая Медведица. Я подумал: она и здесь, и в Сочи, и меня видит, и брата, и отца… И эта мысль меня внутренне собрала, я начал дышать, дышать… И я встал, поднял собак…

Но испугался я уже потом – настоящий страх всегда чуть запаздывает… (I, 65)

(1995)

С 1917 года в России все держалось на энтузиазме, а когда энтузиазм иссяк – на страхе. А когда вырвали страх – все лопнуло.

Пять лет назад, шесть лет назад мы сидели на кухнях, перемигивались, рассказывали анекдоты: «Дорогие товарищи!..» Понимали, что все это маразм, но убеждены были, что нам еще – э-э-э… и внукам нашим хватит…

Вдруг – оп! Страх вынули – и все лопнуло. Значит, за этим и под этим не было настоящего… (V, 4)

Страх Божий

(2010)

Бисмарк сказал Горчакову: «Я никого, кроме Бога, не боюсь!» На что Горчаков ему ответил: «К сожалению, Вы боитесь всех, кроме Бога».

Страх Божий – это не только и не столько то, что ты будешь поджарен на сковороде, это внутренний ценз человеческий. (II, 64)

СТУПКА БОГДАН

(2005)

Интервьюер: Вы сказали много теплых слов в адрес Богдана Ступки. Но при этом Вы не снимали его в своих фильмах. Почему?

У меня не было для него роли.

Наша актерская палитра сегодня настолько широка, что для приглашения актера не из России должна быть очень серьезная мотивация. (XV, 28)

СТЫД

(2005)

Интервьюер: Вам за многое стыдно?

Порою общая целесообразность и высокая в результате цель влекут за собой принятие достаточно тяжелых решений. После которых, конечно же, бывают жертвы.

Стыдно или не стыдно…

На «Сибирском цирюльнике» я поменял оператора, замечательного Франко Ди Джакомо. Мы с ним снимали «Автостоп», «Очи черные». Я снял с ним начало картины, по сути, финал «Сибирского цирюльника». А потом посмотрел материал и понял, что не могу продолжать с ним работать. Не потому, что он плохой оператор. А потому, что я не могу с ним беседовать на уровне запахов, на уровне знания живописи Сороки или Венецианова. Я, по сути, принес его в жертву.

Стыдно мне перед Франко? Да, мне стыдно. Потому что я его предал. Он имеет право так считать. Но, с другой стороны, не сделать этого было бы предательством по отношению к делу, которым я занимаюсь. Я готов просить у него прощения и думаю, что со временем он меня поймет, когда раны зарубцуются.

Но это все равно раны. (1, 121)

СУРИКОВ

(2003)

Вопрос: Я вчера разбирала книги и нашла портрет вашего прадеда – Василия Ивановича Сурикова… Я потрясена, как Вы похожи на своего прадеда.

Похож действительно.

А еще больше я похож на его брата. Если посмотрите «Взятие снежного городка», то в правом углу картины, в санях сидит человек в шапке, с усами…

Мы с ним просто одно лицо. (I, 93)

(2005)

Интервьюер: В Москве есть рестораны «Станиславский» и «Пушкин». А если бы в Красноярске открыли ресторан «Суриков», как бы на это отреагировал ваш предок?

Мой прадед был человеком сурового нрава и фантастической работоспособности. Он доводил все до абсолютного совершенства. Сотни этюдов писал для каждой большой картины…

И, прямо скажем, скуповат был Василий Иванович. В одном из своих писем он пишет, что купил дочкам шубы из кенгуру и «всю ночь не спал…». Хотя человек был богатейший, его картины покупались за баснословные деньги. А когда государь спрашивал: «А не дороговато ли?», он отвечал: «Ну так не покупайте, Ваше Величество!»

Но покупали!

А как-то ему пришло приглашение на вечер, и было оговорено, что явиться следует в смокинге или фраке. Возмутившись, что его заставляют в угоду кому-то одеваться так, как он не хотел и не любил, Василий Иванович купил этот фрак (это при его-то казацкой прижимистости) и отправил его вместо себя к господам, которые его пригласили. И приложил записку: «Судя по тому, что вас интересую не я, а эта одежда, можете ее получить».

Я не знаю, как бы он отнесся к тому, что его именем назвали ресторан… Хотя… человеком он был веселым, особенно до смерти жены. Смерть любимой жены его, конечно, подкосила. А до этого он был компанейским, с юмором, любил выпить.

Думаю, если бы такой ресторан возник, он не гневался бы. (II, 51)

(2010)

Интервьюер: Говорят, что на картине вашего прадеда Василия Сурикова «Взятие снежного городка» мальчик на санях очень похож на Вас. Вы согласны с этим?

Да нет, тут Вы и тот, кто это говорил, немного путает. Не мальчик на санях, а взрослый человек, там, сзади, справа, в бобровой шапке. Это родной брат Василия Ивановича.

И я действительно очень на него похож. (II, 67)

СУХАНОВ МАКСИМ

(2009)

Суханова считаю одним из лучших современных актеров и убедился в этом, работая с ним над ролью Сталина в моей картине «Утомленные солнцем – 2». (XV, 41)

СЦЕНАРИЙ

(1977)

Сценарная проблема никуда не исчезла…

Сценарии пишут зачастую бог знает кто и бог знает как, в том числе и профессионально несостоятельные режиссеры. В то же время не каждый, скажем, хороший писатель, хороший журналист может написать хороший сценарий. Сценарий – это не порядок эпизодов, которые клеятся один к другому в определенной последовательности. Это – точка зрения, масштаб мышления, которые в нем просматриваются, а потом будут просматриваться в фильме.

Я совершенно убежден, что режиссер обязан участвовать в работе над сценарием, поскольку непосредственное рождение фильма все-таки сфера влияния режиссера, и литературная основа картины не может не учитывать его позиции, точки зрения, не может не нести печати его индивидуальности… (I, 4)

(1979)

Все дело в том, что фильм – это совершенно особое произведение искусства, которое сплошь и рядом не имеет со сценарием ничего общего.

Порой сценарий является лишь поводом для картины.

Поэтому мы с Адабашьяном стараемся сейчас обходиться без помощи профессионального сценариста. Мы пишем именно картину – а не сценарий – уже на бумаге максимально точно, безо всякой «лирики» излагаем то, что хотим видеть на экране.

Сколько еще в ином сценарии бывает литературщины, которая не несет в себе никакого зрительного образа! Например, в сценарии значится: «У Васи изменился цвет лица» – как, скажите, это снять?..

Вот хороший писатель Богомолов совершенно измучил режиссера Жалакявичюса, который пытался снять картину по его роману «В августе сорок четвертого»… Он внес в режиссерский сценарий более пятисот поправок, заставляя снимать «так, как написано». А это невозможно.

И фильма, увы, мы не увидим… (I, 8)

(1983)

Для меня совершенно очевидно, что сценарий не существует как самостоятельное произведение искусства.

Сценарий – это повод для фильма.

Сценаристу, претендующему на самоценность своего детища, можно лишь посоветовать переделать сценарий (поелику это возможно) в повесть, роман, рассказ и печатать его как самостоятельное литературное произведение.

Подлинно же профессиональный сценарий должен быть жестко ориентирован на экран и даже на конкретного режиссера. Учитывать не только что, но и как, и даже кто. Слово не может заменить мастерства режиссера, усилить уровень его мышления. Тут и начинаются мытарства многих сценаристов, я говорю о сценаристах талантливых. Суть в том, что они вынуждены заведомо рассчитывать на среднего режиссера, который в лучшем случае способен передать сюжет.

Естественно, появляется усредненный сценарий.

Когда же происходит встреча талантливого сценариста, способного «раствориться» в фильме, с режиссером профессиональным в лучшем смысле этого слова, то, как говорится: «Нас ждет радость открытия».

Увы, они так редки… (I, 15)

(2002)

Мне кажется, что сегодня самая большая проблема заключается в том, что уже на уровне сценарной основы мы разучились уважать зрителя, то есть мы стали ориентироваться на такого зрителя, который не думает, который не может анализировать фильм, почему автор здесь сделал так, а потом совсем не так… Я думаю, что с точки зрения оправдания режиссерского замысла это имеет огромное значение.

В свое время мой брат вырвал страницу из сценария Копполы «Крестный отец», в котором каждый кадр был разбит на пять граф: пластика, режим, костюм, главный эффект, возможные ошибки. Знаю, что не только Коппола работает так со сценарием. Я, например, к любой картине пишу сценарный вариант гораздо больший, чем тот, который окончательно запечатлевается на экране.

Зачем это нужно?

А затем, что ты имеешь возможность «снять фильм» на бумаге в идеальных условиях, то есть – нет дождя, правильное солнце, трезвые артисты, вся аппаратура работает – когда все есть. И ты в своем сценарии, сидя за столом, описываешь то, чего хочешь достичь в результате той или иной сцены. Допустим, сцена, которая происходит в комнате, длится пятнадцать страниц, но ты разбиваешь ее пообъектно, как в наших режиссерских сценариях, скажем: «квартира Наташи»; а по смыслу, например, «удар!» или «не может быть!», или «зачем?». То есть ты уже в заглавие первой графы («пластика») выносишь то, что для тебя кажется главным.

Дальше ты своими словами (что очень важно) описываешь содержание этой сцены: «Наташа приходит к себе домой, она устала…» Бытово описываешь, и чем более бытово, тем легче потом снимать. Дальше во второй графе («режим») ты пишешь: «Закат после жаркого дня. Город, тополиный пух, только что проехали поливочные машины, поэтому в раскрытые окна виден ликующий асфальт…» И так все описываешь подробнейшим образом, не жалея ни слов, ни времени.

(Оговорюсь, что я не советую вам делать непременно так же, я просто рассказываю, как это делаю я.)

В третьей графе подробнейшим образом записываешь свой будущий разговор с художником по костюму, с оператором, с постановщиком трюков и так далее…

Очень важна четвертая графа («главный эффект сцены»). Ведь мы на площадке очень часто забываем главный эффект – актер уводит нас, вдруг импровизация пошла… И мы теряем главное, потом за монтажным столом к нему возвращаемся, но уже что-то не складывается.

И последняя графа («возможные ошибки»). Ты анализируешь то, чего хочешь добиться от зрителя, и заранее предполагаешь, куда тебя может увести импровизация, неточная скорость, отсутствие времени и так далее, и тому подобное…

Но, конечно, это совершенно не значит, что в результате такой сценарной разработки ты гарантирован от всякого рода неожиданностей. Однако благодаря ей ты всегда можешь вернуться к тому первозданному ощущению от картины, которую хотел снимать, дабы скорректировать ее в тех реальных условиях, которые складываются в непосредственном процессе работы. То есть, просматривая отснятый материал, ты всегда можешь сравнить с тем, что написано, и увидеть, в какую сторону ты ушел, сходится ли это с тем, что по замыслу должно происходить в фильме. И тогда ты либо продолжаешь снимать дальше, либо возвращаешься назад и переснимаешь неудачную сцену.

На мой взгляд, такая сценарная разработка крайне важна, даже необходима. Ведь через такое общение с бумагой формулируешь для себя то, что очень трудно формулировать во время съемочного процесса, когда ты с утра до вечера занят тем, что надо что-то чем-то заменять, то микрофон барахлит, то освещение поменялось… Но у тебя все время есть возможность иметь перед собою свое первозданное представление о той «идеальной» картине, которую хотел снимать…

У меня в жизни не было ни разу, чтобы то, что я задумал, в реальности так бы и получилось. Не думаю, чтобы у кого-нибудь из сидящих здесь было иначе. Тем более что в нашем кинематографе отношение к сценарию довольно вольное. В Америке режиссер расписывается на каждой странице сценария. И если он захочет поменять слова «добрый день» на «здравствуйте», то должен позвонить продюсеру, который должен доложить об этом автору, а тот – дать согласие. И только в этом случае слова будут заменены. И это считается нормальным. Кроме того, когда режиссер заканчивает съемки, картина больше не имеет к нему никакого отношения. С ним расплачиваются, и он уходит. Остальное делают монтажеры и продюсеры. В результате практически они являются авторами картины. И на это никто не жалуется, потому что это закон.

В Европе иначе. У нас тем более.

Для меня сценарий никогда не был Библией. Он всегда был поводом для картины. Но для того, чтобы быть спокойным, что твой уход от написанного не является уходом от того главного, что ты хотел сказать, нужно иметь перед глазами некий текст, где подробнейшим образом зафиксированы твои требования и к себе, и к съемочной группе.

Это избавляет от множества сложностей в работе, ибо ты в полной мере нагружаешь ответственностью специалистов, снимающих с тобой картину. А в нашей новой сложившейся кинематографической ситуации они, к сожалению, чаще всего зависимы от разного рода табу, в результате чего режиссер сам отвечает за все – за колер декорации, за покрой костюма, за свет за окном, за занавески на нем и так далее.

Тем самым ты заставляешь каждого из съемочной группы думать о том, каким образом чисто профессионально он может помочь создать атмосферу, в которой должны развиваться события фильма. (XIII, 1)

(2012)

Вопрос: Если для Вас сценарий – это только повод к съемкам фильма, то насколько финальная картина отличается от первоначального замысла?

Этот вопрос такой серьезный.

Да, сценарий для меня лично – это повод для картины. Я только в одном сценарии для моих картин не принимал личного участия, это в «Родне», который был написан Мережко. Но если вы возьмете сценарий и возьмете картину, вы увидите, какое количество пластических внедрений в сценарий там присутствует. Скажем, летящий очень долго самолет, что правильно было понято – это «черный тюльпан» из Афганистана; бегун с панорамой на Мордюкову, когда она слушает «АББА». Там есть очень много кинематографических вещей, которые помогают раскрытию всей чувственной структуры сценария. Поэтому для меня сценарий – это некий материал, который потом становится картиной…

Как правило, я работаю с актерами, которым такая режиссерская работа интересна. К примеру, в картине «12» – там одиннадцать таких фонтанирующих, странных, сложных, трудных монстров… Мы с актерами уходим куда-то в одну сторону, потом возвращаемся… Так, вся история с коляской, которую катает Гармаш, а в ней сидит Юра Стоянов – ее не было в сценарии. То есть диалог тот был, а вот этого всего – не было. Не было этой фактуры, когда он его катает и постепенно нагнетается эта ситуация. Это пришло на площадке, в репетициях.

Мне очень важен сценарий, но то, что я хочу, и то, что мне интересно снимать, – это тот материал, который может дышать, как только появились актеры, натура, костюм, погода и так далее. И вот это – живое – и есть, как мне кажется, самое настоящее для кино. (XV, 69)

СЧАСТЬЕ

(1988)

Я еду в микроавтобусе домой, после съемок, расстроенный, уставший, масса накладок, все не стыкуется, не ладится, и вдруг совершенно реально понимаю: а ведь это и есть счастье…

Счастье… когда я в работе, когда со своей группой, со своими товарищами снимаю кино. Никто еще не знает, каким оно будет, но мы уже сейчас создаем какой-то новый мир. Какие-то вещи не выходят. Но ведь что-то и получается. Пусть совсем немного, пусть по сантиметру пленки, по секунде экранного времени, но мы все-таки продираемся вперед.

Да, собственно говоря, почему жизнь должна состоять только из удовольствий?

Для меня быть в работе – счастье… (II, 16)

(1991)

Интервьюер: Не могли бы Вы назвать самое счастливое событие в своей жизни?

Жизнь вообще счастье.

Наверняка есть люди, которые скажут искренне: самое счастливое событие в моей жизни – это рождение сына или дочери. На определенном отрезке времени – да. А в целом «счастье жизни в самой жизни».

Это и есть ответ на ваш вопрос. (I, 37)

(1995)

Каждый человек – это определенная нота, которую в нас заложила судьба. Мысли человека – еще одна нота. И его поступки – нота.

Когда эти три ноты звучат согласованно, ни одна из них не фальшивит, – это и называется счастьем… (I, 65a)

(2001)

Что такое счастье? Гармония!

Или когда то, что ты хочешь, совпадает с тем, что ты можешь. Дикое количество проблем возникало у людей оттого, что они думали, что могут, только потому, что хотят. Скольким бездарным художникам, писателям, артистам, поэтам казалось, что они могут, только потому, что хотят.

Где эта грань? Это только Господь ведает…

Но если человек потрясающе умеет колоть дрова, делает это с наслаждением, да еще за любимую работу получает столько, что ему не нужно одалживаться и стоять на паперти с протянутой рукой, он никогда не будет стараться стать министром обороны. Ему это не надо. А колка дров – это уровень его компетентности. И когда у человека совпадает уровень его компетентности с его запросами, он счастливый, гармоничный человек. Он под каждым разрубленным поленом может поставить свою подпись, потому что он лучше других это делает. (II, 36)

(2005)

Многие считают, что счастьем для меня был «Оскар». Но в тот миг я не осознавал этого. Картина далась так тяжело и так много забрала энергии, что усталость пересиливала все остальное.

Счастье – это относительная вещь.

Бывает такое счастье, когда с камчатского сорокаградусного мороза оказываешься в тепле, выпиваешь стопку водки – это и есть самое настоящее счастье. (II, 49)

(2005)

Интервьюер: Деньги и счастье – понятия неразрывные?

Вопрос, в деньгах ли счастье, для меня бессмыслен.

Смотря что считать счастьем. Если гармония, то есть то, что ты хочешь, совпадает с тем, что ты можешь, и тебе Господь это дает, то у тебя будет ровно столько денег, чтобы удовлетворить свои желания, исходя из своих возможностей.

У Вас это часто совпадает?

Ну пока совпадало.

То есть Вы человек счастливый?

Думаю, что… да даже не задумываюсь, не гневлю Бога. Я счастливый человек и, как полагается русскому, этого стыжусь иногда. (1, 121)

(2006)

Интервьюер: Принимаете ли Вы такое определение: счастье – это когда не предполагается каяться?

Нет, я не думаю.

Человек, которому не в чем каяться, счастлив, потому что он идиот. Я не могу претендовать, не могу испытать это потрясающее ощущение, когда не в чем каяться. У меня есть в чем каяться и есть в чем исповедоваться. И это мучит.

Другой разговор, что, наверное, важно осознавать, что ты несовершенен настолько, что есть о чем задуматься. Но вы знаете, так все близко в жизни – прекрасное с ужасным, живое с неживым, талантливое с бездарным…

Иногда, правда, столько всего кругом, что и не хочется погружаться в чужие беды. Но надо. По возможности надо. И когда ты погружаешься хотя бы на йоту в чужую проблему, в чужую ситуацию, воспринимаешь бездну, которая стоит перед человеком, и он никогда не сможет ее решить, а ты как-то можешь ему помочь, то это величайшее счастье. Оттого что ты можешь это сделать.

Вообще возможность помочь другому человеку – это величайшее счастье. И может быть, тем, кто это испытывает, Господь и дает эту возможность иметь… (XV, 29)

«НА СЫТЫЙ ЖЕЛУДОК»

(1992)

А вы знаете людей, которые «на сытый желудок» создали великие произведения? Разве может быть искусство как… сигара после кофе? Это близко к заблуждению, которое существует у многих сейчас: давайте сначала накормим людей, потом займемся культурой.

Так не бывает.

В Дании можно все, там прекрасное масло и замечательная еда. А датское искусство? В прошлом веке – сказочник, в этом – кинорежиссер…

Я вообще считаю, что внешняя несвобода, точнее, препятствия рождают истинное произведение искусства. (I, 45)

СЪЕМОЧНАЯ ГРУППА

(1983)

Мне повезло из фильма в фильм работать с людьми, которых я могу считать в полном смысле слова своими единомышленниками.

Над сценариями всех последующих за «Своим среди чужих» я работал с Александром Адабашьяном. Это мой ближайший друг, я могу гордиться тем, что сманил его работать в кино. По профессии он художник, причем художник необычайно тонкий и точный, предельно профессиональный. Это вообще один из самых одаренных и образованных людей, с какими мне когда-либо приходилось встречаться. Я с ним советуюсь по всем вопросам – все время съемок, днем и ночью, он на площадке. Само его присутствие внутренне организовывает всех участвующих в работе.

Оператором всех моих фильмов был Павел Лебешев. Он человек необычайно одаренный, спонтанный, с трудным характером. В мастерстве он авантюрист – то есть, великолепно владея профессией, безошибочно чувствует любую фальшь в изображении, он очень часто идет на нарушение принятых норм. С точки зрения ОТК, это, конечно, предосудительно. Но с точки зрения художественной – необычайно важно.

Музыку ко всем моим картинам писал Эдуард Артемьев – человек удивительно чистый, трепетный… Работать с ним сложно, но никак не из-за его капризности, просто он каждый раз мучительно ищет то, что хочет выразить… он замечательно одарен музыкально, прекрасный мелодист и аранжировщик. Ко всему этому он до конца принципиален в искусстве. Сколько хулы ни было вылито на электронную музыку, сколько других ни отшатнулись от нее, он всегда продолжал быть ее последовательным сторонником и защитником, и она за это ему отплатила добром: его успехи в этой области несомненны.

Совершенно незаменимый человек в нашей группе – художник Александр Дмитриевич Самулекин. По возрасту он много старше нас, но душою всех моложе: он человек невероятного азарта, темперамента и работоспособности. По натуре он совершеннейший самородок – одним словом, Кулибин. Нет такой самой невозможной ситуации, из которой он не нашел бы выхода. Иногда кажется, что все срывается, что без того и этого снимать невозможно. Но приходит Самулекин, что-то смекает, соображает, делает, и оказывается, что снимать можно. (I, 17)

(1984)

Интервьюер: Как правило, Вы работаете с одним и тем же съемочным коллективом. Останется ли он прежним и в новой картине?

Вместо Павла Лебешева снимать ленту о Грибоедове будет Вилен Калюта, известный зрителям, например, по фильму «Легенда о княгине Ольге».

Сценарий будем писать втроем: Юрий Лощиц, Александр Адабашьян и я. Адабашьян – мой постоянный соавтор. Юрий Лощиц – очень интересный писатель исторической тематики, автор книг о Дмитрии Донском.

Постоянно работаем мы и с композитором Эдуардом Артемьевым. Он очень тонко чувствует сценарий, музыка для него – это все, что он слышит в фильме. (I, 20)

(1988)

Я считаю, что удовольствие от создания фильма должны получать все участвующие в этом процессе, вся съемочная группа.

Я работаю практически с одной постоянной бригадой осветителей. Даже шоферов мы пытаемся удерживать своих. Потому что, если люди соучаствуют в творчестве, если они заинтересованы и вместе с тобой страдают и наслаждаются сделанным, бригадир осветителей не выключит свет, когда окончилась смена: мол, шесть часов – конец работе. С моей группой такого быть не может. Мне даже просить об этом не нужно, осветители знают: пока я не сказал «стоп», они должны работать, ибо понимают, просто так я их мучить не буду. Это их отношение к делу компенсируется какими-то нашими личными отношениями, совместным общением, спортом, наконец… (II, 16)

СЪЕМОЧНАЯ ПЛОЩАДКА

(2005)

Интервьюер: На съемочной площадке Вас называют генералом…

Нет, маршалом.

А иные величают просто тираном, домостроевцем…

Ну, это в достаточной степени преувеличено. Это говорят люди, которые не хотят или не умеют работать.

Я не могу шить, например, или делать грим. Но могу доказать людям, что постоянная и напряженная работа приводит к тому, что она становится легкой. Заготавливаешь наперед все, что необходимо, а потом получаешь возможность не быть перегруженным до того, что у тебя все валится из рук.

Я для этого пишу огромный фолиант, который называется «Экспликация фильма». Если сценарий у меня девяносто – сто двадцать страниц, то этот фолиант – триста страниц. Зато подробно расписано, что я хочу от каждой сцены. А то, каким образом каждый в своей специальности – костюм, декорации, движения кинокамеры – будет справляться, это уже задача цехов и тех профессионалов, с которыми я работаю. Но когда я уже отдал экспликацию в работу, подходить ко мне с вопросом, во что одеть актеров или что мы сегодня снимаем, бессмысленно!

Насчет «стойки смирно» – это неправда. По стойке смирно нельзя работать творчески. Но то, что тот, кто вместо того, чтобы быстро сделать, долго рассказывает, почему у него не получилось, едва ли будет со мной работать. Это правда. (II, 51)

Т

ТАЛАНТ (1977)

Талант, точка зрения и масштаб мышления.

Если они есть, то они есть. А если их нет, то ничем другим этого не доберешь… (I, 4)

ТАНЯ (1992)

Браки совершаются на небесах.

Как я женился на Тане – это история сумасшедшая, безумная, бредовая. Я пригласил ее в ресторан и спросил: «Что Вы будете есть?» (Я был уже известным артистом.) Она сказала: «Первое, второе и третье».

Когда женщина в ресторане говорит, что будет есть первое, второе и третье, долго разглядывая меню, то я понимаю, что это другая категория отношения к миру, другой потолок, другой этаж. Что-то есть в этом детдомовское, школьное, пронзительное.

Интервьюер: Это была не шутка?

Если б это была шутка, такая неплохая в общем-то шутка… но она говорила искренне, фальши я не почувствовал.

Это все и решило… (II, 23)

(1999)

Интервьюер: Ваша жена рассказывала о том, как происходило ваше с ней первое свидание. Она тогда работала манекенщицей, и Вы пригласили ее в ресторан. Она пришла ярко накрашенная, и тогда Вы за руку отвели ее в туалет и заставили умыться. Все так и было?

Да.

Тогда, поскольку это была первая встреча, Вы что, уже решили, что она будет вашей женой?

Господь с вами. Ни боже мой.

Значит, таким же образом Вы обошлись бы с любой женщиной?

Да. С любой, которая мне нравится.

А в этом не просматривается… некоторый мужской шовинизм по отношению к женщине?

Как смотреть.

Может, кто-то и усмотрит в этом шовинистическое отношение к женщине. Я же предпочитаю с вечера знать, с кем проснуться…

Как Вам объяснить?

Во всем есть свой энергетический знак. Когда женщина красится для того, чтобы произвести впечатление, чтобы создать некий образ, который не соответствует тому, кто она есть на самом деле, это одно дело. Другое дело, когда женщина красится, потому что ей это органично. Она такой хочет быть.

Когда пришла Таня с лиловыми губами, с чудовищной зеленью вокруг глаз, с наклеенными ресницами и немыслимой прической, я понял, что под этим есть она, какая-то отдельная, другая. Я ее увидел в первый раз совсем другой, почему и пригласил. А вот с этим чучелом идти мне никакого резона нет, я не то приглашал…

Я не знаю, зачем Таня пришла в таком виде. Наверное, чтобы произвести на меня еще больший эффект, а на меня это произвело совсем другой эффект. Я не хотел ужинать в ресторане не с тем человеком, которого я пригласил. (II, 31)

(2000)

Интервьюер: Как Вы считаете, вашей жене Татьяне с Вами повезло?

Думаю, что мне с ней повезло больше, чем ей со мной.

Я с трудом представляю себе кого-нибудь на ее месте, кто мог бы устоять в этом бурном потоке жизни. Она очень темпераментный человек, резко и ярко реагирует на всякого рода раздражители, но замечательнейшее ее качество заключается в том, что она так же легко переключается на что-то положительное. Для нее это состояние созидательной радости, более естественное, чем какое-либо другое.

И потом, мы с ней оба похожи, потому что мы азартны.

Я не знаю другого человека, который может провести в ее возрасте и с ее статусом шесть часов на дискотеке, и причем не просто тихо сидеть, а танцевать…

Вместе с Вами?

Нет!

Мне представить себя танцующим шесть часов на дискотеке довольно трудно, а Татьяна может – спокойно, безостановочно, на полную катушку, с наслаждением.

И в то же время есть в ней основательность такая: все-таки трое детей – это не один ребенок, это серьезно…

Вы никогда не помогали ей с детьми? Вам не приходилось менять пеленки, вытирать носы…

Я убежден, что Господь управляет очень разумно, и ты оказываешься рядом с ребенком, когда это ему действительно нужно.

По крайней мере в моей жизни было только так. Доказательством тому является то, что Аня и Надя мне рассказывали вещи, которые, в общем, девочки отцам не рассказывают.

Постоянные сюсюканья приводят к тяжелым последствиям: в результате дети позволяют себе говорить отцам такое… В моей семье подобное услышать невозможно.

А как жена ухаживает за Вами? Вот заходите Вы в дом, она тут же Вам – тапочки, плед, чай…

Я ведь большую часть жизни проводил и провожу в экспедициях, в поездках. То ли это съемки, то ли это охота…

Я не скажу, что совсем не бываю дома, но вот это не про меня: снимите с меня ботинки, дайте мне плед, слабым голосом просить чаю с вареньем… Я человек более грубого нрава. Я очень не люблю, когда вмешиваются в мои дела. Я рад, что у Тани есть свое дело: когда у женщины его нет, она начинает заниматься делами мужа.

И Вы даже не посвящаете ее в свои творческие планы?

Нет, ну почему же? Но я не люблю вдаваться в детали, в подробности.

Таня никогда не советовала, кого мне снимать, кого не снимать. И я очень резок бываю и даже груб, когда пытаются со мной обсуждать моих сотрудников, моих коллег, моих артистов… (II, 33)

(2007)

После развода с Настей я испытал некоторое облегчение и наслаждался свободой. И когда появилась Татьяна, честно говоря, не загорелся желанием жениться на ней.

Интервьюер: А как она появилась?

В Доме кино на Васильевской проходил показ мод, на который я попал случайно, поскольку к гламуру был равнодушен, за тряпьем не гонялся и за манекенщицами не ухлестывал. Но в тот раз Володя Любомудров, известный в свое время каскадер-лошадник, познакомил меня с несколькими девушками-моделями. Среди них была и Таня…

Таня жила в каком-то другом измерении, от нее веяло удивительной чистотой и простотой, это не могло не подкупить. Мир, в котором обитал я, был совсем иным. Не скрою: поначалу и у меня зародились сомнения, не разыгрывает ли меня девушка? Потом понял: нет! Она в самом деле такая.

Безропотная, бессловесная, покорная?

Дело не в этом.

Таню интересовал я, а не то, кто мой папа. Другие девушки успели приучить к мысли, что родословная имеет для них значение. В этом смысле Таня была уникальным человеком…

Честно говоря, Таня стала для меня спасательным кругом. Она была страшно далека от великосветских интриг, рядом с ней я мог отдохнуть и расслабиться, освобожденный от необходимости что-то объяснять и как-то оправдываться.

Таня будто с необитаемого острова в Москву попала и рассматривала меня словно чистый лист бумаги – без всяких шлейфов и интриг. Она приехала из Воронежа, окончила институт, сама с трудом здесь пробивалась, жила в маленькой квартирке на окраине. Жизнь ее была скромна, проста и чиста… Что говорить? Не золотая молодежь, с детства привыкшая к казенным машинам, дачам и неограниченным возможностям высокопоставленного папы.

Двух месяцев до призыва в армию Вам хватило, чтобы понять: Татьяна – именно то, что надо?

В армию я уходил свободным, не чувствуя ни перед кем моральных обязательств.

Правда, случилось знаковое событие, сильно меня поразившее. Я уже неделю жил в казарме при призывном пункте, ждал, пока наберется команда на Камчатку, и вдруг меня на день отпустили домой. Точнее, я повел офицера в Дом кино, а он разрешил переночевать дома, взяв слово, что назавтра вернусь в казарму. И вот утром раздался звонок от Тани. Она знала, что меня нет дома, и тем не менее позвонила. Услышала в трубке мой голос и страшно изумилась. Но и я удивился не меньше. Это совпадение было словно сигнал свыше…

Все два года, что я служил, мы переписывались. Не скажу, что большой поклонник эпистолярного жанра, но мне приходилось писать глубокие, наполненные и содержательные письма многим людям, начиная с брата Андрона и заканчивая Лешей Артемьевым, Геной Шпаликовым, Сашей Адабашьяном, Пашей Лебешевым. А от Тани получал исписанные кривыми буковками листочки с очень простой и наивной информацией типа: «Съездила в Прагу на показ мод. Там красиво. Стояла на Карловом мосту, думала о тебе». Отвечал в том же духе: «Были в походе. Море штормит. Вчера стоял в карауле. Думал о тебе». Не рассказывать же, как мы сто семнадцать суток шли на собаках с юга Камчатки до севера Чукотки и я дважды чуть не замерз?.. Словом, дождался приказа о демобилизации и махнул на Большую землю. В Москву попал вдупель пьяным…

Летели или ехали?

История этой одиссеи заслуживает отдельного рассказа. Подробности, как таскал на себе перебравшего адмирала, оставим до следующего раза…

В общем, чуть ли не с трапа самолета я отправился в Дом кино. Прямо в морской форме. В ресторане сидели все те же. Лишь девушками поменялись. Словно время остановилось. Это меня дико поразило. На Камчатке страшно нервничал, что поезд уйдет, другие снимут лучшие фильмы и мне ничего не достанется. Оказалось, зря переживал!

На радостях немного выпили, и с Сережей Соловьевым отправился искать Таню. Телефона у нее не было, точный адрес я запамятовал, только знал, что это проспект Вернадского, – ни номера дома или квартиры не помнил.

Ни разу до армии в гости не приезжали?

Однажды. И тоже пьяный.

А дома в московских новостройках сам знаешь какие. Словно близнецы. В общем, нам с Соловьевым оставалось уповать на удачу. И вот представь: зима, снег по колено, темень во дворе, и мы, два придурка, решившие прочесать огромный микрорайон. Зашли в первый попавшийся подъезд и позвонили в первую попавшуюся квартиру. Открыл какой-то дядька в тренировочном костюме. Спрашивает: «Чё надо, мужики?» – «В ваших краях, – отвечаем, – манекенщица живет, ищем ее. Не знаете, часом, где обитает?» Мужик хмыкнул и говорит: «У нас тут две достопримечательности – негр и эта самая модель. Вам в соседний дом надо». Через пару минут я уже стоял перед Таниной дверью…

Как в голливудском кино.

В кино такому не поверили бы, а в жизни вот произошло! И тут я понял: кто верит в случайности, тот не верит в Бога…

Вы остались ночевать?

Ушел вместе с Сережей. А через какое-то время все в том же Доме кино за очередным застольем представил друзьям Таню как невесту, официально сделав ей предложение.

Обставили все торжественно?

О чем ты! У Тани, кстати, в нашей компании была кличка Вешалка…

Как-то не слишком уважительно, не находите?

Во-первых, она была очень худая, во-вторых, модель, наряды постоянно меняла… Вскоре мы всей компанией отправились в экспедицию на съемки фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих». И Таня с нами. Помню, ехали в поезде, предварительно крепко затарившись алкоголем…

Вы хоть иногда бывали трезвым?

Да, в ту пору выпивали много, но, к счастью, Господь и родители наградили меня иммунитетом к спиртному, и хотя случались крепкие загулы, никогда не был алкашом.

Словом, сели в поезд «Москва – Грозный», заняли места в спальном вагоне, и Таня сказала, что никогда не ездила на нижней полке. Я ответил: «Вот сегодня впервые и попробуешь, каково оно». Это были еще старые СВ – на двух пассажиров, но с полками, расположенными одна над другой. Конечно, я занял верхнюю…

Очнулся от всхлипываний и обнаружил себя лежащим на полу. У моих ног сидела зареванная Таня, как выяснилось, всю ночь пытавшаяся поднять бесчувственное тело, рухнувшее сверху. Могу представить ее состояние: вместо того, чтобы остаться наедине с возлюбленной, жених сначала полночи пил водку, потом спорил с приятелями о кино и в итоге вырубился. Вот она, предсвадебная романтика! Я чувствовал себя чудовищем, испытывал дикий стыд и старался как мог замолить грехи. Кстати, в том поезде Таня сказала замечательную фразу, вошедшую потом в «Рабу любви»: «Вот когда окно грязное, тогда и за окном все кажется грязным». Эти слова в фильме произносит Елена Соловей, сидя в машине у Родиона Нахапетова…

Расписались мы в Грозном. Свадьба получилась смешной. Тогда полагалось ждать три месяца после подачи заявления, а у нас времени не было, мы каждый день с утра до ночи снимали, торопились, пока в горах не похолодало. В итоге взяли операторскую «Чайку» и поехали в загс, который не работал по случаю субботы. Договорились, чтобы нас впустили и зарегистрировали. Вся процедура проистекала под истошные крики Тани. По загсу бегали разбуженные мыши, и невеста то и дело впрыгивала на стул…

Кто стал свидетелем радостного события?

Все та же наша развеселая компания – Саша, Сережа и иже с ними. Ты же помнишь, кто снимался в «Своем». Условно говоря, вчера мы выпивали, сегодня днем поженились, а вечером опять выпивали. Чинной свадьбы с банкетом в ресторане не вышло. Отметили по-походному и продолжили работу над фильмом. Это казалось главным, все жили только съемками.

И Таня?

Она тоже втянулась. А как же?

Притирка характеров была?

Многое для Тани было странным и непонятным. Она очень трудно привыкала к тому, что работа и друзья для меня на первом месте, хотя я заранее честно предупреждал ее об этом. Слова Таня услышала, а смысл поняла не сразу, пыталась как-то сопротивляться, не хотела мириться с неизбежным.

Да, это трудно было принять. Особенно потом, когда появились дети. Я-то к факту рождения Ани и Тёмы отнесся спокойно. Ну родились, и ладно. Аня какое-то время даже жила в коробке из-под ботинок, поскольку я не удосужился купить кроватку. Подруги науськивали Таню, говорили, что меня убить мало. Не скажу, что они были так уж неправы… Забрав Таню из роддома, привез их в нашу однокомнатную квартиру на Чехова и пошел с друзьми в пивную. Собственно, мы начали отмечать рождение дочери до поездки в роддом и потом продолжили. Понимаю, что ничего хорошего в том моем поведении не было, но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Происходящее стало для Тани шоком…

Посуда по кухне летала?

Ты о скандалах? Случалось всякое, но тут ведь ситуация какая: либо Таня принимала мои правила, либо… Нам всегда хватало ума не скатываться в скотство и уродство. Разводиться никто не собирался, поэтому Таня научилась находить компромиссы. Потом появилась более или менее приличная квартира на Малой Грузинской, Тёма родился уже там.

Вы снова пошли пить пиво?

В тот раз все выглядело иначе. Схватки начались на Николиной Горе. Мы впрыгнули в «жигули» и помчались в Москву, захватив на всякий случай самоучитель по принятию родов.

Зачем?

А вдруг все в пути случилось бы?

Дело-то было в декабре, дорога скользкая, меня дважды крутануло на триста шестьдесят градусов. Еще я почему-то взял попутчика. Наверное, боялся остаться один с рожающей женой. Пассажир попался какой-то странный, при выходе из машины оставил на сиденье трешку. Потом я ее в рамке застеклил. Довез Таню без происшествий и поехал к родителям. Под утро родился сын…

Да, за такой длинный по человеческим меркам период жизни было всякое, но хорошего – больше.

А сколько вы вместе?

Тридцать три года.

Татьяна рожала детей, чтобы Вы не ушли?

Таким способом меня к себе не привяжешь. Иначе бы мы с Настей не расстались…

Когда начали жить с Таней, я уже очень много работал, и полная загрузка избавляла от многих проблем, подстерегающих семейного человека. Если бы сидел на одном месте, каждое утро уходил на службу, а вечером возвращался домой, может, давно развелись бы. А так удалось найти оптимальный баланс.

Похоже, Вам нравилось чувствовать себя рядом с Татьяной этаким добрым волшебником: вот тебе, Золушка, хрустальные башмачки, носи. Завтра покатаю в СВ, а потом накормлю не первым и вторым, а карпаччо и фуа-гра.

Так во многом и было.

Показал Тане мир, о существовании которого она даже не подозревала. Впрочем, порою и я тоже.

Но когда-то чудеса должны были закончиться?

К тому моменту Таня уже заняла свою нишу.

Превратившись для Вас в незаменимую?

Одна из бунинских героинь, кажется, в «Жизни Арсеньева», говорит: «Я для тебя… как воздух: жить без него нельзя, а его не замечаешь». Таня как-то подписала этой фразой телеграмму: «Твой воздух».

Простота и наивность долго умиляют, но однажды могут крепко достать.

Это правда…

Но ведь и наивность разной бывает. Таня по-своему мудрая женщина. Интуитивно. Порой что-то не то делает или говорит, но по большому счету женский и материнский инстинкт никогда ее не подводили. К тому же хорошо усваивает уроки. Она самостоятельный человек со своим делом, ее «Русский силуэт» знает вся страна. Сегодня Татьяна Михалкова мало напоминает женщину, которую я умывал в мужском туалете Дома кино.

Поэтому теперь Вы топите в унитазе бантики, которыми так любит украшать голову жена и которые, по слухам, ненавистны Вам.

Тебе Таня рассказала про бантик? Не знаю, может, и было нечто подобное, но это столь незначительный эпизод… Не придал ему значения, не зафиксировал в памяти.

Да, случались взрывы, всплески взаимного раздражения, но они не носили характера военных действий. Повторяю, спасало, что я всегда очень много работал. И конечно, дети. Фактом существования они цементировали семью. Не в том вульгарном подтексте, который ты сложил, – мол, не хотела ли Таня привязать меня, а в самом нормальном смысле.

Она хорошая мать?

Очень. Порой даже перехлестывает в хорошести. Когда это мешает, приходится вступать в дело мне.

Добрая мама и строгий папа?

Дело не в жесткости, а в последовательности поведения, построенном на уважении и доверии. Твердость ради твердости – не мой стиль…

А Татьяна может спросить: «Где ты был, Никита, до ночи? С кем?»

Может.

А Вы что?

Таня обычно не спрашивает, а утверждает. В подобном случае вообще не вступаю в переговоры. Если человек все для себя уже решил, бесполезно объяснять что-либо. Тем более отпираться или оправдываться. Лучше промолчать. Пусть думает что хочет.

Наверняка и вашей жене звонили доброжелательницы, шептавшие в ухо: «Дорогая, знаешь, с кем у твоего роман?» Реакция у Татьяны была как у Натальи Кончаловской?

Нет, к сожалению.

Значит, бурные сцены ревности Вам знакомы?

Единственный эффективный способ борьбы с подобным – отсутствие всякой борьбы. Если начать всерьез обсуждать все романы, которые мне приписывали – от Софи Лорен до Пенелопы Крус, – можно умом двинуться. С самим собою я давно разобрался: отношения с женщинами никогда не были для меня свидетельством мужской доблести или вопросом престижа… (II, 57)

(2009)

Интервьюер: К тому времени, когда Вы женились на манекенщице Московского дома моделей Татьяне Соловьевой, у Вас сформировалось уже четкое представление о том, какая женщина Вам нужна и по форме, и по содержанию?

Да, абсолютно.

И она полностью соответствовала вашему идеалу?

Этого я бы не утверждал, но Татьяна настолько от окружающих отличалась, что была мне интересна.

Злые языки говорят, что у вас произошел недавно разрыв, причем очень серьезный…

Да нет, это неправда. (I, 137)

ТАРАНТИНО

(2000)

Интервьюер: На нынешний Московский кинофестиваль приезжает Квентин Тарантино. Говорят, у Вас с ним сложные отношения?

Сложных отношений у меня с ним не может быть по определению. Тарантино получил «Пальмовую ветвь» в Каннах, хотя она, по словам Жиля Жакоба и отзывам в прессе, должна была достаться «Утомленным солнцем».

Но при чем тут Тарантино?

Он снял картину, которая получила «Пальмовую ветвь». И слава богу! Другой разговор, что лучше всего этого не знать. Например, когда директор фестиваля подходит в день закрытия и поздравляет, дескать, случилось. И ты после этого, тая от радости, одеваешься. А потом выясняется, что ничего не произошло.

Вот и все.

С тех пор я железно знаю, что если твоя картина находится в конкурсе, то в последний день фестиваля надо просто уезжать из города и возвращаться лишь перед началом церемонии. Тогда нет обманутой надежды.

Ведь нечаянная радость – самая замечательная… (II, 32)

(2005)

Интервьюер: Когда Тарантино победил в Каннах с «Криминальным чтивом», а «Утомленным солнцем» достался второй приз, Вы были сильно разочарованы, говорили об антигуманности картин Тарантино. А в прошлом году не без удовольствия приветствовали его в Москве.

Недавно я снова внимательно смотрел «Убить Билла» и наслаждался абсолютной раскованностью режиссера, его вольным обращением с музыкой, изображением, диалогами.

Это полет!

Он как маленькая девочка, которая сидит перед зеркалом с маминым макияжем.

И я понял, каким образом выстраивалась логика каннского жюри в тот год. Понимаете, самолеты летят по разным воздушным коридорам. Ни один из них не лучше и не хуже другого. Но в тот момент это «другое» (плюс политика, плюс то да сё) показалось жюри интереснее классического кино, которое я представляю.

Я принял Тарантино как поэта, мастера городского романса. У него есть талант. Но это не исключает того, что мои внутренние ценности остались в неприкосновенности. Не потому, что я ортодоксально держусь руками за древко знамени, которого уже нет. Я открываю Бунина, Чехова, Достоевского, Набокова – и понимаю: все правильно, это ОНО!

Для многих будет большим откровением, что Вы можете получать удовольствие от «Убить Билла».

Это почему же?

Не вяжется ваш высокодуховный образ с фильмами, полными, так сказать, крови и насилия.

Я же смотрю «Убить Билла» не взором офонаревшего подростка! Я смотрю, как это сделано! И у меня восторг вызывает, например, история с гробом! Нет, ну это же надо! А история с мечами, а мультипликация!

За всем этим есть талант и живая улыбка. Когда Ума <Турман> подмигивает на крупном плане, я понимаю, что он посылает мне намек. Он не считает меня идиотом, он считает меня заговорщиком!

Так что не удивляйтесь, пожалуйста, что мне нравится Тарантино!

Свои картины Вы ему показывали?

Их ему Джек Николсон показывал. «Рабу любви», например. (I, 117)

(2009)

Вопрос: Скажите, пожалуйста, Вы до сих пор ненавидите Квентина Тарантино?

Не верьте слухам!

Квентин Тарантино был моим гостем на Московском международном кинофестивале.

Разве Вы не знали? (XV, 41)

(2010)

Интервьюер: Последний нашумевший фильм про войну – «Бесславные ублюдки» Квентина Тарантино. Мне кажется, что ваш фильм «Утомленные солнцем – 2» на него чем-то похож…

Тарантино – замечательный, талантливый провокатор, я его люблю. Но его взгляд на войну совсем другой, как у человека, в стране которого войны не было. Все было – и гробы приходили, и другие несчастья были. Но это война совсем другого качества: никто не спит в твоей кровати, никто не ест твою еду, никто не требует, чтобы ему чистили сапоги. Для него эта война – претекст, прецедент для разговора, он точно так же мог бы снять про англо-бурскую войну, про войну во Вьетнаме. Там нет его отношения к войне, есть веселое построение, странное, тарантиновское. Но у него нет генетической памяти, а у нас есть. Картина «Пять вечеров» кончается фразой: «Лишь бы не было войны». И это была самая популярная фраза в 1950–1960-х годах. Потом над ней смеяться стали, Галич пел: «Лишь бы не было войны». Но тогда действительно был страх, все руководство страны сосуществовало с народом, потому что все прошли войну, пока не пришло новое поколение. Это очень важное трагическое объединяющее начало.

Об одном остается жалеть: чтобы объединиться, нам нужно залезть в такое кровавое говно и потом из него вылезать. (II, 62)

ТАРКОВСКИЙ

(2009)

Интервьюер: Скажите, как Вы относитесь к лентам Тарковского и что об этом режиссере думаете?

Конечно же, я считаю его великим режиссером… Какие-то его фильмы можно любить больше, какие-то – меньше, но, скажем, «Зеркало» и «Андрей Рублев» – это золотой фонд…

«Рублев» вообще картина великая! (I, 137)

(2012)

Вопрос: Недавно прошел юбилей Андрея Тарковского. Расскажите, каким запомнили его Вы? Какие его фильмы Вам нравятся?

Вы понимаете, наверное, я один из немногих сегодня режиссеров, для которых Тарковский совсем как бы и не Тарковский. Он у нас жил, я был мальчишкой, он писал с моим братом «Иваново детство», я бегал им за водкой, стоял «на атасе», мечтал попасть к ним вечером, когда они собирались в комнате и о чем-то говорили. Меня не всегда пускали, когда пускали – это было счастьем… Поэтому для меня Андрей был другом моего брата и, следовательно, членом нашей семьи, и я не воспринимал его как режиссера. А он меня вообще никак не воспринимал. И когда я (уже будучи в армии) посмотрел в отдаленном каком-то захолустье, где-то на Камчатке, в клубе каком-то, на простыне… «Андрея Рублева», то я вдруг понял величие этой картины. Я оттуда, ночью (там-то ночь была, а в Москве – утро) позвонил, разыскал Тарковского и сказал ему, что я никогда ничего подобного не видел. И для меня это было действительным откровением: совпал тот Андрюша Тарковский с этим Андреем Тарковским, который снял «Андрея Рублева».

Меня очень тронуло, когда он на меня обратил внимание после «Пяти вечеров». На худсовете он вдруг сказал потрясающие слова про картину (не буду их повторять дословно), смысл которых был: «Правильной дорогой идешь…»

С Андреем у нас было много всяких замечательных историй, там рядом был Вадим Иванович Юсов, мой брат, Гурченко, Урбанский – много-много разного люда там, бывало, крутилось. Мое это существование там, рядом, внутренне (как я потом понял) мне очень много давало.

Андрей был человек ранимый. Думаю, что многие про него так ничего и не поняли. Потому что Тарковский сумел создать стиль, который сегодня погубил кинематограф. Объясню, что я хочу сказать. Знаете, не все золото, что блестит, и не все, что длинно – это Тарковский. У Тарковского длина кадра наполнялась и насыщалась энергией. Это не было скучно. Там появлялось новое и новое, когда количество переводилось в иное качество. А когда ты видишь сегодня в «артхаусных» картинах, как стоит человек и шесть минут чего-то ждет у забора, и ты сначала тоже ждешь, потом по сторонам начинаешь смотреть, по телефону можешь поговорить, а режиссер думает – вот это Тарковский! Это не Тарковский – это просто скучно и длинно. Это не значит, что длина должна быть обусловлена и ограничена монтажом, но когда у Тарковского идет панорама, когда там сидит Саша Кайдановский на этой дрезине, и долго мы видим его затылок с этим пятнышком седым… И ничего не происходит, только затылок и дрезина. И это количество, переходящее в иное эмоциональное качество. У Тарковского пауза – это не дырка, это умножение напряжения. К сожалению, в сегодняшних картинах, то, что называется «артхаусом», этого нет. Там – длинно и странно, а иногда просто длинно и плохо. Мне кажется, что это попытка погнаться за Тарковским, вместо того чтобы погрузиться в его философию, его страдание, его желание разобраться в самом себе. Тарковский – это не снимающий кино человек, это разбирающийся в себе средствами кино человек. Я думаю, что многие сегодня знают совершенно другого Тарковского, нежели такого, каким, как мне кажется, он был. (XV, 70)

ТАТАРСТАН

(2011)

Вопрос: Почему в День памяти и скорби, в день семидесятилетия начала Великой Отечественной войны Вы решили посетить именно Татарстан и показать нашим ветеранам свой новый фильм?

Вы знаете, эта скорбь, этот День памяти, он ведь не только в Москве и не столько в Москве. Если вы видели «Предстояние», там есть эпизод – в окопах, когда татарский мальчик читает молитву, а русский мальчик, у которого она отнята с детства, повторяет свой адрес.

Я знаю очень много о героизме татарских воинов, и мы сегодня видели на Мемориале – сколько их погибло и сколько их отмечено государством. Для меня Родина – она везде, где говорят на моем языке. Я себя не чувствую здесь чужим. Я даже не чувствую себя здесь в гостях. Я считаю, что Казань – один из самых замечательных городов в нашей стране. Потому что здесь настолько естественно и органично сочетаются православная культура и ислам, когда ты можешь видеть без натяжек, что эти мечети – не декоративные. А когда ты видишь без натяжек, что стоит и минарет, и совсем рядом стоит православная русская церковь с куполами, – это не только не мешает, а, наоборот, дополняет друг друга.

В этом смысле я считаю, что Татарстан – это очень важный пример для страны.

О чем Вы говорили с президентом Миннихановым?

Так Вам и скажи!..

Мне всегда доставляет удовольствие общение с вашим президентом…

И давно Вы знакомы?

Несколько лет. Он настоящий мужик! Мне кажется, что он человек слова и человек дела.

И судя по тому, как он себя ведет, я узнаю черты предыдущего президента Шаймиева, который абсолютно грамотно и правильно построил свою политику, отдавая свою, так сказать, землю в руки тому человеку, который вместе с ним ее и взрастил. Мне кажется это очень перспективным, потому что подкидывать на «орла-решку» (я уж не говорю про страну, но даже республику): кто выиграет, тот пусть и будет – это неправильно. (К сожалению, очень часто в нашей стране приход нового к власти строится на очернении старого. И это кончается тем, что люди не могут понять, кто же прав. Пока они разберутся, уже становится поздно.) Поэтому мне кажется, что это очень грамотная, честная и, кстати говоря, российская политика. Я сейчас не хочу никого ни с кем сравнивать, но, во всяком случае, мы знаем из нашей истории, как передавалась власть. Это не значит, что она должна передаваться по наследству, но это значит, что тот, кому она вручается, должен ответственно и осознанно продолжать свою дорогу, если эта дорога устраивает тех, кто живет на этой земле. (XV, 54)

ТВАРДОВСКИЙ АЛЕКСАНДР ТРИФОНОВИЧ

(2011)

Гений! Обыкновенный русский гений!

И это совершенно не преувеличение и не попытка пафосно отдать поэту дань уважения. Я считаю, что «Василий Тёркин» – это «Евгений Онегин».

Почему?

Я сейчас не говорю про легкость письма, фантастическую легкость. Это легкость, которая может быть дана только тому, кто пишет только о том, что рождается в его сердце… Это не описательность – с точки зрения того, что это где-то увидено, услышано, потом переработано. Это постоянно пульсирующее ощущение жизни. Я думаю, наверное, у Шолохова были такие откровения, связанные с народным характером… Каждый поворот, каждая строка, каждая фраза, каждый кусочек диалога – ты везде узнаешь русского человека. За этим не стоит ничего, кроме этого летящего таланта; причем летящего через войну. Это рассказ о страшных годах жизни страны. И в то же время в нем есть такая невероятная легкость! Я знаю об этом, потому что сам снимал картину (мы восемь лет занимались этим) и почувствовал, как ты постепенно погружаешься, погружаешься, погружаешься… И потом – это становится твоим. И ты понимаешь, что когда пули, зима, холод, лишения, то люди совершенно по-другому думают о жизни. У них свои интересы, радости, шутки, то есть та самая жизнь, которую сегодня, отдалившись от того страшного времени, мы не можем ощутить, потому что война – это все то, что нам непривычно, страшно и не вмещается в нас. А у Твардовского все может быть – и шутка, и абсолютное бесстрашие, бесстрашие человека, который боится. Это потрясающе! Бесстрашие человека, который делает на войне работу. Там нет геройства, там есть огромная душа русского солдата. Каждый характер сказочный абсолютно, каждый поворот души понятен русскому человеку. И вот этот кусочек, где нет войны, такая военная пауза, – мне кажется очень показательным:

В поле вьюга-завируха,

В трех верстах гудит война.

На печи в избе старуха,

Дед-хозяин у окна.

Рвутся мины. Звук знакомый

Отзывается в спине.

Это значит – Тёркин дома,

Тёркин снова на войне…

Это летящая, народная, гениальная поэзия! Это Пушкин, «Евгений Онегин» – ты не можешь угадать, как закончится та или иная фраза; то же самое у Твардовского. Поразительное сочетание народного юмора и потрясающего единения, которое проявляется в тяжелейшую годину… (I, 156)

ТВОРЧЕСТВО (1989)

Мне не бывает скучно. Тем более одному.

И не потому, что я такой умный, интересный или слишком хорошо к себе отношусь. Просто можно два часа смотреть на то, как ведут себя муравьи, и это вовсе не значит, что тебе скучно или что ты биолог. Ты для себя можешь вывести абсолютно другой, ассоциативный ряд ощущений, не имеющий ничего общего с этим конкретным.

Этот процесс и является творчеством…

Знаете, что самое главное в этом процессе? Постоянная незаканчиваемость…

Умение не брать, не выгребать до конца. Не ждать результата. В этой несовершенности, незавершенности и заключается самое пронзительное ощущение мира. Это касается всего – отношений творческих, отношений между людьми, между мужчиной и женщиной. В этом аромат незаканчиваемости. Любая законченность – смерть, для меня, во всяком случае.

Когда стремишься к концу картины, невероятно хочется наконец ее закончить и увидеть. И ты ее заканчиваешь… и тогда наступает очень короткий, но страшный момент опустошения. (II, 18)

(1990)

Творческому процессу в моем представлении сопутствует одиночество.

Рано или поздно люди, объединяющиеся в художественные группы, расходятся. Можно соблюдать хорошую мину, быть вежливым, спорить, но искреннее проникновение в жизнь, в чувство, в творчество друг друга может быть между очень малым количеством людей.

Шаляпин любил Рахманинова, Рахманинов любил Шаляпина… Антон Павлович Чехов преклонялся перед Толстым, а тот уважал Чехова. Однако представить себе Шаляпина в Союзе театральных деятелей в качестве заседающего я не могу. Точно так же не могу себе представить Пушкина или Толстого в Литфонде, а Рахманинова – председателем профкома Союза композиторов. Не потому, что я не уважаю членов всяких комиссий и комитетов. Просто мне кажется, что любое творчество в конечном счете – одинокий поиск пути, поиск языка, поиск родной души.

Но, найдя все это, художник не может остановиться, успокоиться. Его начинают мучить новые идеи, новые поиски, и, стало быть, ему необходимо новое одиночество. Художественное творчество требует индивидуального, неповторимого общения с миром.

Не имели бы мы той самой, до боли знакомой пушкинской поэзии, если бы не было в его жизни михайловских просторов за окном. И Аксакова бы не имели, и Гончарова, и Чехова, если бы они черпали вдохновение в домах творчества Литфонда и смотрели бы вечером одни и те же передачи… (I, 32)

(1994)

Есть два пути в творчестве – через общее увидеть частное и, наоборот, в капле увидеть отражение неба. Мне интересно второе… (I, 61)

(2000)

Когда занимаешься творчеством, тебе легче, чем другим. Ведь Господь помогает тебе таким образом, что всю свою энергию, фантазию, способность к погружению перерабатываешь в делание.

А у человека, не обладающего творческими способностями, нет точки приложения своих духовных и душевных сил. Написать он об этом не может, воссоздать в пластическом образе тоже.

Ему остается копить все внутри себя, не всегда даже имея надежду поделиться с близкими людьми, что ужасно, ведь только разделенная радость – радость полноценная. (II, 34)

(2000)

Любое творчество держится на абсолютно ювелирном и фантастическом мастерстве, на ремесле, которое я чрезвычайно ценю, особенно в последнее время.

Сейчас у меня возникает желание сделать спокойную и продуктивную паузу, до момента, пока внутри не защемит настолько, что я не смогу не говорить. Если этого не возникает, то не нужно себя насиловать. Нужно заниматься делом, читать.

Для меня крайне важно также то, что я могу говорить только на тему, внутри которой возможна импровизация. Если я привязан к сюжету настолько, что не могу сделать ни шагу в сторону, то фильм выйдет холодным.

Интервьюер: А с Вами такое бывало?

Стараюсь не допускать этого. Но бывало.

Бывало, что я переснимал все.

Я не хочу браться за картину, где могу оказаться заложником материала.

Своего рода время «икс» наступает само по себе, верно?

Да. Это как пельмени.

Нахожу этот пример довольно точным. Когда ты очень голоден, то закидываешь вариться пачку пельменей, в которой пятнадцать – двадцать штук. А так как ты очень хочешь есть, то нетерпеливо стоишь над кастрюлей и хватаешь тот, что всплыл первым…

Вот они сейчас варятся в этой кастрюле, мои восемь или десять планов. Причем я знаю, что если «приготовить» их правильно, то останется единственно возможный.

И тогда – вперед!

Во всяком случае, я чувствую, что сейчас у меня вырастает какая-то более глубокая мысль, нежели просто кино про что-то. (II, 32)

(2004)

Вопрос: Насколько Вы свободны в своем творчестве?

При всей простоте вопроса ответ на него очень труден…

У нас была такая притча маленькая в кино: если сняли хороший фильм – его снял министр Ермаш, а если плохой – то режиссер такой-то. Но как бы ни складывались обстоятельства, все равно ты обязан сказать: я делаю так, потому что я за это отвечаю. И никто за это, кроме меня, отвечать не будет.

Это трудно, но это единственный выход. (I, 104)

ТЕАТР

(1980)

Интервьюер: Ваше отношение к театру?

Очень люблю театр, чем дальше, тем больше.

Но меня утомляет в сегодняшнем театре отсутствие декораций, какие-то алюминиевые конструкции, актеры, собственноручно передвигающие мебель… Я стосковался по театру с декорациями, чтобы после каждой картины падал занавес и шли бы перестановки. Мне хотелось бы дойти в театре до «гиперреализма». Если люди на сцене едят, в зале должен быть запах еды.

Хотел бы поставить в театре «Дядю Ваню» Чехова, но для этого мне понадобилось бы выстроить на сцене весь дом – огромный, комнат в двадцать шесть, – но в этих комнатах люди не живут, они заброшены, захламлены, а все действие происходит на маленьком пятачке…

А безликая условность в театре, по-моему, не достоинство, а стремление к ложно понятой «современности». Ведь пожилого человека мы уважаем за то, что он пожилой, а не за то, что он, натянув джинсы, пытается поспеть за молодыми… (I, 12)

(1984)

Вопрос: Пробовали ли Вы себя в театре?

С этого, собственно, началась моя биография.

Для меня не существовало проблемы – кем быть. В школьные годы поступил в детскую студию, которая функционировала в ту пору при Московском драматическом театре имени К.С. Станиславского. Участвовал в нескольких спектаклях тогдашнего репертуара.

В настоящий момент очень хочу попробовать себя в качестве театрального режиссера. Говорят, в моих картинах появилась театральность. Возможно. И я не считаю это недостатком.

Год назад у меня была идея поставить в кино и театре одну и ту же пьесу с одними и теми же актерами. При этом спектакль решить как можно более кинематографично, а фильм – возможно более театрально. То есть решить на одном и том же драматургическом материале разные художественные задачи.

Мой эксперимент закончился только фильмом – «Без свидетелей». Правда, снимались те же самые Михаил Ульянов и Ирина Купченко, с которыми репетировали мы в Театре имени Евг. Вахтангова.

Почему не дошел до премьеры спектакль?..

Мы не нашли общего языка с главным режиссером этой талантливой труппы. Знаете, как это бывает, когда собеседники говорят каждый по-своему, когда отдельные слова понимаешь, а в смысл они не складываются. (II, 7)

(1984)

Мне по-настоящему интересно в театре, когда время на сцене воспринимается как реальное время в зрительном зале, когда пауза, которая существует между персонажами, становится абсолютно адекватной той паузе, которая существует в зрительном зале. И если реальность конкретного времени суметь продлить, то чем длиннее она будет, тем более интересным станет спектакль, возникнет то живое, чего нельзя заменить ни званиями, ни титулами, ни академизмом. И тут никакое режиссерское шаманство не поможет…

Моя мечта – взять очень известную пьесу великого драматурга, скорее всего русского драматурга (не Шекспира, не Мольера, где можно надеть парики, взять шпаги и называть друг друга «сэр»), а взять пьесу Островского и сыграть ее, как написано.

Не сочтите меня ретроградом, но мне именно этого не хватает сегодня в театре. Я не знаю, сумею ли это сделать, но если кто-нибудь сделает, я обе руки подниму за такой спектакль. (I, 19)

(1986)

Я бесконечно люблю театр, я сам человек театральный. Считаю, что единственная настоящая актерская школа – русская театральная. Предпочитаю работать с театральными актерами… в принципе считаю, что театральный труд обеспечивает серьезную актерскую надежность.

Если говорить о проблемах театра, то считаю, что самая главная проблема, как и проблема кино, – режиссура. Ее уровень низок. И не надо актерам делать пробы в кино, а актеры должны собраться и попробовать режиссера, может он снимать или нет.

Но в некоторых театрах без режиссерских ухищрений актеры уже просто не умеют хорошо сыграть по тексту, взять Островского и сыграть его, чтобы в зрительном зале плакали…

Вот тот самый знаменитый российский театр, театр Островского. И я считаю, что это не движение назад. Это движение вперед. Может быть, по кругу, но вперед.

В одном театре мой однокурсник играл в спектакле главную роль. Увидел меня в зале и во время монолога мне подмигнул, чем доказывал, что вот он какой свободный. У меня – «закрылась шторка». Все! Я потерял интерес к нему, к театру, ко всему. Он у меня выбил из-под ног почву: я хочу верить тому, что он говорит, я хочу с ним плакать, а он ворует у меня эмоцию, доверие.

Считаю самой главной проблемой театра недостаточность действительного ощущения зрителя.

Нужен очень серьезный отбор режиссерских кадров, потому что в этой профессии, как и во многих других творческих профессиях, великое завоевание социализма – отсутствие безработицы – оборачивается обратной стороной. (II, 13)

(1987)

Интервьюер: Какая, по-вашему, существует разница между миром театра и кино?

Для меня вся разница – в рампе.

В театре стоишь перед темным пространством, и тысяча глаз пытается тебя понять, ощутить, осмеять, оправдать или отвергнуть.

У актера кино этого нет. Он общается только с камерой. И это – и легко, и сложно.

С другой стороны, в кино зрителя можно обмануть, а в театре нет. В театре можно только увлечь.

На репетициях у меня абсолютно театральная система. Я репетирую, как в театре, чтобы понять, что же для зрителя должно стать наиболее важным. Потом можно сделать укрупнение, пустить музыку, но изначальную правду я ищу в театральной системе. (I, 25)

(1987)

Интервьюер: Как ведется работа над постановкой в Италии спектакля «Неоконченная пьеса для механического пианино»?

Премьерные спектакли пройдут 28 октября – 10 ноября этого года. Но сделать еще предстоит многое.

Самое сложное в том, чтобы воссоздать чеховский тип актера на итальянской сцене. Как передать чеховскую атмосферу, которая возможна лишь тогда, когда сам актер осознает, что такое чеховский персонаж, чеховский тип?

Персонажи великого драматурга говорят слова, а между словами заложено больше, чем в самих словах. Пауза для них – это умножение действия. Внутри пьес Чехова всегда заложено больше, чем показано внешне. Я бы сказал так: чеховский актер должен уметь ничего не делать так, чтобы это «неделание» выплескивалось в мощное действие.

Я хочу создать такую атмосферу, чтобы время на сцене совпало с реальным сегодняшним временем в зрительном зале и вне его, а переживания, которые несут актеры, вызвали ответные переживания зрителей. Когда дело касается комедии, боевиков, добиться этого несложно. Но когда речь идет о чеховском произведении, есть опасность, что актеры будут играть для зрителя, а зритель не будет участвовать в действии, не будет сопереживать. Вот почему я исключил репетиции отдельных сцен с отдельными артистами. От общего внимания, сосредоточенности, точного сосуществования в конкретной обстановке зависит общая «температура» сцены.

В то же время я хочу, чтобы все вышло весело, смешно. Ибо считаю, что Антоша Чехонте и Антон Павлович Чехов, великий автор «Вишневого сада», – это один и тот же человек. И недаром же сам Чехов называл свои пьесы комедиями. Бывает, что на сцене все плачут, а в зале все спят. Нам же хотелось, чтобы в спектакле все было проникнуто глубоким чеховским юмором, который не исключает напряжения, даже трагизма героев… (I, 26)

(1989)

Я поставил спектакль в Риме, так случилось.

Но для меня нет абсолютно никакой разницы (кино, театр): я работаю театральным методом с актерами.

Театр – величайшее чудо, с упущенной, к сожалению, одной деталью в современном мире. Мне кажется, что чудо в театре – оно может длиться всего несколько секунд – возникает тогда, когда реальная жизнь персонажей на сцене совпадает с реальной жизнью сидящих в зрительном зале, когда это время, скажем, пятнадцать секунд там и пятнадцать секунд здесь, соединяется. Возникает чудо, когда упавший номерок не заставит человека шарить под ногами. Я знаю, как это делать, знаю, кто мне для этого нужен. Я чувствую в себе определенные специфические силы…

Думаю поставить «Дядю Ваню» с Мастроянни и остальными русскими актерами.

Причем Марчелло хочет играть в Италии по-итальянски, а во время гастролей в других странах – по-русски. Мне кажется, очень важно «прокатить» по миру чеховский спектакль с Мастроянни, соединив могучую театральную и кинематографическую звезду с ансамблевой перламутровой русской игрой… (II, 19)

(2000)

Я хотел бы сделать такой триптих: «Механическое пианино», «Чайка» и, может быть, «Иванов» или «Дядя Ваня» практически с одними и теми же актерами (это Олег Меньшиков и Марина Неёлова), но я хотел бы сделать это совсем иным путем, нежели просто поставить в театре спектакль.

В большом павильоне Мосфильма построить театр, построить декорацию, но не плоскостную, как в театре обычно, а глубинную, и над этим поставить большой экран. И чтобы было шесть-семь телевизионных камер, чтобы мы могли наблюдать за движениями каждого характера не только на общем плане, но и на крупном плане.

И если они входят вовнутрь, а мы видим только плоскостную декорацию, то сюжет продолжается внутри, и мы видим все это на экране. И если идет, допустим, дождь, то он идет по всему театру – и по зрительному залу также, для чего у каждого кресла должен быть зонтик…

Мне кажется, что этот проект, где мы сможем соединить кино, театр и телевидение, может стать тем новым, что и подтолкнет художественную мысль как таковую. (VI, 4)

(2002)

Я ставил в Италии спектакль «Механическое пианино» с Марчелло Мастроянни…

Мы начинаем репетировать – я в полном ужасе, ну просто катастрофа. Играют как в «Ла Скала» – кто говорит, тот выходит на авансцену и произносит свой текст. Потом пауза, актер замолкает, выходит другой, и если, не дай бог, кто-то начнет его перебивать, то в ответ получит: «Вы мне мешаете работать!»

Все дисциплинированные, приходят вовремя, текст знают с первого дня. Катастрофа. Один Марчелло – махнет рукой, и все замечательно.

Ну что делать?

Я обложился книгами. И нашел решение у Михаила Чехова. Правда, это случилось через три или четыре недели работы. Не то чтобы на второй день пришло. А мы все работали, уже начали играть, но все так «деревянно».

И вот однажды утром все сидят на сцене, все готовы, никто не опаздывает. Спрашивают: «Какую сцену репетируем?» Я говорю: «Жаркий полдень». И прошу показать, как они себя ведут, когда жарко. В ответ: «Уф-уф-уф…» Я говорю: «Хорошо!» и начинаю перебирать бумаги, листать какую-то книгу. Ассистенты входят-выходят. Актеры сидят. Сначала они читают газеты. Переговариваются. Кто-то вяжет. Проходит десять минут. Проходит двадцать. Проходит сорок. Они уже истомились. Все газеты уже прочитаны. Но со сцены никто уйти не может. И спросить не спрашивают, что, мол, маэстро, когда? Только одна актриса все вяжет и вяжет. Но, смотрю, и она уже утомилась, отложила вязание. И вот минут через сорок пять на сцене тихо-тихо, все сидят, измочаленные совершенно, обо всем переговорили. И теперь молчат. И тогда я прошу механика по радио дать на сцену щебетание птиц, только чуть слышно. Проходит еще минут пять. И тут я говорю им: «Посмотрите на себя, вот он, жаркий день. Это не тогда, когда рубашка прилипает к телу, а когда шевельнуться не хочется, когда каждое движение – мука мученическая».

И так потихонечку мы начали репетировать.

Но дальше надо с текстом работать. И снова я вычитываю у Михаила Чехова и говорю им: «Давайте сейчас забудем все слова вообще». – «Как так?» – «Как будто нет слов вообще». – «Ну маэстро дает!» – «Давайте представим себе, что все вы на сцене – это музыкальные инструменты. Вот Вы, играющий Щербука, Вы какой инструмент в оркестре?» – «Литавры». – «Правильно. А Вы, Сашенька, кто?» – «Я, наверное, флейта». – «Может быть…»

И так мы всех распределили. Кто – гобой, кто – скрипка, кто – виолончель. «А теперь, – говорю, – вспомните нашу мелодию… Все ее знаете?» – «Знаем». – «Теперь давайте так. По тексту. Помните, кто за кем говорит?» – «Помним». – «Пожалуйста, не говорите ни слова, а пропойте эту музыкальную фразу, только так, как ее исполнили бы литавры, флейты, скрипки…»

И тут произошло чудо!

Они стали двигаться по-другому – так, как музыкальная пластика обязывает. Литавры не могут двигаться, как контрабас, а флейта, как гобой. Вообще, к слову сказать, я уверен, что любое искусство – поэзия, живопись, театр, кино – пытается быть похожим на музыку, ибо она самая абстрактная и самая всеобъемлющая, не надо знать ни языки, ни философию, музыка дословесна.

Таким образом мы стали разбирать каждую сцену, забыв про текст. И, разыгрывая разные музыкальные фразы, я понял, что с этими актерами происходят изумительные превращения.

Безусловно, я проделал с ними все это не оттого, что такой умный, а от ужаса, мне некуда было деваться – лучше пусть так поют, чем так говорят. (XIII, 1)

(2006)

Интервьюер: Когда Вы в последний раз выходили на сцену? Чуть ли не в юности, наверное?

Последний раз, равно как и первый, когда еще в школе учился и в студии при театре Станиславского занимался параллельно.

Но, скажем, я ставил здесь <в Италии> «Механическое пианино» и как будто сам при этом играл. Актерский фермент у меня все равно на репетициях вырабатывался.

Я понимаю – Астров. Но «О вреде табака» – выбор неожиданный.

Итальянцы попросили.

Трудно было непривычный материал осваивать?

Трудно было переключиться. Это как три разные программы: сначала Астров, потом рассказ про Марчелло, потом «О вреде табака». Возблагодарил Константина Сергеевича Станиславского и Михаила Чехова за свою крепкую актерскую школу.

Волновались?

Конечно, волновался. Виски даже тяпнул немножко перед выходом.

Вы сцену любите? Это ваше – по ощущению?

Я люблю сцену, мне нравится это дело – оно такой драйв дает, и смею думать, что я могу увлечь зрителя вот так, вживую. (I, 126)

(2008)

Интервьюер: Вам на драматическую сцену пора – не было таких настроений?

О, я очень хочу. Мне даже как-то короля Лира предлагали сыграть.

А Лира – Вам рано.

Может быть…

Но Вы бы многое могли переиграть и в мировом репертуаре. Какой бы из Вас получился граф Альмавива из «Женитьбы Фигаро»!

Да какой бы из меня получился граф Альмавива?! Просто «граф Армавира»! (I, 132)

(2010)

Давняя мечта – поработать в качестве театрального режиссера (чем я занимался когда-то в Щукинском училище). Поставить на сцене «12». Поставить мюзикл «Раба любви», написанный Эдуардом Артемьевым и Юрием Ряшенцевым.

Но главное – блок из нескольких пьес Чехова. Все время возвращаюсь к этой идее и с удивлением замечаю, что чеховские пьесы – как ртуть. Они меняются вместе с тобой. С возрастом ты выделяешь в Чехове совершенно разные вещи. (XV, 46a)

Театр «Нон-стоп»

(1991)

Это будет не рассчитанный на зрелища театр, где работают двенадцать часов в день – с десяти часов утра до девяти часов вечера. Там будут идти три-четыре программы. (Как в церкви – люди входят и выходят во время службы.) Программы могут быть составлены по письмам Чаадаева, переписке Короленко и Луначарского, статьям Федорова или Бердяева.

То есть мы хотим знакомить людей с серьезной философской литературой, а не суррогатами «под Маркса». Мы хотим, чтобы постоянно там бил такой вот ручеек отечественной философской мысли. Это должно стать местом, где человек получал бы информацию о том, откуда он родом. (I, 36)

ТЕЛЕВИДЕНИЕ

(1993)

Когда жена президента православной страны на Страстной неделе жарит мясные котлеты и никому в голову не приходит, что об этом хотя бы не надо говорить по телевидению, то у меня такое ощущение, что происходит всеобщее помешательство…

Гигантский идеологический напор телевидения, которое учит, что нам говорить, что делать, как думать, – особенность нашего времени.

И обратите внимание: как дружно все это делается… (I, 50)

(1994)

Я просто думаю, что на сегодняшний день извращенность нынешних лет достигла такого совершенства, когда толкование любой идеи, любого фильма может быть повернуто новыми хозяевами в какую угодно сторону, когда как бы поровну все распределено в эфире, по телевидению, по радио и так далее.

Обратите внимание, какая постоянно напряженная идет информация по телевидению и радио.

Народу не дают жить спокойно. Его заводят. Там убили, там застрелили, там сошел поезд с рельсов, там катастрофа. Нагнетание катастрофичности в сознании, и ничего позитивного.

А все для того, чтобы у человека опускались руки. Это все глубоко продуманно и грамотно делается… (I, 64)

(2002)

Я убежден, что, если завтра мы отменим все передачи, которые нас не устраивают, это не даст никакого эффекта. Будут смотреть подпольное кабельное телевидение, покупать кассеты с этими передачами…

Так мы устроены.

Другой разговор, чтобы механизм общения друг с другом стал интересен, важен государству, чтобы мы ощущали себя единой нацией, единым народом в огромной стране.

Трудно?

Безумно трудно. Но для этого и существует, как мне кажется, то самое, что называется властью. (I, 92)

Народное телевидение (2002)

Давайте начнем с простой мысли: Россия – это не только Москва, не только Санкт-Петербург. Это страна гигантская, великая, с проблемами того же масштаба. И что тревожно: не наблюдается обратной связи между страной и центром в той степени, в которой она должна быть.

Я как-то в разговоре с президентом говорил, что необходим особый телевизионный канал – народное телевидение. Из его передач о регионах страны будут узнавать не по репортажам о пожарах, убийствах, катастрофах, а благодаря взаимному обмену самой разнообразной информацией, в том числе и обязательно культурной.

Вот тогда в регионах возникнет ощущение, что они не только слушают центр, но и услышаны им. (I, 92)

ТЕЛО

(2002)

Это глубочайшее интеллигентское заблуждение, антиправославное по сути, что тело ничего для человека не значит, а главное для него – душа и дух.

Нет!

Между развитием души и тела, тела и духа, духовного и физического здоровья человека лежит глубочайшая органическая связь. «В здоровом теле – здоровый дух» – это не просто пословица. Это норма жизни и заповедь современного человека: ребенка, взрослого, старика… (IX, 1)

ТЕРПЕНИЕ

(2003)

Бояться приходится одной очень важной вещи: нарушения процесса терпения. В России все с этим связано. Даже с географической точки зрения.

Я вывел интересную теорию: например, в Италии из пункта А в пункт Б нужно передвигаться два часа.

В России – девять дней.

Зато в Италии люди могут растянуть процесс пития в дороге на четыре часа. У нас же народ, чтобы быстрее схватить состояние блаженства, набирает много водки. И страх возникает, когда понимаешь, что для этих людей желание получить «все и сразу» превалирует над возможностью широко дышать и медленно идти. Много людей сломалось на быстрых деньгах. Какое количество студий, которые быстро снимали чернуху и порнуху, просто прогорело.

Я благодарю Бога, что меня с детства научили терпению… (I, 99)

(2010)

Вообще, без того, что называется терпёж, работать в кино просто невозможно. Терпёж – это единственная возможность сосредоточиться и дать актеру силы и необходимость выговориться, даже если он говорит не то, не так, не в ту сторону, ты все равно обязан держать эту атмосферу, это состояние для того, чтобы потом ввести его в нужное русло. Поэтому, конечно, терпёж – дело наиважнейшее.

Я вообще сказал бы: Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья, и терпение, вот пятое, что необходимо. (VI, 9)

ТЕСТЫ

(2006)

У меня есть тест: если мне неудобно разговаривать с человеком, глядя ему в глаза, значит, мы вместе работать не сможем.

Интервьюер: Но у Вас еще есть тесты для мужчин: водка и охота?

Вообще было четыре теста. Теперь появился пятый: как человек играет в теннис, как он проигрывает…

Еще один тест: как человек ведет себя за столом, как выпивает… Вообще как человек относится к еде – это очень показательно!

Следующий тест: как человек ведет себя на охоте? Стреляет ли он по невидимой мишени?

Это как?

Ну вроде что-то там такое шевельнулось, вроде кабан… И он стрельнул!

И что?

Никогда с этим человеком не буду охотиться, потому что не уважает чужую жизнь и чужую смерть.

А если там оказалась корова, а не кабан?

Или человек, который стреляет в дичь, понимая, что она упадет в камыши и он ее не найдет, но все равно стреляет.

Это этика!

Абсолютно понимаю!

Или вот еще: стреляет ли человек в самку, даже если разрешили?

А есть люди – я вообще таких боюсь, – которые, когда видят дичь, трястись начинают, могут несколько выстрелов подряд сделать, бровь себе оптикой разбить.

Вообще, мгновение перед выстрелом очень ответственное: ты должен абсолютно точно видеть все то, что может произойти после того, как нарушишь тишину природы.

И был четвертый тест еще в советские времена: как мужчина себя ведет за границей, когда мало денег. Купит ли он чашку чая товарищу или женщине? (II, 53).

ТИТРЫ

(2010)

Вы знаете, я проделал некий эксперимент такой, театр для себя, что ли, я решил дать возможность зрителям покинуть зал прежде, чем зажжется свет. Объясню почему.

За день до показа фестивального «Утомленных солнцем – 2», ночью, приходит группа (оператор, режиссер, те, кто нужны) и на экране во дворце (на каннском экране) прокручиваются те или иные куски картины, которые просит группа (вот это послушать, это посмотреть, там у нас темный кусок может быть и так далее, и так далее), такой тестовый просмотр, выборочный. И когда мы все посмотрели, все отладили, то инженер, который отвечает за изображение, за проведение показа, говорит: «А как с финалом, когда вы хотите, чтобы включили свет?» – «А как у вас обычно делается?» – «Понимаете, обычно картина закончилась, идут финальные титры. Чтобы не держать людей, мы держим десять-двенадцать-пятнадцать секунд, потом включаем свет, титры идут под музыку, которая была, если ее нет, то нет, и мы даем возможность зрителям поприветствовать группу». – «Ну хорошо». Он спрашивает: «А сколько у вас идут титры?» Я говорю: «У нас титры идут почти пять минут». – «Ой, пять минут много». – «Ну хорошо, давайте так, как у вас полагается. Через десять секунд? Через десять секунд». И вдруг меня что-то внутри как-то так торкнуло.

Восемь лет работали. Титры, в которых есть имена моих товарищей или которых я знаю и даже не знаю, если это водители, – это около восьмисот человек, я думаю: господи, когда еще эти имена пройдут через каннский… Когда? И музыка Леши Артемьева, великая музыка, которую он написал, гениальный композитор Леша Артемьев. Я говорю: Вы знаете что, давайте мы запустим все титры, все пять минут. А сам думаю: и замечательно, вот пять минут они будут. Идут титры на кириллице, их прочесть невозможно людям, которые не знают русский язык. Значит, они будут пять минут тупо смотреть на экран, видеть иероглифы, так сказать, для них и слушать музыку. Ну хорошо, кто-то любит музыку, но они все-таки пришли смотреть кино. Я подумал: ну и хорошо, пока идет пять минут, кто не хочет, кому не понравилось, тот просто выйдет, у него будет время аккуратно выйти, не унижая, не обижая никого, просто выйти, и все, в темноте. И мы так решили. Он говорит: «Вы уверены?» Я говорю: «Уверен». Закончилась картина, начинаются титры, аплодисменты, которые идут двадцать секунд, тридцать секунд. Потом вижу, что свет не включают, идут титры, идут титры, вот идут титры на русском языке, эти восемьсот человек. И зал, темный абсолютно, сидит, смотрит на экран, ничего не понимая, кто есть кто, да и неважно ему понимать, кто водитель, пиротехник и так далее. И вот заканчиваются титры, я думаю: ну хорошо, посмотрим, что же осталось в зале. И когда включили свет, я увидел, что две с половиной тысячи человек стоя приветствовали нас после того, как они дождались, чтобы закончились титры… (VI, 9)

ТОДОРОВСКИЙ (младший)

(1998)

Валера Тодоровский – один из самых талантливых режиссеров своего поколения.

Поэтому особенно грустно, что он снимает такие картины, как «Страна глухих». Ибо есть только один критерий в оценке кино: что в конечном итоге остается тебе после просмотра. «Страна глухих» – очень профессиональная картина с совершенно пустым содержанием. Его можно сформулировать большим количеством красивых слов – вроде того, что этот фильм о состоянии общества или о душевной глухоте…

Пустоту можно шифровать сколько угодно – суть не меняется. А суть в том, что ни-че-гошеньки в тебе после этого фильма не остается.

Мне страшно жалко, что Валера тратит силы на такие вещи. Надеюсь, что, поняв это, он обратится к чему-то по-настоящему серьезному. (I, 69)

ТОЛСТОГАНОВА ВИКТОРИЯ

(2005)

Интервьюер: Интрига вокруг актерского состава «Утомленных солнцем – 2» приняла неожиданный оборот. Только приступив к съемкам новой картины, Никита Михалков раскрыл тайну: кто же все-таки будет играть в фильме главные роли…

К сожалению, график Дапкунайте не совпал с графиком нашей работы. Актриса была слишком занята съемками телешоу, поэтому мы пригласили Викторию Толстоганову…

Толстоганова – настоящая русская актриса, у нее очень большое будущее, и я рад, что она согласилась на эту роль.

У меня было много актеров, про которых я могу сказать: это «мой» актер. «Мой» на уровне энергетики, на уровне ощущений, взаимопонимания без слов. Это касалось покойного Юры Богатырева, такими считаю Олега Меньшикова, Елену Соловей, теперь я так могу сказать и про Викторию Толстоганову. (XV, 21)

(2010)

Это замечательная, многогранная, «ртутная» актриса. С потрясающим актерским аппаратом, с прекрасной техникой. До чего она доходила в своей роли – мастерство высокого класса!

Как вам объяснить?

Вот есть хороший скрипач. Может хорошо сыграть на обычном инструменте. Но если ему дать скрипку Гварнери, Страдивари, то это будет великолепно. Толстоганова в смысле актерства – Гварнери, Страдивари. Убедительное актерское исполнение плюс еще что-то трудноуловимое, необъяснимое, что отличает большого актера. (II, 67)

«ТРИТЭ»-СТУДИЯ

(1992)

Если говорить о нашей Студии «ТРИТЭ», а расшифровывается это как «Товарищество. Творчество. Труд», то мы довольно трудно живем.

Мы не снимаем ни чернухи, ни порнографии, ничего такого, что приносило бы легкие деньги, на чем сейчас многие разбогатели. Мы стремимся сохранять чистоту взаимоотношений в нашей деятельности. И надо сказать, что это начинает приносить и удовлетворение, и дивиденды, потому что, скажем, западные партнеры идут к нам и у нас спрашивают: с кем можно иметь дело? Они чувствуют за нами определенного рода гарантии качества, а не желание «схватить и убежать».

Основой нашего объединения является кинематограф.

Но Студия – это и некая культурная субстанция, в которой есть место и издательской деятельности. Мы затеяли журнал «Российский Архив»… Кроме журнала, мы издали отдельными выпусками работы русских философов – тех, кого марксистско-ленинская философия считала врагами: гениальную статью И.А. Ильина «О России», митрополита Антония (Храповицкого) «О Пушкине» и другие.

Издание «Российского Архива» я считаю одним из самых важных вкладов нашей Студии в отечественную культуру, потому что это и есть то самое российское дело, делание, которым и отличалась всегда держава. Я сразу почувствовал в этом чрезвычайно здоровое и очень нужное направление.

В структуре «ТРИТЭ», я надеюсь, найдет место и театр «Нон-стоп», который станет работать практически весь день – с десяти утра до девяти вечера, где лучшие наши актеры будут читать, допустим, «Письма» Чаадаева, или избранные места из Бердяева, или Ильина…

Это будут недельные циклы. Неделя – одна программа, следующая неделя – другая, чтобы все время журчал ручеек философской мысли. (II, 25)

(1992)

Эта Студия создана нами для нас, под нас.

Нас – я включаю сюда довольно многих людей.

Вся редакция «Российского Архива» – продолжение дела Бартенева – с их уникальной работой над выпуском многотомного собрания документов, ранее никогда не издававшихся. Без изъятий, без трактований, только с необходимыми комментариями. Первый том уже вышел.

Сюда включаю Сергея Мирошниченко, замечательного режиссера-документалиста из Екатеринбурга.

Володю Хотиненко, снявшего удивительную картину «Зеркало для героя». Я надеюсь, он будет работать с нами.

Благодаря Студии мы пытаемся сохраниться каким-то оазисом, островом в океане пошлости, которая охватила страну в шабаше наживы…

Недавно в Японии я порадовался. Ко мне подошли японские продюсеры (они хотят делать что-то в России) и сказали, что, когда они были в Америке и в Европе и советовались о том, с кем иметь дело в России, им называли только нашу Студию. И это не результат пропаганды или рекламы. (У нас просто не было средств на нее, мы начали с пяти тысяч рублей.) Единственная реклама – наш труд и общение с теми, кто с нами работал. А дальше уже их информация о том, как они работали с нами.

Сейчас у нас три контракта с Фондом возрождения. Причем я честно сказал им, что они не заработают на этом гигантских денег. Телесериал из двадцати выпусков по пятнадцать минут – «Сентиментальное путешествие на мою родину через русскую живопись». Но необходимо понимать, что деньги и вкладываются в нечто более важное и нужное…

Не много людей в сегодняшних условиях будут заниматься подобным.

Но кому-то надо. (I, 45)

(2001)

Студия, если хотите, модель страны в миниатюре.

Я могу совершенно спокойно сказать своим людям: «Ребята, вы делаете любимое дело, вы регулярно получаете приличную заработную плату, и вы не боитесь, что к вам постучат ночью. Если вас это не устраивает – любой банановый ларек ждет вас, и вы можете продолжать свою карьеру там, где вы считаете нужным. Но здесь всегда будет вертикаль власти. Она необходима. Да, коллегиальные решения, да, необходимо советоваться, но если не будет конкретных людей, отвечающих за конкретные участки работы, – ничего не получится. Ибо у каждой «накладки» есть имя, отчество и фамилия».

Кому-то покажется, что это недемократично. Но это воля каждого. Я ведь никого не держу. Никого не заставляю делать то, чего не могу сделать сам.

Менталитет бизнесмена должен заключаться в очень простых вещах: ты ешь последним, первыми едят те, кто на тебя работает. Ты обязан сделать так, чтобы люди, которые с тобой работают, были так же уверены, что ты работаешь на них. В моей Студии мы неукоснительно следуем этому правилу.

Поэтому в американском журнале о кинобизнесе «Вэрайети» по надежности партнерства в России в области кино первую строчку занимает моя Студия, на втором месте – «Мосфильм»…

Мы дорого стоим, но мы ни на что не размениваемся и держим слово до конца. (II, 36)

(2010)

Почему название нашей Студии расшифровывается именно в такой последовательности: «Товарищество. Творчество. Труд»?

Потому что в кино только товарищество способно породить творчество. Имеются в виду не отношения до съемок или после них, не личная дружба, но совместное усилие, направленное на достижение результата во время съемочного процесса.

А потом можно разбежаться в разные стороны и с кем-то не видеться годами. (XV, 46a)

(2010)

Интервьюер: Слышал, переезжаете с Патриарших?

К сожалению, здание, которое занимала Студия «ТРИТЭ», пришло в негодность. Когда-то оно принадлежало композитору Алябьеву. Мы счастливо прожили здесь двадцать лет и сделали много хорошего, а сейчас нашли инвестора, готового снести убогую старую постройку и возвести на ее месте новое здание.

Если бы не финансовый кризис, давно все стояло бы. Пришлось корректировать планы. Нам отдадут первые два этажа, мы получим ту же площадь, которую имеем сегодня. (II, 65)

«ТУРЕЦКИЙ ГАМБИТ»

(2005)

Интервьюер: А «Турецким гамбитом», которым Студия «ТРИТЭ» занималась, Вы насколько удовлетворены?

Вы имеете в виду бокс-офис или кино?

Кино, конечно.

Ну, вы знаете, существует такое понятие, как корпоративная солидарность.

Пушкин говорил, что произведение нужно судить по тем законам, по которым оно сделано. С точки зрения зрелища, с точки зрения того, чтобы посмотреть, что мы умеем делать с компьютерной графикой, и так далее, «Турецкий гамбит» – это прорывно, это интересно, это важно. С точки зрения обучения тому, как можно заманить зрителя в кинотеатр – это тоже колоссальная школа. Как можно заставить его пойти в кино и заплатить деньги, которые с Божьей помощью, будем так говорить, пойдут на новое кино. И не просто их распилить. Насколько я знаю Костю Эрнста, он работает на перспективу, а не просто – отхватить, откусить то, что можно, и бежать.

С точки зрения кино – ну конечно, это мультфильм. Конечно, это игра в Барби. В плане объяснений, оправданий, органики происходящего там очень много можно найти того, на что либо не обращаешь внимания вообще, либо, если начинаешь тянуть, валится уже все…

Но, с другой стороны, все-таки отрадно…

Как человеку, живущему здесь и болеющему за кинематограф, мне приятно, что уже пять или шесть недель держится «Гамбит», что афиши еще висят на тумбах. Раз «Гамбит» перекрывает «Матрицу», значит, людям хочется смотреть кино на своем языке, а не через переводчика.

Мне это нравится.

И потом еще очень важно, что до семидесяти процентов сборов сейчас дает провинция, а не Москва и Питер. У нас же рынок гигантский, сто десять или сто двадцать миллионов зрителей. И если они по разу ходят в кинотеатр и платят по одному доллару… Вы понимаете, да?

А они ходят не по разу, и стоит билет не доллар. (II, 47)

ТУРИЗМ

(2000)

Снимая «Ургу» в монгольских степях, я много думал о соотношении вертикальной жизни пастуха и горизонтальной жизни туриста.

Казалось бы, турист намного больше видел и знает, чем пастух, у него есть масса фотографий… Но как он ответит на ключевые вопросы в ключевые моменты своей жизни, когда столкнется с настоящей реальностью?

Я вообще ненавижу туризм.

Это уже превращается в идиотизм. Если мне говорят, что нужно посмотреть то-то и то-то, я принципиально буду пить пиво в пивной и смотреть на прохожих. Это, конечно, тоже чистой воды гордыня, но не только оттого, что я не хочу быть как все, а оттого, что я не хочу как турист путешествовать по жизни. (II, 34)

(2013)

Турист несется по миру, он мчится, он фиксирует себя на фоне реликвий, а потом, расслабившись дома, рассматривает эти фотографии.

Турист мчится навстречу жизни, а монгольского пастуха, о котором я снимал кино, его жизнь обтекает. Он не был в Швеции, не был во Франции, в Америке, но это не делает его ущербным.

Я представил себе ситуацию: допустим, идет автобус вот с такими английскими туристами, и вдруг, остановились в степи – девочки налево, мальчики направо – и разошлись. А какой-то мужчина задержался, и автобус ушел. И вот он остался в степи один. Он окончил Оксфорд, у него степень, у него семья, у него три телефона, шесть кредитных карточек, у него есть состояние, он известнейший человек, но он абсолютно гол и беспомощен в этой степи один. Выясняется, что то, что он знает про жизнь и про мир, – этого совершенно недостаточно, чтобы, оказавшись наедине с природой, быть защищенным.

А вот этот самый монгол, который стоит на верху сопки, его ветер обдувает, его история обдувает, он не мчится и не торопится познать. Все, что ему необходимо, приходит ему вместе с ветром. И выясняется, что этот человек не беднее душевно, его знания – другие, но они тоже абсолютно божественны… (XV, 77)

ТУРОВЕРОВ

(1999)

Николай Николаевич Туроверов…

Его имя долгие годы было под запретом. Человек, чьи стихи тысячи людей переписывали от руки. Поэт, сумевший выразить трагедию миллионов русских участников Белого движения и всю тяжесть вынужденного изгнания, был почти неизвестен на своей Родине, которую так любил. Воспевший красоту донских земель, казачью историю и традиции, он пятьдесят три года из семидесяти трех лет жизни прожил во Франции, так и не увидев родных станиц.

В его стихах трудно найти какое-то даже одно лишнее слово. Туроверов настолько точен и конкретен в своих произведениях, что строки буквально пронзают. Короткие стихотворения о коне, плывущем за кораблем, навсегда увозящим хозяина, или о матери, не узнавшей сына после долгой разлуки, поэма «Новочеркасск» и стихотворный цикл «В Легионе» давно признаны классическими в литературе Русского Зарубежья. Но, кроме похвал критиков, Туроверов знал любовь людей: казаков, солдат, офицеров – всех тех, кого кровавая Гражданская война вышвырнула за пределы России.

Это был удивительный человек. Одним своим присутствием он не давал падать духом окружающим.

Кроме стихов, которыми поэт согрел столько душ, он очень много сделал для спасения реликвий русской военной истории. Именно с его участием было вывезено в Европу музейное собрание Лейб-гвардии Атаманского Его Императорского Высочества наследника цесаревича полка. Именно он стал организатором многочисленных русских исторических и военных обществ. Такие люди, как он, не давали забыть на чужой земле русским людям, их детям и внукам – кто они и откуда родом.

Его творчество очень нужно нам сейчас, сегодня, в непростые для России времена. Потому что Туроверов явил пример конкретных дел в самые трудные моменты истории.

Воин, поэт, исследователь, собиратель исторических раритетов – все слилось в нем органично и мощно.

Он служил России, и Россия помнит об этом… (III, 1)

ТУСОВКА

(2006)

Я не вписываюсь в тусовку.

Интервьюер: Почему? Вас отталкивают, ревнуют?

Да мне самому это неинтересно.

Вы приходите на любую тусовку – от начала, со всей их гламурностью, и до финала. И посмотрите, какие метаморфозы происходят с людьми.

Потом утром все залечивается, отштукатуривается, и ночью опять в бой… (I, 124)

ТЩЕСЛАВИЕ

(2002)

Интервьюер: Вы находите в себе грех тщеславия или Вы не считаете тщеславие грехом?

Вы понимаете, в чем дело, есть ли разница между тщеславием и честолюбием?

Наверное, есть, но какая-то очень тонкая.

Я не верю людям, которые занимаются публичным творчеством, которые живут на виду, которые творят для того, чтобы это оценивали другие, и которые утверждают, что в них нет честолюбия или тщеславия.

Такого быть не может.

Не может быть, чтобы человек, который пишет роман, не хотел, чтобы его прочли, чтобы он понравился. Или человек, который снимает картину, или который поет или дирижирует, – не может быть!

Другой разговор, что здесь очень тонкая грань… Где грань между тщеславием и завистью?

Ты начинаешь что-то делать, ибо твое тщеславие поражено, задето, потому что кто-то сделал лучше тебя, лучше, чем ты, и зависть возбудила в тебе это тщеславие.

Тут ведь очень тонкая вещь… (V, 7)

1991 ГОД

(1991)

Что же касается недавних событий…

Я был там и в первый раз подписал коллективное письмо, чтобы не дать повода думать, что я в этом случае оказываюсь в нейтралитете. Я не нейтрален, когда дело касается таких вопросов, как уважение достоинства народа в целом и каждого человека в отдельности, как понимание свободы, как сокрытие индивидуальной ответственности за коллективную безответственность.

Но я далек от того, что дал повод говорить: наконец-то, мол, Михалков встал на сторону демократов.

Я пришел защищать правительство своей державы как ее гражданин.

Интервьюер: Как реагировали домашние на ваше решение ехать в «Белый дом»?

Жена и дети ничего не знали. Я сообщил об этом только брату Андрею и отцу.

Но как Вы объясните то, что Андрей Кончаловский в те дни уехал не только из Москвы, но и из страны?

Я позвонил брату 20 августа, у него был день рождения, и попросил его уехать. Во-первых, два месяца назад у него родилась дочка, во-вторых, он совсем не общественный человек.

Есть люди, которые могут приносить пользу своим физическим существованием в определенном месте, другие полезнее бывают, оказавшись вдали от него.

Я был совершенно убежден, что поступаю в данном случае правильно.

Не буду скрывать, что мной руководил и инстинкт родового самосохранения. Ведь случись самое страшное, никого бы не пожалели… а так хоть кто-то, носящий нашу фамилию, остался бы.

Многие считают, что день 20 августа развел Вас с отцом по разные стороны баррикад.

Вы можете представить себе, что человек, который знает, что его сын находится в Белом доме, поддержит тех, кто собирается этот дом расстреливать? Хотя бы из чисто элементарной логики этого не может быть.

И этого не было… (I, 38)

(1996)

Я считаю, что руководство страны в 1991 году совершило гигантскую ошибку.

Они могли все сделать в течение нескольких месяцев – вместо этого уехали отдыхать и делить портфели.

Эйфория победы привела к тому, что вместо того, чтобы отрубить, стали пилить. А это намного больнее и дольше.

Теперь есть новый опыт.

Кстати, обратите внимание: президент отказался от большого числа людей, которые его окружали в конце лета 1991 года… (I, 66)

1993 ГОД

(1993)

Меня часто спрашивают сегодня, что бы я делал, как бы вел себя, окажись в те трагические дни в Москве?

К слову говоря, я действительно не мог вырваться из Нижнего Новгорода на день, на полдня. На дворе уже глубокая осень, а по сценарию у меня – жаркий летний день, девочка шестилетняя, которую играет моя дочь, ходит по двору босиком…

Мог ли я остановить съемки и тем самым практически погубить картину, вложенный в нее труд сотен людей?

Тем трагичнее было мое положение, которого я бы врагу пережить не пожелал. Рваться душой в Москву, а здесь каждый день выходить на съемочную площадку, снимать положенные метры, стараясь ни в чем не давать себе поблажек…

И все же: на чьей стороне я бы был?

Уж, разумеется, под красными флагами и под портретами Сталина я бы не пошел никуда ни за что на свете. Но и Руцкого бы не бросил. Во всяком случае не принимал бы участия в его выкуривании. Другое дело, что всеми силами пытался бы отговаривать его от применения силы, оружия.

Сумел бы? Не знаю.

Но я бы постарался это сделать. И не потому, что имею какие-либо политические амбиции, а просто потому, что люблю этого искреннего, во многом наивного, но хорошего и живого человека, отношение к которому у меня никогда не зависело от занимаемой Руцким должности. (I, 53)

(1993)

Интервьюер: Как Вы оцениваете сегодня происшедшие события? По-моему, двух мнений быть не может: произошла страшная, кровавая национальная трагедия, невиновных в которой среди политиков нет. Виноват ли в случившемся Руцкой? Безусловно. Оправдать его действия ничто не может. Хотя, скажу честно, многое в его поведении, поступках в трагические часы мне неясно. Дело в том, что я слышал не одно его высказывание с резким осуждением большевизма, ставшего источником неисчислимых бед России. И говорилось это не на митинге, не в угоду сиюминутной политической конъюнктуре, а в личных, очень откровенных беседах.

Не надо забывать к тому же, что Руцкой – едва ли не единственный из политиков, который не вышел гордо из партии, когда это было уже вполне безопасно, а был исключен из нее агрессивным большинством. И в этом смысле союз Руцкого с Ампиловым, Макашовым для меня странен, страшен и необъясним. Как необъяснимы призывы вооружаться, брать штурмом «Останкино»…

Как это могло случиться, почему?

Наверняка на эти вопросы есть ответы, и я надеюсь, что со временем мы их получим.

Но, впрочем, возникают ведь и совсем другие вопросы. Например, такие: почему бездействовала армия в течение четырех часов, прошедших между призывом брать «Останкино» и самим штурмом?

Почему правительство, обнародовав Указ о чрезвычайном положении, не спешило ввести в действие механизм его исполнения?

Зададим и такие неудобные вопросы: а разве не обещал нам президент «горячей осени»? Разве не объезжал он накануне трагических событий войска – притом те самые, которые привлекаются в подобных ситуациях?

И еще.

Вместе с известными диссидентами Владимиром Максимовым, Андреем Синявским и Петром Егидесом, выступившими на днях в «Независимой газете», напомним, что трагедия началась с президентского указа, и спросим, хотя бы себя: неужели глава государства настолько близорук, что не мог рассчитать последствий, когда нарушал закон, по которому стал президентом?

И каков в этих событиях процент президентской близорукости, а каков – расчета?

Но не называется ли такой расчет провокацией? (I, 53)

(1993)

Впрочем, виноваты в случившемся не только политики…

Вспомните, разве обращение творческих союзов к президенту накануне и после трагических событий с требованием «раздавить гадину» ничего нам не напоминают?

Разве толпы зрителей, которые с детьми и болонками пришли посмотреть на показательный расстрел сограждан, никаких ассоциаций не вызывают в памяти?

Разве ситуация, когда Римма Казакова за ночь пишет стихотворение, в потном угаре вдохновения, рифмуя «убийцы-партийцы», не воскрешает перед нашими очами скорбный облик тех пиитов, что обслуживали тоталитарный режим со всей мощью творческого самоотречения?.. (I, 53)

У

УБИЙСТВО (2008)

Человек, поставленный в необходимость убить, достоин огромной жалости.

Страшно быть убитым, но не менее страшно быть убийцей. Ему до конца жизни придется носить ад в своей душе и пытаться отмолить этот грех. (I, 129)

УБОРКА

Генеральная уборка страны

(2002)

Я много езжу по стране, общаюсь с разными людьми, в том числе с бизнесменами.

Бывает так: сидим на берегу, разговариваем о больших делах, выпиваем, закусываем, а вокруг такая грязь и мерзость! Так вот, пока мы не уберем всю свою страну, ничего путного у нас не будет. Наш народ не видит или не хочет видеть, что он буквально ходит перед всем миром с расстегнутой ширинкой!

Пусть меня назовут всероссийским дворником, но я убежден, что должно появиться решение правительства об уборке всей нашей страны. Я уверяю вас, мы найдем в завалах российского хлама массу интересного!

Посмотрите на улицы возле офисов крупных фирм. Там, где от внешнего вида зависит уважение и интерес приходящих посетителей – там все всегда очень чисто и красиво.

Я недавно был в одной больнице под Ивановом. Там рядом стоят два старых деревянных корпуса. В одном – ужас: гнилые полы, крыша течет, запах стоит невыносимый. Этим корпусом заведует молодой врач, который жаловался нам, что он десять лет пишет письма с просьбой выдать денег на ремонт. Второй корпус недавно отдали троим монахам: там светло, тепло, сухо, и там работают люди, сделавшие все это своими руками.

Вывод прост: если бы врачи, работающие в первом – страшном корпусе, каждый день из этих десяти лет делали хотя бы немного, у них было бы чистейшее на земле место…

Это потребительское отношение, будто тебе кто-то должен, идет из советских времен. Люди просто разучились трудиться. (I, 87)

(2002)

Я, например, предлагаю тупую программу: прибрать страну… Меня обозвали «всероссийским дворником». И ради бога, но согласитесь: когда вы прибрали свою комнату, которую не убирали четыре месяца, вам уже не захочется там гадить. Пусть временно, пусть неделю, но вы будете замечать каждую неправильно лежащую вещь. Я понимаю, что говорю прописные истины. Но, как ни странно, именно они порою оказываются самым верным и быстродействующим лекарством.

Вспомните наши школьные годы, когда мы в субботник собирали металлолом. Сколько общения, радости! Собрались вместе, поработали, поболтали, и… возникло общение.

Не верю, когда говорят: мол, давайте показывать культурные программы по телевизору – и все станут общаться.

Нет! Необходим общий интерес.

Да, приборка в стране стоит огромных денег, но в результате оборачивается огромным неубывающим значением для народа. Мало того, это еще и воспитание в себе ощущения хозяина, воспитание чувства красоты. Самое страшное, что мы «принюхались» к этому смраду нашей жизни, а взгляд наш замылился, мы не замечаем мерзости запустения вокруг нас.

Привычка к гадости – вот что ужасно, когда гадость стала нашей естественной жизнью. Поверьте мне, я это чувствую как режиссер. (I, 92)

(2009)

Мы живем в грязной стране, в омерзительно грязной стране, с заваленными бутылками, бумагами, мерзостью лесами, стране с кошмарными дорогами и пустыми глазницами окон в заброшенных, умерших деревнях, где нет ни одного живого человека и все поля заросли бурьяном и подлеском. Мы живем в этой стране, и мы ничего не делаем для того, чтобы что-то изменить…

Мы не задумываемся о том, что нужно просто прибрать страну, и это должна быть государственная программа для страны, для партии «Единая Россия», если хотите, прибрать страну. Должна быть игра, должны быть вложены деньги. Позовите иностранных менеджеров, которые умеют организовывать серьезные большие игры, вложите в это деньги.

Человек бросил окурок в урну, к нему подошла телекамера: «Вы бросили окурок в урну – Вы выиграли три тысячи рублей». И по всем каналам это показать, а Вы не бросили – получите порицание. Я хочу, чтобы было понятно, это невозможно лозунгами решить. «Станьте нравственными людьми, уважающими свою Родину», – на это хочется сказать: «До свидания, съемка окончена, всем спасибо, особенно анестезиологу».

Мы не существуем в своей стране ответственно. Каждый из вас помнит, как мама заставляла раз в неделю, в месяц, в год убирать свою комнату. Убрав свою комнату, вы уже своим товарищам, по крайней мере, пять-шесть дней не давали там сорить, потому что вы потратили свой труд. «Ты чего делаешь, я мучился, а ты теперь тут бумажки бросаешь!»

Не дураки были при советской власти, когда организовывали БАМ, целину – это была единая объединяющая работа для нации, она отвлекала от каких-то проблем, она была идеологически выверена, за этим стояли огромные деньги, телевидение, все средства массовой информации.

Мы должны сегодня заняться очень простыми по смыслу, но очень сложными по организации вещами – мы должны прибрать в своей стране, фи-зи-чес-ки. Я уже не говорю о том, что это хороший бизнес, когда появятся тысячи заводов по переработке отходов по всей стране, когда откроются еще неведомые нам сегодня захоронения химических отравляющих веществ, когда найдутся трупы, которые милиция не может найти уже сорок лет, когда найдется многое из того, что потеряно.

У нас много земли… Огромная страна, неухоженная, и мы никакими лозунгами и никакими благими намерениями ничего не сделаем, если не выработаем государственную систему с серьезными вложениями для того, чтобы пусть через игру, через телевидение, через кнут и через пряник, заставить себя и других прибраться вокруг.

Уверяю вас, с этого момента дисциплина внутренняя, нравственная, историческая память, воля жить, все, что хотите, достоинство к нам придут. Но мы должны начинать с очень простых и ясных вещей на глобальном государственном уровне. (VIII, 3)

(2010)

Интервьюер: Пять лет тому назад Вы выступали на пленарном заседании XIII Международных Рождественских чтений. И Вы сказали следующее: «Через шестьдесят лет после окончания войны, когда проезжаешь по русским деревням, создается ощущение, что только окончилась Гражданская война. Как можно жить в том месте, которое ты не любишь настолько, что у тебя нет силы и воли привести его в порядок? Мы не народ – мы электорат, мы не страна – мы территория. Поэтому мне думается, что, если мы реально не посмотрим на себя со стороны и не ужаснемся тому, насколько мы теплохладны и равнодушны к самим себе, нам нечего ждать, чтобы нас уважали другие». Это было пять лет тому назад. Что-нибудь для Вас изменилось?

Повторяю слово в слово сегодня то, что сказал тогда. К огромному сожалению. Потому что кругом – мертвые деревни, заросшие поля. И это при нашем огромном желании, некоем пиаре того, что впереди у нас нанотехнологии, инновации и так далее, и так далее, и в каждую деревню придет Интернет… (Боюсь, что просто некуда будет приходить Интернету, потому что деревня умирает.)

Ведь, понимаете, земля согревает человека только тогда, когда он согревает ее. И это аксиома. Когда вы едете, проезжаете на поезде – посмотрите на полосу отчуждения. Зайдите в шлюз. Вы поднимаетесь, и что вместе с вами всплывает?.. Зайдите в любое место. Мы не ощущаем ценности того, чем владеем. Мы теплохладны, мы равнодушны, нас ничто не держит около земли. И если это будет продолжаться, мы потеряем не только уважение, мы потеряем страну. Потому что через какой-то момент люди, которые нас окружают, скажут: «Ребята, вы чего? Нам есть нечего, у нас масса народу. У вас столько земли. Чего вы там ничего не делаете? Дайте-ка мы за вас это сделаем». И сделают!

Я вам приведу потрясающий пример. В одной губернии заседание у губернатора идет, разбираются бумаги и проблемы. Из одного района приходит бумага о двадцати шести процентах безработицы. Какой кошмар! Все кивают головами: что делать? А следующая бумага оттуда же – просьба разрешить принять на работу молдаван. Ну вы понимаете?! Это значит не безработица, а просто не хотят работать. Просто не хотят! Поэтому я думаю, что здесь задача власти – на мой взгляд, повторяю, я могу тысячу раз ошибаться, – получается, именно в этом.

Когда читаешь различные ваши выступления, интервью, которые Вы даете, невозможно не почувствовать, что у Вас острое неприятие того, что сегодня происходит в России.

Это неверно.

Ну так получается. Вот посмотрите: «Если бы я был врагом России, я бы объявил ей войну и выиграл в три дня». Раз. Или: «Возникает общее ощущение безысходности. Нет радости, нет предвкушения будущего. От этого мало детей. Иногда я думаю: Господи, ну хоть бы мы вымерли все! Чем земля-то виновата? Пусть сюда придут шведы, китайцы, кто угодно». Это как? Было сказано сгоряча?

Нет! Я это говорю для того, чтобы пробудить и пробудиться самому.

Пробудиться?

Да! А Вы думаете, что мы другие? Вот я? Я такой же, к сожалению.

Знаете, кто-то из великих сказал: «До чего мы, русские, легко завоевываем пространства и как бездарно их используем!» Это проблема наша национальная, это проблема характера национального. Взглянем на теннисистов наших, которые замечательно поднялись в мире. При счете 5:1 в третьем решающем сете – игру «сливают». Это может быть с любым. Но к славянскому характеру это имеет прямое отношение. Мы должны научиться доводить дело до конца. Я как раз именно поэтому это и говорю. Потому что когда видишь это отсутствие воли жить…

Я как попка-дурак пытаюсь достучаться и объяснить: давайте приберемся в стране!.. (V, 24)

(2010)

Я с маниакальной настырностью продолжаю повторять: один стимул сегодня может быть для объединения, простой физический стимул – убраться в стране. У нас же нет ни времени, ни желания остановиться и просто посмотреть пристально вокруг.

Как говорят у нас в армии: «Оглянись вокруг себя, не е… ли кто тебя?»

Интервьюер: И как Вы представляете себе эту уборку?

Китайцы заставили свой народ истребить всех воробьев: люди какое-то время не давали им сесть, и они, полетав какое-то время, все попадали. Другой разговор, что после этого саранча налетела. Но это означает, что можно как-то кого-то объединить.

Большевики – идиоты были, что ли? Почему они отправляли людей на БАМ? Почему песни про целину пели?

Вы думаете, люди сейчас добровольно поедут на целину и будут петь про нее песни?

Нет, я так не говорил.

Как же они там окажутся?

Неужели Вы думаете, что в истории человеческой нет методов для того, чтобы люди куда-то поехали?

Вы имеете в виду насильственные методы, которые мы уже проходили?

Нет, почему?

А какие?

Разве насильственно Столыпин отправлял людей в Сибирь, давал им землю, давал беспроцентный кредит из Крестьянского банка? И население в стране прибавилось именно потому, что у них было ради чего жить. Сегодня по телевизору на одних каналах бесконечно показывают юмористические передачи, а на других – только мерзости жизни в отечестве, которые вызывают отторжение и разрывают ту связь, которая так или иначе должна у тебя быть со своей страной, потому что это – твои люди, это – твое, сволочь, это – ты!

Откуда в обществе апатия такая?

Да очень просто: от осознания того, что тебя презирают.

Наверное, для начала нужно, чтобы люди доверяли власти и были уверены, что их на этой целине не кинут. А сейчас такого доверия нет, а есть ощущение, что вертикаль власти превращается в пропасть между людьми и государством.

Молодец. Согласен.

Родной, но я же не говорю, что только свистни – все побегут. Если направить в это русло реальные усилия государства – тогда да. Но если к этому относиться как к блажи, как к маниловщине – тогда нет, конечно.

Эта программа должна быть разработана тончайшим образом.

Вы все это говорили Медведеву, Путину?

Я говорил всем и продолжаю говорить. Так случается, что рано или поздно то, что я пытаюсь донести, срабатывает…

И что Вам они ответили?

Пока эта идея воспринимается как художественный свист. Типа: парень нормальный, художник, чего с него взять?

А я-то знаю, что мы неминуемо к этому придем: нельзя жить в говне все время, ну нельзя.

А Вы не думаете, что люди не хотят убираться в стране потому, что понимают: после их уборки придет кто-нибудь другой и обязательно поломает их «снеговиков»?

Может, и так.

Знаешь замечательный анекдот? Рота идет по говну. Говно до горизонта. Дошли до горизонта – гора из говна. Перелезли. Вдруг поляна, солнце, птички, озеро, трава, цветы. Командир роты говорит: «Стой, раз-два. Вот наконец есть место, где посрать».

Вот это – мы.

И я говорю не про аккуратность и вылизанную чистоту западноевропейскую. В русских деревнях, в русских избах не было джакузи и мраморных туалетов, там скот в клетях был. И чтобы войти в дом, ты проходил через коз, свиней, лошадей. Но это не создавало ощущения мерзости. Человек мог быть с не до конца вымытыми руками, но не было запустения и неуважения к окружающему миру, в котором ты живешь.

Может, начать надо с того, что просто признаться во всех этих проблемах, а не заявлять постоянно о собственном величии?

Понимаешь, бить себя в грудь, что мы – великие, или бить себя в грудь, что мы – говно, это одно и то же. Надо не в грудь себя бить, а в эти две руки, которыми ты бьешь себя в грудь, взять лопату просто.

Надо заставить себя работать! (II, 64)

УДИВЛЕНИЕ

(2008)

Интервьюер: Чем сегодня по-настоящему можно Вас удивить? И вообще возможно ли?

Вы знаете, очень обидный вопрос. Вы меня считаете просто идиотом! Такое впечатление, что приехал какой-то надутый индюк, которого ничем не удивишь.

Тогда зачем со мной разговариваете?

Да меня всем можно удивить! Например, мне нравится ваша прическа.

Знаете, я очень хочу удивляться, мне нравится удивляться.

Другой разговор, что я часто натыкаюсь на то, что меня хотят удивить, а удивить не могут. А так им охота, прямо ужас. Чего только не делают: ягодицы показывают… Но меня это не удивляет, я это уже видел.

Много есть удивительного, причем в самых простых вещах. Я мечтаю удивиться чему-то, я испытываю потребность удивляться. (XV, 38)

УКРАИНА

Украинцы и русские

(2008)

Интервьюер: Как Вы относитесь к обязательному дублированию фильмов на украинский язык <на Украине>?

Когда мы летели сюда, в самолете было много украинских газет – и все на русском языке. Потому что там экономические, политические проблемы – не дай бог, не поймут те, у кого есть деньги. Зато все фильмы должны быть с украинскими субтитрами.

Это все лукавство! Ну куда мы друг от друга денемся?..

Возьмем простой пример: моргнет русский человек другому русскому человеку хитрым глазком – и все ясно. С иностранцем такое не получится. Но когда русский и украинец будут стоять на таможне в Бельгии и моргнут друг другу хитрым глазком – тоже все будет ясно! Хотя у них и разные паспорта.

Так что я думаю, единственная польза фильмов с украинскими субтитрами – в том, чтобы студенты, изучающие украинскую письменность, тренировались. (I, 130)

УЛЬЯНОВ МИХАИЛ

(1984)

Актер сам создает свой путь.

Есть артисты, которые пытаются каждой своей новой ролью отказываться от себя прежних, раздвинуть свой уровень. Желание разрушать только что созданное, нырять в совершенно неизведанное особенно остро я почувствовал у Михаила Ульянова в фильме «Без свидетелей».

Я знаю, что было с ним, видел, как он ломал себя, и не потому, что надо, а интересно, интересно! (I, 19)

(1984)

Мне нравится в Ульянове еще то, что он – не артист-«теоретик». Он не разводит турусы на колесах, не пристает к режиссеру с глупыми вопросами типа: «Ну хорошо, я здесь вхожу, а что я в это время думаю?» Он ловит задачу и сразу же предлагает: «Давай пробовать!» И начинает импровизировать, на что имеет право, ибо всегда является – как на съемку, так и на репетицию – в абсолютной творческой форме и импровизирует всегда по сути. (II, 7)

УЛЫБКА

(1983)

Уверен, что улыбка должна относиться и к тому, кто улыбается.

Человек, как мне кажется, имеет право на иронию по отношению к другим только в том случае, если умеет иронически посмотреть на себя самого. Только тогда улыбка не будет обижать. Только тогда она поможет спокойно оценить все обстоятельства и найти выход… (I, 17)

УНИЖЕНИЕ

(2011)

Вопрос: Я помню одну из программ НТВ – там Вы защищали некоего дагестанского солдата, сфотографированного на фоне наших русских солдат, у которых пеной для бритья на лбу было написано «Салам Даг». Что бы Вы сказали, если бы на этих фотографиях были изображены ваши близкие или дети?

Я не защищал этого солдата…

Я ужасно огорчился трагичности ситуации, при которой семь или восемь русских мальчиков могут позволить кому-то вот так их унизить. Это не защита этого солдата – это осуждение того, что исчезает дух в русской армии, дух русских мальчиков, которые могут позволить, чтобы вот так с ними поступали.

Другой разговор, как и что испытывает тот, кого так унижают.

Так что разговор был не о том, что я его защищаю. Но когда я вижу, что восемь человек, русских мальчиков, которые могут позволить с собой так поступать, называются солдатами, то у меня возникают очень серьезные опасения, что не все сегодня в нашей армии в порядке.

И разговор наш был именно об этом. (VI, 10)

УНЫНИЕ (1991)

Один из самых страшных смертных грехов в православии – это уныние и отчаяние.

Есть замечательная притча у Соловьева о двух отшельниках, пустившихся в загул. Один раскаялся и впал в отчаяние, месяц плакал и сгинул. Другой – сидит себе постукивает, работает, ремесло свое правит…

Так что раскаяние раскаиванием, но дело надо делать, господа! (I, 36)

(2009)

Интервьюер: Вы бывали когда-нибудь проигравшим, оказывались в нокдауне, в нокауте – так, что казалось, все, это уже конец?

Наверное, но понимаете…

Если ты не живешь надеждой, если не находишь в поражении основы для будущих побед, тогда это приговор, однако в православии уныние и отчаяние – смертные грехи, поэтому стараюсь им в этом смысле не поддаваться. (I, 137)

УСАДЬБА

(2009)

Интервьюер: Сейчас мы беседуем в вашей, как говорят ваши соратники, «усадьбе Михалкова» в Нижегородской области. В некоторых интервью, мне показалось, Вы несколько оправдываетесь за покупку земель здесь. Почему? Если бы купили виллу в Каннах или бунгало на Канарах, было бы привычней, менее бросалось в глаза?

Я не оправдываюсь, с чего Вы взяли?! Просто, когда мне говорят, что это стоило пятнадцать миллионов долларов, я отвечаю: «У меня таких денег нет и не было». Я сказал, что это ложь, вот и все.

Да и вообще, принцип покупки земель здесь был очень простой. Я понимал, что на Рублевке придется либо «зарываться в землю», либо «подниматься в небо», поскольку там уже нет простора. К тому же езда из Москвы сюда, на границу Владимирской и Нижегородской областей, занимает практически столько же времени, как поездка на Рублевку. Мне очень нравится здесь обустраиваться. Мне нравятся люди, которые здесь живут и работают. Товарищей, которые ко мне сюда приезжают, потом невозможно отсюда оттянуть за уши. Здесь замечательная атмосфера! Мы утеряли понимание того, что провинция – это всего-навсего удаленность от центра. Не понимаю, откуда в слове «провинциальный» взялся некий негативный оттенок.

У меня есть еще подобное хозяйство под Вологдой. Оно даже больше этого. Север – это совсем другое, не такое кудрявое, более суровое, но чистота, прозрачность невероятная!

Значит, неверно расхожее мнение, что, поселившись рядом с Волгой, Вы как бы доигрываете в жизни роль Паратова из «Жестокого романса»?

Неверно. Тем более что здесь все-таки не Волга, а Ока.

А Ока совсем другая! Ока с ее излучинами – это что-то есенинское. Когда я снимал здесь под Горбатовом «Сибирского цирюльника», потом вторую часть «Утомленных солнцем – 2: Цитадель», меня просто завораживал здешний поворот Оки в заходящем солнце. Это просто невероятно! Ощущение покоя, свободы и мощи! Это все очень мощно! Когда ты скачешь верхом по полям и понимаешь: все это твое!.. Не «твое», как собственника, а твое с точки зрения… Родины.

Вот ведь, стесняюсь сказать слово «Родина», до чего все докатилось!.. (XV, 44)

УСПЕХ

(2009)

Интервьюер: Успешность написана у Вас на лице – это роль или Вы действительно ощущаете себя абсолютно удачливым?

Сомнение, неудовлетворение от того, что что-либо недоделано, является все-таки основой для движения…

Думаю, что человек, который чувствует себя успешным, уже находится на пути к проигрышу, потому что достаточно ограничен и возможности его в результате тоже, увы, ограничены. (I, 137)

УСЫ

(1994)

Ну, здесь нет ничего особенного. Отец мой тоже носил усы.

Я хорошо помню, что однажды, когда он их сбрил, мама сказала, чтобы он не подходил к ней до тех пор, пока усы не отрастут…

Поэтому я их и не сбриваю.

Они мне не мешают.

И потом: я люблю хорошие запахи, и у меня парфюм отличный есть для усов… (I, 65)

(2010)

Сам не помню, когда я ими обзавелся. По-моему, на съемках «Красной палатки». И с тех пор – никогда не сбривал.

Без них холодно. Усы греют, другой причины их носить у меня нет… (XV, 46a)

УЧЕНИКИ

(2011)

Интервьюер: Кто ваши ученики? Планируете ли Вы открыть киношколу?

Один из самых ярких моих учеников Володя Хотиненко…

Я с определенного времени не веду курс, только читаю мастер-классы на Высших режиссерских курсах и мечтаю открыть свою актерско-режиссерскую академию; причем не для абитуриентов, а для людей, которые уже имеют опыт, для повышения мастерства.

Такой синтез…

Не просто отдельно актеры учатся, отдельно режиссеры, а все вместе, сразу – и операторы, и художники, и актеры; некая субстанция под названием «съемочная группа». Мне интересно воспитать творческую группу и наработать внутренние связи. (XV, 51)

Ф

ФАШИЗМ

Русский фашизм

(2010)

Интервьюер: Как Вы объясняете тот факт, что в стране, победившей фашизм, появляются собственные фашисты? Многие из них, кстати, прикрываются православными идеями.

Это разные совсем вещи. Русский фашизм возник намного раньше, у казаков, это вообще начало XX века. И никакого отношения к германскому он не имеет.

То, о чем ты говоришь, так же пошло, как и многие сегодняшние казаки с лампасами, с чужими орденами, с погонами, с вермишелью в бороде, с нагайками. Они никакого отношения к казачеству не имеют, это ряженые.

У нас сегодня преобладает в стране институт ряженых. Ряженые кинематографисты: бандана, серьга, джип, стул, татуировка, кино снимаем…

Это связано со всеми сторонами жизни общества, которое предпочитает скороспелую любительщину медленному достижению высокого профессионализма.

К разговору о фашизме: Вы видели фильм «Россия-88» (стилизованный под документальный фильм Павла Бардина о современных русских неонацистах)?

Видел.

Важное ведь кино?

Оно было бы очень важным и нужным, если бы я в результате получил урок. А урок я получил бы, если бы там был другой финал. Я предлагал им свой вариант, но мне сказали: «Ну, это будет михалковский финал». Михалковский, но это – финал. А так он убивает сестру, ее любовника и кончает с собой.

И что?

Вот если картина заканчивалась хотя бы так: он убивает сестру, он убивает ее парня, он засовывает себе в рот пистолет, нажимает на спусковой крючок – а там патроны кончились. И он со всем этим остается. И вот сидит он вечером на лавочке у Большого театра в полной прострации, а его кто-то спрашивает: «Слушай, как пройти к Белорусскому вокзалу?» Он открывает глаза, поворачивается, а там негр стоит. И он вдруг начинает его рассматривать: у негра нос есть, уши, глаза… Тот на него смотрит: «Ты чего?» А он его просто рассматривает… и все.

Не надо меня кошмарить!

Я готов любую жестокость воспринять и простить, если я вижу в ней сострадание, исходящее от того, кто об этом говорит. Вот картина Гай Германики «Все умрут, а я останусь» – вроде бы чернуха страшная, но в ней столько боли! Она про себя рассказывает. Она не про кого-то рассказывает – вон, мол, там муравьи пьяные, мерзкие, отвратительные. Я вижу ее сострадание и уважаю его.

В вашем варианте финала это было бы кино о перерождении фашиста? Как-то не очень верится в реальность такого перерождения.

Но если он убил ее, его и себя, то он снял с себя ответственность! Нет человека – нет проблемы. А где раскаяние, сострадание, боль?..

А так фашист задумался о том, что у человека с черной кожей есть нос и ухо, и он слышит, и дышит, и глазами моргает. И в какой-то момент он может оказаться в ситуации – я продолжаю развивать, – когда тот его вытянет из ямы с говном, где бы он иначе утонул. Вот это – секундное прозрение…

Для меня это более открытый финал, который позволяет мне вдохнуть кислород. А так просто напугать сегодня ничего не стоит, потому что и так каждый день в новостях убивают пятьсот человек. (II, 64)

ФЕЛЛИНИ

(1994)

Говорить о Феллини очень трудно и очень легко.

Я, конечно, мог бы рассказывать об ощущениях, которые возникают от его картин. Но мне кажется, есть люди, которые имеют большее право говорить о Феллини много, серьезно и глубоко.

Я могу только сказать, что перед каждым своим фильмом я всегда смотрел и смотрю «8½». И фраза, которую произносит Мастроянни в роли Гуидо Ансельми, многое определяет в моей работе. Он говорит: «Я хочу говорить правду, которую я не знаю, но которую ищу». Я тоже хотел бы говорить правду, которую я не знаю, но которую ищу. С одним только добавлением (и, думаю, Феллини бы со мной согласился), ибо иногда приходится говорить жестокую правду: что жестокая правда без любви есть ложь.

Мне кажется, что самая большая сила Феллини, его мощь – в его неистребимом и неиссякаемом чувстве любви, которое может быть перемешано с печалью, радостью, иронией, сарказмом, чем угодно, но все эти проявления человеческого характера всегда пронизаны любовью. И думаю, именно этим Феллини был прекрасен и органичен. И думаю, что он не мог снимать по-другому. У него был совершенно моцартовский талант. То есть не было в этом ни особой силы воли, ни установки.

Он как птица, как соловей, о котором мы говорим: «Как он потрясающе поет!» А он просто по-другому не умеет. Дал ему Господь такой голос, дал такой гений – он так и поет. Поэтому и возникает ощущение легкости. Хотя, убежден, Феллини было совсем не так легко, как кажется….

Все-таки общество не терпит долгого успеха. Оно начинает сразу искать в человеке изъяны, говорить, что он исписался, исснимался, кончился. Это преследует всех великих художников у себя на родине: Куросаву в Японии, несмотря на весь пиетет по отношению к нему, Бергмана – в Швеции, Феллини – в Италии. При том, что снимают шляпу, уже позволяют себе, отойдя в сторону и надев шляпу, не без удовольствия отметить, что все-таки уже «не то». Это так облегчает жизнь людей с меньшим дарованием!

И Феллини, наверное, страдал, хотя это только мои личные ощущения, и они не должны быть прочитаны как мое знание Феллини, а только как предположение.

Он называл меня «маскальцоне», что означает «плут». Всегда был весел. И когда я говорил ему: «Здравствуй, гений!» – он краснел, румянился, как бы отказывался от этого, хохотал надо мной. Это была почти игра и уникальная возможность говорить с ним на его языке – ироничном, веселом, но полном любви, потому что я его действительно… да что там говорить!.. И в какой-то степени по характеру, именно по характеру, я надеюсь, умный читатель меня поймет, мы в чем-то были похожи. Это и определенная степень хулиганства, и ироничное отношение к тому или иному событию. Мастроянни, когда мы работали, сказал, что ему со мной достаточно легко, потому что он привык к такого рода общению, к импровизации, и я уловил в этом отзвук работы с Феллини. Я говорю это из других соображений, нежели из желания дотянуться до него.

Думаю, что он был очень раним. Особенно в последнее время, когда такого гигантского успеха, как после «8 ½» или «Сладкой жизни», уже не было…

Главной отличительной чертой великого художника является то, что его можно узнать по двум-трем кадрам. Есть масса режиссеров, посмотрев картины которых надо возвращаться к титрам, чтобы узнать, кто это снял.

А есть режиссеры, фильмы которых достаточно посмотреть две минуты, и ясно – Бергман, Куросава, Феллини. То есть существует некий энергетический заряд, которым Феллини заряжал свои картины – каждый кадр, каждый образ, каждый характер. Он не мог снимать кино, которое не касалось его лично. Это художник, который работал только «из себя». И, скажем, «Амаркорд» или «Город женщин» мог снять только тот человек, который снимал именно так.

Мне кажется, что Феллини в своем творчестве, как Толстой, освобождался от своих грехов. Я глубочайшим образом убежден, что Толстой наделял персонажей своими мучениями и страстями, чтобы освободиться от этих мучений и страстей и чтобы наполниться новыми.

Я не думаю, что фильмы Феллини можно разглядывать, рассматривать… Не надо искать монтажные стыки, не надо разбирать, как можно разобрать, скажем, Бергмана. Это другой талант, более конструктивный, более эстетизированный, ведь Бергман занимался поисками языка. Феллини, конечно, тоже занимался. Например, снять море в павильоне – это определенная эстетика, но это еще и игра! И снять «Репетицию оркестра» как шутку гения – тоже игра, которую не надо разглядывать пристально. Как нельзя разглядывать Моне; чем ближе вы к этой живописи, тем меньше видите – только череду мазков, и ничего больше. А для того, чтобы увидеть все, надо отойти на десять шагов. Как нельзя разбирать по нотам Моцарта, потому что думаешь, будет понятно – а ничего не понятно; попробуйте – и очарование исчезнет.

Мне кажется, что так и с Феллини… (II, 27)

(2005)

Феллини – это легенда.

Для нашей страны он стал тараном, который пробил брешь в идеологической стене, потому что в 1963 году получить на Московском фестивале Гран-при за картину «8 ½» – это было невероятно во всех отношениях.

Но еще невероятнее было мужество Григория Чухрая. (Это был человек очень мужественный и очень принципиальный, и то, что он взял на себя ответственность и добился того, что «8 ½» получил Гран-при, это очень важный человеческий поступок.)

С этого момента Феллини стал легендой, и не только для нас.

Та выставка, которая открылась в Москве <в рамках Московского кинофестиваля>, очень трогательна. Ведь это все, что связано с тем Феллини, который не претендовал на то, чтобы это было показано. Это зарисовки, эскизы, рисунки, это очень личные, частные, интимные вещи, и к ним нужно относиться с большой осторожностью и деликатностью. Публичностью и громогласностью можно разрушить вот этот интим.

А что касается моих воспоминаний, то они тоже очень трогательные.

Когда я работал с величайшим артистом и человеком Марчелло Мастроянни, он мне очень много про него рассказывал, и Феллини стал для меня родным уже по этим рассказам.

А когда я перезаписывал картину «Очи черные», то в соседнем ателье Феллини работал с картиной «Голос луны» или «Интервью», не помню. Но мне никак не удавалось с ним встретиться. Я знал, что он где-то рядом, но то он уйдет на обед раньше, то я. И когда однажды мы оказались в коридоре и шли навстречу друг другу (он меня не знал тогда, когда мы встретились), я ему улыбнулся, он – мне. Я ему говорю: «Bonjour, maestro», протянул ему руку, он дал мне свою, и я ее поцеловал.

И если бы вы видели! Я никогда не думал, что будет такая реакция!

Первая реакция была: «Видел ли кто-нибудь это?» – так ему хотелось, чтобы кто-то видел, что его ценят…

Потом это стало нашей игрой.

Когда мы оказывались с ним в одном месте, я видел, как он ловил этот мой траверс для того, чтобы мы с ним встретились. Я всегда публично целовал ему руку, и всегда он как бы смущенно пытался ее выдернуть, но глаза говорили: «Вы видели, как ко мне относятся!»

Это очень трогательно. Он был большой ребенок и гениальный художник. (VI, 6)

ФЕОДОРОВСКАЯ ИКОНА БОЖИЕЙ МАТЕРИ

(2000)

В Костроме, когда мы снимали «Очи черные», целую неделю шли беспросветные дожди. Небо все сизое до горизонта. Снимать мы не могли. Просто безысходность. Сидим. Ждем…

И как-то днем пошел я в храм Воскресения на Дебрях, что на берегу Волги, где тогда была чудотворная икона «Феодоровская Божия Матерь». Знаменитая икона царской семьи Романовых.

Час дня. Церковь закрыта. Я постучал: «Пустите меня». За дверью старушка: «Куда? Иди отсюда, закрыто». – «А батюшка где?» – «Батюшка уехал в Ярославль». Я опять: «Матушка, пустите». Молчание. Чего я только не делал – стучал, просил. Наконец она зашумела на меня: «Я сейчас милицию позову». А сама тихо так у двери стоит, слушает. Нет, думаю, не могу уйти – попаду туда. И, на мое счастье, подошел кто-то из тех, кого она знала, постучал: «Тетя Зина, это я». Но она тоже долго переспрашивала, как его зовут. Наконец открыла. Я говорю: «Матушка, милая, я знаю отца Александра Корякина, который был здесь настоятелем, ну дай мне войти». Пустила меня. «Ну и чего?» – спрашивает. Я ей: «Дай к иконе приложиться и тихо перед ней посидеть». Старушка успокоилась, пошла что-то делать. Я на лавку сел. Она опять ко мне: «А ты чего делаешь-то?» – «Кино, – говорю, – снимаю». – «А, кино…» – и опять ушла. Я сижу. Вдруг она приносит мне акафист Божией Матери: «На, прочти три раза», – и ушла. Я потихоньку стал читать. Еле слышно, совсем почти про себя. Боковым зрением иногда чувствую, что она поглядывает, боится за икону. Закончил читать акафист, как бы очнулся, а потом еще раз прочитал по второму разу, и по третьему. И когда просто сумасшедшее солнце косыми лучами осветило икону, я даже не удивился. А старушка все время что-то поделывала и на меня поглядывала. Потом я, уходя, подошел к ней поблагодарить. «Ты ничего не слышал?» – спрашивает. «Нет», – говорю. «Ну и хорошо». – «А что надо было услышать?» – «Да ничего». Я опять начал ее уламывать: «Ну скажи, ты же видишь, я нормальный человек». – «А женский голос пел». – «Когда?» Она мне называет места акафиста. «Я смотрела, вроде ты не пел»…

Меня это потрясло.

А когда я вышел на улицу, небо было абсолютно ясное, синее-синее и никакого дождя… (II, 34)

ФОЛЬКЛОР

(1993)

Вы знаете, у нас страна фольклорная, народ любит фольклор…

Вот есть царь – добрый, честный, справедливый, а вокруг него ведьмы, бабы-яги, Кащей Бессмертный. Все летают вокруг, а он, бедный, сидит. Ему там нашепчут чего-то, и он утром – бац – указ! Мать честна! Ой, давай обратно! Вот такое это сказочное существо…

Ну вот, допустим, в нашей сегодняшней ситуации все кругом – сказочно и фольклорно. Вот жили-были три брата: два умных, один – дурак. Два умных работали, бедные, а дурак лежал на печи. Потом печь поехала, щука, ковер-самолет. Потом – полцарства отхватил, скатерть-самобранка…

И что получается?

Потому-то у нас сегодня казино и растут день за днем, а производство стоит. Хочется так, чтобы на печи, чтобы опустил пятнадцать копеек, а пятьдесят миллионов вынул… (V, 1)

ФОНД КУЛЬТУРЫ

(1993)

Российский Фонд Культуры… не имеет права быть нищим.

Но что же мы слышим? На счету осталось двадцать тысяч рублей – зарплата машинистки, причем не в Союзе писателей, а на киностудии «Мосфильм».

Не стоит умиляться и тому, что совсем недавно Фонд располагал тридцатью миллионами рублей. Вдумайтесь, это ведь всего тридцать тысяч долларов! Тридцать тысяч долларов на поддержание российской культуры?! Да для любого, даже самого скромного европейского города такая сумма смехотворна. Нас надо разгонять за то, что мы не сумели ни объяснить государству, ни заставить его уважительно относиться к своей культуре.

Мы до сих пор думаем, что вот мы сейчас обратимся, и, может быть, кто-то… Нет такого дяди, который нам поможет. Потому что и дяди-предприниматели, и власти сейчас бескультурны. И если мы сами за это время не сумели организоваться таким образом, чтобы себя кормить, воспитывать, восстанавливать то, что разрушено, то нам грош цена.

Меня поражает, однако, что это нищенство воспринимается нами как данность. Мы к этому привыкли, «принюхались». «Что делать, обстоятельства…»

Но сколько же будем валить на обстоятельства?..

Поднятие культурного пласта провинции, ее региональной мощи – вот главная задача.

Как ее решить?

Во-первых, Фонду нужен свой банк, который сможет грамотными, легальными операциями приносить ему те деньги, которые Фонд будет тратить на себя. Не на аппарат, а на Фонд Культуры. Во-вторых, наверное, стоит обратиться в ЮНЕСКО. Я являюсь одним из двенадцати членов Независимой Всемирой комиссии по культуре и развитию ЮНЕСКО под председательством Переса де Куэльяра. Я внес туда от себя и от российского отделения ЮНЕСКО предложение о создании Фонда под названием «Богатые и знаменитые» – для поддержания молодых талантов в мире. Эта программа имеет гигантское развитие, гигантские возможности.

Почему бы нашему Фонду Культуры всерьез не подумать о том, чтобы стать базой этой программы в России?

Это дало бы возможность собрать большие деньги с одним условием – пять лет не трогать их. Мы сможем пользоваться только процентами с капитала, но и эти средства помогут решить многие проблемы. Мы должны думать, а не собирать по копейке.

Разваливаются музыкальные школы, коллективы народного творчества, разваливаются музеи. Я не хочу говорить о катастрофе, потому что это уже всем надоело. Пора перестать об этом говорить, надо что-то делать. Поэтому я думаю, что мы обязаны быть не только «чистыми», но и богатыми.

Российский Фонд Культуры не имеет права быть нищим! (I, 49)

(1994)

На сегодняшний день положение в Фонде Культуры тяжелое.

Оно ухудшалось последовательно. Шла инфляция… Например, в 1989 году на счету Фонда был семьдесят один миллион рублей. Что такое был семьдесят один миллион рублей в 1989 году, вы, наверное, понимаете. Сегодня на счету Фонда тридцать миллионов рублей, и вы, опять же, надеюсь, понимаете, что это за деньги сегодня…

Надо отдать должное академику Лихачеву, который был организатором Фонда и очень много для него сделал. Но, к сожалению, его занятостью и невозможностью присутствовать постоянно в Москве (ибо он живет в Санкт-Петербурге) воспользовались те, для кого Фонд являл собой нечто другое, нежели то, чем он должен являться.

Я не буду нагнетать обстановку.

Достаточно сказать лишь то, что ученикам Новосибирской музыкальной школы, которые участвуют в программе «Новые имена», сегодня может быть выдана стипендия Фонда в размере двадцати рублей в месяц. Я не оговорился – не две тысячи или двести, а именно двадцать рублей. Потому что никто не удосужился ее индексировать.

Региональные отделения Фонда просто умерли, исчезли, их нету. Они прекратили свое существование, потому что им просто не на что жить…

Я встречался с президентом России Борисом Николаевичем Ельциным… Я рассказал ему о том, что происходит в Фонде, о том, что происходит в культуре, и просил помощи… Я считаю, что не имеет права российская культура стоять с протянутой рукой и рассчитывать на спонсоров, которые сегодня могут дать, а завтра скажут: «Ребята, мы вам уже давали…»

Пришло время жесткое, пришло время коммерческое, с этим нельзя не считаться… (XII, 1)

(1994)

Меня зовут Никита Михалков. Я – кинорежиссер, но сейчас я являюсь председателем президиума Российского Фонда Культуры.

Это уникальное здание девятнадцатого века < на Гоголевском бульваре >, в котором бывали лучшие представители русской культуры: Чайковский, Третьяков, Толстой, Чехов. В наше время – Ван Клиберн, Ашкенази, Паваротти… 18 февраля 1994 года здесь произошел ужасный пожар. Здание пострадало очень сильно. Утрачены уникальные росписи, погиб архив, много ценностей, которые значимы не только для российской, но и для мировой культуры. Сегодня сгорел не дом, не здание – сегодня сгорел очаг российской культуры. И поэтому всех тех, кто заинтересован, чтобы эта культура не погибла, ЮНЕСКО ли, ООН, всех деятелей культуры мира я прошу помочь восстановить это здание.

На сегодняшний день ремонт его, по словам специалистов, может обойтись в семьсот тысяч американских долларов. Я понимаю, что эти средства собрать с помощью одних пожертвований невозможно, но я прошу всех, кому дорога культура и история (ибо русская культура это не только культура России, это часть мировой культуры), всех я прошу помочь нам в этой беде. (V, 2)

(1994)

В последнее время все мои помыслы – и как режиссера, и как руководителя Российского Фонда Культуры – тесно связаны с глубинкой, где еще сохранились здравый смысл, ясная чистота нравственных представлений о мире, где люди ощущают себя частью родной земли, где живут бескорыстные земские подвижники, готовые держать культуру на своих плечах…

Около шестидесяти отделений Фонда Культуры в регионах я сравнил бы с кровеносной системой, через которую в измученный организм страны поступает необходимый ей «кислород» истинной культуры и высокой духовности.

Такие программы Фонда, как «Новые имена», «Классическое наследие», «Российские земли», «Культура и молодежь», «Религия и культура», вовлекают в свою орбиту все больше мыслящих людей, прививают народу иммунитет к соблазнам столь агрессивно-навязчивой, легкодоступной псевдокультуры, а значит, духовное возрождение нашего Отечества рано или поздно наступит. (I, 60)

(2001)

Я думаю, что локализовать место Фонда Культуры в общественной жизни России, с одной стороны, просто, а с другой – невозможно, как невозможно локализовать место и роль культуры в жизни Российского государства, общества, личности.

Ведь культура – это не только «вещь» и далеко не только то, чем занимается Министерство культуры Российской Федерации.

Культура – и глубже, и больше, и шире.

Это целый мир, система вещей, свойств и отношений человека. Это среда, формирующая его образ жизни и порождающая его права.

Культура – везде и всюду, где был, есть и будет человек.

Мне думается, что таким, в сущности, должен являться и Фонд Культуры… Поэтому я хочу говорить о «планете» – Российский Фонд Культуры. В том смысле, что мы – создатели и хранители того, что можно назвать «атмосферой культуры», той атмосферы, которую нельзя потрогать руками.

Мы участники того «духовного барражирования» и творческого взаимопроникновения поколений, в котором живет культурная традиция и образуется тот фундамент, на котором зиждутся Российское государство, общество, личность. (II, 38)

(2001)

Нашему Фонду уже пятнадцать лет.

Нас поздно в чем-то обвинять, мы проверены до корней волос. Мы были первыми. Денег в лучшие времена имели прилично. Сейчас же Российскому Фонду Культуры не выжить, если он не станет строкой в бюджете страны. А он не станет…

Что делать?

Известно высказывание Геббельса о том, что при слове «культура» его рука тянется к парабеллуму. Мне кажется, что подобная реакция свойственна и некоторым российским чиновникам. Это отчасти и понятно: денег нет, и глупо о них спрашивать. Существование только на спонсорские деньги – зыбко. Человек сегодня захотел – дал, завтра не захотел – не дал.

Есть ли у Российского Фонда Культуры возможность иметь деньги на развитие своих программ, на поддержку своих филиалов в регионах?

Есть!

Я вижу выход в том, чтобы организовать под крылом Фонда лотерею онлайн… (I, 84)

(2002)

Фонд Культуры делал и делает упор на то, что происходит в русской провинции. Нам хотелось бы понять, чем живет та или иная область, чем мы можем ей помочь?

Держаться только на концертах и выставках нельзя.

Я думаю, в стране пока недостаточно внимательно относятся к датам нашей истории. К примеру, юбилей Льва Николаевича Гумилева (который дал такое количество ответов на огромное число вопросов) должен быть событием национального масштаба. Когда такой человек не востребован в евразийской стране, то это либо злой умысел, что плохо, либо варварство, что не лучше.

Мы стараемся заполнять этот вакуум.

Проводим чтения – Шмелевские, Розановские. Наши сотрудники выезжают в регионы, где сохраняют память о своем великом земляке, том или ином русском философе, писателе, помогают собирать о нем информацию. Программ и планов много…

Что мешает?

Ну конечно, отсутствие денег. Мешает то, что для кого-то Фонд Культуры – это Фонд Михалкова, а моя фамилия кое для кого как красная тряпка для быка. Но ведь на каждый роток не накинешь платок…

Мы просто делаем свое дело, насколько можем. И, на мой взгляд, сегодня ни одной программы мы не бросили. Это очень важно. Часто бывает так: благие намерения в результате выливаются в такое милое расползание и уход в песок, как только не находят доверия и поддержки.

Мы находим…

Конечно, не всегда это бывает сразу, быстро, но самое главное, что помогающие нам люди точно знают: ничего из тех средств, что даны на конкретное дело, не осядет в карманах, все будет направлено на достижение результата. (I, 92)

(2004)

Интервьюер: В свое время создание Фонда Культуры под руководством Д.С. Лихачева стало огромным гуманитарным прорывом, но это было совсем в другой стране… Что Вы считаете наиболее важным в деятельности Фонда сегодня?

Действительно, в СССР Фонд Культуры был богатейшим фондом, который курировала «первая леди» страны Раиса Максимовна Горбачева. Соответственно, и задачи намечались глобальные – сохранять, охранять, преумножать культурные ценности.

Кстати, это было правильно и гуманно, и роль Дмитрия Сергеевича Лихачева здесь очень велика.

Но когда все это рухнуло, выяснилось, что денег нет. Нам пришлось начинать, в сущности, с нуля. У нас сегодня задачи менее пафосные, потому что нет прежних возможностей. Появятся возможности – и задачи будут им соответствовать.

Конечно, в Фонде существует много разных программ. Среди них есть видимые, броские, яркие – фестивали, дни культуры, «Новые имена». Например, в этом году мы в седьмой раз будем проводить Дни русского искусства в Каннах. А есть программы неспешные, медленные, не столь заметные, скажем, по славянской письменности, «Культура и армия», «Культура и здоровье», «Сельская церковь». Их содержание невозможно сконцентрировать в одной акции – собрались в Кремлевском дворце, спонсоров подобрали, Газманов спел – и все в порядке. Это кропотливая, тяжелая, неблагодарная работа, результат которой проявится не сразу. Или направление, связанное с сохранением культурных ценностей – у нас ведь серьезный депозитарий: люди нам верят и передают свои архивы, картины. Я надеюсь, даст Бог, появится помещение, где мы наконец сможем сделать постоянную экспозицию, и поверьте, она будет уникальной.

Но приоритетной задачей я считаю все, что связано с поддержкой российской провинции, ее культуры, традиций: от сохранения маленьких сельских церквей до поиска новых имен. Причем главное не в том, чтобы там находить талантливых людей и помогать им оседать в Москве, а в том, чтобы создавать такие условия, при которых им интересно будет у себя дома, там, где они живут. Где родился, там и сгодился…

Ключевский ведь очень точно писал, что в России центр – это провинция. И поэтому хотя у Фонда есть проекты, связанные и с русской диаспорой, и с Евразийским союзом, более важно не потерять окраины, а у нас окраины начинаются за Кольцевой дорогой. (I, 106)

ФОНД ПОДДЕРЖКИ КИНЕМАТОГРАФИИ

(2010)

Интервьюер: Вопрос о Фонде поддержки кинематографии. Его создавали в основном по финансовым соображениям, но при этом были взяты и некоторые творческие обязательства. Есть уже проекты, которые попадали бы в категорию «социально значимые фильмы»?

Придумалась идея, что деньги будут розданы некоторому количеству мейджоров, которые какими-то своими трудовыми успехами доказали, что могут снимать кино. И за полученные деньги они будут отвечать качеством продукции. Не идеологическим качеством, а просто качеством.

Как измерить это качество? Объемами сборов?

Нет, кино должно быть доведено до конца, и его должно быть интересно посмотреть какому-то зрителю.

Но должны быть какие-то четкие критерии. Хорошие сборы, хорошая критика или положительное мнение о фильме.

Вот фильм «12» к какой категории, по-вашему, относится?

Мне кажется, к категории «хорошие сборы».

Значит, вот вам пример: фильм «12». (Я не вижу необходимости прослеживать в этом идеологическое давление.)

Далее мы говорим о портфеле. Вот у меня сейчас в Студии «ТРИТЭ» в производстве находится «Шпионский роман» Акунина, идет подготовка к «Харламову», фильму о хоккеисте. И, если Бог даст, моя картина – либо «Солнечный удар» Бунина, либо «Жизнь и гибель Александра Грибоедова». Ни одну из этих картин нельзя снять за те восемь миллионов долларов, которые мы получаем. То есть тридцать процентов дает государство и семьдесят процентов мы должны искать у инвесторов. Если через три года что-то не выходит или продукция оказывается некачественной, мы из Фонда уходим и приходят другие.

Рассказывают, что Вы были недовольны назначением Сергея Толстикова на пост главы Фонда. Это правда?

Нет! Писали, что я в обморок из-за этого упал, – все это чистый бред.

Я не хочу быть чиновником, не хочу разбирать, кому что давать… ничего хуже, чем распределять, нету, потому что никогда не будут довольны. (II, 62)

(2010)

Интервьюер: Павел Бардин, Германика и другие молодые таланты – как они теперь будут снимать кино, учитывая новую систему госфинансирования?

Два миллиарда рублей оставлено Министерству культуры для артхаус-ного, молодежного, документального, детского кино и мультипликации.

Деньги есть.

И потом, ты меня извини, но они не обязаны их субсидировать на сто процентов. Пойди на телевидение, пойди к частному инвестору, найди деньги – они же умеют это делать.

Вот я получил один миллион долларов государственных денег на первую часть «Утомленных солнцем – 2» и столько же на вторую.

И все же почему ни один независимый продюсер, поддерживающий некоммерческое кино, не попал в восьмерку тех, кто получил госфинансирование?

Была сумма критериев: сколько лет компания существует на рынке, сколько зрителей собирают ее фильмы, как часто их показывают по телевизору, какая оценка в прессе и так далее. Плюс количество призов.

«Оскар», например, десять баллов, номинация на «Оскар» – шесть, «Ника» – столько-то, «Орел» – столько-то. То же самое с фестивалями.

Это – абсолютно объективные параметры. Это не ситуация, когда, допустим, нам нравится Михалков, или Верещагин, или Давлетьяров, и пусть они будут. Да, в этом году рекорд побила картина «Яйца судьбы». Ну побила рекорд – и что теперь?

Компания, которая произвела «Яйца судьбы», как раз вошла в восьмерку. Разве это правильно – давать государственные деньги тем, у кого они и так есть?

Это как понимать – у кого они есть?

Ну у тех, кто зарабатывает на таких фильмах, как «Яйца судьбы».

Деньги ведь даются компании, а не «Яйцам судьбы». Компания сняла картину, которая окупилась – по нашему реестру это, допутим, девять баллов. Молодцы, дальше что? Она получила международное признание? Нет. Она получила или номинирована на какую-нибудь премию отечественную? Нет. Она имела серьезный социальный успех? Нет. А вот другая картина этой же компании получила, условно говоря, приз Берлинале – еще восемнадцать баллов, и вместе с «Яйцами судьбы» это вон уже сколько получается…

Но самое главное – что теперь появляется конкретная ответственность за полученные деньги.

Но Вы же знаете, что девяносто девять процентов «наших» блокбасте-ров проваливается, их не смотрят.

Наши большие картины будут убыточными еще довольно долго. Разговор идет не о том, чтобы они окупились.

Тогда в чем заключается «конкретная ответственность»?

Я получаю деньги – двести пятьдесят миллионов рублей. И через два или три года я должен показать, что я на эти деньги сделал. Посмотрите, что мы сделали: привлекли сюда еще тридцать пять миллионов, еще что-то… Деньги, которые вы нам дали как стартовые, окупились тем, что мы вам показали продукцию.

Но это не сильно отличается от того, что было раньше.

Как это?

Ну тогда тоже давали деньги, люди что-то снимали, и это могло даже не выйти в прокат: отчитывались просто бумажками о готовом фильме. И неважно, какой он, увидит ли его хоть кто-нибудь, – вот, сняли, пожалуйста.

Да никак не отчитывались вообще!

Если это – картина, которую не берет кинотеатр, тогда я спрашиваю у Министерства культуры: «А какого хрена вы дали на нее деньги?» – «Ну, творческая неудача». Но не может быть такого процента творческих неудач!

А если и теперь такая ситуация будет повторяться?

Значит, эта компания вылетает из списка. (II, 64)

ФОРУМ НАРОДНОЙ КРИТИКИ

(2011)

Сегодня по итогам конкурса мы вручали награды и призы, которые выиграли лучшие рецензии на фильм «Утомленные солнцем – 2» («Предстояние» и «Цитадель»). Причем надо понимать, что лучшая рецензия – это не значит «хорошая» рецензия, это просто глубокое понимание тех законов, по которым сделано кино, а рецензия может быть и отрицательная, и положительная.

Мы получили более четырехсот рецензий. И мы их все прочли. Восемнадцать человек стали финалистами. Любой из них мог быть первым, вторым или третьим. Любой – потому что такого уровня были рецензии. У нас было четыре приза, но в результате мы не смогли в них уложиться, поэтому – у нас есть три третьих премии, три вторых премии и одна первая премия.

Трудно мне было даже представить, что настолько горячие сердца еще остались в зрительном зале… Сегодня здесь собрались заинтересованные в будущем нашего кинематографа люди, и те, кто делает кино, и те, кто его смотрит. И в этом, мне кажется, самая главная альтернатива, которую мы должны преследовать. Это должно быть смыкание зрителя с теми, кто кино делает. Потому что на сегодняшний день расслоение как общества, так и кинозрителя, и производителей просто невероятное.

Двенадцать лет назад мы выпускали «Сибирского цирюльника». Тогда было тридцать шесть кинотеатров, и мы напечатали тридцать копий, и на тридцати копиях мы заработали около трех миллионов долларов…

Почему?!

Потому что люди соскучились по своему кино. Потому что им надоело кино американское – дурное, плохое кино (хотя есть и великое кино американское), но вот это – дурное категории даже не «B», а «C». Люди шли и шли на наше кино, а когда изнашивалась копия, то нас просили допечатать новую (как это было в кинотеатре «Аврора» в Санкт-Петербурге). Тогда в Суворовских и Нахимовском училищах в план, в программу входило – пойти и посмотреть эту картину для того, чтобы понять, что такое офицерская честь, а потом в училищах писались изложения о том, что они в этой картине увидели. Это была вещь знаковая…

Сегодня за двенадцать лет катастрофическое падение произошло. Катастрофическое! Мы отвернули зрителя от нашего кино мерзотой, чернухой, тем, что все делается непрофессионально и унижающе человеческое достоинство. И это почему-то объявляется артхаусом, и присуждают этим картинам премии…

Но это – не артхаус. Это просто плохо!

Артхаус есть, но это единицы. Один, два, три… пять – пальцев одной руки хватит пересчитать людей, которые могут снимать настоящий артха-ус. А что это значит – артхаус? Это личностное отношение к проблеме, выраженное художественным образом. Но должны быть для этого личность и художественный способ, а не отсутствие личности и художественного способа…

Ситуация, сложившаяся к сегодняшнему дню в кино, казалась мне безысходной. Ну о чем говорить, если серьезные картины не набирают ничего, а «Яйца судьбы» собирают деньги… И дело тут даже не в деньгах, но когда ты понимаешь, что вот «это» нужно, «это» востребовано – гламур, третьесортные ремейки или «Яйца судьбы»…

Ну нельзя же так, нельзя! Ну невозможно же, чтобы «это» стало лицом нашего кинематографа, великого кинематографа, где был и Довженко, и

Ромм, и Бондарчук, и Озеров, и Гайдай, и Тарковский, и Кира Муратова, и Герман… И вот вся эта безнадежность последнее время была для меня довольно унылой. И я спрашивал себя: что же происходит со зрителем?..

И вот сегодня, когда мы подвели итоги нашего конкурса рецензий, мы поняли, что есть зритель! Зритель, который умеет и хочет смотреть кино, который умеет думать в зале, который умеет, как говорил Александр Сергеевич Пушкин, оценивать художественное произведение по тем законам, по которым оно создано,

И возникло очень красивое предложение одного из финалистов: а не создать ли такой форум в Интернете (его можно назвать как угодно – «Форум свободной критики кинозрителей»), на котором можно будет прочесть, услышать, обсудить и пообщаться с людьми, которые реально обсуждают не личности Михалкова, Меньшикова или еще кого-то, а само кино, исходя из того, насколько это кино влияет на твою жизнь, твою судьбу, твою историю, на тебя самого.

По-моему – это очень важно!

(Ведь если взять вот эти наши четыреста рецензий, то кто их сейчас может прочесть, кто их напечатает? Ведь не в журналах и газетах, где записные критики по команде «фас» начинают мочить то, что приказано мочить, и поднимать то, что надо поднимать?)

Поэтому Форум Народной Критики – это очень хорошая идея, и я ее лично поддерживаю. Я думаю, что костяком этого форума могут стать эти восемнадцать человек. Это не значит, что они должны писать только про мои картины, они могут и должны писать про кино вообще. В этом, на мой взгляд, содержится хоть какая-то возможность сопротивления тому валу гона и дурновкусия, которые прививаются современными средствами массовой информации, пишущими о кино. Это будет здоровый и честный взгляд и голос зрителей. Их до сих пор нигде не печатают, их нигде не слышно, а вот здесь, на форуме, их будет слышно.

Я призываю вас всех принять участие в создании этого форума. Говорите о кино! Не осуждайте, не ругайте, не пытайтесь унизить – это и так существует в блогах… «Я хочу плюнуть на его могилу!» Все это мы уже проходили, эта песня уже спета. Это не скандал, не «жареное», это форум, где будет существовать глубокая, спокойная, личностная позиция, а самое главное – высказано заинтересованное мнение зрителей о любом произведении кинематографического искусства.

Так давайте говорить о кино, и, может быть, этим разговором мы возбудим достаточное количество зрителей, которые пойдут в кинотеатры для того, чтобы смотреть кино, а не для того, чтобы в темноте хрустеть попкорном. (XV, 57)

ФРАНЦИЯ

(1991)

Интервьюер: Вам нравится Франция?

Нет.

То есть я не могу сказать, что мне не нравится Франция, но мне там достаточно пусто, холодно и одиноко. Хотя работать там удобней, но жить я предпочитаю в России.

Да и работать в России… (I, 37)

(2005)

Франция помогла огромному количеству русских <эмигрантов> сохранить Россию для себя. Она не заставляла их ассимилироваться механически и насильственно. Франция дала возможность русским оставаться со своим языком, оставаться в своих традициях.

И мы Франции должны быть вечно благодарны за такую глубинную толерантность. (XV, 16)

ФУРАЖКА

(2006)

Вопрос: Откуда у Вас эта морская фуражка?

Это трофей, выигранный в теннис у японского капитана военного корабля.

С моей стороны была бейсболка «Россия», я ему подарил ее. (XV, 33)

Х

ХАРТИЯ

Хартия кинематографистов

(2013)

Что такое Хартия кинематографистов?

Такая хартия была (не знаю, есть ли до сих пор?) в Соединенных Штатах Америки, где кинематографисты договорились о том, чего они не должны делать. То есть о том, что является для кинематографистов и зрителей недопустимым.

Не надо путать это с цензурой. Это просто внутренняя договоренность людей одного профессионального сообщества.

Пока что у нас это не выработано, хотя мне кажется, что в конце концов договориться о том, что можно, а чего нельзя с точки зрения общих нравственных принципов, которые глубинно близки нашему национальному характеру, – необходимо. (XV, 82)

ХОББИ

(2005)

Интервьюер: То, что Вы фанат тенниса, знают многие. Еще какие-нибудь хобби у Вас есть?

Охота.

И еще коллекционирование приглашений на тусовки, на которые я хожу в основном по принуждению.

Положение обязывает. Но не люблю я всего этого. (II, 50)

ХОДОРКОВСКИЙ

(2005)

Интервьюер: На этой неделе было опубликовано и широко обсуждалось письмо пятидесяти деятелей культуры, которые поддержали приговор Ходорковскому и Лебедеву. Вам это письмо в поддержку приговора Ходорковскому и Лебедеву не подносили подписать?

Нет.

А если бы поднесли?

А я вообще не подписываю коллективных писем. Если пишу, то пишу письма индивидуальные.

А Ходорковский для Вас преступник?

Понимаете, вопрос довольно провокационный: преступник или не преступник. Если он преступил закон, то он преступник.

Вот несколько лет назад, когда были нападки на Березовского, у меня была по этому поводу очень ясная, на мой взгляд, позиция. Если Березовский использовал несовершенство закона и украл деньги и вы не можете его обвинить, осудить и посадить, то нечего об этом и разговаривать. Это уже дело его морали, хорошо он сделал или плохо он сделал. Поэтому если вы можете доказать это, то вы должны его наказать.

Если в данной ситуации, о которой идет речь, Ходорковский виноват в том, что он не платил налоги, виноват в том, в чем его обвиняют, – я не юрист и не специалист по экономике, – но если вина существует, то он должен быть наказан по тем законам, которые есть. Из этого делать политическую драматургию, мне кажется, смысла нет.

Другой разговор, что эту карту будут разыгрывать. У нас любят и ценят жертвы и обиженных. И наверняка большое количество людей, видя его симпатичное лицо, видя его стойкость, его несуетливость, будут симпатизировать ему. Но мне кажется, что это в общем-то больше личная трагедия и Ходорковского, и его семьи.

Понимаете, если говорить о том, что «а как же остальные, сажайте других…» – докажите и сажайте. Если то, что произошло, доказано и это все соответствует закону – это справедливо, и тут нечего по этому поводу беспокоиться.

То есть Ходорковский для Вас преступник?

Если он виноват, то он преступник, безусловно. (VI, 7)

ХОЗЯИН

(1998)

Хозяин в России тот, кто сначала кормит тех, кто рядом и за кого он отвечает, а потом ест сам.

И чем лучше он будет кормить других, тем лучше будет жить. А не наоборот, как происходит сейчас: сначала нажраться, а уж там и до других дойдет очередь.

И ничего это не вызывает, кроме зависти, злобы, ненависти. И, как только появится возможность, такую власть скинут. (I, 70)

ХОРОШО

(2003)

Интервьюер: Насколько часто Вам теперь бывает «на свете хорошо», потому что «просто летний дождь прошел»? Часто. Может быть, не так часто, как раньше. Но знаете, когда просыпаешься и вдруг с изумлением выясняешь, что тебе не надо сегодня заниматься делами, которые тебе неинтересны, это уже огромное счастье. Впереди длинный день, общение с кем-то, охота или поездка куда-то. Я очень люблю такое детское ощущение радости бездельника. К сожалению, у меня ее мало сейчас. (I, 101)

ХРАМ

(2000)

Сегодня, когда я вхожу в храм, я вижу: кто-то кликушествует, кто-то пришел, чтобы разобраться в себе, кто-то уже привык, что он здесь, и для него это потребность.

Но я смотрю на детей полугодовалых, годовалых, трехлетних, пятилетних: кто-то спит спокойно на руках, кто-то самозабвенно занимается огарочками, кто-то получает подзатыльники за шушуканье во время литургии, кто-то ревет, кто-то опоздал к причастию…

И все они – основа сохранения православия.

Это не взрослые люди, пришедшие к вере в той или иной степени рационально, а дети, для которых жить церковной жизнью естественно. Они сейчас еще не могут понимать ни слов молитв, ни их значения, ни смысла обрядов, но они уже в этой ауре. Для них каждое воскресенье присутствовать на Божественной литургии – данность и насущная потребность. (II, 34)

(2006)

Интервьюер: Я недавно говорил с одной знакомой. Она человек, искренне пытающийся, как мне кажется, осмысленно войти в Церковь. Она очень любит Дивеево, но не может примириться с тем, что есть просто прихожане, а есть гости, которые стоят на службе на клиросе, отдельно. Вы бы что ей ответили?

Я бы знаете, что ей ответил: в храме, голубушка, не оглядывайся по сторонам! Ты не для того сюда пришла. Ты пришла смотреть, кто где стоит? Тогда не говори о том, что хочешь постичь суть воцерковления. Пришла в храм – занимайся тем, ради чего ты пришла. Тогда эти вопросы вообще не будут возникать.

Какая разница, где стоять в храме?

Это важно для людей, которые приходят в храм к трапезе или повидать начальство. Одесную или нет от начальника, и как тебя показали по телевизору – видели тебя стоящим рядом с ним или не видели.

Это вообще все о другом. (II, 55)

(2010)

В России не придумано ничего более красивого, чем православный храм. Он всегда ставился в такой точке, чтобы быть центром притяжения духовных и душевных сил народа. По гармонии, воздушности, монументальности – это самое прекрасное наше произведение. (XV, 46a)

(2012)

Вопрос: При советской власти было стерто с лица земли огромное количество православных храмов, а те, что сохранились сегодня в маленьких селах и деревнях, пребывают в ужасающем состоянии, и иногда рядом с ними строят небольшие деревянные церкви или часовни. Как Вы к этому относитесь?

Я не могу согласиться, что сегодня ситуация такая же, как была при советской власти. Храмы восстанавливаются, и восстанавливается много. Но это медленное дело – ломать не строить!

Мне думается, когда нет средств для того, чтобы поднять храм, разрушенный много лет назад и который простоял двести-триста лет, то построенный рядом из дерева новый храм – он просто начинает новую историю своей жизнью. И вера от этого не прерывается. Поэтому если нет средств на то, чтобы восстановить большой собор каменный с колокольней, то те, кто строит рядом на новом фундаменте другой храм, поступают абсолютно правильно. (XV, 69)

ХРИСТИАНСТВО

Русское православное христианство

(2000)

Сегодня, на мой взгляд, русское православное христианство – абсолютно живая религия, несмотря на тысячелетний возраст.

Никакая другая вера не подвергалась таким испытаниям… Для католической и протестантской церквей, скажем, прошедшее столетие было закономерным продолжением их существования. Там у верующих не было отторжения от церкви из-за страха осенять себя крестным знамением, как у нас, когда мы долгие годы крестились в лучшем случае под пиджаком, чтобы из комсомола не выгнали… (II, 34)

ХУДОЖНИК

Свобода художника

(2008)

Интервьюер: Насколько должен быть свободен художник?

Ровно настолько, насколько он понимает, что такое свобода.

Для того, чтобы снять порнографический фильм, достаточно иметь двух людей, которым не стыдно заниматься прилюдно сексом, и режиссера, желательно старого, который может на это спокойно смотреть. И вот мы получим: «О! Вот это да!»

Но ведь искусство не в этом. А в том, чтобы ничего не было видно, но чувственность волной лилась в зал. (I, 130)

ХУЦИЕВ МАРЛЕН МАРТЫНОВИЧ

(1968)

Я очень высоко ценю талант режиссера Марлена Хуциева, его постоянную привязанность к проблемам жизни молодой советской интеллигенции. Но его фильмы – явление совсем иного мироощущения, нежели те, которые близки мне.

Особенно ненавистны мне всяческие эпигоны Хуциева, которые, не имея его таланта, раболепно переняли форму его произведений. Их постоянный самоанализ, споры о бесспорном, многозначительная подчеркнутость заурядного стали выхолощенным, формальным приемом, за которым не читается ни мысль автора, ни его гражданская позиция… (I, 1)

(2009)

Интервьюер: Чем вызваны очень резкие высказывания Марлена Мартыновича Хуциева в ваш адрес, которые за последние дни звучат все чаще?

С моей стороны – ничем. Я на протяжении истории с Декабрьским съездом ни разу ни словом, ни делом его не оскорбил. Его просто обманывают.

Это положение Брежнева в известном анекдоте: посадили в поезд, задернули шторки, раскачивают вагон, а он думает, что действительно едет… Чух-чух-чух… Чай дают, подстаканники серебряные… В представлении генсека это путешествие по Байкало-Амурской магистрали.

Марлен Мартынович тоже существует в виртуальном мире, который специально для него нарисовали. И не может из него вырваться, потому что все время окружен только этими людьми. К нему информация из реального мира не доходит или доходит с огромными искажениями…

У Чехова есть гениальный рассказ «Беда». Это учебник жизни. Про провинциального финансиста, который по наущению, в приятной компании, за выпиванием что-то подписывал… А потом его почему-то стали куда-то таскать, допрашивать, он ничего не понимает. «Я ничего не сделал плохого, мы просто сидели…» – «А Вы подписывали?» – «Да, подписывал». И когда, уже после приговора, он вдруг увидел постаревшее лицо жены и прыщавого сына-гимназиста в пиджачке, из которого торчали длинные руки, он понял, что случилась беда…

Это так точно по-человечески!

У Марлена Мартыновича ситуация, конечно, иная. Но ведь он был потрясен решением суда признать Декабрьский съезд незаконным. Потому что его «друзья» ему объяснили, что такого никогда не будет…

Какие у Вас с Хуциевым были отношения прежде?

Хорошие. Нормальные. (I, 134)

Ц

ЦАРЬ

Царь Николай II и Его Августейшая семья

(1990)

Перезахоронение семьи Романовых должно стать актом истинного покаяния, началом нравственного возрождения… (I, 33)

(1994)

Я предложил свою кандидатуру господину Ярову в качестве эксклюзивно отвечающего за перезахоронение царских останков. Потому что знаю, что из этого попытаются сделать. Перевезут в самолете, быстро закопают и потом будут водить туристов.

Я же предлагаю людям не суетливо прятать концы в воду, а посмотреть друг другу в глаза. Из Екатеринбурга до Санкт-Петербурга передать останки из рук в руки.

Россия – христианская страна…

А поскольку все ее правительства с 1917 года вне закона, потому что пришли к власти через расстрел царской семьи, – покаяние необходимо… (I, 65)

(1998)

Господь, пожалуй, последний раз в этом столетии послал нам шанс совершить серьезный акт примирения. К сожалению, эта возможность, похоже, будет упущена…

По моему пониманию, государственная акция подразумевала длительную и серьезную подготовку. Необходимо было продемонстрировать стремление к единению и примирению, а вместо этого до последнего дня продолжалось торжище: эти кости или не эти, тех хоронили или не тех…

Я давно сказал, что буду присутствовать на похоронах. Это мой личный выбор, и он никак не зависел от решения патриарха или президента. У каждого собственные мотивы…

Синод по-своему прав. Если существует даже тысячная доля процента, допускающая ошибку ученых при идентификации останков, канонизировать покойников, называть их мощи святыми нельзя. У Церкви не должно оставаться сомнений в подлинности результатов экспертизы. Поэтому я не вправе осуждать патриарха Алексия II – у него иной уровень ответственности.

И то, что я сюда приехал, никого по большому счету не касается. Это вопрос моих отношений со страной, вопрос, не имеющий клановых или иных подтекстов. Я не намерен использовать факт своего присутствия здесь для присовокупления к той либо иной политической фигуре. Если вы могли заметить, мои взгляды не претерпели изменений за последние годы и даже десятилетия: что раньше говорил, то и сейчас говорю, что раньше делал, то и сейчас делаю…

Я не хамелеон и не меняю окраску по обстановке. (I, 71)

(2002)

Вопрос: В Россию собирается приехать так называемая великая княжна Анастасия. Ваше отношение к этому факту?

Очень осторожно отношусь к появлению Анастасии Николаевны.

Думаю, что достаточно много было людей, которые по злому умыслу, или по неведению, или по слабоумию себя называли прямыми наследниками императорского трона. (I, 90)

(2006)

Интервьюер: Должны ли на государственном уровне быть реабилитированы Николай II и деятели Белого движения?

Что касается реабилитации царской семьи, то человек верующий понимает, что святым мученикам светская реабилитация не нужна, не нужна в принципе.

Эта реабилитация нужна нам с вами, для того чтобы закончить Гражданскую войну… (V, 22)

ЦЕЛЬ

(2002)

Интервьюер: Вы часто повторяете фразу: «Делай, что должно, и пусть будет, что будет». Но мне кажется, что разумный человек не может жить и не ставить никаких целей, не подводя никаких итогов. Или может?

Может.

Вы не ставите никаких целей, не подводите никаких итогов?

Что значит «ставить цель»?

Вы не ставили цель получить «Оскара»?

Я буду лгать, если скажу: «Вы знаете, не хотел…» Конечно, хотел. Но цели такой никогда не ставил.

Неужели Вы живете бесцельно?

Посмотрите, какие похожие корни и какая гигантская разница между смыслом того, что Вы говорите, и истинным смыслом этих слов.

Живете без цели или не ставите цель? Это разные вещи.

Бесцельная жизнь – это не значит не ставить цель. Дело в том, какова цель… У меня есть цель, чтобы моей матери, ушедшей от нас двенадцать лет назад… ей не было бы за меня стыдно.

Вот моя цель.

А какая может быть выше цель? Чтобы не было стыдно твоим детям за тебя… (V, 11)

ЦЕНЗУРА (2005)

Это парадокс, но чем строже была цензура, заставлявшая творцов искать пути высказывания, тем больше открытий случалось в кинематографе. Хотя, как кто-то сказал, жанр басни – это жанр рабов, где иносказаниями высказываешь все то, о чем думаешь.

Сейчас, казалось бы, все можно. Прорублено не окно в Европу, стена проломлена в мир. Мы думали, что оттуда к нам хлынет свежий воздух. А нам подставили ассенизаторскую трубу и слили все, что сами уже не смотрят, вместе с просроченными лекарствами, куриными ножками, которые в рот нельзя брать.

Мы наелись и поняли, что это совсем не то…

Сегодня доступно все. Информации – море. И это замечательно. Задаю вопрос: усовершенствовала ли она мастерство?

Нет.

Мы имеем клиповое мышление и не можем простыми словами рассказать историю так, чтобы зрительный зал затаил дыхание. Оказалось, что не так-то просто заставить людей плакать и смеяться.

Раньше была школа. При чудовищной цензуре, доходящей до идиотизма (в фильме про Чиполлино выкинули персонаж – пародию на Джеймса Бонда только потому, что номер агента совпал с номером партбилета Ленина), тем не менее существовал Тарковский…

Сегодня неволи нет. Но есть зависимость пострашней – от чужого мнения, американского кино, того, как «они» там думают. (I, 118)

(2011)

Цензура нужна…

Но надо точно понимать ее границы. В Думе долго спорили, что такое порнография, – никто так и не понял. Я совершенно убежден, что цензура нужна. Важно только, кто цензор. Лесков, как в прежние времена, или идеологический отдел ЦК. Ужас в том, что, прикрываясь мыслью и фразой: «Пусть все цветы цветут» и пользуясь демократическим принципом, мы снимаем с себя ответственность за все… (I, 154)

(2011)

Интервьюер: Есть какие-нибудь яркие примеры того, что, на ваш взгляд, должна была бы не пропустить цензура?

Больше всего это касается телевидения. Там я бы не пустил, условно говоря, «Дом – 2»… Но разговор идет не о конкретном запрете (это ничего не меняет, просто будет запрещена какая-то программа), а надо запрещать делать какие-то вещи.

Вот яркий пример: группа «Война» получает премию «Инновация», в которой принимает участие Министерство культуры. Я считаю, что с точки зрения технологии и замысла гениально было придумано – за три минуты нарисовать 60-метровый член с учетом того, что, когда мосты будут разводиться, он будет смотреть прямо на окна питерского ФСБ. Придумано колоссально, как придумка – это круто! Но это хай-тек, придумка, это не художественное произведение. А если это художественное произведение, тогда будьте любезны дать народу на это смотреть на постоянной основе. Выложите рисунок мрамором, и каждый раз, когда поднимается мост, белый мраморный член будет смотреть в окна ФСБ. Идите до конца! Запретить это – глупо. Энергетика этих ребят с их талантом может быть замечательно созидательной. Это стёб, это классная придумка. И тот, кто это придумал, действительно человек талантливый. Но давайте разделять придумку и художественное произведение. Потому что для того, чтобы сделать эту акцию, не нужно учиться в Академии рисовать, как Илья Репин. Нужны только взгляд на жизнь, смелость и азарт.

Поэтому запрещать – глупо. Сделали так сделали!

Но если вы за «член» даете художественную премию, тогда будьте любезны увековечить его, чтобы это было памятником тому, что вы считаете искусством… (XV, 51)

ЦЕРКОВЬ (2000)

Знаете, когда говорят: «В Бога верую, а в церковь не хожу», – это самообман.

Кажется, Серафим Саровский сказал: «Для кого Церковь не Мать, для того Бог не Отец». Отделяя собственно веру в Бога от Церкви, мгновенно становишься сектантом, то есть человеком, переполненным гордыней, которая дает тебе возможность и право определять, что есть правильная вера, а что неправильная.

Лично я всегда задаюсь одним очень простым вопросом: считаю ли я себя талантливее, умнее, храбрее, мудрее Дмитрия Донского, Александра Невского, Пушкина, Достоевского?

Нет.

Ну почему тогда я должен усомниться в том, что для них было правильно и естественно?

Ведь лень, страх, неловкость, незнание, комплекс неполноценности, что, по сути, и является препятствием для прихода в церковь, – это не аргументы. Но если все это я возвожу в принцип, то я – гордый козел и больше ничего.

В молодости, когда я стоял на службе, то не ощущал такой благости, как сейчас, ее заглушал страх, который каждый раз просто гнал из церкви, чтобы не встретить там знакомых.

Я долго учился, чтобы в храме совершенно никого не замечать. Сейчас научился в церкви быть один, то есть не один, а наедине, и это самое блаженное ощущение.

Это вертикаль, ты в нее погружаешься, ты ее физически ощущаешь, она осязаема. (II, 34)

(2002)

Мне говорят: «Да уже новые времена… ну что вы, ей-богу, со своими попами да церквями… Ведь церкви мы больше не разрушаем, у нас свобода вероисповедания».

А ведь это только кажущаяся свобода, если у человека нет внутреннего стержня, нет понимания, что такое хорошо и что такое плохо.

А собственно, кто ему расскажет об этом?

Возьмите кодекс строителей коммунизма – да, это Евангелие, только без Бога: не убий, не укради…

Но Евангелия без Бога быть не может!

Я уверен, что воспитывать добродетели в человеке без религиозного чувства бессмысленно. (II, 41)

Русская Православная Церковь (1990)

С трибуны Советского фонда культуры я сказал, что единственной организацией, которая за все годы советской власти не металась из стороны в сторону, от правды к неправде, была Русская Православная Церковь, исторически продолжавшая строительство своего духовного храма…

Я считаю, что самое большое зло и самая тяжело восполнимая утрата, совершенные по отношению к нашему народу – это физическое и идеологическое разрушение Русской Православной Церкви…

Эта система была частью общего исторического культурного ствола России. Церковь объединяла. Через нее осуществлялась историческая связь поколений.

С разрушением Церкви разрушилась и эта связь, что в результате привело к ослаблению национального иммунитета. Сколько лет над нашими головами огромными буквами писали одни и те же призывы и заклинания, меняя только номера съездов и пленумов, навстречу которым нам нужно было стремиться, а потом дружно выполнять их решения.

Волновало ли кого-нибудь это шаманство, кроме тех, кто отвечал за то, чтобы все было вывешено вовремя и читалось с любой точки? Выполнялись ли указания? Волновали ли они людей?

Нет! Однозначно – нет!..

В народе живет тяга к историческому образу мышления, и лишать народ возможности следовать этому мышлению – преступление перед будущим этого народа, угроза его нравственной национальной безопасности…

Думаю, что следствием разрушения храмов, отринутой веры является и экономическая ситуация, в которой мы сегодня находимся. (I, 32)

(1993)

Вопрос: Когда Вы ходите в церковь, Вы имеете в виду мистическую часть религии либо в православии Вы находите нечто, что важно для Вас сегодня?

Вы знаете, вопрос неправомерен, на мой взгляд, потому что в церковь ходят не для чего-то.

Церковь – это неотъемлемая часть истории и национального самосознания. И самое главное, Церковь – это настоящая демократия… И это то, что для меня является истинным проявлением и истинным значением демократии для людей, которые хотят объединяться в общем деле на основе Закона Божьего. Ибо понятие демократии, которое существует сегодня, на мой взгляд, ложно. Ложно, ибо мы все равно – продолжение большевизма сегодня, только большевизма с другой стороны. Допустим, загонять людей в колхозы насильно безнравственно, как и безнравственно их разгонять насильно, понимаете? Поэтому у меня неоднозначное отношение к сегодняшнему вопросу, вопросу демократии.

Что касается Церкви…

Вы поймите, ведь дело еще заключается в том, что Церковь, которая была запрещена, она была исповедничеством для многих, кто прожил в стране в течение семидесяти лет. Сколько погибло иерархов церковных, сколько людей пострадало за то, что они верили, и за то, что они были верны православию. Но вы посмотрите, что происходит. В результате на сегодняшний день мы имеем абсолютно невероятную ситуацию, когда не снизу поднимается духовное ощущение мира, а Церковь начинает опускаться вниз до уровня «рока на баррикадах» и освящения валютных магазинов…

Это дискредитация Церкви.

Это удобная формулировка низведения Церкви до уровня бытового явления. Это очень удобно. Мало того что можно совершать безнравственные поступки, преступления, оправдывая их тем, что «вот, правда, у нас здесь все воруют, но ничего. Батюшка освятил наш магазин». А то, что там бог знает что происходит, это ничего, это можно… батюшка походит с кадилом, а люди будут стоять…

Я помню один фестиваль артистов. Страстная неделя шла… и сидел батюшка в ночном баре. Я говорю: «Что ж Вы делаете в ночном баре-то, батюшка?» А он отвечает: «А нам владыка велел ближе к народу быть». – «Да идите домой, батюшка, не позорьтесь».

А утром – расписание в гостинице – посещение службы. Значит, все с похмелья – так, что от свечи, если дыхнет кто, то может загореться храм, – бьют поклоны, ничего не понимая, но зато: «Мы – славяне! Мы – присоединились!»

Это все китч, понимаете?

И на сегодняшний день, я думаю, нужно резко сократить возможность необдуманного появления священнослужителей на экране, что раздражает зрителей и вызывает у них обратную реакцию.

Я думаю, что здесь надо быть очень осторожным, если мы действительно хотим этого возрождения. (V, 1)

(2002)

Вопрос: В каких изменениях, на ваш взгляд, нуждается наша Церковь?

Что касается нововведений, в частности перевода службы на современный язык, мне кажется, это неправильно уже только по одной причине: бесконечная связь того, что и как слышали во время Божественной литургии Александр Невский, Дмитрий Донской, Мусоргский, Чайковский и другие, – это и есть та самая абсолютно духовная связь, которая не должна быть изменена…

Это принципиальный вопрос. (I, 90)

(2009)

Интервьюер: Скажите, а у Вас не вызывает отторжение постоянное мелькание на телевизионных экранах чересчур сытых, надутых священников, за многими из которых, как выясняется, тяжелейшие мирские грехи? Вам не кажется, что Церковь превратилась в нечто неинтимное, построенное на огромных деньгах и совершенно нецерковных поступках?

Хм… А Вы помните время, когда она в Советском Союзе была интимной? Просто о ней не было слышно и церковных иерархов по телевизору не показывали.

По-вашему, те годы лучше?

Нет, я лишь считаю, что она должна быть отделена от государства и заниматься своими вопросами тихонько, без лишнего шума…

Дело все в том, что вернуться к тому состоянию, в котором Церковь была до того, как государство стало ее топить и в асфальт закатывать, тихонько не получается.

Но разве Вам эти лоснящиеся от жира забронзовевшие иерархи нравятся?

Это, по-моему, Вы где-то их высмотрели, а я вижу людей, которым либо доверяю, либо не доверяю, – вот и все! Среди священников достаточно тех, кому можно верить, и таких, кому верить не стоит, а навешивать ярлыки типа «лоснящийся иерарх», за которым огромное количество всяких грехов, – это и есть тот самый большевизм, против которого Вы выступаете.

Русская Православная Церковь в катакомбном виде выдержала все, что уготовила ей советская власть, закапывавшая заживо батюшек, сжигавшая храмы и устраивавшая там сумасшедшие дома и колонии, отбиравшая имущество и расстреливавшая целые приходы.

Государству еще долго придется это отмаливать. (I, 137)

Церковь и музеи (2010)

Во-первых, я хотел бы выразить мое глубочайшее уважение к музейщикам, которые в самые тяжелые времена работали за нищенские зарплаты… Музейщики люди самоотверженные и делают величайшее дело.

Тем не менее, я все-таки художник. Я сейчас представил себе: вот мы разговариваем все, а вот тут сидит Андрей Рублев, Даниил Черный, Феофан Грек. И подумал: вот что они вообще думали бы, слушая нас, что бы у них творилось в сердце? Представьте себе, мог бы написать Рублев «Троицу» и как бы он ее написал, если бы знал, что через огромное количество лет будет идти спор, где ей находиться? Тогда он писал ее очень конкретно, адресно. Ведь это же авторское право, господа, это уважение к автору. И мне кажется, что, кстати говоря, это является частью музейной задачи – уважать не только то, что написано или сделано, но еще того, кто это делал.

Почему мы не уважаем тех, кто постом и молитвой вымаливал себе возможность написать икону?

Это не так просто. Ведь не каждому разрешено писать иконы! А уж если давалось такое право, это право было для этого человека даром Божиим.

Во-вторых. Если мы говорим и рассматриваем этот вопрос: а для чего иконы писались? Ну да, красота без пестроты, лепота, да, эстетическое ощущение, счастье от того, что получается.

Но конечный-то итог ради чего?

Чтобы через икону происходила связь между человеком и Богом. Это же не просто живопись, это очень серьезный энергетический контакт. Духовный контакт между народом и между Господом Богом.

Ведущий: И поэтому место иконы в храме?

Конечно! Она должна работать, эта икона…

У меня, может быть, самое простое и самое сложное положение. Я не церковный человек и не музейщик, поэтому, так сказать, мой эгоизм человека православного заключается в том, что я хочу видеть икону в церкви или дома.

Икона – вещь очень интимная. И мне кажется, что, когда она становится предметом обсуждения, она теряет свою силу. (V, 25)

ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Цивилизация и культура

(1994)

Сегодня мы стоим на пороге столкновения двух цивилизаций: горизонтальной цивилизации, эдакой туристической цивилизации здравого смысла, цивилизации прагматической – и цивилизации вертикальной, то есть цивилизации нравственной.

В перекрестье этом, на мой взгляд, заключается самая главная проблема сегодняшнего и завтрашнего дня.

Так случилось, что именно Россия, в которой подавлялась естественная потребность народа в религии, и оказывается той самой страной, которая как бы в перекрестье несет в себе эти две цивилизации.

В возможности органично сочетать эти две цивилизации, наверное, заключается наше будущее, и надеюсь, эти две цивилизации гармонично соединятся мирным путем… (I, 64)

(2002)

Когда позитивным стимулом для объединения людей является исключительно материальное благополучие, когда благополучие определяется количеством зарабатываемых в год денег (и только этим!), возникает тот самый перекос, который в результате реально образует пропасть между цивилизацией и культурой.

Потому что цивилизация – это достижения новейших технологий, а культура – это пройденный путь от Адама и Евы, через Микеланджело, Рубенса, Рахманинова, Шаляпина к сегодняшему человеку.

И нельзя путать эти понятия!

Потому что культурный человек, духовный человек – это не только начитанный человек, не только человек, умеющий правильно держать вилку и нож (хотя это и неплохо). Это человек, для которого ценности определяются не весом или количеством благосостояния, а духовным удовлетворением и радостью бытия.

Ибо как сказал мудрец: «Богатый человек – это именно тот и только тот, кто довольствуется тем, что у него есть».

А таким человеком может быть только тот, для кого смыслом жизни не становится конкретная вещь или вещи, которые можно потрогать руками, а его огромная внутренняя духовная свобода и внутренние совестные правила, которые важны ему более, чем писаные законы. (IX, 1)

Ч

ЧЕЛОВЕК

Нравственный человек

(2008)

Вопрос: Как в современном многоликом и многообразном в религиозном и национальном плане мире сформировать высокообразованного и высоконравственного человека?

Я думаю, что ответы давно даны.

Во-первых, я считаю, что права моя мама, которая говорила, что воспитывать надо, пока ребенок поперек кровати лежит, когда вдоль – уже поздно. А во-вторых, православное воспитание. Не в смысле церковноприходской школы, а в смысле принадлежности к тем культурным традициям, корням, к тому привычному для русского человека нравственному критерию. Традиция и должна способствовать тому, чтобы человек вырастал пригодным для жизни в этом конкретном месте. «Где родился, там и сгодился».

Мой французский продюсер говорил, что его родина там, где меньше налоги. Логично? Логично. И я думаю, что для большого количества людей это верно. Почему я должен жить на родине с большими налогами? А есть другое представление, которое вообще может быть связано с запахами, со скамейкой, с березкой, с речкой, с чем угодно! И совсем не имеет отношения ни к налогам, ни к понятию патриотизма, вот просто есть оно – и слезы текут.

Почему? Непонятно.

Опять же я не могу давать советы, я не Макаренко и не Песталоцци, но мне кажется, что самое главное – это воспитание иммунитета. Человек может в любую сторону поворачивать голову, ездить, кататься, пробовать на вкус и не бояться отравиться, если у него иммунитет. Национальный иммунитет. Это бабушкины сказки, это все то, что впитывается вместе с молоком матери, в том числе и слова Божественной литургии в воскресенье, которые детишки да и взрослые не всегда понимают. Но в этом есть мистическая связь с веками, потому что те же слова слышали Александр Невский и Дмитрий Донской.

Это сакральная связь! Это связь национального генетического кода.

Поэтому я думаю, что надо этому просто тихо следовать, а не задумываться: «Как же сделать ребенка порядочным человеком?!» Должно быть естественное течение жизни, нужно просто дать возможность впитывать все это, направлять его в ту сторону, где он может этим напитаться, а не отпускать его куда хочешь. Вот когда у него будет ядро внутри, будет внутренний нравственный баланс, тогда он может попасть в ужасающую грязь, и она к нему не прилипнет. (XV, 40)

Советский человек

(1992)

Я никогда не чувствовал себя советским человеком.

Я – русский.

Я никогда не знал, что означала советская национальность, это искусственно придуманное идеологическое понятие, у которого нет ни корней, ни исторического оправдания… (II, 22)

Человек, которому все удается

(2005)

Интервьюер: Вы – человек, которому всегда все удается?

Просто у меня никогда не было желаний, которые бы не совпадали с моими возможностями.

Трагедии человеческие случаются тогда, когда человек думает, что он может, только потому, что он хочет. Меня в этом смысле спасли две вещи: от матери с отцом данные способности и энергетика, направленная на созидание.

Интересно – созидать, и неинтересно – пользоваться победами. Неинтересно снять картину, сесть на нее и ждать славы. Может быть, за это Господь и послал мне возможность испытать эту славу.

Огромное количество моих коллег с наступлением перемен изрекли: «А вот теперь мы вам скажем правду». А это не правда, и ничего нет, они отступились от себя самих, и о них забыли.

Моя Студия, которой пятнадцать лет, на сегодняшний день единственная в стране Студия, которой не стыдно. Есть повод горевать о других погрешностях в моей жизни, но за то, что мы сделали, нам не стыдно. Мы не бежали, не догоняли, не прыгали с одной колеи на другую, не бегали на демонстрации, не декларировали ничего, мы просто следовали тем традициям, которые в нас были заложены. (XV, 25)

ЧЕРНОМЫРДИН

(1995)

Мало кто может быть доволен сегодня работой правительства.

Но за одного битого двух небитых дают. Тому же Черномырдину досталось тяжелейшее наследие…

Самое страшное, что может быть в России, – это голодные и обиженные у власти. Да, нынешняя власть – уже не голодная, как это ни цинично звучит, и значит, она может заняться делами государства, а не только своими собственными.

Если смотреть по-серьезному на страну и ее будущее, то в Черномырдине я вижу обстоятельность, отсутствие желания давать невыполнимые обещания и искреннее желание что-то делать.

И он – делает. (II, 29)

«ЧЕРНУХА»

(1998)

Интервьюер: «Чернуха» и «порнуха», которую Вы не снимали и не снимаете, тем не менее существует. Каким образом можно регулировать это – вводить худсоветы или цензурные варианты?

Нужно просто слушать жизнь.

А как Вы научите их это делать?

Очень просто. Рублем.

Допустим, картина «Маленькая Вера», которая была «бумом». Первая ласточка, люди кинулись туда… Но дело в том, что на сегодняшний день глубоким заблуждением является считать, что те картины, которые были прибыльными и кассовыми пять-шесть лет назад, удерживают зрителей в зале.

Это неправда.

Невозможно существовать людям, особенно в тех условиях, в которых они сегодня существуют, без того, чтобы они ощущали себя (как бы помягче сказать) уродами, дебилами, ублюдками. Если все время человеку говорить, что он живет в обществе проституток, убийц, наемников, коррупционеров, мафиози, наркоманов, то у него вымывается почва из-под его ступней, ему не за что удержаться в этой жизни. Особенно сегодня. Это кино лишено связи с теми, от кого кинематографисты хотят получать деньги, – со зрителями.

Но не только кино и телевидение строят свою жизнь, предлагая те же условия игры, что мы – ублюдки.

Это та самая недальновидность людей, которые никогда не имели дело с Россией и не имели дело с ее историей.

Им почему-то кажется, что мы такие.

Дело даже не в этом. Дело в том, что они не понимают, что если человеку все время говорить, что он ублюдок и убийца, то он в него превратится.

Если сегодня к этому не отнестись как к государственной проблеме, проблеме национальной безопасности, то в будущем ничто не остановит людей, если они сами захотят это поломать. И они сметут все. И правых, и левых, и праведных, и неправедных.

Доводить до этого – значит абсолютно не задумываться ни о своем будущем, ни о будущем своих детей.

Но это приносит прибыль, это живые деньги…

Правильно.

И все-таки в России долго запрягают, но быстро ездят.

Если не представлять себе то, что может быть с людьми, если не регулировать это, они отвернутся и не понесут своих денег.

Я не должен приходить в кинотеатр и закрывать глаза дочери или сыну, зажимать уши жене – таким образом я разрушаю институт кинематографа как зрелища, как акцию и явление. Если человек, глядя на экран, все время чувствует себя неловко – это не может в результате принести прибыль.

Потому что люди не захотят присутствовать все вместе на этом зрелище… (VI, 1)

(2002)

С этой самой «чернушностью» вообще интересная история.

Была такая картина режиссера Каневского «Замри. Умри. Воскресни». Потрясающая картина человека из самых недр народных, выросшего на Дальнем Востоке. Пронзающая картина. Изнутри все сделано.

Режиссер получает за нее «Золотую камеру» на Каннском кинофестивале, одевается в самом модном магазине и решает: «Оба-на! Нашел золотую жилу!» И начинает инсценировать всякую мерзость.

И все! Искусство закончилось!

Господь ему дал в какой-то момент возможность почувствовать, что не он хозяин своего таланта, он только проводник между Господом и остальными.

Но где там! Решил человек, что поймал бога за бороду…

А люди посмотрели его новые работы и ахнули: «Да что это такое?! Там было мерзко – тут еще мерзее».

Когда он был обнаженно искренен, когда пропустил все, о чем снимал, через себя, через свое детство, это было одухотворенным, была мощь и правда. А когда начал клепать то, что показалось нужным для успеха, искусство ушло, пропало, растворилось. (I, 92)

ЧЕХОВ

(1979)

У Чехова (по мотивам произведений которого поставлен фильм «Неоконченная пьеса для механического пианино») мне дороги его человеческая боль, его душевный крик, всегда мучающий вопрос – так ли жить надо, как живем?

Поэтическую структуру его творчества можно сравнить с айсбергом, подводная часть которого – боль, сострадание и гнев против пошлости, скудости ума и бездуховности… (I, 9)

(1990)

Я надеюсь, что когда-нибудь поставлю «Вишневый сад». По моему мнению, гениальная пьеса. Сейчас пересматриваю Чехова для себя, и возникают совершенно противоположные акценты.

Что такое «Чайка»?

Это трагедия людей, перешагнувших возможности своего дарования. Перешагнули право божественное, стали заниматься тем, на что нет призвания. Нина Заречная была бы замечательная девочка. Она стала бы матерью, кончила бы курсы. Так нет: «львы, крокодилы…» То есть, как только человек перешагивает через порог, когда надо нести ответственность талантом, а он не соответствует, то рушится все: жизнь, взаимоотношения; все виноваты, трагедия возникает жуткая… Вся драматургия Чехова построена на запретной любви: я люблю – меня не любят; мы не можем любить друг друга, она любит, я не могу – женат. То есть когда смотришь на Чехова сейчас, когда отметается трактовка МХАТа, ты вдруг начинаешь рассматривать индивидуально каждого – и возникает абсолютно другое значение.

Я мечтаю поставить «Иванова». Он сам про себя говорит: «Я взвалил на себя непосильную ношу – надорвался». Совершенно противоположная концепция обвинению среды, ибо у каждого человека есть выход: можно совершить, а можно не совершить; можно пойти, а можно не пойти – остаться; можно сказать, а можно промолчать.

Я мечтаю с одними и теми же актерами сделать триптих пьес Чехова с Мастроянни в главной роли. Притом что на Западе он будет играть по-русски вместе с русскими актерами. И запустить их в годовое турне по миру: Нью-Йорк, Токио, Бомбей… (I, 31)

(2006)

Вопрос: Год назад Вы мне рассказывали о своих театральных планах, связанных с Чеховым. Мы еще обсуждали, как бы Вам пошла роль Тригорина, и Вы признались, что мечтаете его сыграть с Неёловой – Аркадиной.

Чехов – обязательно.

У меня уже готова вся концепция. Я хочу поставить четыре спектакля – «Дядю Ваню», «Трех сестер», «Чайку» и «Механическое пианино» – и выпустить их все вместе. Пусть идут один за другим, будучи совершенно полярными. И чтобы в них играли одни и те же актеры. (I, 124)

ЧЕЧНЯ

(2006)

В Чечне сегодня идет мучительная работа по исправлению грубейших ошибок, допущенных ранее. Заварившие эту кашу совершенно не знали ни Кавказа, ни истории собственной страны.

Интервьюер: Булыжник в спину ушедшему Ельцину?

Прошлое не терпит сослагательного наклонения, но, прежде чем принимать решение о вводе войск, стоило хотя бы прочесть главу из повести Льва Толстого «Казаки», где описывается, как русские передавали чеченцам тело убитого.

Сколько уважения в отношениях между воевавшими друг с другом!

Почему не бросили еще одну генеральскую звезду на погоны Дудаеву, не дали ему пост заместителя министра обороны России?

Уверен, не пришлось бы сейчас разгребать эти завалы… (II, 54)

(2010)

Интервьюер: Вы считаете, что в России легко можно говорить на тему Чечни?

Абсолютно! Я говорю об этом и в ходе неформальных бесед, и на большом экране, в моем фильме «12», который смотрят тысячи зрителей.

По-моему, война в Чечне – это огромная ошибка в толковании со стороны действующей власти. Я говорю о тех правителях, которые захотели ввести войска на Кавказ, совершенно не зная этого региона, даже не прочитав произведений Толстого, не вспомнив об исторической роли генерала Ермолова; о руководителях, полагающих, что эту проблему можно быстро решить с помощью сильной армии, но забывающих, что она воюет с людьми, с пятилетнего возраста воспитывающимися в чувстве гордости за свою страну и предпочитающими умереть с кинжалом в руке. (I, 141a)

Чечня глазами иностранцев

(2000)

Ведущий: Сегодня, 3 апреля 2000 года, известные представители науки и культуры возмутились антироссийской кампанией, в которую включились даже их западные коллеги.

Кинорежиссер Никита Михалков, певец Александр Градский, пианист Николай Петров и другие, – всего 21 человек, подписали обращение, в котором обвинили западные средства массовой информации в искажении событий, происходящих в Чечне. «В последнее время, – говорится в обращении, – на Западе всерьез обсуждаются вопросы о введении санкций против России, объявлении международного эмбарго на торговлю и даже приостановке членства нашей страны в некоторых международных организациях». Подобные разговоры, считают авторы обращения, не что иное, как результат явно тенденциозной и односторонней информации о событиях в Чечне. «Таким образом, – цитирую, – в сознании мировой общественности шлифуется образ страшного государства, ужасного народа, чудовищной страны, которая не имеет ни культуры, ни прошлого, ни настоящего, ни будущего». Это слова Никиты Михалкова.

Ну а сейчас Никита Михалков – гость нашей студии. Спасибо, что Вы пришли к нам в гости. Это была ваша инициатива – выступить с подобным обращением?

Да нет, я думаю, что она родилась во многих умах сразу. Я не могу взять себе пальму первенства в этом. Просто мне кажется, что на сегодняшний день вновь возникает система двойных стандартов.

Почему-то никого не волновала Мэри Робинсон, когда бомбили не Косово, а просто столицу суверенного государства – Белград, и китайское посольство, и телевидение, и мирные жители гибли. Это было нормально, так как там наводился свой порядок.

Как только разговор идет о нас, мы мгновенно становимся пасынками судьбы. Любой имеет право вмешаться в наши внутренние дела. Вот информация, которую сегодня имеет мир о нас (это действительно мои слова): «Мы выглядим в глазах мира каким-то чудовищем, монстром, без культуры, без внутреннего права на то, чтобы решать свою судьбу».

А параллельно с этим, по сути дела, идет нападение не на политику в Чечне, идет нападение на огромное количество избирателей, которые сегодня в первом туре выбрали президента, избрали своим волеизъявлением человека, отвечающего за войну в Чечне, взявшего на себя ответственность за эту войну!

Сегодня, когда нам предлагают прекратить все, что там происходит, что нам сказать тем ребятам, которые там находятся? А которые там погибли?

Где же тогда правда отношения к происходящему в стране?

Я думаю, что война – это трагедия. Огромная трагедия нашего народа. Я совершенно уверен, что победа должна быть за русским оружием и чеченским народом! Не надо путать бандитов, бандформирования, людей, взявших в руки оружие и прикрывающихся мирным населением, с самим мирным населением.

Никто не возражает, вы обратите внимание, когда Англия разбирается с Ирландией, Турция разбирается с курдами, когда были Фолкленды. Это все как-то вписывается в мировой порядок. Хотя на самом деле не будем наивными людьми и не будем полагать, что НАТО интересовала судьба албанцев в Косово.

Идет передел мира.

Дешевле держать войска в Югославии, чем в Германии. Ключ к Европе – это Балканы. Это все знают. Сегодня идет война с Западом (по отношению к нам информационная), а не за чеченский народ. Западу наплевать на чеченский народ. Идет передел мира. Идет разговор о каспийской нефти, о глобальной геополитике. Так давайте тогда так и говорить. Давайте будем откровенны.

А изоляция, которой нам грозят, она кому выгодна? Европа может жить без России? А если Россия, устав от борьбы в этом отношении (в информационном поле), устав от всего этого, вдруг возьмет и чуть повернется в сторону Востока, где миллиард двести пятьдесят миллионов?

Тогда что будем делать?..

И что самое главное, наивно предполагать, что Россию можно переломить через колено! Разговаривать – да! Да и кончать войну, конечно, нужно. Неужели есть здравомыслящий человек, который скажет: нет, пусть гибнут люди с той и другой стороны. Ее надо кончать, но не по чужой указке. Мы сами разберемся, как нам поступать с самим собой. Я думаю, что я не одинок в этой точке зрения. Это – волеизъявление народа, поскольку пятьдесят два процента населения проголосовали за Путина именно потому, что надеются, что ему можно доверять. И мало того что он берет эту войну на себя, он несет за нее ответственность!

Как Вы думаете, Вас услышат те, к кому Вы обращались? Наверное, все-таки ваше обращение нацелено не на внутреннюю политику и не внутрь России, а на Запад?

Я на это не надеюсь.

Вы же знаете, как о нас в средствах массовой информации информируют мир. Если бы я жил за границей, если бы я долго не был в России, если бы я не ездил по нашей стране, а смотрел бы только CNN, BBC и так далее, то я бы никогда не захотел в Россию вернуться. Потому что образ, создаваемый там, это образ страны, для которой действительно нет никакого исхода. Она – безысходна абсолютно. Это при том, что для меня лично даже названия чеченских городов, чеченских селений: Урусмартановский район, Ачхоймартановский район, Ведено… – это вся моя картина «Свой среди чужих, чужой среди своих». Я там был в течение четырех месяцев с моей съемочной группой. Я их знаю. И во мне это отзывается огромной болью. И во всех тех, кто работал на этой картине. Мы же помним, как мы там работали, как к нам относились…

А сегодня выросло поколение, воспитанное только на войне. Люди, для которых война стала профессией. Причем не война за что-то против чего-то, а неправедная война, война не за освобождение!

Это просто – международные террористы. И к ним во всем мире есть вполне реальное отношение. Не нужно их путать с народом!

Я недавно был в Чечне, и я слышал, как мирные жители говорили: если русские отсюда уйдут, мы будем стрелять им в спины, потому что это будет предательство. Вы оставите нас наедине с бандитами. Это люди говорили в Чечне.

Зачем им было врать? Не для телевизора же?!

Что может сделать реально, сейчас, на ваш взгляд, Россия, чтобы переломить эту ситуацию отношения Запада?

Я думаю, что Россия должна идти своей дорогой.

Россия должна терпеливо объяснять Западу и пытаться добиться и пробиться к сознанию западного жителя, средств массовой информации, интеллектуалов и простых людей Запада.

Объяснять нужно!

Но это – не повод для того, чтобы замереть и вымолвить: знаете, как вы сказали, так и будет. В конце концов, мы сами отвечаем за свою жизнь. Запад за нас никогда не отвечал.

И я думаю, что у нас достаточно опыта, ума, таланта, культуры и истории для того, чтобы решать свои вопросы самим. Я абсолютно уверен – чеченский народ рано или поздно, и надеюсь, что как можно скорее, заживет в мире, наконец. И начнет строить свою жизнь в составе великой страны.

Я убежден, что только такое может быть.

И будет!

Все-таки, опираясь на опыт второй кампании чеченской, Вы верите в то, что России удастся навести там порядок?

А у нас нет другого выхода. Дело же не в наведении порядка самом по себе, а дело в том, что у нас нет другого выхода.

Повторяю еще раз.

Разговор идет не просто о Чечне, разговор идет совсем о других вещах. Намного более глобальных, намного более пристально и далеко смотрящих.

Я снимаю шляпу перед НАТО. Они ставят перед собой цель, и они ее достигают. Я мечтаю жить в стране, которая ставит перед собой цель, добивается ее и доказывает миру, что она права! (V, 5)

ЧИНОВНИК

(2001)

Интервьюер: Сейчас вновь появились слухи о высоких чиновничьих перспективах для Вас. Вы-то сами себя видите в роли чиновника?

Как бы сказать поточнее… Человеком в галстуке, который с утра в кабинете с бумагами, я себя не вижу. Мне это неинтересно, хотя я человек не ленивый (был бы ленивым, не снял бы в эти тяжелые времена пять картин): все равно сплю по четыре-пять часов в сутки. Но я не могу ради карьеры стать Молчалиным, который вынужден только слушать и подчиняться.

Импровизация в чиновничьей среде – вещь недопустимая.

Не хотел бы, чтобы мои слова были восприняты как уничижительные. Наоборот, я считаю, что России, как и любой другой стране, без квалифицированного чиновничества не обойтись. Однако чиновничья работа не должна быть проявлением стремления к власти. И без соответствующего призвания не обойтись. Я такими талантами просто не обладаю.

Словом, я себя не вижу в роли чиновника. (I, 81)

(2005)

Я очень внутренне удовлетворен тем, что не обременен никаким чиновничьим постом, который не позволял бы мне высказать свою точку зрения на любом уровне. А если б я был человек команды, то обязан был бы принять правила игры команды и выполнять их.

Но я выступаю как частное лицо и потому всегда высказываю свое мнение, пусть даже оно кого-то раздражает. Я предпочитаю, кстати говоря, вот так существовать, быть тем, кто я есть, высказываясь так, как считаю нужным, – нежели быть облеченным серьезной государственной властью и чиновничьими постами.

Меня это по большому счету устраивает. Хотя я мог бы и в Думе сидеть, и министром быть…

Интервьюер: Вы в печати недавно высказались в том духе, что Вы, если б захотели, то давно были бы министром культуры.

Да. Был бы, если б захотел.

Но смысла нет.

Никакого… (II, 49)

ЧИНОВНИЧЕСТВО

(1999)

Россия никогда не проживет без чиновничества. Не потому, что такая плохая страна, а потому, что в большой стране чиновники необходимы. Россия без чиновников – это хаос, анархия, безобразие и вседозволенность.

Другой разговор – зачем человек становится чиновником?

«Служить бы рад, прислуживаться тошно», – говорил Грибоедов. А ведь он-то был потрясающим чиновником. Грибоедов был великим чиновником, но таким, для которого политика, как сказал Достоевский, была всего-навсего любовью к Родине. (I, 77)

ЧТЕНИЕ

(2003)

Интервьюер: Кого из писателей любите, что читаете?

Приходится читать только то, что мне может пригодиться, что необходимо для работы. Это трагедия всех людей моей профессии. Но есть вещи из разряда тех, что навсегда. Это Пушкин, Чехов, Бунин, Толстой.

Знаете, у меня, когда я был совсем молодым, была смешная история. После «Я шагаю по Москве» я приехал в Венгрию, такой надутый индюк. И меня журналист спрашивает: «Каких Вы любите композиторов?» Я и начал называть всех, кого помнил: и Баха, и Моцарта, и Шуберта…Он смотрел на меня, слушал, а потом и говорит: «Давайте так! Кого Вы не любите?»

Тут я попал в полный просак, потому что до этого момента назвал всех, кого знал… (XV, 4)

ЧТО БУДЕТ? (2000)

Вы хотите узнать у меня, что будет?..

Мы сейчас переживаем новую мутацию. Мы снова учимся жить. Жить по-человечески, по-людски. И у меня есть безусловное ощущение возрождения. Абсолютно оптимистическое ощущение.

Посмотрите, самодостаточные люди, воспитанные в нынешних условиях, отказавшиеся многие от своих профессий, научившиеся жить в этих условиях, которые ездили по миру… Они хотят жить здесь. Потому что поняли, что только тут интересно, только тут весело.

Жить интересно только здесь!

Это не значит, что интересно жить среди нищиты, голода, нищих детей, бездомных… Нет, наоборот. Интересно, потому что видно, как это можно преодолеть.

Но есть органика. Органика движения. Естественность смены осени на зиму, а зимы на весну. Так вот, органика изменения внутренней жизни России – неторопливость. И она растянута во времени. Но мы не хотим ждать. Как атеистам, нам никак не хочется быть удобрением для будущего. Мы хотим все и сразу, сейчас и немедленно. Поэтому все обещают то, чего не могут дать. А люди хотят в это верить и верят тем, кто обещает. А потом разочаровываются и ищут нового. Только скорее, прямо сейчас.

Есть органика движения русской мысли, русского склада ума. Вы посмотрите, что понадобилось пережить за десять лет для того, чтобы вернуться к спокойному пониманию в общем-то простых истин: моя земля, мой дом, мой хлеб, моя жена, дети.

Нормально, когда есть преемственность во власти. Не будем говорить «наследственная передача» (об этом рано), но преемственность. Мы отвернулись от всего того, что было наработано не только в России дореволюционной, но и в годы советской власти. А ведь преемственность власти в России была всегда, пусть и в уродливой форме, но была. Я не говорю сейчас о ситуации революции. И в советские времена менялись лидеры, но абсолютно нереально было представить себе, что пришел новый генсек – и утром вышли люди с трехцветными флагами. Так же как и представить себе, что Буш или Клинтон сменился Гором, и все вышли утром с красными знаменами и запели «Марсельезу» или «Интернационал». Стабильность страны – такой, как Россия, равно как и Америки – заключается в преемственности власти.

Мы будем вновь учиться тому, что мир уже прошел.

К сожалению, нас никогда не учили чужие ошибки. Мы должны сами наступать столько раз, сколько Господь нам пошлет, на те же самые грабли, набивать себе шишки. И вот эти прошедшие десять лет надо было потратить на то, чтобы понять: не все было так плохо, что существовало до 1991 года, и что мы так стремительно разрушили, и от чего с такой легкостью отказались. Была мощь, достоинство. Была стабильность. Мир уважал нас, и сейчас не важно, что уважение порою зиждилось на страхе. Америку сегодня тоже во многом уважают из-за страха, а ее это, как видим, не очень-то волнует.

Так вот, начав реформы, мы решили, что достаточно лишь механически сменить направление – и все произойдет само собой. Оказалось, что это не так. И поэтому нам понадобилось десять лет, чтобы на собственной шкуре ощутить действие своего культурного и исторического легкомыслия. А легкомыслие это – плод отсутствия у нас национального иммунитета, духовной безопасности…

Я абсолютно уверен, что ни одно государство, особенно такое огромное, как Россия, не может рассчитывать на покой и благополучие, если его вооруженные силы не будут ощущать любви и уважения к себе со стороны и своего народа, и тех, кто им руководит. А без этого они никогда не смогут гарантировать ни независимости, ни покоя нашей стране.

Так вот через десять – пятнадцать лет, если Бог даст нам двигаться по правильному пути, те самые детишки, которые копошатся со своими бабушками в церквях, не понимая еще слов, которые слышат, они и станут основой этой армии. Хотя у меня уже сейчас есть ощущение возрождения русской армии, обретения какого-то внутреннего покоя и достоинства русским офицерским корпусом. И меня это очень радует. И дело не в стремлении построить всех, внедрить милитаристский дух. Нет. Это – моя опора. Для России армия была не столько средством защиты и нападения, это был образ жизни, это тоже была традиция. Золотые офицерские погоны на плечах – это не только знак власти и силы, это еще и образ чести и достоинства. Поэтому я уверен, что возникнут элитные офицерские корпуса, где будут воспитываться русские офицеры. Русские – вне зависимости от крови. Ведь русский офицер – это не понятие чистоты крови, это точка отсчета нравственного долга перед тем, что называется «твоя Родина, твоя Отчизна». Я догадываюсь, что некоторых перекосит от высокопарности этих слов, но я точно так же знаю, что никакая великая страна никогда не сможет достойно существовать, не имея исторически непререкаемых понятий и образов.

Для этого нужно время. А современному атеисту время на это очень жалко тратить. Ведь разговор не просто о культе или армии. Это система координат, по которой жила Россия тысячу лет. И она никак не может быть деформирована – человек деформируется, а она остается…

Вот что я думаю как человек, глубоко убежденный в том, что будущее России – это и либеральная экономика, и просвещенный консерватизм. (XV, 1)

ЧТО ЖЕ С НАМИ ПРОИСХОДИТ?

(2005)

Вот мы все время обсуждаем насущные проблемы, собираемся, выносим резолюции и как-то с удовлетворением в душе расходимся до следующего нашего собрания.

А между тем у меня есть ощущение, что существует некая серьезнейшая системная ошибка. Очевидно, что сколько ни говори слово «халва», во рту слаще не станет, если этой халвы нет. Сколько бы ни говорили о нравственном воспитании, этого воспитания не будет, если мы не поймем, что же с нами происходит.

Посмотрите, какие чудовищные испытания обрушились на мир в виде цунами, землетрясений. А десять дней по всем каналам нашего телевидения не сходят с экрана разного рода шоу-представления, шутки, песни, которые исполняют одни и те же люди. И ни у кого не возникло даже мысли хотя бы одну передачу отменить. Да, утешает, что российских граждан погибло в этом страшном природном катаклизме не много. Но ведь должен же быть внутренний такт принадлежности к тому, что называется человечеством. Увы, но у нас его, видимо, нет…

Где то, что называется «широким дыханием», всегда сопутствующим ощущению огромной страны? Где ответственность перед страной, которая лежит за границей Московской области, Садового кольца? Где ощущение ее величия?..

Это твоя Родина! Где это ощущение?

Я могу понять, скажем, членов правительства, которые, получив оксфордское образование, принимают сегодня те или иные решения в Москве. Вот они приняли решение – все вроде бы логично и продуманно, должно сработать, но не срабатывает.

Спрашивается, какого знания не хватает правительственным работникам?

Да дело в том, что они не знают страны. Им следовало бы хотя бы раз в квартал проводить свои совещания в Иркутске или, скажем, в Костроме, чтобы видеть свою страну непосредственно. Не исключено, что в таком случае и губернатор мог бы наладить дороги к приезду руководителей.

Ощущение, что методы руководства страной Монако или Венгрией можно применять к управлению такой огромной страной, как Россия, – совершенно ошибочно. И реформы в России могут осуществляться только с учетом русской территориальной специфики – тогда это будут реформы, понятные русскому народу и всем народам, населяющим нашу страну.

Теперь о Чечне. Напомню, что генерал Ермолов когда-то написал, что «этот народ нельзя покорить, нельзя воспитать, его можно только истребить». Конечно же, мы не можем здесь с генералом согласиться. Но это написал человек, который знал чеченский народ, знал, что чеченский ребенок с пятилетнего возраста носит кинжал. И «широкое дыхание» заключается совсем не в том, чтобы опрометчиво надеяться залпом выиграть войну – в результате такой стратегии Россия теряет своих лучших сыновей, а два поколения детей в Чечне ничего, кроме войны, уже не знают.

Думая о будущем, надо было бы взять пять тысяч детей из неблагополучных чеченских семей, отвезти их в Сибирь, потратить деньги на то, чтобы построить специальный кавказский офицерский корпус, и воспитать там. Через пятнадцать лет вы будете иметь пять тысяч человек кавказской национальности со своей верой, но это будут русские офицеры.

«Широкое дыхание». Мы видим, какой скандал разгорелся вокруг отмены льгот. Вот в срочном порядке отменяется решение, которое обсуждалось достаточно долго – отобрали льготы и теперь опять их дали. Ну как можно в такой стране, как Россия, принимать решения, которые нужно через день отменять? Тут приняли решение, а пока до Владивостока дошло, его уже восемь раз переменили. Это даже не непонимание, это отсутствие национального ощущения, корневой системы. И в этом заключается системная ошибка.

Я бы сказал, что для нашей страны требуется создание такого круглосуточного телевизионного канала, который бы позволил человеку в Москве, пожелавшему включить телевизор в три часа ночи, посмотреть новости из Новосибирска, Тобольска – из любого удаленного от центра города. Если можно было бы наблюдать жизнь страны в реальном времени, то у страны смогла бы появиться надежда, что ее слушают. Ведь сегодня, чтобы про тебя услышали, нужно совершить нечто такое, что выходит за рамки нормы нормального человека, допустим, «прославиться» в качестве убийцы – стяжать «славу» Герострата.

Невозможно жить лишь жизнью центра, который к жизни страны имеет очень мало отношения. Притом дело не в том, что в центре сосредоточен капитал, а в регионах – почти сплошная нищета. Нет, там другая жизнь. Это не значит, что тут хорошо, а там плохо – там иная жизнь, и эту жизнь нужно ощущать. Только тогда может возникнуть радость единства нации.

Неужели для того, чтобы объединиться, нам нужна еще одна Великая Отечественная война?! Непристойно оставаться сегодня в долгу у Германии, которую мы победили в страшной войне с невероятными жертвами. А ведь мы живем в тысячу раз хуже, чем наши побежденные противники.

Через шестьдесят лет после окончания войны, когда проезжаешь по русским деревням, создается ощущение, что только что кончилась Гражданская война – кругом почти сплошь одни вымершие деревни. Посмотрите, что видно на заднем фоне новостных программ – какая разруха, какое безразличие к той земле, на которой ты живешь. Как можно жить в том месте, которое ты не любишь настолько, что у тебя нет силы и воли привести его в порядок.

Это возможно только в одном случае – когда в обществе отсутствует ощущение целой нации!

И до тех пор, пока мы не поймем этого, не дойдем до дна и не оттолкнемся от него, мы будем все время «лечить» и «обматывать веревочками сгнившие трубы».

Поэтому мне думается, что, если мы реально не посмотрим на себя со стороны и не ужаснемся тому, насколько мы теплохладны и равнодушны к самим себе, нам нечего ждать, чтобы нас уважали другие. (XV, 9)

ЧУБАЙС

(2001)

Чубайс – один из самых талантливых администраторов, которых знала Россия. Правда, он не раз оказывался в ситуации, когда превращался в торпеду, пущенную мимо цели.

Это ужасное ощущение.

Мы очень серьезно с ним расходимся в оценках места России в современном мире. Чубайса можно любить или не любить, но это мужчина, который принимает решения и отвечает за них. В нем нет эдакого мышиного коридорно-коврового окраса. (I, 83)

ЧУДО

(2000)

Когда я был в пещерах Киево-Печерской лавры, один монах рассказал притчу о том, как во время голода люди молились о помощи, и пепел превратился в муку.

Я наблюдал за экскурсантами, которые вежливо, уважительно и будто бы с пониманием слушали эту, по их мнению, очень красивую легенду. А монах рассказывал с такими бытовыми подробностями, словно сам там был.

Или одна монашенка в Иерусалиме показывала нам остановки на Крестном пути Иисуса Христа на Голгофу – она плакала так, точно это происходило с очень близким ей человеком, причем вот здесь, сейчас.

Оглянувшись на слушающих ее, я подумал, что только в наше время человек стал требовать у Господа подтверждение чудесам. Если раньше что-то воспринималось как чудо, ни у кого не было изумления: «Ну надо же!» Но было: «Вот оно! Мы просили, и Он нам дал». И ничего от современного корыстного прагматизма: «Вот это да! Мы не верили в Него, а Он такое… Давайте еще чего-нибудь попросим».

Естественность чудесного для человека, живущего в вере, всегда была залогом веры и ее гарантией, и это вбиралось нашими предками действительно как воздух. (II, 34)

Ш

ШАХТЕРЫ

(1998)

Я ничего не хочу сказать против акций шахтеров…

Но когда одна отрасль вдруг ставит под угрозу жизнь всех остальных (только ради себя), то я считаю это неправильным.

У каждого своя дорога в борьбе, но надо понимать, что страна – это единое целое, это организм. Вы же не отсекаете себе руку, когда она у вас болит?

Это не метод.

Необходима консолидация… необходима надежда. (VI, 1)

ШВЫДКОЙ

(2003)

Я с огромным уважением и интересом отношусь к работе Михаила Ефимовича Швыдкого на телевидении. Это интересные передачи. Это работы интересного журналиста, ведущего, театроведа…

Но когда обсуждается вопрос, нужна ли нам проституция? Или нужна ли нам порнография? Или что лучше – немецкий или русский фашизм?

Для огромного количества людей в стране это не рассказ и не размышление частного лица или журналиста. Это размышление власти. Это для огромного количества людей образ того, чем занимается власть в Москве, в том числе и президент. (IX, 1а)

(2004)

Вопрос: Как Вы относитесь к тому, что наши руководители могут занимать несколько должностей? Вот министр культуры Швыдкой. Неужели ему больше делать нечего, как вести ток-шоу?

Швыдкой сейчас не министр культуры.

Но в свое время я публично ему сказал, что я не против Швыдкого как министра культуры и уважаю его как критика и шоумена. Но я против, чтобы министр был всероссийским тамадой, даже если он высказывает правильные мысли.

Если ты министр культуры, то должен быть человеком команды и не подставлять нашего президента. Ведь люди в глубинке начинают отождествлять то, что говорит Швыдкой, с мнением властей. (I, 105)

(2005)

Интервьюер: Неделя ознаменовалась скандалом в Министерстве культуры. Министр Соколов сказал, что в бывшем Министерстве процветали взятки, и обвинил своего предшественника, а ныне подчиненного Михаила Швыдкого и его коллег в коррупции… На чьей стороне Вы в споре «Швыдкой – Соколов»?

Знаете, спор двух людей, один из которых говорит, что другой брал взятки, а тот говорит, что он не брал взятки… Я не могу в этом споре принимать никакого участия. Потому что я лично и не брал, и не давал никому взяток.

Кстати, сегодня мне передали, что Михаил Ефимович Швыдкой подписал мне книжку, которая называется «Швыдкой лучше Геббельса», предполагая, что я инициатор этой книги, только потому, что на первых страницах опубликована часть моего выступления на Госсовете в Петербурге по культуре два года назад, где я говорил и продолжаю утверждать, что министр культуры России, выступая по телевидению в качестве шоумена и ставя вопросы, такие, как: «Какой фашизм лучше – русский или немецкий?», или «Не устарел ли Пушкин?», или «Нужен ли мат?», должен думать о том, что он выступает не только как шоумен, а что для большинства граждан, живущих в нашей стране, он представитель власти. И в этом случае его точка зрения и сомнения относятся к власти, к президенту и ко всем остальным.

Если ему нравится заниматься тем, чем он занимается – телевидением, пусть он занимается; но тогда не надо совмещать это с чиновничьей должностью министра культуры. Я это говорил и продолжаю говорить. Равно как и сегодня: огромное количество передач, в которых принимает участие Михаил Ефимович, – они очень профессиональные, он замечательный театровед – но мне кажется, что это несовместимо с должностью чиновничьей.

Это раз.

И во-вторых, мне кажется, что вообще, если говорить об этом конфликте, то притча во языцех, связанная с деятельностью Михаила Ефимовича, уже превосходит определенные границы… (VI, 7)

ШЕРЛОК ХОЛМС

(2012)

Вопрос: Как Вам то, что снял Гай Ричи о Шерлоке Холмсе? Имеет ли право режиссер так далеко отойти от замысла писателя?

Шерлок Холмс – это имя нарицательное. Как Змей Горыныч, как Соловей-разбойник, если иметь в виду наш фольклор.

Может режиссер снять свою импровизацию и свое видение Змея-Горыныча или Соловья-разбойника? Конечно, может. Другой разговор, когда твои этические отношения с автором далеко уходят от первоисточника. Но ведь Шерлок Холмс в авторстве Гая Ричи даже не пытается быть экранизированным героем, о котором писал Конан Дойл. Поэтому это, так же как «агент 007», выдуманный персонаж с брендовым именем. Я не вижу в этом ничего особенного, мне это не мешает.

Мне было бы обидно, если бы «Евгения Онегина» исковеркали, а Шерлоком Холмсом должны заниматься англичане, и пусть они сами защищают своего героя. (XV, 64)

«ШЕСТИДЕСЯТНИКИ» (1992)

Это поколение одинокое.

Оно одинокое в том отношении, что его, с одной стороны, как бы помиловало время тоталитаризма. Нас уже трудно было убедить в правильности расхожих доктрин марксизма-ленинизма, но мы были достаточно осторожны, чтобы не высказывать этого, в общем-то, пытаясь сберечь не столько свою биографию, сколько биографию родителей… Но с другой стороны, я думаю, в нас не было истреблено понимание, во что верили эти несчастные люди, фигуры трагического спектакля, которые сейчас находятся в состоянии нокдауна. Одинокого нокдауна…

Есть некая неуверенность в «шестидесятниках». Поэтому они жаждут сатисфакции, поэтому они торопятся, наслаждаются уже сейчас как бы возникающими возможностями. А истинность жизни не в том, чтобы насладиться возможностями, которые тебе открылись, а чтобы понимать и знать, что никуда тебе не деться, как у Твардовского: «До чего земля большая, / Величайшая земля, / И была б она чужая, / Чья-нибудь, а то – своя». И Обломов не гость на этой земле, а Штольц – гость.

Но если исходить из одной суетливой радости победы, скажем, как у «шестидесятников», притом что там есть очень приличные, честные люди (несомненно, огромное их количество), люди талантливые… то не могу я представить, например, Пушкина в их компании. Я имею в виду само движение, то, что Грибоедов говорил про декабристов: «Колебание умов, ни в чем не твердых». Нет у них стержневого, внутреннего покоя…

Для других поколений мы, пожалуй, действительно иностранцы, а для своего – мы родом из одного детства. А это неистребимо.

А если говорить о судьбах нашего поколения, то его особенность, видимо, в следующем. Мы появились на свет в то единственное мгновение истории, когда народ инстинктивно простил тот режим, который его подавлял. Простил за выигранную войну, за то, что вдруг испытал гордость после стольких лет унижения и жестокости. Это был краткий миг, но он был, и, видимо, духовное здоровье нации воплотилось в поколении, родившемся в сороковых – начале пятидесятых годов.

Мы – «прощенные дети» своей страны. (II, 24)

(1995)

Мы – как бы подзабытое поколение…

Мы все время находились то в весне 1960-х, то в застое 1970 – 1980-х. Затем перестройка. Все были какие-то пятилетки: решающие, основополагающие.

Чёрт-те чего там не было… (V, 4)

«ШИШКИН ЛЕС»

(2004)

Книгу «Шишкин лес» я не читал и, видимо, не прочитаю. У меня, к сожалению, нет времени.

А что будет фильм сниматься, то бог с ним. Участвовать в этом проекте я не буду – как я могу участвовать в том, чего не знаю!

Это меня не трогает.

Почему?

А вас трогает стробоскопия объектива номер шестнадцать?

Ну так вот… (III, 6)

ШКОЛА

(1989)

Если мне снятся страшные сны, так то, что я учусь в школе…

Однажды (это было в 20-й школе, где сейчас учатся мои дети) меня вызвали к доске. Я отправился, по словам классика, с легкостью в голове необыкновенной. Подошел к доске, увидел уравнение, взял мел. И тут почувствовал, что не только не могу решить, но просто не понимаю, что написано. И когда за спиной услышал более-менее бодрый скрип перьев одноклассников, со всей очевидностью ощутил всю катастрофическую пропасть, на краю которой стою. Причем наибольшее впечатление произвело не то, что я не знаю, а то, что ребята знают, а я нет. И от этой безысходности потерял сознание. Очнувшись, увидел над собой ироническое лицо учительницы, которая была убеждена, что это «липа». Меня отпустили домой. Потом, много лет спустя, я узнал, что вся учительская смотрела мне вслед и ждала: вот сейчас Михалков даст стрекача. А я действительно плелся, едва передвигая ноги, ничего не соображая, держась за стену.

Школа вообще тяжело шла.

Причем до четвертого класса я учился довольно хорошо. До тех самых пор, пока не возникла необходимость напрягать мозги в сторону точных наук, хотя все остальное, скажем, литература, география, история, даже биология, давалось легко. А уж когда начались общественные науки, язык был подвешен, и тут я «пудрил мозги» педагогам со скоростью невероятной. И, надо сказать, с огромной фантазией. Как-то в институте, не зная абсолютно ничего из того, что надо было говорить, я выдал такое преподавательнице по истории партии: якобы Буденный дошел до Белграда с Первой конной. И брякнув, тут же понял, что отступать некуда, и потому добавил, что только-только вышла книга. Она даже записала выходные данные этого несуществующего издания. Но это уже в студенческие годы. Там больше было куража.

А в школе с шестого класса я практически не мог решить ни одной задачи. Сначала просто упустил, дальше – больше. Мне достаточно было «тройки», главное – скорее закончить школу и стать артистом. Даже выбора никакого не существовало. Я с детства был приговорен к этому по собственному желанию. (II, 19)

(1995)

Да, школа была для меня сплошным мучением. Особенно математика.

В последний раз у меня было просветление в седьмом классе, когда я понял геометрическую теорему, выучил ее, поднял руку, но вместо меня вызвали другого, который получил «пять».

С тех пор «шторка» для меня навсегда закрылась… (II, 28)

(2000)

Смешная у меня история была и в школе рабочей молодежи для танцоров, которую я окончил.

Интервьюер: Вас туда доучиваться отправили?

Я опускался, опускался и докатился до школы, где учились танцоры, которые часто ездили на гастроли за границу. Им просто надо было получить среднее образование.

Там же училась Таня Тарасова – девушка с замечательной точеной фигуркой. В нее все были влюблены.

Директор школы Галина Ивановна, прекрасная женщина, ко мне нежно относилась. Она понимала, что выпускной экзамен по математике мне не осилить. Я сам ей честно признался: «Галина Ивановна, клянусь, я не сдам. Галина Ивановна, – говорил я, – ну зачем мне понадобится эта математика? Зарплату сосчитать? Я ее правильно сосчитаю и так». Я уже работал в Театре Станиславского, играл на сцене, и судьба моя была решена… Она вызвала меня и спрашивает: «Ты можешь один билет выучить?» Я говорю: «Могу». – «Какой ты хочешь?» – «Седьмой». (Семь – мое любимое число.)

Я его выучил от первой до последней фразы, как молитву. Тем не менее я насовал еще во все карманы шпаргалки – а вдруг забуду. Она меня предупредила: твой билет будет лежать третьим слева.

Я пришел на экзамен в первой пятерке, чтобы седьмой билет никто до меня не взял. А рядом с учительницей сидит инспектор РОНО, старичок-бодрячок с бородкой, такой старорежимный профессор из картины «Весна».

Солнечный день, открыты все окна, все возбуждены.

И учительница по математике говорит мне: «Михалков, может быть, все-таки, ты придешь попозже? Ну зачем же нам портить образ школы?» Я говорю: «Нет, я пойду первым».

Она вся побелела.

Я иду. Третий билет слева беру: седьмой. Сажусь. Выписал все формулы, решил упражнения, все проверил по шпаргалкам. Выхожу отвечать.

Вот как было написано в книге, так я и чешу. Потом уравнение, задача. Инспектор говорит: «Никита, для того, чтобы получить твердую пятерку, нужно будет ответить на дополнительные вопросы». Я говорю: «Не надо». Он: «Как?! Вы же так блистательно отвечали! Вы согласны получить четыре?» – «Нет». Инспектор отупел: «А чего же вы хотите?» Я говорю: «Я хочу скорее отсюда уйти!» Ничего не понимая, ужасно расстроившись, он ставит мне тройку, и я выхожу со счастливым лицом. Вот так я учился. (II, 33)

ШМЕЛЕВ ИВАН

(2000)

Это имя, к нашему счастью, возвращается в Россию. К сожалению, так поздно. Хотя лучше поздно, чем никогда.

Шмелев во многом есть то самое «наше всеобъемлющее». Потому что одна только его книга «Лето Господне» – это энциклопедия русской жизни. Причем глубочайшая, искренняя, трагически концентрированная, изнутри написанная…

Вообще, есть такая неблагодарная вещь, как опосредованное влияние. Все сценарии, которые так или иначе были связаны с девятнадцатым веком, включая «Обломова» (который намного раньше писался), почему-то были у меня связаны с «Летом Господним» Ивана Шмелева.

Я даже сам не могу этого понять. Там нет ничего конкретного. Но, скажем, просыпание маленького Обломова и его жизнь в усадьбе – это, хотите или не хотите, эмоциональная и энергетическая зарядка от «Лета Господня». Хотя у меня никогда не было конкретного замысла – экранизировать Шмелева…

Понимаете?

Это такой текучий пласт – атмосферы, запахов, звуков, цвета, скрипа половиц, – который невозможно сфокусировать в конкретном сюжете.

Шмелев?!

Он разливается во всем этом времени. Это было написано им в эмиграции. То есть тогда, когда все наиболее обострено. Вспомните детали – шмелевские, бунинские или набоковские. Детали, которые не замечаешь, живя здесь, в России… В России это было бы невозможно ощутить так, потому что ощущаешь особо именно тогда, когда этого нет. Когда это рядом, ты этим дышишь. Для тебя – это естественная среда: как только ты это теряешь, ты начинаешь на этом фокусироваться.

Именно поэтому так концентрированно терпки для меня как режиссера, как для создателя атмосферы на экране те же Иван Шмелев, Иван Бунин и Борис Зайцев… (XII, 5)

Сережа Шмелев

(2004)

Мы находимся в Алуште.

Вот здесь, за этим невзрачным заборчиком, земля. На этой земле стоит домик. Все это принадлежало когда-то великому русскому писателю Ивану Сергеевичу Шмелеву, чье полное собрание сочинений было издано еще при его жизни в Москве и пользовалось огромным успехом.

Иван Сергеевич приобрел эту землю и этот дом в 1917 году, предполагая, что Крым, Алушта обогреют его и укроют от того лихолетья, которое обрушилось на Россию. Подальше, подальше от Петрограда, подальше от революционных матросов, подальше от митингов, лжи, подальше от вседозволенности. Но не думал он, что именно эти крымские годы жизни станут самыми трагическими в его жизни…

Трагедия, случившаяся со Шмелевым, зиждилась на двух вещах: первое – на нежелании покинуть Родину, второе – на наивном доверии, что можно верить словам большевиков. Дело в том, что огромное количество русских людей, в том числе и военных, и гражданских, не хотели уезжать из России. Мало того, они даже готовы были принять правила игры, они даже готовы были принять новый строй, полагая, что все-таки здравый смысл восторжествует – ну хорошо, нет императора, но ведь в других странах тоже нет монархии; они живут как-то. Ну хорошо, не будут иметь богатые столько, сколько имели, но, наверное, все-таки можно, поделившись по-христиански, как-то мирно устроить жизнь.

Тщетны были эти надежды, потому что большевизм и законы, по которым он существует, не предполагает того, что называется честью, того, что называется достоинством, того, что называется верностью слову, сказанному или писанному.

Большевики объявили регистрацию в Крыму для всех тех, кто не уехал, для всех тех, кто приехал из Москвы, уходя от нового строя. И после регистрации нужно было явиться в какое-то место со своими документами, рассказать, заполнить анкету, что, в общем, давало надежду, что в результате эти люди зарегистрированные смогут как-то продолжить свою жизнь.

Вот отсюда, из этого дома, на такую «регистрацию» и ушел сын Ивана Сергеевича Шмелева, Сережа Шмелев. Ушел и не вернулся…

Что перенес Шмелев за это время, невозможно переоценить и невозможно без содрогания об этом вспоминать. Достаточно прочитать его письма, письма во все инстанции, письма Луначарскому, письма пролетарскому писателю Алексею Максимовичу Горькому, письма в реввоенсоветы, письма в Москву, в Петроград, куда угодно. Везде он получал то туманные ответы, то отказы, то ему просто не отвечали.

Причем в каждом письме он с наивной дотошностью подробно рассказывал эту историю от начала и до конца. И видно, что это уже и не рациональное объяснение и не плач. Это просто такое уже сумасшествие, такая зацикленность и необходимость все время рассказывать каким-то людям, не желая верить в их равнодушие и все время рассчитывая на то, что сердобольность, да и просто логика, сумеет, так сказать, вернуть ему сына.

Вот он пишет Луначарскому: «Сюда сын приехал с фронта, отравленный газами на Стахоне, чтоб увидеть нас, меня и мать. Он у нас один. Вернулся в Москву осенью. В марте 19-го сын внезапно эвакуировался с частью, и семь месяцев мы не имели от него вести, считая погибшим. И вдруг в начале ноября мальчик вернулся больной…. При строгом переосвидетельствовании, когда брали туберкулезных в октябре 20-го года, ему дали третью категорию – служба в тылу в условиях мирного времени. Через две недели началась эвакуация, мы имели возможность уехать, прямо скажу, но у меня не было сил покинуть родное. То же мой мальчик, он прямо заявил, что бы ни было, он из России не уедет. И он остался с открытой душой, веря, что его поймут, что он, сколько сможет, будет работать для новой России, Советской большой всенародной республики».

Следующее письмо еще более пронзающее, потому что теряется вера и надежда, что сын может вернуться: «Вот уже три месяца я и жена бьемся о стены, и стены глухи, и ни одного просвета. Мы были в Феодосии и говорили с начальником особого отдела Третьей дивизии. Я при содействии Вересаева собирал справки и мог узнать одно, что может быть ложно, что сын наш жив, что в первой половине февраля выслан куда-то, и не могли, не пожелали сказать, куда и когда точно. По телеграмме Председателя революционного трибунала армии затребовано из Феодосии «Дело» сына. До сих пор это «Дело» еще не попало в руки Председателя».

Причем Сергей не воевал против красных, он воевал в Первую мировую войну, он воевал с немцами, он был артиллеристом. В Гражданскую он не воевал, он не держал оружия в руках.

Вот Шмелев пишет дальше: «Я умолял сказать истину. Мне говорили: «жив», где жив, не отвечали. Кто есть сильнее, сильный, кто бы мог заставить сказать правду. Ведь должны же быть нормы, ведь не можно отнять у отца и матери их естественное право знать о сыне. Это право всегда признавалось властью, отнять это право – значит, на место права поставить бесправие, и ужас, и жестокость. За что нас терзают, за что убивают, за что убивают медленно и смеясь, за что? Мы голодные в морозы, полуодетые бродим, бродим по крымским дебрям, тычась из города в город, от порога к порогу, устрашаемые требованием пропусков, не имея крова и хлеба, мы ищем своего права, мы отыскиваем след сына. И везде одно: «идите туда, там знают», «но, по всей вероятности, вам не скажут». Да, именно эти слова я не раз слышал и спрашивал в ужасе: «Смеются?» О, не верите! Верьте, верьте моему крику. Клянусь, это так».

Это пишет огромный писатель. С любым человеком, вне зависимости от его социального происхождения, нельзя так поступать, но это пишет писатель. Писатель признанный, писатель, которого знал Толстой, которого знали Бунин, Чехов. Он мечется в поисках одного ответа: ответьте хотя бы, где он?

Последнее письмо, это письмо Горькому: «Моего единственного сына расстреляли безвинно, бессудно. Покровительство Москвы опоздало. Расстреляли с большим промежутком после приговора, так как сын был болен. Больного расстреляли».

В смерть сына Шмелев не верил до последнего, он в своих записочках отмечал сны, которые ему снятся. Он почти каждый день видел во сне своего сына.

Вот записная книжка от 17 мая: «Видел Сережечку, где-то в большой комнате у столба, лицо немного болезненное, ему необходимо куда-то, куда-то его требуют. Он смотрит на меня, как бы прося глазами, но как всегда скромный, деликатно говорит чуть слышно: «Ну, папочка, ведь у меня температура 39,1». Повторил два раза. Я его, кажется, целую или с великой жалостью держу за плечи. Он, кажется, в ночной сорочке. Я смотрю: шейка голая, желтоватая, и с левой стороны от меня на шейке немного загоревшей, желтоватый мазок кровяной. Его глаза милые, кроткие глаза».

Что же за жизнь должна быть пережитой этим художником, когда у себя на Родине абсолютно бессмысленно и безвинно у него отняли самое дорогое, что у него было, не посчитавшись ни с его личностью, ни с его талантом, ни с его историей, ни даже с тем, что, как писатель, он имел право быть хотя бы выслушанным. С этим не посчитались. Это ярчайший знак всего того, что обрушилось на нашу страну и в течение долгих (почти восьмидесяти) лет продолжалось.

Все пережитое Шмелевым в результате вылилось в горькую и потрясающую книгу «Солнце мертвых». Он перестал щадить палачей его сына и со всей страстью своего художественного дарования обрушился на них: «Не знаю, сколько убивают на Чикагских бойнях, тут дело было проще – убивали и зарывали, а то и совсем просто – заваливали овраги, а то и совсем просто-просто – выкидывали в море. По воле людей, которые открыли тайну сделать человечество счастливым, для этого надо начать с человеческих боен. И вот убивали ночью, днем спали. Одни спали, а другие в подвалах ждали, целые армии в подвалах ждали. Юных, зрелых и старых, с горячей кровью. Недавно они бились открыто, Родину защищали, Родину и Европу защищали на полях прусских и австрийских, степях российских. Теперь замученные попали они в подвалы, их засадили крепко, морили, чтоб отнять силы. Из подвалов их брали и убивали. Ну вот в зимнее дождливое утро, когда солнце завалили тучи, в подвалах Крыма свалены были десятки тысяч человеческих жизней и дожидались своего убийцу. И над ними жили и спали те, кто убивать хотят. А на столах пачки листков лежали, на которых к ночи ставили красную букву, одну роковую букву. С этой буквы пишется два дорогих слова: Родина и Россия. «Расход» и «расстрел» тоже начинаются с этой буквы. Ни Родины, ни России не знали те, что убивать хотят. Теперь это ясно». (XIV, 2)

«ШМЕЛЬ»

(2010)

Мохнатый шмель…

Чего только не было в моей жизни связано с этой песней. Однажды секретарша какого-то начальника не поверила, что звонит именно Михалков, и я напел ей в ухо: «Мохнатый шмель – на душистый хмель…» А недавно на конкурсе «Калина красная» в самарской колонии мне спели «Шмеля» заключенные…

Я не уважаю артистов, которые говорят, что какая-то роль – это их крест. «Ох, как я устал! Отойдите от меня!» Человек, который знает тебя по фильмам, убежден, что и ты его знаешь. Что ты тоже видел его с экрана.

Так зачем его разочаровывать и рожу кривить?

Если просят спеть «Шмеля» – на встрече со зрителями или на чьем-то дне рождения, – я к этому спокойно отношусь. Вокал не моя профессия, но раз вам нравится – спою, как смогу. Хотя говоря откровенно: «Не для меня придет весна» или «Во субботу, в день ненастный» – спою с большим удовольствием, чем «Шмеля». (XV, 46a)

ШОВИНИЗМ

(1998)

Интервьюер: Вас подозревают… в шовинизме, имперских амбициях, антисемитизме. Может, поэтому к Вам подозрительно относятся демократические критики?

Да оставьте вы, бога ради, эту чушь! Какие бы они ни были демократические, но они, я уверен, все-таки не сумасшедшие.

Какой же это шовинизм, антисемитизм?

Разве вы не понимаете, что нетерпимость к другим, вечные поиски врагов – это же просто от тяжелой закомплексованности.

У меня чего-чего, а комплекса неполноценности не было никогда. Ни в чем и ни перед кем…

Что касается «имперскости» – то да! Я люблю империю, и у меня тут хорошая компания – Пушкин, скажем. Не было бы империи – не было бы Петербурга. Вообще, это судьба России – быть великой многонациональной империей. Кстати говоря, она никогда ничем иным и не была, только называлась по-другому.

И не «имперскости» мне не могут простить критики. Это все из другой оперы.

А в чем же дело?

Да все в том же. В простой человеческой зависти. Одних она толкает к шовинизму, других в революцию, третьих в такой вот «либеральный террор».

Чувство понятное, житейское.

Только простой человек скажет просто: «У них денег куры не клюют, а у нас на водку не хватает», пойдет ночью и подожжет сарай у соседа. Ну а образованный человек сумеет целую теорию сочинить, все свои таланты вложить, так обо мне напишет – зачитаешься.

Не зря учились… (I, 72)

ШОЙГУ СЕРЕЖА

(1998)

Я очень люблю Сережу.

Когда в марте правительство подало в отставку, я первым делом позвонил ему и сказал: в любой момент можешь рассчитывать на меня… (I, 75)

ШОУ

(2008)

Интервьюер: Вы являетесь противником танцев со звездами, звезд на льду, цирков, рингов и прочего?

Ни в коей мере. Все перечисленное интересно смотреть. Я говорю о реалити-шоу – «Большой брат», «Дом – 2», где, по-моему, ни разу ни у кого из участников ни одной книжки не появилось на тумбочке.

А кстати, будь Вы сейчас молодой звездой, в каком шоу согласились бы участвовать?

Ну, во-первых, я и в своем нынешнем возрасте участвовал бы с удовольствием. Если бы время нашлось. Это азартно, это весело…

О, после нашего интервью к Вам ломанутся с приглашениями. По-моему, Вам подходят бокс и джигитовка. Или работа с хищниками.

Если выбирать, исходя из соответствия характеру, – пожалуй. А если на преодоление себя – это лед. Я единственный раз в жизни встал на коньки, в тот день у меня увели девушку, и я – в знак протеста – никогда больше на каток не ходил.

Увели, пока Вы учились кататься?

Ну да. Она была на фигурных коньках, мой товарищ – на «канадках» хоккейных, а я – на двухполозных, которые прикручивались к валенкам…

Минуточку. Сколько же Вам было лет?

Лет десять.

Рановато у Вас начали девушек уводить.

Это послужило мне уроком.

Никогда не вставать на коньки?

Заботиться о том, чтобы не уводили девушек. (I, 129)

ШПАЛИКОВ ГЕНА

(2003)

Однажды, когда мы с Сережей Никоненко жили на Сивцевом Вражке, к нам пришел Гена Шпаликов, пьяный, с авоськой, в которой были початая четвертинка водки и куча скомканных бумажек.

Когда мы спросили его, что это, он ответил, что это – стихи.

И это была потрясающая картина: гений спит, постепенно трезвея, а мы с Сережей на полу расправляем эти бумажки и читаем новые стихи.

Интервьюер: Когда Вы в последний раз встречались со Шпаликовым?

Последний раз я нес его гроб.

Я помню его волосы около моего лица, и волосы пахли Геной, и это было так странно. Это была одна из первых потерь в моей жизни – человек, которого я любил и знал, и поэтому это было сильное потрясение.

Вы часто бываете на его могиле?

Нет, я не бываю там часто.

Последний раз я был на одном из юбилеев, затрудняюсь вспомнить даже, на каком. Я думаю, что то, как я могу помочь Гене, неважно, и я не хочу расшифровывать, я делаю это ежедневно.

Часто среди друзей Вы вспоминаете его имя, произносите тосты за праздничным столом?

Да.

Гена – легенда, Гена разбросан в пространстве своими афоризмами, шутками, фантастическими историями, фразами.

Мы с ним писали вместе сценарий, который назывался «Сестра моя жизнь», к сожалению, он так и не был поставлен. И мы придумали там замечательную фразу: «Скучный, как хор моравских учителей». Это Генино.

Почему моравских? Почему учителей?

Я этого не знаю, но, по-моему, ничего скучнее и быть не может! (I, 96)

ШУРÁ

Интервьюер: Как Вы относитесь к певцу под именем Шурá?

Я считаю, что все цветы должны цвести… (III, 6)

Щ

ЩЕПАЧИХА

(2010)

Мое убежище. Автономное плавание. Там и лошади, и охота, и монтажная, и спортзал, и футбол, и теннис, и хозяйственные дела… Казалось бы, совершенно праздная жизнь, а ни минуты свободной нет.

Плюс – только те люди, которых мне хочется видеть в данный момент… (XV, 46a)

ЩОРС ЛЕНА

(1993)

Увлечений было много…

Из-за одного висел на одной руке на одиннадцатом этаже на балконе в «Доме на набережной»… Лена Щорс – была такая девушка.

Там была компания старше меня, не слабая такая: Миша Буденный, Валера Полянский – высокопоставленная компания, элита, дети элиты. Лена Щорс была пикантная девушка, с большой грудью, с серыми бархатистыми глазами. И однажды у нее дома, пытаясь поразить компанию, я запел песню Галича: «У лошади была грудная жаба». «А маршал, бедный, мучился от рака, / Но тоже на парады выезжал, / Он мучился от рака, но, однако, / Он лошади об этом не сказал». Совершенно забыв, что там был Миша Буденный. В общем, меня тихо вывели оттуда на лестничную площадку и закрыли за мной дверь. А нужно знать, что это был за дом! Вот тогда я впервые почувствовал, что такое быть оскорбленным. Наверное, происхождение дало себя знать…

Я позвонил в дверь обратно. Открыли. Я вошел. Они танцевали. Я выпил что-то, вышел на балкон и сказал: «А вот это вы можете сделать?» Перелез через балкон на одиннадцатом этаже и повис не наверху, на перилах, а внизу, отпустив одну руку. Мне было четырнадцать лет…

И когда они наклонились, чтобы вытащить меня, я абсолютно точно помню, что ужас на их лицах носил совершенно другой характер: что будет, если из «их квартиры»… и так далее. Это не испуг, что человек разобьется, а испуг, что разобьется у нас.

Я не взял их руку. Подтянулся сам обратно и ушел. (III, 2)

(2007)

Мне очень нравилась Лена.

Она была не по годам хорошо сложена, что называется, созрела, и это распаляло подростковое воображение, создавало обманчивое впечатление, будто заветное, то, о чем так сладко мечталось, вот-вот произойдет.

Разумеется, я не мог признаться Лене, что учусь в младших классах. Почему-то казалось, она не станет общаться с малолеткой. Чтобы не рисковать, накинул себе пару годков. Все бы ничего, внешне я соответствовал заявленному возрасту, но… и так-то учился неважнецки, серединка на половинку, а тут для конспирации взял в руки учебники старшеклассников и окончательно поплыл… (II, 57)

«ЩУКА»

(1993)

Интервьюер: Как Вы попали в Щукинское училище?

У меня никогда не возникало вопроса, кем я стану.

Я до Щукинского училища работал в театре, играл актером в Театре Станиславского, учился в их студии.

Еще будучи школьником, играл беспризорника в пьесе Крона «Винтовка 392116». Играл я, конечно, ужасно, как понимаю теперь… Но импровизацией, подражанием, дуракавалянием я занимался усиленно.

В Щукинское я поступил в то же лето, когда снимался в фильме «Я шагаю по Москве», в шестьдесят втором году… Позже, перейдя во ВГИК, я понял, что Училище было замечательным…

Что Вы читали, если помните, на вступительных в Щукинском?

Помню прекрасно. Я читал Михаила Светлова: «Молодой уроженец Неаполя, / Что оставил в России ты на поле…». Из прозы я читал Пришвина «Иван-да-Марья», а басню читал Михалкова. Это был шаг к моей независимости: собственно говоря, а почему я должен читать другого, только потому…

Отборочными турами руководил такой преподаватель – Бенинбойм. Мастерами были Леонид Моисеевич Шихматов и Вера Константиновна Львова.

Но папа ваш никак не участвовал в том, что Вы поступили в Щукинское?

Ни-ког-да мой папа не участвовал ни в том, чтобы меня «поступать» в институт, ни в том, чтобы меня «освобождать» от армии.

Никогда!

Родители совершенно не влияли на мой выбор. Не поощряли, не запрещали, так что я не могу вам рассказать душещипательную диккенсовскую романтическую историю.

Кто-нибудь учился с Вами, кто стал потом известным актером?

Известной актрисой стала Настасья Вертинская, она же стала моей первой женой… (III, 2)

(2000)

Интервьюер: А почему в свое время Вы ушли из Щукинского училища?

Я не ушел. Меня выгнали с четвертого курса. Из-за съемок в кино.

Мы в тот момент начали самостоятельно ставить спектакль, а меня запретили пускать в училище. Постановку я заканчивал тайно.

У меня уже тогда созрела мысль уходить на режиссуру, и я понимал, что если я окончу «Щуку», то обязан буду после училища еще три года проработать в театре (по законодательству), прежде чем поступать в другой вуз.

Поэтому я не стал ничего делать для того, чтобы Захава, тогдашний ректор, переменил свой приказ, хотя он очень хотел. Мне говорили: да пойди ты к нему. Но я делал вид, что обижен.

И с четвертого курса «Щуки» поступил сразу на второй курс ВГИКа. (II, 33)

Ъ, Ь

Ъ,Ь (2010)

Твердость и мягкость.

Если в смысле «кнута и пряника», то пользуюсь и тем и другим. Но, вообще, я не очень понимаю, что такое мягкость. Сострадание – да. Понимание человеческих проблем – да. И в связи с этим – помощь. Я многим помогаю, зачастую этого не помню, и бывает, с одной стороны, неловко, а с другой – невероятное счастье испытываешь, когда подбегает человек, или звонит, или пишет: «Спасибо Вам! Если бы не Вы…»

Вот сейчас кто-то скажет: «Сколько же у него денег, что он не помнит, кому сколько дал…» Или: «Еще бы, при его-то связях легко помогать!..» Типично холопская психология. Мне радостно, когда какие-то люди говорят: «Мы за Вас молимся, свечки ставим». Но все это вряд ли имеет отношение к мягкости…

Про твердость я знаю больше. Она разная бывает. Твердым (и даже жестоким) я научился быть еще в достаточно молодом возрасте. Например, когда снял Калягина с роли Обломова. Актера, который уже начал сниматься! Не буду пересказывать в подробностях. Факт, что я вырвал из сценария страницы с его текстом: «На вот тебе подарок, и до свидания». Никто не мог поверить, что я это сделал. Через много лет та же история повторилась с Дапкунайте. Кому могло прийти в голову, что я буду снимать в роли Маруси другую актрису? Ни ей самой, ни ее агентам, никому вокруг.

А я это сделал и не жалею. (XV, 46a)

Э

ЭВОЛЮЦИЯ

Вооруженная эволюция

(2009)

Я вообще считаю, что для России в противовес вооруженной революции важна вооруженная эволюция… Интервьюер: Какая? Ну, в смысле, защищенная… (I, 137)

ЭГОИЗМ

Социалистический эгоизм

(1990)

Что может быть страшнее на свете нашего, я бы назвал так, социалистического эгоизма?!

Что может быть безысходнее старости в нашей стране? Оскорбительнее добывания справки, лекарства, билета, да чего угодно. «Почему так? – спрашиваем мы себя. – Отчего?»

А ответ прост.

Наш социалистический эгоизм – это результат вытравливания из массового сознания людей понятий греха, стыда, возмездия и веры в то, что жизнь человеческого духа бессмертна. А раз так – то и нечего и некого, кроме очередного начальства, бояться и незачем задумываться и маяться угрызениями совести – совести, усыпленной, убаюканной речами о социальной справедливости и вечной правоте выбранного курса…

Посмотрите, как много сейчас повсюду говорят о милосердии и как мало в него верят те, кто в этом милосердии нуждается. Наверное, есть что-то в этом недоверии глубокое, подсознательное, то, чего и словами-то объяснить нельзя. Наверное, потому, что вместе со многим другим тот самый социалистический эгоизм вытравил из людей веру в то, что кто-то может что-то делать бескорыстно, и не для того, чтобы деньги отмыть, а чтобы душу очистить.

А разве экологическая ситуация – это не результат того же эгоизма?

Когда предприятие, выполняя план любой ценой, уродует природу, уничтожает жизнь, что это такое, как не эгоизм?

Эгоизм временности, сиюминутного насыщения, эгоизм потребителя, захватчика, оккупанта, ну кого угодно, только не творца и не истинного хозяина. (I, 33)

ЭКРАНИЗАЦИЯ

(1980)

Я считаю, что экранизация любого литературного произведения не может и не должна быть иллюстрацией к нему. Иначе мы вообще бы не читали книги. И выглядело бы это приблизительно так: «Вы читали «Войну и мир»? – «Нет, я смотрел фильм…»

Представляете, до какой бедности мы могли бы докатиться?

Задача кинематографиста – переложить классическое произведение в такой интерпретации, которая заставила бы по-новому на него посмотреть. И в первую очередь это касается произведений, которые мы «проходим» (ненавижу это слово) в школе. Не сомневаюсь, что очень многие после изучения романа в школе в руки его взять не могут, именно потому, что там его «проходили» или «разбирали».

Когда мы приступали к экранизации «Обломова», я специально взял экземпляр романа в школьной библиотеке.

И что же я обнаружил?

Те страницы, которые необходимы были для школьной программы – начало романа, сны Обломова и финальные сцены – были замусолены до дыр, почеркнуты и даже вырваны; остальные являли собой девственную чистоту.

Но разве по трем-четырем сценам можно судить о произведении Гончарова? Ведь следствием этого будет какое-то искалеченное восприятие.

Мы пошли по своему пути в фильме, и наша картина, убежден, в первую очередь вызовет споры среди преподавателей литературы…

Когда мы работали над картиной «Неоконченная пьеса для механического пианино», это тоже была экранизация. Однако, экранизируя Чехова, мы не стремились к доподлинной точности переноса его пьесы на экран.

Мы взяли пьесу «Безотцовщина», дополнили ее в сценарии записями из дневников Чехова, использовали его рассказы. Главное для нас было – не нарушить ткань чеховской драматургии.

Так и с романом Гончарова. Мы пытались дать свою трактовку романа.

Как к нему обычно подходят?

Герой – ленивый человек, лежит на диване, бездельничает, а между тем… Нет, не нужно было сегодня ставить картину, чтобы осудить крепостное право. Хотелось подойти к роману не с социальной, а нравственно-этической стороны.

Присмотримся повнимательнее к Илье Ильичу Обломову: ведь это человек, который никому в жизни не сделал зла. Да, у него были крепостные, но ведь они были у всех помещиков. Сегодня надо оценивать характер Обломова совсем в другом аспекте. Обратите внимание, он не «вырывал зубами» свое благополучие, не лез в драку за чины, награды, не рвался к власти – в то время как остальные вокруг него…

А рядом был Штольц – деловой, прагматичный, точно знающий, как поступать и что делать.

Проблема «обломовщины», вокруг которой толкутся в школе, сегодня уступила место «штольцевщине» – проблеме холодного прагматизма.

Вдумайтесь, мы иногда дружим с человеком до тех пор, пока он нам нужен, а использовав его, быстро к нему охладеваем. Мы благородны, честны, но порой лишь до известного предела – пока это не идет вразрез с нашими личными интересами. На этом основан внутренний конфликт фильма – между честным и мягким Обломовым, которого играет Олег Табаков, и прагматиком Штольцем, в роли которого снялся актер Юрий Богатырев. (I, 12)

(1980)

Интервьюер: Споры по поводу проблем экранизации не утихают до сих пор. Какими принципами Вы руководствовались, работая над фильмами по произведениям Чехова и Гончарова?

Самым важным для нас было постичь и раскрыть внутренний мир самого автора.

Почему, например, Гончаров, тончайшая и чувствительнейшая натура, был в то же время жестоким цензором и бесстрастным чиновником? В чем причины его одиночества? Такого рода вопросы очень для меня существенны. Ведь автор вкладывает в произведение все то, что волнует его.

Поэтому и экранизация может взволновать, оставить неравнодушным зрителя только в том случае, если за тем, что происходит на экране, стоит мир живого человека.

Воссоздать этот мир на экране – и есть наша первоочередная задача.

Хочу попутно заметить, что главное для кинематографа, будь то экранизация или нет, – добиться подлинной человеческой правды, чтобы зритель мог узнавать себя на экране. (I, 13)

(1984)

Мне думается, что экранизировать, инсценировать нужно не классическое произведение, а автора.

Что я под этим разумею?

Меня интересует автор, который в конкретный период своей жизни, истории, своей конкретной судьбы написал это конкретное произведение.

Как можно экранизировать «Дядю Ваню», если не представить себе, каким был Чехов в то время, что было вокруг него. Могут быть изменения в тексте, но если они будут идти в русле характера его автора, а не тех героев, которых мы так или иначе привыкли видеть, представлять. Мы пытались подходить так в экранизациях классических произведений.

Мне неинтересно снимать и смотреть картину, если я не ощущаю любви к тому, кто это сделал, к тем, о ком говорят. (I, 19)

ЭЛИТА

Интеллектуальная элита (1992)

Нам все время настойчиво твердят об особой миссии «интеллектуальной элиты» в культурном возрождении страны.

Сейчас в общественное сознание усиленно внедряется идея создания некоего интеллектуально-культурного синедриона при президенте России. От воли этого нового органа будет зависеть все будущее нашей культуры.

Но где она, эта элита, способная осознать свою ответственность перед судьбами Родины?

Во всяком случае, не в высшем эшелоне нашей интеллигенции, превратившейся в нечто среднее между интуристами и интеллектуальной номенклатурой.

Пусть уж культурой правят крепкие профессионалы и чиновники, чем звезды международной науки и политики… (I, 42)

Российская элита (2002)

Патриаршее и синодальное богослужение, верховная (самодержавная) и высшая (аристократическая) власть, частная собственность крепкого хозяина и свободная воля казака – вот что раньше на Святой Руси и Великой России, в пору симфонии Царства и Священства, во время расцвета православной духовности давало право быть причисленным к российской элите.

Эту элиту, существовавшую с поры принятия христианства на Руси и до 1917 года, я бы назвал благодатной элитой. В своей высшей фазе она предстала в виде элиты имперской. Это была элита чести, долга и жертвенного служения Отечеству.

Сегодня мы должны честно сказать себе: прежней благодатной элиты в современной России нет.

И нет уже давно.

С поры «триумфального шествия советской власти» большевики повели беспощадную борьбу на ее уничтожение (физическое и духовное) и попытались заместить имперскую, российскую элиту на элиту советскую.

И им это удалось.

Российскую империю сменил Советский Союз. Он породил безбожную, «смердяковскую» партийно-советскую элиту. Элита эта была «обезьяной» прежней, имперской элиты…

В итоге своего более чем семидесятилетнего существования партийно-советская элита превратилась в совершенно неестественное, противное законам человеческой природы и общества образование. Ее можно сравнить с чудовищной и одновременно нелепой моделью, родившейся в мозгу сумасшедшего изобретателя. В ней все были повязаны со всеми теневыми связями и узами.

Серо-бурая от крови, доносов и страха, сталинская номенклатурная элита, слегка полинявшая в пору «хрущевской оттепели», в брежневский период, в буквальном смысле слова, «расцвела» криминалитетом всех родов и мастей.

Во все свои времена партийно-советская элита давила и отторгала от себя людей со здоровой психикой и чистой совестью, превращая их либо в зеков, ненавидящих окружавший их «вольный мир», либо в лицемеров, живших двойной, а то и тройной жизнью…

Современная российская элита состоит из представителей трех ветвей государственной власти (законодательной, исполнительной и судебной) и представителей легального и теневого бизнеса на федеральном, региональном и местном уровнях, а также представителей всех социальных групп, коммерческих и некоммерческих организаций, политических партий и движений, образующих гражданское общество, среди которых особенно влиятельными являются владельцы электронных СМИ.

Подавляющее большинство людей, принадлежащих сегодня к российской элите, это «дети лейтенанта Шмидта», порожденные и вскормленные рынком власти.

Подчеркну еще раз: речь идет не только о государственной власти, но и о власти гражданского общества, о власти легального и нелегального бизнеса.

На рынке власти, на котором торгуют собой все перечисленные группы российских элит, нет цивилизованных правил поведения. Тут не действуют ни свободная конкуренция, ни экономические законы, ни правовые нормы.

Для его участников главный товар – они сами. Вернее, их властный, собственнический, гражданский или криминальный ресурс, который, в отличие от рубля, является для этого рынка основной конвертируемой валютой.

Громогласно провозглашенные горбачевская перестройка, ельцинская революция и экономические «реформы» Егора Гайдара на самом деле только сорвали с петель ржавый «железный занавес» комидеологии, быстро и цинично обнажив гнилое бытие «теневого рынка», его воровские и бандитские идеалы и ценности.

Наши реформаторы, будучи по природе своей крепкими экономистами-финансистами и правоверными марксистами, в сущности, так ничего и не поняли. Упершись лбом в фундаментальные проблемы экономики и политики, они были не в состоянии понять, что природа любого кризиса экономики и политики лежит не в них самих, а в иной – духовной сфере.

Кризис России – это прежде всего кризис духовности.

Реформаторы ничего не реформировали, они просто-напросто объявили все «неофициальные» правила игры, принятые на теневом рынке партийно-советской власти, «официальными». Они легализовали этот рынок и скрытые ранее «реальные» элиты.

Они сделали прежде тайную (экономическую, политическую, культурную) партийно-советскую безбожную власть явной.

И мы все «вдруг и сразу» почувствовали себя серьезно больными. Мы прокричали себе и другим, что мы стали вдруг больны. Но больны-то мы были уже давно…

Затем, как язычники, мы стали приносить жертвы…

Сначала исчезли с горизонта – первые лица во всех эшелонах партийной, советской и профсоюзной власти в центре и на местах.

На смену им тут же выплыли из вторых, третьих и четвертых рядов партийной и советской власти бывшие замы, советники, помощники, консультанты, инструкторы, старшие и младшие офицеры, шустрые комсомольские вожаки…

На экономической сцене появились «цеховики» и лица с криминальным прошлым, наиболее «продвинутые» советские директора, снабженцы со связями, ловкие посредники, которые стали легально присваивать все то, чем раньше можно было пользоваться только «под ковром», украдкой, по чуть-чуть, и что раньше составляло сокровища партийного и советского аппарата.

Именно эти «пионеры» заложили основы для разношерстных и беспородных элитных групп 1990-х годов, для многих членов которых «откат» стал нормой жизни, способом существования.

Небольшому числу «из новых, деловых людей», в основном связанных с ТЭКом и использовавших нефтяную и газовую «иглу», удалось взлететь до вершин олигархической элиты, которая все последнее время жила «под собою не чуя страны». Некоторые из этих бизнесменов посчитали себя вершителями народных судеб и «большими политиками».

Были и такие, кто сумел подняться в элитный слой не столько на волне власти и собственности, – люди в буквальном смысле, как эльфы, «вспорхнули» в элитный слой через эфир свободы слова.

Эти профессиональные демагоги, борцы за демократию, выбросившие или сжегшие свои партийные билеты, говорящие правильные слова «о попранных правах простого человека», всегда были далеко не простыми людьми. Эта «интеллигентствующая элита» пожизненно закрепила за собой право представлять (чаще всего за пределами родины) интересы «гражданского общества», того общества, которого в настоящем смысле слова в России никогда не было и нет…

Такова, на мой взгляд, далеко не радостная картина состояния современных российских элит. К таким элитам у нормального государства (неважно какого – демократического или монархического) должно быть, на мой взгляд, негативное отношение…

Есть ли выход из этой ситуации?

Думаю – да.

В российском государственном организме (и это получило закрепление в Конституции России) при всех его наследственных болезнях потенциально сохранен здоровый орган государственной власти.

И в принципе может возникнуть новая государственная элита, которая может и должна взять на себя задачу демонтировать «рынок власти» и обеспечить санацию российского общественно-государственного целого.

Я имею в виду современную форму верховной власти в России – президентскую власть.

Эта власть по Конституции Российской Федерации не входит в состав трех высших разделенных властей (законодательной, исполнительной и судебной), во многом коррумпированных и «взаимоповязанных».

Президентская власть является самостоятельной, ответственной, гарантирующей, преображающей, реальной «четвертой» властью, способной объединить и гармонизировать усилия государства, гражданского общества и личности в русле глобальных общенациональных задач в XXI веке.

Этот тип верховной власти и тип возникающей вокруг этой власти, истинной общественно-государственной элиты, на мой взгляд, всегда был наиболее близок сознанию русского человека.

Я считаю, что новая президентская элита на сегодняшний день – единственная элитная группа, которая может, во-первых, реально действовать в русле государственных интересов, а во-вторых, реально формировать, регулировать, координировать и гармонизировать структуру и состав других российских элитных групп разных уровней в общенациональных интересах и в направлении, необходимом для духовного и материального развития страны, народа и человека.

Главными целями для президентской элитной группы, на мой взгляд, могут стать: построение в России нового гарантийного государства и цивилизованного рынка; выработка у граждан развитого правосознания; разработка и реализация устойчивой и предсказуемой внутренней и внешней политики страны.

Все это должно осуществляться в едином русле общенациональной политики России, складывающейся из консолидированной политики сильного государства и развитого гражданского общества. (VII, 2)

ЭМИГРАЦИЯ

(1991)

Эмиграция была разная – была духовная, была вынужденная, потом джинсово-колбасная.

Я понимаю человека, доведенного до отчаяния невозможностью жить нормально. Нет, скажем, более несчастной перспективы, чем быть стариком-пенсионером в СССР. Нет и никогда не было у него ни социальной защищенности, ни уважения…

Если я почувствую, что моим детям угрожает опасность, неужели я буду думать о патриотизме? Уж их-то я отправлю за границу. Это продолжение рода, естественный инстинкт…

Поэтому кого я могу осуждать: не суди других, и сам не судим будешь. (II, 21)

ЭНЕРГИЯ

(2002)

Я хотел бы сказать об энергии…

Энергия абсолютно осязаема. Ведь энергия, темперамент не имеют никакого отношения к громкости. К примеру, артист орет, у него аж глаза из орбит вылезают, а ничего не происходит. Зритель смотрит на него: ну и что?.. Орет и орет… Наверное, артисту самому кажется: какой у меня темперамент! А все пусто, мимо. Зато энергия личности, энергия роли и энергия атмосферы могут влиять даже на пленку. Я был свидетелем одной вполне мистической истории, о которой расскажу чуть позже.

Энергия – это концентрация. Михаил Чехов описывает, как Вахтангов был в театре Михоэлса и смотрел спектакль (не помню какой) на идиш и не понимал ни одного слова. Но, посмотрев спектакль от начала до конца, он забыл о том, что играли на другом языке. Потому что существует влияние на зрителей помимо слов…

И это потрясающе!

Михаил Чехов пишет, что слово – это некая иллюстрация к энергетическому желанию человека, его произносящего. Потому что, прежде чем сказать «я тебе не верю», или «я тебя люблю», или «ты – подлец», человек пропускает все через кончики пальцев, через икры, бедра, желудок, грудную клетку, шею, кадык, и когда это уже выливается в слово, оно может быть и не сказано, и действительно четыре страницы текста может заменить один поворот головы, один взгляд. Но, конечно, если он энергетически собран и в нем есть движение и безбоязненность паузы (ибо пауза – это не дыра, а нагнетание энергии), только такая пауза становится тем гигантским оружием, каким умели владеть и Станиславский, и Михаил Чехов. Так же, как умели они управлять зрителем через энергетическую концентрацию актеров.

В театре, если во время спектакля набирается пятнадцать – двадцать минут совпадения реального времени на сцене с реальным временем в зрительном зале, это уже настоящее чудо, когда никто из зрителей не слышит звука упавшего номерка. Его может слышать актер. Но здесь уже то самое гениальное актерское раздвоение, о котором говорил Чехов, когда приводил слова Шаляпина: «Я не плачу в своих ролях, я оплакиваю моего героя, то есть я могу и плакать и в то же время наблюдать за собой – не любоваться, а контролировать себя». Контроль – это не ложь, не наигрыш, а профессиональная возможность самосозерцания. Создание энергетического облака вокруг себя, которое влияет на восприятие зрителя, не означает, что актер, сомнамбулически выкатив глаза, тоже, как и зритель, ничего не видит и не слышит. При самоконтроле внутри актер свободен. В такой ситуации режиссер за камерой может тихо сказать актеру: «Снимай штаны». И он начнет их снимать и даже не спросит: «Ты что, обалдел, что ли?», потому что он создал вокруг себя это энергетическое облако, а внутри его он свободен и делает, что хочет. Вместе с ним актер приближается к зрителю и удаляется от него, заставляет следить за собой помимо воли.

Мы знаем не очень много актеров (один из них – господин Петренко…), которые умеют приковывать к себе внимание, практически ничего для этого не делая. Когда мы снимали «Бесприданницу», у Петренко по роли слов почти не было. Он просто сидит, и все. Но все смотрят на него. Мы все там изгалялись, суетились, а он сидел, и все.

В чем же здесь дело? Что такое – актерская самодостаточность в предлагаемых условиях тех или иных обстоятельств роли? И что делает артист, когда не знает, что делать?

Он начинает шифровать свою пустоту. Чем? Либо скороговоркой разговаривает о чем угодно – хоть о туалетной бумаге. А ты думаешь, как он органично говорит. Либо начинает пудрить тебе мозги так называемыми физическими действиями – прикуривает, ходит с сигаретой, смотрит в никуда. И если физическое действие актера становится «психологическим жестом», оно должно иметь абсолютный и незаменяемый смысл. И за всем этим открывается что-то настоящее, раз оно проходит через такую концентрацию энергии…

Я хочу рассказать вам, как и обещал, оглушительную историю, которая произошла на картине «Неоконченная пьеса для механического пианино».

Предполагалось, что будет сниматься Лена Соловей. Но она только что родила ребенка, и как я ее ни уговаривал, она отказалась. Тогда я взял актрису Наталью Лебле, как две капли воды похожую на Лену Соловей. Физиономическое сходство просто невероятное.

Начали репетировать. Ну вроде бы все так, но в то же время что-то не то.

Может быть замечательный человек, прекрасный, но работать вместе с ним мы не можем чисто физически. Где-то на уровне подбородка, галстука не совпадаем нашими биоритмами. Он может достигнуть больших успехов отдельно от меня, я – отдельно от него, а вместе ничего не получается. Однако поначалу я этого еще не знал.

Мы продолжаем репетировать. Шьем костюмы, делаем парики и уезжаем в Пущино снимать. Но что-то происходит с группой невероятное. И самое страшное, что все время остается какая-то двойственность: издалека Наталья Лебле ну просто Лена Соловей, а так как мы только что снимали «Рабу любви», то Паша Лебешев то и дело оговаривается: «Лена, станьте левее, сделайте два шага вперед…» В общем, мы снимаем, снимаем, но что-то все время не совпадает. Похожее ощущение испытываешь, когда в машине что-то ломается, ты еще не понимаешь что, она вроде бы и заводится, и едет, но ты по всему чувствуешь, что с ней что-то не так…

Наконец отправляем отснятый материал (около восьмисот метров) в лабораторию. Когда он приходит, проявленный, обратно и мы идем в кинотеатр его смотреть, я вижу, в сопроводиловке написано: «пленочный брак». А мы снимали на «кодаке» – все в один дубль, ведь на картину давали три тысячи метров «кодака». Мы хлопушку снимали на прокрутке, не включая мотор, чтобы экономить. А тут столько брака в картине.

Короче говоря, сидим в кинотеатре и смотрим материал – что-то лучше, что-то хуже. И вдруг на общем плане начинается какое-то мерцание подпленочное. Следующий кадр – на среднем плане в комнату входит Наталья Лебле, и по всему контуру актрисы идет разложение эмульсии на негативе.

Бред! Как это может быть?

Смотрим дальше. Новый эпизод, где задействованы многие персонажи. Мы знаем, когда и откуда актриса должна войти в кадр, и по мере ее приближения с этого края начинается сначала как бы дыхание, потом мерцание и наконец с появлением актрисы – разложение эмульсии.

Ну пленочный брак, ну бред какой-то собачий, ничего другого в голову не приходит…

Но съемки идут ужасно. И когда мы сняли больше тысячи метров, я понимаю, что больше это продолжаться не может. Повода распрощаться с актрисой вроде бы нет: на съемки приходит вовремя, текст знает. И тут Господь посылает мне совершенно неожиданную зацепку. Я говорю актрисе: «Мы будем репетировать в выходные дни». Она отвечает: «Хорошо». А сама уезжает в Ярославль. У меня появляется формальный предлог с ней наконец расстаться. Я пишу вежливое письмо, что мы, к сожалению, наверное, не поняли друг друга и так далее, и тому подобное – и отрезаю себе все пути отступления. Одновременно с этим отправляю мою ассистентку Свету Кунгель в Петербург и говорю ей: хочешь не хочешь, а Лена Соловей должна быть здесь. Живая или мертвая. Если ее ребенку нужна нянька – пожалуйста, мы сделаем все.

Но нет никаких оснований предполагать, что все это увенчается успехом. Просто стоим на краю пропасти – актрисы нет, как снимать дальше, неясно. Но что будет, то будет. Мы репетируем. Николай Пастухов, Саша Калягин, Юрочка Богатырев покойный (Царство ему Небесное) и я. Выходной день. Пущино. А на стене у меня в номере висят фотографии проб актеров. Все подряд. Раздается телефонный звонок. Звонит Света и кричит в трубку: «Мы едем! Договорились! С детьми едем! Послезавтра будем».

Я разговариваю с ней и замечаю, что мои ребята с ужасом смотрят мимо меня на стену с фотопробами. Я поворачиваюсь и вижу, что фотография Натальи Лебле, оторвавшись своим нижним концом от стенки, зависла в воздухе горизонтально полу.

И так какое-то время держалась…

А когда приехала Лена Соловей, выяснилось, что костюмы, которые были изначально сшиты по ее меркам, были только ушиты под Наталью Лебле, и ничего не было отрезано: теперь их распустили, и все готово. Через три дня после приезда Лены мы начали снимать.

Я рассказал эту историю не для того, чтобы кого-то развлечь, а для того, чтобы наглядно показать, насколько это мощная сила – энергия в кадре, которая проявляется даже опосредованно, через пленку, через негатив. (XIII, 1)

ЭНТУЗИАЗМ

(1999)

Энтузиазм – продукт скоропортящийся.

Важно другое: что остается в сухом остатке. (VI, 3)

ЭПИГРАММЫ

(2009)

Интервьюер: В 1970-е годы прекрасный актер, автор ряда хлестких эпиграмм Валентин Гафт между прочим написал две строчки, которые стали широко известны: «Россия, слышишь этот зуд?/ Три Михалкова по тебе ползут…»

Ну-ну.

Обидно Вам было это услышать?

Нет, потому что к тому времени я уже был достаточно в таких вещах искушен. Гафт, между прочим, клянется, что это не он сочинил, но, как бы там ни было, могу с удовлетворением отметить, что сейчас нас уже больше чем три…

Можно вообще сбиться со счета…

Поэтому Михалковы уже даже не ползут, а покрывают культурным слоем страну… Так что, кто бы это ни написал, даже если и Гафт, автор ошибся. Надо бы эпиграмму перерифмовать…

Тем не менее доля правды была в ней?

В чем?

Если в количестве – может быть, а если в системе передвижения – так мы пока ходим…(I, 137)

ЭРНСТ КОНСТАНТИН

(2001)

Дружу с Костей Эрнстом.

Он человек талантливый и умный, но ему, будучи на вершине ОРТ, очень трудно всегда быть тем, кем я его знаю и каким его люблю. (I, 83)

ЭРОТИКА (1999)

Интервьюер: Интересно ли Вам было бы снять эротический фильм? Нет. Я предпочитаю этим заниматься, нежели об этом рассказывать. Значит, творчество Бертолуччи или Тинто Брасса Вам не близко? Нет. Не близко.

Я считаю, что и у того, и у другого – это восполнение комплексов. (II, 31)

(2012)

Вопрос: Дайте совет, как снимать эротические сцены?

Для порно не нужно ничего – актерская пара без комплексов и пожилые оператор с режиссером, чтобы обошлось без инфарктов.

Снимать эротику очень сложно. Эротическая энергия – это не раздувание ноздрей и не смакование, это когда вы домысливаете больше, чем видите. Это влияние через пространство – чем больше скрыто, тем мощнее влияние.

Отражение сильнее луча. (I, 160)

«ПРО ЭТО»

(2000)

Интервьюер: Вы производите впечатление идеального семьянина, хотя в кино играете прожженных донжуанов, коварных соблазнителей из «Жестокого романса». В вашей жизни подобного не случалось? Или это…

Или это что?

Или, может быть, я не права?

По поводу Ларисы абсолютно правы.

Нет, но все-таки Вы действительно в жизни примерный семьянин?

Во всех вопросах такого характера я откровенен только с моим священником, отцом Алексеем, которому я исповедуюсь.

Вообще же я считаю, что все должно быть уравновешено: плюс – минус, право – лево, вверх – вниз, север – юг, восток – запад.

Мой брат пишет об этом книги, а я об этом книг не пишу… (II, 33)

«ЭХО МОСКВЫ»

(2009)

Вопрос: За что Вас так не любит «Эхо Москвы»?

Что касается «Эха Москвы» – отвечу поговоркой: «Скажи, кто тебя не любит, и я тебе скажу, кто ты».

А если посмотрите, кого любит эта радиостанция, Вам все, надеюсь, станет понятно. (XV, 41)

Ю

ЮБИЛЕЙ

(2005)

Интервьюер: Завтра Вам исполняется шестьдесят лет… Я не ощущаю тяжести возраста и счастлив оттого, что очень многое из того, что делал раньше, я могу делать и сейчас! (I, 119)

(2005)

Я не чувствую себя шестидесятилетним.

В теннис играю так, что смещаются позвонки. Я стараюсь добежать до любого мяча. До любого, даже если он абсолютно безнадежен. Но ты бежишь… (XV, 23)

(2005)

На самом деле я ничего не ощущаю, абсолютно абстрактная цифра «шестьдесят», я как бы ни то что хорохорюсь, я просто не чувствую, я этого не понимаю.

И как это ни парадоксально, несколько людей, моих близких друзей, тоже в принципе в достаточном изумлении. Погоди, стой, как?

Для меня такая внутренняя радость, такая глубинная радость, что для меня более важным сейчас, чем юбилей, является то, что я работаю, что я в деле, что меня ждет, Бог даст, три очень больших работы.

Это в общем-то самое главное. (V, 21)

ЮМОР

(1999)

Интервьюер: Есть ли, по-вашему, в жизни то, к чему нельзя относиться с юмором?

Да. К вере, например.

Впрочем, не так. Шутить можно по любому поводу. Нет вещей, к которым нельзя относиться с юмором, но есть вещи, где недопустима ирония. (II, 31)

(2010)

Если спасало Россию и русский народ что-нибудь, кроме Бога, так это юмор. Живительная и счастливая способность посмеяться над собой. Над соседями смеются все жители планеты. А над собой почти никто.

Анекдот рассказать?.. Такой, чтобы можно было напечатать? Таких мало…

Двое работяг спорят под портретами членов Политбюро. Мимо идет прохожий. Один бросается к нему: «Слышь, друг, скажи: это чего за мужик?» – «Брежнев». – «Ну вот! А ты заладил: Банионис, Банионис…»

Из более легкомысленного.

Парень купил на рынке часы. Удивительные часы – с барометром, термометром, gps-навигатором, в общем, навороченные безмерно. Подходит к нему девушка, кокетливо спрашивает: «Мужчина, а что это у Вас на руке?» – «Часы». – «А что они показывают, кроме времени?» – «Да все показывают: направление ветра, курсы валют, прогноз погоды. Показывают, например, что рядом со мной стоит очень красивая девушка». – «Хи-хи-хи…» – «И что она без трусиков…» – «А вот и неправда, я в трусиках». – «Эх, надо же, спешат…» (XV, 46a)

Я

ЯЗЫК

Русский язык

(2003)

Ведущий: Третье чтение Федерального закона «О русском языке как государственном языке Российской Федерации» сегодня было перенесено по просьбе депутатов, они опять хотят внести какие-то поправки. Докажите мне, простому обывателю, зачем нужен этот закон вообще?

Вы понимаете, все можно довести до идиотизма…

По сути своей мы сами очень часто доводим все с «тяжким звероподобным рвением» до полного идиотизма. Конечно, можно довести этот закон до того, что будут проверять рукописи писателей, и кто-то в Думе будет решать: а можно ли употребить это слово, закономерно ли оно для этого характера и так далее…

Но разговор-то не об этом в законе идет!

Когда я говорю о законе и о том, что его необходимо принять, я имею в виду, что государственный язык в России, в Российской Федерации, должен быть русским. Что язык – это Богом данная вещь. По словам Льва Николаевича Гумилева (вы помните этого гениального историка), 8 сентября 1380 года на Куликовом поле победило не только и не столько русское оружие, а победил русский язык. Причем не в битве против татар и монголов, нет, а в битве против военной химеры, в первых рядах которой шли генуэзцы. И тогда вместе с русским языком родилась нация…

Это очень все связано одно с другим…

Но это не мешает, скажем, в Татарстане, на своей территории, считать своим государственным языком татарский язык или в любой другой республике, где существует национальная культура и национальные языки.

Герои ваших фильмов, юнкера, комдивы, люди с богатой сочной русской лексикой, наверное, они в нормальной своей жизни, да и в художественном ее воплощении, не могут обходиться без острого, резкого, яркого, смачного русского слова?

Конечно.

Видите какая штука. По-моему, мы путаем острое с белым. Когда мы говорим о защите языка, я имею в виду одно, а Вы имеете в виду другое. Конечно, я против того, чтобы мне запрещали в моей лексике использовать иностранные слова, которые не имеют аналога в русском языке, или перлюстрировать переписку и требовать выбросить из того, что там написано, смачное слово, которое тебе важно для того, чтобы был показан точный характер. Но я просто думаю, что в данном случае мы немножко сдвигаем проблему.

Вот смотрите, Вам не кажется странным (хотя, может быть, я ошибаюсь), что, как только возникает какая-то попытка консолидации общества вокруг таких вещей, как национальный язык или факультативное изучение православной культуры в школе, изучение по желанию, дающее возможность, в том числе мусульманским детям, изучать свою духовную культуру, то мгновенно возникает ощущение опасности, доведенной почти до истерики.

А что такого страшного?!

Мы сегодня все время сталкиваемся с проблемами, которые, на мой взгляд, внутренне разрушают человека, тем более человека молодого. Конечно же, проще всего запретить и дальше довести это все до совершеннейшего идиотизма. Но, видимо, в обществе возникла потребность говорить о защите языка, ведь невозможно, чтобы это было просто так?..

Я с Вами согласен. Вот в Якутии, например, дети в школе английский язык изучают по времени больше, чем русский.

Вы видите в этом определенную опасность?

Конечно.

Следовательно, для того, чтобы регулировать это, и возникла необходимость думать о законе «О русском языке»… Другой разговор, что в результате это может превратиться в совершенную свою противоположность и мы проклянем и этот закон, и эту Думу, потому что в итоге мы получим нечто такое уродливое, чего не будем выполнять, боясь того, что нас за это накажут.

Все можно довести до идиотизма…

Как Вы относитесь к попыткам некоторых республик отказаться от использования кириллицы и перехода на латинский шрифт? Оправдано сокращение часов на изучение русского языка в школах других республик, прежде всего, для выпускников национальных школ?

Моя точка зрения в этом отношении абсолютно ясна. Бояться русификации – глубокое заблуждение. Если вы помните, когда немецкие колонисты, в восемнадцатом веке поселившиеся на Волге, после октябрьской революции 1917 года были вынуждены вернуться назад в Германию, то в результате сами немцы изумились их диалекту чистейшему, на котором они говорили, потому что поволжские немцы имели возможность, живя в России, блюсти свою культуру, свой язык, свои традиции и свои устои.

Так что бояться тут нечего и незачем.

А вот введение латиницы вместо кириллицы – это очень серьезная, хотя как будто невинная акция, но в результате ведущая к подрыву, если хотите, национальной безопасности страны. Потому что это то расчленение, о котором писал Иван Ильин, когда возникает двадцать одна страна, двадцать одно министерство обороны, двадцать одна разведка, двадцать одна валюта, двадцать один язык и так далее, и так далее…

В результате мы можем получить то самое, чего кое-кто очень хотел, чтобы мы получили в свое время, а может быть, кто-то и сейчас этого хочет.

А молодежный сленг, как с ним быть?

Одно другому не мешает. Существует молодежный сленг, и я помню наш язык, когда мы учились в институте и в школе, и он был совершенно не приемлем для людей более старшего возраста. И сегодняшний сленг, который есть и который, кстати сказать, прививается и взрослым, потому что «блин» практически говорят девяносто процентов в стране и так далее…

Но не нужно из этого делать проблему, потому что если существует защищенный язык, если существует защищенная литература, если в учебниках по истории страны не пять строк о Сталинградской битве и о Куликовом поле, а все остальное посвящено союзникам, если люди имеют возможность питаться из того источника, который являет собой национальная культура и литература, то ничего страшного не будет. Нужен иммунитет. Если иммунитет этот есть, он может на любом языке говорить, все равно рано и поздно он своему ребеночку будет читать сказки Пушкина, и в этом и заключается защита национальной безопасности.

Исходя из того, что Вы закон поддерживаете, переименуете ли вы теперь своего «Сибирского цирюльника» в «Сибирского брадобрея»?

Какой вопрос, такой и ответ: нет.

Почему?

Разве я хотя бы словом обмолвился, что нужно исключить любые слова, которые не имеют аналогов в русском языке, или иностранные слова обязательно менять на русские?

Нет, Вы знаете, я только с виду идиот, а так нормальный… (V, 13)

ЯЗЫЧЕСТВО

Новое язычество

(1991)

После христианства мы снова стали язычниками.

Церкви поразрушили, царскую фамилию с наследником незаконнейшим образом расстреляли, за хорошую работу стали давать треугольники с профилями…

А наша добрая языческая традиция ходить по несколько раз в году с портретами незнакомых людей на палке, демонстрируя свое единство? (I, 36)

(1994)

Язычество?..

Язычество, увы, окружает нас со всех сторон. Семьдесят лет люди ездили со всех сторон – с Дальнего Востока, Сибири, Урала, чтобы вместе со своими детьми, простояв много часов в очереди на лютом морозе, или в жару, или под дождем, посмотреть на труп.

Вот это – язычество.

И когда за ваш труд вам дают бумажку, в которой написано, что вы хорошо работали, и подписал ее тот, кого спустя время расстреляли, а потом и за эту бумажку, если вы ее сохранили с подписью расстрелянного, уже вас могут расстрелять – вот это язычество. Это было великое завоевание тех страшных сил, вынувших стержень православия из народа и заполнивших этот религиозный менталитет социальным язычеством, социальной системой.

Социализм в России строили как религию, как языческую религию.

Это великое умение.

Люди, которые это делали, знали законы истории… Как умело использовали народный монархизм, расстреляв царя и всех его детей и внедрив в сознание народное на это место товарища Сталина!

Но невозможно столь долгое существование живого фетиша, не освященного религией…(I, 64)

ЯНКОВСКИЙ ОЛЕГ

(2009)

Какими методами, какими внутренними силами и посылами творил Олег Янковский на сцене чудо-характеры?

Эту тайну он унес с собой.

У нас очень много талантливых актеров, но то, что делал Олег, было поистине неповторимо. Было абсолютно непонятно, как он делает это на сцене. (I, 139)

(2009)

Он относился к той категории людей, которых когда ты увидишь идущими вдалеке, у тебя лицо расплывается в улыбке… (XV, 43)

ЯПОНИЯ

(1991)

Меня поражает Япония, я потрясаюсь Японией.

С одной стороны, японская технология, Осака, где стоят сто тысяч игральных автоматов, и день и ночь этот звук «трим-брам, трим-брам»… Автоматы, сидят люди, играют, накурено так, что ничего не видно. И это похоже на наркотик.

И с другой стороны – Киото, где стоит храм, дворец. Когда его строили тысячу лет назад, рядом сажали лес, который должен расти и стареть вместе с храмом. И ремонтировать этот храм должны тем лесом, который рожден одновременно с храмом.

Вот это меня и поражает: ощущение единого целого, себя в пространстве… (I, 41)

Я ЖАЛЕЮ…

(2009)

Вопрос: Составьте, пожалуйста, план из трех пунктов, каждый из которых начинается со слов: «Я жалею, что в жизни не…»

Не научился кататься на коньках… не стал великим дирижером… не стал первой ракеткой мира. (XV, 41)

Я ХОТЕЛ БЫ…

(1988)

Я хотел бы быть автором «Полетов во сне и наяву» Романа Балаяна. Но сразу оговорюсь, при другом финале… Вернее, я все сделал бы то же самое, но пластически по-другому снял. При том же финале, с тем, что герой прыгает с обрыва. В общем, все оставил бы точно так же, но изменил бы структуру пикника. Мне кажется, что он снят торопливо. Я понимаю почему: уходила натура, снимали в другом месте и так далее. Досказывали сюжет. Я все понимаю… Но такого рода финал картины – чрезвычайно важный момент. Тут никакая торопливость из-за отсутствия погоды не должна сказываться на его качестве – это принципиально

Я хотел бы быть автором картины «Пролетая над гнездом кукушки» Милоша Формана…

Я бы хотел быть автором картины «Бумажная луна» американца Богдановича, картины «Девушка с коробкой», снятой Борисом Барнетом в 1927 году.

Я хотел бы быть автором «8 ½» Феллини и мечтал бы быть автором любой ленты Бергмана. (II, 16)

Я НЕ ХОТЕЛ БЫ…

(1988)

Есть хорошие режиссеры, которые снимают прекрасные картины, автором которых я не хотел бы быть…

Ну вот хотя бы прекрасные картины Элема Климова «Иди и смотри» и «Прощание». Отличные работы, я их понимаю. Но автором бы не хотел быть.

Я не хотел бы быть автором фильма «Мой друг Иван Лапшин»… Это хорошая картина, прекрасная. Но это – не мое. (II, 16)

Я ХОЧУ

(2005)

Я хочу в Москве есть пельмени, а купаты – на Кавказе.

Есть два ошибочных пути в творчестве: делать, как у людей, либо как угодно, но не как у людей.

Меня интересует, как ты конкретно думаешь. А все остальное, среднеарифметическое, могу получить в Интернете. (I, 118)

«Я ШАГАЮ ПО МОСКВЕ»

(1964)

В фильме «Я шагаю по Москве» мне поручили одну из центральных ролей.

С Георгием Данелия у актеров сразу установился творческий контакт, мы понимали его с полуслова. Он требовал от нас предельной искренности и добивался этого порой самым неожиданным образом. Снималась комедийная сцена в парке. По сюжету мы должны были смеяться весело, отчаянно, до слез. Испробовали все – ничего не получалось. И тогда наш режиссер, опустившись на четвереньки, как-то боком, чрезвычайно быстро пополз к кустам. Мгновение стояла мертвая тишина, а потом грянул оглушительный смех. Оператор Вадим Юсов спешил заснять нужные кадры. Эта сцена получилась очень живой в фильме.

Интересно снимал Данелия сцены в ГУМе. Толпы любопытных собирались вокруг нас, как только начинали устанавливать свет. Тогда принесли запасную камеру и в дальнем углу магазина инсценировали съемку. Этот «обманный маневр» сделал свое дело: нужная нам площадка мгновенно опустела, и мы могли спокойно работать перед камерой, скрытой от посторонних глаз на втором этаже. Люди не замечали, что идет съемка, они не замечали, что были ее участниками, и вели себя как обычно: подходили к прилавкам, разговаривали, рассматривали товары и так далее. Это позволило и нам чувствовать себя перед камерой легко и свободно. (II, 1)

(1968)

Пожалуй, чаще всего вспоминается мне время, когда я ходил, «шагал по Москве»…

Этот фильм как-то сразу завоевал успех, и не последнюю роль здесь сыграла прекрасная песня, заслуженно ставшая популярной. Мне кажется, вся картина была под стать этой песне: изящная, легкая, вальсообразная… (I, 1)

(2010)

Интервьюер: Замечательный режиссер Георгий Данелия в своих мемуарах рассказал о том, что во время съемок «Я шагаю по Москве» старший брат, считавший себя уже опытным кинодеятелем, подговорил Вас попросить повышения гонорара. Можете рассказать со своей стороны, как это было?

Я очень люблю и Гию Данелия, и его фильмы, и его мемуары. Но вот этой истории – честно! – не помню.

Данелия как замечательный рассказчик мог слегка и приукрасить…

Нет-нет, я не говорю, что он привирает. Это вполне могло быть, но было ли на самом деле, просто не помню. Я был так молод, и эти съемки стали для меня такой радостью!..

Мне много чего другого врезалось в память. Как ночью я с сердцем, замирающим от ужаса, таскал из маминой тумбочки «кончаловку». И тут же ночью за углом нашего дома меня уже ждали Данелия, Гена Шпаликов и Вадим Юсов. Оценив мой героизм, все вместе шваркнули по хорошему стаканчику «кончаловки»!.. А Вадима Ивановича Юсова я натурально спас. Он сидел на двухметровом практикабле – операторской вышке. Снимет эпизод, прильнет к камере, посмотрит и отодвинется назад, потом опять посмотрит и опять отодвинется. Я вижу: еще чуть-чуть, и он грохнется с этой высоты на спину! Крикнул, предупредил его. Он был так впечатлен моим поступком, что мы и по этому поводу выпивали.

Съемки «Я шагаю по Москве» – это была песня.

Данелия – молодой, веселый, легкий. Мне очень повезло, что первая большая актерская роль, первая главная роль была в фильме, который снимал именно он. Данелия работал шутя, играя, не надувая щек. Я был совсем молодой и так ощутил атмосферу тех съемок… Тогда впервые понял, что хочу этим заниматься. И тогда уже начинал что-то предлагать для своей роли. Я сам придумал, что мой герой к герою Стеблова выйдет с лисьей маской на лице. Чтобы это было неожиданно. Данелия сразу сказал: «Можешь попробовать», а потом, через паузу: «Э-э, брат, да я дам тебе рекомендацию во ВГИК на режиссерский». И дал, но не сразу. Я тогда учился в «Щуке», во ВГИК пошел позже. (II, 67)

Я – НИКИТА МИХАЛКОВ

(1989)

Интервьюер: Что думаете, глядя на эту фотографию (на фотографии Никита Михалков времен «Я шагаю по Москве»)?

Я думаю, что мечты этого человека в общем-то сбылись. Они, вероятно, не были никак оформлены…

Но я не изменился по ощущению жизни, по ощущению мира. Я этого не осознавал, наверное, так, как могу осознать сейчас, с высоты возраста, но у меня не было жгучих разочарований, какие бывают в соединении нынешней жизни с воспоминаниями о молодых надеждах и мечтах.

Тогда Вы, наверное, счастливый человек?

Наверное.

Может быть, у меня никогда не было надежд, перешагивающих мои возможности. Ведь самое горькое, страшное и печальное – когда человек себя переоценивает. И время, ставя все на свои места, приводит к реальной самооценке. И тогда можно либо сетовать – ты не так талантлив, не так жил, не так любил… либо можно обвинять других – не дали быть, не дали состояться, не дали развиться и так далее.

И то и другое, по-моему, катастрофа в человеческой жизни.

У меня этого не было. (II, 18)

(1989)

Да я иду своей дорогой, как и раньше шел.

Знаю, сколь велико количество людей, считающих меня снобом. Я не пытаюсь панибратствовать, не хочу подыгрывать: если мне не интересна игра, я просто не стану в ней участвовать.

Меня можно упрекать во многих чертах моего характера (эгоцентризме, например), не принимать смесь расчетливости с безалаберностью; есть и такой грех: подчас трудно сдержать остроту, и она, попадая в цель, иногда ранит больнее, чем хотелось. Словом, проблема укрощения темперамента в разных направлениях, конечно, существует.

Но при всех негативных качествах, которых, повторяю, наверняка очень много, едва ли кто-нибудь может про меня сказать, что я когда-либо ставил в зависимость от сиюсекундной политической ситуации свои творческие помыслы, планы, желания.

Моя профессиональная свобода основана прежде всего на том, что я никогда ничего не делал, чтобы кому-то понравиться или чтобы мне за это что-то дали. (I, 28)

(1991)

А унижение, которое я испытывал, ходя по инстанциям, хихикая и лебезя, бия чечетку в кабинетах, уговаривая, объясняя, пия водку с людьми, с которыми неинтересно это делать.

Это ради чего?

Ради того, чтобы у себя на Родине работать!

Я могу работать где угодно, сейчас – где угодно: во Франции, в Италии, в Америке, в Испании. Зовут, еще как! Я могу получить офис, квартиру, купить квартиру в Риме – пожалуйста! Я могу это сделать. Но я хочу работать дома! И мне приходится тратить силы и унижаться для того, чтобы иметь возможность работать дома.

Чтобы жить и работать здесь, мне приходится ухищряться, давать взятки…(I, 41)

(1991)

Счастье жизни – в самой жизни.

Меня интересует не результат, а делание, процесс. Как замечательно в книге Лощица сказано о Гончарове: «Счастье не тогда, когда получилось, не тогда, когда получится, а когда получается». Когда Гончаров писал «Обломова», он вдруг написал: «По-лу-ча-ется! – в движении!»

В России важен процесс, а не результат… (I, 41)

(1992)

Я никогда ничего не хотел сказать кому-нибудь, я просто говорил.

Я не вопрошал: вы меня слышите? Мне это неинтересно, я не хочу ничего объяснять. Я так живу, и в кино я так живу.

Я никогда не был диссидентом, потому что я вообще не люблю объединений вокруг «нет», это разрушительно. Я люблю объединения вокруг «да». И я не хочу снимать кино о том, чего не люблю.

Я хочу говорить о тех, кого люблю… (II, 23)

(1992)

Я работаю.

Перестройка меня не изменила. Ни на что не изменилась моя точка зрения, ибо я никогда не работал и не снял ни одной картины для кого-то, кроме моего зрителя и себя. Я не снимал кино для того, чтобы получить премию или стать лауреатом. Не стремился понравиться в своей режиссуре начальству. Не обомлел от возможности делать то, что раньше было нельзя. У меня нет необходимости и желания набирать очки за счет того, чтобы как можно скорее сказать о том, о чем не успели сказать другие – ибо сейчас стало можно об этом говорить. У меня было много отказов в том, что я хотел снимать, но у меня всегда было в запасе несколько идей – не противоположных, а не противоречащих внутреннему моему желанию, взгляду, убеждению.

То есть, грубо говоря, если мне не давали снимать Гончарова, это не значило, что я стал бы снимать «Малую землю»…

Мне от них – от кого бы то ни было наверху – ничего не надо. И то, что я говорю, – это точка зрения независимого человека. «Они» не могут на меня влиять, кроме как криминальным образом.

Я не верю советской власти, потому что вся история моих предков и страны говорит, что доверять ей нельзя. И я говорю то, что думаю: устраивает – хорошо, не устраивает – ваше дело… Но всякий раз, когда я высказываю свою точку зрения – это попытка достучаться до тех, кто наверху… (II, 25)

(1993)

Никто не может меня упрекнуть в том, что я когда-либо работал для партии, членом которой, кстати, никогда не состоял.

Власть над людьми мне не нужна, и я не рвусь к ней. Меня вполне устраивает мое место и интересует лишь власть над моими картинами, моими мыслями. Но я родился в этой стране, хочу здесь жить, и мне небезразлично, что происходит на моей Родине, потому я периодически позволяю себе высказывать свою точку зрения по разным вопросам… (I, 52)

(1994)

Я уверен, что из дома можно уезжать, когда все в порядке, а не когда беда… (I, 61)

(1994)

Надо каждый день работать. Это и есть то самое знаменитое русское делание…

Мне надоело с кем-то бороться. Я у себя дома, я на Родине, и мною движет только позитивное, созидательное начало. Я хочу строить это, я люблю это, я делаю это. И я хочу говорить только таким языком.

А быть втянутым на Васильевский спуск и смотреть, кто кого перекричит, или видеть Глеба Якунина, у которого под рясой звенят гранаты, и когда, прости Господи, он встает со стула, мне кажется, что он потянется за своим хвостом, – это… извращение. (I, 64)

(1994)

Я не могу и не хочу существовать в разрушительном режиме.

Мой жизненный принцип – созидание, давление. Вот почему одно из моих нелюбимых слов – «нет», а любимое – «да»…

У меня есть своя дорога, семья, друзья, дом, любимое дело – это и есть мой «позитив»…

Я хочу быть частью здорового, сильного государства, которое имеет свою историю, глубокие корни в прошлом. Нашу страну тысячу лет скреплял определенный нравственный, религиозный ствол. Я не верю, что события семнадцатого года, да и всех последующих лет, включая нынешние, должны заставить нас забыть то, что любили и берегли наши предки.

Я надеюсь, что сам являюсь частью большого целого, именуемого тысячелетней Русью.

И мне, например, гораздо интереснее и счастливее живется в нынешнем российском бардаке и раздоре, чем в любой другой, даже самой благополучной стране. (I, 60)

(1998)

Если меня не любят, то на уровне каком-то генетическом. Это люди, с которыми я никогда не общался близко…

Но поговорите с теми, с кем я работаю. Любовь объяснять не нужно: просто люблю со всеми потрохами, мне приятно с тобой быть.

Нужно объяснять нелюбовь.

Я могу допустить, что не устраивает мое существование. Независимое, активное, иногда агрессивное.

Но я и не прошу никого меня любить.

Это моя жизнь, и никто не заставит меня жить по иным законам. (I, 70)

(1998)

Я никогда не претендовал на власть политическую. Она меня мало интересовала.

Вопрос в том, что дорога, по которой шел я с товарищами, дорога, которая, как мне кажется, естественная для России, постепенно становится единственно верной и для тех, кто раньше так не думал.

Не менял я маршрут и направление движения. Просто на нашу колею становятся люди, которые, поискав в других сторонах, пришли к выводу, что именно наши мысли, слова, поступки способны сегодня вывести страну из тупика.

Вот и все. (I, 71)

(1998)

В любой ситуации нельзя опускать руки.

К примеру, я люблю комфорт. Но, отслужив свое на Тихоокеанском флоте, точно знаю, если прижмет – могу спать сидя, стоя, могу есть любую гадость, могу вообще не есть. Главное – понять, что другого выхода нет, и необходимо что-то делать. Иногда жизнь надо принимать как данность, тогда будет легче…

Стоит мне подумать: может, надо бежать помедленней, как тут же мчусь еще быстрее.

Можно ли это назвать поиском трудностей?

Да, наверное, кто-то посчитает, что Михалкову не хватает в жизни приключений. Но, поверьте, с этим у меня все в порядке.

Вопрос в другом.

В известном смысле я перфекционист. Можно было в «Утомленных солнцем» обойтись без листьев? В принципе, да. Но я точно знаю: стоит не довести дело до конца – все. Потом всю жизнь буду на этом месте спотыкаться… (II, 30)

(1998)

Я Весы на границе со Скорпионом.

Не люблю конфликтов, но и мягким себя считать не могу.

Иногда меня даже называют принципиальным тираном. Не понимаю, что это такое. Да, бываю жестким, но я никогда ничего не добился бы, если бы жесткость переходила в неоправданную жестокость.

У нас огромное количество людей привыкло жить по принципу коллективной безответственности. Не каждый осмелится отвечать за свои слова и дела.

Я это делаю.

Оглянитесь, посмотрите, чего мне удалось добиться за последние восемь лет, когда все рушится, валится, выходит из строя… (I, 75)

(2000)

Вообще имя мое Никита – «победитель».

Но даром мне никогда ничего не давалось. Знаете, есть такие «о, счастливчики!» – тут ему повезло, там ему папа помог, депутат…

Да, на виду с этой фамилией мне быть приходилось, но мало кто знает, как много было людей, которые не могли свести счеты с отцом и с удовольствием «отыгрывались» на нас с братом. (II, 33)

(2001)

Да, я человек азартный, да, я перфекционист, но не идеалист.

Задачи перед собой ставлю ясные и конкретные, рая земного дожидаться не стану. Хочу продать Дом творчества в Красной Пахре, чтобы отремонтировать «Болшево», хочу запустить проект реконструкции Дома кино и возведения современного Дворца фестивалей, хочу Московский международный кинофестиваль поднять на должный уровень…

Да, я испытываю кайф, когда руковожу съемочным процессом и могу по секундам рассчитать сложнейший кадр. Это класс! А упиваться своей значимостью из-за чаепития с президентом?.. Это не мой стиль…

Не убедил?!

Мы все так привыкли, что люди говорят одно, думают другое, а делают третье, что готовы подозревать в подобных грехах любого.

Но мне проще жить. Я не испытываю внутреннего дискомфорта, поскольку мои слова и мысли никогда не расходятся с делом. Я могу ошибаться, вызывать раздражение и злобу, но никто, даже самые ярые «друзья», никогда не обвинят меня в двурушничестве.

Меня можно не воспринимать, но всем придется считаться с тем, что я таков, какой я есть. И другим не стану, даже в угоду власти или кому бы то ни было еще. (II, 37)

(2001)

Интервьюер: Допустим, Вам предстоит попасть в совершенно иную цивилизационную среду. И для того, чтобы сохранить способность к самоидентификации, разрешено взять с собой пять предметов. Что бы Вы взяли?

Евангелие.

Высушенный на Троицу березовый веничек.

Иконку, мамой подаренную, освященную на мощах Серафима Саровского.

Наверное, фильм Барнета «Окраина», «Андрея Рублева» Тарковского.

Семейные фотографии.

Да. Это все. (I, 84)

(2007)

И еще одна вещь:

Я не хочу быть понятным, я хочу быть понятым. (XI, 3)

Список источников

Ниже приводится список источников, которые были использованы при составлении книги. Римскими цифрами обозначены виды источников, арабскими – их названия в хронологическом порядке.

I. Газеты

1. «Советское кино». 3 августа 1968 года. – Беседа Н. Михалкова с Е. Семеновым: «О роли, еще не сыгранной».

2. «Комсомолец Киргизии». 12 августа 1969 года. – Интервью Н. Михалкова О. Артюхову: «Интервью дает… Петя Ростов».

3. «Вечерний Свердловск». 29 декабря 1976 года. – Интервью Н. Михалкова

A. Викторову: «Режиссура – для меня жизнь».

4. «Московский комсомолец». 3 марта 1977 года. – Беседа Н. Михалкова с Н. Быковым и А. Виноградовым: «Режиссура – это профессия».

5. «Волжский комсомолец». 6 июля 1977 года. – Интервью Н. Михалкова B. Володину: «Я не червонец, чтобы всем нравиться».

6. «Молодежь Эстонии». 27 мая 1978 года. – Беседа Н. Михалкова и Э. Аграновской: «Неожиданность – это когда не ждут».

7. «Марийская правда». 3 сентября 1978 года. – Беседа Н. Михалкова и Е. Рыка: «Прежде чем сказать: «мотор!».

8. «Смена». 17 марта 1979 года. – Беседа Н. Михалкова и Л. Сидоровского: «Верю в свое дело…»

9. «Вечерний Минск». 1 декабря 1979 года. – Интервью Н. Михалкова А. Стуловой: «Достать из-под снега фиалку».

10. «Советская Эстония». Таллин. 8 апреля 1980 года. – Беседа Н. Михалкова и

C. Ивановой: «Часть моей жизни».

10. «Молодежь Эстонии». 12 апреля 1980 года. – Беседа Н. Михалкова и Э. Аграновской: «Нельзя отделять актера от его личности».

11. «Вечерний Таллин». 23 апреля 1980 года. – Интервью Н. Михалкова Б. Туху: «Мне кажется, мы движемся синхронно».

12. «Днепропетровская правда». 25 сентября 1980 года. – Беседа Н. Михалкова и С. Радченко: «Узнавать себя на экране».

13. «Красное знамя». Сыктывкар. 3 июня 1982 года. – Беседа Н. Михалкова и И. Думкина: «Кино – это жизнь».

14. «Советская культура». 6 января 1983 года. – Статья Н. Михалкова: «Уважать – значит верить».

15. «Известия». 16 октября 1983 года. – Беседа Н. Михалкова и А. Васинского: «Кино для меня не профессия, а жизнь».

16. «Ленинская смена». 20 ноября 1983 года. – «Никита Михалков: монологи».

17. «Вечерний Кишинев». 30 декабря 1983 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Евдокимовой: «Правда, которую я ищу…»

18. «Советская Россия». 4 июля 1984 года. – Беседа Никиты Михалкова и Станислава Любшина: «Все основано на добре».

19. «Горьковская правда». 21 июля 1984 года. – Беседа Н. Михалкова и Е. Яворовской: «Пытаюсь найти гармонию».

20. «Советская культура». 20 октября 1984 года. – Интервью Н. Михалкова А. Буденному: «Музыка эпизода».

21. «Собеседник». № 11. Март 1986 года. – Беседа Н. Михалкова и М. Казакова: «Без скольжения по поверхности».

22. «Знамя юности». 11 августа 1987 года. – Текст пресс-конференции Н. Михалкова. Публикация Л. Павлючика: «Идти своей дорогой».

23. «Советская Россия». 17 сентября 1987 года. – Интервью Н. Михалкова Э. Забавских: «Творить благо».

24. «Московский комсомолец». 19 сентября 1987 года. – Интервью Н. Михалкова О. Семеновой: «Я в даль смотрю с надеждой».

25. «Неделя». № 41. 12–18 октября 1987 года. – Интервью Н. Михалкова М. Ильинскому: «Когда увидим «Очи черные»?»

26. «Комсомольская правда». 3 января 1988 года. – Интервью Н. Михалкова Г. Швецу: «Прочь из жизни, сигарета».

27. «Советская Россия». 1 января 1989 года. – Предновогоднее объяснение О. Свистуновой с Н. Михалковым: «Шифрование пустоты».

28. «Советская культура». 23 мая 1989 года. – «Мнение» Никиты Михалкова.

30. «Литературная газета». 7 июня 1989 года. – Ответы Н. Михалкова на анкету: «Пушкин и мы».

29. «Советский фильм». 9-15 апреля 1990 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Караколевой: «И все-таки я верю».

30. «Труд». 14 апреля 1990 года. – Интервью Н. Михалкова П. Негоице: «Дать согражданам надежду».

31. «Известия». 7 июня 1990 года. – Монолог Н. Михалкова: «Я хочу жить в своей стране и не чувствовать себя ни героем, ни заложником».

32. «Московская правда». 2 декабря 1990 года. – Интервью Н. Михалкова О. Свистуновой: «Новое кресло для Никиты Михалкова».

33. «Комсомольская правда». 4 января 1991 года. – Интервью Н. Михалкова Г. Швецу: «Лучше быть здоровым и богатым…»

34. «Российская газета». 16 января 1991 года. – Интервью Н. Михалкова Н. Бобровой: «Дело надо делать, господа!»

37. «Семья». 2 августа 1991 года. – Беседа Н. Михалкова и И. Логвинова: «Мне трудно жить с самим собой».

35. «Аргументы и факты». Сентябрь 1991 года. – Беседа Н. Михалкова с Р. Рыковым: «Свободы в окопах не бывает».

36. «Труд». 31 октября 1991 года. – Беседа Н. Михалкова и П. Негоицы: «Наш дом – Евразия».

37. «Гласность». 21–27 ноября 1991 года. – Беседа Н. Михалкова и О. Шабалиной: «России нужна объединяющая идея».

38. «Российская газета». 14 декабря 1991 года. – Беседа Н. Михалкова и Э. Иодковского: «Мы не задворки Европы. Мы – ворота в Азию».

39. «Комсомольская правда». 16 января 1992 года. – Статья Н. Михалкова: «Земля и культура (о пользе просвещенного консерватизма)».

40. «Вечерний Петербург». № 108. 1992 год. – Беседа Н. Михалкова и И. Степановой: «Может, и я – агент КГБ».

44. «Гудок». 17 июня 1992 года. – Беседа Н. Михалкова и В. Карпова: «Хочу, чтоб услы шали правду».

41. «Литературная газета». 16 сентября 1992 года. – Беседа Н. Михалкова и Татьяны Рыбакиной: «Мы должны быть уважаемы».

42. «Инженерная газета». № 5. Январь, 1993 год. – Беседа Н. Михалкова и С. Васильевой: «Трудно быть вне России».

47. «Деловой мир». 16 марта 1993 года. – Интервью Н. Михалкова И. Медведевой: «Я ощу тил себя частью этой страны, побывав в российской провинции».

43. «Московская правда». 18 марта 1993 года. – Интервью Н. Михалкова Л. Фоминой: «История вершится не в Москве».

44. «Российские вести». 29 мая 1993 года. – Беседа Н. Михалкова и Н. Волковой: «Россия сегодня поднимается с провинции».

45. «Россия». 29 мая 1993 года. – Беседа Н. Михалкова и А. Миткова: «Россия – это шестой континент».

46. «Труд». 1 октября 1993 года. – Открытое письмо Н. Михалкова Пересу де Куэльяру: «Демократия без оппозиции не бывает».

47. «Москва» – еженедельное приложение к газете «Аргументы и факты». № 11. 1993 год. – Беседа Н. Михалкова и О. Свистуновой: «России нужен мужик».

48. «Независимая газета». 10 ноября 1993 года. – Беседа Н. Михалкова и Л. Павлючика: «Не надо изобретать новое. Надо отмыть старое (Страну продолжает пучить…)».

49. «Аргументы и факты». № 47. Ноябрь 1993 года. – Статья А.Н. Князева: «Н. Михалков – за Горбачева».

50. «Вечерний клуб». 18 ноября 1993 года. – Письмо Н. Михалкова в редакцию: «Переговоры о депутатстве со мной не велись».

51. «Культура». 26 февраля 1994 года. – Статья Н. Михалкова: «Основы духовности – в глубинке».

52. «Комсомольская правда». 4 марта 1994 года. – Беседа Н. Михалкова и Н. Барабаш: «Я не люблю, когда по людям стреляют из пушек».

53. «Голос». 21–27 марта 1994 года. – Беседа Н. Михалкова и И. Малова: «Стране следует вставить стержень».

54. «Московские новости». 29 мая – 5 июня 1994 года. – Реплика Н. Михалкова: «Было не обидно, а горько…»

55. «Россия». № 42. 2–8 ноября 1994 года. – Статья Н. Михалкова: «У меня своя дорога…»

56. «Российские вести». 3 июня 1994 года. – Беседа Н. Михалкова и И. Горюновой: «Для меня Каннский фестиваль умер».

57. «Русское Слово. XXI век». № 0. Июнь 1994 года. – Статья Н. Михалкова: «Почему я не оптимист?»

58. «Молодая Сибирь». 20 октября 1994 года. – Беседа Н. Михалкова и A. Каримова: «Так и надо идти, не страшась пути, хоть на край земли, хоть за край».

59. «Завтра». № 39. Октябрь 1994 года. – Интервью Н. Михалкова В. Бондаренко: «Никто нас не распнет».

60. «Аргументы и факты». № 52. 1994 год. – Интервью Н. Михалкова В. Мартынову: «Неутомленный славой».

65а. «Известия». 26 января 1995 года. – Интервью Н. Михалкова Л. Павлючику: «Никита Михалков, утомленный кинопрокатом, не сдается».

61. «Подмосковные известия». 12 января 1996 года. – Интервью Н. Михалкова В. Раскину: «Какой дом хочет построить Никита Михалков?»

62. «Независимая газета». 9 июня 1996 года. – Статья Н. Михалкова: «Выбор – после выборов. Открытое письмо президенту России».

63. «Независимая газета». 14 февраля 1997 года. – Статья Н. Михалкова: «Культура – не надстройка!»

64. «Аргументы и факты». 10–11 июня 1998 года. – Интервью Н. Михалкова М. Варденги: «Новая роль Никиты Михалкова».

65. «Известия». 1 июля 1998 года. – Интервью Н. Михалкова В. Кичину: «Так кончаются смутные времена».

66. «Комсомольская правда». 24 июля 1998 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Крестоносец Никита Михалков».

67. «Московский комсомолец». 7 августа 1998 года. – Беседа Н. Михалкова и Е. Комарова: «Сам себе режиссер (Легко ли быть Михалковым?)».

68. «Известия». 9 сентября 1998 года. – Интервью Н. Михалкова В. Степанову: «Народ – не для массовки».

69. «Культура». 22 октября 1998 года. – Пресс-конференция Н.С. Михалкова на фестивале «Евразия»: «Никому не будет хорошо, если нам плохо».

70. «Собеседник». № 31. 1998 год. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Формулы Никиты Михалкова»

71. «Общая газета». 31 декабря 1998 – 13 января 1999. – Беседа Н. Михалкова в редакции «Общей газеты»: «Неоконченная пьеса для независимого режиссера».

72. «Российские вести». 13–20 января 1999 года. – Интервью Н. Михалкова B. Кучеру: «Культура самодостаточных людей».

73. «Новые Известия». 13 ноября 1999 года. – Ответы Н. Михалкова на вопросы на встрече в Джорджтаунском университете: «Для русских главное – состояние души».

74. «Московский комсомолец». 18 апреля 2000 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Скворцовой-Ардабацкой: «Михалков назвал Лонского женщиной».

75. «Комсомольская правда». 20 апреля 2001 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Из меня лепят монстра».

76. «Российские Вести». 16 мая 2001 года. – Интервью Н. Михалкова Т. Садковской: «Пальмовые ветви – не для политиков».

77. «Известия». 15 ноября 2001 года. – Интервью Н. Михалкова Ю. Гладильщикову: «Я – лидер. И не люблю проигрывать».

78. «Российская газета». 11 декабря 2001 года. – Деловой завтрак с Никитой Михалковым в редакции «Российской газеты». Текст подготовлен Юлией Малаховой и Ядвигой Юферовой: «Мы узнаем «как жить», когда задумаемся «зачем жить».

79. «Российские вести». 19 декабря 2001 года. – Беседа Н. Михалкова и Татьяны Садковской: «Никита Михалков пригласил Владимира Путина».

80. «Газета». 12 апреля 2002 года. – Интервью Н. Михалкова Т. Невской: «Я смел и прав, поэтому счастлив».

81. «Газета». 16 апреля 2002 года. – Интервью Н. Михалкова Т. Невской: «Надо поставить памятник Столыпину в Москве на месте Дзержинского».

82. «Аргументы и факты». № 22. Май. 2002 год. – Интервью Н. Михалкова Г. Александрову: «Всероссийский дворник Никита Михалков».

83. «Газета». 6 июня 2002 года. – Интервью Н. Михалкова Т. Невской: «Никита Михалков: у нас нет претензий, чтобы быть «Оскаром».

84. «Аргументы и факты». № 25. Июнь. 2002 год. – Мнение Н. Михалкова: «Голливуд в России: любить или ненавидеть? Мы завалены киномакулатурой».

90. «Московский комсомолец». 20 июня 2002 года. – Прямая линия Н. Михалкова с чита телями: «Неутомленный солнцем».

91. «Московский комсомолец». 20 июня 2002 года. – Интервью Н. Михалкова М. Куракину: «ТВ: реклама так и не встала».

85. «Литературная газета». 6—12 ноября 2002 года. – Беседа Н. Михалкова в редакции «Литературной газеты»: «Пришла пора прибрать страну».

86. «Комсомольская правда». 24 января 2003 года. – Прямая линия Н. Михалкова с читателями «Комсомольской правды»: «Мы с дочкой Надей не реагируем на сплетни».

87. «Московский комсомолец». 3 июня 2003 года. – Интервью Н. Михалкова Н. Бобровой: «Отец, мама, брат да я…».

88. «Московский комсомолец». 21 июня 2003 года. – Интервью Н. Михалкова К. Шавловскому и А. Тумаркину: «Я десять лет не шагал по Москве».

89. «Московский комсомолец». 25 июня 2003 года. – Интервью Н. Михалкова К. Шавловскому: «Я помню его волосы около моего лица».

90. «Парламентская газета». 1 июля 2003 года. – Интервью Н. Михалкова Т. Семашко: «Не обязательно заваливать столы икрой».

91. «Эхо». Баку. 7 августа 2003 года. – Н. С. Михалков: «Открытое письмо Р.И. Ибрагимбекову, председательствующему на совете Конфедерации союзов кинематографистов 30 июля 2003 года».

92. «Столица С». Саранск (Мордовия). 18 ноября 2003 года. – Интервью Н. Михалкова С. Никитину: «Не запрещайте «Бригаду».

93. «Российская газета». 11 декабря 2003 года. – Интервью Н. Михалкова Т. Хорошиловой: «Россия снова перед выбором».

94. «Новые Известия». 25 декабря 2003 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Славиной: «Из меня создали монстра – пусть теперь сами его и боятся».

95. «Парламентская газета». 6 февраля 2004 года. – Статья Н. Михалкова: «Сергей Бондарчук – глубоко русский художник».

96. «Известия». 18 февраля 2004 года. – Интервью Н. Михалкова Ю. Гладильщикову: «Хочется преодолеть штампы и советского и западного кино».

97. «Комсомольская правда». 20 февраля 2004 года. – Прямая линия Н. Михалкова с читателями «Комсомольской правды»: «Я сделал сериал из «Сибирского цирюльника».

98. «Московский комсомолец». 7 июня 2004 года. – Прямая линия с читателями «Московского комсомольца»: «Мы принципиально не платим гостям».

99. «Культура». № 24. 17–23 июня 2004 года. – Беседа Н. Михалкова и М. Ивановой: «Это демонов немощные дерзости».

100. «Новые Известия». 29 июня 2004 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Слатиной: «Никита Михалков».

101. «Новые Известия». 7 июля 2004 года. – Интервью Н. Михалкова С. Анисимову: «Никита Михалков».

102. «Известия». 2 ноября 2004 года. – Интервью Н. Михалкова А. Фединой: «Я готов пойти на новые выборы».

103. «Российская газета». 3 ноября 2004 года. Репортаж о встрече Н. Михалкова и Ф. Дзеффирелли со студентами МГИМО: «Гражданское общество от Франко Дзеффирелли».

104. «Московский комсомолец». 6 ноября 2004 года. Характеристика художника Никаса Сафронова, данная Н. Михалковым в статье «Живописец королей».

105. «Московский комсомолец». 15 декабря 2004 года. – Интервью Н. Михалкова А. Тумаркину: «Почему Михалкова все не любят?»

106. «Новые Известия». 2 февраля 2005 года. – Интервью Н. Михалкова М. Дубовой: «Никита Михалков».

107. «Аргументы и факты». № 6. Февраль. 2005 год. – Интервью Н. Михалкова Н. Зятькову: «Михалков. Пропаганда. Вера. Отечество».

108. «Российская газета». 22 марта 2005 года. – Редакционная заметка: «Никита Михалков назвал постановку оперы «Дети Розенталя» провинциальной».

109. «Комсомольская правда». 3 мая 2005 года. – Интервью Н. Михалкова С. Тыркину: «Никита Михалков: я не мог устоять перед напором Меньшикова».

110. «Комсомольская правда». Еженедельник. 19–26 мая 2005 года. – Интервью Н. Михалкова С. Тыркину: «Я мечтаю поставить российского «Крестного отца»!»

111. «Культура». Август 2005 года. – Интервью Н. Михалкова С. Хохряковой: «Интеллектуальный Макдоналдс – не лучшее место общения».

112. «Комсомольская правда». 20 октября 2005 года. – Интервью Н. Михалкова С. Тыркину: «Неутомленный солнцем».

113. «Газета». 20 октября 2005 года. – Интервью Н. Михалкова Я. Седову: «Быть свадебным генералом мне неинтересно».

114. «Аргументы и факты». № 42. 20 октября 2005 года. – Интервью Н. Михалкова В. Тростникову: «Кто Вы, маэстро Михалков?»; продолжение: № 43. 26 октября 2005 года. – Интервью Н. Михалкова И. Изгаршеву: «Я счастлив и этого стыжусь».

115. «Российская газета». 30 января 2006 года. – Интервью Н. Михалкова: «Это профессиональная победа».

116. «Московский комсомолец». 23 июня 2006 года. – Прямая линия Н. Михалкова с читателями: «Хозяин кино русского».

117. «Известия». 1 сентября 2006 года. – Интервью Н. Михалкова: «Я в России везде свой. Я внутри Садового кольца чужой. Свой среди чужих».

118. «Московский комсомолец». 27 октября 2006 года. – Интервью Н. Михалкова В. Горелову: «Кинодурдом».

119. «Известия». 22 декабря 2006 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Ямпольской: «Я приготовил «бомбу» для России».

120. «Вечерняя Москва». 6—12 сентября 2007 года. – Интервью Н. Михалкова О. Галицкой: «Я должен быть голодный и злой».

121. «Новые Известия». 18 октября 2007 года. – Интервью Н. Михалкова Д. Захарову: «Многие из моих коллег сдулись».

122. «Известия». 25, 26 февраля 2008 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Ямпольской. Часть первая: «Моя личность вызывает глухой, но мешающий жить протест». Часть вторая: «Буду бить любого, кто посягнет на мою честь и безопасность».

123. «Донбасс». 11 декабря 2008 года. – Беседа с Н. Михалковым, записала А. Сопова: «Моя муза – это воля Божья».

124. «Известия». 18 декабря 2008 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Ямпольской: «Там трупом пахнет, в этом Доме кино».

125. «Аргументы недели». 25–31 декабря 2008 года. – Интервью Н. Михалкова Т. Москвиной: «Никита Михалков: о встрече Нового года, Германе Грефе и коварстве женщин».

126. «Коммерсантъ». 19 февраля 2009 года. – Интервью Н. Михалкова М. Сидельниковой: «В том Союзе, который они будут возглавлять, меня не будет».

127. «Известия». 25 марта 2009 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Ямпольской и В. Рамм: «Мне неинтересно рассказывать про мерзости, но меня вынуждают».

128. «Литературная газета». 25–31 марта 2009 года. – Телеанонс: «Идеи для России. Мнение Никиты Михалкова».

129. «Комсомольская правда». 28 марта 2009 года. – Никита Михалков отвечает на вопросы читателей газеты: «Я не вор. И не хочу уйти оболганным».

130. «Бульвар Гордона». 31 марта, 7 апреля 2009 года. Интервью Н. Михалкова Д. Гордону: «Никита Михалков: никогда в жизни я не стоял на Мавзолее…»

131. «СК-Новости». 6 мая 2009 года. – Стенограмма выступления Н.С. Михалкова на Чрезвычайном съезде (Общем собрании) Союза кинематографистов России. Москва. 30–31 марта 2009 года.

132. «Комсомольская правда». 20 мая 2009 года. – «Никита Михалков: «То, что делал Олег, было поистине неповторимо».

133. «Известия». 14 сентября 2009 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Ямпольской: «Оказывается, я сын Валентины Серовой».

141. «Известия». 3 ноября 2009 года. – Статья Никиты Михалкова: «Поправка веником». 141а. «Le Figaro». 10 февраля 2010 года. – Интервью Н. Михалкова Э. Фруа: «Я никогда не вступал ни в какие партии».

134. «Вечерняя Москва». 18 февраля 2010 года. – Интервью Н. Михалкова Н. Бобровой: «Хочу быть понятым, а не понятным».

135. «Ведомости». 9 апреля 2010 года. – Интервью Н. Михалкова А. Долину: «Снял, выпустил и пошел дальше».

136. «Известия». 16 апреля 2010 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Ямпольской: «Герой созерцания: Никита Михалков об «Утомленных солнцем – 2», Союзе кинематографистов и людях будущего».

137. «Аргументы недели». 6—12 мая 2010 года. – Интервью Н. Михалкова Т. Москвиной: «Никита Михалков – один на всех».

138. «Новые Известия». 20 мая 2010 года. – Интервью Н. Михалкова А. Халанскому: «Союз кинематографистов – это собес».

139. «Собеседник». 19–25 мая 2010 года. – Интервью Н. Михалкова К. Бакланову: «Чувствую себя как на фронте».

140. «Российская газета». 17 июня 2010 года. – Интервью Н. Михалкова О. Курляевой: «У фестиваля трезвое лицо».

141. «Вечерняя Москва». 12 августа 2010 года. – Интервью Н. Михалкова: «Трудно быть лучше себя».

142. «Известия». 30 декабря 2010 года. – Статья Н. Михалкова: «Русская Манежка».

143. «Известия». 31 марта 2011 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Ямпольской: «Думаю, по-человечески она не была счастлива».

144. «Известия». 29 апреля 2011 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Ямпольской: «Никита Михалков – о Сталине, Де Ниро и Артемии Лебедеве».

145. «Известия». 24 мая 2011 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Александровой: «Михалков подмигнул Сердюкову».

146. «Независимая газета». 1 июня 2011 года. – Статья Н. Михалкова: «России необходима революция сверху и эволюция снизу».

147. «Аргументы недели». 2 июня 2011 года. – Интервью Н. Михалкова A. Угланову: «Русские никогда не будут воевать только за деньги».

148. «Смоленская газета». Региональное общественно-политическое издание. 20 июня 2011 года. – «Михалков читает Твардовского».

149. «Московские новости». 4 июля 2011 года. – Интервью Н. Михалкова М. Шиянову: «Не нравится, ну и бес с вами!»

150. «Известия». 22 июля 2011 года. – «Никита Михалков: «Воспитывать меня поздно. А власть – дело зыбкое».

151. «Российская газета». 20 марта 2012 года. – Никита Михалков: «Столыпин – «рифмуется» с современностью». Репортаж из Саратова А. Куликова.

152. «Независимая газета». 27 апреля 2012 года. – «К нам приехал, к нам приехал». Обзор B. Цветковой.

153. «Российская газета». 27 июня 2012 года. – «Письмо «61-го» достигло адресата». Н. Михалков о письме молодых кинематографистов.

154. «Комсомольская правда». 23 октября 2012 года. – Интервью Н. Михалкова А. Балуевой: «Я ежедневно совершаю романтические поступки».

155. «Комсомольская правда» в Украине». 29 января 2013 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Вишневской: «Никита Михалков: «Большевики же не с Марса прилетели».

156. «Культура». 8—14 февраля 2013 года. – Интервью Н. Михалкова Д. Бочарову: «Зависть – двигатель всякого зла».

157. «Труд». 26 июля 2013 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Ищенко: «Воспоминание о «Солнечном ударе».

II. Журналы

II. Журналы:

1. «Смена». 1964. № 21 (ноябрь). – Н. Михалков: «О фильме и о себе».

2. «Советский экран». 1967. № 9. – Н. Михалков: «То, что уже сыграл…»

3. «Искусство кино». 1978. № 11. – Беседа Н. Михалкова и Т. Иенсена: «Неоконченный разговор о слагаемых стиля…»

4. «Советский экран». 1980. № 20. – Н. Михалков: «Постигать таинства профессии: путь к призванию».

5. «Юность». 1983. Сентябрь. – Предисловие Н. Михалкова к публикации И. Квирикадзе: «Звездный час моего папы».

6. «Музыкальная жизнь». 1983. № 11. – Беседа Н. Михалкова и Т. Егоровой: «Этот особый, особый мир…»

7. «Театр». 1984. № 6. – Беседа Н. Михалкова со зрителями в Костроме, записала Г. Кожухова: «Боюсь я слов, но их произношу».

8. «Искусство кино». 1985. № 7. – Режиссеры об актерах: «Никита Михалков об Олеге Меньшикове».

9. «Кино». 1985. № 7. – Калейдоскоп: «Фильм о Грибоедове».

10. «Советский экран». 1985. № 10 (май). – Интервью Н. Михалкова А. Липкову: «Дел впереди много».

11. «Советский экран». 1986. № 4 (февраль). – Н. Михалков: «Несколько слов о Михаиле

Ильиче».

12. «Студенческий меридиан». 1986. № 6. – Беседа Н. Михалкова и М. Казакова:

«…С честолюбием, равным дарованию».

13. «Телевидение и радиовещание». 1986. № 8. – Стенограмма Творческого вечера Н.С. Михалкова в Останкино.

14. «Искусство кино». 1986. № 10. – Стенограмма выступления Н.С. Михалкова на V съезде Союза кинематографистов СССР.

15. «Кино». 1988. № 1. – Калейдоскоп: «Никита Михалков».

16. «Смена». 1988. Январь. – Беседа Н. Михалкова и Л. Плешакова: «Вопреки спокойствию».

17. «В мире книг». 1988. № 10. – Интервью Н. Михалкова У. Отту: «Свой среди своих».

18. «Искусство кино». 1989. № 6. – Беседа Н. Михалкова и А. Ниточкиной: «Мечты этого человека».

19. «Театральная жизнь». 1989. № 10. – Интервью Н. Михалкова Н. Свистуновой: «Корни, которыми я больше всего дорожу».

20. «Экран». 1991. № 11. – Интервью Н. Михалкова В. Козлову: «Никита Михалков против Настасьи Кински в фильме «Униженные и оскорбленные».

21. «Столица». 1991. № 19. – Беседа Н. Михалкова и Л. Гордеевой: «Равноправие и равенство – это разные вещи».

22. «Искусство кино». 1992. № 2. – Статья Н. Михалкова: «Я снимаю о том, что люблю». 23. «Работница». 1992. № 3–4. – Беседа Н. Михалкова и Л. Богдановой: «На золотом кольце сидели».

24. «Литературная учеба». № 4. Июль – август 1992 года. – Беседа Н. Михалкова и А. Налепина: «Герои созерцания?»

25. «Москва». 1992. № 7–8. – Статья Н. Михалкова: «Я не мыслю Россию раздробленной».

26. «Мир женщины». 1993. № 6. – Статья Н. Михалкова: «Она ушла – и осталась».

27. «Искусство кино». 1994. № 3. – Н. Михалков: «Разборы и размышления (Феллини)».

28. «Никита». Журнал, посвященный 50-летию Н. Михалкова. Составитель В. Матизен. – «Сегодня»-«Студия ТРИТЭ». 1995 год.

29. «Российская Федерация». 1995. № 21. – Статья Н. Михалкова: «Власть должна быть красивой».

30. «Premiere». Октябрь 1998 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Никита Михалков. Человек на все времена».

31. «ELLE». 1999. № 12. – Интервью Н. Михалкова М. Розановой: «Никита Михалков в предполагаемых обстоятельствах».

32. «Premiere». Июнь 2000 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Филипповой: «Господин президент».

33. «Семь дней». 18 октября 2000 года. – Интервью Н. Михалкова М. Денисовой: «Никита Михалков: жизнь на полную катушку».

33а. «Собеседник». Декабрь 2000 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Дышите глубже».

34. «Искусство кино». 2000. № 12. – Интервью Н. Михалкова Л. Карахану: «Чужой среди своих».

35. «Premiere». Май 2001 года. – Интервью Н. Михалкова А. Кулишу: «В самолете с президентом».

36. «Деловые люди». Октябрь 2001 года. – Интервью Н. Михалкова С.Браницкой: «Размышление национального символа».

37. «Итоги». 27 ноября 2001 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Роман с властью».

38. «Наше наследие». Декабрь 2001 года. № 60. – Интервью Н. Михалкова В. Енишерлову: «Фонд – планета культуры».

39. «Итоги». 12 марта 2002 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «На наперсточников я не обижаюсь».

40. «Итоги». 18 июня 2002 года. – Интервью Н. Михалкова Н. Нечаевой: «Семги может не хватить».

41. «Мужская работа». Октябрь 2002 года. № 5. – Интервью Н. Михалкова Р. Радуге: «Неутомимый солнцем».

42. «Собеседник». 24 июня 2003 года. – Интервью Н. Михалкова Н. Гужевой: «Над чем вы сейчас работаете… Никита Михалков».

43. «Итоги». 15 июля 2003 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Враг башлеви-ков».

44. «Свой». Журнал Никиты Михалкова. Октябрь 2004 года. – Интервью Н. Михалкова, посвященное 30-летию фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих».

45. «Итоги». 9 ноября 2004 года. № 45. – Интервью Н. Михалкова Д. Тасбулатовой и Н. Нечаевой: «Союз разрушимый».

46. «Лица». Декабрь 2004 – январь 2005 года. – Беседа Н. Михалкова и Т. Секридовой: «Неутомимый Михалков».

47. «Афиша». 11–24 апреля 2005 года. № 7 (150). – Интервью Н. Михалкова С. Зельвенскому: «Инстинкт сохранения».

48. «Кино парк». Май 2005 года. № 5. – Интервью Н. Михалкова Н. Королевой: «Никита Михалков: русский режиссер бывшим не бывает».

49. «Медведь». Май 2005 года. № 88. – Интервью Н. Михалкова И. Свинаренко: «Действительный тайный Михалков».

50. «Мир ТВ и кино». Август 2005 года. – Интервью Н. Михалкова В. Санину: «У Никиты Михалкова чутье на лесть».

51. «ТВ-парк». Октябрь 2005 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Кирилловой: «Никита Михалков. Воевода».

52. «Свой». Журнал Никиты Михалкова. Ноябрь 2005 года. – Интервью Н. Михалкова, посвященное 30-летию фильма «Раба любви».

53. «Новая Неделя». Телегид от выходных до выходных 24 июня—2 июля. – Интервью Н. Михалкова Ф. Бондарчуку: «Мы не хозяева своего таланта».

54. «Итоги». 3 июля 2006 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Один разгневанный мужчина».

55. «Фома». Православный журнал. Ноябрь 2006 года. № 11. – Беседа Н. Михалкова и В. Легойды: «Патриотизм в капиллярах».

56. «Итоги». 15 января 2007 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Никита Михалков: «Всем спасибо».

57. «Караван историй». Январь 2007 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Никита Михалков. Душистый хмель».

58. «Собственник». Сентябрь 2007 года. Журнал о людях и домах. – Интервью Н. Михалкова Ю. Ампилоговой: «Я решил квартирный вопрос с сибирским размахом».

59. «Итоги». 10 сентября 2007 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Михалкова дюжина».

60. «ТВ 7». 15–21 декабря 2008 года. № 49. – Интервью Н. Михалкова Н. Ртищевой: «Никита Михалков: Ребята, оглянитесь!».

61. «Семь дней». 19–25 апреля 2010 года. – Интервью Н. Михалкова В. Шпаковой: «Никита Михалков: Мы не рассказывали матери и половины того, с чем на самом деле пришлось столкнуться Наде».

62. «Власть». 19 апреля 2010 года. № 15. – Интервью Н. Михалкова Ю. Яроцкому: «А разве обязательно нужна в фильме мораль?»

63. «Фокус» (Украина). 22 апреля 2010 года. – Интервью Н. Михалкова Ю. Куприной: «Скоро была война…»

64. «Русский репортер». 22–29 апреля 2010 года. – Интервью Н. Михалкова Е. Гусятинскому: «Разные уровни лжи. Никита Михалков – о России, Боге, власти и деньгах».

65. «Итоги». 26 апреля 2010 года. – Интервью Н. Михалкова А. Ванденко: «Предстоятель».

66. «Свой среди чужих». Журнал Никиты Михалкова. Май 2010. № 1.– Никита Михалков о новом журнале и о фильме «Утомленные солнцем – 2».

67. «Имена (люди, судьбы, времена)». Май 2010 года. № 5. – Интервью Н. Михалкова О. Кудрину: «Никита Михалков: для внуков я просто Никитон».

68. «ТВ-парк». 24–30 мая 2010 года. – Беседа Н. Михалкова и Ю. Грымова: «Никита Михалков: не для славы, не для денег, не для рекламы».

69. «Strong Man». Ноябрь 2011 года. № 8. – Интервью Н. Михалкова Н. Корнеевой: «Никита Михалков».

III. Книги

1. Михалков Н.С. Предисловие // Н. Туроверов. Двадцатый год – прощай Россия! М., 1999.

2. Интервью Н. Михалкова А. Минчину // А. Минчин. Двадцать интервью. М., Эксмо-Пресс. 2001. С. 139–162.

3. Воспоминания Н. Михалкова о Ю. Богатыреве // Н. Боброва. Юрий Богатырев. Не такой, как все. М., 2001.

4. Михалков Н.С. Предисловие // В.В. Розанов, И.А. Ильин. Азбука парадоксальных истин. М.: «Сибирский цирюльник», 2002.

5. Воспоминания Н. Михалкова // Сергей Бондарчук в воспоминаниях современников. Составитель О. Палатникова. М.: Эксмо, Яуза, 2003.

6. Раззаков Федор. Никита Михалков: чужой среди своих. Самая полная биография знаменитого актера и режиссера. М.: Эксмо, 2005.

7. Михалков Н.С. Предисловие // Иван Ильин. «О России». М., Российский Фонд Культуры, 2006.

8. Никита Михалков. Право и Правда: Манифест просвещенного консерватизма. М., Российский Фонд Культуры, ИД «Сибирский цирюльник», 2010.

IV. Письма

1. Председателю Правительства Российской Федерации Ивану Силаеву: «Несколько вольных соображений, возникших во время трехмесячного пребывания во Внутренней Монголии». Декабрь. 1990 год.

2. Руководству Гостелерадиокомпании «Останкино» по поводу программы «Перекресток». 1 мая 1992 года.

3. Губернатору Саратовской области Дмитрию Аяцкову по поводу открытия в Саратове памятника П.А. Столыпину. 17 апреля 2002 года.

4. Губернатору Иркутской области Борису Говорину по поводу открытия в Иркутске памятника А.В. Колчаку. 10 ноября 2004 года.

5. Главному редактору фитнес-дайджеста «World Class». Июль. 2006 год.

V. Выступления на телевидении

1. 4-й канал. 18 апреля 1993 года и 4 мая 1993 года. – Два интервью Н. Михалкова Д. Диброву.

2. РТР. Март 1994 года. – Интервью Никиты Михалкова А. Тихомирову.

3. Ярославское ТВ. Лето 1995 года. – Интервью Н. Михалкова Н. Моштакову.

4. ТВ Нижнего Новгорода. 1 декабря 1995 года. – Беседа Н. Михалкова с телеведущим.

5. ОРТ. «Вести». 3 апреля 2000 года. – Прямой эфир Н. Михалкова с Евгением Ревенко.

6. ОРТ. Декабрь 2001 года. «Ночная смена». – Беседа Н. Михалкова и Дмитрия Диброва.

7. ОРТ. Март 2002 года. «Сати». Авторская программа С. Спиваковой. – Интервью Н. Михалкова.

8. РТР. 21 апреля 2002 года. «Вести за неделю с Евгением Ревенко». – Репортаж из Лондона Алексея Михалева: Никита Михалков.

9. НТВ. «Все сразу». 9 июня 2002 года. – Беседа Н. Михалкова с телеведущими.

10. НТВ. «Герой дня». 20 июня 2002 года. – Беседа Н. Михалкова с С. Шустером.

11. Культура. АТV. Июнь 2002 года. «Ночной полет». – Беседа Н. Михалкова и А. Максимова.

12. НТВ. 22 ноября 2002 года. «Свобода слова». – Прямой эфир Никиты Михалкова с Савиком Шустером: «О факультативном преподавании курса «Православной культуры» в общеобразовательных школах».

13. РТР. «Вести». 15 января 2003 года. Круглый стол: «О принятии Государственной Думой Федерального закона «О русском языке как государственном языке Российской Федерации». – Выступление Н. Михалкова.

14. РТР. Июнь 2003 года. «Новое кино»: Кинотавр. Ведущая Т. Семашко. – Интервью Н. Михалкова.

15. Культура. ATV. 10 сентября 2003 года. «Ночной полет». – Беседа Н. Михалкова и А. Максимова.

16. РТР. 12 ноября 2003 года. «Авторитет». Авторская программа Д. Киселева. – Интервью Н. Михалкова.

17. Культура. ATV. 28 января 2004 года. «Ночной полет». – Беседа Н. Михалкова и А. Максимова.

18. ТВЦ. Март 2004 года. «Очевидное – невероятное». – Беседа Н. Михалкова и С. Капицы.

19. СТС. Ноябрь 2004 года. «Кино в деталях». – Н. Михалков о съемках фильма А. Балабанова «Жмурки».

20. РТР. Февраль 2005 года. «Вести». – Интервью Н. Михалкова Дмитрию Киселеву.

21. ОРТ. 23 октября 2005 года. – Беседа Н. Михалкова в Риме с Р. Каменским.

22. ОРТ. 29 июня 2006 года. Ток-шоу М. Шевченко: «Судите сами». – Выступление Н. Михалкова: «О реабилитации царской семьи и деятелей Белого движения».

23. РТР. 7 декабря 2008 года. «Вести. Москва». «Долгая жизнь, памяти патриарха». – Н. Михалков о патриархе Алексии II.

24. ОРТ. Первый канал. 25 января 2010 года. Программа «Познер». – Интервью Н. Михалкова В. Познеру.

25. ОРТ. Первый канал. 11 марта 2010 года. Ток-шоу М. Шевченко: «Судите сами». – Выступление Н. Михалкова: «Церковь и музеи: возможен ли компромисс?»

26. «Россия-24». Июнь 2011 года. Круглосуточный информационный канал. – Интервью Н. Михалкова Г. Болтаевой: «Никита Михалков: ММКФ находится в топ-классе».

VI. Выступления на радио

1. «Эхо Москвы». 4 июля 1998 года. – Прямой эфир Никиты Михалкова. Ведущая К. Ларина.

2. «Эхо Москвы». 18 февраля 1999 года. – Прямой эфир Никиты Михалкова. Ведущая К. Ларина.

3. «Эхо Москвы». 24 июня 1999 года. – Прямой эфир Никиты Михалкова. Ведущие: Вита Рамм и Петр Журавлев.

4. «Эхо Москвы». 18 марта 2000 года. – Прямой эфир Никиты Михалкова. Ведущий Алексей Венедиктов.

5. Радио «Маяк». 27 апреля 2005 года. – Гость передачи «Культурный вопрос» Никита Михалков. Ведущая Ольга Галицкая.

6. Радио «Маяк». 22 июня 2005 года. «Время кино». – Никита Михалков. Ведущая Ольга Галицкая.

7. Радио «Свобода». 1 июля 2005 года. «Время гостей». – Беседа Н. Михалкова и А. Качкаевой.

8. Радио «Культура». 1 июня 2009 года. – Никита Михалков о Московском кинофестивале.

9. «Русская Служба Новостей». 30 мая 2010 года. «Синемания». – Никита Михалков. Ведущий Давид Шнейдеров.

10. «Финам FM». 20 июня 2011 года. – Слушатели «Финам FM» против Никиты Михалкова.

VII. Выступления на конференциях

1. На 4-й Научно-практической конференции «Изучение православной культуры в школах Российской Федерации» в г. Курске 23 апреля 1999 года.

2. На конференции «Российская элита, ее группы, цели и задачи» в Москве, Свято-Данилов монастырь, 1 октября 2001 года.

3. На Международной конференции по историко-культурному обозначению Всероссийского военного братского кладбища героев Первой мировой войны 1914–1918 годов. Москва, Культурный центр Вооруженных сил России, 29 ноября 2005 года.

4. На российско-германском форуме «Петербургский диалог». Екатеринбург, 13–15 июля 2010 года.

5. На online-конференции в РИА-«Новости» в Москве 17 июня 2011 года.

VIII. Выступления на собраниях и соборах

1. На Первом Торжественном собрании Национальной Академии кинематографических искусств и наук в Москве. – Российский Фонд Культуры. 4 марта 2002 года.

2. На Собрании у Президента России в Кремле по поводу создания Общественной палаты Российской Федерации. – Кремль. 3 августа 2005 года.

3. На Собрании Государственно-Патриотического клуба «Единая Россия». – Государственная Дума. 25 сентября 2009 года.

4. На Всемирном Русском Народном Соборе. – Зал церковных соборов Храма Христа Спасителя. Москва. 26 мая 2011 года.

IX. Выступления на Советах

1. На Совете при Президенте Российской Федерации по культуре и искусству в Кремле 5 марта 2002 года.

1а. На заседании Государственного Совета Российской Федерации: «О приоритетах развития российской культуры» 16 июня 2003 года.

2. На Совете при Президенте Российской Федерации по культуре и искусству в Костроме 23 марта 2005 года.

X. Выступления на панихидах

1. Выступление на панихиде по Владимиру Высоцкому. 1980 год.

2. Выступление на панихиде по Юрию Богатыреву. 1989 год.

3. Выступление на панихиде по Сергею Бондарчуку. 1994 год.

XI. Встречи со зрителями

1. На Урале, во время показа картин «Утомленные солнцем» и «Анна: от 6 до 18». 1994 год.

2. В Выборге, на фестивале «Окно в Европу». 15 августа 2003 года.

3. В Москве, со студентами МГИМО. 11 мая 2007 года.

4. В Москве, со зрителями в Политехническом музее. 26 марта 2011 года.

5. В Москве, со студентами творческих вузов. 11 мая 2012 года.

XII. Пресс-конференции, пресс-клубы, презентации, выставки, круглые столы

1. Гостиница «Славянская». Пресс-конференция Н. Михалкова. 11 февраля 1994 года. – «По поводу Российского Фонда Культуры».

2. Дом кино. Пресс-конференция Н. Михалкова. 6 апреля 1995 года. – «В связи с присуждением премии «Оскар».

3. Московский кинофестиваль. Пресс-конференция Н. Михалкова. Август 1995 года. – «Встреча с Н. Михалковым».

4. РИА-«Новости». 3 апреля 2000 года. Пресс-конференция. – «По поводу обращения к мировому сообществу 21 деятеля российской культуры против пропагандистской кампании, развернутой на Западе в связи с военными действиями в Чечне».

5. Российский Фонд Культуры. 25 апреля 2000 года. Пресс-конференция Н. Михалкова. – «По поводу переноса на родину праха Ивана Шмелева».

6. Российский Фонд Культуры. Пресс-конференция Н. Михалкова. 13 декабря 2001 года. – «По поводу 15-летнего юбилея РФК».

7. Российский Фонд Культуры. Пресс-конференция Н. Михалкова. 4 марта 2002 года. – «По случаю начала работы Национальной Академии кинематографических искусств и наук».

8. Российский Фонд Культуры. Пресс-конференция Н. Михалкова. 12 июня 2002 года. – «По случаю возвращения на родину из-за рубежа культурных ценностей русской эмиграции».

9. Краснодар. Пресс-конференция Н. Михалкова. Апрель 2003 года. – «Встреча с представителями общественности и журналистами Кубани».

10. Российский Фонд Культуры. 5 июня 2003 года. – Выступление Н. Михалкова на презентации Международной гуманитарной миссии «Пушкин-институт».

11. Издательский отдел Московской Патриархии. Март 2004 года. – Выступление Н. Михалкова на круглом столе на тему «Русский выбор. Взгляд XXI века».

12. Государственный исторический музей. 4 июля 2005 года. – Выступление Н. Михалкова на открытии выставки «Царь-конь».

13. Российский Фонд Культуры. 24 октября 2006 года. – Выступление Н. Михалкова на презентации книги А. Проханова «Симфония «Пятой Империи». Имперская кристаллография».

14. 21-й Токийский международный фестиваль. 25 октября 2008 года. – Пресс-конференция Н. Михалкова по поводу вручения ему премии Акиры Куросавы.

15. Большой зал Администрации Липецкой области. 23 мая 2009 года. – Выступление Н. Михалкова на круглом столе кинофестиваля «Золотой Витязь»: «Российский кинематограф сегодня и завтра».

16. Российская государственная библиотека. 4 февраля 2010 года. – Выступление Н. Михалкова на пресс-конференции «Всероссийская Масленица в Пскове».

17. РИА-«Новости». 20 июля 2012 года. – Пресс-служба Союза кинематографистов России об открытии Летней киноакадемии Никиты Михалкова: «В Театре киноактера открывается Летняя киноакадемия Никиты Михалкова».

XIII. Мастер-классы

1. На фестивале «Кинотавр», в июне 2002 года в городе Сочи.

2. В Доме кино со студентами творческих вузов, 18 апреля 2005 года в Москве.

3. В Доме кино со студентами ВГИКа, 28 февраля 2007 года в Москве.

4. В Доме кино со студентами ВГИКа, 16 марта 2009 года в Москве.

5. В Театре киноактера со слушателями Летней киноакадемии Никиты Михалкова, 7 августа 2013 года.

XIV. Фильмы

1. Как мы это поднимали (о «Сибирском цирюльнике»). Режиссер Андрей Зайцев. – Студия «ТРИТЭ». 2000 год.

2. «Никита Михалков. Русский выбор». – Российский Фонд Культуры. Телеканал «Россия». Декабрь 2003 – январь 2004 года.

3. «Сентиментальное путешествие на мою родину через русскую живопись». – Студия «ТРИТЭ». 1996–2006 годы.

4. «В защиту православной веры» – фильм, показанный перед молебном перед Храмом Христа Спасителя в защиту православной веры 22 апреля 2012 года. – Слово Никиты Михалкова.

5. «Чужая земля». Фильм Никиты Михалкова. – АНО «Золотой орел». Телеканал «Россия». 28 октября 2013 года.

XV. Интернет-издания

1. gazeta.ru. 27 марта 2000 года. – Н. Михалков: «Будущее России – это либеральная экономика и просвещенный консерватизм».

2. film.ru. 18 октября 2000 года. – Беседа Н. Михалкова и В. Матизена: «Ухо должно быть меньше головы»

3. smena.ru. 6 августа 2002 года. – Н. Михалков: «Небархатная революция».

4. premier.region 35.ru. 15 октября 2003 года. – Н. Михалков: «Территория любви».

5. dni.ru. 30 июня 2004 года. – Михалков осудил Киркорова.

6. mikhalkovinfo.narod.ru. Сайт Никиты Михалкова. 22 октября 2004 года. – Никита

Михалков о фильмах: «Свой среди чужих, чужой среди своих», «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Пять вечеров», «Родня» (записал Александр Липков, после 1981 года)

7. vremya.ru. Время новостей online. № 202. 3 ноября 2004 года. – Беседа Н. Михалкова и А. Солнцевой: «С молодыми легче».

8. vesti.ru. 23 ноября 2004 года. – Н. Михалков: «Мастроянни – единственный и неповторимый».

9. pravoslavie.ru. Интернет-журнал Сретенского монастыря. – Доклад Н. Михалкова на XIII Международных Рождественских образовательных чтениях 24 января 2005 года: «О духовно-нравственных проблемах и отсутствии ощущения целой нации».

10. azg.ru. American daily. № 23. 10 февраля 2005 года. – Поздравление Н. Михалкова Зорию Балаяну, в связи с 70-летним юбилеем.

11. strana.ru. 3 марта 2005 года. – Никита Михалков: «Я бы все снял по-другому, чем Занусси».

12. regnum.ru. Информационное агентство. 25 марта 2005 года. – Никита Михалков: «Дети Розенталя» в Большом – как «Макдоналдс» в Грановитой Палате».

13. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». 13 мая 2005 года. – Интервью с Никитой Михалковым продюсером картины «Статский советник».

14. nta-nn.ru. Новое телеграфное агенство «Приволжье». 16 мая 2005 года. – Интервью Никиты Михалкова.

15. from-ua.com. 20 мая 2005 года. – «Это вам не «Бригада»… Говорят актеры: Никита Михалков».

16. yoki.ru. 27 августа 2005 года. – Никита Михалков: «Русская ночь в Каннах».

17. pravda.ru. 6 сентября 2005 года. – Никита Михалков порадует гурманов новой книгой.

«Из предисловия к книге «Душа обедает сама…».

18. pravda.ru. 9 сентября 2005 года. – Никита Михалков: «О кухнях, киндерах и кирхах».

19. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». 10 сентября 2005 года. – Никита Михалков: «Я не играл в дипломатов…»

20. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». 19 сентября 2005 года. – «Никита Михалков – человек года в кинобизнесе».

21. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». 20 сентября 2005 года. – Никита Михалков: «Главную роль в «Утомленных солнцем – 2» сыграет новая актриса.

22. lenta.ru. 20 октября 2005 года. – «Михалков отдал «флаг в руки» Кончаловскому».

23. vesti.ru. 21 октября 2005 года. – «Никита Михалков: У меня нет ответов, зато есть вопросы».

24. vremya.ru. Время новостей online. 21 октября 2005 года. – «Никита Михалков: Невозможно находиться все время во внутренней конфронтации».

25. mikhalkov.narod.ru. Сайт Никиты Михалкова. Октябрь 2005 года. – Интервью Н. Михалкова М. Гладуш: «У Никиты Михалкова на Николиной Горе».

26. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». 29 ноября 2005 года. – Никита Михалков: «Наша награда».

27. izvestia.ru. Сайт общенациональной газеты «Известия». 2 декабря 2005 года. – «Музей кино закрылся». Комментарий Никиты Михалкова.

28. commersant.ua. Сайт газеты «Коммерсант» (Украина). 27 декабря 2005 года. – Интервью Н. Михалкова М. Хализевой: «Никита Михалков: Мне плевать на фестивали и прокат».

29. gorod.lv. Информационно-новостной портал. 13 января 2006 года. – Интервью Н. Михалкова Ю. Зайцевой: «Система координат Никиты Михалкова».

30. 1tv.ru. Сайт Первого канала. 24 января 2006 года. – Комментарий Н. Михалкова: «Никита Михалков приступил к съемкам фильма, в котором заняты 12 популярных актеров-мужчин».

31. pravoslavie.ru. Интернет-журнал Сретенского монастыря. 22 марта 2006 года. – Встреча Н.С. Михалкова со студентами Московской Духовной Академии.

32. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». 15 июля 2006 года. – Никита Михалков: «Солнечный удар».

33. intertat.ru. Электронная газета Татарстана. 29 августа 2006 года. – «Никита Михалков – за национальное кино» и «Татарстан созрел для того, чтобы иметь свою киностудию».

34. regions.ru. Новости Федерации. 1 ноября 2006 года. – «Никита Михалков: Христианство на Западе уже не горячее».

35. 1tv.ru. Первый канал. 3 ноября 2006 года. – «Ко Дню народного единства в Сергиев Посад приехали участники акции «Алтарь Отечества». Мнение Никиты Михалкова.

36. vg.-news.ru. «Взгляд». Новый формат правды. Абакан. 14 сентября 2007 года. – «Ноу-хау Никиты Михалкова взорвало Венецию».

37. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». 26 сентября 2007 года. – «Золотой лев» достался Михалкову!»

38. unian.net. Киев. 26 ноября 2008 года. – «Никита Михалков: Путина послал нам сам Господь».

39. izvestia.ru. Сайт общенациональной газеты «Известия». 8 декабря 2008 года. – «Прощание с патриархом. Никита Михалков о Патриархе Алексии II».

40. nameofrussia.ru. Сайт проекта «Имя России». 10 декабря 2008 года. – Режиссер Н.С. Михалков отвечает на вопросы зрителей проекта «Имя России».

41. kinonews.ru. 18 марта 2009 года. – Никита Михалков отвечает на вопросы пользователей портала «Новости кино».

42. dpmoney.ru. Информационный сайт. 23 марта 2009 года. – Никита Михалков: «Кризис помешал «Утомленным солнцем».

43. vesti-moscow.ru. Сайт «Вести-Москва». 24 мая 2009 года. – Никита Михалков: «Он будет жить в своих ролях. Памяти Олега Янковского».

44. fontanka.ru. 31 июля 2009 года. – Интервью Н. Михалкова Л. Сирину: «Жалеть можно лишь о потерянном времени».

45. proficinema.ru. Интернет журнал о кино. 18 марта 2010 года. – Никита Михалков: «Этот год пройдет под знаком «Утомленные солнцем – 2».

46. rian.ru. Сайт РИА-«Новости». 8 апреля 2010 года. – Никита Михалков: «Альтернативному Союзу кино придется собираться на лавочке».

46а. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Октябрь 2010 года. – Азбука Никиты Михалкова.

47. segodnya.ua. Киев. – Интервью Н. Михалкова: «Говорят, что я в центре Москвы строю бордель, а от Путина получил 100 миллионов долларов».

48. glavred.info. Независимое аналитическое агентство. 22 февраля 2011 года. – Никита Михалков: «Я не хочу стать президентом России».

49. ura-inform.com. Независимое информационно-аналитическое издание. Украина. 24 февраля 2011 года. – «Михалков не верит в провал «Предстояния» и привез в Киев «Цитадель».

50. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 30 марта 2011года. – Н. Михалков: «Люся». 51. rbc.ru. РБК. 31 мая 2011 года. – Н.С. Михалков отвечает на вопросы читателей и журналистов РБК.

52. eg.ru. Экспресс-газета online. Кино и ТВ. 5 июня 2011 года. – «Никита Михалков: внуки зовут меня Никитон».

53. rian.ru. РИА-«Новости». 17 июня 2011 года. – «Михалков призвал руководство Москвы решить вопрос о площадке для ММКФ».

54. business-gazeta.ru. Бизнес online. 23 июня 2011 года. – «Никита Михалков: «Ваш президент Минниханов – настоящий мужик».

55. itar-tass.com. ИТАР-ТАСС. 24 июня 2011 года. – «Из-за невероятного ажиотажа вокруг фильма «Елена» организаторам ММКФ пришлось устроить дополнительный показ картины».

56. sobesednik.ru. Собеседник. Ru. 28 июня 2011года. – Интервью Н. Михалкова З. Игумновой: «Михалков пообещал посмотреть кино про секс».

57. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 29 июня 2011 года. Выпуск 12. – «Подведение итогов конкурса рецензий на «Утомленные солнцем – 2».

58. segodnya.ua. Киев. 29 июня 2011 года. – Интервью Н. Михалкова А. Панченко: «У вас снимают кино только о казаках. Кому это интересно?»

59. reporter-ua.com. Репортер. Международные новости. 20 июля 2011 года. – «Михалков мечтает снять фильм в Одессе».

60. tataram.ru. 20 июля 2011 года. – Интервью Н. Михалкова А. Муровой: «Эльдар Рязанов остался без поддержки Никиты Михалкова».

61. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 20 июля 2011 года. Выпуск 14. – «Булгария».

62. 1tv.ru. Первый канал. 30 ноября 2011 года. – Никита Михалков: «О фильме «Высоцкий. Спасибо, что живой».

63. rus.err.ee. Эстонская общественная телерадиовещательная компания. 5 декабря 2011 года. – «Михалков: СССР возрождать не надо, хотя бывшие республики поодиночке никому не нужны».

64. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 2 февраля 2012 года. – Никита Михалков – ответы на вопросы.

65. file-rf.ru. Файл-РФ. Ежедневная электронная газета. 28 февраля 2012 года. – «Я голосую за Путина. Никита Михалков, кинорежиссер».

66. mnenia.ru. Мнения. ру. 28 февраля 2012 года. – Интервью Н. Михалкова К. Мартынову: «Никита Михалков: плохо все, если не Путин».

67. rian.ru. Сайт РИА-«Новости». 23 марта 2012 года. – «Никита Михалков о Дворце фестивалей».

68. top.oprf.ru. Трибуна Общественной Палаты. 2 апреля 2012 года. – «Никита Михалков: у нас никогда не будет нового Пушкина с таким образованием, как сегодня».

69. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 3 апреля 2012 года. – Никита Михалков – ответы на вопросы.

70. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 29 апреля 2012 года. – Никита Михалков – ответы на вопросы.

71. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 5 июня 2012 года. – «Никита Михалков о своей первой студенческой работе «Девочка и вещи».

72. newsru. com. Интернет-издание. 20 июня 2012 года. – «Никита Михалков о Дворце фестивалей».

73. delfi.ru. Портал новостей DELFI. 24 ноября 2012 года. – «Михалков прокомментировал Навального: «Человек работает в морге».

74. gazeta.ru. «Газета. Ru». Интернет-издание. 31 декабря 2012 года. – Никита Михалков: «Маскаев вернулся с нокаутом».

75. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 6 февраля 2013 года. – Никита Михалков – ответы на вопросы.

76. ria.ru. РИА-«Новости». 21 февраля 2013 года. – «Никита Михалков об Алексее Германе».

77. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 13 мая 2013 года. – Никита Михалков о Пекинском кинофестивале.

78. vesti.ru. Новости. 18 мая 2013 года. – «Никита Михалков о смерти Алексея Балабанова: он был целой планетой».

79. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 3 июня 2013 года. – Никита Михалков – ответы на вопросы.

80. itar-tass.com. ИТАР-ТАСС. 20 июня 2013 года. – «Никита Михалков: о Дворце фестивалей, «Солнечном ударе» и Жераре Депардье».

81. vesti.ru. Новости. 25 июня 2013 года. – «Никита Михалков представил вино собственного производства».

82. trite.ru. Сайт Студии «ТРИТЭ». Бесогон TV. 26 июня 2013 года. – Выступление Никиты Михалкова в Сколково.

83. pravda.ru. 24 июля 2013 года. Информационный сайт. – Интервью Н. Михалкова А. Якубовской: «Никита Михалков: Все за деньги, но это мелочи».

84. newsland.com. 4 декабря 2013 года. Информационно-дискуссионный портал. – Выступление Н. Михалкова.

Иллюстрации к книге

Штабс-ротмистр Александр Владимирович Михалков – прадед Н.С. Михалкова – с супругой Алисой (урожд. Мейер). Начало 1880-х годов.

Ярославский губернский предводитель дворянства, камергер Двора Его Императорского Величества Сергей Владимирович Михалков – двоюродный прадед Н.С. Михалкова – с супругой Агриппиной (урожд. Волковой). Около 1900 года.

Владимир Александрович Михалков – дед Н.С. Михалкова. 1920-е годы.

Ольга Михайловна Михалкова (урожд. Глебова) – бабушка Н.С. Михалкова – со своим первенцем Сережей. 1913 год.

Василий Иванович Суриков – прадед Н.С. Михалкова – с дочерьми Ольгой (справа), Еленой и братом Александром. Лето 1889 года.

Елизавета Августовна Шаре – прабабушка Н.С. Михалкова. Санкт-Петербург. 1870-е годы. (Фотография хранится в Музее-усадьбе В.И. Сурикова в Красноярске.)

Большая семья. Верхний ряд, слева направо: Екатерина Семенова (дочь Н.П. Кончаловской от первого брака), Наталья Петровна Кончаловская (дочь П.П. Кончаловского, мама Н.С. Михалкова), Алексей Кончаловский (сын М.П. Кончаловского от первого брака), Эсперанса (супруга М.П. Кончаловского), Михаил Петрович Кончаловский (сын П.П. Кончаловского), Андрон Кончаловский (брат Н.С. Михалкова). Нижний ряд, слева направо: Маргот (дочь М.П. Кончаловского от второго брака), Ольга Васильевна Кончаловская (урожд. Сурикова) – супруга П.П. Кончаловского, бабушка Н.С. Михалкова, Петр Петрович Кончаловский (дед Н.С. Михалкова), Лаврентий Кончаловский (сын М.П. Кончаловского от второго брака), Никита Михалков с отцом Сергеем Владимировичем Михалковым. Начало 1950-х годов.

Отец. Сергей Владимирович Михалков. Под Севастополем. 1944 год.

Мама. Наталья Петровна Кончаловская. 1980-е годы.

Братья Михалковы. Слева направо: Александр, Сергей, Михаил. 13 марта 1996 года. (Фотография Ольги Михалковой.)

Никита Михалков с мамой Натальей Петровной Кончаловской. 1949 год.

Никита Михалков с отцом Сергеем Владимировичем Михалковым. 1952 год.

Никита Михалков со старшим братом Андроном. 1949 год.

Никита Михалков с отцом Сергеем Владимировичем Михалковым «за работой». 1952 год.

Никита Михалков в матроске. 1951 год.

Никита Михалков в перешитой на него военной форме. 1951 год.

Никита Михалков на даче. Николина Гора. 1952 год.

Никита Михалков. 1963 год.

Анастасия Вертинская. 1963 год.

Никита Михалков и Анастасия Вертинская. 1964 год.

Матрос Тихоокеанского флота Никита Михалков. 1973 год.

Татьяна Соловьева. 1973 год.

Никита и Татьяна Михалковы. 1976 год.

Никита и Татьяна Михалковы с детьми – Аней и Тёмой. 1977 год.

Никита и Татьяна Михалковы и их дети Аня и Тёма. 1977 год.

На даче на Николиной Горе. Слева направо: Никита Михалков с детьми Аней и Тёмой, Татьяна Михалкова, Наталья Петровна Кончаловская, Андрон и Егор Кончаловские. 1978 год.

Никита Михалков с новорожденной дочкой Надей. 1987 год.

В кругу семьи. Татьяна Михалкова, Никита Михалков с дочкой Надей, Степан Михалков. Вверху: Анна и Артем Михалковы. 1987 год.

За столом на даче на Николиной Горе. 1991 год.

Отец и сын. Сергей Владимирович и Никита Сергеевич Михалковы. Москва. 2001 год.

Братья. Никита Михалков и Андрон Кончаловский. Москва. 2012 год.

Никита Михалков с сыновьями Артемом (слева) и Степаном. 1998 год.

Никита Михалков с дочерьми Анной (слева) и Надеждой. 2002 год.

Никита Михалков на теннисном корте. 1963 год.

Никита Михалков в тренажерном зале на Николиной Горе. 2005 год.

Футбол с коллегами в перерыве между съемками «Солнечного удара». Одесса. Февраль 2013 года.

Никита Михалков с супругой Татьяной. Москва. 1998 год.

Никита и Татьяна Михалковы. Москва. 2010 год.

Владимир Владимирович Путин в кругу семьи Михалковых–Кончаловских в день 100-летия со дня рождения Сергея Владимировича Михалкова. Николина Гора. 13 марта 2013 года.

Никита Михалков. Швейцария. 2013 год.

Никита Михалков. Гороховец. 2012 год

Никита Михалков. Щепачиха. 2011 год.

Никита Михалков в роли Ивана Земнухова в школьном спектакле «Молодая гвардия». Москва. 1961 год.

Никита Михалков в роли Вадима в фильме Генриха Оганесяна «Приключения Кроша». 1961 год.

Никита Михалков и Евгений Стеблов в фильме Георгия Данелия «Я шагаю по Москве». 1963 год.

Алексей Локтев, Галина Польских и Никита Михалков в фильме Георгия Данелия «Я шагаю по Москве». 1963 год.

Никита Михалков. Кинопроба на роль Пети Ростова в фильме Сергея Бондарчука «Война и мир». 1960 год.

Никита Михалков в роли Сергея Бородина в фильме Даниила Храбровицкого «Перекличка». 1965 год.

Никита Михалков в роли Никиты в фильме Юрия Егорова «Не самый удачный день». 1966 год.

Никита Михалков и Нонна Терентьева в фильме Андрея Смирнова и Бориса Яшина «Шуточка». 1966 год.

Никита Михалков в роли Чухновского и Григорий Гай в роли Самойловича в фильме Михаила Калатозова «Красная палатка». 1969 год.

Никита Михалков в роли гусара Минского в фильме Сергея Соловьева «Станционный смотритель». 1972 год.

Никита Михалков в роли Алексея Устюжанина и Людмила Гурченко в роли Таи Соломиной в фильме Андрона Кончаловского «Сибириада». 1978 год.

Никита Михалков в роли сэра Генри Баскервиля и Виталий Соломин в роли доктора Ватсона в фильме Игоря Масленникова «Шерлок Холмс и доктор Ватсон». 1981 год.

Никита Михалков в роли директора станции техобслуживания Валентина Трунова и Сергей Никоненко в роли инспектора Зыкина в фильме Эльдора Уразбаева «Инспектор ГАИ». 1982 год.

Никита Михалков в роли проводника Андрея и Людмила Гурченко в роли официантки Веры Нефёдовой в фильме Эльдара Рязанова «Вокзал для двоих». 1982 год.

Эльдар Рязанов, Лариса Гузеева и Никита Михалков за просмотром отснятого материала к фильму «Жестокий романс». На заднем плане: Бронислав Брондуков. 1984 год.

Сергей Сергеевич Паратов. Никита Михалков в фильме Эльдара Рязанова «Жестокий романс». 1984 год.

Лариса Гузеева в роли Ларисы Дмитриевны Огудаловой и Никита Михалков в роли Сергея Сергеевича Паратова в фильме Эльдара Рязанова «Жестокий романс». 1984 год.

Никита Михалков в роли генерала Глеба Георгиевича Пожарского и Олег Меньшиков в роли статского советника Эраста Петровича Фандорина в фильме Филиппа Янковского «Статский советник». 2005 год.

Збигнев Запасевич в роли польского дипломата Виктора и Никита Михалков в роли заместителя министра иностранных дел России в фильме Кшиштофа Занусси «Персона нон грата». 2005 год.

Алексей Балабанов и Никита Михалков – рабочий момент съемок фильма «Жмурки». 2005 год.

Рената Литвинова в роли Таты и Никита Михалков в роли Сергея Сергеевича в фильме Алексея Балабанова «Мне не больно». 2006 год.

Никита Михалков в роли есаула Александра Брылова в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих». 1974 год.

Никита Михалков в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих». 1974 год.

Юрий Богатырев в роли чекиста Шилова в фильме Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих». 1974 год.

Александр Кайдановский в роли ротмистра Лемке в фильме Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих». 1974 год.

Никита Михалков на съемках фильма «Раба любви». Одесса. 1975 год.

Слева направо: Олег Басилашвили, Павел Лебешев, Никита Михалков и Александр Адабашьян на съемках фильма «Раба любви». Одесса. 1975 год.

Елена Соловей в роли Ольги Николаевны Вознесенской в фильме Никиты Михалкова «Раба любви». 1975 год.

Родион Нахапетов в роли Виктора Николаевича Потоцкого в фильме Никиты Михалкова «Раба любви». 1975 год.

Антонина Шуранова в роли Анны Петровны Войницевой и Никита Михалков в роли доктора Николая Ивановича Трилецкого в фильме «Неоконченная пьеса для механического пианино». 1977 год.

Евгения Глушенко в роли Сашеньки Платоновой и Александр Калягин в роли Михаила Васильевича Платонова в фильме Никиты Михалкова «Неоконченная пьеса для механического пианино». 1977 год.

На съемках фильма «Несколько дней из жизни И.И. Обломова». Слева направо: Андрей Попов в роли Захара, Никита Михалков, Александр Адабашьян, Александр Калягин в роли Тарантьева (впоследствии снят с роли). Сенькино. 1978 год.

Олег Табаков в роли Ильи Ильича Обломова и Юрий Богатырев в роли Андрея Ивановича Штольца в фильме Никиты Михалкова «Несколько дней из жизни И.И. Обломова». 1979 год.

Людмила Гурченко в роли Тамары Васильевны и Станислав Любшин в роли Александра Петровича Ильина в фильме Никиты Михалкова «Пять вечеров». 1978 год.

Нонна Мордюкова в роли Марии Коноваловой, Никита Михалков, Светлана Крючкова в роли Нины на съемках фильма Никиты Михалкова «Родня». Днепропетровск. 1978 год.

Никита Михалков с дочкой Аней в фильме Никиты Михалкова «Анна: от 6 до 18». (Съемка на Николиной Горе.) 1980 год.

Михаил Ульянов в роли мужа в фильме Никиты Михалкова «Без свидетелей». 1983 год.

Марчелло Мастроянни в роли архитектора Романо Патрое и Елена Сафонова в роли Анны Сергеевны в фильме Никиты Михалкова «Очи черные». 1987 год.

Никита Михалков и Александр Адабашьян на съемках с Марчелло Мастроянни и итальянскими артистами. Италия. 1987 год.

Владимир Гостюхин в роли мужа и Нина Русланова в роли беременной жены в фильме Никиты Михалкова «Автостоп». 1990 год.

Баярту в роли Гомбо и Бадма в роли Пагмы в фильме Никиты Михалкова «Урга – территория любви». 1991 год.

Никита Михалков с дочкой Надей в фильме «Утомленные солнцем». 1994 год.

Олег Меньшиков в роли Мити в фильме Никиты Михалкова «Утомленные солнцем». 1994 год.

Никита Михалков в роли комдива Сергея Котова в фильме «Утомленные солнцем». 1994 год.

Олег Меньшиков в роли Мити и Ингеборга Дапкунайте в роли Маруси в фильме Никиты Михалкова «Утомленные солнцем». 1994 год.

Никита Михалков в роли Императора Александра III и Филипп Дьячков в роли Великого князя Михаила Александровича в фильме «Сибирский цирюльник». 1998 год.

Юнкера в фильме Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник». В середине – Олег Меньшиков в роли юнкера Андрея Толстого. 1998 год.

Джулия Ормонд в роли Джейн в фильме Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник». 1998 год.

Никита Михалков в роли старшины присяжных в фильме «12». 2007 год.

Слева направо: Сергей Газаров, Сергей Маковецкий, Юрий Стоянов, Валентин Гафт, Виктор Вержбицкий – присяжные заседатели в фильме Никиты Михалкова «12». 2007 год.

Творческая группа фильма «12» за просмотром отснятого материала. В центре – Никита Михалков. 2007 год.

Продюсер Леонид Верещагин и Никита Михалков в роли Сергея Котова на съемочной площадке фильма «Утомленные солнцем – 2: Цитадель». 2010 год.

Оператор Влад Опельянц (слева) и режиссер Никита Михалков на съемках фильма «Утомленные солнцем – 2: Цитадель». 2010 год.

Инна Чурикова в роли старухи и Никита Михалков на съемочной площадке фильма «Утомленные солнцем – 2: Цитадель». 2010 год.

Никита Михалков на съемках фильма «Утомленные солнцем – 2: Предстояние». Эпизод «Мост горит…». 2009 год.

Сергей Карпов и Никита Михалков на съемках фильма «Солнечный удар». Гороховец. 2013 год.

Сергей Карпов в роли Егория, Никита Михалков, Мартыньш Калита в роли поручика на съемочной площадке фильма «Солнечный удар». Гороховец. 2013 год.

Наталья Суркова в роли купчихи и Никита Михалков на съемках фильма «Солнечный удар». Гороховец. 2013 год.

Никита Михалков – режиссерский показ на съемках фильма «Солнечный удар». Гороховец. 2013 год.

Александр Адабашьян, Никита Михалков и незнакомка. Одесса. 1975 год.

Юрий Богатырев и Никита Михалков. Середина 1980-х годов.

Эдуард Артемьев и Никита Михалков. Середина 1980-х годов.

Никита Михалков и Сергей Федорович Бондарчук. Москва. 1989 год.

Никита Михалков и Юрий Николаев на XV Московском международном кинофестивале. 1987 год.

Слева направо: Владимир Хотиненко, Никита Михалков и Сергей Федорович Бондарчук в Доме кино. Москва. 1991 год.

Слева направо: Никита Михалков, Марчелло Мастроянни, Елена Сафонова, Станислав Говорухин и Алексей Жарков на кинофестивале «Золотой Дюк». Одесса. 1988 год.

Никита Михалков и Нонна Мордюкова на XIV Московском международном кинофестивале. 1985 год.

Никита Михалков и Рустам Ибрагимбеков в Студии «ТРИТЭ». Москва. 1994 год.

Слева направо: Станислав Говорухин, Никита Михалков и Михаил Жванецкий. Одесса. 1988 год.

Никита Михалков и Александр Руцкой в Кремле. 1992 год.

Никита Михалков, Сергей Владимирович Михалков, Михаил Сергеевич Горбачев. 2001 год.

Никита Михалков и Сергей Шойгу. 2001 год.

Никита Михалков и Георгий Жженов в Российском Фонде Культуры. Москва. 2000 год.

Николай Бурляев и Никита Михалков на кинофестивале «Золотой Витязь». 2003 год.

Никита Михалков и Павел Лебешев. 2000 год.

Элизбар Караваев и Никита Михалков. 2013 год.

Никита Михалков и Глеб Панфилов. 2010 год.

Александр Жуков и Никита Михалков. 2012 год.

Никита Михалков и Юрий Купер. 2013 год.

Григорий Дрозд и Никита Михалков. 2013 год.

Денис Лебедев и Никита Михалков. 2012 год.

Александр Поветкин и Никита Михалков после поединка с Владимиром Кличко в Москве. 5 октября 2013 года.

Никита Михалков и Георгий Данелия. 2010 год.

Никита Михалков и Евгений Стеблов. 2010 год.

Никита Михалков и Эдуард Артемьев. 2012 год.

Никита Михалков и Александр Адабашьян. 2007 год.

Харви Кейтель и Никита Михалков. 2003 год.

Мерил Стрип и Никита Михалков. 2004 год.

Брэд Питт и Никита Михалков на церемонии открытия XXXV Московского международного кинофестиваля. 2013 год.

Никита Михалков и Ивистион Андреевич Жантийом-Кутырин на открытии памятника И.С. Шмелеву в Москве. 2000 год.

С выпускниками Русского кадетского корпуса имени императора Николая II в Версале. Слева направо: Александр Скрябин, Никита Лёвшин, Елена Чавчавадзе, Андрей Шмеман, Никита Михалков, Ростислав Кола-Мусин-Пушкин, Владимир Петров, Никита Корсаков. Франция. 2002 год.

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II и президент Российского Фонда Культуры Никита Михалков. Москва. 1996 год.

Патриарх Московский и всея Руси Кирилл и президент Российского Фонда Культуры Никита Михалков на XIV Международных Рождественских образовательных чтениях. Москва. Январь 2006 года.

На церемонии перезахоронения праха А.И. Деникина, И.А. Ильина и их супруг в Свято-Донском монастыре. Слева направо: митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, президент Российского фонда культуры Никита Михалков, министр культуры Российской Федерации Александр Соколов. Москва. 2005 год.

Никита Михалков со схимитрополитом Ювеналием. Курск. 2006 год.

Никита Михалков с членами Общественного совета при Министерстве обороны Российской Федерации на борту большого противолодочного корабля «Адмирал Чабаненко». Североморск. Сентябрь 2008 года.

Председатель Общественного совета при Министерстве обороны Российской Федерации Никита Михалков и статс-секретарь, заместитель министра обороны генерал-армии Н.А. Панков. Москва. 2008 год.

На праздновании 100-летия со дня рождения маршала Г.К. Жукова в Российском Фонде Культуры. Слева направо: архимандрит Сретенского монастыря Тихон (Шевкунов), Никита Михалков, Елена Чавчавадзе. Москва. 1996 год.

Никита Михалков и гардемарины в Российском Фонде Культуры. Москва. 1998 год.

Никита Михалков с детьми офицеров в одном из гарнизонов Космических войск в Подмосковье. 2008 год.

Никита Михалков среди членов жюри и победителей конкурса рецензий на фильм «Утомленные солнцем – 2: Предстояние». Москва. 2010 год.

Никита Михалков и министр культуры Российской Федерации Владимир Мединский вручают дипломы выпускникам Летней академии Никиты Михалкова. Щепачиха. 2012 год.

Президент фестиваля Никита Михалков и председатель жюри Джералдина Чаплин на церемонии открытия XXXIII Московского международного кинофестиваля. 2011 год.

Председатель Правления Союза кинематографистов Российской Федерации Никита Михалков вручает премию «Золотой Орел» за выдающийся вклад в мировое киноискусство легендарному кинооператору Вадиму Юсову.

Слева: Федор Бондарчук и Ирина Скобцева. 2012 год.

На церемонии закрытия III Пекинского международного кинофестиваля. Председатель жюри Никита Михалков и выдающийся китайский кинорежиссер Чжан Имоу. Апрель 2013 года.

«Оскар». «Утомленные солнцем». Лос-Анджелес. 1994 год.

«Золотой лев». «12». За демонстрацию гуманизма и удивительную способность режиссера исследовать жизнь во всей ее сложности. Венеция. 2007 год.

«Золотой Орел». «12». Москва. 2008 год.

«Хрустальный глобус». За выдающийся художественный вклад в мировое киноискусство. Карловы Вары. 2010 год.

Примечания

1

Здесь и далее в угловых скобках примечания редактора.

Content

Никита Михалков
Публичное одиночество

А

Б

В

Г

Д

Е

Ё

Ж

З

И

Й

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Щ

Ъ, Ь

Э

Ю

Я

Список источников

Иллюстрации к книге

Примечания