Татьяна Вяземская

Ночи Клеопатры. Магия любви

Глава 1

Маленькая девочка сидела у отца на коленях.

Отец машинально гладил ее по голове – мысли его явно были заняты чем-то другим.

– Папа, а почему меня так зовут?

Отец не услышал, и девочка, вывернувшись из-под отцовой ладони, подергала его ручонкой за плечо.

– Папа, почему меня зовут именно Клеопатра?

– Потому что ты – папина радость[1]. Папина слава. Уверен – когда ты станешь взрослой, я буду гордиться тобой, – рассеянно отвечал отец.

– А Береника? Ею ты тоже гордишься? Но ведь ее зовут совершенно по-другому? А Трифену – тоже Клеопатра…

– Доченька, беги, поиграй. Твой папа занят.

Девочка, насупившись, сползла с отцовых коленей. Говорит, что занят, а сам просто сидит и смотрит не поймешь куда… Сидит и ничего не делает… А ей так хочется поиграть… Только вот – с кем? Береника и другая Клеопатра неохотно принимают девочку в свои игры… Они старше, вот и задаются…

Она думала, что ей придется снова в одиночестве играть со своей любимой куклой, сделанной для нее нянькой Ати, но ошиблась: прямо за дверью стояла Береника. И в этот раз она даже сама протянула сестре руку:

– Пойдем.

Обрадованная, девочка сунула свою ладошку в руку старшей сестры. Береника позвала ее идти с ней впервые! Может, она уже стала достаточно взрослой и сестры теперь будут принимать ее в свои игры?

Старшая сестра почти бегом протащила ее по длинному коридору, а потом втолкнула в какой-то закуток.

– Ты хочешь знать, почему тебя зовут Клеопатрой? А меня – нет?

На секунду девочка испугалась: такого выражения лица у старшей сестры ей еще видеть не доводилось. Как будто… как будто она хочет ударить!

– Так вот, – старшая сестра на мгновение прикусила нижнюю губу крупными белыми зубами. Какая она красивая! Сама Клеопатра, когда вырастет, хочет быть похожей на Беренику!

– Так вот, – повторила сестра, – нашу маму звали Клеопатра Трифена.

Девочка кивнула. Мать умерла, когда ей было всего несколько месяцев, поэтому она, конечно же, маму помнить не могла. Но имя ее знала.

– Нашу маму, – повторила Береника. – Нашу с Трифеной. Понимаешь? Триф назвали в честь матери – точно так же: Клеопатра Трифена. Не понимаешь? Где тебе понять: ты не только маленькая, но еще и глупая! Наша с Трифеной мама – это не твоя мама! Твоя мать была просто наложницей нашему отцу!

Девочка во все глаза глядела на старшую сестру. Наложница? Она не знала этого слова, но, видимо, оно означало что-то плохое…

– Ты поняла? Ты ничего не поняла, дуреха! Ты незаконнорожденная! Твоя мать была никем! И ничем! А тебя назвали Клеопатрой, чтобы все думали, что тебя родила наша мать! Как будто для кого-то секрет…

Береника говорила и говорила, но все ее слова в голове девочки слились в один резкий навязчивый звук. Как будто там поселился большой комар, такой, каких целая тьма в нильских камышах, и зудел, зудел…

Когда она открыла глаза, рядом не было никакой Береники. А была только няня, добрая няня, которая сидела рядом с ее лежанкой и держала девочку за руку.

Лоб приятно освежало что-то холодное и замечательно пахнущее.

Со скрипом отворилась дверь, пропуская отца. Нянька подскочила и бросилась ниц.

– Поднимись, Ати, сейчас не до церемоний. Что с девочкой?

– Со мной все в порядке, – прошептала девочка. Язык слушался ее плохо.

Отец кивнул.

– Кто не доглядел за малышкой?

Клеопатра с ужасом поняла: за то, что ей стало плохо, сейчас накажут няньку! А может, и еще кого-нибудь. Хотя в том, что она упала, никто не виноват!

Хотя – нет! Виновата! Вредная и противная Береника, наговорившая ей кучу всяких глупостей!

– Ты хочешь что-то сказать, – догадался отец и, слегка повернув голову, бросил няньке: – Пошла вон.

Нянька, пятясь и беспрестанно кланяясь, быстро выбралась из комнаты.

– Ну? Я хочу знать, что с тобой произошло. – Он присел на ее ложе.

Когда отец говорил таким тоном, девочка пугалась. Перед ней сейчас был не папа, несколько рассеянный, но добрый, который мог покатать ее на коленях, а мог подбросить высоко-высоко, почти к самому небесному своду. Перед ней был царь, которого все боялись…

Вот и хорошо. Пускай и Береника боится.

И девочка, стараясь ничего не упустить, пересказала отцу весь разговор со старшей сестрой. Пускай она мало что поняла – память у нее превосходная, и пересказ получился практически дословным.

Отец нахмурился.

– Вот, значит, как. Ну, что же…

Он встал.

– Выздоравливай, малышка. Обещаю, твои старшие сестры больше не будут тебя обижать.

– Клеопатра Трифена меня и не обижала, – слабо возразила девочка. Конечно, Трифена часто дразнится, и ее тоже следовало бы наказать. С другой стороны – жалко все-таки…

– Я разберусь.

Позже, подкупив одного из рабов имеющейся у нее «неучтенной» золотой монетой, Клеопатра узнала: старшую сестру выпороли. Сделал это отцовский военачальник, и присутствовал при исполнении наказания только царь. Словом, предполагалось, что никто о том, что старшая царевна была наказана из-за младшей, не узнает.

А Клеопатра усвоила несколько уроков. Во-первых, цари только думают, что об их тайных поступках никто не знает. Во-вторых, если хочешь знать о том, о чем тебе знать не полагается (или кто-то другой считает, что не полагается) – плати, и тебе расскажут. Но если хочешь быть уверенным в том, что тебе рассказали правду, одними деньгами ты не обойдешься. Тебя должны любить. Как любил этот пожилой раб, которому, по его словам, девочка напоминала оставленную на далекой Родине дочь. Деньги он взял как своего рода плату за риск: обнаружив раба подглядывающим за поркой, отец сорвал бы зло на нем. Но если бы Клеопатра не поговорила с рабом ласково, не попросила – именно попросила, а не приказала! – он бы не согласился оказать ей эту услугу.

Глава 2

Сестры после инцидента с Клеопатрой не общались. Но если Клеопатра Трифена при случайных встречах демонстративно отворачивалась, задирая нос, то Береника иногда даже улыбалась младшей сестре кривой улыбкой.

И маленькая девочка сделала еще несколько выводов.

Во-первых, страх иногда бывает сильнее ненависти. От страха ты станешь улыбаться даже тому, кому на самом деле тебе хочется вцепиться ногтями в лицо и разодрать его.

Во-вторых, страх делает людей жалкими.

В-третьих, тот, кто испытал что-то на своей шкуре, боится сильнее и становится более осторожным, чем тот, кому просто рассказали – яркий пример тому представляли ее сестры.

Своими соображениями она поделилась со своим новым другом – маленьким рабом Мардианом, маленьким дворцовым евнухом.

– Ты слишком умная для семилетней девочки, – улыбнулся Мардиан. Самому ему было уже почти тринадцать, и он относился к девочке несколько покровительственно.

Клеопатра кивнула.

– Да, я умна. Папа сказал, в нашем мире только умные могут не только добраться до власти, но и удержаться.

– Ты хочешь властвовать? – кажется, Мардиан несколько удивился.

Кивнув, девочка твердо ответила:

– Хочу. Понимаешь, я не хочу, чтобы кто-то мог взять и решить, что меня следует выпороть.

Мальчик помолчал, потом сказал глухо:

– Понимаешь, Тэя, – это было ее второе имя, которое мало кто использовал, но Мардиан называл ее именно так. Имя означало «богиня», и в устах кого угодно оно могло прозвучать издевательством, а в устах Мардиана звучало… просто как имя.

– Когда ты при власти, но не на самом верху, тебя… могут выпороть. А могут и приказать казнить. Но если ты находишься на самом верху, тебя могут просто свергнуть. И убить. Причем убить жестоко. Как убили моего отца.

– Ты… царевич?

Мальчик-евнух скупо улыбнулся и не ответил.

– Расскажи! Ну, пожалуйста!

– Эта история не для маленьких девочек, – палец Мардиана мазнул ее по носу.

– Я не маленькая девочка! Я царевна, и притом почти взрослая!

– Эта история и не для царевен. Обещаю: когда ты станешь царицей, я тебе ее расскажу.

Царицей? Если она станет царицей, никто не сможет приказать выпороть ее. Зато смогут убить… Ну и пускай! Если она умрет – боги заберут ее к себе. И наверное, наградят, если она будет того заслуживать. Нет, все-таки смерть – менее страшная штука, чем порка…

– Я обязательно стану царицей, – важно заявила девочка. – И ты тогда мне расскажешь свою историю. Только смотри, не забудь, а не то я…

Она чуть было не добавила «прикажу тебя выпороть», но вовремя прикусила язык. Ты только что думала о том, что порка – страшнее смерти, и тут же собираешься угрожать своему лучшему… нет, своему единственному другу.

– А не то я на тебя обижусь и не стану с тобой разговаривать.

Мальчик склонился в полупоклоне:

– Как будет угодно моей царице.

Глава 3

Факелы. Топот бегущих ног. Крики. Кто-то полузадушенно хрипит.

– Сиди тут. Сиди тут, маленькая, все будет хорошо, – нянька Ати гладит ее по голове. Рука мягкая. Рука как будто говорит: все будет в порядке.

Шаги. Тяжелые. Останавливаются прямо около их схрона. Ати рукой закрывает девочке рот – боится, что та вскрикнет.

Человек в доспехах – им в закутке слышен их скрип – некоторое время стоит на месте. Видимо, раздумывает, куда отправиться дальше. Потом шаги удаляются.

– Можно вылезать? – тихонько спрашивает девочка.

Нянька качает головой.

– Нет. Позже. Пускай сперва напьются крови.

Клеопатре страшно. Она закрывает глаза и представляет себе жуткую морду какого-то неведомого существа. Глаза у него светятся желтым, изо рта торчат огромные клыки, оно тянет свои руки – именно руки, а не лапы, хотя пальцы оканчиваются громадными твердыми когтями…

– На нас напали?

Она не понимает, что происходит. Ее, сонную, нянька вытащила из постели и приволокла сюда, а по дворцу бегают какие-то люди и всех убивают… Почему? Жив ли отец? Кто на них напал?

– Нас убьют?

– Ну что ты, моя милая, ну что ты!

Голос няньки дрожит, и слова звучат неубедительно.

Значит, убьют. А за что?!

– Не убьют, маленькая, не убьют.

Как хочется верить этому!

Но там ведь Мардиан! Там, в этом кромешном ужасе.

– Я сейчас.

– Не смей! – нянька впервые разговаривает с ней таким тоном, и девочка удивленно пытается разглядеть в темноте ее лицо.

– Ему ничего не будет, – сердито шепчет нянька. – Он-то не царской семьи…

Убивают именно их семью? Сестры, конечно, противные, но жаль даже их. А малыши? Что с малышами? А папа?

– А где папа?

– Папа убежал, – успокаивает нянька. – С ним все будет хорошо.

Папа убежал?

Она испытывает облегчение: раз папы нет во дворце, то, стало быть, с ним ничего не случится. А ведь, наверное, эти, которые напали, охотились именно за ним…

Но облегчение длится очень недолго.

Папа убежал, а ее оставил здесь. Значит, папа ее не любит? Ведь когда любят – не забывают даже тогда, когда страшно. Ведь вспомнила же она о Мардиане. А папа о ней – нет.

– А братья? Арсиноя?

Нянька глубоко вздохнула.

– Надеюсь, малышей никто не тронет…

Ну да, у каждого – своя нянька, и, наверное, они так же заботятся о своих подопечных, как Ати – о ней. Но как папа мог сбежать, оставив всех детей?!

– А Береника?

Нянька усмехнулась, и, хотя в темноте ее лица было не разглядеть, девочка готова была поклясться: усмехнулась зло.

– Ничего с твоей Береникой не станется. Говорят, из-за нее-то вся заварушка и началась. Она все и затеяла.

Береника – затеяла? Это вряд ли. Старшая сестрица откровенно глупа. Она даже читать толком-то не умеет, не то чтобы затевать что-то.

– Теперь, наверное, ее на трон посадят, – шепчет нянька.

Посадить-то, может, и посадят. А вот усидит ли на нем эта дуреха? Чтобы править, надо иметь ум…

Хотя… Впервые ей в голову закрадывается мысль: а умен ли ее отец? Может быть, нет? Ведь если умен – не допустил бы такой ситуации.

Так что же получается, папа… глуп и труслив?! Нет, так думать нельзя! За такие мысли боги непременно покарают! А может, уже покарали? Может быть, все, что происходит, – это из-за того, что она плохо подумала об отце? Но ведь она впервые подумала плохо только вот сейчас?

– Ати, а могут боги наказать наперед?

– Как это – наперед? – удивляется нянька.

– Ну, вот… – девочка не знает, как объяснить свой вопрос, не рассказывая полной правды. А то еще и нянька перестанет ее любить! – Вот ты еще никакого проступка не совершила, а боги знают, что совершишь, и наказывают. Может такое быть? Они ведь все знают?

Ох, няня ведь верит в других богов. В местных. Интересно, а почему настоящие боги тогда не наказывают Ати за то, что она верит не в них? Или им это все равно? А что – не все равно? Богов – много? Или они – одни и те же, и им все равно, как их называют, лишь бы верили и приносили необходимые жертвы?

– Не знаю, – осторожно отвечает няня. – Боги, наверное, могут знать наперед, но вряд ли они наказывали бы за то, чего ты еще не совершил. Иначе люди не понимали бы, за что, и смысл наказания потерялся бы. Помнишь, ты грызла ногти, и я намазала их тебе травкой специальной? Ты пальцы в рот сунула, а они горькие. Так ребенок запоминает, чего делать нельзя. Или когда ты о жаровню обожглась. Тоже ведь запомнила, верно? Думаю, так и боги поступают: наказывают, когда человек уже что-то сделал… не самое хорошее. Чтобы он понял и больше так не делал.

Да, наверное, так и есть на самом деле. Но только тогда кого боги наказали сейчас и за что? И как они накажут папу за то, что он их бросил?

– А иногда боги и не наказывают, – продолжает нянька. – Иногда люди умудряются такое сотворить, что им никакое дополнительное наказание не требуется.

Ну, это уже несправедливо. Детей всегда наказывают за то, что они делают что-то не то, а взрослые, стало быть, иногда сами себя наказывают… Только вот сам себе, конечно же, наказание полегче выдумаешь. Вон когда она без спроса съела мед… Или когда папа наказывал Беренику – разве сама сестра велела бы дать себе плетей? Уж, наверное, нет! Придумала бы себе что полегче…

Девочка скрутилась в клубочек, закрыла глаза. Все равно ведь ничего не видно, чего в темноту-то таращиться!

И незаметно для себя самой задремала.

Теперь во дворце было все по-новому.

Братьев она не видела – их переселили в новые покои и приставили новых нянек, выбранных, по слухам, самой Береникой.

Совсем не так обошлись с Клеопатрой и Арсиноей, которой вообще исполнилось всего девять: их поселили в помещение для слуг.

От малышки Арсинои, правда, ничего особо не требовали: во-первых, она все-таки была еще слишком мала, во-вторых, видимо, вся ненависть Береники сконцентрировалась на третьей царской дочери.

Клеопатру сперва отправили на кухню.

– Подай!

– Принеси!

– Вычисти!

Клеопатра подавала – и при этом обязательно роняла какой-нибудь очень важный ингредиент на пол, из-за чего приготовление любимого блюда назвавшей себя царицей Береники (коронация еще не состоялась) становилось невозможным.

Ее отправляли за водой – она не возвращалась долго, а когда приходила, вода болталась на самом донышке.

Драгоценное блюдо с инкрустацией она попросту испортила.

Если бы на месте Клеопатры была рабыня, ее бы избили. Но дочь царя, к тому же живого и здорового, обретавшегося сейчас в Риме и могущего – чем демоны не шутят! – вернуться в любой момент, трогать все же опасались.

Поэтому менее чем через полмесяца девочку оставили в покое. Главное было не попадаться на глаза старшей сестре.

Впрочем, Береника сейчас была очень занята.

Наряды. Драгоценности. Притирания. Развлечения. Все это увлекало новоявленную царицу куда сильнее, чем сведение счетов с соплячкой – младшей сестрой.

Другая Клеопатра, Трифена, – тоже провозглашенная царицей, в бесконечном празднике участия не принимала. Поговаривали, что она «мается животом».

Клеопатра видела вторую старшую сестру лишь несколько раз, да и то мельком; выглядела Трифена и в самом деле не лучшим образом: лицо пожелтело, а волосы, еще недавно такие роскошные, то ли свалялись, то ли частично вылезли.

Каждое утро, на рассвете, Клеопатра встречалась с Мардианом. Она очень любила поспать, но сейчас именно рассветное время оказалось самым безопасным: царские пиры продолжались до глубокой ночи, а то и почти до утра, а потом дворец впадал в спячку.

Мардиан приносил новости.

– Все настаивают, чтобы Береника вышла замуж.

– Кто – все?

– Все.

Впрочем, кто именно настаивал, было неважно. Кто-то из тех, кто помог сестре сесть на престол.

– За кого?

– За Селевка Филометора.

– Кто это?

– Сирийский царевич, кажется. Или не сирийский. Или незаконнорожденный. Да какая разница?

– Интересно!

– Ты и в самом деле просто маленькая девочка.

– Почему это я маленькая?!

– Потому что человеку совершенно не нужно знать то, что ему не нужно.

Клеопатра захихикала. Маленький евнух рассердился:

– Ну, и что тут смешного?!

– Ну, нужно, не нужно… Слова одинаковые…

– Ты несерьезна!

Теперь пришел черед сердиться девочке.

– А зачем мне быть серьезной? – прищурилась она. – Разве я могу что-то сделать? Как-то повлиять на события? Разве что пореже попадаться «любезной сестре» на глаза.

– В таком случае я могу больше не приходить по утрам, – надулся Мардиан.

Клеопатра погладила друга по руке.

– Приходи, пожалуйста. Я… мне просто так одиноко.

– А твоя няня?

– Няня Ати? Она любит меня, заботится… когда никто не видит. Но она… даже не пытается понять. Она просто жалеет. Слушай, а давай убежим?

– Куда? – не понял Мардиан.

– Не «куда», а «откуда». Сбежим из дворца. Отправимся странствовать…

Маленький евнух покачал головой.

– Во-первых, нас достаточно легко будет найти: не так уж часто встречаются маленькие красивые девочки, путешествующие в компании молодых кастратов. Во-вторых… во-вторых, пока ты во дворце – твоя жизнь вне опасности. Понимаешь?

Девочка не понимала.

– Как это – «вне опасности»? Береника шпыняет меня, когда только видит.

– Не переживай, Арсиное и Птолемею-старшему тоже достается.

Девочка и не переживала по этому поводу – как-то почти не вспоминала о своих сводных брате и сестре. Разве что – о самом младшем Птолемее: он был такой крохотный и милый… Немного похожий на котенка – такой же беспомощный.

– Понимаешь, пока ты во дворце – ты царская дочь.

Девочка фыркнула.

– Да уж. Очень заметно. Царская дочь спит на полном блох тюфяке, ее походя пинают ногами пробирающиеся в спальню ее сестры любовники, иногда она спит прямо на кухне, среди грязной посуды. Ее заставляют чистить…

– Заставляли. И по-моему, безуспешно.

– Это не важно. Согласись, что сестрица обращается со мной не так, как полагалось бы обращаться с сестрой. Я уже не говорю – с дочерью царя. А ты говоришь, что во дворце безопасно.

– Как только ты покинешь дворец, за твою жизнь никто не даст ни единого асса[2]. За тобой сразу отправят наемного убийцу. И никому не придет в голову кого-то обвинять. Сбежала девчонка, и сбежала. А там – то ли бродяги убили, то ли звери разорвали, а может, змея ужалила. И нет претендентки на престол. А вот пока ты во дворце, народ знает, что царская дочь Клеопатра жива. И если она вдруг внезапно умрет, Беренике это припомнят. Теперь понимаешь?

Девочка кивнула.

– Вот то-то. Именно потому к Трифене и таскают самых лучших лекарей.

– А что с ней?

Мардиан дернул плечом.

– Ты хочешь знать, что говорят врачи? О чем сплетничают в народе? Или правду?

Девочка немного поразмышляла.

– Пожалуй, и то, и другое, и третье. И еще – что думаешь ты сам.

– Правды никто не знает – лекари только разводят руками. Предполагается, что царевну сглазили.

Клеопатра про себя отметила это «царевна» – Трифена являлась полноправной соправительницей сестры, но в то время как Береника царствовала, Трифена ни во что не вмешивалась и как царица не воспринималась.

– В народе говорят по-разному. Кто утверждает, что царица травит сестру, поскольку не нуждается в соправителях, другие уверены, что такое кроткое и прекрасное существо, как Береника, не может никому сделать ничего плохого.

Девочка фыркнула. Кроткое! Прекрасное – да, Береника и в самом деле хороша собой, но кроткое… Впрочем, народ ведь совсем недавно посадил ее на престол, свергнув «тирана и деспота» Авлета, и пока еще пребывает в твердой уверенности, что имеет хорошего правителя.

– А что думаешь ты?

– Я думаю, что Трифена просто очень больна. И наверное, скоро умрет.

Девочка разозлилась – она ожидала, что старый друг подтвердит: да, Береника – чудовище, которое травит свою сестру-соправительницу.

Маленький евнух, прищурившись, несколько мгновений смотрел на свою подружку и молчал.

– Дружба заключается в том, чтобы говорить друг другу правду, – сказал он наконец. – А не то, что второй хочет услышать. Если ты хочешь когда-нибудь стать царицей – настоящей, а не такой, как твоя старшая сестра, – тебе обязательно понадобится тот, кто будет говорить тебе правду. Насколько бы неприятной она ни была. Иначе ты будешь править очень и очень недолго.

Клеопатра посопела. От этой детской привычки не могла и не хотела отделываться – сопела носом, словно изгоняя из себя «сердитки», как, смеясь, называл это отец.

– Почему ты такой умный, Мардиан?

Маленький евнух пожал плечами.

– Меня этому учили.

– Но ты старше меня всего на четыре года!

– На четыре с половиной.

– И ты здесь живешь уже несколько лет! Значит, дома ты жил, когда был совсем маленький. Почему же тебя учили такому? Я поняла! Ты – принц! Да, Мардиан? Принц?

– Теперь я просто евнух, – с болью ответил Мардиан. – А кем я был раньше – какое это теперь имеет значение?

– Почему тебя учили, а меня – нет?

– Ты – третья дочь. А может, твой отец просто не задумывался об этом.

– Расскажи мне, кто ты, Мардиан! Пожалуйста! Ты обещал!

– Я обещал рассказать, когда ты поумнеешь. А ты иногда рассуждаешь, как совсем взрослая, а иногда – как будто тебе меньше лет, чем Арсиное.

Кровь бросилась в лицо девочке. Стало быть, она глупа? Она?! И он смеет такое говорить будущей царице?! Да она велит…

Что и кому ты велишь, Клеопатра? Пока ты – никто, точно так же, как и сам Мардиан. Ты только что говорила об этом, царская дочь, спящая на дырявом тюфяке.

К тому же Мардиан – твой настоящий друг. Который не бросил тебя сейчас, когда ты в беде. И на которого – может быть, даже единственного! – ты сможешь положиться, когда придет время сесть на трон.

Она опустила голову. Наверное, Мардиан все равно заметил, что она разозлилась. Ну и ничего. Она попросит прощения.

– Прости меня, Мардиан. Я очень рассердилась, когда ты сказал, что я глупая. Но я поумнею, обещаю!

Маленький евнух растроганно вздохнул и коснулся пальцами ее щеки.

– Ты уже умнеешь, маленькая царица.

За дальнейшим развитием событий Клеопатра следила словно со стороны. Как если бы слушала сказку, которую на ночь рассказывает ей верная Ати, и, закрыв глаза, представляла, как именно все происходит.

Тихо скончалась Клеопатра Трифена. Береника устроила сестре-соправительнице пышные похороны. Ради такого случая младших – Арсиною, Птолемея Диониса и саму Клеопатру – приодели в нарядные одежды. Которые сразу после похорон, разумеется, отобрали, по крайней мере у Клеопатры.

Потом Береника вышла замуж. Она противилась этому изо всех сил. А когда все-таки поддалась (Клеопатре почему-то казалось, что в основном ради праздничной церемонии, все-таки старшая сестра была очень неравнодушна к подаркам, украшениям, новым одеждам), пробыла замужем очень недолго, всего несколько дней: приказала задушить Селевка, своего мужа.

– При этом, могу поспорить, многие продолжают считать ее добрым и перепуганным существом, которое боится даже собственных слуг, – со злым смехом говорила Клеопатра Мардиану. Селевка, которого она почти совсем не знала, ей было не особенно-то и жаль. Кстати, острые на язык александрийцы дали ему за его вульгарную внешность и не менее вульгарное поведение весьма красноречивое прозвище[3].

Но почему люди не замечают очевидных вещей?! Береника правит так, как считает нужным, мужа – ну разве что не сама задушила, а убили по ее приказу, и при этом в народе продолжают считать извергом отца, а не эту… царицу. Хотя – у Береники в глазах народа есть оправдание: не может же и в самом деле царица, дочь царей, жить с настолько вульгарным субъектом.

– Ее все равно выдадут замуж, – заметил Мардиан. – В Египте женщине не полагается царствовать одной.

Клеопатра усмехнулась. Может, и выдадут. А пока к сестре по ночам ходят любовники. И что самое неприятное – один из них, по имени, кажется, Бабейфми, стал слишком часто встречаться ей, Клеопатре, в коридоре. Только усмехался в лицо, но девочка чувствовала: этот человек ей опасен.

Ей сунули факел почти в самое лицо.

– А, маленькая паршивка! Вот ты где! А ну-ка, иди сюда!

Бабейфми, любовник сестрицы Береники. Для него она уже «маленькая паршивка», а не царская дочь и царская сестра.

– Эй, парень, поосторожнее, – больше всего ей хотелось сбиться в комочек, стать совсем маленькой, незаметной. Но голос не дрогнул, а фраза прозвучала так, что, пожалуй, будь парень поумнее, он бы просто испугался.

Но парень был глуп. Он сейчас казался себе всемогущим. Еще бы, любовник царевны, которая вот-вот станет царицей. А тут какая-то сопливая девчонка – совсем маленькая еще! – смеет разговаривать с ним таким тоном.

Он больно схватил девочку за волосы.

– А ну, потявкай еще!

– Потявкай?! И ты смеешь говорить это дочери царя?!

– Твой папаша сбежал. Ты сейчас никто, и звать тебя никак! Незаконнорожденный ублюдок трусливого бывшего царя.

Он приблизил свое лицо прямо к ее; от него несло вином и луком.

Она сцепила зубы, чтобы не плюнуть в эту наглую пьяную рожу. Не сейчас. Надо немного потерпеть.

– А ты красивая девочка, – вдруг сменил тон Бабейфми. – Небось еще девственница, а? Ну, конечно, ты ведь еще малышка… Хотя в вашей веселой семейке все может статься. Хочешь попробовать, что такое настоящий мужчина? Хочешь?

Его рука больно сжала ее грудь, вернее, место, где когда-нибудь – Клеопатра очень надеялась на это – она вырастет.

Стать женщиной? При помощи вот этого грязного животного?!

– Да я скорее пересплю с шакалом, чем с тобой!

Он зарычал, и девочка поняла, что допустила ошибку. За которую сейчас скорее всего ей придется расплачиваться.

– Давай. Во дворце как раз нехватка евнухов, – бросила она в гнусную ухмыляющуюся рожу первое, что ей пришло в голову.

– Евнухов? – Бабейфми не понял, но чуть отодвинулся и хватку ослабил.

– За то, что ты переспишь с ее сестрой, которую она ненавидит, царевна Береника прикажет отрезать тебе твои… причандалы. А может, даже заставит съесть их. На глазах у всех. Придворные любят подобные развлечения.

– Ах ты ж…

Бабейфми изо всех сил толкнул ее; девочка буквально отлетела к стене и сильно ударилась лицом.

Больно. Но, по крайней мере, от изнасилования она спасена. Что же, за все надо платить.

Следующие месяцы превратились в ад.

Нет, больше на ее честь никто не посягал. Ее просто сделали служанкой.

Она спала на дырявом грязном тюфяке – прежде, посещая комнаты слуг, ей таких даже видеть не доводилось. Где Береника раскопала такую мерзость, было просто непонятно. Поглощенная ненавистью к младшей сестре, на которую вдруг обратил внимание ее собственный любовник, Береника даже не думала о том, что этот мерзкий, грязный тюфяк находится в ее покоях – покоях царицы (Клеопатра теперь спала прямо перед дверью сестриной спальни, на случай, если той вдруг придет в голову чего-то потребовать посреди ночи). А Береника периодически ночью выходила из собственной спальни только для того, чтобы пнуть спящую сестру ногой.

Спать под звуки любовных утех, раздающихся из спальни сестры, она сперва не могла. И думала, что никогда не сможет. Но прошел всего месяц, и измученная девочка научилась засыпать в любом месте, в любом положении. Наверное, если бы у нее прямо над ухом играли музыканты, а рядом маршировал полк римских легионеров, она бы все равно могла спать.

Один раз, почти в самом начале своего правления, сестра потребовала, чтобы Клеопатра причесала ее.

Конечно, девочка не сдержалась и больно дернула «любезную сестрицу» за волосы.

И конечно, была наказана.

Ее вывели на задний двор и дали плетей. При этом присутствовали придворные – человек тридцать. Кто-то наблюдал за экзекуцией с откровенным любопытством, кто-то стыдливо отводил глаза: все-таки девочка была дочерью царя, пускай и бежавшего, и всегда сохранялась вероятность, что царь этот при помощи римских копий вернет себе трон.

Клеопатра не проронила ни звука, вцепившись зубами в собственное запястье и прокусив кожу до крови. Ничего. Ничего. Главное – сдержаться сейчас, а шрамы исчезнут… А если не исчезнут, она станет носить браслет, из-под которого их не будет видно. Когда станет царицей. Она станет царицей, и все, кто сейчас глумится над ней, будут наказаны.

Наконец, наказание завершилось.

Она поднялась; растерзанная одежда не прикрывала тела, но девочка и не пыталась прикрыться.

– Теперь я равна тебе, о моя царственная сестра! Я младше тебя, но уже получила столько же плетей, сколько и ты! – голос ее раздавался звонко и громко. Придворные застыли. Лицо Береники стало серым.

– Только у отца хватило жалости к тебе, чтобы не выставлять твою неприглядную наготу напоказ и не позорить царскую дочь. А у тебя не хватило… Что же, это говорит о том, что тебе никогда не стать настоящей царицей.

Взбешенная Береника, задыхаясь, схватилась за ожерелье, украшавшее ее шею; крупные жемчужины посыпались на мраморные плиты.

Кто-то подошел сзади и настойчиво – но и довольно аккуратно – потащил Клеопатру прочь.

Она лежала на тюфяке плашмя. Больше всего сейчас ей хотелось заплакать. Нет, неправда: больше всего ей хотелось умереть, чтобы не чувствовать этой боли, как будто прямо на спине у нее горит костер.

С другой стороны, она хотя бы не в покоях своей сестры. И тюфяк другой – почище и потолще. И свет в глаза не бьет – окна затемнены. Или, может, просто наступила ночь? Хотя в комнате не совсем темно, несмотря на то что светильник не горит.

Дверь тихонько скрипнула, пропуская невысокую фигурку.

– Как ты, моя царица?

Мардиан. Ее единственный друг.

Он всегда называл ее по имени либо царевной; царицей – впервые. Нет, во второй раз: первый был года четыре назад: он тогда пообещал ей рассказать свою историю, когда она станет царицей. Что же, вот она сейчас возьмет и умрет, так и не узнав, что же с ним произошло…

В носу защипало, и по щекам побежали слезы.

Юный евнух присел около нее на корточки и осторожно коснулся спутанных волос.

– Поплачь, моя царица. Поплачь. Ничего в этом такого нет, тем более о твоих слезах никто не узнает. Очень больно?

Закусив губу, она судорожно кивнула.

– Я принес мазь. Ее сварила Ати специально для тебя.

– Но рискнул ко мне прийти только ты, верно?

– Да нет. Никакого риска. Береника… боится. Думаю, она тебя больше не тронет.

Девочка криво усмехнулась.

Юный евнух поправился:

– Конечно, она будет продолжать унижать тебя. Но жизни твоей ничего не грозит, это точно.

Мардиан откинул покрывало, и на спину Клеопатры что-то полилось.

– Ткань присохла к ранам. Потерпи, будет немного больно, но ее надо убрать.

Боги, как больно! А еще какие-то несколько мгновений назад ей казалось, что больнее уже быть не может…

– Потерпи, потерпи…

Теперь Мардиан емкими аккуратными движениями втирал в ее спину что-то прохладное и хорошо пахнущее.

Боль начала стихать почти сразу.

– Тебе придется полежать на животе пару часов, пока мазь окончательно не впитается. А потом можешь повернуться.

– Мардиан…

– Что, моя царица?

– Скажи, как мне выдержать… все это? Может, лучше просто прекратить это… раз и навсегда… самой?

Глубокий вздох.

Дура! Боги, какая она дура! Ведь Мардиан – евнух! Его кастрировали совсем малышом; может, тогда он и не понимал, что с ним сделали, но сейчас… сейчас ему около семнадцати лет. И он очень хорошо понимает, что именно с ним сделали. И – живет. Не перерезал себе глотку. А она очень хорошо знает, что это означает – старый Мешулам, «кошачий смотритель», разъяснил ей достаточно подробно.

– Мысли о самоубийстве не подходят одиннадцатилетней девочке, Тэя.

– Мне почти двенадцать. – Она слабо улыбнулась.

Она еще мала – для самоубийства. Зато, видимо, достаточно взрослая, чтобы попытаться ее изнасиловать.

Нет, она не станет накладывать на себя руки. Она должна жить – хотя бы для того, чтобы отомстить сестре и ее любовнику. Отец вернется, и тогда…

А если не вернется? Если Береника и в самом деле станет полноправной царицей… навсегда?

Что ж, тогда надо продать свою жизнь подороже, вот и все. Может быть, у Египта не будет царицы Клеопатры, но тогда у него не будет и царицы Береники. Конечно, она с удовольствием убила бы и Бабейфми, любовника сестры, но следует смотреть на вещи разумно. Сумеет она убить только кого-то одного, и по праву эта «привилегия» принадлежит «любезной сестрице».

Выздоровела девочка достаточно быстро, но вскоре ее ждало новое унижение: объявив во всеуслышание, что у «маленькой грязнули» завелись вши, Береника приказала придворному брадобрею – какая честь! – остричь младшую сестру налысо.

Конечно, в некоторых египетских семьях – семьях бедняков! – детей еще стригли налысо. Но – не девочек, которым совсем скоро исполнится двенадцать!

Эта самка шакала – Береника – всегда завидовала ее волосам! И вот теперь причины для зависти нет.

Утешила ее нянька.

– Вырастут волосы, – уверенно сказала она. – Пуще прежних. И быстро. Дуреха-то эта, – она испуганно прикрыла рот рукой, огляделась по сторонам и, убедившись, что поблизости больше никого нет, понизив голос, повторила: – Царица-то наша…

– Царевна, – сердито поправила Клеопатра.

– Царевна, – покорно согласилась нянька, – зря повелела тебя остричь. Всем понятно, почему она такое повеление дала, и люди смеются.

– Надо мной? – девочка вспыхнула, но тут же сообразила. – Нет, я поняла, над ней.

– А стригли-то тебя на растущую луну, – совсем уже шепотом сообщила нянька. – Теперь быстро отрастут, и пуще прежнего красивые будут…

Она, видимо, с удовольствием поговорила бы о волосах еще, но девочка быстро потеряла к теме интерес.

– Мардиана не наказали? А то я его уже четыре дня не видела.

Нянька покачала головой.

– Мардиана царица… царевна около себя держит. Он ей вслух читает.

Девочка рассмеялась. Мардиан по-гречески читал довольно неважно, а больше ни одного языка Береника не знала и знать не желала.

Значит, «любезная сестрица» попросту решила лишить младшую сестру одного из ее верных слуг. К счастью, Береника просто не могла себе даже представить, что со слугами – а тем более с рабами – можно по-настоящему дружить. Иначе Мардиана ждала бы куда более суровая судьба: чтобы сделать больно младшей сестре, царица – нет, не царица, царевна! царевна! отец вернется, сядет на престол, и все будет хорошо! – запросто могла пожертвовать человеческой жизнью.

Никогда нельзя показывать людям, что тебе кто-то или что-то дорого, внезапно поняла она. Иначе, чтобы сделать тебе больно, у тебя попытаются это отнять. А возможно, даже разрушить. И за ненависть, испытываемую к тебе, кому-то, может быть, придется заплатить очень высокую цену.

Несколько дней после этого, встречаясь в коридорах дворца с Мардианом, девочка отворачивалась, делая вид, что не хочет даже видеть маленького евнуха.

Конечно, ему было больно и обидно. Но она не может послать к нему даже няньку, чтобы та объяснила, почему его «царица» не хочет общаться со своим другом. Во-первых, он должен быть опечален по-настоящему – Беренике обязательно донесут об этом, как доносят обо всем, касающемся младшей сестры. Во-вторых, няньке просто могут дать плетей, и она расскажет обо всем. Нет уж, лучше пускай Мардиан несколько дней пообижается. А она потом ему все объяснит. Он поймет. А если нет… друг, который не готов понимать и прощать, ей не нужен.

Но маленький евнух все понял правильно. Нянька передала от него записку: «У меня все хорошо. Держись!» Записка была без подписи, да она была и не нужна: Клеопатра хорошо знала почерк своего друга.

Няня Ати долго и с удовольствием рассказывала о том, что «этот маленький евнух – большая умница»: на всякий случай он придумал, что нянька должна сказать, если у нее обнаружат эту записку.

Клеопатра слушала и не слушала. Если Береника унизит ее так еще раз, она покончит с собой. Нет, еще чего! Чтобы сводная сестра радовалась? Если Береника еще раз позволит себе унизить ее или как-то обидит Мардиана, ей не жить. С кинжалом к ней не подберешься – значит, остается яд.

– Ати, милая, ты умеешь читать?

– Ну, что ты, царевна! Откуда? Да и ни к чему это женщине. Наше дело – мужа любить, деток рожать, воспитывать. Следить, чтобы в доме всегда было чисто, вкусно сготовлено…

– Ати, я напишу записку, передай ее Мардиану, незаметно.

Мардиан читает царице вслух. Мардиан имеет доступ к библиотеке. Мардиан сможет найти нужный свиток.

В том, что во дворцовой библиотеке найдется нужная ей информация, девочка не сомневалась: там было много чего. Меньше, конечно, чем в городской Александрийской библиотеке, но тоже немало. С удивлением она подумала о том, что никогда не замечала, чтобы отец заходил в дворцовую библиотеку. Может, она просто не видела?

Мардиан не подвел. Нужный свиток (один: то ли Мардиан больше не нашел, то ли не рискнул брать несколько) был у Клеопатры уже на следующий день. Честно говоря, их даже в руки было страшно брать: обычные строчки, черные, и в каждой таится смерть. Оказывается, свести человека со света можно столькими разными способами!

Но, к сожалению, большинство названий растений, из которых можно было приготовить ядовитое зелье, девочке были незнакомы. Некоторые она знала, но где их достать?

Попросить няньку? Мардиану она могла довериться, знала: если его даже станут пытать, он не выдаст свою подружку; но подставлять старого друга тоже не хотелось. Няньке же Ати она не доверяла. Нет, нянька по-настоящему любит ее. Но, во-первых, она глуповата, может еще где-то случайно проболтаться. А во-вторых, ее даже не надо подвергать пыткам: достаточно только испугать, и Ати выложит все, что знает, а заодно и чего не знает.

От волнения ли или по какой другой причине, но к вечеру девочка заболела. Свиток был надежно (как ей казалось) спрятан.

Болезнь протекала вяло, но длилась дольше месяца.

А когда исхудавшая и заметно выросшая Клеопатра снова смогла выходить из своей комнаты, выяснилось, что Беренике уже не до сестры: она снова выходила замуж. И свиток так и остался в тайничке – на всякий случай.

Нового избранника сестры звали Архелай, сын Архелая. Впрочем, сам новоявленный царевич (соправителем Береника его так и не сделала) утверждал, что на самом деле его отцом является сам Митридат. Это, по идее, должно было доказывать его родство с Лагидами: так, видимо, он пытался намекнуть супруге, что тоже имеет право царствовать наравне с нею. Но молодая царица намека не поняла.

Впрочем, многочисленные любовники из спальни царицы исчезли: не получив власти над царством, Архелай получил по крайней мере полную власть над телом жены.

Клеопатра видела своего нового родственника всего несколько раз и то мельком: видимо, сестре хватило того, что один из любовников обратил внимание на подрастающую девочку, и она решила себя обезопасить.

Возможно, спустя какое-то время Архелаю удалось бы уговорить жену сделать его соправителем, но он попросту не успел: всего через три с половиной месяца в Александрию ворвалась римская конница под руководством молодого, но уже достаточно известного полководца Марка Антония; конница являла собой авангард римской армии, которую вел Авл Габиний. Вместе с армией в город вернулся и законный царь, Птолемей Неос Дионис.

Глава 4

– Ну, почему же ты не подходишь к отцу, моя девочка?

А она уже и отвыкла от отцовского высокого голоса.

Отец… Вернись он год назад, она бросилась бы к нему на шею, не обращая внимания на людей вокруг. Плакала бы, прижималась, ждала, когда же папа погладит ее по голове. А сейчас она смотрела на отца – на его довольное, сытое, холеное лицо – и испытывала презрение. Сам сбежал – понятно, если бы остался, мог бы и жизни лишиться. Но как можно было оставить детей? Зная характер своей старшей дочери?

Впрочем, может, папа и не знал, что представляет собой Береника. Он не слишком-то часто общался со своими детьми. И к тому же… к тому же Клеопатра уже не раз думала о том, что отец ее не слишком умен. В таком случае… его можно простить? Да нет, пожалуй, не получится. Глупость трусости не помеха. Отец трусливо сбежал, и заставить себя поверить в то, что на самом деле это было не так, достаточно трудно.

– Ну, иди же!

Отец театрально раскинул руки в стороны. На кого он пытается произвести впечатление? На римских легионеров, на чьих мечах и копьях он вернулся в Александрию и во дворец? Сам на себя?

Девушка закусила губу и быстро пошла к отцу. Должна была бы побежать, но не сумела заставить себя.

Отец целовал ее мокрыми губами – щеки, лоб, нос, подбородок, – а она при этом испытывала только одно: непреодолимое желание вытереться.

Наконец отец, не отпуская ее плеч, еще одним театральным жестом отодвинул дочь от себя.

– Какая ты стала взрослая!

Да, отец, я стала взрослой. И в этом, как, впрочем, и в том, что я сумела выжить, нет твоей заслуги. Вспоминал ли ты на протяжении этих четырех лет о своих дочерях? Сыновьях? Или думал только о том, как вернуть себе трон?

Да, власть – штука жестокая. Тут, наверное, каждый за себя – иначе не выживешь. Но если у нее когда-нибудь будут дети, она никогда, никогда не покинет их в трудный момент!

– …достаточно взрослая, чтобы понимать…

Кажется, отец что-то сказал. Судя по тону – оправдывается. Слушать это… противно. И совершенно бессмысленно.

– Да, отец. Я понимаю, отец.

– И я хочу, чтобы ты это видела своими глазами.

Видела? Что именно?

– Казнь состоится сегодня. Разумеется, ты будешь присутствовать тайно.

«Какая казнь?» – чуть было не спросила она и вдруг поняла: отец собирается казнить Беренику. Собственную дочь! Которая – да, правила, как это говорится? Узурпировала власть. Но ведь отец сбежал сам! Не Береника выгнала – она просто воспользовалась ситуацией. За что же казнить? Ах, ну да. Пока Береника жива, можно спорить, кто из них с отцом является полноправным правителем.

Но неужели можно ради трона…

Выходит, можно. Учись, девочка: ради трона можно все, что угодно.

Только для чего отцу, чтобы она присутствовала при казни?

Внезапно она поняла: это свяжет их крепче, чем родственные отношения. Узы крови прочнее кровных уз. Она тоже будет… испачкана. У подданных не возникнет желания посадить ее на место отца-тирана, убийцы собственной старшей дочери – в глазах черни она будет являться убийцей сестры. «Нежной», «кроткой» и «боязливой» Береники.

Ну, что же, Клеопатра пройдет и через это – выбора у нее все равно нет.

Береника не плакала. Не умоляла. Но и сказать, что она решительно шла на смерть, Клеопатра тоже не могла. Скорее сестра выглядела так, как будто не понимала, что происходит.

Конечно, из ее закутка было видно не слишком хорошо, но выражение лица у свергнутой царицы было совершенно пустое. Как будто двигалась лишь одна оболочка. Пустая.

Отец сказал ей какие-то слова – такие же пустые, как взгляд свергнутой царицы. Потом ее вывели.

Мардиан сказал, что если у Птолемея хватит жалости к дочери, он прикажет дать ей специального отвара. Она не будет бояться и почти ничего не почувствует. Видимо, отвар Беренике дали. Только вот почему он не пожалел другую дочь? Почему?

Клеопатра тоже бы с удовольствием выпила сейчас такого отвара. Чтобы ничего не чувствовать. Чтобы быть пустой оболочкой.

Она вцепилась пальцами в каменную резьбу. А потом, сжав пальцы в кулак, принялась возить костяшками пальцев по камню.

Сильнее! Еще сильнее!

Боль отвлекала. Боль позволяла не думать о том, что должно было произойти там, в маленьком внутреннем дворике, что уже происходило.

Какой странный звук. Глухой, как будто кто-то саданул ногой по бочке с вином. Это… Нет, нет! Она не будет думать об этом. Отец сволочь, зачем он заставил ее присутствовать при этом?!

Спокойно, Клеопатра, спокойно. Все не так плохо. Ведь тебя могли заставить стоять там. В метре от палача. И брызги крови…

Ее начало мутить.

– Мой царь! Правосудие свершилось!

Один из отцовых приближенных торжественно вошел в зал, держа в руках серебряный поднос. А на подносе…

На подносе, с глазами, глядящими – нет, уже не глядящими! – в разные стороны, с посиневшими искривленными губами, находилась голова ее старшей сестры.

Боги! Ее сейчас стошнит!

Она судорожно сглотнула – раз, другой. Помогало плохо. Вдохнуть поглубже. Но этот запах, запах свежей крови…

– Правосудие свершилось, – побелевшими губами повторил отец. – Унеси… это. Пускай мою дочь подготовят к погребению. Как положено царской дочери.

Когда дверь за несущим на вытянутых руках страшную ношу придворным закрылась, отец уселся, прикрыл глаза.

– Клеопатра, поди сюда, девочка.

Она заставила себя отцепить руки от колонны. Отец заметит, что у нее сбиты костяшки.

Не заметит. Если она будет держать себя естественно, он ни на что не обратит внимания.

– Как ты, дочь?

«А тебе не кажется, папа, что этот вопрос следовало задать себе самому до того, как заставить дочь смотреть на казнь сестры. Ну, пускай не на саму казнь – на ее… последствия».

– Все в порядке, отец.

– Да? Ну тогда…

Казалось, он хотел сказать что-то – только вот не придумал, что именно.

– Ступай к себе, Клеопатра.

Она дошла до своих комнат. Спокойная. Только кулаки сжались до такой степени, что длинные ногти оставили на нежных ладонях ранки, которые заживут еще не скоро.

Спокойно ответила няньке на какой-то вопрос.

И только увидев Мардиана, не сдержалась.

– Это было ужасно! Если бы ты только видел…

Она представила себе голову сестры на серебряном подносе, и ее вырвало прямо на старого друга.

После этого у девушки началась истерика.

Мардиан тормошил подругу, нянька совала под нос флакон с какими-то благовониями – ничего не помогало: девушку трясло.

– Надо позвать лекаря… позвать лекаря… – слова няньки доносились до нее как-то издалека, как будто ее голову прикрывала пуховая подушка.

Внезапно щеку ожгло болью.

Она с недоумением уставилась на ладонь старого друга. Он влепил ей пощечину! Он посмел… Он хотел…

– Успокоилась?

Он хотел, чтобы она пришла в себя.

Девушка медленно кивнула.

– Ати, принеси воды. Нашу царицу надо умыть.

Сам Мардиан тоже весь был забрызган ее рвотой. Но думал в первую очередь о своей подружке.

– Послушай, Тэя, – он не называл ее этим именем уже очень давно. – Отец правильно сделал, что велел тебе смотреть. Ты… Когда ты станешь царицей, тебе придется самой отправлять кого-то на казнь. А может быть, и присутствовать при ней. Ты должна привыкнуть…

– Привыкнуть? – переспросила она с ужасом. – Привыкнуть?!

– Я не совсем правильно выразился. К крови привыкнуть нельзя. То есть можно, конечно, но тогда ты перестанешь быть человеком, превратишься в чудовище. Но цари… им приходится принимать разные решения. В том числе и обрекать кого-то на смерть. Ты должна осознать это. Думаю, именно поэтому твой папа тебя и позвал.

– А я думала… – она осеклась. Мардиан решит, что она точно такая же, как Береника, раз уж могла подумать такое о собственном отце.

– Я думала, отец хотел, чтобы мы оба с ним… были… ну…

– Разделили ответственность за смерть Береники? – понял Мардиан.

Какой он умный! Если бы он не был евнухом, за него можно было бы выйти замуж. Из него получился бы хороший соправитель.

– Во-первых, думаю, ты не права. А во-вторых… Как бы плохо ты ни думала о собственном отце – это еще не повод делиться своими мыслями с кем-то еще.

– Но я не просто с «кем-то еще»! Я же только с тобой поделилась!

– Все равно, Тэя. Все равно. Ни с кем. Даже с лучшим другом.

– Но ты для меня не просто друг! Ты – гораздо больше!

Мардиан качнул головой.

– Все равно, моя царица. Отец священен.

Клеопатра усмехнулась. Для Мардиана, увезенного от родителей в совсем раннем детстве, отец, может быть, и священен. Наверное, его отец не предавал своего сына. Может быть, даже погиб, стараясь спасти своего наследника. А она… она чувствовала: каждый раз, когда она будет смотреть на своего отца, будет видеть голову на блюде. И ее будет тошнить.

Глава 5

Отец во время своего проживания в Риме, по-видимому, наделал множество долгов. Или раздал большое количество обещаний – в обмен на военную поддержку. Или – и то, и другое.

Клеопатра осторожно пыталась задавать вопросы – отец отвечал неохотно. Ну да, брал в долг – а что же, ему там было голодным сидеть, что ли? Ну много – так нынче все дорого. И особенно в Риме – что же ты хочешь, моя дорогая, это здесь провинция, а там – столица мира.

Ну да, и политические вопросы приходилось решать – конечно, при помощи денег, моя милая, политические вопросы по-другому не решаются.

С удивлением Клеопатра узнала, что, оказывается, из Александрии в Рим регулярно прибывали послы – и отцу пришлось раздавать взятки. Не для того, чтобы их никто не выслушивал, а для того, чтобы их убивали.

И оказывается, замужество Береники – за несчастным Селевком-рыбником, – получилось лишь с третьей попытки: до этого мужьями царицы чуть не стали – по очереди, разумеется! – два Селевкида: первый умер во время переговоров от банального обжорства (по крайней мере, так сказал дочери Авлет), второй – выжил, но отправился восвояси, получив строгий запрет от сирийского проконсула Авла Габиния даже думать о браке с Береникой.

Имен юношей (если они, конечно, были юношами, а не зрелыми мужами) Клеопатра не запомнила. Зачем? Они оба – просто история.

Кстати, Габинию отец обещал за помощь в восстановлении на престоле какую-то совершенно сумасшедшую сумму. Габиний, рослый и широкоплечий мужчина с красивым, но удивительно неприятным лицом, время от времени появлялся во дворце.

Девушка эти моменты ненавидела – Габиний смотрел откровенно «масляными» глазами, и в любой момент мог затребовать от отца отдать ему дочь. Не в жены – просто в игрушки. И отец – у Клеопатры почти не было в этом сомнений – согласился бы, не считаясь с чувствами дочери. Какая там дочь, если денег в казне почти нет, а долг – огромен, и кредиторы постепенно забирают из казны все, что там еще осталось.

Отца и в самом деле «доили» все, кому не лень. Особенно старался Рабирий Постум – видимо, именно ему отец задолжал больше всего. Задолжал настолько, что вынужден был назначить его на весьма «хлебную» должность министра финансов – дийокета. Правда, назначение сильно роняло Постума в глазах соотечественников-римлян, зато в его руках была сосредоточена вся государственная казна. И он в нее с превеликим удовольствием свои руки запускал.

Постум Клеопатру просто бесил. Порой она обсуждала эту тему с Мардианом, удивляясь, что человек, который не имеет – в отличие от того же Габиния и еще нескольких, не менее противных, на ее взгляд, римлян, – на нее никаких видов, вызывает у нее такое отвращение.

Мардиан смеялся:

– Ну, здесь два варианта. Либо у тебя начинает формироваться государственный ум, и человек, который грабит казну и, по сути, вредит не тебе одной, а всей стране, вызывает у тебя больше неприязни, чем личные враги.

Девушка кивнула. Такая версия ей нравилась.

– Либо, – как-то болезненно усмехнулся Мардиан, – ты, как истинная кокетка, не можешь спокойно реагировать на то, что кто-то остался равнодушен к твоим чарам.

Девушка фыркнула.

– Вот уж нет! Тебе не понять, а я Габиния, к примеру, просто боюсь.

Мардиан странно посмотрел на нее и вышел из комнаты, не произнеся ни слова.

Клеопатра недоумевала. Обиделся? На что?!

Потом до нее дошло. Фразой «тебе не понять», она подчеркнула его неполноценность в физиологическом смысле. А ведь он, бедняга, и так, наверное, страдает…

Но извиняться она не будет. Во-первых, она обидела его не специально, во-вторых, извинениями, пожалуй, можно обидеть его еще сильнее.

Постум все выгребал и выгребал из казны. Возводил себе дворец, который не то что мог поспорить с царским, а явно превосходил его по роскоши – это было видно даже сейчас, когда строительство было еще не завершено.

Клеопатра сильно сомневалась в том, что отец мог наделать настолько много долгов. Но когда она попыталась поговорить с ним на эту тему, Авлет просто отмахнулся:

– Не забивай этим свою красивую головку!

Клеопатра уже знала: отец составил завещание, по которому правителями после его смерти будут они с Птолемеем. И при этом говорил, чтобы она не забивала свою голову «глупостями». А кто же будет думать о благе государства? Птолемей Дионис? Который еще совсем ребенок, и к тому же не имеет даже десятой доли ее знаний? И не стремится их получить?

Мысль о глупости отца окончательно упрочилась в ее голове.

И она перестала задавать вопросы. Какой смысл спрашивать, если все равно не получишь ответа?

Зато стала много времени проводить в библиотеке. Книги, в отличие от отца, всегда давали ответ. Иногда – сразу. Иногда, чтобы получить его, надо было приложить серьезные усилия.

Читала греческих философов, обсуждая прочитанное с Мардианом.

– Девочка моя, ты слишком много времени проводишь с этим евнухом, – заметил как-то отец, когда в очередной раз решил вспомнить о своих родительских обязанностях.

– Вот именно – с евнухом, отец. На моей репутации это никак не отразится.

Птолемей-Авлет смутился. Девочка слишком… слишком… Да нет, возможно, она уже давно стала женщиной – особенно с учетом того, что здесь творилось при правлении ее сестры, но не обо всем же можно говорить вслух! Да и потом…

– Я имел в виду вовсе не это. Мардиан – евнух, дворцовый слуга…

– Говори уж прямо, отец: раб.

– Он не раб, но…

– Но его положение не сильно отличается от рабского, верно? И по-твоему, царевне не пристало общаться столько много с рабами?

– Ну, я только хотел сказать…

– Знаешь, что я хочу тебе сказать, отец? Ты в свое время посоветовал мне не забивать мою красивую голову тем, что ты считаешь неважным. Я, в свою очередь, также посоветую тебе… не забивать свою голову тем, что тебя не касается. Кстати сказать, Мардиан намного умнее… большинства твоих советников.

Она собиралась сказать «намного умнее тебя» – это была правда, но все же Клеопатра пощадила чувства отца.

Алчного Рабирия Постума из Александрии изгнал народ.

– Больше он не будет тянуть из казны! – сообщил дочери довольный Авлет. – Там и так не очень много осталось.

Девушка промолчала. Народ сделал то, что должен был сделать его правитель. Трон под отцом опять шатался, а он даже не хотел этого понимать.

А спустя несколько месяцев отец умер. Сперва заболел – дышал тяжело, с одышкой, покрылся какими-то странными пятнами, не мог есть и, проболев дней десять, в мучениях скончался.

Глядя на отцовское лицо, которое и в смерти не приобрело значительности, отсутствовавшей у него в жизни, Клеопатра подумала о том, что ей совершенно не жаль его. Жил, как скотина, умер, как собака.

Согласно завещанию, гарантом исполнения которого являлся Рим, правителями назначались старшая дочь царя Клеопатра и старший сын, Птолемей Дионис, которому суждено было войти в историю под номером тринадцать.

Предполагалось, что брат и сестра вступят друг с другом в брак. Девушке на тот момент еще не было восемнадцати, ее брату исполнилось десять.

Глава 6

Клеопатра совершенно напрасно рассчитывала, что, пока брат не возмужает и не начнет хоть что-то понимать в государственных делах, она сможет править самостоятельно. На деле получилось совсем не так.

Большое влияние на мальчика имел его наставник, «нянь», как смеялись Клеопатра с Мардианом, евнух Пофиний. Вернее, смеялись они раньше: сейчас Пофиний получил такую власть, что смеяться над ним стало небезопасно даже для Клеопатры.

Доходило до того, что Пофиний объявлял свои решения, даже не пытаясь сделать вид, что они принадлежат малолетнему царю.

Впрочем, в одиночку Пофиний распоряжался недолго: мальчик-царь, почувствовавший себя взрослым и получивший возможность удовлетворять все свои капризы, вдруг несколько отодвинул евнуха, приблизив своего учителя, Диодота Хиосского.

Это было по меньшей мере странно: учиться Птолемей Дионис не любил и своего учителя раньше откровенно недолюбливал.

Клеопатра сперва предположила, что это сделано просто в пику Пофинию, который стал даже с самим царем порой разговаривать снисходительным тоном. Но она просто переоценила братца: тот вовсе не в состоянии был замышлять что-то против своего любимца. Просто оказалось, что он готов слушать с открытым ртом не только одного Пофиния: Диодот приложил все усилия, чтобы подняться на верхнюю ступеньку – и поднялся. Для этого требовалось обливать грязью старых отцовых приближенных – он обливал. Требовалось «подмазаться» к евнуху – вскоре ритор и жирный Пофиний стали лучшими друзьями.

А потом к их компании добавился еще один, полководец Ахилл-египтянин. Правда, Клеопатра сомневалась, есть ли в нем что-то египетское – кроме женщин, с которыми он забавлялся.

Ахилл, возможно, был толковым полководцем, но, честно говоря, судя по его виду, в это верилось с трудом. Более всего он походил на кота, который уже обожрался рыбой, но все-таки не может оторвать взгляда от сливок.

Ахилл был высок, хорош собой, особенно замечательно он смотрелся на фоне своих «друзей»: тощего, скособоченного и прыщавого царя, угловатого ритора и жирного складчатого евнуха. При этом на загорелой физиономии его, казалось, было написано: «Ну, посмотрите же на меня! Разве я не хорош?» – и, пожалуй, именно это выражение его лица сильнее всего раздражало Клеопатру. Петух петухом! Он так кичился своей внешностью, что выглядел просто глупцом!

– Ахилл – красивый мужчина, – заметил как-то Мардиан, которому отныне никто не препятствовал приходить в покои царицы, когда ему только вздумается.

Клеопатра фыркнула.

– Вот еще! У тебя дурной вкус, друг мой. Он похож на петуха, который… пындится перед курами.

– Что делает? – брови старого друга поползли вверх.

– Ну, знаешь, они так надуваются и важничают… И при этом глазом косят: заметил ли кто-то их красоту? Так и Ахилл.

Молодой евнух хмыкнул:

– Ну, у тебя и сравнения! А вместе с тем Ахилл покорил уже всех служанок во дворце.

– Как, и мою Ати? – притворно ужаснулась Клеопатра: Ати уже давно перевалило за пятьдесят, и вряд ли бы Ахилл взялся очаровывать старушку.

Они посмеялись.

– Всех молодых служанок, я имею в виду.

– Ну, для них счастье – обратить на себя внимание царского приближенного. Я думаю, они были бы рады и вниманию со стороны Пофиния. Особенно если он платил бы деньги.

– Ты несправедлива. Он на самом деле хорош собой.

– Я несправедлива. Для чего ты затеял этот разговор?

– Цари должны быть справедливыми.

– Я не царь, а царица.

– Какая разница?

– Такая, что я в первую очередь женщина. Конечно, моя… мое не слишком хорошее отношение к Ахиллу не мешает мне видеть то, что как командующий он на своем месте. Но все же мое личное восприятие находится для меня на первом месте. Для чего ты затеял этот разговор?

– Я видел, какими глазами на тебя смотрит Ахилл-египтянин. Это может плохо окончиться.

– Ты думаешь, что он изнасилует меня? Не бойся. Я достаточно сильна. И потом, у меня всегда с собой кинжал. Небольшой. Убить я его не убью, конечно, но вот ткнуть в чувствительное место могу.

– Я как раз боюсь, что он тебе понравится.

Клеопатра пожала плечами, но не ответила. Она попросту не поняла, что хотел сказать старый друг.

– Если он тебе понравится, и… – Мардиан замялся.

– И я ему уступлю – ты это хотел сказать?

– То тебя накажут за супружескую неверность. В лучшем случае ты потеряешь только трон. В худшем – жизнь.

– Нет такого закона, по которому неверную царицу можно было бы казнить. Все аристократы вокруг только и делают, что изменяют своим мужьям и женам, и просто разводятся.

– Аристократы. А ты – царица. И если Птолемей задумает избавиться от тебя, его дружки наверняка найдут какой-нибудь древний закон, согласно которому тебя можно будет лишить жизни. Или придумают новый и выдадут его за старый. А даже если и нет – неужели ты согласна потерять власть?

Клеопатра задумалась. Что, если бы ей сейчас какой-то молодой красавец – такой, чтобы сердце начинало биться сильнее от одного его взгляда, – предложил сбежать с ним и стать его женой? Не фиктивной, каковой она является сейчас, а настоящей. Жить где-нибудь в отдаленной провинции, подальше от всей этой суеты, интриг, постоянной угрозы жизни. Рожать детей…

Нет, дети, конечно, – это хорошо. Но отказаться от книг? От дворцовой библиотеки? От Общественной библиотеки? От бесед с учеными мужьями? Если она станет обычной «добропорядочной женой», со всем этим придется распроститься.

И не только с этим. Не стоит лгать себе, Клеопатра: ты ни за что не откажешься от престола. Хотя бы потому, что видишь: из тебя получился бы куда лучший правитель, чем из сопливого мальчишки, твоего супруга, во всем покорного своей жадной своре.

– Я буду осторожна, – пообещала она скорее самой себе.

– Аполлодор…

– Аполлодор – мой друг, – резко бросила она. – В нем я не сомневаюсь так же, как не сомневаюсь в тебе.

Аполлодором звали сицилийца, который в последние годы являлся приближенным отца. Он давал умные советы, и вообще с ним было приятно беседовать.

– Ты знаешь его гораздо меньше, чем меня. Он тоже… проявляет к тебе излишнее внимание.

– Он – умный человек, – бросила Клеопатра. – Не с братом же моим ему общаться! Не беспокойся, я уже пообещала тебе, что буду осторожной. Кстати, об Аполлодоре. Я хочу доверить ему одно важное поручение. И хочу, чтобы вы занялись этим вдвоем.

Мардиан поклонился:

– Все, что будет угодно моей царице.

– Не люблю, когда ты такой. Ты прекрасно знаешь, что являешься моим самым лучшим другом, самым доверенным лицом. Но я – царица. Я считаю нужным общаться и с другими людьми, заводить сторонников. Мне нужно будет на кого-то опереться, когда начнется гражданская война. А она начнется. Дело считаных месяцев. Так вот. Ученые говорят, в этом году снова не стоит ждать разлива Нила. А значит, нам снова понадобится закупать продовольствие. В тот раз мне удалось… вытащить из казны столько денег, чтобы хватило. В этот раз, я думаю, хватит тоже – вся эта свора жадна, но и труслива, они пока тянут… достаточно умеренно. Но я хочу, чтобы ты продал вот это, – она достала из шкатулки, которую специально достала заранее, два массивных золотых браслета, выполненных в виде змей. Змеи имели рубиновые языки и глаза, а сами были усеяны изумрудами. – Там, в шкатулке, еще серьги. Ты продашь это сам. Тайно, но так, чтобы тебя узнали. Понял?

Мардиан медленно кивнул.

– Ты хочешь закупить продовольствие на эти деньги.

– И на эти тоже. Этих, конечно, не хватит, но, как я говорила, в казне еще кое-что имеется. И я хочу, чтобы жители Египта знали, на чьи деньги приобретен хлеб, который они едят.

– Но…

– Это – не наследственные драгоценности Птолемеев. Это – мое, личное. Когда-то давно мой отец подарил это моей матери – когда узнал, что она ждет ребенка. Меня. Мать умерла, он забрал драгоценности себе. – Она усмехнулась. – И чудом не растранжирил их, когда жил в Риме. Думаю, на самом деле они были спрятаны здесь, во дворце, в каком-нибудь тайнике. Думаю, скорее всего он вспомнил о нем, когда был уже болен, иначе это все сейчас носила бы жена или любовница Рабирия. А так – они достались мне.

– Может быть, не следовало бы… Все-таки это память о твоей матери…

– Я не сентиментальна, Мардиан. Ты ведь достаточно хорошо знаешь меня. Матери я не помню совсем, и эти цацки не помогут мне вспомнить человека, которого я никогда и не видела. Зато они помогут моему народу не умереть с голоду.

«А мне – удержаться на троне». Но этой фразы она уже Мардиану не сказала.

Глава 7

– Хватит. Не наливай ему больше! – прошипел Пофиний.

Ахилл, тридцатилетний красавец, любимец женщин, только пожал плечами. Почему нет, если мальчишке нравится?

Двенадцатилетний мальчик и в самом деле пьянел слишком быстро, но – какая разница-то? Ну, напился, сразу уснул – кому от этого плохо?

– Не наливай, я сказал!

Ахилл неохотно подчинился.

Жирный евнух имеет больше всех власти над мальчишкой. Пока. Но это ненадолго. Жирный похож на бабу, сюсюкается с мальчуганом. Еще немного, и мальчишка начнет становиться мужчиной, и тогда наступит его, Ахилла, время.

– Он перестает слышать, что мы ему говорим, – пожелал объяснить свое приказание Пофиний.

Как будто мальчишке и надо слушать! Пускай себе подписывает указы – и хватит с него! К тому же… к тому же если мальчишка будет пьян, он не будет постоянно толочься около своей сестры-супруги. А царица, надо сказать, малютка хоть куда! Просто огонь, а не девушка! Как посмотрит своими черными глазищами – ему аж жарко становится. Любовница из нее получится просто великолепная – он, Ахилл, знает в этом толк. Если бы она еще так не шарахалась от него!

Наверное, у нее кто-то есть. Не может не быть. Она красотка в самом соку, к тому же, говорят, еще совсем девчонкой, во время правления своей сестры, Береники, уже… не отказывала мужчинам в радостях. Говорили даже, ее изнасиловал любовник Береники, Бабейфми. А может, это придумала и сама царица, чтобы оправдать слишком раннюю потерю девственности – ведь ей тогда лет одиннадцать было, верно?

А сейчас, конечно, малышка тоскует без нормального мужика.

За ней этот по пятам таскается, евнух, как там его. От него, конечно, тоже может быть кое-какая польза, но разве ж заменит евнух полноценного мужчину? А он, Ахилл, мужчина хоть куда! Это могут подтвердить и добропорядочные вдовы, и веселые шлюшки, и несколько мужних жен. И даже парочка девиц… бывших, конечно!

Он ей покажет, что такое настоящий мужчина! О, девчонка будет плакать от радости и просить еще! И – он в этом уверен! – он сумеет с царицей испытать куда большее наслаждение, чем испытывал до сих пор.

А какая у нее грудь! Вот бы…

От таких мыслей в паху начало тянуть. Но гнусный Пофиний быстро отвлек военачальника.

– Ты, кобель, о чем думаешь?

«О том, старый жирный каплун, о чем тебе уже поздно!» – хотел огрызнуться Ахилл, но передумал: в конце концов, юный царь больше всего слушает именно евнуха, и конфликт с ним Ахиллу сейчас совсем не нужен.

А если он сумеет покорить царицу… тогда ему Пофиний будет нипочем. Да, собственно, тогда и царь-мальчишка ему будет не нужен.

Что именно ему говорил евнух, Ахилл так и не услышал; нацепив на лицо заинтересованную мину, он кивал в тех местах, где, как ему казалось, Пофиний ожидал этого, раздумывая о том, как бы попытаться соблазнить царицу. Влезть в окно? Девицам такое нравится; Клеопатра может решить, что он влюблен ни на шутку. Это как раз то, что ему и надо. А вот если в ее спальне кто-то будет? К примеру, тот же евнух…

Да ну, глупости! Если царица не дура, а это, судя по всему, так и есть, она хорошо понимает разницу между настоящим мужчиной и… поддельным.

Все, решено. Сегодня ночью он осуществит свой план.

Ахилл покосился на клюющего носом на своей скамье мальчика-царя. Если Клеопатра будет… Нет, не так. Если он сумеет удовлетворить Клеопатру, как женщину, она сумеет удовлетворить его жажду власти. Что же, придется ему сегодня постараться.

Надо сходить к старухе Мескэнет[4], заказать особое зелье. Говорят, старуха может сварить такое, после которого столетний старец сможет исполнить свой супружеский долг, причем неоднократно. Ему, Ахиллу, пока бессилие не грозит, но зелье на всякий случай лучше взять с собой. Кто-то упоминал, что молодая царица ненасытна…

А он, Ахилл, должен, просто обязан удовлетворить ее! В конце концов, при мальчишке он может оставаться только военачальником, да и то, зависеть приходится не только от переменчивого и капризного нрава царя, но и от этих двух уродов, евнуха и учителя. Каждый из которых так и норовит перетянуть покрывало на себя. Пока что они союзники, но только потому, что положение юного царя – достаточно шаткое.

При подходе к дому гадалки решимость Ахилла несколько поколебалась. Странное имя для гадалки и зельеварки. Подходящее – и это еще сильнее заставляет нервничать. Хотя – скорее всего имя ненастоящее. Тогда старуха – просто шарлатанка. Ну, с одной стороны, лучше пускай зелье будет обманкой, чем отравой. С другой, лучше бы оно все же подействовало.

Домик старухи стоял на самой окраине Александрии; Ахиллу еще не доводилось тут бывать, но Диодот, обучающий юного царя риторике, описал все достаточно подробно. Хорошо, что Диодоту тоже «поперек горла» неограниченная власть Пофиния. Поэтому пока они с Ахиллом союзники. Впрочем, если бы старуху-колдунью порекомендовал один только Диодот, Ахилл еще дюжину раз задумался бы над тем, обращаться к ней за помощью или нет. Но старая Мескэнет была достаточно известна, и Ахилл решил рискнуть.

Визит начался неудачно. Сперва Ахилл не мог докричаться, чтобы ему открыли калитку. После решил попытать счастья и толкнул ее. Калитка оказалась незапертой, и он только успел подумать о том, что это хороший знак, как на него набросился огромный лохматый пес. В секунду полководец, гордость армии, царский любимец, оказался верхом на заборе и только поджимал ноги, чтобы злющая тварь не откусила их.

К счастью, довольно скоро появилась похожая на тень служанка, жестом отозвала пса, потом, жестом же, показала Ахиллу, чтобы он спускался и следовал за ней.

Крохотный домик поражал чистотой. Как будто в нем обитала не колдунья, зарабатывавшая себе на жизнь гаданием, приготовлением приворотных и прочих зелий, а то, может быть, и ядов.

Ахилл, как ему было велено, устроился на низкой скамеечке и стал ждать. Время шло, старая Мескэнет не появлялась, и он начал закипать. Его заставляют ждать! Его, практически третье лицо в государстве! А в ближайшем будущем, возможно, и первое! И кто – какая-то полунищая грязная старуха!

– Я бы на твоем месте была поосторожнее в суждениях, – голос, прозвучавший от двери, был совсем молодым, и Ахилл, резко повернув голову, чуть не свалился со скамеечки.

Нет, все-таки – старуха, и если судьба действительно имеет такой облик, лучше бы вообще не рождаться. Да поможет ему пеннорожденная Афродита!

– Тебе бы, милок, лучше к Афине воззвать, – на старом морщинистом лице ярко блеснули совсем молодые глаза. – Дабы она тебе разума прибавила. По Афродитиной части, насколько я вижу, у тебя и так все в порядке. Настолько в порядке, что, того и гляди, от дурной болезни лечиться придется. Хорошо, когда Афродита покровительствует, плохо, если Афина не принимает участия.

Старуха – гречанка? Или просто знает, кто перед ней и каким богам он поклоняется? Прожитые годы наложили на это лицо настолько серьезный отпечаток, что стерли национальные черты. Впрочем, судя по размеру носа, это все-таки дочь Греции.

– Да ты садись, милок, садись. В ногах, видишь ли, правды нет. И промеж них – тоже нет. О чем ты, милок, похоже, забыл.

Коротко остриженные и подвитые по последней римской моде волосы Ахилла зашевелились на голове. Она что, мысли читает, эта старая ведьма?!

Захотелось немедленно уйти, но он сдержал себя. Он не трус. Бывал в битвах, и свою должность заслужил своими качествами, а не потому, что был чьим-то родственником или подлизывал кому-то зад.

Он не трус и, стало быть, должен довести до конца задуманное. Тут надо действовать, а не выжидать, иначе его попросту сожрут…

– Не бойся, – старуха ласково засмеялась, и на секунду Ахиллу показалось, что перед ним стоит молодая красавица. Влажно блеснули крупные зубы меж пухлых чувственных губ, сверкнули черные глаза… Клеопатра! Нет, все же перед ним стояла старуха. Стояла и смеялась, колыхались дряблые щеки, подрагивал вислый нос.

– Не бойся, славный воин. Не меня тебе нужно бояться, а своих помыслов. Погадать тебе?

Ахилл судорожно кивнул. Он шел сюда, не считая нужным выслушивать какие-либо советы или гадания. Просто – за зельем, которое позволит ему продержаться в постели столько, сколько потребуется. Но противиться старухе он почему-то не мог.

Откуда-то в руках старой Мескэнет появилась стопочка каких-то разрисованных прямоугольников. Не то что видеть – даже слышать о таких Ахиллу еще не доводилось. Он знал, что жрецы могут предсказывать будущее по внутренностям жертвенных животных (и абсолютно не верил в такие предсказания). Верил в гадание по линиям руки – не зря ведь боги наносили их на ладони каждому, да еще и всегда разные! Но такие прямоугольники с картинками… Что они могут сказать?

– Сними, золотце, левой ручкой, – пропела старуха.

Ахилл не понял сперва, потом догадался, сдвинул несколько верхних прямоугольников, выполненных, кажется, из пергамента.

– И сядь, – жестко сказала Мескэнет.

Ахилл опустился на скамью.

Старуха раскладывала раскрашенные прямоугольники, шевелила губами.

– Дурное дело затеял ты, милок, – сообщила она наконец. – Помощи ты пришел просить в паскудном деле. С богиней Афродитой не шутят почем зря. Не обделяла она тебя своей милостью до сих пор, обделит, если пойдешь на то, что задумал.

Подумаешь, богиня Афродита! Он задумал – и доведет задуманное до конца! – потому что на кону стоит все: деньги, власть. Жизнь, наконец. Бывшие царские любимцы живут недолго. А Пофиний спит и видит, как бы сожрать его с потрохами.

– Не будет тебе удачи в твоем начинании, – отрывисто бросила старуха и смешала цветные прямоугольники. – Но если все же попытаешься, не вини другого в том, в чем сам виноват.

Ахилл внезапно разозлился. Старая шарлатанка! Говорит полную ерунду, которую можно трактовать и так, и эдак. Просто денег хочет побольше содрать! А он пришел сюда за зельем, и уйдет с зельем. Вот так!

Врет она все. Не может она видеть будущего, а могла бы – не напускала бы тумана, а ясно сказала…

Внезапно Ахилл почувствовал приступ злости.

– Мне нужно зелье… против бессилия. Скажи, есть у тебя такое? Если нет, я поищу в другом месте, – отрывисто бросил он.

Старуха удивленно подняла седые густые брови.

– Против бессилия? Верно ли я поняла? Гадание говорит, по Афродитиной части у тебя все в порядке.

– У меня по всем частям все в порядке.

– Но ты не уверен, сумеешь ли удовлетворить… девицу? Мужнюю жену? Вдову?

– Не твое дело, старая карга. Отвечай, имеется ли у тебя такое зелье?

Старуха пожала плечами.

– Зелье есть. Двадцать монет – и оно твое.

Двадцать монет! Да за такие деньги можно…

– Но ведь тебе не коровы нужны и не быки, а именно зелье, – равнодушно заметила старая карга. – А оно стоит ровно двадцать монет. Можешь не брать, если для тебя слишком дорого.

Дорого?! Для него?! Да он… Да он имеет возможность брать из казны столько, сколько нужно! А эта старая карга…

Он отцепил от пояса кошель и небрежным жестом бросил его на стол. Пусть подавится! В кошеле, правда, не намного больше двадцати монет, но зато жест красивый. Ахилл любил, чтобы все было красиво.

– Сейчас.

Старуха вышла из комнаты; вернулась она буквально через несколько минут, неся в руках невзрачный глиняный горшочек с замазанной воском горловиной.

– Выпьешь половину. За один ночной час[5] до… того, как будешь пользоваться результатом.

Она развернулась и вышла из комнаты. Тут же возникла молчаливая служанка, которая выпроводила Ахилла через ту же самую калитку.

Даже собака не гавкнула, что только усугубило неприятное впечатление от этого посещения. Но это не имело никакого значения. Скоро он будет совмещать приятное с полезным: иметь молодую красивую женщину и обеспечивать свое дальнейшее будущее.

Если Птолемея убрать…

Он повертел головой. Никого в переулке нет. Даже этой странной старухи, читающей мысли. Если Птолемея Диониса убрать, он может жениться на Клеопатре сам. Да даже если бы она была страшна, как слуги Сета (он впервые за свою жизнь мысленно помянул египетских божеств – и даже не обратил на это внимания), ради власти можно было бы стать постоянным покупателем зелья, укрепляющего одну, вполне определенную, часть тела. Но Клеопатра молода и прекрасна, а что строптива… С этим легко справиться. Конечно, она сражается за свою власть, возможно, даже за свою жизнь: старый евнух наверняка готов заменить царицу и в постели малолетнего царя.

От отвращения Ахилла передернуло. Сам он вступал в отношения исключительно с женщинами.

Впрочем, с этим у Пофиния вряд ли выгорит: он, Ахилл, уже приложил некоторые усилия, чтобы пристрастить малолетнего царя к постельным утехам именно с женщинами. Об этом никто не знал, кроме них двоих: Ахилл вывел мальчика из дворца ночью, тайком, сообщив юному царю, что его ждет что-то такое, чего он еще никогда не пробовал, но что об этом никому нельзя рассказывать, иначе им не позволят.

Вдаваться в подробности он не стал; просто отвел мальчишку в один хорошо знакомый дом, а спустя несколько ночных часов забрал. Посоветовав никому не рассказывать, поскольку Пофиний и Диодот считают, что юному царю еще не по годам подобное развлечение.

Мальчишка держал язык за зубами. С одной стороны, ему явно понравилось, что делала с ним зрелая опытная женщина, с другой – наличие тайны делало его более значимым в собственных глазах.

А вдруг он решит реализовать собственные супружеские права?

От этой мысли Ахиллу стало не по себе, однако он быстро успокоился: он видел, как Клеопатра смотрит на своего брата-супруга – со смесью жалости и брезгливости. Если она с ним даже и переспит, потом только более счастлива будет обзавестись нормальным мужчиной.

Впрочем, нет. Этого Ахилл не допустит. Горячая красивая женщина – и хилый подросток с кривыми ногами и спиной?! К тому же вдруг боги наградили Птолемея Диониса неслыханной мужской мощью взамен на уродливую внешность? Все-таки он – царского рода…

Глава 8

Мысли на эту тему не покидали Ахилла до самого вечера.

Именно они и заставили его совершить целый ряд ошибок.

Во-первых, он, вопреки совету старухи, влил в себя все содержимое горшка, которое начало действовать (или, возможно, подсознание намекнуло ему на то, что так должно произойти) гораздо раньше.

В момент, когда он решил, что пора все-таки проникнуть в покои царицы, явился раб и пригласил его на «вечерний совет». Маленькому царю порой приходило в голову созвать совет, состоящий из Пофиния, Диодота и его, Ахилла. Глупый сопляк! Как будто обычно все важные решения принимали не они втроем! Только иногда это происходило, что называется, в рабочем режиме, а иногда мальчишке вдруг казалось, что недостаток торжественности сказывается на его царской репутации, и тогда он «созывал малый совет». Обычно для решения какого-нибудь совершенно ерундового вопроса.

Взбешенный Ахилл отправился в зал советов.

Как и предполагалось, царь с умным видом принялся рассуждать на какую-то совершенно незначительную тему… или она казалась Ахиллу незначительной, ведь принятое зелье давало о себе знать, и кровь, отхлынув от мозга, прилила к совсем другой части тела.

Ахилл редко слушал в таких случаях, что говорит малолетний правитель, возомнивший себя взрослым. Однако раньше он по крайней мере делал вид, что слушает. Кивал в нужных местах, периодически произносил какие-то слова согласия.

В этот раз у него не хватило терпения.

Сперва он прослушал и не отреагировал вовремя, когда царь обратился к нему лично.

Птолемей Дионис разозлился. Поджал тонкие губы. Ничего не сказал, но мальчишка злопамятен. Позже, когда у него будет соответствующее настроение, он припомнит…

Впрочем, ему, Ахиллу, уже будет все равно. Возможно, тогда уже он будет именоваться царем, а мальчишка… низложенных монархов не бывает, зато бывают монархи покойные. Никто и не удивится, если мальчишка вдруг помрет: такие… хилые уродцы на белом свете не задерживаются. О, они устроят мальчишке пышные похороны! Как полагается царю Египта…

– Я вижу, что мысли нашего военачальника заняты чем-то более важным, чем вопрос, обсуждаемый на совете, – сладко пропел Пофиний.

– Мысли военачальника заняты вопросами обороны страны, – отрезал Ахилл. – И это – действительно более важный вопрос, чем тот, о котором мы здесь…

Он чуть было не сказал «толчем воду в ступе», но воздержался. В конце концов венценосный мальчишка пока еще при власти, и в его воле запросто приказать отрубить Ахиллу голову. Либо придумать что-то более изощренное.

– Прошу прощения у моего повелителя, – он на всякий случай поклонился царю. И подмигнул. Пускай тот расценивает как хочет.

Птолемей Дионис склонил голову.

– Совет окончен. Свое решение я объявлю вам завтра.

Мальчишка, наверное, решил, что сегодня его ждет еще одно увлекательное путешествие к шлюхам.

Нет, мой милый. Сегодня развлекаться будет только твой военачальник. С твоей сладкой сестрицей. И он, быстро поклонившись, первым выскользнул из зала советов.

Добраться незамеченным до покоев царицы вышло без труда: время было позднее, во дворце спали уже все, кроме стражи. Вернее, стража, которой полагалось бодрствовать, тоже дремала вполглаза. А может, царицу никто особо и не собирался охранять: в конце концов, ее смерть – или исчезновение – многим была бы только на руку.

Минута – и он темной тенью скользнул внутрь.

Пусто! И спальня, и конклав, устроенный совсем по римской моде. Да где же она!

Ахилл вернулся в спальню. Он подождет ее здесь…

– Ласточка моя! Пора принимать отвар!

Ахилл змеей скользнул за пышную, затканную золотом портьеру. Нянька, Джесертеп ее забери! Интересно, какие отвары пьет царица?

Смешно, если… если такие же, как сегодня выпил он. А зелье-то действует! Ему было все труднее держать себя в руках: еще немного, и он накинулся бы на пухлую старую няньку… Но, к счастью, та, обнаружив, что ее «ласточки» в покоях нет, удалилась, ворча себе под нос.

Ахилл, подождав немного, выскочил в коридор. Еще не хватало, чтобы его обнаружили в покоях царицы. Хорошо, нянька подслеповата; а если бы приперся этот сопляк Птолемей Дионис?

Что же делать?

Он несколько раз прошелся по небольшому коридору, проклиная тот час, когда ему пришло в голову обратиться к старухе Мескэнет: некая очень важная часть его тела уже начала болеть от нереализованных желаний.

Он слишком сосредоточился на своих ощущениях и не услышал легких шагов у себя за спиной.

– Что ты тут делаешь, Ахилл?

Какой нежный у нее голосок! И как идет ей это платье в египетском стиле, подчеркивающее ее фигуру – тоненькую, но такую женственную!

– Я жду тебя, моя царица, – голос прозвучал хрипло: во рту при виде царицы моментально пересохло.

– Зачем?

Она удивлена?

Нет, она просто играет с ним! Женщины всегда понимают, что от них нужно мужчинам! И тем более – женщины опытные. А ведь у такой женщины наверняка было множество любовников! Она уж точно все понимает.

– Потому что я хочу тебя, моя царица! Сгораю от желания!

Сильной рукой он притянул ее к себе и прижал, плотно, чтобы она сразу могла ощутить, что он и в самом деле сгорал от желания.

Вторая рука скользнула по высокой груди, сильно сжала. Ему хотелось причинить девушке боль, чтобы сразу дать понять, кто здесь хозяин… И в следующий момент Ахилл согнулся от сильной боли. В глазах потемнело.

Эта дрянь… эта маленькая сучка… эта продажная тварь… Как она могла?! Так больно ему еще не было никогда…

– Если ты, сопляк, – Клеопатра, брезгливо оттопырив нижнюю губу, крутанула сильнее, – еще раз посмеешь дотронуться до меня хотя бы пальцем, я тебе твое хозяйство с корнем вырву. Понял?

Ахилл кивнул, судорожно хватая ртом воздух.

– Понял.

– Скажи: понял, моя повелительница!

– Понял, моя повелительница…

Она отпустила пронзаемый невыносимой болью орган, аккуратно вытерла пальцы о его же одежду. Поднесла их к носу, понюхала, скривилась.

– Ты смердишь, слуга! Стадо ослов воняет меньше, чем ты. Наверное, ты щедро платишь женщинам – сомневаюсь, чтобы какая-то из них легла с тобой просто так. А может, ты просто сам распускаешь слухи о том, какой ты любовник, а, Ахилл?

Она усмехнулась и, повернувшись, ушла. Хлопнула дверь.

Ахилл в ярости сжимал кулаки. Ему так хотелось сомкнуть пальцы на нежном горле, ощутить его хрупкость, услышать, как ломается ее шея… Позже, много позже ему придет в голову, что сейчас этого делать попросту нельзя – даже чужими руками. Надо выждать подходящий момент.

А в то мгновение Клеопатру спасет лишь то, что у выпитого Ахиллом зелья имелся побочный эффект: когда срок действия зелья оканчивался, у выпившего его наблюдалась слабость во всем теле, а уж после сильного болевого ощущения – тем более. Бедняга Ахилл не поднял руку на царицу только потому, что вообще был не в силах ее поднять.

Он стоял в коридорчике, сжимая руки так, что ногти впились в ладони, и ему впервые в жизни хотелось плакать.

С этого дня Ахилл стал сторониться царицу. По возможности – не попадался на глаза, а если уж доводилось встретиться, кланялся со всем возможным почтением. А сам пылал жаждой мести.

К чувству оскорбленного достоинства примешивалось еще одно: как и сказала ядовитая тварь, после этого у него ни разу не получилось ни с одной женщиной. Он посетил постоянную любовницу. Он несколько раз был у самых знаменитых александрийских проституток, но то, что до недавнего времени составляло предмет его гордости, так ни разу и не шевельнулось в ответ на самые изощренные ласки. Гадина его сглазила!

Отомстить физически у него не имелось никакого средства. И тогда Ахилл решил действовать по-другому.

Проведя всю ночь в кабаке, он со следами бурной ночи явился к Птолемею.

Юный царь уже давно ожидал, когда Ахилл снова отведет его к женщинам: растущий организм предъявлял и растущие требования. Вместе с тем уже прошел почти месяц…

– По бабам шлялся? – ревниво поинтересовался Птолемей Дионис.

Ахилл изобразил улыбку.

– С некоторых пор я не хожу по бабам, мой царь.

Это была истинная правда – он действительно больше не мог ходить по бабам. Но царю полагалось знать совсем другую версию.

– Мне теперь хватает только одной, – он заговорщицки подмигнул. – Потрясающая женщина! Выжимает меня досуха.

Она и выжала его… один раз. Выжала и выбросила, и теперь ему остается только мстить! Ему надо убедить юного Филопатора в том, что он должен исполнять супружеский долг; а уж если Клеопатра решит противиться этому… Что же, тогда за ее жизнь никто не даст ни асса, но он, Ахилл, будет к этому непричастен. А если народ взбунтуется против Птолемея… у него есть еще младшая сестра. Уломать Арсиною будет куда проще, чем эту гордячку. А там, глядишь, и здоровье поправить удастся.

– Кто же это? – у царя некрасиво отвисла нижняя губа. Сейчас, того и гляди, слюни пускать начнет.

– О мой повелитель! – Ахилл заговорщицки понизил голос. – Да пребудет со мной твоя милость! Я…

– Не бойся, – подбодрил Птолемей Дионис. – Ты же знаешь, я на тебя никогда не гневаюсь!

На самом деле он гневался довольно часто, порой – ни за что, но сейчас искренне верил в то, что ни за что не рассердится на своего военачальника.

– Это твоя сестра, – доверительно шепнул тот, наклоняясь к самому уху царя – оттопыренному и почему-то непрестанно шелушащемуся.

Птолемей Дионис отшатнулся.

– Клеопатра?!

О, а голосишко-то прерывается! Мальчик, стало быть, тоже подумывает о своей единокровной сестрице. Ах, да, у них же в семье так принято – мамаша Птолемея была родной сестрой его папаши, а Клеопатра ему сестра только наполовину.

– Я понимаю, что она – жена моего повелителя, но ведь это только формальность. На самом деле, как только моему повелителю будет угодно обратить свой взор в сторону законной супруги, я тут же удалюсь от нее.

Это было рискованно. Юный Птолемей Дионис отличался невыдержанным нравом и мог за такую дерзость попросту приказать казнить своего военачальника. Причем придумать для него смерть помедленнее и помучительнее. Например, бросить в яму со скорпионами.

Но Ахилл, досконально зная характер царя, рассчитал правильно. Тот не рассердился, а, скорее… задумался.

– Ну, и… как… она? – поинтересовался он после длинной паузы, облизнув губы. Ахилл на мгновение ощутил гадливость.

– О, это потрясающе, мой царь! У меня было много женщин, не стану скрывать, несколько сотен! – Ахилл несколько приврал, вернее, приврал довольно существенно, но царь еще был слишком молод – он принял все за чистую монету.

– И что? Она лучше всех?

– Лучше, – твердо отвечал Ахилл.

– Но она ведь моя жена, – неуверенно протянул Птолемей Дионис.

– О, если только моему царю будет угодно… – что именно «угодно», лучше не уточнять.

– И как ты думаешь, со многими она…

– Клеопатра – жена царя. И как только царю будет угодно осуществить свои супружеские права, она будет принадлежать только супругу.

Птолемей Дионис задумался.

– А если нет…

– Если нет… О, я не смею, мой повелитель!

– Говори! Я приказываю, говори!

О, а мальчишка уже вошел в раж!

– Прости, о повелитель, но если ты был еще мал на момент вступления в брак, то твоя сестра была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, на что она идет. Если она – я не верю, что такое возможно, но если просто предположить, что она откажет своему супругу и повелителю в исполнении супружеских отношений, то…

– Говори же!

– То, мой повелитель, она сочеталась браком только для того, чтобы заполучить власть. И в этом случае жизнь моего повелителя может находиться в опасности.

– Почему?

– Потому, мой повелитель, что сейчас, в силу твоего нежного возраста, мы, твои советники, позволяем себе иногда подсказывать, направлять… Позже ты возьмешь всю власть в собственные руки. А если Клеопатра стала твоей женой, чтобы властвовать, она попытается влиять на тебя. И если у нее не получится, ей… Она захочет избавиться от соправителя, чтобы царствовать единовластно.

Птолемей Дионис нахмурился.

– Но я уверен, мой повелитель, что это не так, – быстро сказал Ахилл, едва сдерживая ликование. Семена упали в благодатную почву! Теперь главное – сдержаться и не заводить больше разговора на эту тему. Пускай Птолемей «дозреет» сам.

Спустя несколько дней после разговора с Ахиллом царь, словно невзначай, поинтересовался у Пофиния, как, по его мнению, царица относится к своему супругу.

– Ты должен проверить, мой повелитель, – евнух передернул жирными плечами; сказать, что он недолюбливал строптивую царицу, то и дело ставящую под сомнения все их решения, а то и запрещающую претворять их в жизнь, означало не сказать ничего – его наличие на соседнем с царским месте сильно осложняло жизнь Пофинию. – Такие вещи не спрашивают у окружающих, их выясняют самостоятельно. Если царица относится к тебе любовно – хотя бы как старшая сестра, – она будет исполнять свой супружеский долг. Если нет – берегись, мой царь, ее часть трона становится для нее тесной, и она хочет занять обе.

Мальчик снова задумался. Для Пофиния не был тайной его разговор с Ахиллом. Вояка недалек, но в данном случае сделал все как надо. Они соперники, но сейчас преследуют одну и ту же цель. Клеопатра, без сомнения, брату откажет, причем в явно резкой форме – достаточно просто увидеть, какими глазами она смотрит на брата, чтобы прийти к такому выводу. Остальное Птолемей Дионис сделает сам. И это будет просто замечательно.

Глава 9

Клеопатра проснулась от какого-то странного ощущения опасности.

Резко распахнула глаза, села на постели. Никого. Тихо. Но вот неспокойно.

За минувшие годы она слишком привыкла к тому, что в любой момент может произойти все, что угодно, и сейчас, когда, казалось бы, цель достигнута и ей принадлежит власть…

Принадлежит!

Клеопатра горько усмехнулась.

На самом деле власть принадлежит этому противному жирному евнуху с вывернутыми губами – Пофинию, старому похотливому козлу. И придурку Диодоту. И озабоченному Ахиллу, который, говорят, после… гм, происшествия больше не может любить женщин. Но он хоть и не лез к ней больше! А вот Пофиний…

Девушку передернуло от отвращения. Она уже очень хорошо понимала, чем евнух отличается от нормального мужчины, и тем противнее было ей, когда несколько дней назад это жирное животное огладило ее по заду влажной жирной ладонью.

Почему-то ей казалось, что для брата жирный евнух – не просто советник. Фу, гадость какая!

Впрочем – ей-то какое дело? Брата она не любила; вот если бы Пофиний полез к младшему Птолемею… Но тот – еще совсем малыш, за него пока можно не бояться. Его даже травить никто не будет – понятно, что семилетний ребенок ест только то, что ему дают, и без присмотра его никуда не отпускают; случись с ним что – на несчастный случай не спишешь.

Девушка зевнула. Надо спать. Но все-таки… какой-то звук… или движение? Неужели к ней в комнату пустили змею?

Змей она панически боялась с самого детства, испытывая помимо ужаса еще и брезгливость, и одновременно – чувство вины, ведь змея считалась священным животным.

Ковер на стене шевельнулся – или ей показалось?

Девушка изо всех сил зажмурилась. И почти сразу раскрыла глаза. Опасность, если она действительно существует, следует встречать с открытыми глазами. В конце концов, ей сейчас не пять лет, когда казалось, что если она как следует закроет глаза, то ее не заметят слуги Нехебкау. Который, кстати сказать, также обладал змеиной головой.

Когда не спишь и при этом дрожишь от страха, ночь кажется бесконечно длинной. Поразмыслив, она решила, что Ахилл сюда больше не сунется. Да ему и незачем – это она знает из проверенного источника. Диодот? Он труслив. Нет, в плане покушений на девичью честь ей больше ничто не угрожает. А вот убийцу могут подослать. Но если не спать, она услышит и успеет отреагировать.

Нет, убийцу подсылать не станут. Птолемею пока не нужны дополнительные сложности. А в народе может возникнуть недовольство. Нет, она не заблуждалась насчет собственной популярности: особой любви к ней народ не испытывает. Как, впрочем, и к ее хилому недоумку-братцу. Но насильственная смерть одного из двоих соправителей на данный момент чревата бунтом. Так что бояться ей, наверное, все-таки нечего.

Но разум говорил одно, а глупое тело продолжало трястись от страха.

Под утро измученная девушка все же забылась тяжелым, лихорадочным сном.

Второй такой ночи ей не выдержать. Не хватало еще сойти с ума от страха. Спать она будет при горящем светильнике. В конце концов, она царица – может позволить себе подобную прихоть. И пускай жирный евнух подавится от жадности – она имеет право жечь столько масла, сколько считает нужным.

Пламя масляной лампы не освещало почти ничего, выхватывая из темноты только небольшой круг, но девушке было намного спокойнее.

Но спала она чутко. И когда легкая занавесь, закрывающая вход в ее комнату, колыхнулась, пропуска внутрь худощавую фигурку, девушка проснулась и быстро приподнялась на лежанке.

Брат. Единокровный. Противный мальчишка, готовый лизать пятки жирному евнуху и относящийся свысока ко всем остальным.

– Чего тебе здесь нужно?

Мальчик остановился, а потом сделал несколько шагов вперед.

– Что тебе нужно здесь?!

Брат облизнул губы. На лбу его сиял громадный багровый прыщ, а глаза странно блестели.

Клеопатра вскочила, готовая дать отпор.

– Анубис тебя забери, что ты делаешь в моей комнате?!

– Я твой муж. И пришел тебе об этом напомнить.

– Я не забывала.

Она все еще не могла понять, зачем «милый братец» заявился к ней в покои среди ночи. Вернее – не могла поверить.

– А жена должна быть женой!

Он резко выбросил вперед руку и, наверное, от такой оплеухи девушка упала бы – если бы не была готова к такому повороту событий.

Она схватила руку единокровного брата и без особого труда вывернула: ее брат и соправитель был не по возрасту хил.

Тринадцатилетний, он выглядел едва на одиннадцать. Противный прыщавый мальчишка, возомнивший о себе боги знают что.

– Мы с тобой – брат и сестра, – Клеопатра постаралась говорить спокойно, при этом не забывая выворачивать руку братцу. – Родные брат и сестра.

– Только по отцу, – мальчишка шипел от боли, но все-таки пытался вырваться. – Ты – дочь грязной греческой шлюшки, кото…

От пощечины голова подростка мотнулась назад.

– Не. Смей. Никогда. Ничего. Говорить. О. Моей. Матери. Понял? Ты меня понял, сопляк?

Мальчик молчал, упрямо закусив губу.

Девушка вывернула ему руку сильнее.

– Ты понял, сопляк?

Мальчишка кивнул.

– Скажи вслух.

– Понял… Отпусти…

Больно ему, видите ли. А еще к женщинам лезет, воображая себя взрослым мужчиной.

Девушка выпустила руку брата.

С минуту они молчали.

Клеопатра просто ждала, что братец уйдет.

А он, переминаясь с ноги на ногу, чего-то ждал.

– Но мы ведь с тобой муж и жена, – выдавил он из себя наконец. – Ты когда выходила за меня замуж, не могла не понимать, что…

– Нас с тобой поженили, чтобы сделать соправителями, – резко ответила она. – И ты прекрасно понимал, что если я откажусь – твоей женой и царицей станет Арсиноя, а если откажешься ты – вместо тебя на трон сядет наш младший брат. Это – просто такая традиция.

– Это – не традиция, – упрямо поджав губы, проговорил подросток. – Мой отец и моя мать – родные брат и сестра. И до этого наши предки часто женились на родных и двоюродных сестрах. Ты должна это знать!

Вот поэтому на тебя без слез и не взглянешь, миленький. Именно поэтому. Уж она-то насмотрелась еще в детстве на «дворцовых» кошек – их при дворе тоже зачастую скрещивали друг с другом, стремясь поддержать и чистоту породы, и «королевские крови». Котята – мелкие, с разными по размеру глазами, подслеповатые, а то и умирающие от голода – просто потому, что оказывались не в состоянии усвоить съеденную пищу…

Правда, Птолемей Дионис еще легко отделался – только мелкий рост, да кривые ноги, да редкие волосы, да прыщи – не только на лице, но и на руках, на плечах… Фу!

Вот поэтому династия и выродилась – благодаря этим бесконечным женитьбам на родных сестрах. Выродилась бы, если бы периодически цари не заводили детей от наложниц, не вливали струю свежей крови. Да еще и царицы иногда рожали детей вовсе не от своих законных супругов. Но, к сожалению, не в случае ее братьев: фамильные птолемеевские носы – лучшее тому доказательство. И у нее такой же – девушке, конечно, лучше бы иметь нос поизящнее. Но как говорила нянька – «какое тебе лицо дали боги, таким и придется пользоваться». Арсиное с лицом повезло меньше, поэтому сестрица и бесится. Впрочем, она еще подросток, может, лицо и выправится. Сама Клеопатра всего пару лет назад, в таком же возрасте, пожалуй, выглядела похуже.

– Послушай… – они произнесли это хором и уставились друг на друга.

– Ты вышла за меня замуж, чтобы иметь возможность править, – зло сказал Птолемей Дионис.

Клеопатра удивилась.

– Да. И ты с самого начала знал об этом. Предполагалось, что мы – союзники.

– Я не знаю, что ты предполагала. Возможно то, что, став царицей, ты сможешь за моей спиной случаться направо и налево!

От возмущения она даже задохнулась.

Случаться! Более грубое слово было трудно даже придумать! Случаться…

Внезапно она поняла, что является причиной такого поведения брата. Вернее, кто!

Вспомнилась встреча в темном дворцовом переходе, потные руки Ахилла-египтянина, сжимающие ее зад – потом еще синяки остались! Горячий шепот и странное чувство внизу живота. И – страх. Она оттолкнула военачальника, он отомстил. Все просто. Она могла бы догадаться и раньше. Нет, не оттолкнула – она оскорбила его, наверное, очень жестоко, как только женщина может оскорбить мужчину…

О том, что Ахилл после их «столкновения» утратил мужскую силу и винил в этом ее, Клеопатра даже не догадывалась.

– Это Ахилл? – напрямую спросила девушка. – Ахилл внушил тебе… эту мысль?

– Ахилл? – подросток хрипло расхохотался; потом его смех перешел в кашель – с ним частенько такое случалось. Наверное, тоже последствия брака между родными братом и сестрой.

– Да, Ахилл как-то поведал – под большим секретом, естественно! – насколько наша возлюбленная сестра и супруга горяча в постели…

На этот раз она вложила в удар всю свою ненависть. К мерзкому Ахиллу – жаль, что она тогда выбила ему только один зуб. К не менее мерзкому «брату и супругу». К жирному Пофинию, который тоже был не прочь ее полапать, но испугался после первой же попытки.

Конечно, можно рассказать Птолемею, где его приятель лишился зуба. Но – зачем? Он все равно не слушает. И не слышит.

– Убирайся вон, гаденыш. И если ты еще раз хотя бы просто подойдешь ко мне вне официальной церемонии… пеняй на себя!

Птолемей Дионис уже давно ушел. Дверь давно была заперта и даже подперта изнутри тяжелым сундуком. А юная царица, съежившись в углу, беззвучно рыдала, размазывая по щекам слезы.

За что? Боги, за что?! И ведь, наверное, братец Птолемей Дионис не единственный, кто считает ее шлюхой! Мерзавец Ахилл!

Почему так больно?! Разве мнение брата для нее что-то значит? Или, может быть, мнение придворных? Нет. Она не уважает этих людей, значит, ей должно быть все равно. Но почему ей не безразлично?!

– Мама! – прорыдала она. – Мамочка! Почему ты не забрала меня с собой?

Но обращаться к маме выходило плохо: Клеопатра совсем не помнила ее.

Папа? Он должен услышать… Может, попросить отца, чтобы боги забрали ее к нему?

Она вдруг явно увидела перед собой строгое лицо отца.

– Ты – папина слава…

Да, нечего сказать – слава, о которой такие слухи распускают.

Впрочем… Впрочем, об отце тоже говорили – в частности, о том, что он отравил свою жену, а потом и любовницу. Когда она была маленькая – не верила: это же папа! Самый лучший! Он просто не мог!

Стала постарше – относилась к этому совершенно по-другому: если отец и приказал кого-то отравить, значит, так было надо.

А сейчас снова задумалась: а было ли? Или об этом просто повторяли с чужих слов, со слов какого-то недоброжелателя, как сейчас, возможно, повторяли со слов Ахилла…

Эх, папа-папа! Для чего ты вообще умер? Был бы жив – тебя можно было бы спросить… Был бы жив – о твоей дочери вообще вряд ли кому-то пришло бы в голову распускать такие гнусные сплетни…

Ладно. Отец мертв, но она прекрасно знает, каков был бы его ответ, будь он жив: «Собака лает, караван идет».

Она тоже пойдет вперед. Несмотря на… лай и шипение. О ней будут ходить слухи? Будут, от этого никуда не денешься, люди всегда обсуждают тех, кто знатнее, богаче, просто удачливее. Может, она сама придумает и распространит парочку слухов. Пускай… обсасывают.

Внезапно ей стало смешно. А вот если пустить слух, что она живет… ну, скажем, со слоном? Что мужчины ее уже не удовлетворяют, поэтому она выбрала себе спутника жизни среди животных? Интересно, поверят? Поверят. Поверят в самую нелепую ложь, потому что – хотят. Верить в чужую подлость. В чужую глупость. В чужую развратность. Это позволяет закрывать глаза на собственные недостатки, такие мелкие по сравнению с недостатками царей…

Она смеялась и плакала. По лицу текли слезы, из горла вырывался звук, больше всего похожий, пожалуй, на клекот хищной птицы. Ей не успокоиться самой.

Придется выпить отвар.

И сделать его надо самой. Ее могут видеть развратной, жадной, жестокой, но ни в коем случае не жалкой. Цари не плачут при свидетелях.

И достав из сундука небольшую жаровню и мешочек с сушеными травами, девушка взялась за приготовление успокаивающего отвара.

Глава 10

Клеопатра вышла из залы. Они снова обсуждали с братом закупку хлеба.

В очередной раз пережевывали одно и то же. В Рим нужно было отправить зерно – отправили. Но в стране снова неурожай! Стало быть, нужно закупить зерно. Пускай в том же Риме. Отправили бесплатно, обратно получим за деньги, но – что делать? Даже александрийские хранилища почти пусты.

– В стране голод, мой брат и супруг. Людям нечего есть. Мы должны закупить зерно.

– Закупить? Мы отправили в Рим целый корабль зерна!

– Ты прекрасно знаешь: мы до сих пор расплачиваемся за долги нашего отца. Римляне требовали вернуть еще и Габиния с его солдатами.

– Можно было пока ничего не посылать. В Риме неспокойно. Пока они дерутся…

Она знала, что в Риме неспокойно: противостояние Цезаря и Помпея, бывших друзей, бывших соратников, длилось уже долго, больше четырех лет, а в последние год-полтора практически переросло в гражданскую войну. До Александрии, при всем ее удалении от Рима, эта новость дошла достаточно давно и уже не являлась новостью. Почему Птолемей вспомнил об этом сейчас? Как бы там не завершилось, обе стороны припомнят, что Египет вовремя не отправил обещанное продовольствие.

– И потом, в казне нет денег.

– В казне достаточно денег, чтобы купить зерно. И чтобы пока не повышать налог.

– Налог надо повысить, – юный царь поджал губы. – Что, мы должны платить за римское зерно из собственных денег, что ли?

– У нас нет собственных денег, – мягко заметила Клеопатра. – Казна пополняется за счет налогов. Налоги платят люди. Вполне логично купить зерно за счет казны.

– Заплатят еще раз. Эти деньги мне нужны.

– Для чего?

Брат-супруг выдвинул подбородок вперед. Так порой делал отец, и у него, при всей мягкости черт, становилось достаточно жесткое лицо – можно было, пожалуй, и испугаться. У брата такая гримаса выглядела смешной.

– Нужны – и все. Я не обязан перед тобой отчитываться!

– Мы – соправители, – напомнила царица, начиная выходить из себя.

– А ты спишь и видишь как бы остаться единственной правительницей, верно? Но не тут-то было, дорогая сестрица! В Египте может быть царь без царицы, но не может быть царицы без царя.

Сказать бы ему! А еще лучше – ударить…

Вместо этого Клеопатра тихо произнесла:

– Мы говорили о налогах. Пойми, людям не с чего платить их! Ты вызовешь недовольство.

– А мне все равно кто там и чем доволен, а кто – недоволен. Я уже велел подготовить указ о дополнительном налоге. И не тебе мне указывать!

Зря она затеяла этот разговор сегодня – братец что-то излишне агрессивен. Надо будет вернуться к этому разговору через пару дней и желательно, чтобы в эти несколько дней Пофиний… не «свистел» ему в уши.

Взять и отравить Пофиния, что ли? Свиток, который когда-то давно ей принес Мардиан, так и лежит в тайнике, и сейчас у нее куда больше возможностей собрать необходимые ингредиенты…

А может, просто дать брату слабительное? Чтобы он все время проводил в отхожем месте и не успевал повидаться и переговорить со своими прихвостнями. А потом, когда его слабость после «очищения» пройдет, поговорить с ним снова – до того, как он успеет побеседовать с Ахиллом или жирным евнухом?

Да нет, они готовы горшки из-под него выносить, да еще и аромат испражнений вдыхать, лишь бы иметь возможность настраивать его должным образом. Деньги из казны ему нужны! Небось жирный опять что-то прикупить хочет – говорят, он до тряски в руках любит драгоценные камни…

– Я покидаю тебя, мой царь. Думаю, мы вернемся к этому разговору чуть позже.

– Не вернемся! Потому что мне неинтересен этот разговор и неинтересно твое мнение по этому поводу. Поняла?

Клеопатра молча вышла из залы. Неподалеку прогуливался Ахилл, явно дожидался конца разговора. Сейчас побежит к царю, наверное, чего-то просить будет.

– Ну, мой царь, тебя можно поздравить?

Юный Птолемей Дионис закусил губу. И как это только Ахиллу удалось догадаться, что ночью он пытался… осуществить свой супружеский долг? Наверное, уже весь дворец знает, что из его затеи ничего не получилось. Эта подлая тварь…

– Но я вижу, мой повелитель, у тебя грустное лицо… Что-то случилось?

Ахилл перешел на доверительный шепот.

– Ты не смог удовлетворить ее, мой повелитель? Не расстраивайтся! Клеопатра – женщина горячая, опытная. А у тебя опыта пока маловато… Ничего страшного. Я научу тебя, и вскоре вы станете самой гармоничной парой…

Подросток пытливо вгляделся в лицо своего полководца. Вроде и в самом деле хочет помочь… Конечно, хочет! На самом деле и Ахилл, и Пофиний – все желают ему добра. Все – кроме этой гадины, его сестры и жены.

– Ахилл, я расскажу только тебе. Но если ты хоть кому-то… хоть полслова… Я тогда прикажу отрубить тебе голову!

Ахилл с трудом сдержал довольную ухмылку. Так и есть, капризная девка отказала и своему брату-супругу. Что же, Ахилл, действуй, и скоро ты будешь отомщен.

– Что ты, мой царь! Даже если бы мне ничего не грозило, из моих уст никто не услышал бы ни одного звука! То, что ты поведаешь мне, во мне и умрет.

Птолемей с сомнением посмотрел на военачальника. Ахилл славился своим несдержанным языком, и Дионис знал об этом – он был вовсе не так глуп, как считали все вокруг. Просто еще очень и очень молод. И ему просто необходимо было кому-то довериться.

– Идем, – он потянул Ахилла за локоть за собой.

– Понимаешь, у меня… Ну, словом, она меня…

Ахилл не стал помогать мальчику. Пускай скажет сам, что его сестрица его отвергла.

– Она мне не… Она… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Ахилл качнул головой:

– Прости, повелитель, но…

– Ничего не произошло! – выпалил мальчишка. – Она проснулась, обнаружила меня в комнате и надрала мне уши!

Выпалил – и испугался. Такие вещи о царях никто не должен знать! Никто! Теперь ему придется казнить Ахилла. Но если его казнить – кто же поможет Птолемею? И с кем останется армия?

– Возможно, она просто сильно испугалась? – осторожно предположил Ахилл, понимая, что таких откровений ему лучше было бы не слышать.

– Нет! Она высказалась предельно ясно! Она не будет со мной спать никогда. Потому что я – ее брат, а по ее мнению, это извращение.

– Твои родители также были братом и сестрой, – осторожно высказался египтянин.

– Я ей тоже сказал об этом. Но она…

Ахилл вздохнул, медленно досчитал до двенадцати – ему всегда это помогало успокоиться.

– Выслушай меня, мой царь. И поверь. Я желаю тебе только добра. Все желают тебе добра – твой народ любит своего правителя. Все – но не твоя сестра и супруга. Думаю, она хочет избавиться от тебя и править самостоятельно. Наверное…

Ох, это похоже на прыжок с высоты в холодную воду! Но если решился, следует действовать.

– Наверное, она и меня соблазнила для того, чтобы… чтобы я, если она решится свергнуть тебя, мой повелитель, возглавил ее армию.

Глаза юного царя нехорошо блеснули.

– Я догадался об этом только сейчас! – быстро добавил Ахилл. Не хватало еще, чтобы этот малолетний дурачок неправильно истолковал его слова! – Я просто подумал… Конечно, внимание такой красавицы льстило моему мужскому самолюбию, именно поэтому мне эта мысль и не пришла в голову раньше. Но, наверное, она и в самом деле просто хотела заручиться моей поддержкой… в деле свержения тебя с трона, мой царь. О если бы мне это пришло в голову раньше! Я бы в ее сторону и не посмотрел!

– Не посмотрел бы? – недоверчиво переспросил Птолемей.

– Нет, – твердо ответил египтянин. – Доверие моего царя – самое главное, что есть в моей жизни. И я никогда не предам его.

Он опустился на одно колено и торжественно поцеловал протянутую руку.

Дело сделано. Мальчишка распустил уши и поверил. Теперь он постарается избавиться от старшей сестры. А когда у него получится, тогда можно будет избавиться и от него самого. Свержение законного соправителя – чем не предлог? Жирного евнуха нужно будет убрать, он, хотя и жаден до предела, все же по-своему предан мальчишке. А с Диодотом всегда можно договориться. В конце концов, Арсиноя – тоже законная претендентка на престол. И она красивее, чем ее старшая сестра. Не такая интересная, но зато и куда более предсказуемая.

В этом случае ему, Ахиллу, останется решить только две проблемы. Во-первых, договориться с римлянами, чтобы они поддержали его притязания. Но это несложно. По завещанию Птолемея Неоса Диониса, править должны его дети. Если все удастся, детей останется двое: Арсиноя и младший Птолемей – Неотерос. Но он еще совсем маленький. Детки до семи лет часто умирают по непонятным причинам. Возможно, просто ниточка жизни у них еще слишком слаба. Останется одна Арсиноя. А ей обязательно нужен будет соправитель. Если намекнуть кому надо, что он, Ахилл, готов вести нужную политику, его кандидатуру поддержат.

А вторая проблема… Он тоже был почти уверен, что ее можно решить. Ну и что, что с того случая с Клеопатрой у него ничего не получилось ни с одной из женщин? Она – колдунья, и когда она умрет, ее чары сгинут. А если нет… Старуха Мескэнет – нет уж, к ней он больше не обратится ни за какие коврижки. Но она в городе не одна. В конце концов, он молодой мужчина, полный сил. Так что проблема разрешится в любом случае.

А сейчас надо действовать.

– Вставай.

Ее грубо потрясли за плечо.

– Вставай! Опасность!

Опасность?

Она моментально вскочила на ноги.

– Фу-х, Мардиан, ты напугал меня! Что стряслось?

– Стряслось что-то, что должно напугать тебя сильнее. В народе волнения. Свита твоего братца настраивает народ против тебя. Нам срочно нужно покинуть дворец.

– Что, прямо сейчас? Среди ночи?

Мардиан разозлился.

– Нет, ты можешь оставаться в своей постели и досмотреть свой сладкий сон. Только не удивляйся, если утром ты проснешься в яме, полной скорпионов. Оденься попроще, мы не должны привлекать внимания.

Клеопатра лихорадочно принялась рыться в сундуке.

– Что ты копаешься?!

Если бы Мардиан так не боялся, он заорал бы.

– Сандалии. Мне нужны сандалии попроще.

Понятно, что в комнату, где хранится вся одежда, не пойдешь: Мардиан обеспокоен серьезно. Но у нее в сундуке точно была пара сандалий. Не идти же в этих, украшенных жемчужинами…

– Босиком пойдешь.

Что?! Он что – с ума сошел, что ли? Она бегала босиком только по дворцу, и только когда была маленькая. У нее слишком нежные ноги – она не сможет идти по камням. И потом змеи! Она боится змей. Вдруг кто-нибудь ее укусит?

Она боится змей. Которые могут укусить, а могут и не укусить. А если она останется здесь, то в лучшем случае лишится власти. Не «может быть», а совершенно точно. Ноги? Какая глупость! Ноги заживут.

– Пошли, Мардиан.

Верный Мардиан продумал все до мелочей. Они выбрались из дворца незамеченными, а из города – неузнанными.

К вечеру ноги не болели – она уже их просто не чувствовала. В одном из отдаленных селений Мардиан приобрел осла. Завтра у нее будет болеть зад…

– Дальше мы не поедем, – решила она. – Удирать до бесконечности невозможно. Мне надо решить, что делать дальше.

– Нам лучше добраться до Сирии. Там ты будешь в безопасности.

– Там я буду в безопасности – и в безвестии. Мне надо решить, как действовать дальше. Я хочу вернуть себе трон – и я его верну.

Мардиан помолчал.

– А что ты станешь делать со своим братом, если сумеешь вернуть трон?

Как она поступит с Птолемеем Дионисом?

Перед глазами возникло серебряное блюдо с лежащей на нем головой Береники.

Поступит ли она так, как поступил ее отец? Или не сможет переступить через родную кровь?

– Я казню эту медовую троицу, – решила она. – А брат… Без советчиков он… безопасен. В конце концов, он просто мальчик…

– Он мальчик, но еще через несколько лет он станет мужчиной, – возразил Мардиан.

Птолемей – мужчиной? Это просто смешно. Скорее мужчиной можно назвать Мардиана, хотя он и лишен некоторых признаков мужественности. А Птолемей так до конца жизни и останется вечным мальчиком: дерганым, бесхарактерным, нелепым. И все же он не виноват, что родился таким. Отцу не следовало заводить детей от родной сестры.

– Без советчиков он ничего не станет затевать, – твердо ответила она. – Сам по себе он совершенно безопасен. Он не будет мешать мне править, а сам будет царствовать.

Мардиан удивленно вскинул брови:

– Как-как ты сказала?

– Он будет царствовать, а я – править. Ему нравится внешний блеск царского положения – он его получит. Он получит все, что захочет, кроме самой власти.

– Всегда могут найтись новые советчики…

– За этим я прослежу. Да ему и неинтересно будет… предпринимать какие-то шаги, если у него и так все будет.

– Мне кажется, все ты не сможешь ему дать.

Клеопатра поняла: она рассказывала Мардиану о том происшествии, когда «милый братец» решил потребовать от нее исполнения супружеского долга.

– Я думаю, он не будет настаивать, – смеясь, ответила она. – Он получит самых лучших любовниц, которые только существуют. И вскоре убедит себя в том, что не очень-то меня и хотел. А я ему в этом помогу.

Старый друг некоторое время молча смотрел на нее, слегка склонив голову к левому плечу.

– Знаешь, моя царица, за что я полюбил тебя тогда, когда ты была еще маленькой девочкой? За то, что, как бы ни складывалась ситуация, ты всегда смеешься. Даже если тебе хочется плакать.

Она покачала головой.

– По-моему, в детстве я все-таки плакала, когда мне этого хотелось.

– Значит, я уже тогда знал, что, когда ты повзрослеешь, ты станешь смеяться, когда тебе больно. Ты очень сильная, Тэя. И я горжусь тем, что именно мне довелось стать твоим другом.

Ей было приятно. И… и у нее созрело неожиданное решение.

– Знаешь что, Мардиан? Мы отправимся в Мемфис.

– В Мемфис? Почему?

– Потому что Александрия – это не Египет. Мой брат хочет оставаться царем Александрии. А я хочу быть царицей Египта. Понимаешь? А вернее даже не царицей. Я буду фараоном. И тогда мы посмотрим, кто кого.

Глава 11

Войско Клеопатры стояло недалеко от Пелузия. Войско брата – неподалеку. Но боевых действий никто не предпринимал: задачей Птолемея было попросту не пустить сестру в страну. Собственно, «страной» он считал Александрию: до всех этих Египтов – Верхнего и Нижнего – ему не было никакого дела.

Чего ожидала Клеопатра? Она и сама толком не знала.

«Знамения», – говорила она своим военачальникам; они были преимущественно египтянами, и для них такое объяснение подходило как нельзя лучше.

На что она надеялась? На то, что набранные ею вояки лучше тех, что в войске ее брата? Что ее поддержит население? Население-то поддержит, но египтяне в большинстве своем не воины, а земледельцы.

Толкового военачальника в ее войске нет. Да что там толкового – даже такого, как Ахилл!

Продуманного плана действий – тоже нет.

Что есть? Желание вернуть себе трон или умереть, потому что у нее нет сил смотреть на то, что делают Птолемеевы приближенные с этой страной.

Как будто весь Египет состоит из одной только Александрии!

Кстати, такими темпами и александрийцам скоро нечего будет жрать…

Нет, нужно принимать решение и действовать. Пускай она сделает что-то неправильно, но хуже бездействия ничего нет.

Она дала себе срок: два дня. Если за это время ничего не изменится… то ее войска пойдут в наступление, и будь что будет!

– Моя царица, новости из Рима.

Клеопатра пожала плечами. Новости из Рима… Какое ей дело до Рима! Рим далеко. Рим является гарантом исполнения завещания отца, но у римлян свои проблемы, им нет дела до страны, в которой происходит боги знают что. Вот когда нужно будет содрать с Египта деньги да побольше – тогда пожалуйста, тогда все сразу вспомнят, что предыдущий правитель этой страны, Птолемей по прозвищу Авлет, назывался «другом римского народа».

Когда она отправила в Рим убийц сыновей Бибула, – между прочим, против воли брата, а вернее его клики, – тогда она была нужна Риму. А теперь она нужна только Мардиану с Аполлодором, да этим арабам с сирийцами – пока платит деньги.

– Ну, что там такое?

Все же следует знать, что творится в мире.

– Цезарь разбил Помпея Магна. В морском сражении. Магн бежал в Египет; вскоре он прибудет, если еще не прибыл, в лагерь твоего брата.

Клеопатра задумалась. Хорошо это или плохо?

С одной стороны, вроде бы плохо: Помпей Магн – великий воин, отец был обязан своим царством именно ему, теперь Помпей решил послужить сыну Авлета. Его воины с ним? Если да, то она только зря положит своих людей. А даже если нет: войску брата недостает толкового военачальника. Не считать же таковым Ахилла, не принимавшего участия ни в одном серьезном сражении!

С другой стороны, у нее остается надежда на Цезаря. Птолемей приютил его врага, так, может, Цезарь согласится помочь Клеопатре?

– Друг мой, что ты думаешь о Цезаре? – для начала она решила поговорить с Мардианом.

– Я мало знаю о нем, – был ответ. – Говорят, он великий человек, однако прозвище Магн носит все же Помпей.

– Цезарь – величайший из всех живущих! – Исидор, один из ее советников, был более восторжен. – То, что он разбил Помпея, – это не случайность, это закономерность. И если бы Цезарь встал на нашу сторону, все было бы решено в считаные месяцы.

– Что ты знаешь о Цезаре? – поинтересовалась девушка у Аполлодора-сицилийца: тот был советником ее отца, и его она считала одним из самых умных людей в своем окружении.

– Цезарь – лев, – ответил тот. – Возможно, для него было бы лучше, если бы он иногда был менее благородным животным.

Исчерпывающий ответ. Только вот как применить эту характеристику Цезаря к сложившейся ситуации?

Она размышляла два дня; к утру третьего еще один гонец принес ей новую порцию новостей:

– Помпей Великий убит!

– Кем?

– По приказу твоего брата его казнил Септимий.

– Септимий? Но он же римлянин?

– Он – римлянин на службе у твоего брата, – подал голос Мардиан. – А каков хозяин, таковы и слуги.

Гонец поведал поистине душераздирающую историю. По его словам, Помпея просто заманили в ловушку: братец Птолемей написал ему письмо – весьма приветливое, дружественное, пообещал укрытие и помощь.

А когда корабль Магна пристал к берегу, и Помпей уже собирался ступить на берег, Септимий ударил его мечом. Сзади. Ударил неумело – убить Магна с первого раза не удалось, и его рубили Ахилл, Сальвий и еще двое.

Что самое ужасное – они не дали ему умереть с достоинством! Для римлянина считалось позором, чтобы кто-то видел его лицо во время смерти; Помпей попытался накрыться тогой, но ее сдернули с него и при этом смеялись.

Впрочем, с телом поступили еще хуже: голову отделили, чтобы вручить Цезарю, когда он прибудет в Египет. А тело – просто бросили.

– Нам конец, – простонал Исидор. – Птолемей убил врага Цезаря; теперь Цезарь встанет на его сторону.

– Сомневаюсь, – протянула Клеопатра. – Если Аполлодор прав в своей оценке и Цезарь действительно лев, то падалью он не питается. Ему будет неприятно, что так поступили с римлянином. К тому же Помпей когда-то был его другом.

– Но потом стал врагом! – возразил Исидор.

– Врагом стал. Но, думаю, Юлий сохранил к нему уважение. Пожалуй, через пару дней картина прояснится.

Спустя десять дней, во время которых никаких боевых действий, даже кратковременных стычек, не происходило, выяснилось, что предположение Клеопатры оказалось верным.

Цезарь был вне себя от гнева, когда ему преподнесли голову Помпея.

Цезарь весьма резко высказался.

Цезарь выяснил, что погребальный обряд над телом был совершен одним из старых солдат Помпея.

Цезарь лично совершил погребальный обряд над головой Помпея.

Цезарь отдал урну с прахом Помпея его последней жене, Корнелии, которая находилась на том же корабле и была свидетельницей гибели мужа, а после содержалась как заложница.

Цезарь дал Корнелии корабль, чтобы она могла вернуться в Рим.

Септимий был найден задушенным в своей палатке.

Цезарь отправился в Александрию.

Все эти скупые штрихи весьма красноречиво обрисовывали личность римского диктатора.

Пожалуй, у них есть шанс. Уж ее-то приближенные не имеют никакого отношения к гибели Помпея.

Осталось только обдумать, каким образом можно связаться с Цезарем, а потом воплотить этот план в действие.

Глава 12

– Моя царица приняла решение? И не пожалеет о нем? – старая нянька, которую верному Аполлодору удалось вывезти из дворца и доставить к воспитаннице, чуть не плакала. С возрастом она еще располнела, и теперь ее имя подходило ей еще больше[6].

Клеопатра пожала плечами.

Пожалеет, не пожалеет… Девственность – невеликое сокровище, особенно когда ты в любой момент рискуешь, что тебя лишат его насильно. Уж не лучше ли его потратить с толком? Девственность взамен на жизнь, а если повезет – то и на власть. Пожалуй, это хорошая сделка.

– Девушка должна терять невинность с любимым человеком, – тоскливо произнесла старуха. – Иначе она никогда не сможет…

Настолько тоскливо, что стало понятно: самой старухе это вряд ли удалось. Хотя, может, тоска ее связана и с другой причиной.

– Это у вас, у простолюдинов, такое возможно, – девушка хотела, чтобы фраза прозвучала надменно, и у нее в полной мере получилось. – Мы, цари, живем высшей необходимостью. Иди, Ати.

Старуха, согнувшись в поклоне, задом стала выбираться из покоев.

Старая смешная Ати. Она думает, что сомнения ее хозяйки связаны с тем, стоит ли дарить свою невинность незнакомому старому мужчине. А она, Клеопатра, думает лишь о том, чтобы добраться до Цезаря живой. Иначе…

Нет, никакого «иначе» не может быть. Она выживет и будет править. С братом или без. Если она сумеет доказать, что станет именно тем правителем, который нужен Риму, Цезарь что-нибудь придумает. В конце концов, у нее есть еще один брат…

Все, хватит рассуждать. Она оттягивает страшный момент, но так поступают только слабые. А она – сильная. Она выживет, несмотря ни на что, и сохранит власть – тоже любой ценой.

Мысли о потере девственности помогли не думать о другом, куда более страшном. Об опасности, которая подстерегала ее.

Покинуть лагерь? С этим как раз нет никаких проблем. А вот дальше?

К Цезарю ее не пустят, это и тушкану понятно. Ведь не отправили же гонца, хоть Цезарь и попросил… в весьма ультимативной форме.

Хорошо, что во дворце остались преданные ей люди.

Хорошо, что у них хватило ума не отправляться в путь самим, а отправить надежных – по-настоящему надежных! – людей: к ней прибыло аж трое гонцов с известием, что Цезарь хочет видеть ее в Александрии и что Пофиний, которому Цезарь велел отправить гонца к царице, вроде бы его даже отправил… наверняка с указанием спрятаться где-нибудь в надежном месте. А может, гонцом даже пожертвовали, убили где-нибудь по дороге: Пофиний не считает жертвы, когда ему нужно добиться своей цели.

Хорошо, что Цезарь тоже отправил своего гонца: он даже успел опередить двоих из трех посланцев от дворцовых приближенных. Если бы Цезарь на самом деле имел готовое решение и собирался поддерживать Птолемея, он бы сделал вид, что поверил Пофинию и собственного гонца не отправил в ее лагерь.

Если бы Цезарь поверил жирному евнуху – это свидетельствовало бы о том, что он просто глуп и на него тогда нечего было рассчитывать. Но этого бояться не следовало: в конце концов он тогда не смог бы стать тем, кем он стал: консулом, претором, победителем Галлии, наконец.

– Мне надо добраться до Цезаря, – собрав малый совет, она не стала начинать издалека: они – советники, вот пускай и советуют.

– До Цезаря не добраться. Александрия практически окружена войсками Ахилла.

Это Агазон. Он и в самом деле хороший человек[7], но немного трусоват. Нет, лучше скажем так: немного чересчур осторожный. Зато у него острый ум, и в любой идее он сразу же находит слабое место. Конечно, полностью руководствоваться его идеями нельзя, но зато с его помощью предложенные другими планы действий можно значительно улучшить.

– В Александрию можно пробраться, – это Мардиан. – Ведь мы сумели выбраться, а тогда она тоже охранялась достаточно серьезно.

– Сейчас это было бы сделать гораздо сложнее!

– Да, риск намного больше. Но возможность все-таки есть, – Мардиан совершенно спокоен. Все-таки наличие яиц не делает человека мужчиной, а их отсутствие – не мужчиной: Мардиан, по сути, куда более мужественен, чем многие в этом войске.

– Мы можем войти в город под видом двух женщин, египтянок, – размеренно продолжал Мардиан. – Никому из стражей не придет в голову проверять двух женщин: всем известно, что при Клеопатре имеется только нянька, а остальные – мужчины. Но Ати стара.

Он готов рискнуть жизнью ради нее. Он – настоящий друг. Но его брать с собой нельзя: все-таки лицо Мардиана многим знакомо. Если их заподозрят… И потом, нельзя идти под видом двух женщин. Она должна… она должна пойти под видом мальчика. Она достаточно невысока ростом и слишком худа для девушки. Грудь почти не выросла. Ее можно перемотать бинтом. Только в таком случае надо будет выдавать себя за мальчика-грека, а не египтянина. Впрочем, с ее лицом она на египтянина и походит-то не слишком…

Приближенные продолжали спорить, царица не слушала их.

Волосы надо остричь. Ничего страшного, отрастут, у нее быстро растут волосы.

Под видом мальчика – только вот кого взять в сопровождающие? – она попадет в Александрию без проблем. Но – только в город. А ведь надо проникнуть в сам дворец! Почему ничего не приходит в голову?

– Ты попадешь к Цезарю, царица, – неожиданно каркнул сидящий в самом углу и молчавший до сей поры Уэб, главный жрец храма Пта в Мемфисе. – Мы отвезем тебя. Жреческое судно никто не остановит. Подарок от жрецов не смогут не передать Цезарю.

– Вы готовы помочь мне?

– Наша обязанность – содействовать в восстановлении на престоле фараона, законного правителя Верхнего и Нижнего Египтов.

Глава 13

Юлий поставил кубок на стол. Вина он практически никогда не пил. Сейчас вот захотелось сделать глоток, попробовать. Попробовал. Вкусное. Но – не хочется. Может, заказать шлюшку? Или несколько?

Впрочем, в его положении доказывать кому-то, что он еще состоятелен, как мужчина, просто смешно. А женщину сейчас не хочется. И вина не хочется. Ему вообще ничего не нужно.

В последнее время такие приступы апатии нападали на него все чаще. Он всего добился, всего достиг… Старая поговорка гласит, что всех богатств не заработаешь и всех баб не перепользуешь, но в молодости он стремился именно к этому: чтобы всё – и всех. И получал от этого удовольствие.

Сейчас полностью стряхнуть с себя апатию удавалось нечасто. Нет, для всех окружающих – даже для самых близких! – Цезарь оставался все тем же. Великим полководцем. Великим политиком. Великим любовником. Но, видят боги (если они действительно способны хоть что-то видеть!), самому ему все это было попросту неинтересно.

Старухи его не привлекали, молодые девушки были слишком глупы, чтобы держать их в собственной постели долее того, чем полагалось для получения удовольствия. Как говорится, сделала дело – пошла вон. Зрелые женщины… Все они – слишком одинаковы.

В дверь осторожно постучали.

– Подарок великому Цезарю от египетской царицы, – сообщил слуга. Он выглядел удивленным.

Подарок? Египетские царь с царицей сейчас в состоянии войны. Наверное, будет просить помощи против братца. Можно и помочь – хоть какое-то развлечение. В любом случае остаться полностью в стороне от конфликта не получится, придется брать чью-то сторону. Так почему бы не девчонкину?

Клеопатру он помнил смутно – видел ее несколько лет назад. То ли пять, то ли шесть… Тогда это была нескладная еще девочка с заметным греческим носом и дерзким взглядом. Но малолетки его не привлекают. Хотя сейчас ей должно быть уже лет восемнадцать-девятнадцать, наверное. Бедняжка, выдали замуж за брата-подростка, да еще и такого… убогого. Наверное, она уже обзавелась любовником. И правильно сделала. Будь он женщиной и окажись на ее месте, он бы и сам обзавелся любовником. Чем ей еще платить за преданность, кроме своего тела? А преданность ей потребуется: брат вон изо всех сил старается избавиться от своей соправительницы…

Ах, да, подарок…

Он махнул рукой.

– Пусть внесут.

– Но…

Цезарь поднял брови, и слуга торопливо пояснил:

– Сперва они сказали, что подарок от жрецов Пта. И только потом – что от царицы. Тут что-то не так…

Цезарь пожал плечами. Конечно, если бы посланники сразу сказали, что это от царицы, им бы с их подарком до дворца не дойти. Судя по тому, как Пофиний поторопился отправить гонца к Клеопатре. Конечно, девочка не рискнула приехать сюда сама. Но, прислав подарок, продемонстрировала, что готова к диалогу.

На пороге возник рослый и хмурый мужчина – невысокого роста, но очень кряжистый. Сицилиец, что ли? На плече у него лежал какой-то сверток, судя по виду, довольно увесистый.

Юлий махнул ему рукой, чтобы тот входил. «Сицилиец» небольшой, но опасный. Если подойдет слишком близко и попытается броситься с кинжалом, охрана не успеет. Ну и пусть – заодно и проверим, на что еще способен сам «божественный Юлий».

Но хмурый пришелец не стал бросаться с кинжалом.

С величайшей осторожностью он снял с плеча свою ношу, как будто внутри было что-то очень ценное и хрупкое, аккуратно положил на ковер, затем поклонился Цезарю.

– Приветствую тебя, божественный Юлий. Царица Клеопатра послала тебе щедрые дары. Они очень хрупки, но от этого их ценность только возрастает.

Интересно, что там? И почему у «сицилийца» такой вид, как будто у него отобрали что-то ценное?

Попросить, чтобы развернул?

Цезарь встал и подошел к лежащему на полу свертку. Мешок для постели? Просто кусок ткани? Внутри что-то твердое.

Египетская царица решила подарить ему постельные принадлежности? В твердом футляре? Впрочем, понятие «постель» у всех разное – кто-то вообще спит на циновках. Но «сицилиец» сказал, там что-то хрупкое…

Мешок шевельнулся. Внутри наемный убийца? Смешно: «сицилиец» мог попытаться убить его и сам, и, судя по бугрящимся под гладкой загорелой кожей мышцам, смог бы это сделать голыми руками, не будь Цезарь вооружен. Собака?

Да зачем гадать?

– Разверни, – коротко приказал он.

Хмурый слуга послушно распаковал сверток. Какие-то тряпки – то ли шали, то ли еще что… А вот и…

Содержимое быстро подскочило на ноги. Прелестное содержимое, надо сказать. В египетском платье с открытой грудью, в золотых браслетах на тонких смуглых руках…

Ему прислали шлю… Нет. Хвала богам, он не успел ничего произнести вслух. Потому что перед ним была сама царица.

Несколько секунд он пристально вглядывался в ее лицо, затем склонил голову:

– Приветствую великую и прекрасную царицу Египта!

Девица – впрочем, если судить по слухам, ходящим среди народа, девицей она давным-давно не была, – пришла сюда, чтобы продать себя подороже. Но если бы он ошибся и принял ее за шлюху (по сути – за то, чем она и является на самом деле!), она бы не простила. Не опасайся льва, бойся змеи. Не бойся рослого и мускулистого нубийца: он станет убивать по-честному. Оскорбленная женщина же ужалит, как кобра. В тот момент, когда ты менее всего будешь ожидать этого. Ему уже приходилось…

А с «сицилийцем» понятно. Видимо, он был любовником девчонки, вот и дуется. Кстати, возможно, он и в самом деле сицилиец – какие-то слухи о любовнике Клеопатры, вернее, об одном из любовников, достигли и его ушей.

– Приветствую великого Цезаря.

Молодую женщину колотило: подрагивали руки, плечи, словно выточенные искусным скульптором, красивая упругая грудь. Но голос не дрогнул.

Цезарь сделал приглашающий жест в сторону обеденной кушетки.

Она кивнула и повернулась к своему спутнику. Вернее, носильщику.

– Аполлодор, ты можешь идти.

Тот продолжал обеспокоенно переступать с ноги на ногу, но залы не покидал.

– Аполлодор, я благодарю тебя, но – покинь нас.

Голос царицы стал ледяным. Юлий наблюдал с интересом, но не вмешивался. Парень, похоже, не слуга. Если нет, то он добровольно пошел на достаточно серьезный риск, вывезя юную царицу из месторасположения ее войск, провезя через враждебную территорию – а по-другому они сюда добраться не могли! – и доставив ее в расположение войск Цезаря. Интересно, ради чего он рисковал? Просто ради любовницы? На такое пойдет далеко не каждый…

Аполлодор… Знакомое имя. Ба! Аполлодор-сицилиец, один из советников Птолемея Авлета! Неужели это он?

Цезарь несколько раз видел его мельком при дворе египетского царя; пообщаться поближе не получалось – когда Цезарь гостил в Александрии, Аполлодор был посланником царя в Риме. Но был наслышан о царском любимце, как о человеке умном, решительном.

Неужели это именно он? Но, пожалуй, он слишком молод – около сорока, если судить по виду, а ведь Аполлодор был советником на протяжении двух десятков лет. Может, сын? Да, о том Аполлодоре говорили, будто его прирезали на улице, дома, в Сицилии…

Впрочем, Клеопатра доверилась бы скорее всего именно другу и соратнику отца.

– Аполлодор, я жду.

Аполлодор сжал смуглые кулаки, слишком крупные для человека такого роста; загорелые щеки его налились краской. Однако он все же послушался – неловко поклонился и покинул залу.

Интересно, любовники они или нет? Просто так он бы не потащил девушку сюда – разве что она уже стала его любовницей… или пообещала в качестве платы за риск.

Цезарь пошевелил пальцами, вынуждая охрану последовать примеру сицилийца. В конце концов уж с девчонкой-то он справится в любом случае.

Впрочем, охрана далеко и не уйдет – останется под дверью. Чтобы, в случае чего… Да ладно! В основном – для того, чтобы послушать, а если получится, то и посмотреть, что же будет делать известный ходок по бабам с молодой, красивой и полуголой девицей.

– Я пришла просить великого Цезаря о помощи.

Надо же, как напрямую! Впрочем, она еще слишком молода для политических интриг. В таком случае она выбрала верный тон – просто сказать правду.

– Со столь прекрасной женщиной трудно говорить о делах, – Юлий усмехнулся.

Девушка с трудом сглотнула, как будто у нее в горле что-то застряло.

Цезарь протянул ей кубок с вином. Он будет внимателен и галантен. В конце концов, даже если он и переспит с этой… царицей, это его вовсе ни к чему не обяжет. Поступит он все равно так, как сочтет наиболее выгодным для Рима.

Царица сделала маленький глоток и вернула кубок Юлию.

– Я предпочитаю решать вопросы на трезвую голову.

– Я предпочитаю решать вопросы в серьезной обстановке, – он усмехнулся. – А твой наряд, о моя царица, серьезности способствует мало.

Ну, давай, девочка, посмотрим, что ты ответишь. Ты оделась достаточно откровенно со вполне конкретными целями. Только ты забыла о том, что Цезарь прожил уже полвека. И голой женской грудью его смутить достаточно трудно.

– Я специально подбирала его, – вот сейчас ее голос действительно дрогнул. Кажется, и смуглые щеки залились краской? Правда, в зале не слишком светло…

– Я выбирала наряд, в котором я смогу… произвести наибольшее впечатление на великого Цезаря. Хорошее впечатление – залог того… что великий Цезарь хотя бы выслушает меня.

Кажется, он удивился. Смотрит на нее блестящими внимательными глазами. В глаза глядит, не на грудь. Впрочем, он уже старый, может, ему от женщин ничего и не надо… В таком случае один из ее расчетов не оправдался. Но есть и другой: надо объяснить Цезарю, что Риму выгоден союз именно с ней, а не с ее братцем, которым управляют все, кому не лень, и от которого можно ждать чего угодно.

Цезарь что-то говорил; Клеопатра автоматически отвечала, не особо вникая. Пока это – разговор ни о чем. Надо придумать, надо обязательно придумать, как правильно объяснить… Он, похоже, подсмеивается над ней, а заготовленная и выученная наизусть речь вылетела из головы.

Твердая рука опустилась ей на плечи. Какая горячая!

– Не трясись, – шепнули ей на ухо твердые губы; рука сжала ее плечо. – Выпей вина, царица.

Рука твердая и плечо у него, видимо, твердое. Хорошо бы уткнуться в такое лбом, как в детстве она утыкалась в плечо отца.

– Ты красива. Впрочем, ты об этом знаешь и сама.

Она не красавица – и знает об этом, но, похоже, первая часть ее плана все-таки срабатывает. Все-таки у нее есть молодость, гладкая кожа, хорошие волосы. Как приятно, что его рука перебирает ее волосы… Это успокаивает. Расслабиться полностью она, правда, не может, но все же так намного спокойнее.

Рука снова скользнула на плечи и вернулась к волосам.

Клеопатра закрыла глаза. Так все-таки менее страшно… И – не сдержалась, прислонилась-таки головой к твердому плечу.

Странная девочка. Кажется, она его боится. Таких женщин у него еще не было. Были покорные рабыни, трясущиеся от страха и готовые лизать ему ноги. Были веселые распутницы, согласные на любое приключение и на любое предложение, вне зависимости от того, от кого таковое поступало.

Были хищницы, выходившие на охоту за подходящим мужчиной и сами бравшие инициативу в свои руки. Были те, кто считал, что любит именно его, Юлия, и те, кому было приятно переспать хотя бы один раз со знаменитым Цезарем.

Эта – пришла добровольно. Сама. В платье, не оставляющем ни сомнения в целях ее посещения, ни места для воображения. При этом – боится. И старается спрятаться от своего страха у него же на груди… Она отвечает на поцелуи с жаром и вроде бы стыдится этого.

Впрочем, он будет разгадывать эту загадку попозже. Если к тому времени у него не пропадет интерес. А сейчас пора переходить от поцелуев к более серьезным вещам, пока этого ему на самом деле хочется.

Его рука соскользнула ниже. У нее и ноги дрожат…

Он рывком приподнялся на руках. Первое движение – и сдавленный вскрик; после этого она закусывает губу. Сильно закусывает – тонкая оболочка лопается, и к уголку рта течет вишневая струйка. До него доходит не сразу, хотя с девственницами он сталкивается не впервые. Не сразу, потому что девице уже как минимум восемнадцать. Не сразу, потому что она пришла к нему сама, в весьма откровенном платье и с весьма недвусмысленными намерениями.

Не сразу, потому что о ней говорят, что еще с одиннадцати-двенадцати лет она…

О тебе тоже много чего говорят, великий Юлий. Все ли правда, что о тебе судачат на базарах да в кабаках досужие сплетники? Сколько из твоих ближайших друзей знают о том, что некоторые слухи – полнейшая ложь? Сколько слухов ты распустил о себе сам?

Он отодвигается.

– Ты… девственница?

Для чего он задает этот вопрос – ведь все и так понятно? Понятно и непонятно одновременно. О юной царице ходит множество слухов, и ни один из них не утверждает, что она сохранила девственность. И потом, этот самый Аполлодор. Он вел себя так, как будто у него отнимают любимую сладость… как мужчина, который собственноручно привел любовницу к ее новому воздыхателю. Стало быть, она умело манипулировала человеком, который двадцать лет был советником ее отца? Ну и девица! А ведь Аполлодор действительно был раздосадован – он, римский гражданин, даже не удосужился оказать Цезарю соответствующих почестей. Да боги с ним, с Аполлодором, Цезарь не гневается, ему по-настоящему жаль сицилийца.

– Была, – она пытается улыбнуться.

– Ты решила заплатить за военную помощь своей девственностью? – он спрашивает напрямую. Он хочет знать правду. Он действительно хочет знать правду?!

– Я не легла бы с тобой в постель, если бы ты не понравился мне.

Лжет, конечно, но почему-то очень хочется верить в то, что это – правда. Сдаешь ты, божественный Юлий, сдаешь и стареешь. Становишься сентиментальным. А это – первый шаг к гибели. С другой стороны, ты становишься… менее – божеством, и более – человеком? Впрочем, это тоже шаг к гибели.

Он протягивает руку и гладит молодую женщину по волосам.

– Спи, маленькая Клеопатра. Завтра мы все обсудим с тобой.

– А… – она хочет спросить, почему он не довел дело до конца, и не знает, как задать этот вопрос.

– Когда боль немного спадет и твоя… рана подживет, мы продолжим. Если ты захочешь, – он удивляется сам себе, но все же произносит эти слова.

Пушистая голова снова утыкается ему в плечо.

– Захочу, – еле слышно шепчет она и затихает. Цезарь осторожно гладит черные густые волосы и незаметно засыпает сам.

Он давно не спал ни с кем в одной постели. Посещал любовниц и спешил покинуть их, получив то, за чем пришел; к нему приводили рабынь или шлюх, и они уходили, удовлетворив его.

Даже редкие минуты близости с женой оканчивались тем, что они расходились по своим покоям. Он не любил, когда кто-то сопел рядом. Ему мешало чужое тело в его – только его! – постели. Ему требовался полноценный отдых; он спал недолго, но хотел за эти короткие часы отдохнуть полностью. И вот сейчас эта девочка, совершенно незнакомая, такая перепуганная, но решительная, спала рядом и совершенно не мешала ему. Мало того, почти впервые в жизни он чувствовал, что так и должно быть: рядом должно спать живое существо и доверчиво сопеть в плечо.

Клеопатра открыла глаза. Чужие стены. Чужое ложе. Чужой мужчина рядом – мускулистая спина, страшный шрам под лопаткой. Кто-то ударил в спину…

Она осторожно протянула руку и коснулась шрама кончиками пальцев. Юлий беспокойно пошевелился, но не проснулся.

Нянька, отговаривая девушку от принятого решения, долго и красочно рассказывала, как ведут себя мужчины в постели. Из ее рассказа выходило, что все они – похотливые скоты, которых только и интересует, что собственное удовольствие. Что им все равно, что женщине больно. Что из-за этого многие женщины и не способны потом испытывать от «любви» никакого удовольствия, и просто смиряются со своей обязанностью удовлетворять мужчину – такой же обязанностью, как стирка одежды и приготовление пищи.

Она думала отговорить свою девочку от необдуманного, на ее взгляд, шага, а сама только подтолкнула к нему. Если рано или поздно ей все равно придется пережить «весь этот кошмар», то почему хотя бы не получить что-то взамен?

Юлий повел себя совсем не так, как рассказывала нянька. Поняв, что она девственница, он просто прекратил… все действия. Ей было больно, но совсем не так, как можно было предположить из нянькиного рассказа. Больно – но и не только…

Она вспомнила о его поцелуях и почувствовала, как кровь прилила к щекам. Целоваться было… приятно и волнующе.

Она приподнялась на локте и стала разглядывать спящего рядом мужчину.

Когда-то, несколько лет назад, она уже видела его. Тогда он не оставил о себе сколько-нибудь значимого впечатления: ну, взрослый дядечка, чуть постарше отца. Ну, голос у него совсем другой – у отца высокий, звонкий, молодой, а у этого – пониже и очень властный. Вот и все впечатления.

Когда она сказала, что не легла бы с ним в постель, если бы он ей не понравился, она солгала. Шла сюда, вернее, ехала на плече у Аполлодора, четко зная, что ей нужно и как этого добиться. Готова была расплатиться своим телом хоть с хромым, хоть с горбатым, хоть с одноглазым. Хотя она помнила: у Цезаря никаких физических недостатков не было. Ну, разве кроме возраста. Впрочем, лечь под старика не противнее, чем оказаться изнасилованной собственным братцем – прыщавым, кривобоким, со слюнявым ртом…

А Цезарь оказался и не старик вовсе. Выглядит он точно так же, как и тогда, лет пять назад. Как будто все остальные старились, а он подчинил время себе. Спина, плечи – как у молодого мужчины. На лице, конечно, есть морщины, но они скорее следы государственных дум, а не возраста.

И он красив. Такой… мужественной красотой. Совсем не так, как отец – у папы черты лица, возможно, были более правильные, но в целом он выглядел… хуже выглядел, если честно. Конечно, это – папа, он самый лучший, самый любимый… Но сегодня впервые Клеопатра представила отца и рассматривала его именно женским взглядом. И сравнение с Цезарем было не в пользу отца.

И голос. У него такой музыкальный голос. Не слишком низкий, но и не такой высокий, как у отца.

Ради такого мужчины можно отказаться и от власти. Можно отказаться от всего – такой защитит, снабдит всем необходимым… Но – такому мужчине не нужна клуша-наседка. Не нужна женщина, которая будет ожидать, когда ее защитят и снабдят. Такая ему попросту наскучит. Не зря о Цезаре говорят, что он меняет женщин, как модница – прически. Стало быть, нужно быть разной. Чтобы он каждый раз видел перед собой новую женщину. И старался затащить ее в постель, как будто впервые.

– Чего ты хочешь, Клеопатра? – лениво поинтересовался Цезарь, закидывая руки за голову и откровенно разглядывая ее.

Женщина слегка смутилась от этого пристального взгляда.

– Чего ты хочешь? – повторил он.

– Сейчас? Или вообще? – она произнесла это достаточно игривым тоном, чтобы он мог вполне однозначно представить себе ее следующие слова.

– Сейчас. И вообще.

Гай Юлий ждет, что она ответит, что сейчас хочет его. Это – почти правда: как мужчина он необычайно привлекателен, и, несмотря на то, что ей еще немного больно, она хочет его. Но Юлию придется услышать совсем другие слова:

– Сейчас я хочу, чтобы ты объявил Птолемею, что отныне мы будем править вместе. Как и велел в своем завещании отец. Чтобы ты публично помирил нас.

Цезарь уставился на нее с изумлением, смешанным с восхищением. Такого он явно не ожидал.

– Помирил? Ты думаешь, помирить вас с братом – реально? – тон был язвительным. Слегка, самую малость, чтобы собеседница этой язвительности не уловила. Но она – уловила. И усмехнулась в ответ.

– Мне не тринадцать лет, Гай Юлий, чтобы еще продолжать верить в сказки. Я прекрасно понимаю, что моему брату, а, вернее, его советникам, вовсе не нужно, чтобы между нами были мир и согласие. Но в завещании отца написано, что мы должны править вместе. Пускай народ видит, кто придерживается отцовского завещания, а кто – нет. В таком случае тебе с твоими войсками будет проще поддержать именно мои притязания на престол. Если ты, конечно, сочтешь нужным так поступить.

Может быть, правильнее было бы похлопать ресницами, изобразить из себя дурочку и сказать: «Да, очень надеюсь, ведь я так люблю брата!» Но она сделала ставку на откровенность – и выиграла.

Цезарь смеялся – долго, со вкусом. Потом стал серьезным.

– Я поддержу твои притязания на престол, Клеопатра. Ты умненькая девочка. За всю мою жизнь мне доводилось знать только одну такую же умную девушку твоего возраста.

Почувствовав укол ревности, Клеопатра как можно безразличнее поинтересовалась:

– И кто же это был?

– Моя дочь Юлия, – тихо ответил Цезарь. – Она умерла три года назад.

Глава 14

Как Клеопатра и предполагала, брат воспринял слова Цезаря весьма импульсивно: выскочил во двор, сорвал с головы тиару и принялся топтать ее ногами.

Впрочем, унизительным являлся и сам приказ Птолемею Дионису явиться во дворец. Цезарь вызвал его к себе! Вызвал – правителя суверенной страны!

Клеопатра была довольна. Глядя на рыдающего и топающего ногами брата, она вдруг поняла: она почти победила. Все будет хорошо. С Птолемеем или нет, но она – царица, и власть принадлежит ей.

Юный царь заперся в комнате и не выходил до вечера. Вечером Клеопатра увидела брата только мельком: распухшая физиономия, красные пятна и прыщи по всему лицу. Не слишком-то царственный вид.

Цезарь исполнил просьбу «помирить» ее с братом слишком буквально – Клеопатра оценила его специфическое чувство юмора: взяв за руки брата и сестру, он вышел вместе с ними на балкон, приветствовать население Александрии.

– Граждане славного города Александрия! Я Гай из рода Юлиев, представляющий здесь великий Рим…

Клеопатра слушала краем уха. Юлий говорил красиво, в принципе ей следовало бы у него поучиться – и манере построения фраз, и умению полностью завладевать вниманием толпы. Александрийцы, всегда относившиеся к римлянам достаточно неприязненно, слушали его, в буквальном смысле разинув рты.

Смысл речи Юлия сводился к тому, что разногласия между царем и царицей наконец-то устранены и они будут править вместе, как и завещал их отец, а Рим выступает гарантом исполнения завещания. Он не сказал ничего конкретного, никого ни в чем не обвинил, но из его речи складывалось впечатление, что Юлий хорошо знает виновных в разжигании розни между Птолемеем и Клеопатрой и, если эти виновные будут продолжать действовать в том же духе, они будут наказаны.

Позже Клеопатра поинтересовалась:

– А почему бы не наказать Пофиния и Ахилла сразу? Неужели обязательно нужно ждать… еще какого-нибудь инцидента? Или ты боишься, что в противном случае народ будет недоволен и все окончится восстанием?

Юлий, до ее вопроса перебиравший какие-то свитки на столе и складывая их в ведра, поднял голову. Взгляд этих серых глаз выдержать было достаточно трудно, но Клеопатра глаз не опустила.

– А ты и в самом деле хочешь, чтобы они были наказаны именно сейчас?

Она не поняла и нахмурилась.

Цезарь усмехнулся, подняв правый уголок рта.

– Ты еще не искушена в политике, девочка моя. Сформулирую вопрос по-другому. Если убрать прихвостней твоего брата сейчас, они не смогут мутить воду, верно? В таком случае Птолемей Дионис останется у власти, и с его характером ты в любой момент можешь ожидать появления новых прихвостней – и совершенно любого, непредсказуемого поступка с его стороны. Так?

Так. Против этого, конечно, не поспоришь. Только она пока по-прежнему не понимала, куда он клонит.

– А если его свора останется при нем – как она поведет себя дальше?

Женщина дернула плечом. Это и тушкану понятно: они снова будут подзуживать его свергнуть ее, Клеопатру, и править далее самостоятельно. Только если рядом не окажется Цезаря, ей – конец.

– Отвечай.

Надо же, он требует ответа, как будто ее учитель!

Нахмурившись, она сказала:

– Они попытаются снова избавиться от меня.

– Верно. Так что надо сделать? Впрочем, возможно, тебе трудно произнести это вслух… Что же, тогда скажу я. Необходимо сделать так, чтобы именно ты являлась законной правительницей страны. Я понимаю, по вашим законам женщина не может править одна – что же, в этом случае твой соправитель не должен тебе мешать. А для этого Птолемей должен быть или очень сильно напуган – так, что ему не захочется больше участвовать в каких-либо интригах против тебя, – либо… это должен быть не Птолемей. Ты поняла мою мысль или тебе ее разжевать еще подробнее?

Это была словесная пощечина. Юлий что, считает ее настолько тупой?

– Я все прекрасно поняла, – надменно ответила Клеопатра. – Ты хочешь разжечь гражданскую войну, в результате которой Птолемей либо погибнет, либо сдастся на милость победителя. Победительницы.

– Верно, – Цезарь кивнул и снова склонил голову набок – так рассматривают интересующий их предмет большие собаки. – И если ты начнешь…

– Не переживай, о великий Юлий, – кажется, прозвучало слегка насмешливо, ну да ничего, как-нибудь переживет. – Я… лишена такого рода предрассудков.

На самом деле – нет, конечно, не лишена. Она изо всех сил старалась, чтобы брат остался в живых. Пускай он противный, глупый, истеричный, пускай ее от его присутствия передергивает, все равно он – брат. Но… Сам Птолемей не остановится ни перед чем, а своя жизнь все-таки дороже. Если только будет малейшая возможность сохранить ему жизнь – ее сохранят, об этом она позаботится. Если нет…

– Но только плохой правитель втягивает свой народ в гражданскую войну. Гражданская война – она еще хуже обычной! Это – голод и разорение, и к тому же когда отец идет против сына…

– …а брат против брата, – подхватил Цезарь, – это ужасно. Не кажется ли тебе, что пора прекратить произносить прописные истины?

Голос его немного смягчился:

– Я вижу, ты и в самом деле переживаешь. Могу тебя утешить: втягивать народ в гражданскую войну станет Птолемей Дионис. Ты же постараешься ее предотвратить. А потом даруешь амнистию всем приверженцам твоего брата.

– Я говорю не о внешней стороне! – сказала она с отчаянием. – Я на самом деле в ужасе от того, что наше противостояние привело к гражданской войне!

– Ты только начинающий политик. Все серьезные реформы, к сожалению, замешены на крови. Ты ведь стремишься к власти не только ради самой власти, верно? Будь так, ты бы не переживала обо всех этих… братоубийствах. Птолемей не сможет стать нормальным правителем – при нем страна будет повергнута в хаос. Его приспешники только и будут заняты тем, чтобы урвать кусок пожирнее. А он будет приближать тех, кто лучше и качественнее польстит ему. Конечно, война – это гибель нескольких тысяч людей. Подумай, гибелью скольких грозит правление Птолемея. Уверяю, если ты задумаешься над этим, тебе будет куда проще решиться.

Цезарь сосредоточил свое внимание на двоих детях Птолемея Авлета: малолетнего царя надо было контролировать и уговаривать, царицу… Гм, с ней Юлий занимался куда более приятными вещами.

Тем временем еще одна представительница династии, никем не контролируемая пятнадцатилетняя Арсиноя, считающая, что имеет куда больше прав на престол, чем сестра (потому что она рождена отцовой любовницей, а не официальной супругой) и чем брат (потому что он вообще придурок!), отправилась в военный лагерь сторонников Птолемея Диониса, стоявший неподалеку от Пелусия. Отправилась одна – в сопровождении лишь евнуха Ганимеда, своего воспитателя.

– Как?! Как мы могли упустить ее?! – Клеопатра бегала по зале, то и дело наступая на подол слишком длинного платья.

«Мы» подразумевало «ты»: охрана во дворце состояла полностью из солдат Цезаря. Но Клеопатра была умна и ни разу не обвинила любовника напрямую.

– А что тебя так беспокоит? – лениво поинтересовался Юлий. Он делал какие-то записи на вощеной табличке, стирал, хмурил лоб, снова писал; бросив эту короткую фразу, он снова нахмурился, что-то вытер обратной стороной стилоса. Потом поднял на нее глаза.

– Что тебя так беспокоит в сложившейся ситуации?

– Арсиноя – дочь царя! Такая же, как и я. Она – символ, и армия с ней станет сильнее. Для солдат важно было, чтобы с ними был Птолемей. Его нет, но зато есть Арсиноя…

– Арсиноя, которая вряд ли найдет общий язык с Ахиллом. Она не похожа на брата – больше напоминает тебя. Наверное, в вашей семье все мужество и весь ум достаются женщинам. Ахилл вил из твоего брата веревки и чувствует себя полновластным хозяином войска. С Арсиноей такое поведение не пройдет. И ей не хватит ума понять, что она не должна ссориться с Ахиллом: она младше тебя, и она завидует. Не думаю, что они с Ахиллом-египтянином уживутся мирно. А если в армии начнется разброд, значит, нам проще будет одолеть ее.

А ведь верно! Почему она не смогла додуматься до этого сама? Ведь это так просто! Действительно, Арсиноя в лагере сторонников Птолемея им только на руку. Научится ли она когда-нибудь вот так смотреть на проблему с другой стороны, как это делает Гай Юлий? Или так и будет всегда смотреть узко – как лошадь, которой надели шоры?

– И что мы будем предпринимать?

– Будем готовиться к нападению. Понятно, что все предусмотреть не получится, но нужно постараться сделать это по максимуму.

Глава 15

Цезарь в очередной раз оказался прав.

Довольно скоро между Арсиноей и Ахиллом возник конфликт, окончившийся казнью военачальника, причем казнью позорной: египтянина повесили. И похоронили – как грека. На всякий случай.

Новым военачальником царевна назначила своего воспитателя, Ганимеда. Это был неглупый шаг: Клеопатра хорошо знала сестриного наставника и отдавала ему должное: Ганимед был по-настоящему умен. Она даже забеспокоилась: под управлением Ганимеда армия могла и в самом деле одержать победу над войсками Цезаря, особенно с учетом численного преимущества.

Юлий только посмеивался.

Один раз, когда она разнервничалась особенно серьезно, он аккуратно взял ее за запястья. Она рванулась – безрезультатно: Юлий держал аккуратно, но твердо.

– Послушай, девочка моя. Ты молода – это понятно. Ты не имеешь опыта в государственных делах. Но чем больше ты будешь нервничать – тем больше глупостей понаделаешь. А в истории не бывает «если бы»: то, что сделано, то сделано. Поэтому решения нужно принимать взвешенно.

– Взвешенные решения также бывают неверными, – огрызнулась она; в последнее время ее настроение было, прямо скажем, странным. Ей хотелось то смеяться, то плакать, то есть устриц вприкуску с медовыми коврижками. Сейчас ей больше всего хотелось огрызаться, хотя она и понимала: Юлий прав.

– Бывают, – он примирительно притянул ее к себе. – Но гораздо реже.

– А как же твоя хваленая интуиция? Разве ты всегда принимал решения только разумом?

– Девочка, интуиция – это во многих случаях еще и опыт.

Лицо его стало серьезным.

– Послушай, ты ведь должна знать собственную сестру куда лучше, чем за эти три месяца узнал ее я.

Должна. И знала. Пожалуй, Арсиноя обладала еще куда более вздорным характером, чем Береника. Но тогда она давно уже должна была наделать ошибок! А пока армия под ее руководством давным-давно должна была начать терпеть поражение!

– Ты стала слишком нервной. Ты, часом, не беременна?

Беременна? Это даже не приходило ей в голову. Она многократно видела беременных дворцовых кошек – у них были большие обвислые животы. Она же оставалась плоской, как доска. Ну, разве что груди, ей на радость, стали больше похожи на груди, а не на то недоразумение, которое у нее было до встречи с Цезарем.

Юлий внимательно изучал ее реакцию.

– То есть ты хочешь сказать, что не знаешь, по каким признакам определить беременность?

Она передернула плечами.

– Вот еще! Знаю, конечно! У беременных бывает большой живот.

Гай Юлий в притворном ужасе схватился за волосы.

– О боги! За что караете?!

Он усадил ее рядом и подробно объяснил, что к чему. Клеопатра неловкости не испытывала – и тем смешнее было наблюдать неловкость Цезаря. Цезаря, который, по определению, неловкости испытывать не мог! Цезаря, равного богам!

– Юнона-Соспита! Да как такое может вообще быть?! Почему никто не объяснил тебе? Я понимаю, ты выросла без матери, как и моя дочь Юлия, но Юлии все объяснила бабушка, моя мать.

– У меня не было бабушки.

– У тебя были старшие сестры. Впрочем, если они напоминали Арсиною… Но ведь у тебя имелась нянька! Она-то должна была… И потом, ты сама рассказывала мне о том, что бывает, когда женятся на близких родственниках…

Он растерян. Ему не нужен этот ребенок? Откуда ей знать, как реагируют мужчины на признания любовниц в своей беременности. Она не знает римских законов. По египетским – это ребенок ее, ребенок фараона, и всем – ну, разве что кроме александрийцев, – совершенно безразлично, что его отцом не является Птолемей. Особенно, если Нил разольется до необходимой отметки: это будет свидетельствовать о том, что боги – египетские боги! – благословили это дитя.

– Как ты себя чувствуешь? – вдруг спросил Юлий.

Она удивилась.

– Хорошо. А что?

– Моя первая жена, Корнелия Цинилла… В первые месяцы беременности она чувствовала себя не слишком-то хорошо. Какой у тебя срок? Ах, да… Надо найти лекаря. Чтобы он тебя осмотрел.

– Мы говорили об Арсиное, – осторожно напомнила Клеопатра. Беременность беременностью (и это, кстати, еще не доказано), а войска Арсинои успешно продвигаются вперед. Сейчас это беспокоило ее куда сильнее.

– Об Арсиное – потом, – отрезал Юлий и обнял ее за плечи. – Дурочка! Для мужчины моего возраста снова стать отцом… Что может быть важнее?

Осмотр показал, что царица находится на третьем месяце беременности.

– Скорее всего, будет мальчик, – с самодовольной улыбкой сообщил лекарь, вытирая руки; папашки всегда радуются сыновьям больше, чем дочерям. Но этот странный папашка, божественный Юлий, только кивнул, и лекарь даже не был уверен, услышал он или нет.

Но Цезарь услышал.

– Я бы предпочел девочку, – сообщил он. – У меня уже была девочка, и я хотя бы имею представление, что с ними делать.

А Клеопатра была счастлива. Мальчик! Мальчик – это свобода! Мальчик – это означает, что она сможет править сама, без брата! Если он вдруг куда-нибудь… если с ним что-то случится – она сможет сделать соправителем сына. Мальчик – это означает, что ему она сможет отдать все бразды, когда он подрастет. Мальчик – это означает, что у Египта будет настоящий фараон. Если она сумеет удержаться на этом троне и в этой жизни. Если армия Арсинои войдет в Александрию, ей не жить, и ее нерожденному ребенку – тем более.

– А я бы предпочла поговорить об Арсиное…

– Я думаю, тебе совершенно не о чем беспокоиться, – твердо ответил Цезарь. – Лучше попытайся пообщаться с братом. Возможно, он все-таки согласится заключить перемирие. Я время от времени разговариваю с ним, и он производит впечатление… достаточно адекватного ребенка. Просто ему не хватало взрослых, с которыми можно было бы разговаривать и кто относился бы к нему без подобострастия.

– Короче говоря, рядом с ним не было тех, кто не лизал бы ему задницу!

– Это грубо, – поморщился Юлий – Беременной женщине не к лицу говорить такие вещи. Да и не беременной: любой женщине, особенно такой красивой, как ты.

Она подошла к зеркалу. Действительно, беременность ее красила. Определенно, сейчас ее нельзя было принять за мальчика-подростка.

– Я пока не буду говорить ему о ребенке, – решила Клеопатра.

Впрочем, поговорить не получилось вообще.

– А, римская подстилка! – завопил Птолемей, когда она только возникла на пороге его покоев. – За каким … ты приперлась ко мне?! Твой любовник тебя бросил? Увидел наконец, насколько ты уродлива?

Гнев взял верх. Женщина шагнула вперед и залепила мальчишке звонкую затрещину:

– Ты, маленький поганец! Если я так уродлива, почему ты пытался влезть ко мне в постель, а? Не потому ли, что никакая женщина по своей воле с тобой спать не будет? Только за деньги!

Кипя от злости, она хлопнула дверью так, что из нее вывалилась инкрустация. Видеть Юлия ей не хотелось, но чье-то присутствие – присутствие друга – было просто необходимо.

Она позвала Мардиана и, пылая негодованием, пересказала ему разговор с братом.

Мардиан усмехнулся.

– Я рад.

– Рад? Чему?!

– Тому, что впервые за долгий промежуток времени ты наконец вспомнила о моем существовании. Ты знаешь, сколько дней мы с тобой не виделись?

Клеопатра наморщила лоб. Конечно, дни сейчас летят быстро: она много времени проводит в государственных делах и, пожалуй, не меньше – в объятиях Цезаря. Но Мардиан всегда был рядом! Когда же они и в самом деле разговаривали? Прошло… дней восемь?

На всякий случай она прибавила пару дней:

– Ну, я думаю, прошло дней четырнадцать-пятнадцать.

– Сорок семь дней, моя царица. Сегодня сорок восьмой.

Ей стало стыдно. Мардиан – ее единственный друг. Который всегда был рядом в самые трудные и горестные моменты ее жизни. А вот в радости она его, стало быть, позабыла. А ведь у него никого нет кроме нее!

– Ну, прости меня, пожалуйста! А я… я раскрою тебе страшный секрет! Я беременна! У меня будет ребенок, лекарь сказал, скорее всего – мальчик. Представляешь?

– Я рад за тебя, – ответил Мардиан ровным голосом.

Дура, дура! У него ведь не может быть своих детей!

Она встала, прижалась лицом к его плечу; нестерпимо захотелось заплакать – разрыдаться, как это делала нянька Ати: хлюпала носом, некрасиво вытирала рукой катившиеся из глаз слезы и вытекавшие из носа сопли.

– Ты зря пошла к Птолемею, – таким же ровным, ничего не выражающим голосом сообщил Мардиан.

– Цезарь сказал, что брат – вполне вменяемый мальчик, а нам сейчас нужен мир!

– Птолемей вменяем в общении с Цезарем.

Она не поняла:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что твой брат тоже влюблен в Юлия. Видимо, у вас это семейное. И он ревнует и тебя к Юлию, и Юлия – к тебе.

Она снова не поняла:

– Что значит – влюблен?

– То и значит, – неожиданно резко ответил евнух. – В свое время Аполлодор предупреждал твоего отца, что нельзя делать евнухов воспитателями царевичей, что их можно приставлять только к царевнам. Но твоему отцу было не до того.

– Ты хочешь сказать, что мой брат… любит мужчин?! Но ведь он пытался влезть ко мне в постель! Да и потом, я точно знаю: Ахилл таскал его к шлюхам, об этом говорили и Ахилл, и сам Птолемей…

– Я думаю, ему все равно кого любить – мужчину или женщину. Юлий потряс Птолемея до глубины души; ты бы заметила это сама, если бы не была столь занята собственными чувствами. И теперь он ненавидит тебя еще больше: за то, что ты полностью завладела вниманием Юлия.

– Боги! Что же делать?!

– Думаю, держать его во дворце опасно: он способен на все что угодно, а Юлий достаточно беспечен. По крайней мере, в том, что касается Птолемея: как все настоящие мужчины, он не воюет с детьми. А чего можно ожидать от твоего брата, ты знаешь сама. С другой стороны, если его оставить во дворце, можно ожидать слухов о гомосексуализме Цезаря. Римляне, конечно, реагируют на это более или менее спокойно, однако не думаю, что Юлий будет в восторге.

– Его надо убрать из дворца, – прошептала Клеопатра.

– Надо, – согласился Мардиан, – но если с ним что-то случится, население Александрии поддержит армию Арсинои. Он должен захотеть сам отправиться куда-нибудь… хоть к той же армии.

– Что ты предлагаешь? Подкупить Пофиния?

Мардиан задумчиво пожевал губами.

– Не выйдет.

– Ты думаешь, он неподкупен?

– Хуже. Я думаю, он сам по себе игрок. На своей стороне. Деньги он возьмет, а вот с информацией поступит так, как сочтет нужным. Может быть, расскажет все Птолемею. Может, поддержит Арсиною. Но так или иначе, а факт подкупа всплывет, причем в самом неприглядном виде.

– Тогда что?

– Я подумаю.

Однако вопрос разрешился сам собой буквально через два дня.

К Цезарю явились парламентеры от Арсинои. Вернее – из ее армии. Они предложили сделку: Юлий отдает им Птолемея, они возвращают Арсиною.

Клеопатра не присутствовала: делегация прибыла именно к Цезарю. Поэтому она просто подслушала, затаившись за одной из портьер. В конце концов, это ее государство, и это война за принадлежащий на данный момент именно ей престол.

Парламентеры клятвенно заверяли, что готовы подписать перемирие, как только Цезарь вернет им царя.

Гай Юлий, насмешливо улыбаясь, поинтересовался, чем им так насолила царевна.

Парламентеры, перебивая друг друга, поведали, что девчонка совсем спятила. Считает себя великим военачальником. Отдает приказы – один нелепее другого. Казнила кучу народу, один раз даже попыталась казнить человека сама – бедняге пришлось долго мучиться.

– Но ведь армией управлял Ганимед.

За всех ответил Девкалион – его Клеопатра знала, он недолгое время был любовником Береники, потом впал в немилость, и именно это сберегло ему жизнь: вернувшийся к власти Птолемей Неос не посчитал его «предателем».

– Управлял. Но самим Ганимедом управляет царевна. А она… Боюсь, она не совсем адекватна. Она хочет войны. Не победы и даже не победы любой ценой, а войны как таковой.

– То есть царь нужен вам для ведения переговоров? – безразлично поинтересовался Гай Юлий.

– Царь имеет право вести переговоры, – уклончиво ответил Девкалион. – Как он решит, так и будет. Он царь, и мы поддержим любое его решение.

– А поскольку Арсиноя может вам помешать… поддерживать, вы решили отдать этого скорпиона мне, верно? Ладно, меня устраивает такое предложение. Как только Арсиноя будет доставлена во дворец, я отдам вам царя.

После ухода послов Клеопатра устроила скандал.

– Какое ты имел право?! – кричала она и колотила кулаками по груди Цезаря. – Это Египет! Ты понимаешь – Египет! Они пытались сделать здесь Македонию! И почти сделали! Теперь ты делаешь тут Рим! Это – моя страна, моя сестра, мой брат, мой трон, моя война, наконец! Как ты мог пообещать им Птолемея?! Чтобы он снова… И Арсиноя – зачем она здесь?!

И снова ей довелось ощутить его железную хватку. Длинные пальцы Гая Юлия легко охватывали ее тонкие запястья. Нежно – но не вырвешься, а станешь вырываться – останутся синяки.

– Это Египет. Союзник Рима. Именно Риму твой отец Птолемей поручил гарантировать исполнение его завещания. Именно ко мне – ко мне лично! – пришла делегация. И в конце концов это вопрос безопасности моей женщины. Матери моего будущего сына. Такие вопросы должен решать мужчина.

Она замолчала. С одной стороны, все вроде бы хорошо. Она чувствует себя абсолютно защищенной рядом с Цезарем. Можно почувствовать себя слабой и беззаботной – она была лишена этого ощущения с момента бегства отца. С другой… Египет – страна мужчин. Женщины здесь не имеют никаких прав. То, что она читала о Риме, то, что ей рассказывали ее наставники, позволяло мечтать: есть государство, где женщины имеют куда больше прав. Где женщины стоят почти наравне с мужчинами. А сегодня поняла, что это «почти»… ну, несколько больше, чем ей казалось. Да, в Риме к женщинам относятся с уважением, но сравнивать их права с правами мужчин попросту смешно.

– В твоем положении вредно волноваться, – сообщил Юлий; присмотревшись, она заметила, что он смеется – одними глазами. – И уж тем более – лупить отца своего ребенка. Не волнуйся, все будет хорошо. Арсиноя мутит воду, ее лучше иметь рядом с собой. Птолемей же и в самом деле готов подписать мир.

Она вспомнила разговор с братом, беседу с Мардианом. Цезарь думает, что Птолемей готов к миру, потому что она не рассказала ему ничего…

– А если не подпишет?

Гай Юлий беспечно махнул рукой:

– Если нет, то тоже ничего страшного. Просто у нас вместо одной войны будет другая. Видишь ли, дорогая моя, это позволит наконец поставить последнюю точку – не одним способом, так другим. Не переживай. Гай Юлий Цезарь является гарантом того, что с тобой все будет в порядке. По крайней мере, пока я жив.

Глава 16

Птолемей от перемирия отказался.

Сперва он не хотел покидать дворец, плевался, царапался, обзывал Арсиною «грязной сучкой» – и, надо заметить, удержать царевну, которая хотела ответить брату на оскорбление, было куда труднее, чем удержать самого Птолемея.

Потом он кричал оскорбления в адрес Цезаря. И уже к вечеру стало известно, что никакого мира не будет: Птолемей собрал своих военачальников и потребовал, чтобы ему доставили голову Цезаря на блюде.

– Отцу принесли голову Береники на серебряном блюде. А мне доставьте голову Цезаря на золотом!

– Надо было показать этому дураку голову Береники, – со злостью заметила Клеопатра. – Если бы он ее увидел, больше таких глупостей не произносил вслух.

Она вспомнила, как после казни старшей сестры еще долгое время просыпалась от собственного крика, мокрая, как мышь; отрубленная голова с асимметричным ртом и глазами, глядящими в разные стороны… Фу! Не думать об этом! А то еще родит какого-нибудь уродца.

Цезарь, как ни странно, выглядел довольным.

– Во-первых, моя голова и в самом деле достойна золотого блюда, – смеясь, пояснил он. – Поистине, Цезарь – и серебряное блюдо! Нелепица, что и говорить!

Клеопатра швырнула в него кувшином; понятно, что кувшин не долетел, шмякнулся на пол шагах в десяти от Юлия, и вода, которая в этом кувшине была, не забрызгала даже его ног. Зато этот поступок ее заставил римлянина долго смеяться.

Иногда Клеопатра была готова прямо-таки убить его за это странное чувство юмора. Ну как, спрашивается, можно шутить о смерти?!

– Ты очень красивая, – отсмеявшись, заявил Юлий. – Особенно когда сердишься. Знаешь, из всех моих женщин ты больше всего напоминаешь мне мою мать, Аврелию. Правда, она никогда не швырялась кувшинами, однако время от времени у нее бывало такое же выражение лица.

– А что во-вторых? – буркнула Клеопатра; она хорошо понимала, почему у матери Цезаря временами бывало такое лицо: она, видимо, тоже иногда готова была прибить своего единственного сына – когда он вытворял что-нибудь… этакое.

– Во-вторых, Птолемей ослеплен злостью. Это означает, что он будет вести себя примерно так же, как и Арсиноя. Значит, достаточно скоро он надоест своим приближенным так же, как надоела его сестрица, и война окончится сама собой.

Успокаивал ли Цезарь свою беременную возлюбленную или просто ошибся, однако война «сама собой» не окончилась. Наоборот, бои стали еще более ожесточенными.

Часть Александрии превратилась в руины – Цезарь приказал своим легионерам разрушить дома на окраине.

Одну часть города занимали сторонники Птолемея, другая – находилась во власти римских легионов. Евреи, сирийцы и другие жители города не греческого и не македонского происхождения встали на сторону Клеопатры. Они исторически жили в восточной части города, и при Птолемее-отце они не имели практически никаких прав. Цезарь сумел убедить их, что при Птолемее-сыне будет то же самое, а вот если при власти будут, как и положено по завещанию, царь вместе с царицей, то Клеопатра сделает все от нее зависящее, чтобы улучшить условия их жизни. В результате в этих слободах за оружие взялись практически все: их война была справедливой, они защищали свое жилье и свое будущее.

Один из приближенных молодого царя придумал, как «вытурить» римлян из Александрии: лишить их пресной воды. В водопровод тех районов, которые контролировали римские войска, была закачана соленая морская вода.

Среди жителей началась паника.

Раздраженный Цезарь сказал Клеопатре:

– Запомни, девочка: самый светлый ум при отсутствии знаний – ничто. Того, кто это придумал, можно было бы назвать гением, если бы не одно «но»: рядом с Александрией течет Нил – самая большая река в мире. А Александрия стоит на известняке.

Клеопатра захлопала в ладоши.

– Мы выкопаем колодец и решим проблему с пресной водой! Да?

– С одной поправкой, моя царица: мы выкопаем колодцы. Во-первых, это позволит избежать ажиотажа, во-вторых, местное население следует занять: физический труд хорошо отвлекает от всяких ненужных мыслей. А вот Птолемею твоему давным-давно пора надрать задницу.

Проблема с водой была решена в течение одного дня. А для решения проблемы с Птолемеем Цезарь вызвал на помощь флот и еще один легион, состоявший из демобилизованных солдат, которым снова предложили вернуться в строй и которые с радостью это сделали.

Клеопатра была счастлива: легионеры и в самом деле обожали Юлия; каждый из них был готов в бою закрыть его собой. А Юлий участвовал в боях.

– Полководец, который отсиживается за спинами своих солдат – это дерьмо, а не полководец. Знаешь, для чего придуманы знаки различия для центурионов, примипилов, легатов? Чтобы их было видно издалека и чтобы солдат каждого подразделения мог видеть, что делает его непосредственный начальник, и делать то же самое. Полководец потому и называется полководцем, что ведет свое войско за собой, а не отсиживается где-то в безопасном месте, пускай и рядом с самой красивой в мире женщиной.

Долгое время он скрывал от нее, что плохо себя чувствует. Сперва она думала, что Цезарь отказывается от постельных утех, считая, что они могут повредить будущему ребенку, потом поняла: с ним что-то не то.

Конечно, по сухому, поджарому Юлию, состоящему, казалось, из одних только мышц, трудно было определить, но она все же увидела: он похудел, и похудел заметно.

– Ерунда, – отмахнулся Юлий. – Во время войн я всегда худею.

В это можно было бы поверить, если бы все то время, что он находился здесь, не было войны. К тому же цвет лица его как раз свидетельствовал об «отменном состоянии здоровья»: загорелый, он стал выглядеть не смуглым, а серо-зеленоватым.

Не спросив Цезаря, она отправила за Менсой – тем лекарем, который осматривал ее и сообщил, что ее ребенок скорее всего будет мальчиком. Конечно, дворцовый лекарь был «под рукой», и вроде бы лечил он неплохо, но кто знает, на чьей он стороне? Возможно, именно его руки состряпали отраву для Юлия. Такой начнет лечить, да до смерти и залечит.

Толстый Менса, не похожий ни на египтянина, ни на грека, сразу же взялся за дело. Для начала он достаточно легко уговорил Цезаря «осмотреться»:

– Такой просвещенный человек должен понимать, что состоянием своего здоровья пренебрегают только глупцы.

– Последствия тропической лихорадки, – сказал он Цезарю. – Сейчас следует выпить рвотное, сразу после этого сделаем клизму. И разумеется, я сварю специальный укрепляющий отвар.

– Возможно, отравление, – это он уже сообщил исключительно Клеопатре и присутствовавшему тут же Мардиану. – Питье я приготовлю собственноручно, оно также будет чистить желудок. Другой еды не давать.

– Какой яд?

Лекарь пожал толстыми плечами.

– Что-то со сложным составом. Симптомы не позволяют назвать что-то конкретное. Лично я бы казнил дворцового лекаря.

– Слышал? – Клеопатра повернулась к старому другу. – Казнить, и немедленно.

Потом переспросила у врачевателя:

– Лекаря? Не повара?

– Повару самому такой состав не придумать. Хотя повара тоже можно, заодно.

– У этого лекаря прямо-таки государственный ум, – смеялся позже Мардиан. – Всех казнить – и весь разговор. Кстати, я исполнил твой приказ с некоторыми изменениями.

– С какими изменениями? – если честно, она даже не помнила, о каком приказе шла речь: сегодня впервые в животе толкнулся ребенок, и все ее мысли были о том, стоит ли сообщать об этом Цезарю, когда он в таком состоянии. С одной стороны, этого делать вроде бы и не стоило: ну, толкнулся – и толкнулся, с каждой женщиной такое бывает. И наверное, Юлию сейчас не до этого: война, да и здоровье… С другой – а вдруг он умрет, так и не узнав, что его ребенок сегодня вовсю заявил о своем существовании?

Именно поэтому она и не поняла, что же имеет в виду Мардиан.

– Дворцового лекаря казнили. Но ты сказала – «немедленно», я же… решил несколько продлить его жизнь. Ненадолго. Но зато за это время он успел рассказать много интересного. Например, о составе яда – думаю, Менсе это будет интересно. И о том, по чьему приказу он этот яд состряпал. А также о том, во что его подмешали Цезарю. И ты уж не сердись, я взял на себя смелость и приказал казнить виновных. В том числе и Пофиния. Так что твой брат, если ему суждено вернуться во дворец, не найдет здесь своего воспитателя.

– Еще Диодота казнить было бы неплохо, – мечтательно произнесла Клеопатра; малыш активно двигался в ее животе. Успокойся, маленький! Если для того чтобы ты жил, нужно будет уничтожить еще пару десятков или даже сотен человек, твоя мама сделает это.

– Диодот сбежал. Я хотел казнить начальника стражи, но подумал, что это можно сделать и позже.

– Мы заставим его казнить Диодота. Когда поймаем. Даже не так: ему следует сказать, что он может выкупить свою жизнь только ценой головы ритора. Пускай сам и ловит.

На третий день Юлию стало полегче.

На четвертый состоялось морское сражение. Цезарь, впрочем, оставался на берегу.

– Нет никакого геройства, – объяснил он Клеопатре, – чтобы в таком болезненном состоянии отправляться в море. Если мне станет плохо, мои солдаты, вместо того чтобы сражаться, будут озабочены спасением тушки своего полководца. Одно из важных умений для военачальника – вовремя передать часть власти человеку, которому доверяешь.

Сражение показало, что доверился Цезарь вовсе не тому человеку: флагманский корабль, на котором находился адмирал-грек, был потоплен только потому, что другой корабль, управляемый одним из дальних родичей Цезаря, вовремя не пришел тому на помощь. Не пришел просто потому, что капитан корабля, по собственному мнению – достаточно опытный для того, чтобы возглавить флот, посчитал себя оскорбленным. Не тем даже, что главным сделали не его, а тем, что начальником над ним был назначен не-римлянин.

Цезарь, все еще зеленоватый после болезни и бесконечных препаратов, очищающих желудок, сделался просто страшен.

Клеопатре, решившей послушать из-за занавески, что же он будет говорить своим подчиненным, при одном только взгляде на лицо Гая Юлия захотелось сделаться маленькой-маленькой, а еще лучше – незаметно исчезнуть отсюда.

Наверное, сейчас он будет кричать так, что со стен осыплется позолота! Или – топать ногами. Или – разобьет своему родичу лицо…

Но оказалось, что в гневе Юлий голоса не повышает.

– Убирайся, – сказал он своему капитану, имени которого беременная Клеопатра почему-то никак не могла запомнить. – Садись на корабль и отправляйся назад в Рим. Твоя военная карьера окончена. По крайней мере – карьера под моим руководством.

– Но…

– Ты поставил собственные интересы выше интересов флота и Рима в целом, – почти шептал Цезарь. – Убирайся, или ты спровоцируешь меня на убийство.

Он поднялся с курульного кресла, сделанного специально для него лично дворцовым архитектором (оказалось, тот в свободное время любит столярничать и с удовольствием лично сделал кресло для «римского спасителя»; Клеопатру вообще удивляла способность Цезаря влюблять в себя людей), большими шагами вышел из помещения, прошел мимо сжавшейся в комок Клеопатры, не заметив ее. Еще бы ему заметить – глаза его, обычно глубокого серого цвета, сейчас от ненависти почти выцвели, стали белесыми.

Она осторожно заглянула в зал.

Римский капитан стоял на том же месте, сжав кулаки с такой силой, что даже отсюда, из-за занавески, Клеопатра увидела, как побелели костяшки его пальцев. Положительно, Цезарь умел наживать не только друзей, но и врагов.

Несколько мгновений она раздумывала, сказать ли Юлию, чтобы он поостерегся этого человека, потом решила, что не стоит: Цезарь очень умен, абсолютно не наивен и наверняка знает, что только что обзавелся еще одним врагом. А если она об этом заговорит, он поймет, что она подслушивала и подглядывала.

Она думала долго, аж до вечера. И все-таки решила, что лгать не станет. Подслушивала? Да, подслушивала. В конце концов, это ее страна, ее гражданская война, а Рим просто стоит на страже соблюдения законности…

Но эта мысль утешала слабо. Она не имела права подслушивать. Она поступила, как девчонка, которая стремится узнать секреты взрослых. Наказать ее, конечно, не накажут, но вот доверие Цезаря она может утратить навсегда.

Цезарь и на нее не заорал, и даже шептать не начал: заговорил вполне обыденным голосом (Клеопатра даже вздохнула с облегчением):

– Хорошо, что ты рассказала мне сама. Давай договоримся с тобой раз и навсегда. Война – в твоей стране, и от ее исхода зависит твое будущее. Верно?

Она кивнула: в горле пересохло, и слова оттуда выходить не хотели.

– Если ты захочешь что-то узнать – скажи мне. Я либо расскажу тебе сам, либо ты будешь присутствовать на моих советах. В открытую или тайно – будем решать уже в зависимости от ситуации. Но запомни: я не терплю, когда кто-то что-то делает за моей спиной.

Она ожидала, что он повторит подводящую итог фразу еще раз или хотя бы поинтересуется, поняла она или нет. Но Цезарь, видимо, счел тему закрытой и перевел разговор на какую-то другую тему.

Много позже, путешествуя по Нилу, Клеопатра спросит у своего возлюбленного, почему он тогда не окончил разговор вопросом «ты поняла?» – как, к примеру, всегда делал ее отец.

– Зачем? – удивился Цезарь. – Если я тебе что-то говорю, предполагается, что ты меня понимаешь. Если ты не в состоянии уразуметь настолько элементарных вещей – какой смысл тебе что-либо объяснять?

Гражданская война тем временем продолжалась. Огорченный поражением на море (несмотря на то что флагманский корабль потонул, римский флот все же одержал победу, причем довольно ощутимую, потопив более трети кораблей Птолемея) юный царь нанес несколько неожиданных ударов. Они были отбиты, но легионы Цезаря понесли серьезные потери. Может, не слишком и серьезные, но по крайней мере более заметные, чем рассчитывал Цезарь.

– Пора браться за дело самому, – бурчал он. – Но для начала подождем, пока меня перестанет штивать.

– Перестанет – что?

– Штивать. Качать, то есть. Это слово используют моряки.

В дни болезни он стал употреблять в разговоре много неизвестных Клеопатре слов из лексикона солдат и моряков. Книжная девочка, изучавшая латынь по трактатам философов и произведениям поэтов, вдруг обнаружила, что язык, который она считала красивым, но несколько скучноватым, зализанным, что ли, приобретает «вкус», становится живым, пускай более корявым, пускай более грязным, но живым, выпуклым.

Память у нее была великолепная, и буквально через несколько дней она применила несколько «изученных» выражений в разговоре с Цезарем.

Римлянин смеялся долго и громко, потом вздохнул:

– Ну, вот, испортил ребенка. Твоя латынь была так хороша! Впрочем, меня оправдывает только то, что площадной брани я тебя не обучил.

– Научи! – тут же вцепилась в него Клеопатра. – Ну, пожалуйста!

– Зачем? Я не стану говорить тебе, что женщине, хоть молодой, хоть старой, браниться не к лицу; иной раз просто по-другому не получается. Но объясни мне, для чего тебе это нужно? Все твои подданные говорят либо по-египетски, либо по-гречески. Из всех римлян ты общаешься только со мной и с моими командирами, которых я ругаю сам и уступать тебе это удовольствие не собираюсь. Если ты отправишься в Рим, там эти слова лучше не использовать.

– Научи!

Он усмехнулся.

– Я не говорю «нет». Как только ты аргументированно мне объяснишь, для чего тебе это, я сразу выполню твою просьбу.

Она подумала пару мгновений.

– Знаешь, знания, как говорится, кушать не просят. И никогда не можешь предугадать, какие знания и в какой момент тебе понадобятся. Только продолжая обучаться, человек остается человеком, а не…

– Довольно, – рассмеялся Юлий. – Ты умеешь быть очень убедительной. Я так понимаю, что это школа александрийских мудрецов? Правда, не уверен, что твои учителя обрадовались бы, узнай они, на что ты тратишь приобретенные с их помощью навыки риторики. Обещай только, что не станешь пробовать новые, гм, приобретенные навыки в беседе со своими учителями.

– Объясни мне, почему ты не приказал казнить Арсиною. Она даже не под стражей!

Младшая сестра сегодня с утра явилась во дворец, наговорила гадостей придворным и с победным видом удалилась.

Если бы у нее были развязаны руки, Клеопатра приказала бы задержать сестру. Но Цезарь еще тогда, когда Арсиноя была доставлена в обмен на Птолемея, настоятельно просил, чтобы младшая царевна оставалась на свободе. Свобода, конечно, была относительной, дворец Арсинои охраняли римские легионеры (Руфрий выделял для этого самых проверенных ветеранов и еще тех солдат, которые совсем недавно женились – Цезарь поощрял браки своих солдат с местными девушками, считая, что это сильнее привяжет солдат к этому городу), а когда она выходила из дворца, за ней по пятам следовали соглядатаи, не слишком-то и прячась. Попробуй она покинуть городские пределы, была бы немедленно схвачена, но в пределах города девушка могла ходить где угодно.

Вот она и ходила.

За десять дней до этого она посетила сестру и попыталась наговорить гадостей ей, но ее миссия окончилась не слишком-то успешно: Клеопатра попросту не стала слушать. После первых же произнесенных сестрой слов она подскочила и вмазала крепким кулачком по породистому носу, так похожему на ее собственный. Пошла кровь, и Арсиноя моментально ретировалась.

Говорили, что после этого она четыре дня не выходила из своих покоев, пока не спала опухоль, но Клеопатру это как-то не интересовало.

И вот сегодня – новая попытка. Причем весьма разумная: не станет же царскую сестру, да и вообще – женщину, бить Аполлодор или тот же Диокл.

Арсиноя – как змея, думала Клеопатра. Ей обязательно надо кого-то ужалить, иначе отравится собственным ядом.

– Почему Арсиноя на свободе? – повторила она свой вопрос.

Цезарь, что-то в этот момент записывавший, поднял голову.

– Потому что я хочу покончить с этой войной раз и навсегда.

Клеопатра свела брови в одну линию. Связи между этими двумя событиями она не видела.

– Может, объяснишь все-таки?

Юлий покачал головой.

– Давай рассуждать вместе. Чего больше всего хочет твоя сестра?

– Занять мое место, – буркнула Клеопатра. И на троне, и в постели Цезаря, но говорить Юлию об этом она не станет: предполагается, что о попытках Арсинои влезть в койку Цезаря ей неизвестно.

– Что ей для этого надо?

– Прикончить меня.

– Ну, допустим, прикончить тебя сама она не сможет, иначе давно попыталась бы это сделать. Идеальный вариант – если ты погибнешь… сама собой. Она истеричка и дура, но – не идиотка. Она, возможно, даже знает, что ты – фараон. Что ей еще нужно?

– Выйти замуж за Птолемея. Кажется, она хочет этого не только из-за власти.

Цезарь удовлетворенно кивнул.

– Что она станет делать для этого?

– Помогать Птолемею. Но как?

– Что бы ты делала на ее месте, попади тебе в руки какая-то ценная информация?

– Постаралась бы передать ее как можно быстрее. Но какая ценная инфо… Погоди, за ней же следят.

– Да, это было непросто, – самодовольно улыбнулся Цезарь. – Но чем сложнее задача, тем интереснее ее решать. Многоходовки, дорогая моя, многоходовки – единственный способ борьбы с политическими противниками. Ведь многие не видят или не желают видеть дальше собственного носа.

– Ты…

– Постарался, чтобы ей попала в руки информация, которую она сочтет чрезвычайно важной. И что самое главное, которую сочтет важной ваш общий брат. Мне нужно, чтобы он на время отвел свои основные силы, и он сделает это. А я нанесу удар. А потом нанесу второй, и с этим идиотизмом будет покончено.

Как и ожидалось, план Цезаря сработал. Арсиноя даже не доверила послание никому – тайком покинула дворец (разумеется, ей в этот раз никто не препятствовал, но это почему-то не насторожило царевну; «Я же говорил – она глупа», – прокомментировал Цезарь).

Юлий повел армию сам.

Римские легионы должны были ударить с одной стороны, с другой – армия Митридата Пергамского. Также Цезарь заключил договор о взаимопомощи с евреями, живущими в районе дельты Нила. Земля Ониаса, как назывался анклав, являлась автономным образованием, но поддерживала тесную связь с еврейским населением Александрии. Митридат, опираясь на помощь евреев, ударил до подхода легионов Цезаря и одержал победу.

Подошедшие римляне нанесли удар с ходу; войска юного царя в буквальном смысле попали в котел.

Незначительные остатки армии Птолемея укрылись в небольшой крепостце; однако то ли все военачальники, которые хоть что-то соображали, погибли, то ли Птолемей все-таки решил настоять на своем, и с наступлением утра войска царя пошли в наступление, оставив позади себя пустую крепость.

Разумеется, Цезарь не мог не воспользоваться таким шансом: крепость была взята совершившими обходной маневр римлянами, и в течение часа от войск Птолемея не осталось практически ничего.

Жалкие остатки грузились на баржи, привезшие их сюда, к месту гибели армии. Грузились как попало: ни о каком порядке не шло даже речи. Все стремились погрузиться в баржу, которая отчаливала самой первой. Разумеется, баржа не выдержала такого груза и перевернулась. Многие из воинов не умели плавать, не спасся почти никто. В результате в живых остались лишь те, кто предпочел гибель от меча позорной гибели в воде и сдался на милость легионеров. Им повезло: Цезарь никогда не казнил пленников.

В числе выживших оказалась и Арсиноя. Мокрая (непонятно почему, поскольку была на барже и в воде соответственно не побывала), всклокоченная, с безумным взглядом, она размахивала кинжальчиком, годящимся только для разрезания фруктов, и сыпала проклятиями.

Цезарь усмехнулся. А он еще не хотел учить таким словам Клеопатру!

– Децим, окороти эту девицу и приведи ее в мой шатер.

Арсиное он сказал:

– Шанс изменить свою судьбу дается далеко не каждому, царевна. Тебе он выпадал несколько раз, и все ты бездарно растратила. Ты несдержанна, воинственна, истерична и глупа, Египту повезло, что ты не сумела добраться до власти. Теперь ты отправишься в Рим. Тебя приведут в порядок, поскольку сейчас ты больше похожа на умалишенную, и ты будешь участвовать в моем триумфе.

– А потом меня казнят? – стуча зубами, поинтересовалась Арсиноя.

Цезарь пожал плечами.

– Еще и необразованная. Уведи ее, Децим, я слишком устал для такого зрелища.

Глава 17

– Твой брат погиб.

Клеопатра кивнула. Она не почувствовала ничего. Думала, что ощутит радость, но ее не было, как и ненависти к брату. Впрочем, как и горечи – как будто услышала о совершенно незнакомом человеке. Единственное, что ее интересовало – что Цезарь вернулся живой и что самочувствие его значительно улучшилось. Война пошла ему на пользу.

Куда сильнее она горевала об утрате книг в частично сгоревшей Александрийской библиотеке. Впрочем, Цезарь пообещал, что библиотека получит новые книги, он лично проследит за тем, чтобы с книг, имеющихся у него дома и дома у некоторых из его родственников и друзей, сняли копии и прислали сюда.

– Да, но мы не знаем точно, что именно сгорело.

– Почему? – удивился Цезарь. – Что, никакие записи не велись?

– Видишь ли, официального хранителя библиотеки не было, а философы, они…

– Натуры творческие и не могут заниматься такой нудной работой, как регистрация книг, верно? Ну, что же, тогда я могу посоветовать тебе только одно: если какие-то книги не будут восстановлены, считай, что их тут и не было. Все равно ты и твои философы не знаете, что они были.

– А если какие-то книги сохранились, а нам пришлют еще копии?

– А в чем проблема-то? – удивился Цезарь. – Значит, какая-то книга будет в двух экземплярах.

Клеопатра притихла. Она не могла представить себе, что каких-то книг в одном месте может быть две!

– Надо бы и в Риме завести такие библиотеки, – задумчиво сказал Цезарь и сразу же, без всякого перехода, добавил: – Хорошо, что у тебя есть младший брат.

Она не поняла. При чем тут маленький Птолемей-младший? Поможет заглушить тоску по погибшему брату? Так ее нет, этой тоски. Тоску по книгам?

– В ближайшее время надо будет устроить ваше бракосочетание. И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше.

Она отшатнулась, словно ее ударили. Замуж за брата. Ну да, у нее был муж Птолемей – и будет муж Птолемей, только вместо тринадцатого – четырнадцатый, вместо Птолемея Диониса – Птолемей Неотерос. А она так рассчитывала…

Дура. Ведь ты знала – у Юлия есть жена. И если он не развелся с ней до сих пор – какие были основания считать, что он сделает это ради тебя?

Сердце болело, как будто туда воткнули нож. Да еще и повернули. Но сохранить спокойствие ей все-таки удалось.

– Да, ты прав. Надо будет устроить это поскорее. Тогда у нас останется только одна серьезная проблема.

Цезарь несколько мгновений пристально глядел на нее. Знать бы, что за мысли скрываются за этим выпуклым лбом? Какие слова сейчас хотели бы произнести эти твердые губы? Ему… все равно? Он руководствуется «высшей необходимостью» или просто не хочет ничего менять в своей жизни? Ведь ему уже пятьдесят с лишним… И ведь ему даже не нужно разводиться! Почему же он не хочет связать свою судьбу с ней перед лицом богов?

– О чем именно ты говоришь?

– Птолемей Дионис утонул. Никто не видел его тела. Значит, мы можем опасаться появления самозванцев.

– Так ты знала, что твой брат утонул? Откуда?

Царица передернула плечами. Чтобы знать – не обязательно видеть своими глазами. Достаточно, чтобы это увидел тот, кому ты доверяешь. Полностью она не доверяла никому. А частично – приходится. И этих самых глаз нужно иметь побольше – тогда больше шансов знать то, что происходило на самом деле.

Юлий склонил голову набок. Как большая отцовская собака – как же ее звали? Маленькая Гермиона-Клеопатра так боялась ее, и, казалось, имя этого черного чудовища никогда не изгладится из памяти, а вот – забыла.

– Ты умная девочка, – произнес он наконец со вздохом. – Очень умная. Я рад, что ты была в моей жизни.

Была? Почему – была? Он… уезжает? Она запаниковала. Она не сможет! Не сможет сама! Ей… просто страшно одной! Ее убьют! И ее, и будущего Птолемея четырнадцатого! А ребенок?! Ребенок должен родиться совсем скоро! Неужели он уедет до рождения сына?

Она сжала кулаки с такой силой, что ногти воткнулись в ладони. Уж ползать у него в коленях и просить не оставлять ее она не станет точно. Жизнь – важнее всего, но не важнее чувства собственного достоинства. Не умеешь сохранить его – лучше умри.

– Ты умная и сильная девочка, – повторил Юлий. – Слушай меня внимательно. Мы с тобой поступим так: Птолемей Дионис, твой брат, утонул, но его тело смогли достать лучшие ныряльщики. Римские ныряльщики, ты поняла?

Она кивнула, не очень уверенная в том, что улавливает его мысль.

– Мы покажем тело царя желающим его увидеть. Правда, не слишком близко.

– Но…

– Ты хочешь знать, где мы возьмем тело? Думаю, в Александрии регулярно умирают подростки примерно такого возраста: в городе все-таки три миллиона жителей.

– А если…

Ей стало страшно. А если никто не умер – что, следует взять первого попавшегося мальчика возраста Птолемея, хоть отдаленно его напоминающего, и… убить?

Как случалось уже не раз, Цезарь уловил ее мысль. Лицо его стало жестким.

– Политика – достаточно жестокая вещь, моя дорогая царица. И если бы ради спокойствия государства следовало убить одного подростка – это пришлось бы сделать. Ты уже могла видеть, к чему приводит гражданская война, и должна знать, что объявись вдруг самозванец, называющий себя твоим братом Птолемеем, трупов будет гораздо больше. К тому же ты должна была уже за это время хоть немного понять меня, и понять, что я стараюсь не проливать крови, если только это возможно. Нам нужно любое тело подходящего телосложения, остальное сделают жрецы. Они могут загримировать покойника так, что ты сама, стоя в двадцати шагах, будешь почти уверена в том, что это именно Птолемей.

От удивления она немного приоткрыла рот.

Цезарь усмехнулся:

– Ты что, не знала? Эх, ты, фараон! Ладно – твой отец и твой брат, они правили исключительно Александрией, не чтили египетских богов, не знали языка и не имели представления, что делается за пределами города. Но ты!

Клеопатра почувствовала, что щеки и уши стали горячими. И в самом деле – стыдно! Она изучала свою страну еще тогда, когда под вопросом была не только возможность сесть на престол, но и просто – выжить. Она читала древние рукописи. Посещала храмы. Общалась со жрецами. Несколько храмов даже находились под ее патронатом. Цезарь же в Александрии менее полугода, а уже знает больше, чем она!

Понемногу она успокоилась: он и в самом деле – великий человек. На пьедесталах его статуй написано, что он – живой потомок Венеры и Марса. Получается – полубог. Он и есть полубог. Если бы ей такого соправителя – величайшей страной мира был бы не Рим, а Египет.

Через десять дней она достаточно легко и быстро произвела на свет сына – здорового, крикливого и крупного младенца мужского пола.

– Никогда не видела таких красивых детей, – сообщила повитуха помощнице и сделала жест, отгоняющий злых духов.

Если бы об этом сказали Клеопатре, она бы была уверена: просто льстят. Конечно, у кого же могут быть самые красивые дети, как не у царицы?

Но она лежала с закрытыми глазами, словно уснула, и слова повитухи предназначались не ей.

– Беленький такой, чистый… Уже считай, двадцать семь годков я младенцев принимаю, а такого впервые вижу.

– Говорят, красные более живучи, – помощница, молодая девица, младше самой Клеопатры лет на пять, отличалась болтливостью и, видимо, просто не могла допустить, что в ответ на фразу повитухи не прозвучат ее слова.

Повитуха, поджарая египтянка с могучей грудью (предмет всегдашней зависти Клеопатры!), не раздумывая, шлепнула помощницу по тощему заду.

– Молчала бы уже, дуреха! Никакого понятия, пуповину перерезать – и то не можешь, а туда же, с рассуждениями… Живучие… Да красные просто чаще всего рождаются. А этот – всем красавчикам красавчик!

– В отца, видать, – мечтательно вздохнула помощница. – Ты его видела, Кифи? Такой мужчина!

Клеопатра с трудом удержалась от смеха. Да уж, имя повитухи подходило ей как нельзя лучше[8]. Интересно, как зовут эту тощую, мелкую (совсем недавно и она, Клеопатра, выглядела примерно так же!) помощницу?

Но ответа на этот вопрос она так и не получила: повитуха Кифи называла помощницу как угодно, но только не по имени. Чаще всего звучали эпитеты «дуреха» и «бестолочь».

– Красавец. Да не тебе.

– А она, – это – шепотом, и легкий кивок в сторону «спящей» роженицы, – не красавица… И тощая совсем…

– Больно ты понимаешь! – повитуха фыркнула. – Ты-то ее сегодня, считай, впервые увидала. А я и до того видела. Не красавица! А как глянет – так у всех мужиков челюсти и отвисают!

– Может, она их заколдовывает?

– Дура! Она просто такая вся… женщина!

– Ой! А мы с тобой что, не женщины, что ли?

– Вот именно, что «что»! Мы бабы. А она – женщина. Я ж говорю: как поглядит – так и все. А если еще рассмеется! Голос у нее такой… особенный.

«Оказывается, у меня особенный голос. Почему мне никто и никогда не говорил об этом раньше?»

– А все-таки хорошо, что ребеночек на отца похож, – подумав, заявила молодая. – Все-таки Цезарь – он совсем особенный.

– Вот дура ты и есть дура. Мальчонка должен быть похож на мать, тогда счастливым будет. Девчонка – на отца, мальчишка – на мать. А такой и умненьким будет, и красивеньким, а счастья иметь не будет.

– Ну вот, я же говорю, те, что красные рождаются, более счастливые! – совсем невпопад заключила безымянная помощница и получила оплеуху.

Под их перебранку Клеопатра неожиданно заснула.

Ей снился мальчик, ее сын. Он был удивительно похож на Юлия: не только цветом волос – ярким, золотистым, – не только глазами, их формой и цветом, но и общим твердым очертанием лица. Она еще успела удивиться во сне: как это так – обычно у маленьких деток мордашки круглые и пухлые, никакой «твердости» и «четкости» и в помине нет…

Но разобраться с этим она не успела, поскольку была грубо и бесцеремонно разбужена. Ребенок – вполне реальный ребенок, белокожий, с головой-дынькой и пока еще пухлыми губами, – хотел есть и кричал.

Цезарь навестил ее в тот же день. Взял на руки малыша.

Он удивительно гармонично смотрелся с ребенком на руках – как будто эти сильные руки с длинными пальцами и хорошо выраженным запястьем и предназначены были для того, чтобы держать детей, а никак не стилос или меч.

– Ты – Цезарион. Маленький Цезарион.

Ребенка следовало назвать Птолемеем – эта традиция не нарушалась уже на протяжении многих веков. Имя собственное давным-давно стало именем семейным, но не так, как у римлян их номен.

Прости, Цезарь. Ты назвал ребенка Цезарионом – цезаренком, но ему суждено носить имя Птолемей. Если царь в Египте может быть и с другим именем, то фараон – нет. Впрочем, Птолемей Цезарион звучит очень даже неплохо.

Цезарь признал ребенка своим. Это говорило о многом, но царице хотелось большего. Например, стать женой божественного Юлия. Он не может жениться на не-римлянке? Ерунда! Ведь это – Цезарь! Он может все, что угодно. Он пишет новые законы и исправляет старые! Почему бы не создать такой закон, по которому он имел бы право жениться на ней?

Цезарь женат – Клеопатра знала, что где-то далеко, в Риме, живет тихая женщина по имени Кальпурния Пизонис. Женщина, которая не родила ему детей. Женщина, с которой вместе он провел от силы несколько месяцев. Женщина, с которой он не собирается разводиться.

А вдруг случится чудо? Вдруг он все-таки решится и женится на ней?

Лучшего и пожелать трудно!

Во-первых, это означало бы стабильность: вряд ли в стране долго продолжится гражданская война, если на престоле появится законный правитель-мужчина, да еще такой, как Юлий.

Во-вторых, это означало бы, что Египет сможет стать вровень с Римом, а то и выше. Ведь власть Цезаря в Риме, безусловно, очень велика, но не безгранична. А в Египте он мог бы стать всем.

Ну и, наконец, наличие Цезаря рядом означало бы счастье для нее самой. За это время он умудрился стать для нее всем: замечательным любовником, настоящим другом, советчиком, терпеливым наставником, да что там наставником – она впервые поняла, что означает иметь отца, ведь Авлету до своих отпрысков не было никакого дела, все его отцовские обязанности по отношению к ней, Клеопатре, заключались в том, что он время от времени катал ее на коленях. Это, конечно, было замечательно, но этого было мало!

Но Цезарь как-то рассказывал – словно бы невзначай! – как одна из любовниц старалась женить его на себе. На какие ухищрения только ни шла эта женщина! И напрасно: он на ней не женился. «Выбирать должен мужчина. Когда женщина начинает охотиться на мужчину, она перестает быть привлекательной для него», – сказал Клеопатре Гай Юлий.

Женщина сделала выводы. И как бы ей не хотелось стать его женой, она ни разу даже не намекнула об этом.

Через месяц, уже полностью оправившись после родов, Клеопатра снова выходила замуж. Не за отца своего ребенка – за своего младшего брата, носившего их семейное имя Птолемей.

Второе бракосочетание было еще более пышным, чем первое. Все-таки римляне знали толк в роскоши.

Клеопатра в гофрированном льняном платье – египетском! – с густо подведенными глазами – опять же, по египетским традициям, а не по римским, – медленно ступала по длинному ковру, держа испуганного брата за потную ладошку.

Да благословят египетские боги того, кто придумал раскрашивать лицо: разглядеть под толстым слоем краски то, что на нем написано на самом деле, просто невозможно.

Она не глядела по сторонам, но этот взгляд почувствовала кожей. Слегка скосив глаза, поняла то, в чем, собственно, и так не сомневалась: Арсиноя. Глаза просто пылают ненавистью. Ненавистью к убийце брата, пускай и невольной, или – завистью к царице, к любовнице Цезаря?

Она знала: сестра тоже приходила к «божественному Юлию». Приходила с той же целью, с которой тогда пришла, вернее, приехала на плечах Аполлодора, она сама.

Цезарь только посмеялся и сообщил Арсиное, что он не спит с маленькими девочками, пускай они и возомнили себя великими военачальниками. Сестра была в ярости и даже попыталась расцарапать Цезарю лицо. Арсиноя вовсе не считала себя «маленькой девочкой»: в конце концов она даже «возглавила» на некоторое время войско, и именно под ее руководством оно одерживало победы. По крайней мере, так считала она сама.

Конечно, ей это не удалось: Юлий даже не стал звать охрану, скрутил девочку сам. А потом, пообещав, что в следующий раз она получит плетей, вызвал стоявшего около двери охранника. Который, само собой, плетей все же получил, хотя и не имел к появлению царской сестрицы в покоях Цезаря никакого отношения – об этом Клеопатре тоже донесли, как и обо всем прочем.

Сперва она хотела спросить у Юлия сама, потом передумала. Она «умная девочка» и не станет делать глупости, что бы ни случилось. Ему нужна умная, красивая, всегда приветливая и сохраняющая хорошее расположение духа любовница – что же, она будет умной, красивой и приветливой. Истерики ему пускай жена закатывает. Которую он, кстати сказать, уже несколько лет не видел, и, как видно, не особо стремился увидеть. Пускай она, Клеопатра, не смогла стать ему женой, но она будет идеальной любовницей. Чего бы ей это не стоило.

За руку подергали. Брат. Муж. Смешно: мужу двенадцать лет. Впрочем, первому было десять… О, она что-то пропустила! Для женщины, которая только что давала себе обещание сохранять самообладание любой ценой, – непростительная оплошность.

И она торопливо стала повторять вслед за жрецом слова брачной клятвы.

За пиршественным столом они были рядом – она и божественный Юлий. Как будто именно он, а не маленький Птолемей… Хватит! Она не будет об этом думать!

Спокойствие давалось ей с большим трудом. Юлий так рядом, такой… ее, и вместе с тем чужой.

– О моя царица! У меня есть для тебя маленький подарок. Он ждет тебя в твоих покоях.

– Великий Рим в лице не менее великого Цезаря преподнес мне роскошные дары.

– Это не дары Великого Рима великой египетской царице. Это мой личный дар, – Юлий и не подумал понижать голос. А и в самом деле – ему-то чего стесняться? К тому же об их отношениях знают все от мала до велика – все во дворце, все в Александрии… Все в Египте и во всей Римской империи.

Клеопатра слегка склонила голову.

– Я с благодарностью приму любой дар великого Юлия.

После пиршества ушла в свои покои и заперлась там. Не могла видеть ни Юлия, ни брата-мужа, хотя маленький Птолемей, в отличие от старшего Птолемея Диониса, никогда никаких неприятных чувств у нее не вызывал. Хороший, спокойный и милый ребенок. Немного, может быть, слишком спокойный и слишком хороший: его сверстники носились по улицам и переулкам Александрии, плавали в озере или море, дрались.

Конечно, маленького царевича никто бы не выпустил из дворца без присмотра. Но Клеопатра хорошо помнила собственное детство: как лазила по деревьям, за что ей всегда влетало и от няньки, и от учителя – они утверждали, что будущая царица не может вести себя как обезьянка. Как пыталась выбраться из дворца незамеченной. Как дралась с Береникой и тягала за волосы Арсиною. Как… словом, как вела себя, словно обычный непоседливый ребенок.

Маленький Птолемей же… Он был вежливым, никогда не забывал поблагодарить, а если ему чего-то хотелось – просил, а не хватал без спроса. Не убегал. Не лазил. Не разбивал коленей. Правда, в одном Клеопатра его понимала: он, как и она, очень любил читать и даже самостоятельно осваивал латынь. Но все же будь он поживее и… понесноснее, как и положено мальчику его возраста, она бы меньше беспокоилась о нем.

На ложе что-то лежало.

Женщина подошла поближе. Ожерелье. Роскошное ожерелье. Золото, драгоценные камни… Только вот прикасаться к нему было неприятно, и даже не потому, что оно свидетельствовало о крахе ее надежд стать законной женой Цезаря.

Просто оно было выполнено в виде змеи, обвивающей цветочную ветку. Цветы из драгоценных камней, листики – из тончайшей золотой проволоки, капли росы – из крохотных опалов, и поверх всего этого великолепия – змейка толщиной в ее мизинец: каждая чешуйка прорисована, глаза – кроваво-красные рубины.

Клеопатра осторожно взяла ожерелье, стараясь не коснуться змейки, заглянула в красные глаза. Кажется, эта змея ее ненавидит… Красные глазки смотрят очень зло…

Интересно, Цезарь не знал, что она боится змей? Да нет, просто не мог не знать! Ей иногда кажется, что Юлий знает о ней такое, чего она сама не знает о себе.

Стало быть, это еще одно испытание? Сумеет она заставить себя надеть это ожерелье или не сумеет?

Как там называла повитуха Кифи свою помощницу? Дуреха? Вот она, Клеопатра, дуреха и есть. Множество раз они с Юлием беседовали на самые разные темы, и ей следовало бы понять: Цезарь, практичный, верящий в богов постольку-поскольку, надеющийся исключительно на себя. Ему бы даже в голову не пришло, что можно, боясь живых змей, испытывать отвращение к украшению.

Она наденет это украшение завтра. И вообще станет носить регулярно. Если Юлию будет приятно – она сделает это для него. Противно? Это просто кусок золота. И может быть, он поможет ей преодолеть свой страх перед живыми змеями.

Глава 18

Египет должен видеть своего фараона.

Эта мысль возникла у нее еще в пору беременности: было бы неплохо показаться народу именно в таком положении. Для египтян беременность священна. А беременность фараона священна стократ. Не зря их религия связывает плодородность долины Нила с плодовитостью фараона и его домочадцев.

Но – не получилось. Когда в нескольких сотнях шагов от дворца люди режут друг другу глотки – это не самое лучшее время для прогулок.

Но сейчас, когда все наконец-то окончено и даже убытки уже подсчитаны, можно, наконец, отправиться в путешествие.

Цезарь сперва идею не одобрил.

– Какое путешествие, Клеопатра? В городе побило около ста тысяч жителей. Даже для трехмиллионного населения Александрии это много! Мудрый правитель сначала должен показать всему народу, что он заботится о нем. Нужно восстанавливать город, девочка моя. Врагов уничтожать можно и нужно, да и то только в том случае, если нет никакой возможности договориться мирным путем. Покорить какой-то народ трудно: убивая, всегда следует быть готовым к тому, что в ответ постараются убить тебя. Военная победа – это только часть победы. Если твоя цель просто грабеж, это одно. Если ты хочешь закрепиться на захваченной территории и не просыпаться каждое мгновение от предчувствия того, как холодный клинок входит тебе под ребра, народ должен почувствовать: ты – не враг, а мудрый и справедливый правитель. Который в первую очередь заботится о своем народе, а вовсе не об удовлетворении собственных прихотей. Который будет думать, что станут есть его подданные, а не обжираться изысканными явствами, в то время как народ погибает с голоду. Который…

Клеопатра мягко положила ладонь на предплечье Цезаря. Что-то он сегодня слишком разговорчив…

– Я понимаю все это. Я всегда понимала это и заботилась, чтобы моему народу было чем питаться в неурожайные годы. Но мой народ – это не только жители Александрии, Цезарь. Мой народ – египтяне, а не только греки и македоняне. А для египтян важно увидеть своего фараона. Я ведь не только царица, Цезарь, я еще и фараон. По египетским верованиям, фараон, в общем-то, и олицетворяет собой страну. Если все хорошо у фараона, значит, и в стране будет порядок. Если фараон плодовит, то Нил будет разливаться раз за разом, и голод стране не грозит. Понимаешь? Они увидят меня и моего сына и будут счастливы. А если Нил не разольется, я снова закуплю зерно, голода не будет, и уже на следующий год никто не вспомнит о том, что урожая не было. Все будут помнить только то, что они ели досыта, и, стало быть, все хорошо.

Цезарь, слегка склонив голову, задумался.

– Возможно, ты права, – сказал он наконец. – Ты лучше разбираешься в египетских верованиях и наверняка лучше понимаешь египтян. Однако если ты не хочешь, вернувшись из этого путешествия – я признаю его необходимость, – застать очередную гражданскую войну, тебе придется сначала сделать кое-что для жителей Александрии.

Она выслушала предложенные им меры и даже согласилась почти сразу. Только для начала спросила:

– Почему ты сказал, что населения в городе три миллиона? Я знаю другое число: миллион!

– Милая моя, в твоем городе миллион граждан. Еще миллион или чуть меньше – дети. А еще как минимум миллион… живут себе и только мечтают о гражданстве. Дай им его! Тебе это ничего не будет стоить.

Гражданство для не-греков? Почему нет? Она просто никогда не задумывалась над тем, что евреям, сирийцам, коптам хочется получить гражданство. А ведь, наверное, Цезарь прав: это поставило бы их вровень с греками и македонянами. Может, материальных выгод и никаких, но для самолюбия приятно.

Были изданы соответствующие указы, а также указ о восстановлении жилых домов и одного из храмов.

Клеопатра хотела начать восстановление города с агоры, здания суда и других общественных строений, но, по совету Цезаря, сперва начали возводить все же жилье. А агора – что же, если жителям некоторое время будет негде собираться для пустопорожних разговоров, то им же и лучше.

Чиновников из города попросту выслали. Решение принял Аполлодор.

– Я думаю, что людям, которые поддерживали твоего брата, моя царица, у власти нынче не место.

– А если не поддерживали?

Он промолчал. Клеопатра улыбнулась.

– Ты – мудрый человек, Аполлодор, и я рада, что сделала тебя своим советником.

На самом деле она сделала для Аполлодора куда больше, чем он, возможно, предполагал. Ему, сицилийцу по рождению, может быть, и невдомек было, что советником при царице может быть только евнух. При царе советником мог быть и полноценный мужчина, а вот при царице – только «урезанный». Такова была традиция. Нигде, впрочем, не описанная. И царица решила: раз не написано, стало быть, можно и не принимать во внимание. Пожалуй, если бы это было и не традицией, а законом, она все равно нарушила бы его: ей хватало рядом мучающегося от ощущения собственной неполноценности Мардиана. Но тот хотя бы был оскоплен еще мальчиком! Аполлодор же мог подобную операцию и не перенести.

Она решила оставить советника «как есть», и он уже даже собирался жениться.

– Новых чиновников надо выбирать.

Клеопатра опешила. Как это так – выбирать? И при отце, и раньше это всегда делалось «жребием». Понятно, что без подтасовок – и, разумеется, взяток тем, кто эти подтасовки мог осуществить, – не обходилось, но выборные должности – это было вообще что-то из ряда вон выходящее.

– А если они не будут справляться?

– А ты, моя царица, готова назвать сейчас людей, которые будут справляться? Мы их попросту не знаем. А выборные… Вдруг отыщется какой-то самородок? А если нет, то несправившегося всегда можно будет заменить, но у людей останется в памяти то, что к их мнению прислушались.

Пожалуй, Аполлодор слишком много общался с Цезарем. Но, поразмыслив, женщина согласилась. Народ будет счастлив – это раз, можно некоторое время не забивать себе этим голову – это два. Выборы – стало быть, выборы.

– А если кто-то начнет злоупотреблять, мы его казним. Показательно.

Положительно, этот Аполлодор угадывал ее мысли. Показательная казнь – то самое средство, которое заставит ленивого забыть о своей лени, а нечистого на руку – о своем стяжательстве.

– Аполлодор, я и Цезарь – мы отправимся в путешествие. В мое отсутствие отвечать за все будешь ты.

По счастью, вкладывать средства в корабль почти не пришлось. Построенный более полутора веков назад, он содержался как положено: два раза в год его выводили из эллинга, проверяли на необходимость ремонта, полировали, смазывали маслом и выполняли на нем краткий однодневный переход, а потом возвращали назад в эллинг. И никакие гражданские войны или природные катаклизмы не могли нарушить привычного хода вещей. Только однажды корабль вышел в плавание на день позже положенного, поскольку главный смотритель умер, и сей прискорбный факт был обнаружен далеко не сразу.

Судно и сейчас поражало своим великолепием. Самые драгоценные и редкие породы древесины, слоновая кость и фаянс, золото и электрон, пурпур, жемчуг…

Цезарь при виде судна поморщился: на его вкус, оно было слишком аляповато. Клеопатра же радовалась, как ребенок.

– Посмотри на надстройку, видишь? Она словно из янтаря сделана! Так это не янтарь, это лимонное дерево. Оно и пахнет лимоном, особенно это вечером чувствуется.

– Ты ходила на этом судне?

– Почему – «ходила»? – не поняла царица. – Плавала?

– Плавают в речке. А на кораблях ходят. Кстати, а плавать-то ты умеешь?

– А ты хочешь меня спасти, если я буду тонуть? – она счастливо рассмеялась. – Умею я плавать, умею! Если бы об этом знал мой отец, он бы меня проклял! «Девочке не положено…» – он считал, что этот мир принадлежит мужчинам.

– Этот мир и в самом деле принадлежит мужчинам. И еще таким женщинам, которые не хотят с этим смириться. Таким, как ты, моя дорогая. Так откуда ты знаешь о том, что лимонное дерево пахнет по вечерам?

– Я об этом узнала из книг, – призналась Клеопатра. – Я читала о разной древесине – для чего какая применяется, какими качествами обладает… Ну, прекрати, иначе я обижусь!

На самом деле ей не было обидно, что Гай Юлий начал смеяться, а захотелось смеяться вместе с ним. Да, у нее и вправду долгое время была единственная возможность узнать жизнь: книги. Да еще рассказы ее наставников. Зато сейчас у нее много возможностей. Например, познакомиться наконец с собственной страной.

Нил неспешно катил свои желтые воды. Нил, странная река, повышение уровня которой никаким образом не связано с сезоном дождей. Впору и в самом деле предположить, что разлив Нила связан непостижимым образом с личностью фараона! Да нет, ерунда, конечно. Вот Флейтист фараоном не был, а разливы реки происходили. С большим или меньшим успехом, но Нил все же разливался, даруя полям такой важный для них ил.

А вообще странно, что в этой стране – особенно в прибрежных районах! – вообще возможен голод: рыбой река просто кишит!

А в районе устья они даже видели стайку дельфинов – они достаточно смешно удирали от крокодилов, и в результате не только удрали, но и, кажется, забили одного крокодила, вспоров ему брюхо. По крайней мере, так показалось Цезарю.

На берегах этой реки – жить да жить! Бросить все, поселиться в маленьком домике, рыбу ловить. Почему же они все-таки голодают?

– Эта река наводит на философские мысли, – поделился Гай Юлий с Клеопатрой.

– Здесь достаточно быстрое течение, – моментально отреагировала она.

Цезаря порой поражала ее способность понимать с полфразы, что именно он хотел сказать. Ни Кальпурния, с которой он прожил так мало, ни отосланная домой дуреха Помпея Сулла, с которой он – из-за ее глупости – даже не мог порой заставить себя лечь в постель, несмотря на ее исключительную красоту, ни его обожаемая Корнелия Цинилла никогда не могли додуматься, о чем он говорит, если только он не высказывался прямо. Да даже обладающая совершенно мужским умом Сервилия!

Эта девочка так умна – или просто… она была предназначена для него, Цезаря?

Надо признать, что в какой-то момент непобедимый военачальник и всемогущий диктатор испугался.

Угадывание мыслей дает угадывающему определенную власть над тем человеком, чьи мысли он столь ясно видит. Он никогда – никогда! – не зависел ни от кого, даже от собственной матери, а уж тем более – от другой женщины.

– Когда мы вернемся, мне нужно будет отправляться в Рим.

Она склонила голову. Не возражает. Другие его женщины тоже не возражали, когда он ставил их в известность о своем отъезде. Не возражали просто потому, что возражать Цезарю – нет никакого толка.

Эта же непостижимая женщина, молодая, но уже столько пережившая и такая мудрая, не возражает, потому что действительно понимает: ему пора вернуться. Он проторчал здесь, на египетской земле, почти полтора года. Еще пара месяцев, и в Рим можно будет вообще не возвращаться, потому что станет некуда. Правитель не должен оставлять страну слишком надолго. По крайней мере такую страну, как Рим.

А вот Египет, пожалуй, можно. Здесь фараон – все, это видно хотя бы из того, как местные жители встречают их корабль. Ежедневно палуба утопает в свежих цветах; рыбаки на своих утлых лодчонках кружат около корабля и предлагают свой улов – не за деньги, просто так, в дар фараону. Ибо если с фараоном все в порядке, то и страна процветает.

– Потом я пришлю тебе гонца, и ты приедешь погостить. Вместе с сыном, конечно.

Она потерлась носом о его плечо.

– И с маленьким Птолемеем Неотеросом.

Он усмехнулся.

– И с Мардианом, конечно.

Обычно Клеопатра находилась в хорошем расположении духа, и это тоже подкупало Цезаря. Всегда спокойной и улыбчивой была и Кальпурния, но Кальпурния – это огонек хорошей свечи, который горит всегда ровно, но неярко. Клеопатра же – огонь, вулкан. Но – огонь позитивный, не обжигающий, а согревающий и поднимающий настроение.

Сейчас же она сузила глаза, став похожей на одну из гибких дворцовых кошек: тут вроде ходит, спинку изгибает, мурлычет и трется о ноги, а потом р-раз! – и выпускает когти, больше похожие по остроте на маленькие кинжалы.

– А чем тебе не угодил Мардиан?

Цезарь погладил ее по руке.

– Успокойся, радость моя. Я абсолютно ничего не имею против Мардиана: во-первых, я понимаю, что он твой друг, во-вторых – отношусь с большим уважением к его уму и личным качествам. Я просто – на всякий случай! – озвучил свое приглашение для него. Я буду рад его видеть.

Женщина продолжала глядеть подозрительно.

– Ты не издеваешься надо мной?

Цезарь усмехнулся; складка губ стала почти мягкой.

– Я завидую тебе, девочка моя. У меня нет и никогда не было такого друга, каким для тебя является Мардиан. У меня нет человека, которому я мог бы доверять настолько, насколько ты можешь доверять Аполлодору. Он и в самом деле готов отдать за тебя жизнь.

– Это просто потому, что я не велела сделать из него евнуха, – смущенно буркнула она.

– Это просто потому, что ты – это ты. Ты – маленькое пламя, негасимое даже на самом сильном ветру. И ты согреваешь тех, кто находится рядом с тобой.

Чего-чего, а таких поэтически-возвышенных слов Клеопатра от своего возлюбленного не ждала.

Она смутилась окончательно, и разговор иссяк.

А совершенно случайно услышавший его окончание Мардиан, который шел задать Клеопатре какой-то вопрос, требующий срочного ответа, смутился еще сильнее – так, что даже забыл, что же, собственно, ему было нужно.

Цезарь ценит его ум и личные качества! И ведь сказал не просто так: Мардиан чувствовал, что Юлий не солгал.

Юлий завидует Клеопатре, имеющей такого друга!

И евнух понял, что готов стать для римлянина почти таким же другом, как для своей царицы. «Почти» – просто потому, что Клеопатра занимала в его сердце большую часть, но оставшуюся он вполне может подарить Цезарю. Если тому, конечно, это будет нужно.

Они посетили храм Пта и храм Сераписа, и еще дюжину разных храмов: каждый египетский фараон стремился строить новые храмы и перестраивать и украшать уже существующие, а каждый царь, мечтая стать фараоном, делал то же самое.

Пожалуй, самую незаметную лепту внес Птолемей Авлет: то ли потому, что ему пришлось сбежать из собственного дома, то ли потому, что он всегда жил настолько на широкую ногу, что средств для строительства храмов звероголовым богам у него просто не оставалось.

– Я хочу, чтобы ты обязательно увидел храмовый комплекс, посвященный Исиде.

У Цезаря в голове уже давным-давно перепутались все эти Хатхор и Аннукет, Амаунет и Мут (кажется, вторая представляла собой то же самое, что и первая, но почему-то на пути им встретились храмы обеих). Одну Таурт только ни с кем не перепутаешь: бегемотиха – она и есть бегемотиха.

Исида, конечно, одна из главных богинь, но так ли ему нужно видеть ее храм?

Но Юлий не пожалел о том, что их баржа пристала к острову Филе.

Островок был совсем небольшим: чуть больше двух стадиев в длину и чуть меньше одного – в ширину. Тем более величественным казался храм Исиды.

Он был абсолютно египетским и вместе с тем эллинистическим. Птолемей Авлет, приносящий Исиде в жертву волосы врагов, традиционные для Египта хаторические колонны с коровьими ушками – и дромос в совершенно греческом стиле. Да и колонны – не совсем такие, какими им полагалось быть. Нечто среднее между по-настоящему хаторическими колоннами храма Нектанеба (уж это сооружение выглядело полностью египетским!) и – коринфским ордером.

А неподалеку находился небольшой храм самой богини Хатхор (его достраивал погибший брат Клеопатры). Обезьянка, играющая на лютне, почему-то напомнила Цезарю Авлета. Интересно, это ему кажется или сынок и в самом деле таким образом «увековечил» своего папочку? Хотя на самом деле Птолемея Неоса Диониса скорее должен символизировать вон тот жрец, играющий на флейте…

– Тебе нравится? Правда, потрясающе выглядит?

Клеопатра явно чего-то ждала. Слов восхищения, быть может, или просто слов любви…

Цезарь промолчал. Египет и так слишком втянул его в себя. Заставил полюбить, почувствовать себя его частью. Нужно срочно возвращаться домой, иначе эта страна расплавит его и впитает в себя.

Эта страна и эта женщина…

Он почувствовал приступ раздражительности. Еще ни одна женщина так не… поглощала его. Она ничего не делала для этого, просто была рядом. Может, потому, что он так долго рядом с одной и той же женщиной уже давненько не находился, она стала ему совершенно необходимой. Это… лишало покоя.

– Нам надо поскорее вернуться, – сухо сообщил он Клеопатре. – Твой народ тебя видел, и затягивать с возвращением нет никакой нужды.

Женщина, закусив губу, сдержала слезы. Она специально потащила Цезаря сюда, на остров Филе, чтобы он понял: Египет и Рим вместе – это намного прекраснее, чем Египет и Рим по отдельности.

Но он, похоже, не понял.

Или, наоборот, понял и… испугался. Похоже, Цезарь вовсе не жаждал стать царем Египта ли, Рима или их вместе взятых.

Ну что же, этот человек и так сумел стать для нее многим. И подарил ей ребенка, который обязательно будет похож на своего отца не только внешне. Не Цезарь – так Цезарион станет величайшим в истории Египта фараоном.

Александрия приятно порадовала: на месте руин уже кое-где строились, а кое-где и стояли новые дома. Город стал чище и как-то наряднее, что ли.

Вскоре Цезарь отбыл со своими легионами: сначала в провинцию Африка, где в Утике засел Катон-младший, потом – по исходу кампании – в Рим.

В том, что военная кампания окончится успешно, Клеопатра не сомневалась ни капли: боги войны благоволили Юлию.

«Его убьет Рим, – думала она. – Лучше бы эта война никогда не кончалась».

Однако новости приходили самые радужные; Цезарь разгромил последний оплот республиканцев и отправился домой.

А вскоре прибыл гонец с сообщением, что римский диктатор Гай Юлий Цезарь приглашает великую царицу Египта Клеопатру посетить «столицу мира» вместе со своими царственным супругом и царственным сыном.

Глава 19

– Римляне должны увидеть то, чего никогда не видели. Чтобы от изумления дара речи лишились. Чтобы челюсти у них поотвисали, и вернуть их на место они смогли только тогда, когда… Словом, нескоро.

– Моя царица, что-то произошло?

Сицилиец по-прежнему понимал ее не с полуслова даже – с полувзгляда. Ему она могла ничего не объяснять: Аполлодор сразу чувствовал настроения «своей царицы».

Аполлодор за прошедшее время успел обзавестись животом и маленькой дочкой, которую, с личного разрешения царицы, назвал Клеопатрой. Это было немыслимо – чтобы простой ребенок носил царское имя, – и жители Александрии обсуждали новость больше месяца. Но наличие семьи не уменьшило его преданности царице, а наличие живота – скорости исполнения поручений.

– К вечеру представлю свои идеи.

Она кивнула. Быстрее это не сделал бы никто.

Надо же – «великую царицу и ее царственного супруга и царственного сына»!

Умудрился оскорбить всех!

Птолемея Неотероса – ведь правильнее было бы сказать: «царственных супругов, повелителей Египта царицу Клеопатру и царя Птолемея». Хотя она сейчас и сама оскорбила брата: с точки зрения законов, первым надо было бы называть царя, а царицу – второй. Впрочем, она – фараон, а Птолемей – нет. Если бы Цезарь сформулировал «фараона Египта Клеопатру и ее царственного супруга», никакого оскорбительного смысла фраза не несла бы.

Цезарь – юрист, законотворец, он всегда точен в своих формулировках. Если он сказал именно так, значит, он хотел, чтобы так и звучало: владетельница Египта – она, Клеопатра, а при ней находятся ее малолетний муж-соправитель и сын-соправитель.

И своего сына он тоже оскорбил. «Твоего царственного сына»! Как будто это только ее ребенок!

В дверь робко постучали. Птолемей – только он стучит так… деликатно. Не робко, не подобострастно, а именно деликатно.

Ласковый и умненький, брат всегда радовал ее, но и причинял некоторое беспокойство: уж слишком он был хорош для этого мира.

– Цезарион заснул.

Днем? Трехлетний мальчик засыпал днем с трудом, несмотря на уверения всех нянек, что для ребенка такого возраста дневной отдых обязателен.

Да Клеопатра и сама видела: когда мальчика днем не укладывали, к вечеру его становилось трудно выдерживать. Он мог расплакаться, слушая музыку, и ни нянькам, ни самой матери долго не удавалось успокоить мальчика. А мог, наоборот, бегать и прыгать безостановочно, так, что у наблюдавших за ним начинала кружиться голова. Мог начать капризничать… Нет, в том, что ребенок днем должен спать, у Клеопатры не было никаких сомнений.

К счастью, именно Птолемею периодически удавалось утихомирить племянника и уложить его спать. Мальчик вообще проводил очень много времени с малышом, и Клеопатра частенько наблюдала, не показываясь мальчикам на глаза, как они играют, как Птолемей учит совсем крохотного Цезариона словам латыни или сирийского языка. Няньки бурчали себе под нос: им казалось, что такого маленького ребенка просто грешно обучать чему-то, ведь некоторые другие детки в таком возрасте только на собственном языке и разговаривают, а то и вовсе мычат. А тут богам надо хвалу воздавать, малыш уже и по-гречески лопочет, и по-египетски, так они, изверги, его еще двум языкам учат!

Но малыш на удивление легко усваивал новые слова и вообще, похоже, получал от учебы удовольствие. Клеопатра радовалась: весь в отца! Хотя, кто его знает, каким был маленький Гай Юлий в почти два годика? Может, Цезарион и умнее! Птолемей всегда смеялся, когда она делилась с ним своими размышлениями: «Это обычное материнское тщеславие, сестра!»

– Как тебе удалось уложить его?

– Очень просто. Я рассказал ему начало сказки и пообещал, что расскажу дальше, только если он поспит. Он сразу улегся и уснул довольно быстро. А что у тебя с лицом? Ты расстроена, сестра?

Он ни разу – если не считать, собственно, дня бракосочетания, – не назвал ее женой.

– Нет, ничего…

Птолемей ласково улыбнулся.

– Но я же чувствую!

Мальчик и в самом деле всегда ощущал, какое у нее было настроение. С младшим братом ей повезло, как повезло с Мардианом и Аполлодором. А вот с Цезарем…

– Скажи! А то я начну предполагать самое плохое.

Вздохнув, она пересказала ему формулировку приглашения.

Мальчик весело рассмеялся. Кажется, он вообще не умел обижаться.

– Сестра, но ведь все правильно! Правишь ты, я – только царствую. Надеюсь, когда Цезарион подрастет, ты избавишь меня и от этой, не слишком-то приятной для меня, обязанности.

Она не поняла. Что значит – «избавишь»? В этой стране «избавляли» от власти только одним способом – таким, каким отец «избавил» Беренику. Или она сама – своего первого мужа, хотя ее вины в том, что он утонул, и не было.

– Я напишу отречение в пользу племянника. А сам посвящу свою жизнь науке.

Отречение? Но никто и никогда в Египте не писал отречения…

– Все когда-то бывает впервые, – философски заметил тринадцатилетний мальчик. – Вся эта мишура вообще не по мне.

– Царская власть – это не только мишура. Это еще и громадная ответственность.

– Не чувствую склонности ни к одному, ни к другому, – брат ухватил ее за талию и закружил. – Ты – моя царица, а я твой самый верный подданный. Твой и маленького Цезариона. Когда мы вернемся из Рима, я напишу отречение; соправителем ты сделаешь Цезариона и будешь править, как и правила. Кстати сказать, у тебя это довольно неплохо получается.

Они остановились.

– Но Цезариону будет лет пять… – она перевела дух. Кажется, она начала полнеть. Хорошо это или плохо? Она всегда жаждала приобрести более округлые, женственные формы, но пока она оставалась напоминающей доску худышкой – могла лазить и бегать, и дыхание ее не сбивалось.

Птолемей рассмеялся.

– Ты ведь сама знаешь: от меня пользы примерно столько же. И кстати, я бы на твоем месте на Цезаря не дулся. Вполне возможно, такой формулировкой он просто хотел сделать тебе приятно.

– Оскорбив моих близких…

– Я не обиделся и не оскорбился, стало быть, меня он не оскорбил. Ничего оскорбительного для Цезариона я тоже не вижу. Ты злишься, что он не написал «нашего сына»? Все-таки это – официальный документ. Твой ребенок для Рима может быть или наследным принцем, будущим правителем государства, либо – незаконнорожденным сыном Цезаря, который его официально признал, но пока не усыновил. Нет, сестра, его формулировка безупречна!

– А я? Меня он не оскорбил этой формулировкой?! Как будто между нами никогда ничего не было!

Птолемей снова расхохотался.

– Так вот что тебя обидело сильнее всего! Ты – образец мудрости, сестра моя, когда дело касается государственных вопросов, и – прости! – полная дуреха в том, что касается личных отношений. Тебя приглашают официально. Как царицу, правительницу союзного государства. Тебе будут оказывать соответствующие почести, даже если Цезарь поселится вместе с тобой и не будет вылезать из твоей постели. Представь себе, как бы тебя встретили там, если бы он написал просто: «Жду тебя и сына».

– Письмо было запечатано, и никто…

– Это ты так думаешь, что никто. Вспомни, несколько дней назад ты решила добавить несколько строк в уже запечатанное письмо. Что ты сделала с печатью?

– Но у меня была печать! А это письмо отмечено личной печатью Цезаря.

Мальчик покачал головой.

– Ты же знаешь, сколько у него врагов. Наверняка они изыскивают возможности читать его переписку. По крайней мере, я бы на его месте исходил именно из этого.

– Интересно, почему ты так его защищаешь, – буркнула царица, успокаиваясь.

– Потому что он катал меня на плечах, учил латыни и ловить рыбу. Знаешь, я почти не помню нашего отца. И за то время, что Цезарь был здесь, я понял: я бы хотел, чтобы мой папа был именно таким. А вернее, чтобы моим папой был он, Цезарь.

Она свела брови. Гражданская война, ее беременность… Когда Цезарь находил время поиграть с маленьким Птолемеем? И почему все это прошло мимо нее?

– Видимо, я была тебе плохой сестрой.

Мальчик обнял ее и чмокнул в нос. Какой он высокий, скоро перерастет ее!

– Твоей задачей тогда было выжить… а заодно и спасти меня. Не переживай: ты – самая лучшая сестра в мире.

Она в ответ покрепче обняла брата. Она – самая лучшая сестра, и Цезарь вовсе не хотел ее обидеть, а все-таки римлян нужно поразить и ослепить. Столица мира? После ее въезда в Вечный город у многих возникнут сомнения в том, где находится столица мира.

Аполлодор постарался на славу: Рим и в самом деле ахнул, увидев кортеж царицы Египта, а затем долго не мог вернуть себе нормальное дыхание.

Рослые нубийцы, черные, как эбеновое дерево, несли дары на носилках, выполненных из светлого лимонного дерева, а желтоватые египтяне – наоборот, на носилках из черного дерева.

Колесницы шли одна за другой, выполненные из древесины разных цветов и структур и щедро инкрустированные золотом, серебром, драгоценными камнями.

Красивые рабыни, одетые в самые роскошные наряды, следом за ними – рослые нубийцы, почти обнаженные, смазанные маслом, чтобы их черные тела просто сверкали на солнце.

Когда повели дрессированных леопардов, толпа издала единое «А-а-ах!».

Клеопатра не могла всего этого слышать и видеть, но представляла довольно живо.

Ее везли в колеснице; маленький Цезарион и Птолемей ехали в крытом паланкине.

Она долго раздумывала, как одеться. Первое, что пришло в голову – одеться как фараон и взять все атрибуты, ведь, по официальной версии, она прибыла, чтобы заключить с Римом соглашение. Но атрибуты царской власти можно было использовать только все вместе, а представить себе, что она войдет в Рим с подвязанной фараонской бородой, она так и не смогла.

Одеться в греческом стиле? Но ведь она представляет Египет!

В результате она выбрала льняное платье – совсем простое, белое, оно подчеркивало ее фигуру. Маленькая грудь? Массивное ожерелье отвлечет от нее внимание. Как раз сгодится то самое, подаренное Цезарем на ее вторую свадьбу. К ожерелью были подобраны браслеты и диадема в виде священной змеи.

– Замечательно, сестричка, – одобрил Птолемей. – Змея красива, ею можно любоваться, но трогать ее не стоит, может и ужалить. Как раз то, что нужно!

Она имела в виду вовсе не это: весь символизм ее наряда предназначался только одному человеку – Гаю Юлию Цезарю.

– Ты превзошла самое себя, – приветствовал ее Цезарь. – Твоя фантазия, моя царица, поистине безгранична. Твои ягуары и твои газели просто великолепны.

– Все придумал и организовал Аполлодор, – настороженно ответила она. – Впрочем, его идея пришлась мне по душе. Особенно с газелями: ваши улицы теперь придется мыть – после прохождения этого стада.

Лицо Цезаря сложилось морщинками-лучиками, и он от души рассмеялся.

– Узнаю тебя, моя маленькая царица. Ты совершенно не изменилась. Знаешь, я очень скучал.

За одно это слово она готова была пожертвовать всем. Уж этим зрелищем, во всяком случае, точно. Позови он просто так, не как диктатор царицу, а как мужчина женщину – побежала бы, бросив и пшент[9], и уас[10], и все на свете…

Да нет, не бросила бы. Брось она власть ради Цезаря – он тут же бросит ее. Не потому, что он с ней из-за ее царского статуса, нет – просто для него человек, отказавшийся от выполнения своих обязанностей, будет попросту неинтересен.

– Я тоже скучала. Очень, – церемонно ответила она. – И потом, нашему сыну давно пора посмотреть на своего отца.

Цезарь поселил Клеопатру на роскошной вилле на правом берегу Тибра. Он не скрывал ни от кого: это – его женщина, хотя и правительница большого и сильного государства. Однако поселил ее все же здесь, за пределами города, вне померия[11]. Ну и демоны с ними, с римлянами и их римским снобизмом. Тем лучше: будете бегать сюда поклониться женщине Цезаря и владычице великой страны.

Размеры виллы позволяли разместить и всю свиту, причем при желании здесь могло разместиться и в десять раз больше народу – и никто никому не мешал бы.

Клеопатра регулярно устраивала приемы. Вернее, их устраивал Цезарь, женщина просто наслаждалась тишиной и покоем. Ребенок рядом, единственный мужчина в ее жизни – рядом, и – никакой ответственности. Ни за что.

Впрочем, беспокоиться о том, что делается на родине, она стала уже на третий день после приезда. А еще через два дня пришло письмо: умница Аполлодор, зная ее беспокойный нрав, отправил письмо с новостями, когда еще никаких и новостей-то не было. Купец, с которым он передал это письмо, оказался в Риме на два дня раньше ее самой, но получил строгие указания от Сицилийца, что письмо нужно отдать не ранее такого-то числа.

Смеясь, она рассказала об этом Цезарю.

– Такая преданность должна быть вознаграждена, – подумав, ответил он. – Аполлодор, конечно, у тебя и так ведает всем, придумать для него еще какую-нибудь должность ты просто не сможешь, но постарайся просто сделать для него что-нибудь приятное. Например, привези ему отсюда что-нибудь такое, о чем он давно мечтал, но что сам себе никогда бы не приобрел.

От удивления царица даже приоткрыла рот. Подарок? Аполлодору? Ему можно просто подарить деньги, и… Юлий сказал «что-то, что он сам себе не купит»? Что это может быть? Чего вообще может хотеть мужчина такого возраста и такого положения? Она вообще никогда никому ничего не дарила, разве что брату и сыну…

– Впрочем, пожалуй, я лучше сам озабочусь подарком для Аполлодора.

Вот сейчас она растерялась по-настоящему. Цезарь? Займется поиском подарка? Для человека, который не является ему ни родственником, ни соратником, ни даже подчиненным?

Такого Клеопатра и представить себе не могла. Да знает ли она о нем хоть что-то? Или придумала себе образ, а на самом деле он совсем другой?

– Почему ты так пристально рассматриваешь меня? – поинтересовался Цезарь. – Что, за прошедшее время я сильно постарел?

Она покачала головой.

– Ты – бог, Юлий, а боги не стареют. Но у меня такое ощущение, что я хорошо знаю бога Юлия, а человека – не очень…

Усмехнувшись, он обнял ее.

– Ты взрослеешь, девочка. Ты начинаешь смотреть на мир более трезво. Что же, я очень надеюсь, что человек Юлий тебя разочарует не слишком.

Глава 20

– Тебя убьют.

– Сговорились вы, что ли? – за напускной шутливостью тона Цезарь попытался скрыть раздражение: сперва этот дурацкий предсказатель, позже – Кальпурния, курица, демоны бы ее побрали…

– Ты виделся с Кальпурнией? – Она почувствовала укол ревности. Цезарь был женат уже более пятнадцати лет; за это время у него имелась любовная связь не только с одной Клеопатрой, и, вместе с тем, он периодически продолжал ночевать на женской половине своего дома. Не разводился. И Кальпурния не требовала развода.

И Клеопатра ревновала своего любовника именно к ней, к этой хорошо сохранившейся, спокойной и полной чувства собственного достоинства римлянке. Ревновала, хотя была почти уверена в двух вещах: Цезарь за то время, что они были не вместе, не хранил верность ей, Клеопатре, и изменял он ей вовсе не с Кальпурнией.

Кальпурния тоже бывала на вилле у Клеопатры – дважды; держалась с чувством собственного достоинства, но приветливо, и Клеопатра понимала: и приветливость, и чувство собственного достоинства – не напускные. Это просто очень достойная женщина. Которая к тому же достаточно хорошо относится к ней, Клеопатре, любовнице своего мужа.

Сама царица при виде супруги Юлия испытывала двойственные ощущения: Кальпурния и нравилась ей, и выводила из себя – одновременно.

Юлий о супруге всегда высказывался очень уважительно, и это, брошенное в сердцах, «курица» прозвучало в его устах достаточно странно.

– Когда ты виделся с Кальпурнией? – она несколько видоизменила вопрос.

– Я ночевал там сегодня, – на щеках Цезаря заиграли желваки: он не любил, когда кто бы то ни было, пускай это даже последняя в его жизни любимая женщина, пытался предъявлять какие-либо права на него.

Клеопатра передернула плечами.

– Я спрашиваю потому, что мне интересно, когда именно Кальпурния предупреждала тебя об опасности. И что именно она сказала. Кстати, по поводу «курицы» ты меня удивил: на мой взгляд, твоя супруга умна.

Цезарь резко обернулся, его серые глаза впились зрачками в глаза Клеопатры. Почему-то считается, что взгляд Юлия трудно выдержать. Глупости какие.

– Кальпурния сказала, чтобы я остерегался Брута, – сказал он наконец.

Клеопатра кивнула.

– Мне тоже не нравится этот молодой человек… хотя он и твой сын, – бросила она.

Сервилия, мать Брута, вызывала в ней не ревность – неприязнь, а может быть, даже ненависть. И – страх. Сильная, яркая, живая. Наглая. Может быть, чем-то напоминающая ее саму, Клеопатру. Старуха, по счастью. Впрочем, будь она молода, все равно испытывать к ней ревность Клеопатра не смогла бы. Разве можно ревновать… к скорпиону? Хотя он по-своему тоже красив.

– Брут – не мой сын, – порой в общении с этой женщиной Цезарь удивлялся сам себе. Чего ради, спрашивается, ему оправдываться? А ведь начал! – Я сошелся с Сервилией, когда Марк Юний уже сменил претексту на тогу вирилис.

– А сам Марк Юний знает об этом? Или он все же считает тебя своим отцом, отцом, по какой-то причине не признавшим рожденного вне брака сына?

Цезарь от души рассмеялся.

– Такое может прийти в голову только последней сплетнице на базаре. Брут – мой сын! Смешно, право слово! Да когда он родился, я…

– Божественный Цезарь, согласно слухам, пользовался успехом у женщин еще в весьма нежном возрасте, – поехидничала Клеопатра; ее почему-то сегодня тянуло говорить ему гадости.

Может быть… может быть, это было связано с тем, что она снова носит под сердцем ребенка? Нет, это невозможно, она только недавно родила… Но она чувствовала, что в ней зародилась новая жизнь! Чувствовала! А может, просто хотела в это верить?

Клеопатра загадала: если сегодня Цезарь вернется из Сената живой и здоровый, она родит девочку, прекраснее которой еще не было на свете. Мужчины больше любят дочерей, это известно всем. У Цезаря была дочь, старше самой Клеопатры; она умерла около десяти лет назад, при родах. И если Клеопатра родит ему дочь, он наконец-то женится на ней.

– Брут ненавидит тебя.

– Брут – странный мальчик со странными идеями, но он искренне предан мне.

– Идеи для твоего «странного мальчика» вторичны. Он ненавидит тебя, – повторила женщина. – Я чувствую. И не только я: ты сам сказал, что Кальпурния тоже понимает это. Он убьет тебя, прикрываясь бредовой идей возвращения республики.

Он подошел поближе, устроился на маленькой скамеечке рядом с ее ногами.

– Почему бредовой, моя царица?

– Платон считал демократию наихудшей формой государственного правления.

– Платон считал идеальным устройством государства, когда все жены общие.

– Разве ты не придерживался всю жизнь того же принципа, мой Цезарь? Многие жены в твоем понимании были общими, и ты пользовался ими, как своими.

Ну, вот, она опустилась до упреков… Так завершать фразу было нельзя, и она продолжила:

– К тому же народ предпочитает сильную власть. Пускай лучше один жесткий правитель, чем целая толпа, каждый второй из которой норовит положить что-то себе в карман.

Цезарь помолчал.

– По-моему, ты несколько утрируешь.

Клеопатра качнула головой.

– Я говорю о том, как рассуждает простой римский гражданин. И потом, мне кажется, что, если они тебя убьют, они сослужат плохую службу сами себе. Как бы народ ни был недоволен правителем, после смерти, особенно насильственной, он получает что-то вроде ореола. Вспомни моего брата.

Цезарь усмехнулся; возле рта образовались жесткие складки:

– Вот видишь, моя дорогая, стало быть, мне нечего бояться.

– Есть! Есть, чего бояться! Далеко не все понимают это. Я думаю… Я почти уверена: против тебя зреет заговор!

Юлий опять усмехнулся, на этот раз – удовлетворенно:

– Я так и думал, моя дорогая, что даже на чужой территории ты сумеешь обзавестись собственными прознатчиками.

Клеопатра в отчаянье сжала пальцы. Она-то сумела. Но что толку, если он все равно не слышит ее предостережений? Может быть, следовало самой навестить Кальпурнию? Вдвоем они бы сумели придумать, как повлиять на Цезаря. Только вот римская матрона скорее всего не захотела бы встречаться с любовницей собственного мужа, посчитав ее визит за оскорбление.

Нет, все-таки если он сегодня вернется из Сената живым, завтра же… нет, сегодня же вечером она отправится к Кальпурнии. В простой одежде, так, чтобы никто не увидел в ней египетскую царицу.

Она возьмет с собой одного только Мардиана…

– Кто может устроить против меня заговор? Разве у меня есть враги?

– Немного самоуверенно звучит, ты не находишь? К тому же у человека, который представляет собой хоть что-то, просто не может не быть врагов. Чем могущественнее человек – тем могущественнее у него враги.

– Пока ты назвала одного Брута. Да и то…

– Назвать еще? Пожалуйста: помилованные тобой помпеянцы.

Брови Цезаря поползли наверх. Кажется, несколько преувеличенно.

– Сторонники Помпея? Им-то за что ненавидеть меня? За то, что я их пощадил? Или за то, что приказал восстановить его статую?

– Да. Именно за это. За то, что приказал пощадить. За то, что восстановил статую. Ты тем самым плюнул им в лицо, показав, что они для тебя ничего не значат.

Юлий усмехнулся.

– Возможно, ты права. Возможно, вы все правы, кому пришло в голову предостеречь меня. Но не кажется ли тебе, что человек, постоянно ожидающий смерти, не живет? И умирает многократно. Лучше уж один раз…

Они помолчали.

– Расскажи лучше что-нибудь… жизнеутверждающее.

Жизнеутверждающее? Что? О том, как маленький Цезарион ест? Пачкает одежду – он как раз учится есть самостоятельно? Казалось бы, ничего более жизнеутверждающего не придумаешь, и, вместе с тем, Клеопатре сейчас совсем не хотелось говорить о сыне.

Она начала разговор о какой-то ерунде. О подарке из храма Херу – особой маске для волос. Который на самом деле она получила задолго до отъезда из Египта.

– Ты умная девочка.

Они снова помолчали.

– Я готовлю для тебя подарок. Думаю, он тебе понравится. Но пока не скажу, – лицо Цезаря стало лукавым.

Лучшим подарком для нее будет, если он останется жив. Но она нашла в себе силы промолчать. В конце концов, негоже столько говорить о смерти – того и глядит, накличешь.

Она не могла занять себя ничем. Собралась читать – не вышло. Решила писать. Слуга с поклоном принес свиток папируса, восковые таблички. Она запишет то, что опасно доверять… Нет, нет! Она не будет ничего писать об этом. Лучше заняться какой-нибудь ерундой. Может быть, написать, как следует ухаживать за волосами? Для многих женщин это важно…

Но в голову ничего не шло.

Она покрутила в руках стилос. Если бы его можно было сломать, наверное, это принесло бы ей какое-то успокоение… Но такой не сломаешь.

В дверь сунулась было нянька маленького Цезариона – Клеопатра жестом отослала ее. Не хватало сорваться еще на малыше и его няньке! Если Цезаря убьют, мальчик – единственное, что останется ей… Нет! Прочь гнусные мысли! С ним все будет хорошо!

Но в то, что будет хорошо, не верилось.

Когда дверь скрипнула, пропуская верного Мардиана, Клеопатре хватило одного взгляда на него, чтобы понять: все.

– …умер, как истинный римлянин! Тогой лицо успел накрыть, чтобы они не видели!

– Сучье отродье!

– И ноги.

– Да, говорят, у него были больные ноги…

– У Цезаря-то?! Да он был сложен как Аполлон!

– Поэтому и завидовали!

– Ну, да! Ты Брута видал?

– Но Цезарю уже перевалило за пятьдесят…

– Пятьдесят шесть ему…

– Не пятьдесят шесть, а пятьдесят пять.

– Ну и что? Он все равно был мужчина хоть куда!

– Да уж, получше многих!

– Вон на одного только Брута поглядеть! Молодой, а смотреть не на что!

– Говорят, Брут его и добил.

– Брут?! Этот сопляк?! Если на теле Цезаря есть не рана, а царапина, то это от Брута! Ненавидел сильнее всех, а ударить как следует не смог бы. Он не воин.

– Да и вообще не мужик.

– Да ну, ерунда! Они все по очереди били, чтобы одинаково быть виновными. Чтобы никто чистеньким не остался. С-с-суки!

– Его последний добил. Судя по тому, сколько там кровищи было.

– Его кто-то из них в лицо ударил.

– А кто-то еще в это… причинное место…

– Ну, это явно кто-то его мужским статям завидовал…

– Да все они завидовали! Их жены все как одна к Цезарю побежали бы, если бы он только свистнул!

– Он их всех затмевал. По всем параметрам.

– …

Значение этого ругательства Клеопатра как-то спросила у Цезаря – сама не догадалась. Цезарь сперва погладил ее по голове, словно маленькую девочку, и сказал, чтобы она такого больше никогда не повторяла, потому что это – «очень плохое выражение». Но царица буквально на следующий день употребила его: не привыкла чего-то не знать и решила «взять Юлия измором». Он догадался. Долго смеялся, но потом все же разъяснил. Ругательство и вправду было… слишком грязным.

От этого воспоминания сердце больно сжалось. На глаза набежали слезы. Нет, плакать нельзя. Поплачет она во дворце. Не в том, в котором ее поселил Цезарь. Дома. В Александрии. Отсюда нужно срочно уезжать.

Но сейчас она бродила по улицам в неприметной одежде и в сопровождении самой неприметной из своих служанок и впитывала все, что говорили в народе о смерти Цезаря, словно губка.

– Мечи подоставали…

– Да какие мечи! При входе в Сенат проверяют, чтобы оружия не было! Стилосами закололи…

– Он долго умирал…

– Так ему и надо! Диктатор проклятый…

– Кому – так и надо? Нашему Цезарю так и надо?! Это тебе …, так и надо!

Короткий замах, крепкий кулак врезается в нос.

– Бей его, братцы, он … о нашем Цезаре такое!

Служанка осторожно тянет ее за руку. Да, лучше уйти; наблюдать за расправой ей не хочется. В чем повинен этот человек, которого сейчас бьют уже ногами? Разве он воткнул в бок Юлию стилос? Разве он сорвал с него тогу?

Нет. Это сделали они, двадцать человек, Бруты – Марк Юний и Децим, Лонгин с вечно голодными глазами, – посмотрев на такого, сразу понимаешь, что ему опасно подставить открытую спину. Марк Эмилий Липид, втянутый в заговор свои шурином Марком Юнием Брутом (он женат на одной из его единоутробных сестер). Это их следовало бы разорвать на куски. Если бы она могла… Если бы она только могла!

– Говорят, они его и ранить-то как следует не смогли. Кровью истек…

– …а он и говорит: «И ты, Брут?»

– Ничего подобного! Он сказал: «И ты здесь, сынок?»

– И ничего не сынок. Цезарь вообще промолчал, а вы все придумываете!

– А ты откуда знаешь? Может, ты сам там был? Может, ты прикончил нашего Юлия?!

– …ведь Брут ему сын!

– Потому и бесился, что папаша его наследником не назвал!

– Да может, и не сын еще. Сервилия – та еще … с кем только ни путалась!

– Да, говорят, она и сейчас еще… того…

– Так она же старуха! Ей шестьдесят!

– Шестьдесят три.

– Тем более!

– А ты ее видел? Моя жена в сорок хуже выглядит.

– Это потому, что она патрицианка. Богатые – они живут лучше, вот и старятся позже.

– Это потому, что жену меньше лупить надо! Тогда и выглядеть нормально будет.

– Да ты что! У Страбо[12] жена такая – она его сама колотит! Знаешь, почему у него глаза такие? Она у него перед носом постоянно кулак держит – вот он и окосел.

– Ты у меня сейчас сам окосеешь!

– Ты лучше про Сервилию расскажи!

– А чего рассказывать? У нее мужиков было чуть ли не больше, чем у Цезаря баб! А еще говорят, что потаскухи быстрее стареют!

– Так родила она Брута от Цезаря или не родила?

– Да какой там Цезарь! Цезарь еще сопляк был, когда этот гаденыш с отвисшими щеками вылупился.

– Ну и что? Цезарь и в юности, говорят, ходок был.

– Да ну! Он в юности больше по мужикам. Потом на баб переключился.

– Все равно Брут не его сын. Цезарь вон даже хотел свою дочь Юлию за него замуж отдать.

– Ну, так не отдал же! Отказал.

– Ага, и предлог какой-то был… странный.

– Все равно этот урод не сын Цезаря!

– Сын или не сын, а – урод! Однозначно!

Тут драка не намечалась, но Клеопатра не стала слушать дальше.

– Идем домой, – сказала она служанке.

Но возле еще одной кучки они все же остановились:

– …говорят, Юлий оставил завещание…

– Цезарь-то? Не может быть!

– Почему – не может?

– Да он в смерть не верил! Куда уж тут завещание.

– В то, что убьют, не верил. А завещание составил.

– Государственный ум.

– А что тут такого «государственного»?

– Ну, как же. Назвал преемника – дал народу возможность избежать гражданской войны.

– Ну да! Все равно сцепятся. Власть – штука сладкая.

– Ну да, и эти уроды ведь не зря его убили! Власть уплывала…

– Власть от них давным-давно уплыла. Кончилось их время! А они и не поняли.

– Да они за свободу! За свободу выступали…

Служанка потянула царицу за край пеплоса – здесь тоже могла начаться потасовка. Но в этот раз Клеопатра решила остаться. Завещание? Она никогда не слыхала о нем. Впрочем, это ничего не означало: Цезарь обсуждал с ней далеко не все дела; иногда не хотел, иногда – просто забывал, рассказывая ей «с середины», и сердился, когда она не могла понять, о чем речь.

Завещание. Упомянут ли в нем Цезарион? Вряд ли.

А если да?

Пожалуй, лучше – не надо. Она здесь чужая, и сын ее – сын Цезаря – для всех окружающих не сын понтифика, а ребенок египетской шлюхи. Поэтому ему лучше ни на что не претендовать.

Им надо возвращаться домой, в Египет. Как можно быстрее. Но что там с завещанием? Задать вопрос? Нет, нет, она не сможет… Почему же они поменяли тему?

– …да еще лет тридцать назад песенка была! О Цезаре и Никомеде…

– Юлий не признавался!

– Ну и что? Дыма без огня не бывает, а эту песню пели все легионеры! О «вифинской царице»… Вот мой шурин…

– С чего бы ему было отрицать, если бы это было правдой? Что тут такого?

Ну, конечно. Чернь, по обыкновению, интересуется сексуальной жизнью умершего правителя. Были ли у него гомосексуальные связи? Сколько женщин побывало в его койке?

Она одернула себя. А ты сама? Чем ты лучше? Погиб человек, столько лет бывший твоим любовником. Отец твоего ребенка. А тебя интересует, что указано в его завещании…

Но завещанием она интересуется только с точки зрения безопасности сына! Она любила Цезаря…

Любила? Клеопатра, ответь самой себе – неужели действительно любила?! Все эти годы считала его хорошим любовником, великим человеком, интересным собеседником, лучшим советчиком, другом, наконец. И наконец поняла, что испытывала к нему нечто большее, чем просто сумма всех этих составляющих. Поняла поздно, когда уже и не скажешь, потому что – некому. Впрочем, если бы она поняла раньше – скорее всего не решилась бы признаться Юлию в своей любви. Независимость ей была слишком дорога, она не хотела стать очередной тряпкой под его ногами. Вот теперь ты полностью независима.

Она почувствовала, что ноги подгибаются.

– Тут женщине плохо!

– Беременная, што ль? У меня глаз наметанный: шестеро дочерей взрослых, и все рядом живут…

– А какая красавица!

– На эту похожа… египетскую…

– На Клеопатру, што ль? Да не, та покрасивее будет…

– Вина дайте кто-то…

Все это она слышала как-то неотчетливо, как будто на голову ей надели бочку. Контуры людей расплывались, искажались, колеблясь в воздухе…

В себя ее привел вылитый ей кем-то на голову полный кувшин ледяной воды.

Мардиан! А что он тут делает?

– Сколько я могу тебя искать! – хмуро бросил слуга – друг детства, наилучший советник, прекрасный собеседник тоже в одном лице. Ему она успеет сказать, как много он для нее значит…

Мардиан подхватил женщину на руки и быстрыми шагами пошел прочь. Следом засеменила служанка.

– Моя царица, к тебе Гельвий Цинна.

Этого трибуна Клеопатра помнила хорошо. Не толстый, но мягких очертаний, какой-то… яйцеобразный, что ли. Лысоватый. С невнятным лицом. Впрочем, говорили, что он достаточно талантливый поэт. А может, это говорили и не о нем, а о каком-то его родственнике.

– Пусть войдет.

– Не будет ли угодно моей царице…

– Не будет. Впусти его.

– Диадему…

Если бы у нее были силы, она бы сейчас запустила в голову слуги чем-то тяжелым. Хотя бы вот этим кувшином – он достаточно увесистый. И попала бы, можно не сомневаться – прицельно кидать камни ее еще в детстве научил Мардиан. Но кувшин увесистый, ей сейчас его даже не поднять.

А вот поднять бровь сил хватило. Слуга, к счастью, понял и моментально исчез.

Слабость еще не прошла, но она может принять Цинну и лежа. В конце концов, она царица. Интересно, этот-то для чего пожаловал? Соболезнования приносить? Уговаривать, чтобы поскорее убралась из Рима? Угрожать?

Наверное, правильнее было бы никого не принимать – она не чувствовала себя достаточно здоровой. Но пересилило любопытство, а вернее – остро развитое чувство опасности, которое уже не раз и не два спасало ей жизнь. Визит Цинны тоже мог нести опасность, а мог являться предупреждением ей, поэтому, безусловно, его следовало принять.

Полненький человечек, задрапированный в тогу с пурпурной каймой, отвесил церемонный поклон.

– Моя царица…

Его царица? Ну, наверное, угрожать он не станет.

– Я считаю должным выразить соболезнование в той утрате, которая постигла…

Ну, дальше некоторое время можно не слушать – Цинна всегда страдал многословием…

Она отвлеклась и чуть не пропустила мимо ушей то, ради чего, собственно, Цинна и пришел:

– …новый закон…

Она поморщилась, коснулась висков кончиками пальцев. Голова не болела, но так просьба повторить сказанное еще раз будет выглядеть более вежливой – у царицы болит голова, и она прослушала часть речи гостя именно поэтому, а вовсе не из неуважения к нему.

– Прошу тебя, о блистательный Гельвий, повтори еще раз.

Гай Гельвий Цинна склонил голову.

– Я сочувствую твоей болезни, о царица. Все мы скорбим об этом поистине великом человеке. Гай Юлий войдет в историю как величайший…

О боги! Он снова начинает нести полную ерунду, и снова она не уловит момента, когда он перейдет к важному!

– Я хотел рассказать о новом законе, который наш обожаемый Юлий велел подготовить мне буквально на днях. Возможно, это несколько уменьшит твою скорбь.

Какое ей дело до римских законов? Какое отношение законы вообще имеют к ее горю? Уменьшит скорбь… Чтоб ты подавился своими законами!

– …закон. Если говорить кратко, он позволял Цезарю жениться на тебе…

Жениться? Жениться?!

Хриплый каркающий смех вырвался из горла Клеопатры. Она не могла остановиться. Жениться! Всего несколько лет назад она могла только мечтать об этом! Страдала. Надеялась. Не понимала, почему он не хочет узаконить их отношения – ведь для всего света не являлось секретом, в каких отношениях состоит божественный Юлий с египетской царицей.

А он просто не мог. Не мог переступить через соответствующие законы. Он, единоличный правитель. Триумфатор. Понтифик. Диктатор.

Не мог переступить – решил изменить закон. Но – поздно, все поздно…

Смех рвался из ее груди пополам с всхлипами; она начала задыхаться. Дурак Цинна только пялился выпученными глазами. Нет чтобы позвать кого-то из слуг!

Дрожащей рукой она указала на кувшин. Хотела сказать, чтобы он налил ей – вина или воды, что там в этом кувшине, не имеет значения. Язык не повиновался, но Цинна, к счастью, понял.

Налил в терракотовую пиалу, предварительно выплеснув на пол воду с плавающими в ней лепестками роз. Она пила, цокая зубами о край и не понимая, что льется в ее горло. Вода? Вино? Уксус?

– Благодарю тебя, о Цинна.

За что именно, она уточнять не стала. Пускай сам думает, за известие о разрабатываемом законе или за вовремя поданную воду.

– Всегда к услугам моей царицы…

Вряд ли ты станешь служить кому-то без выгоды для себя. Слишком уж ты хитер. Но… ты еще можешь понадобиться. Значит, следует сделать так, чтобы ты счел наилучшим для себя и в самом деле служить царице Клеопатре.

– Я хочу сделать тебе подарок, Цинна. В знак… признательности и своей дружбы.

Звать слугу, чтобы притащил сюда ларец?

На столике рядом с постелью лежало ожерелье. То самое – подаренное Цезарем в честь ее второго замужества.

– Я хочу подарить тебе вот это. Это ожерелье много значит для меня, и я хочу, чтобы ты взял именно его… на память. Это подарок великого Юлия.

– Я… – Цинна растерялся, что с ним случалось нечасто.

– Я хочу, чтобы ты взял его, – твердо произнесла женщина. – В конце концов, ты – первый, кто пришел высказать мне свое участие.

С этим ожерельем и в самом деле много связано. Боли. Обиды. А для Цинны оно в первую очередь будет дорогим драгоценным изделием. Продав которое, он смог бы безбедно жить десяток лет. Правда, даже нуждайся трибун в средствах, он вряд ли станет продавать его сейчас. Ведь спустя несколько лет, когда ситуация в стране снова станет стабильной, оно будет стоить гораздо дороже. Еще бы, вещь, приобретенная самим Цезарем для своей любовницы! Она усмехнулась циничности собственных мыслей.

Что же, Цинна расчетлив. Именно это и делает его возможным союзником в будущем.

– Возможно, позже у меня будет для тебя несколько поручений, – медленно произнесла она, глядя прямо в умные глазки трибуна. – Разумеется, они будут хорошо оплачены.

Цинна снова склонился в поклоне.

– Все, что только будет угодно моей царице.

Через два часа у нее открылось кровотечение. Вызванный лекарь «с прискорбием» сообщил, что ребенка она потеряла, и, получив увесистый мешочек с сестерциями, даже не стал скрывать довольной улыбки.

Посмотреть на Цезаря в последний раз Клеопатре не удалось. Хотела – тайком, конечно, понимая, что сейчас ей лучше не попадаться на глаза римлянам, но чувствовала такую слабость, что почти не могла вставать с постели.

Новости приносил Мардиан.

Тело Цезаря выставлено на Форуме, и в головах лежат окровавленные одежды.

Закон оправдал убийц Цезаря.

Сенат признал за Цезарем божественную и человеческую власть.

Кремация состоится на Марсовом поле.

Марк Антоний должен был сказать речь, но не смог справиться с эмоциями и заплакал.

Клеопатра отправила туда одну из служанок и Мардиана с маленьким Цезарионом. Малыш, конечно, ничего пока не понимал, да и запомнить ничего не смог бы. Но она посчитала, что так будет правильно: ребенок должен присутствовать на похоронах своего отца.

Когда Мардиан с малышом и служанкой вернулись, она попросила его не рассказывать ей пока, как именно происходили похороны. Иначе ее выздоровление затянется, а она хочет вернуться домой как можно скорее.

Из Рима Клеопатра с маленьким сыном, братом, Мардианом и свитой смогла выехать только почти месяц спустя, когда путешествие больше не составляло угрозы для ее здоровья. На этом настоял Мардиан. Сама Клеопатра не возражала. Может, ее жизни и жизни крохотного Цезариона что-то и угрожало, но явно не сейчас: наследники Цезаря, названные им в завещании, и сторонники республики только начинали делить вкусный пирог под названием «Римская империя».

Ей очень помог родич Юлия, которого звали Луций Юлий Цезарь, но Клеопатра так ни разу и не обратилась к нему по полному имени, хотя называть его просто Луцием с точки зрения римских традиций было попросту неприлично. Родич Юлия оказался человеком тактичным и все воспринял правильно:

– Береги ее, – сказал он Мардиану, безошибочно определив, что из всей царской свиты именно этот человек является не только слугой, но и другом. – Многие женщины любили Юлия, но, похоже, ни одна не переживает его смерть так тяжело.

Глава 21

– Как он выглядел?

Мардиан, докладывающий своей царице о состоянии дел в Александрии, чуть не подавился собственными словами.

В том, что вопрос касался Цезаря, у него не было никаких сомнений: достаточно было взглянуть царице в лицо. Губы подобраны, кровь отхлынула от щек, глаза…

О, эти глаза! Мардиан подумал о том, что, пожалуй, готов тоже умереть такой тяжелой паскудной смертью, как Цезарь, лишь бы его царица, вспоминая о старом друге, глядела такими глазами.

Но почему она задала этот вопрос именно сейчас? Уже почти полгода, как они вернулись в Александрию, и за это время она ни разу – ни разу! – не только не спросила о похоронах, но даже не упомянула о Юлии. Сперва Мардиан был уверен: это – проявление скорби. Позже засомневался: а может, ее боль была не столь уж сильной и просто уже прошла? Может, Луций Цезарь ошибся?

И вот сейчас, глядя в это, словно моментально высохшее, лицо, он понял: боль не прошла до сих пор. Может быть, только сейчас стала уменьшаться, поэтому она и задала этот вопрос. Раньше не задавала потому, что не могла, а не потому, что не хотела.

– Он…

Цезарь был сильно изуродован, и поэтому египетский врачеватель, который находился с ним почти постоянно (еще с момента, когда Юлию впервые стало плохо в Александрии), буквально сделал ему новое лицо. Вся левая часть была сделана из воска – это Мардиан узнал от самого Менсы, – но, пожалуй, ей этого говорить не следовало.

– Он выглядел… величественно. На голове – венок из дубовых листьев, corona civica, на…

– Не надо, – она устало махнула рукой и поморщилась. – Я не о том. Я… знаю, что на него нельзя… нельзя было смотреть, когда… Словом, скажи: Менса сделал все как надо? Я знаю, для него это было важным – не выглядеть…

Какое слово она не договорила? Жалким? Вряд ли: Цезарь не мог выглядеть жалким даже с отсутствующей половиной лица. Но уточнять Мардиан не стал.

– Моя царица, Рим оплакивал своего…

Кого? Повелителя? Царя? Эти, которые убили его, были уверены, что Цезарь хочет стать царем, но у Мардиана, практически не общавшегося с Юлием и знавшего его в большей мере по рассказам Клеопатры, была твердая уверенность в том, что как раз этого-то Юлий и не хотел.

– Знаешь, Мардиан, – тихо произнесла царица, – пожалуй, лучше не рассказывай мне о похоронах. Когда вырастет наш сын, расскажешь ему. А я… Я не видела его мертвым. И для меня он… ушел на запад. Или – к своим предкам-богам.

Юлий ушел, а ей нужно продолжать жить. И для начала…

Ей вдруг вспомнился один разговор с Юлием, когда он пообещал передать подарок для Аполлодора. Пообещал, но так и не успел. Потому что умирать он не собирался. А она пока не собиралась уезжать.

Кто подскажет ей? Кто?!

Мардиан? Но как ей объяснить ему, что Аполлодору полагается подарок «от Цезаря», а ему самому – нет?

Нет, конечно, Юлий не хотел обидеть Мардиана, однако он почему-то даже не вспомнил о нем. Может быть, потому, что Сицилиец оставался в Египте, а Мардиан постоянно находился при ней.

А может, потому, что Юлий считал Мардиана рабом, а следовательно – не тем человеком, который заслуживает подарка?

Так или иначе, а больше спросить совета ей не у кого. Не с четырнадцатилетним же Птолемеем советоваться?

Что же делать?

Она могла допустить неделикатность по отношению к кому угодно, но не к Мардиану.

Значит, придется ему солгать. Заодно она поинтересуется и у него – что хотел бы получить в подарок он сам.

Мардиан выслушал ее, кусая губы.

– Ты лжешь, моя царица, – спокойно сказал он. – Но твоя ложь делает тебе честь. Цезарь не мог разговаривать с тобой насчет подарка мне, поскольку мне он подарок сделал.

– Какой?

– Он хорошо понимал меня. И сделал мне именно такой подарок, какой я хотел получить больше всего.

– Ну какой же?!

Как в давние времена, Мардиан щелкнул ее пальцем по носу.

– Много будешь знать, плохо будешь спать, моя царица!

Оказывается, она способна испытывать любопытство. Значит, жизнь возвращается…

– Мардиан, лучше ответь!

– Я так люблю, когда ты улыбаешься, моя царица! Твоя улыбка – как солнышко: освещает и согревает все вокруг.

– Мардиан, я серьезно!

– А когда сердишься, ты еще прекраснее.

– Мардиан, а помнишь, когда-то давно, в детстве, ты обещал мне рассказать свою историю? Ты тогда говорил: «Эта история – не для царевен; станешь царицей – я расскажу тебе». Я стала царицей, расскажи!

Клеопатра впервые видела, чтобы лицо так «сползало» вниз, обвисало, словно теряя костный каркас.

– Не надо! – вырвалось у нее.

Мардиан покачал головой.

– Сейчас ты права, моя царица. Лучше и в самом деле – не надо. Мне больно вспоминать о тех событиях. Да я и не вспоминаю. Запретил себе думать об этом, и почти всегда этот запрет исполняю. Давай лучше поговорим о подарке Аполлодору. Может быть, ему следует подарить «Записки о галльской войне»?

– Что это?

– Это сочинение Юлия о войне в Длинноволосой Галлии.

Клеопатра удивилась:

– Зачем они Аполлодору?

Мардиан покачал головой:

– Ты плохо знаешь своего верного помощника, царица. Он в юности мечтал быть полководцем. Юлий, если бы был жив, подарил бы ему именно это. Можно, конечно, заказать для него копию «Афродиты Книдской» Праксителя, твой главный советник является большим ценителем скульптуры, но, как мне кажется, статую ты можешь заказать для него от своего имени.

Статуя была заказана, и верный Аполлодор получил одновременно оба подарка: от царицы и «от Цезаря». Мардиан оказался прав: «Запискам» советник обрадовался куда сильнее. Клеопатра допустила небольшую оплошность: приобрела список с полного варианта «Записок», не зная о том, что дописать их Цезарь не успел – они были доработаны уже после его смерти, бывшим легатом Цезаря Авлом Гирцием. К счастью это вовремя заметил Мардиан, и Аполлодору были попросту отданы не все свитки; последние дожидались своего времени и были вручены советнику спустя два месяца.

Что же касается подарка, сделанного Цезарем Мардиану, то эту тайну Клеопатре поведал маленький Цезарион. Это оказалась камея с изображением Клеопатры.

Глава 22

В конце лета неожиданно заболел Птолемей.

Началось все с того, что вечером он отправился спать раньше времени, не рассказав Цезариону традиционной сказки на ночь.

– Прости, маленький, но у меня сильно болит голова. Я сейчас лягу спать, к утру все пройдет, а завтра зато я расскажу тебе две сказки. Договорились?

Маленький Цезарион был удивительно покладистым ребенком. Он согласно кивнул.

– Давай лучше сегодня я расскажу тебе сказку. А еще лучше – спою тихую песенку, ты под нее быстрее заснешь.

Придворные восхищались тем, как сын Клеопатры разговаривает в свои неполные четыре года: как взрослый. Дело даже не в том, что он выговаривал все звуки, с этим у него не было проблем с того момента, как он только начал разговаривать. Никакого лепета, все предельно четко и понятно. Но фразы, фразы! И мысли, которые он этими фразами выражал! Похоже, мальчик родился взрослым – говорили придворные.

Льстят, понимала Клеопатра, но льстят не так уж и сильно. Мальчик и в самом деле был развит не по годам. Клеопатра хорошо помнила Птолемея Диониса в таком возрасте, чуть похуже – Арсиною. И даже Птолемей Неотерос в этом возрасте куда больше походил на ребенка!

Вот и сейчас он понял, что дяде, которого он привык называть просто по имени, не до сказки, и, сидя у его постели, тихонько напевал что-то, напоминающее колыбельную.

Птолемей уснул достаточно быстро, но сон не принес избавления от болезни.

Среди ночи Клеопатру разбудила служанка: царь весь горел.

Его обтерли водой с винным уксусом, приложили ко лбу мокрое полотенце – помогло ненадолго.

К утру температура спала, но мальчика начало рвать.

– Отравили, – сказал Менса; в последнее время он здорово располнел, стал важным и везде таскал за собой молодого помощника, который, как подозревала Клеопатра, понимал в болезнях несколько лучше своего наставника.

– Тропическая лихорадка, – сказал молодой помощник.

– Тропическая лихорадка или отравление, – важно кивнул Менса. – Одно из двух – точно.

– Так отравление или лихорадка? – крикнула Клеопатра. Она теряла брата, единственного из всей семьи, к кому и в самом деле испытывала сестринские чувства. А могла потерять и сына. Одно дело – отравление, хотя кому мог помешать тихий, спокойный, приветливый мальчик? Брат мог бы мешать ей, если бы не давал править так, как она считала лучшим для государства. Да случись с ним что – так и скажут! Дескать, отравила царица братца, поскольку теперь у нее сын есть, и она может его сделать соправителем. Вроде бы в народе к ней относятся неплохо, но слухи ходят один нелепее другого. Ну, да ладно. Тех, кто богаче, знатнее всегда обсуждают, надо же черни о ком-то говорить?

Итак, если это отравление, то надо выяснить, кому это может быть выгодно. И… и следует бояться. За себя, за сына – если отравили Птолемея, то могут отравить и любого из них.

А если лихорадка? Цезарион сидел с Птолемеем вчера целый вечер, вдруг он заразился?

– Лихорадка не заразна, – буркнул молодой помощник Менсы. – Ее разносят комары и клещи.

Ну, клещей можно сразу исключить – Неотерос практически нигде не бывает. А вот комары… Но ее саму много раз кусали комары, и ничего не произошло. Возможно, молодой лекарь не вполне прав. А возможно, это и не лихорадка, а какая-то другая болезнь. Заразная.

– Но рвотное следует дать в любом случае! – важно заявил Менса.

– Рвотное нужно, – согласился и его помощник.

Рвотное дали, хотя молодого царя рвало и так.

Еды его организм не принимал – ни жидкой каши, ни лепешек, ни даже лекарственного отвара: все, что пытались в него впихнуть, почти сразу извергалось наружу, причем вместе с желчью.

У Птолемея ломило все тело; он не жаловался, но, когда слуги приподнимали его исхудавшее тело, чтобы переложить поудобнее или помочь ему справить естественные надобности, не мог сдержать стона.

Клеопатра поселилась в комнате брата, запретив пускать сюда Цезариона. А вдруг Птолемей и в самом деле заразен? С ней ничего не случится, она молодая здоровая женщина, а Цезарион – совсем малыш. А если она даже умрет, о мальчике будет кому позаботиться. Есть Мардиан, есть Аполлодор, есть Руфрий, Сосиген – недостатка в няньках и наставниках у ее сына не будет. Конечно, никто не сможет заменить ему мать, но сейчас она не может оставить другого мальчика, своего брата, умирать в одиночестве…

Ей вдруг стало так жаль его! Такой молодой, почти еще ничего в этой жизни не видевший… Правда, его старший брат погиб, будучи младше, но старшего Птолемея ей жаль не было…

– Отречение, – вдруг прохрипел Птолемей.

– Что-что?

– Отре… чение. – Он попытался приподняться на локтях и рухнул на постель: ослабевшие руки не хотели держать тело.

Лоб его покрылся крупными каплями пота. Клеопатра, схватив тонкий льняной платок, принялась вытирать лоб брата.

– Отречение… скорее… не усп…

Его голова откинулась назад: мальчик был мертв.

Тело отдали бальзамировщикам.

– Не понимаю, почему он все время говорил об отречении? Мне кажется, он чувствовал, что Осирис уже готов принять его душу…

Мардиан покачал головой.

– В последние свои мгновения твой брат заботился о тебе, моя царица. Он не хотел, чтобы кто-то мог хотя бы подумать о том, что это ты избавилась от него. Если бы он успел отречься в пользу Цезариона, никто не сумел бы придумать никакого мотива, ради которого тебе понадобилось бы убивать своего брата. И вообще, пора возвращаться к жизни правителя, Клеопатра. Ты с момента смерти Цезаря совершенно не занимаешься делами государства. Конечно, у тебя есть Аполлодор и Руфрий, есть я, наконец. Но ты рождена, чтобы править. И ты должна обучать своего сына.

– Обучать? – с сомнением протянула она. – Цезарион еще совсем мал…

– Цезарион унаследовал ум и способности обоих родителей, – хмуро буркнул евнух. – Вспомни, сколько ты допустила ошибок, и сколько допустила бы еще, если бы тебя не поправлял Цезарь. Управлять страной – это тоже наука, и никто лучше тебя не научит твоего сына, хотя бы потому, что ты знаешь обо всем не понаслышке.

Глава 23

– Мы – меж двух огней. С одной – республиканцы, с другой – цезарианцы. Мы просто не можем не отправить денег Кассию, Египет страна большая, но мирная. А Восток практически в руках республиканцев: Кассий совсем рядом, в Сирии, под контролем Брута – Греция и Малая Азия. У нас есть только один выход: мы должны помочь и тем, и другим. Потому что не помочь наследникам Цезаря мне не позволяет совесть, а не помочь республиканцам – страх.

– Моя царица, но это убийцы Цезаря!

– Если мы не дадим денег Кассию, они станут еще и убийцами Цезариона, – жестко ответила Клеопатра.

– А если верх возьмут наследники Цезаря? – осторожно поинтересовался Сосиген; к политике он не имел никакой склонности, но Клеопатра в последнее время часто приглашала его на свои советы, поскольку астроном обладал одним весьма замечательным качеством: в любом споре, в любом доказательстве он сразу же находил слабое место и мог разрушить самую стройную теорию, не имея серьезных знаний о предмете спора.

– Они и должны взять верх; это будет справедливо, если его убийцы будут наказаны!

– Не сверкай очами, моя царица, – вмешался Мардиан. – Ты думаешь, если… ну, лучше скажем так: когда цезарианцы разобьют республиканцев, ты думаешь, нам не припомнят, что мы помогали заговорщикам?

– Припомнят, разумеется. – Клеопатра вдруг вспомнила слова Цезаря: «Многоходовки, моя милая, многоходовки». – Только я не стану посылать деньги от своего имени. Их отправит… ну, скажем, Серапион, наш критский наместник. А я его накажу каким-нибудь образом. Официально. И – погромче. Для республиканцев он будет виновен, скажем, в растрате… или нет, за растрату обычно казнят. Значит, его следует обвинить в чем-то менее существенном. Для цезарианцев же он будет виновен в том, что помог Кассию без согласования со мной.

– А легионы Руфрия? Что будет, если они узнают? Ты думаешь, моя царица, мы сумеем… удержаться на своих местах?

Клеопатра кивнула Аполлодору; она была благодарна ему за это «мы», хотя ясно, что, дойди до легионеров весть о том, что царица помогла деньгами убийцам их обожаемого Юлия, мстить они будут именно ей и кого-то другого вряд ли тронут. Тем более, что и претендент на престол уже есть – сын Цезаря.

– Они и не должны узнать. Именно поэтому я позвала только вас троих. Будем знать мы вчетвером и сам Серапион, больше никто.

– Царица, а ты уверена в Серапионе? – помолчав, поинтересовался Сосиген.

Умница, он и в этот раз «нащупал» самое слабое звено цепи: сомневаться в Мардиане и Аполлодоре не приходится, сам Сосиген обожает малыша Цезариона, поэтому никогда не предаст его мать. А вот Серапиона Сосиген, собственно, как и Аполлодор, практически не знает: Клеопатра почти не вызывала его в Египет, ездила на Крит сама – как она смеялась, «проведать провинцию».

Она Серапиону доверяла – в противном случае эта идея попросту не возникла бы. Кроме того… Может быть, по-человечески это было и не слишком красиво, но еще Цезарь научил ее, что владыки далеко не всегда могут себе позволить поступать как обычные люди. При библиотеке в Александрии служил незаконнорожденный сын Серапиона, которого отец обожал. И сделай критский наместник что-то не так, царица не станет жалеть его сына: умница Серапион хорошо это понимал. Хотя, пожалуй, и без этого служил бы по совести.

– Да. Доверяю. Он нас не подведет.

Деньги Сосиген переправил Кассию, а в помощь Марку Антонию Клеопатра отправила флот. Он, правда, добрался до места назначения не весь: серьезный шторм основательно потрепал суда, несколько из них даже потонули.

– То, что я знаю о Марке Антонии, позволяет прийти к выводу, что он не будет испытывать особой благодарности к тебе за посланный флот.

Клеопатра махнула рукой.

– Мне его благодарность с медом не есть. Я же говорила: я отправила флот, потому что не могла поступить иначе. Я не знаю, что собой представляет Антоний, но именно он… говорил речь над телом Юлия.

– Но Антоний может стребовать с тебя ответ за средства, переданные Кассию.

Царица зло усмехнулась:

– Он может попытаться стребовать с меня отчет, мой дорогой друг. Антоний – не Цезарь. Юлий немного, но рассказывал мне о Марке Антонии, он ему какой-то родственник…

– У меня такое ощущение, что в Риме все всем родственники.

Клеопатра кивнула:

– Ну, где-то так и есть. Если я правильно понимаю, некоторые из них даже родственники по двум линиям: отцовской и материнской. Но дело не в этом. Юлий относился к Антонию хорошо, но слегка… свысока. Понимаешь? Он как бы не до конца всерьез воспринимал его.

– К чему ты это говоришь, моя царица?

– К тому, что Антонию, вздумай он играть со мной, победа не светит. Я сумею убедить его в том, что мне будет надо. И не он получит от меня то, на что рассчитывает, – а я получу от него.

Глава 24

В марте гонец от Марка Антония привез послание, в котором римский полководец требовал, чтобы царица прибыла к нему в Тарс и «дала внятные объяснения» по поводу своей помощи республиканцам.

– Я должна отправиться к Марку Антонию сама, – в который раз уже устало, но твердо сказала Клеопатра.

– Это опасно, – упрямо повторил Мардиан и отвернулся.

Опасно. Кто же спорит? Жить вообще опасно – можно умереть. Но бездействие в данном случае хуже всего.

– Я приняла решение, Мардиан. И это не обсуждается.

Действительно, уж говорено-переговорено, и вроде все согласны были, а Мардиан опять за свое.

Евнух повернулся и с тоской посмотрел на свою повелительницу.

– Ты можешь отправить посла.

– Кого? Кому я могу доверять больше, чем себе самой? И потом, Антоний известен своей тягой к роскоши – я поражу его. Антоний любит красивых женщин – что же, надеюсь, я еще достаточно хороша.

И об этом тоже говорила. Начни этот разговор Аполлодор, она попросту отправила бы его. Но Мардиан – не только советник, но и ближайший друг, с друзьями так нельзя, стало быть, придется пояснять все то же самое по третьему или уже даже по четвертому разу.

– Ты прекрасна, моя царица. Как и всегда. Но твое решение помочь республиканцам…

– Ты прекрасно знаешь, что у нас не было другого выхода. Нас бы сожрали – не одни, так другие. Помочь и той, и другой стороне…

– Мы уже много раз обсуждали это. Но если Марк Антоний увидит в тебе в первую очередь человека, оказавшего денежную помощь его врагам?

– Именно поэтому я и должна отправиться сама, мой дорогой друг. Посла он может сразу казнить – он известен своей невыдержанностью. Мне все же угрожает куда меньше опасности. Как ты не понимаешь? Во-первых, если я прибыла сама, значит, не чувствую за собой никакой вины. Во-вторых, он будет поражен роскошью моих кораблей. Сразу предпринимать какие-то действия не станет – будет попросту ошарашен. А потом… Надеюсь, когда дойдет дело до «потом», он уже будет…

– Твоим любовником, моя царица.

– Ну по крайней мере он будет на это рассчитывать, – она рассмеялась. – Говорят, Антоний не пропускает ни одной мало-мальски симпатичной женщины.

Лицо Мардиана потемнело, глаза сузились.

– Почему ты так реагируешь, друг мой? Тебе противно, что я собираюсь покупать свободу нашей страны, оплачивая ее своим телом? Как последняя шлюха, да? – она гневно сверкнула глазами.

– Моя царица, я никогда…

– Ты никогда не посмел бы произнести эти слова вслух, верно? Но думал именно так.

– Я просто боюсь, что он обидит тебя, – хмуро бросил евнух.

– Обидит? Как? – женщина не смогла сдержать смеха. – Постарается казнить? Я для этого слишком хорошо верю в собственные силы… и в пристрастия Марка Антония. Или ты думаешь, что он разобьет мне сердце? Так не беспокойся, у меня его давно нет. Мое сердце умерло, и ты прекрасно знаешь, когда.

– Вот это меня и беспокоит сильнее всего, – пробормотал Мардиан и вышел.

Клеопатра опешила. Да, он все-таки друг, но чтобы вот так просто взять, развернуться к ней спиной и уйти, даже не спросив разрешения? Да что с ним творится такое?!

Если бы Мардиан был полноценным мужчиной, его поведение можно было бы объяснить ревностью. Но ведь он евнух!

Хотя… Почему евнуху не должны быть доступны такие чувства, как любовь или ее изнанка – ревность? Разве он не радуется, как все люди? Не огорчается?

Да нет, Мардиан – просто друг, а ей уже кажется, что все мужчины вокруг должны быть влюблены в нее. К тому же если считать это ревностью, то почему тогда Мардиан не ревновал ее к Цезарю, который был ее любовником на протяжении нескольких лет, и вдруг приревновал к Марку Антонию, который, возможно, еще любовником и не станет. Нет, тут что-то другое.

Но прости, любезный друг, сейчас не до тебя и не до твоих переживаний. Страна Айгюптос, или Кемет, имеет последний шанс остаться самостоятельным государством, а не быть съеденной империей под названием Рим.

Может, она не на того человека делает ставку?

Триумвиров трое – что это за странная привычка делить власть «на троих»? – и выбор у нее есть.

Но Марка Эмилия Лепида можно не принимать во внимание. Носатый, с головой, которая казалась слишком крупной из-за излишне тонкой шеи, он часто бывал на вилле Цезаря, где она прожила полтора года. Цезарь доверял ему безоговорочно, Клеопатра смеялась: конечно, такому можно доверять, потому что сам по себе он ничего не представляет!

Кажется, и в триумвиры он попал по этой самой причине: потому что и Гай Октавий, и Марк Антоний не видели в нем соперника.

Впрочем, возможно, она ошибается.

Итак, Лепида можно в расчет не брать. Остаются Гай Октавий – мальчик, усыновленный Цезарем, – и Марк Антоний.

Только Марк Антоний на двадцать лет старше: ему почти сорок три. Расцвет для мужчины. А Октавию – двадцать два, и он выглядит как цыпленок. При этом он напоминает Юлия, и оттого это его «цыплячество» еще сильнее бьет в глаза.

– Не такой уж он и цыпленок, – сообщил Мардиан.

Странно: она что – рассуждала вслух?

– Он сложен очень хорошо. Просто ты, моя царица, сравниваешь его с Юлием, но забываешь, что Октавию всего двадцать с небольшим. Возможно, Юлий в его возрасте выглядел примерно так же…

– Ты лжешь! – Клеопатра никогда – ни разу за всю свою жизнь! – не то что не накричала на Мардиана – даже голос не повышала; сейчас же женщина была близка к тому, чтобы ударить старого друга. Изо всех сил. По лицу. Вбивая ему в горло – вместе с зубами! – эти слова!

Как такое можно было сказать – что этот цыпленок, это тощее не пойми что, похожее на девушку (а если говорить грубее, то на педика! Да евнух Мардиан больше похож на мужчину!) – выглядит как покойный Юлий! Юлий, который… который…

Женщина разрыдалась. Впервые за все это время она смогла заплакать. Слезы лились потоком, она сперва рыдала в голос, потом принималась бормотать, потом снова рыдала, размазывая по щекам слезы и сопли.

Мардиан растерянно смотрел на свою подругу, не зная, что делать. В последний раз он видел ее плачущей, когда она была совсем ребенком – он точно даже не помнил когда, наверное, в те страшные дни, когда ее папаша Авлет только-только сбежал, а Береника проявила себя… очень своеобразной правительницей, в первую очередь сводившей личные счеты, причем не с придворными даже – с собственными младшими сестрами.

– Мой сын похож на Юлия! – вдруг гневно выкрикнула женщина. – Цезарион! А никак не…

Не поспоришь – Цезарион и вправду похож. За детской мягкостью личика, за округлостью щек уже угадываются чеканные скулы, твердые, словно из мрамора вытесанные, черты. Но и Октавий похож. Мардиан видел его во время их пребывания в Риме несколько раз, и всякий раз поражался, особенно когда Цезарь и его внучатый племянник стояли рядом.

Октавий, конечно, менее резкая копия, сглаженная. Чуть меньше нос. Чуть менее четкие скулы. Чуть мельче черты лица. Но он не более мягок, чем Цезарь, нет. Мягкость его лица – обманчива. Цезарь – лев, царь зверей, и это было сразу видно. Октавий…

Мардиан мысленно запнулся, пытаясь представить, какое животное напоминает ему триумвир. Кошку? Да, верно, храмовую кошку – мягкую мурлыку, способную вцепиться в горло и располосовать до смерти, хотя по виду и не скажешь.

Одно несомненно: он умен.

Жаль, что он так молод: был бы постарше, Клеопатру следовало бы… переориентировать. Марк Антоний – просто самец, с Юлием, которого в веках – Мардиан был уверен в этом! – обязательно назовут великим, – его и сравнивать нельзя. Но Октавий молод – он на шесть лет моложе царицы, а Клеопатра по-настоящему любила Юлия, который был старше ее на тридцать с лишним лет. И потом, у нее все-таки полное неприятие Октавия – возможно, именно из-за его сходства с Гаем Юлием…

Да и Марк Антоний все-таки не дурак. Нет, еще неизвестно, кто кого одолеет в этом противостоянии. Октавий умен, но он еще не провел ни одного сражения, и потом, кажется, он болен – астма или что-то вроде того…

– Да, моя царица, ты права. Ты должна отправиться к Марку Антонию сама. Прошу только об одном: позволь мне сопровождать тебя.

Клеопатра невесело усмехнулась; дорожки слез высыхали на ее смуглых щеках:

– Конечно, ты поедешь со мной, друг мой. Куда же я без тебя!

«К Цезарю ты отправилась без меня». Впрочем, вслух это Мардиан все же не произнес.

Она приказала починить старый «фараонский» корабль и отделать его так, чтобы от обилия золота хотелось зажмуриться. Она понимала: подданные сейчас будут проклинать ее. Еще бы: распутная царица потратила кучу золота на свои развлечения вместо того, чтобы купить продовольствие, если Нил снова не разольется. Никто ведь не задумывается над тем, что не отправься сейчас она на встречу, сама пока не знает чему – и некому будет закупать продовольствие на случай голодного года. Вряд ли римские правители станут беспокоиться о народе пока еще не провинции Рима. Во-первых, можно сказать, что правителя пока нет. Во-вторых, даже считающие себя законными наследниками Цезаря Гай Октавий, Марк Антоний и Марк Эмилий Лепид думают сейчас в первую очередь о том, как отхватить власть полностью, целиком. Скорее всего, они не станут при этом беспокоиться даже о римском народе. Что им жители Египта?

Выгребут все – зерно и золото, виноград и жемчуг, рыбу и… Да все выгребут!

Именно поэтому было так важно поразить Антония, заполучить его «с потрохами», как выражался Береникин «кратковременный» муж Селевк – видимо, его не зря все же прозвали рыбником: в чем в чем, а в потрохах он разбирался.

Антоний любитель роскоши? Мы поразим его роскошью.

Антоний любитель женщин? На корабле должно быть достаточно женщин на любой вкус, чтобы, если Антонию не придется по вкусу сама Клеопатра, он мог выбрать… нет, не так – не «выбрать», но «выбирать» – каждый день новую, на весь тот период, что царица будет у него «в гостях».

У Антония не слишком тонкий вкус? Значит, роскошь должна быть кричащей, а девушки выглядеть доступными. И сама она должна выглядеть доступной. И не только выглядеть, но и быть.

В конце концов, если она и переспит с Антонием – от нее не убудет. А если повезет, то и прибудет. Почему «повезет»? Потому что в Египте совершенно особым образом относятся к детям фараона. Считается, что чем плодовитее фараон, тем плодовитее и земля. Смешно, казалось бы, объединять такие понятия, как плодовитость женщины и разлив реки, но что поделаешь? Она с уважением относилась к верованиям своих подданных, хотя и не разделяла их.

Да и как могла разделять? Выросшая при дворе, где поклонялись греческим богам, да и то – так, «через пень-колоду», как смеялся божественный Юлий, воспитанная нянькой-египтянкой и двумя учителями-греками, бегавшая чуть ли не каждый день в библиотеку и беседовавшая там с философами, отдельные из которых вообще не признавали существования богов – как она могла воспринимать все эти «плодовитость фараона – залог благоденствия страны!» всерьез?

Но ребенка она бы родила. Или даже несколько.

Во-первых, это еще упрочило бы ее на престоле.

Во-вторых, маленькому Цезариону было бы не так скучно.

В-третьих… Она с удовольствием тетешкалась с сыном, но при этом понимала: мальчика пора отпустить! Он должен выйти из-под маминой опеки. Конечно, ему всего шесть, но он должен начинать становиться мужчиной, а не оставаться маминой любимой игрушкой. В конце концов, рано или поздно он станет царем… а может, даже и фараоном.

Тем более, что сын, похоже, сполна унаследовал способности своего божественного отца. Она понимала: материнский любящий взгляд готов видеть в своем чаде самого-самого всегда: самого умного, самого красивого, самого талантливого. Поэтому она нарочно подобрала ему двоих учителей построже – один из них был сам Сросиген, разработавший по просьбе Юлия новый календарь для римлян! – да еще уговорила философа Автомедона заниматься с мальчиком раз в каждые семь дней – в день, который римляне посвящали богу Меркурию.

Вообще-то за разумность у римлян отвечал Сатурн, но самой Клеопатре куда больше импонировал Меркурий-Гермий – веселый бог в крылатых сандалиях, соображающий, между прочим, куда быстрее всего остального пантеона, вместе взятого. К тому же Меркурий чем-то напоминал ей Юлия: тот тоже делал все легко, вроде бы совершенно не напрягаясь. Эдакий любитель Марса, Юноны, Венеры и даже такой капризной богини, как Фортуна.

И Сосиген, и Автомедон вскоре стали заниматься с мальчиком гораздо чаще, получая от занятий видимое удовольствие. Третьего учителя Клеопатра назначила на другую должность (благо, во дворце работы всегда хватало): все понимается и запоминается гораздо быстрее, когда учитель и ученик оба получают удовольствие от общения.

Мальчик растет умненьким. Но лучше бы это происходило побыстрее.

Еще лет шесть-семь – и его можно будет женить. Уж она постарается найти ему достойную жену! Пускай это будет не римлянка – проклятые снобы превозносят сейчас до неба отца Цезариона, даже официально признали его богом, но почему-то не торопятся принимать подготовленный им закон, согласно которому знатный римлянин – читай «император» – может жениться на не-римлянке. Они по-прежнему продолжают считать другие народы несколько ниже себя. И ни одно из римских известных семейств не захочет выдать свою дочь замуж за не-римлянина, пускай он царь огромной богатой страны и при этом – сын самого божественного Юлия.

Но царевен хватает и в других странах. Главное сейчас – заручиться поддержкой Марка Антония. Чтобы ее сын хотя бы дожил до возраста, когда он сможет жениться. И чтобы она, Клеопатра, тоже дожила. Чтобы была сперва соправительницей – и сыну не пришлось по нелепому дикому обычаю родной страны жениться на родной сестре и наплодить не вполне полноценных детишек – таких, например, как ее первый супруг. Или – завести интрижку на стороне ради рождения нормального, умного малыша, которому потом единокровные братья и сестры не дадут житья, называя шлюхиным отродьем…

Хватит!

Она с силой ущипнула себя за предплечье. Прошлое мертво и похоронено. Будущее еще не родилось, и от нее зависит, каким оно будет.

Для того чтобы Цезарион и она сама выжили, надо будет лечь под Марка Антония? Она легла бы, будь Антоний уродом и на тридцать лет старше.

Нужно будет родить ребенка? Родит. Она все просчитает и обязательно добьется своего.

А может…

А может, она сумеет настолько покорить Антония, что он все же возведет Цезариона на престол? На тот престол, который принадлежит ему по праву рождения. И тогда ее сын будет править могучим государством, в котором… Нет, ему нужны будут надежные помощники, которым он сможет всецело доверять. А не такие, которые воткнут стилос… двадцать три раза…

Глаза наполнились слезами; женщина яростно смахнула их. Юлия не вернешь, а чтобы их сын не повторил судьбу своего отца, она заручится поддержкой самого могучего воина. И еще она родит Цезариону братьев и воспитает их так, чтобы они любили друг друга, чтобы не мыслили себе жизни один без другого. И тогда… О, тогда мы еще поглядим, какая страна станет владычицей мира.

Глава 25

Аполлодор справился с поручением просто превосходно. Корабль выглядел не по-царски даже – как раз на таком могла бы плыть какая-нибудь богиня: Исиз вкупе с Афродитой и какой-нибудь Иштар за компанию.

Золото? Серебро? Все это имелось, и имелось в немалом количестве, но Аполлодор все-таки был чрезвычайно умен: он сделал именно то, что заставило Марка Антония и других римлян стоять, разинув рты, когда корабль тихо швартовался в гавани Тарса.

Пурпур! Гигантское количество пурпура! Цвета, который могли себе позволить в одежде очень и очень немногие – цена не просто кусалась, а проглатывала целиком: тысяча денариев за мину пурпурной шерсти и семьдесят пять – за мину пурпурного шелка! Ведь для того, чтобы окрасить мину шерсти, нужно было использовать пятнадцать тысяч иглянок! Кстати, именно благодаря этому профессия ловца ракушек оплачивалась достаточно неплохо.

Позолоченное дерево носа и кормы, посеребренные весла на фоне этого пурпурного великолепия парусов попросту терялось.

Возможно, в другом случае Марк Антоний не вышел бы встречать ее корабль лично – в этом ни у Клеопатры, ни у Мардиана не было никаких сомнений.

А так – буквально выскочил, и по всему его виду было понятно: сохранять хоть какое-то подобие величия удается полководцу с большим трудом.

«Далеко ему до Юлия», – с усмешкой подумала Клеопатра, глядя на обалдевшее лицо триумвира, застывшего на набережной чуть ли ни с открытым ртом. По лицу Цезаря практически невозможно было определить, какие эмоции он испытывает в данный момент, разве что он сам хотел это продемонстрировать окружающим.

Она, не имеющая опыта отношений, долгое время считала, что он абсолютно безэмоционален – до тех пор, пока он не заболел. Ухаживая за ним и вслушиваясь в бред больного с высокой температурой, она узнала и о том, как сильно он любил первую жену, и о чувствах, испытываемых им к дочери, и о его горе, когда Юлия умерла.

И только спустя два года он позволял иногда маске падать со своего лица – тогда, когда обнимал ее или играл с Цезарионом…

У этого же… варвара на лице можно было прочесть все, что он испытывал сейчас. Как будто по лицу быстро-быстро пробегали слова.

Она могла поклясться, что в голове Марка Антония сейчас звучит примерно такое:

«Боги! Какое великолепие! А стоит это… до хрена! Тут если продать одни только паруса… И дерево позолочено. Если не выпустить ее отсюда вместе с ее кораблем… Мало ли что, в море случается всякое. Дурак! Ее прибытие видело как минимум несколько тысяч человек. Кому ты потом что будешь рассказывать? А жаль. На эти деньги можно было бы выдать легионам существенную премию, и тогда Октавий… катился бы из Рима прямиком к Орку. Заманчиво – но, к сожалению, невыполнимо. С другой стороны… С другой стороны, она отправила денег Кассию, а это означает, что с нее можно содрать побольше. Столько, столько нужно для организации похода против парфян. Да, Египет богат – и я буду не я, если не стрясу с нее столько денег, сколько нужно. Говорят, царица умна… Будь она умной – ни за что не поперлась бы сюда на таком роскошном судне. Приплыла бы скромницей, сделала бы вид, что денег у нее не так много… Ну, что же, тем лучше. Разговаривая с глупой царицей, можно особо не напрягаться».

Да, миленький, да. Хоть ты и римлянин из хорошего рода – о, как вы кичитесь своими семействами и их историей! – но по духу ты истинный варвар: достаточно простодушный и недалекий. Уловил только то, что лежит на поверхности. Да, ты не Юлий. Стало быть, тем проще будет подчинить тебя себе.

«Да, это не Юлий», – подумал и Мардиан. Жаль Клеопатру: после такого мужчины, как Цезарь, даже просто лечь в постель с этим… куском мяса… Хотя, надо признать, Антоний по-своему хорош. Он смел, он хорошо сложен. Возможно, некоторые женщины нашли бы его даже красивым, но его лицо… Бычок. Вернее, бугай. Прущий напролом и впадающий в экстаз от красной тряпки, которой помахали перед носом.

Вот они и помахали – правда, пурпурной тряпкой.

А если Клеопатра и в самом деле полюбит римлянина? Он, Мардиан, тогда смирился с ее любовью к Цезарю, потому что Цезарь и в самом деле единственный. Когда ты понимаешь, что сам являешься не вполне полноценным мужчиной, то, что женщина, которую ты любишь всю свою сознательную жизнь, полюбила кого-то, кто превосходит и тебя, и всех окружающих, с этим как-то проще смириться. А Антоний… Любимец женщин и, по слухам, мастер постельных утех – вот и все, что он собой представляет.

А ведь Клеопатра, должно быть, знакома с ним… В Риме он ни разу не был у них в гостях – как-то так получалось, – но зато именно он возглавлял конные римские войска, авангард армии Габиния.

– Послушай, моя царица, а ведь именно Антоний командовал тогда конницей, когда твой отец сумел вернуть себе трон. Он что, не понравился тебе тогда?

Если мужественный молодой воин не понравился четырнадцатилетней девчонке, стало быть, и сейчас можно быть спокойным: Антоний постарел, попойки и любовные похождения оставили на нем свой след, да и Клеопатра уже давно не восторженная глупая девчонка…

– Я не видела его тогда, – ответила царица. – Мы же с тобой прятались, а потом пришла Ати – помнишь? – и отвела нас к моему отцу. Ты хотел заранее составить о нем мнение? Думаю, это неверно: даже если ты и доверяешь моим суждениям, я бы предпочла, чтобы ты вынес о нем собственное мнение. Ведь, возможно, мне придется с тобой посоветоваться.

– А разве мое мнение может повлиять на принятое тобой решение, царица? – с горечью поинтересовался евнух.

Клеопатра вздохнула и погладила старого друга по руке.

– Нет, мой милый. Я все равно сделаю все, что буду считать благом для государства.

Антоний во все глаза смотрел на невысокую стройную женщину, спускающуюся по трапу. Владычицу вот этого великолепия. Последнюю любовь Цезаря. Мать его сына.

Он вызвал ее сюда?! Нет, приплыла сама, сделала одолжение. Одета просто, но на фоне нескольких дюжин девиц, разряженных в дорогущие ткани и обвешанных украшениями, сразу ясно, кто здесь царица.

Ослепительная красавица? Ерунда! Римляне ценят высокий рост – она мелкая, чуть выше плеча ему будет, пожалуй. Фигура – не в его вкусе: ему нравятся пышные женщины с крутыми бедрами и увесистой грудью, она же больше напоминает молоденькую девушку, чьи формы еще не до конца развились. Не блондинка, но и не жгучая брюнетка: волосы скорее каштановые.

Крупный нос. Хорошей формы, правда, таким носом гордился бы римлянин. Римлянин-мужчина, но никак не женщина. Подбородок для женщины тоже резковатый – Марку Антонию нравились покладистые женщины. Особенно после почти девяти лет брака с Фульвией, которой скорее следовало бы родиться мужчиной…

От воспоминания о жене Антония передернуло. Вестей от жены не было уже больше месяца. С одной стороны – к счастью: меньше знаешь, как говорится, крепче спишь. С другой стороны, ее молчание могло означать, что она затевает что-то еще. Ради него, Антония, – и при этом не посоветовавшись с ним. Фульвия! Она всегда думает, что знает, что для кого будет лучше. Он не любил жену и не любил двоих сыновей, рожденных ею. И в каждой женщине, хоть мало-мальски напоминающей Фульвию, готов был видеть врага.

Но эта египетская царица, во-первых, далеко не так хороша, как Фульвия, а во-вторых, наверняка глупее. Он ведь уже решил: была бы умной, не стала бы демонстрировать свое богатство. Только почему при виде Клеопатры у него бегут мурашки по спине и становится тепло внизу живота?

Первое свидетельствует о том, что этой женщины все же следует опасаться. Второе – что как любовница она великолепна: уж его-то опыт позволял это определять практически с одного взгляда.

Все-таки он дурак. Надо было сидеть в своей резиденции и ждать. Если бы она пришла сама, то… это бы сразу поставило ее на вполне конкретное место. А то, что он, как мальчишка, прибежал смотреть на роскошный корабль, расставляло акценты совсем по-другому. Не она спешит на встречу с вызвавшим его триумвиром, а он прибежал встречать великую царицу великой державы.

От досады он чуть не плюнул прямо на доски набережной, но сдержался. Дядя Юлий не одобрил бы, а этот слизняк Октавий уж точно себе такого не позволяет.

А Клеопатра ждала. Ее придворные плавно и медленно двигались вокруг нее, словно выполняли какой-то сложный ритуал, и, наверное, если Антоний будет продолжать стоять на месте, то по-идиотски будет выглядеть именно он.

Он медленно подошел, ловя себя на том, что пытается чеканить шаг, как если бы шел с докладом к самому Цезарю.

– От лица всего римского государства и от себя лично приветствую тебя, царица Клеопатра.

Она протянула смуглую руку, унизанную браслетами. По египетской моде? По греческой? По ее собственной? Ей браслеты шли, подчеркивая и гладкость кожи, и ровный ее цвет, и тонкие изящные запястья. Коснулась его руки – кончиками пальцев, осторожно, словно цветка.

– Приветствую тебя, Марк Антоний.

И – никаких титулов. Просто имя – и все.

А золотистые глаза – какой странный цвет! – не отрываясь глядят на него.

Впервые Марк Антоний почувствовал, что не знает, что сказать.

– Я буду ждать тебя и твоих друзей у себя на корабле с наступлением сумерек, Марк Антоний.

Она повернулась и пошла прочь. Она двигалась так плавно, словно не шла, а плыла. Корабль! Она напоминает свой корабль. Такая же величественная. Он не будет Марком Антонием, если в течение нескольких дней не завоюет эту крепость. Пусть он не адмирал, а сухопутный полководец – ха, он справится!

– Ты положил глаз на царицу, Марк? – тихо поинтересовался Публий Кален. – Возможно, тебе следовало бы поостеречься. О ней разное говорят… Например, что у нее было несколько сотен любовников…

Марк Антоний усмехнулся.

– Говорят? Если бы о ней не говорили, она меня бы не заинтересовала, Публий. Согласись, красавицей ее назвать трудно. Но что-то в ней цепляет. Несколько сотен, говоришь? Тем более!

– Хочешь доказать всем, что ты круче остальных? – хохотнул Кален. – А если не получится?

– Получится! – Антоний наигранно хохотнул в ответ. – Ты же меня знаешь: нет такой бабы, которой я не добился бы.

– Или она тебя!

Разговор, состоящий почти целиком из скабрезностей, шел как бы сам собой, а Антоний лихорадочно соображал: что это со мной такое?! Взрослый мужик, сорок уже минуло, баб перепользовано – не перечесть! Он добился гордячки Фульвии – и не просто добился: она полюбила его по-настоящему и, даже зная, что муж в походах ведет отнюдь не целомудренную жизнь, готова была драть за него глотку любому. И драла… демоны бы ее подрали.

Фульвия начала в Риме настоящую гражданскую войну. А он еще так радовался, когда она проткнула язык мертвого Цицерона золотой шпилькой – дескать, какой поступок! Ни один мужчина не осмелился, а Фульвия сумела!

Вообще при воспоминании о Фульвии ему хотелось кого-нибудь ударить – все равно кого за неимением рядом самой Фульвии.

Ну, да боги с ней, с Фульвией. Если она выкинет что-то еще, он с ней просто разведется. Но это – потом. А сегодня вечером – Клеопатра. Скорее бы они наступили, эти сумерки, что ли.

«Я буду ждать тебя и твоих друзей»… «тебя и твоих друзей»… Что в ее фразе было главным – «и друзей», или – «ждать»? Антоний испытывал странное волнение. Которое можно было бы объяснить длительным воздержанием, если бы у него вчера вечером не было женщины.

Почему эта женщина, эта царица так взволновала его? Потому что царица? Нет, у него уже были интрижки с царицами: тут, на Востоке, куда ни ступи – какое-нибудь царство. Потому что красавица? Она не так-то и хороша собой, обаятельна – да, этого не отнимешь, но он обычно выбирал женщин покрасивее.

Возможно, все дело было в Цезаре. Он с детства стремился стать таким, как дядя Юлий. Нет, стремился – не то слово: правильнее будет сказать – мечтал. Потому что когда человек к чему-то стремится – он предпринимает какие-то шаги. Марк Антоний же в молодости ожидал, что все случится как-то само собой.

А ведь он видел Клеопатру раньше!

Эта мысль пришла в голову спонтанно и почему-то развеселила его. Он видел ее в тот день, когда его конница ворвалась в Александрию, чтобы вернуть власть законному царю. Этот самый Авлет, отец Клеопатры, между прочим, был достаточно неприятным типом. Антоний общался с ним всего несколько раз, и у него возникало ничем не обоснованное желание вмазать царю между глаз. Слабак, трус и задавака. Сбежал из страны, спасая собственную задницу, а детишек в городе оставил. Всех, сколько их там у него было. Кажется, старшая дочь Авлета, та самая, которую потом казнили, издевалась над остальными: он и Клеопатру-то запомнил только потому, что удивился, когда ему объяснили: эта тощая замарашка – дочь царя.

Да, тогда она выглядела не слишком-то привлекательно. Волосы торчали космами, это он помнил хорошо. Да еще тощая была, как доска!

Сейчас-то она ничего выглядит. Округлая, хоть и худощава.

Решено. За ужином он напомнит ей о том, что уже видел ее – хорошо бы смутить царицу. Ни одна женщина спокойно не отреагирует, если ей рассказать, как плохо она выглядела когда-то. Она растеряется, и тогда он потребует у нее объяснить, как это так могло получиться, что она, женщина, на которой божественный Юлий хотел жениться, помогла деньгами его врагам.

Да, решено. Натиск, перед которым она не сможет устоять. Главное – получить от нее денежные средства. А потом… потом он переспит с ней.

Чем ближе было к вечеру, тем сильнее волновался Антоний. Он не понимал причин своего волнения, и это выводило его из себя еще сильнее.

Неожиданно ему захотелось унизить эту женщину.

Она сказала – «тебя и твоих друзей». Что же, надо захватить с собой побольше народу. У нее не хватит мест за столом… или еды на всех…

Он страстно мечтал, чтобы она допустила какой-то промах.

Но все было безупречно.

Мест хватило бы десятков на шесть человек (Антоний привел с собой восемнадцать), и встретившая его Клеопатра с невинной улыбкой поинтересовалась:

– У тебя так мало друзей, о Антоний?

Антоний побагровел. Зараза такая! Нет, пожалуй, она еще похлеще Фульвии будет!

А еще через несколько минут он снова переменил свое мнение. Да как он мог вообще так подумать о такой милой женщине?

Конечно, об отправленных Кассию средствах он даже не заикнулся.

Она помогла деньгами мятежникам? Боги, какая глупость! Она, последняя любимая женщина дяди Цезаря! Да она, попадись ей Брут или кто другой из заговорщиков, лицо ему расцарапает!

Наверное, этот Серапион – боги, ну и имена у них, у этих египтян! – отправил средства по своей инициативе. Не зря же царица его наказала! Правда, наказание было не слишком существенным, но оно и понятно: Серапион, видимо, предан ей, как пес, а что средства отправил – так это он хотел как лучше…

Самое интересное, что Клеопатра ничего подобного не говорила ему: намек здесь, полунамек там – и у Антония возникла четкая картинка происходившего.

Расстались они, чрезвычайно довольные друг другом.

Антоний был просто покорен этой женщиной – такой мягкой, нежной, нуждающейся в защите. Пожалуй, впервые в жизни ему захотелось окончить вечер именно так: поцеловав женщине руку и удалившись, а не потащив ее в койку. Это еще успеется! Эта женщина – не на один раз! Это… у него не хватало слов, чтобы выразить странное чувство, зарождающееся где-то в глубине его существа.

Зато слов хватило, чтобы заткнуть рот ближайшему другу, Донатусу, вздумавшему по дороге домой неудачно пошутить в адрес царицы. Лицо Антония сделалось белым, а глаза пылали таким гневом, что больше шуток в адрес Клеопатры никто из окружения Антония себе не позволил.

Клеопатра держалась, как любезная хозяйка, но – и только.

Оживилась она только один раз – когда Антоний поинтересовался, правда ли, что во время гражданской войны Цезарь чуть не утонул. Нет, оживилась – не то слово: на секунду она, казалось, вспыхнула и, может, даже хотела его ударить. Но ответила ровным тоном:

– Лодка перевернулась. Во время морских сражений это случается сплошь и рядом, ничего необычайного здесь нет. К тому же Цезарь отлично плавает, и тебе, Антоний, как его соратнику, следовало бы это знать.

Если такое ему сказал бы кто-то другой, он счел бы это оскорблением. Но эта милая женщина просто не способна была оскорбить кого бы то ни было. У нее такие удивительные глаза – как пронизанный солнцем янтарь!

Теперь он обязан устроить банкет в ее честь.

Конечно, таких изысков, какими вчера удивили повара Клеопатры, местным поварам не осилить. Во-первых, тут нет таких мастеров, во-вторых, он и пересказать не сможет, чего только не было на столе.

Отдать меню поварам на откуп? Сказать, чтобы приготовили не менее… боги, а сколько же там было блюд? Он и не запомнил, только глядел в золотистые глаза и, кажется, говорил глупости.

– Поплия сюда!

Поплий был одним из тех, кого Антоний вчера вечером взял с собой.

Спросить его, что вчера было на столе? Нелепо, а он, Марк Антоний, не любил выглядеть нелепо, хотя, признаться, с ним иногда это случалось.

– Поплий, я должен подготовить материалы…

Вот демоны, ничего в голову не лезет! Впрочем, он и не обязан оправдываться ни перед кем!

– И хочу, чтобы ты отдал необходимые распоряжения. Чтобы стол к вечернему приему египетской царицы был не хуже, чем вчера у нее.

Большие глаза Поплия были слегка навыкате; каждый раз, когда он удивлялся, казалось, что они вылезут из орбит, и Марк Антоний, когда был в хорошем настроении, не упускал случая подшутить над старым другом. Сейчас, как показалось Антонию, они вообще чуть не выпали, но полководцу было не до шуток.

– Но корабль Клеопатры ушел сегодня с восходом солнца!

– Как это – ушел? – не понял Антоний. – Куда – ушел?

– Домой… Ну, то есть, я имею в виду – в Александрию…

Костяной стилос в крепких пальцах Антония хрустнул; он в сердцах отшвырнул обломки прочь. Так его еще никогда не оскорбляли. Он пригласил, а она, ничего не сказав…

– Прости, Антоний, но ты вчера никого никуда не приглашал.

– То есть как – не приглашал? А… откуда ты…

– Если помнишь, на банкете мы занимали один клиний. Ты еще умудрился предоставить женщине locus consularis!

– Она не простая женщина, она царица, – пробормотал Антоний себе под нос. То, что Клеопатра за обедом находилась справа от него, он помнил, а вот воспоминания о Поплии отсутствовали напрочь.

– И я могу голову дать на отсечение: никакого приглашения ты не делал.

Антоний смутился, и очи Поплия хотя, казалось, это было уже невозможно, от удивления выпучились еще сильнее.

– Я… был пьян?

Поплий вздохнул. Нет, с этим решительно надо что-то делать! А не то его друг и командир попросту пропадет.

– Ты выпил только два бокала вина. Неразбавленного, правда. Но…

«Но» означало, что для Марка Антония, гуляки и пьяницы, два бокала вина – это все равно что ничего.

– Может, тебе эта женщина что-то подсыпала? Хотя – что я ерунду говорю, я же все время с вами находился. Впрочем, от такой женщины легко голову потерять…

– Вот еще! – Антоний фыркнул, но получилось несколько наигранно. Он и сам понял это. Неужели и вправду потерял голову?

– К тебе посланник от египетской царицы, Антоний!

Посланник? Какой еще посланник? Она ведь всего пару часов как уплыла…

Худощавый и гибкий египтянин, смуглый, одетый в гофрированную юбочку, поклонившись, молча передал ему свиток и вперился в него своими подведенными глазами.

Антоний аккуратно развернул послание.

– Она приглашает нас в Александрию.

На самом деле в письме, официально-любезном, говорилось: «Приглашаю тебя посетить Александрию». Но, во-первых, и ежу понятно, что сам он не поедет, лица такого уровня в одиночку не путешествуют. А во-вторых, – почему бы и не сделать Поплию приятное? Вон, зарделся, аки девица красная! Тоже, небось, голову потерял…

Эта мысль на мгновение неприятно кольнула, но быстро улетучилась. Поплий ему не конкурент. Так пускай теряет голову! Пускай все теряют голову от этой женщины, а достанется она ему.

О золоте Египта он даже не вспомнил.

Глава 26

– Антоний – грубый мужлан.

Клеопатра передернула плечами.

– Ты считаешь меня дурой? Антоний – грубый мужлан, и это ясно почти любому. Но он мне нужен. Мне нужен кто-то, кто наведет порядок среди легионеров, они в последнее время совсем распоясались. Мне…

– И еще тебе нужен мужчина.

– Не слишком ли хорошо для евнуха ты осведомлен о женских надобностях? – запальчиво крикнула Клеопатра и, тут же устыдившись, бросилась к старому другу: – Ну, прости, прости! Я сказала так, не подумав.

– Ты сказала так, потому что хотела меня обидеть, – спокойно ответил Мардиан. – И это – одно из следствий того, что у тебя долго не было мужчины. Знаешь, непокрытые быками коровы тоже… того, с ума сходят.

Краска бросилась ей в лицо. Мардиан посмел сравнить ее с коровой! Впрочем, корова – священное животное, а ей надо успокоиться, она и в самом деле стала слишком нервной. Конечно, причины совсем другие, но ведь так, как думает Мардиан, могут подумать и другие!

Клеопатра нахмурилась.

– Никто добровольно не станет делать вид, что глупее, чем есть на самом деле.

Евнух усмехнулся.

– Ой ли? Я, конечно, не присутствовал, когда ты принимала Антония, но почти уверен: порой тебе приходилось… делать вид, что вы находитесь с ним на одном уровне. Вообще странно, я тебе скажу: вот вас было четыре сестры. Клеопатру-старшую я почти не знал, она рано умерла. Но зато неплохо изучил Беренику за время ее правления, и Арсиною, твою младшую сестру, тоже достаточно хорошо… Вы такие разные! Береника была глупа, но она никогда не притворялась. Всегда была такой, какая есть на самом деле. Арсиноя пыталась притвориться умнее, а ты – глупее. В чем тут дело?

«Наша с Трифеной мама – это не твоя мама!» – всплыло вдруг в ее голове. Надо же, столько лет минуло, а помнится, как будто только вчера было! «Твоя мать была просто наложницей нашему отцу!»…

Как ей тогда было больно!

– Это потому, Мардиан, что и Береника, и Клеопатра Трифена, и Арсиноя – сестры мне только наполовину. По отцу. У меня была другая мать. Я никогда не видела ее или по крайней мере не помню этого. Я даже не знаю, когда она умерла, и умерла ли вообще: мне вот только сейчас пришло в голову, что отец мог отправить ее куда-нибудь подальше по требованию своей жены. Но факт остается фактом: мать у меня была другая. И если я и унаследовала хоть какой-то ум, то явно не от отца. Знаешь, я впервые поняла, что он глуп, еще тогда, когда правила Береника. Ладно, не хочу больше ни говорить на эту тему, ни думать…

– А вообще-то об Арсиное тебе не мешало бы подумать. Ты знаешь, что при храме ей порой воздают поистине царские почести?

Клеопатра махнула рукой.

– Долго они ее не выдержат. После триумфа Цезаря она жила в Риме. Сперва в одной семье, потом в другой. Потом была вынуждена уехать в Эфес. Ты же не хуже меня знаешь характер Арсинои! Глупость и самомнение. Возможно, она переспала с главным жрецом. Но жрец – это не военачальник, и раздобыть престол он ей не поможет.

– На твоем месте я все же поостерегся бы.

– У ехидны вырваны зубы…

– Клеопатра, у ехидны вообще нет зубов. Не бывает. А если ты имела в виду змею, то у них удаленные зубы вырастают снова. Гляди, я буду не я, если Арсиноя не попытается укусить снова.

Арсиноя попыталась. И эта попытка стоила ей жизни.

Марк Антоний решил проведать сестру царицы Египта в храме Артемиды, при котором она жила.

Арсиноя встретила его приветливо, однако выглядела она при этом, как дешевая римская шлюха: масса косметики, тяжелый аромат духов…

Здороваясь, она коснулась щеки Антония рукой, унизанной перстнями, и его передернуло. Во-первых, он вообще не терпел, когда кто-то касался его лица. Во-вторых, ладони у нее были потные. А в-третьих, она каким-то образом умудрилась оцарапать его одним из камней своих колец.

К тому же после этого царевна весьма недвусмысленно улыбнулась. И это в храме богини-девственницы, богини, покровительницы девичьего целомудрия! Марк Антоний чтил исключительно римских богов. Однако сам факт его возмутил.

– Приветствую тебя, царевна Арсиноя, – повторил Антоний. Он не знал о чем говорить с этой красивой, но уже выведшей его из себя женщиной, и не знал, зачем он сюда вообще приперся.

– Царица. Я полноправная царица Египта, моя сестра Клеопатра коварством лишила меня трона.

– Но твой отец, царевна, оставил завещание…

– Завещание было подделано! – Арсиноя сверкнула очами, и Антоний невольно сделал шаг назад. Кажется, царевна вообще не в себе. Вон, уже пена у рта…

– Подделано подлой Клеопатрой! Она отобрала у меня трон и законного мужа, моего брата Птолемея!

Угу, дядя Юлий рассказывал, насколько Птолемей «мечтал» жениться на своей сестре…

Антоний на всякий случай сделал еще шаг назад.

Арсиноя придвинулась ближе, схватила его за руку, потом за шею, пригнула его голову пониже.

– Клеопатра не может быть царицей, понимаешь? – горячо зашептала она, почти касаясь губами его уха. – Ее мать не была царицей, она была просто царской наложницей. Наши родители были братом и сестрой, урожденные Лагиды! А она – дочь шлюхи!

Марк Антоний дернулся. Он не привык воевать с женщинами, никогда ни на одну руки не поднял, но сейчас был близок к этому.

– Твой брат женился на Клеопатре. Кроме того, она фараон…

– Ах, так? – завизжала Арсиноя. – Я так и думала, что эта подлая римская подстилка уже успела очаровать и тебя! Тогда ты подохнешь! Подохнешь, ты, подлая тварь!

Откуда в ее руках взялся кинжальчик, Атоний не заметил, но ткнула она ему в руку очень болезненно. И тут же попыталась ткнуть в шею. Антоний схватил ее за руку, успев подумать, что царевна, наверное, и вправду сумасшедшая: говорят, они очень сильны! Он не справлялся с ней, с этой дикой кошкой! А рука тем временем начала неметь и приобретать странный оттенок. Кинжал оказался отравленным. Не помня себя, Антоний схватился за меч.

Одно движение – и египетская царевна лежит на ступенях храма с навсегда открытыми глазами.

Антоний схватился за голову. Что он наделал! Убийство на ступенях храма – что может быть хуже этого греха! Правда, он только оборонялся. А если бы не оборонялся, убили бы его.

К нему уже спешили жрецы.

Они притащили небольшую жаровню, какие-то инструменты, душистые травы. С его рукой что-то делали, один из жрецов озабоченно бормотал что-то непонятное. Антоний периодически слышал его бормотания, периодически проваливался в глухую вязкую тьму.

Потом он пришел в себя, и ему дали сперва выпить чего-то на редкость противного, от чего его сразу вырвало, а потом еще какое-то питье.

– Тебя перенесут в дом Пизагора, – сурово сообщил жрец. – Там за тобой будет надлежащий уход. Однако через четыре дня ты должен покинуть Эфес: убийство, совершенное на ступенях храма, тем более – человека, находящегося под покровительством богини, – страшное преступление, и, дабы гнев богини не пал на тебя, тебе следует покинуть Эфес и никогда сюда больше не возвращаться.

– Но я только защищался, – пробормотал Антоний. – Богиня не может этого не знать!

– Богиня все знает, – так же торжественно кивнул жрец. – Именно поэтому она не покарала тебя немедленно. Но закон есть закон.

Глава 27

Марк Антоний жил в Александрии уже пятый месяц, и Клеопатра потихоньку привыкала к нему.

К Антонию привязался маленький Цезарион – мальчик, замкнувшийся в себе после смерти дяди Птолемея, словно начал оттаивать. Антоний учил его стрельбе из лука, обращению с мечом.

По утрам они часто играли в солдатики – разыгрывали какое-нибудь знаменитое сражение.

Кроме того, Антоний учил мальчика ездить верхом.

У Клеопатры замирало сердце, когда она видела крохотную фигурку на огромной лошади (на самом деле лошадку для мальчика выбрали невысокую и довольно смирную, но Цезарион и по сравнению с ней выглядел совсем маленьким), но она понимала: мальчика должен воспитывать мужчина. Бабское воспитание годится только для девочки. Пускай Цезарион, когда вырастет, будет куда умнее Антония, это не важно. Главное, что Антоний проводит с мальчиком время и учит его таким вещам, которым ей бы просто в голову не пришло учить сына.

Именно то, что Цезарион как-то сразу воспринял Антония и довольно быстро привязался к нему, заставило и Клеопатру по-другому посмотреть на римлянина.

Антоний – хороший военачальник: порядок в египетских легионах он навел очень быстро. И солдаты к нему хорошо относятся – пускай не так, как к Цезарю (в него они вообще были все поголовно влюблены!), но с уважением.

Антоний – прекрасный любовник, хорошо чувствующий, чего ей хочется в данный момент. Конечно, не настолько, как Цезарь, но…

Антоний – интересный собеседник. Конечно, он не такой утонченный, как Цезарь, и говорит менее правильно, но…

Наконец, Антоний избавил Клеопатру от нависшего дамоклова меча – сестрицы Арсинои. Не побоялся, что его обвинят в убийстве на ступеньках храма. Впрочем, эта гадина его, скорее всего, сама спровоцировала. А то, что он сам не заговаривает на эту тему, только делает ему честь.

– Перестань сравнивать Марка с Гаем, – сказал ей как-то Мардиан. – Гай Юлий был первым твоим мужчиной, можно сказать – мужем, он…

– Он был для меня всем. Любовником. Отцом. Другом. А Марк…

– А Марк – просто мужчина, верно? Но ведь прошлого не вернешь. Отпусти Юлия.

– Куда отпустить? – не поняла женщина.

– Просто – отпусти. Я думаю, его душа не может попасть в Элизиум или куда ей там полагается, пока ты постоянно вспоминаешь его. Отпусти! И сама начни новую жизнь.

– С Антонием? – она усмехнулась.

Мардиан серьезно кивнул.

– С Антонием. Он подходит для этой цели не хуже других.

Не хуже. Но и не лучше. Но говорить это вслух она не станет. Она и так постепенно привязывается к нему. Правда, когда он уедет, тоскливо ей не будет. А как она тосковала по Цезарю! А ведь, дуреха, не понимала, что любит!

Да, Цезарь был ее единственной любовью: такая любовь бывает только один раз. Но она может постараться полюбить его по-другому.

Когда Марк Антоний уехал воевать с парфянами, многие вздохнули с облегчением, в большей мере – Сосиген и Аполлодор: свита Антония вела себя порой по-скотски.

Сам Антоний, поглощенный своими отношениями с Клеопатрой, этого не замечал, Клеопатра, по счастью, тоже всех этих безобразий не видела, а вся эта орава (какое счастье, что римлянин захватил с собой не так много народу!) жрала, испражнялась и совокуплялась практически непрестанно.

Количество дворцовых жителей обещало вырасти человек на тридцать – именно столько беременных служанок насчитал помощник Менсы, умеющий определять беременность на достаточно ранних сроках.

– Удивительно, как сам Марк Антоний держал себя в руках, – поделился с Сосигеном и Мардианом Аполлодор.

– Но мы ведь сами рекомендовали царице ответить на ухаживания Антония…

– Да, Антоний – один из триумвиров, да и Марка Лепида можно, похоже, вообще не брать в расчет. В результате власть будет либо поделена между Марком Антонием и Гаем Октавием…

– Его теперь нужно называть Гаем Юлием Цезарем, ведь Цезарь официально усыновил его.

– Знаешь, у меня язык не повернется называть Гаем Юлием Цезарем кого-то, кроме… настоящего Цезаря.

– У меня тоже. Иначе я не рекомендовал бы царице связываться с Антонием.

– Может, мы просчитались, и нам надо было делать ставку на… новоявленного Гая Юлия Цезаря?

– Он слишком молод!

– Он младше всего на шесть лет, а наша царица на свой возраст не выглядит.

– Антония было легче окрутить. И потом, здесь, в Азии, главенствует именно он.

– И Клеопатра не смогла бы воспринять Гая Октавия.

– Почему это? Он напоминает Цезаря куда больше, чем Антоний.

– Вот именно поэтому. Потому, что он напоминает Цезаря больше, чем кто-либо другой, если не считать маленького Цезариона. Потому что во время убийства Цезаря его не было в Риме.

– Но ведь сам Цезарь отправлял его в Иллирию с поручением!

– Да, Цезарь отправлял. Но ведь он вернулся не сразу. Выжидал. Выяснял, чем все окончится. Если бы Сенат поддержал убийц Цезаря, Октавий, может, и не вернулся бы.

– Он слишком осторожен.

– Да, в этом он не Цезарь.

– Откуда мы знаем, как поступил бы Цезарь в такой ситуации? У него всегда была поддержка его легионов, а Гай Октавий – гол, как сокол… Но он уже начал привлекать сторонников…

– Я все равно считаю, что от Марка Антония будет больше пользы. Во-первых, он постарше. Во-вторых, имеет военный опыт. И наконец, он первый взял в руки этот треклятый город, пока они там все телились и не знали, что делать дальше!

Пока трое самых преданных ей мужчин решали политические вопросы и раздумывали, не прогадали ли они с кандидатурой Марка Антония, Клеопатра разговаривала с сыном:

– Маленький мой, ты обрадуешься, если у тебя родится братик или сестричка?

– А если сестричка, я должен буду на ней жениться? – поинтересовался шестилетний ребенок.

Его мать побагровела.

– Нет! Нет, конечно!

– Это хорошо, – с серьезным видом кивнул малыш. – Я пока не собираюсь жениться. Это скучно.

Клеопатра взяла сына за мягкие ручки.

– А кто тебе сказал такую глупость?

– Няня Банафрит.

Нет, все же няню надо было брать гречанку.

– Мой дорогой, ты ведь любил своего дядю Птолемея? Так вот, дядя умер потому, что был слишком слабенький: он не мог сопротивляться болезни. Понимаешь? Твоя тетка Арсиноя была сумасшедшей. Старший дядя, тоже Птолемей… о нем я даже говорить не хочу…

– Он тоже умер, да, мамочка?

– Он утонул. Так вот, мальчик мой, мужчинам нельзя жениться на сестрах. Иначе у них будут получаться нездоровые детки. Сходи к главному смотрителю конюшен или к смотрителю дворцовых кошек, они объяснят тебе это лучше, чем я.

– Но ведь в нашей стране все всегда женились на сестрах!

– Не все и не всегда. Только цари. И я не знаю, откуда пошла… эта странная традиция. Возможно, она появилась потому, что мы, вернее, наши предки были здесь чужаками, пришлыми… Но ведь тебе Сосиген рассказывал, верно? Так вот, наверное, они таким образом хотели сохранить македонскую кровь, не знаю. Но детки рождались нездоровыми. Иногда… иногда цари заводили деток от других женщин. Как это, например, сделал твой дедушка: моя мама не была его женой. Иногда царицы… рожали не от мужей…

Боги, что она говорит? Разве можно такое рассказывать шестилетнему ребенку? Что он поймет? Хотя Цезарион такой умный, весь в отца…

– Мама, мамочка, не плачь! Ну, хочешь, я вообще не буду жениться! Я лучше буду полководцем! Как дядя Марк!

– Нет, сынок, жениться тебе придется обязательно. Иначе прервется наша династия.

Слово «династия» маленький царь знал. И даже понимал его значение.

Он сперва нахмурился, затем просветлел лицом:

– Мама, но если ты родишь мне брата, то продолжателем династии может стать он! А я буду военачальником!

Мать погладила сына по голове. Она редко позволяла себе ласку по отношению к нему: мальчика нельзя воспитывать, как девочку, особенно если он растет без отца. И особенно если ему предстоит стать властителем большой страны… а может, и не одной.

– Нет, сынок. Правителем Египта будешь ты. Это твой долг, а перекладывать свои обязанности на плечи других просто некрасиво. Твой брат, если у тебя родится именно брат, будет твоим лучшим другом, твоим помощником. Но владыкой должен быть ты. И… я могу говорить с тобой, как с совсем взрослым?

Мальчик кивнул.

– То, что я тебе сейчас скажу, нельзя говорить никому. Понимаешь? Вообще никому.

– Я понимаю, мама.

– Твой отец – Цезарь…

– Я знаю!

– Сынок, первое, чему должен научиться будущий царь – это выдержке. А ведь ты – не будущий, ты уже царь! Перебивать кого бы то ни было, кто дает тебе информацию, неприлично, а к тому же еще и глупо. Дослушай до конца, даже если тебе кажется, что ты все это уже знаешь. Возможно, тебе попадется маленькое зернышко нужной информации, и именно благодаря этому зернышку ты сможешь принять правильное решение.

Маленький Цезарион покраснел; эту особенность он унаследовал от матери. Только вот кожа у него была отцовская, гораздо более светлая, и поэтому краска смущения была видна на его лице сильнее. Ничего, станет постарше, будет больше времени проводить под солнцем, загорит, и это станет не так заметно.

– Так вот, сын. Твой отец, Гай Юлий Цезарь, был… Римляне назвали его богом, да он и был в своем роде богом среди людей. Ты должен был унаследовать его разум, и, судя по тем успехам, какие ты делаешь в науках, ты его унаследовал. А твой брат или сестра… Его отец – Марк Антоний. Он – хороший человек, но… но далеко не гений. Поэтому ребенок его не сможет стать таким царем, каким сможешь стать ты. Тебе все понятно?

Она задала вопрос и тут же вспомнила: «Если я тебе что-то говорю, предполагается, что ты меня понимаешь. Если ты не в состоянии уразуметь настолько элементарных вещей – какой смысл тебе что-либо объяснять?» Но Цезарион все-таки маленький…

– Думаю, да, мама. Только вот ты не думала о том, что новый ребенок может унаследовать и твой ум? Ты ведь у меня жутко умная.

Она благодарно улыбнулась.

– Спасибо, сын. Только твой отец был куда умнее. И я рассчитываю, что ты сможешь укрепить нашу державу, а, возможно, и расширить ее.

– Мама, и еще одно. Антоний уже знает?

Клеопатра качнула головой.

– Нет, мой мальчик. Я решила ему не говорить. Кто знает, когда он вернется, и вернется ли вообще?

Мальчик свел вместе брови.

– Он вернется, мама, вот увидишь.

– Марк Антоний развелся со своей женой, – сообщил Мардиан.

– Развелся? Я не слышала об этом. Когда он успел, Фульвия ведь умерла? Возможно, ты что-то перепутал…

– Об этом не говорят, царица моя, но я знаю точно. Ходили слухи, что она отравилась, но лекарь определил причину смерти как естественную. Но Антоний отправлял ей письмо, в котором сообщалось, что он с ней разводится.

Она равнодушно качнула головой.

– Во-первых, не думаю, что Фульвия способна отравиться из-за кого бы то ни было. Я принимала ее несколько раз. Фульвия – это мужчина в платье, она куда более мужчина, чем все ее мужья, вместе взятые.

– И Марк Антоний? – поднял брови Мардиан.

Клеопатра хмыкнула.

– Марк Антоний – самец, а я говорю о мужчинах. Она даже немножко больше чем нужно мужчина… была. Мне жаль ее. Она была очень красива. Такая величественная! Нет, не думаю, что что-то могло сломить ее настолько, чтобы она покончила с собой.

– Обстоятельства бывают разные, моя царица. Говорят, ее дочь, падчерица Антония, вернулась к своей матери. Ее муж, Гай Октавий, усыновленный Цезарем, вернул ее после двух лет брака. При этом в письме написал, что она остается девственницей.

– Ну, насколько я знаю римлян, то в этом нет ничего позорного.

– То есть ты считаешь, что если за два года супруг ни разу не выполнил свой супружеский долг по отношению к молодой и красивой женщине, то это не позорно для нее?

– О, у этих римлян все достаточно сложно. Юлий много раз объяснял мне, но я так и не смогла найти логики во многих вещах, а понять то, в чем нет логики, мне не под силу.

– Прибавь к этому известие о разводе…

– Да с чего ты взял, что оно было?!

– У меня есть свои источники, моя царица. Ты же знаешь!

Клеопатра вздохнула.

– Почему тогда об этом не говорили? Фульвия – известная и влиятельная особа, да и Марк Антоний тоже не последний человек в Риме.

– Поскольку она умерла, решили не предавать гласности.

– Ох, да какое мне дело до того, развелся он или нет.

– Помнится, ты мечтала в свое время, чтобы Цезарь развелся с Кальпурнией…

Лицо царицы побледнело; она низко наклонилась к сидящему в кресле Мардиану:

– Никогда, ты слышишь – никогда не сравнивай Гая Юлия и Марка Антония! Иначе мы с тобой всерьез поссоримся.

Мардиан склонил голову.

– Но, может, тебе будет интересно, что Марк Антоний отправил жене письмо с сообщением о разводе в тот день, когда ты впервые возлегла с ним на ложе? Я думаю, он все-таки хочет жениться на тебе.

Боги, о ней всё всем известно! Даже когда она переспала с Антонием. Впрочем, Мардиан – это не все. А вот эти разговоры о разводе с Фульвией следует прекратить раз и навсегда.

Лицо царицы приобрело жесткое выражение:

– Хотела бы я, Мардиан, чтобы мне это было интересно. Но я бы на твоем месте не обольщалась. Вполне возможно, что он в этот день просто получил какие-то известия из Рима, которые заставили его поступить именно так. Фульвия… была абсолютно непредсказуемой женщиной. И часто действовала во благо мужа… так, как она понимала это самое «благо». Совершенно при этом не интересуясь тем, понимает ли муж под «благом» то же самое. Антоний вполне мог психануть. И потом, его положение в стране сейчас не самое устойчивое. Вполне возможно, что он собирался развестись для того, чтобы заключить новый политический союз.

Мардиан покачал головой.

– Думаю, тебе не слишком легко живется на свете, моя царица, верно? Такой ум достался женщине… Женщине, которой, чтобы добиться своего, порой приходится делать вид, что она глупее…

Клеопатра резко обернулась к старому другу, и он непроизвольно отшатнулся: лицо у нее сейчас было на редкость неприятным:

– Послушай, друг мой. Я не подлаживалась к Марку Антонию и не собираюсь этого делать. Если… если нам с ним суждено быть вместе, я постараюсь… подтянуть его вверх, насколько это будет возможно, опускаться вместе с ним вниз я не собираюсь. Понятно? Ты когда-нибудь видел семьи, где муж – пьяница? Так вот, то, что ты мне сейчас рекомендуешь, равносильно рекомендации жене такого мужа-пьяницы пить вместе с ним.

– Я ничего не рекомендовал, – растерялся Мардиан.

– Вот и впредь не стоит давать мне таких рекомендаций.

– Она стала слишком раздражительной, – посетовал Мардиан в разговоре с Аполлодором.

– Возможно, у нее снова будет ребенок?

Мардиан удивился. Об этом он как-то не подумал.

– Но, нося под сердцем Цезариона, она настолько раздражительной не была…

– Что же, – хохотнул главный советник, – возможно, сейчас она беременна девочкой. Или вообще двойней.

Еще через несколько дней Мардиан снова беседовал с Аполлодором о своей повелительнице.

– Беременна она или нет, раздражительна или разгневалась по делу, а ум у нее – дай боги каждому. Мне доставили сообщение, в котором говорится, что Марк Антоний хотел развестись с женой из-за того, что она от его имени объявила войну Гаю Октавию.

Аполлодор пожал плечами.

– С сожалению, друг мой, пока это не будет обнародовано официально, все это – не больше, чем досужие домыслы.

– Согласен. Но, на мой взгляд, это свидетельствует о том, что он все же полюбил царицу…

– Или о том, что его позиции становятся более шаткими.

Глава 28

– Ты понимаешь? Ты понимаешь, что он сделал? Он оболгал меня перед всеми! Щенок! Паскуда! Опозорил!

– Спокойнее. Расскажи мне все подробно, только, пожалуйста, без этих вскриков.

Она произнесла это с легким налетом брезгливости, но Марк Антоний, по счастью, был не настолько тонкой натурой, чтобы заметить это.

– Он раструбил везде, что я растратил деньги, которые Цезарь – божественный Юлий – оставил ему для того, чтобы раздать каждому римлянину по триста сестерциев!

– А куда ты дел деньги на самом деле? – спокойно поинтересовалась царица.

– Да взятки же! – в отчаянье прокричал Антоний. – Взятки! Сенаторы наши очень падки на деньги!

– Так прямо все и ушло на взятки? – невинно поинтересовалась Клеопатра.

– Ну, не все…

– А остальное ты просто прокутил, верно?

– Я не пропил эти деньги, если ты это имеешь в виду, – Антоний оправдывался, впервые в жизни оправдывался перед женщиной и не замечал этого. Когда от него требовала объяснений гордячка Фульвия, он выходил из себя, начинал орать. А эта вроде и не требовала ничего, а как-то самому хотелось все ей разъяснить.

– Солдатам я эти деньги роздал. Легионерам. На всякий случай…

Клеопатра догадалась:

– На случай, если возникнет вооруженный конфликт с Гаем Октавием? Ты думал таким образом обеспечить себе их поддержку?

– Глупо, да?

Она кивнула и вздохнула.

– Глупо. Купить любовь нельзя. А таким образом ты мог только потерять уважение своих солдат. А теперь потерял уважение еще и жителей Рима. Кстати, вряд ли твои легионы станут драться против легионов Октавия. Как и легионы Октавия – против твоих.

– Почему?

– Потому что и одни, и другие – это легионы Юлия Цезаря. А вы – оба! – его наследники, указанные в завещании.

– А что же мне делать? Вернуть деньги? – Антоний поглядел на нее с надеждой.

«Думает, дурачок, я дам ему на это денег. Как бы не так. На поддержку армии – дам, а на возврат Октавию – нет».

– Если ты сейчас вернешь ему эту сумму, получится, что ты просто украл ее и спрятал.

Он снова опустил голову.

– Верно.

Она осторожно погладила его по спутанным волосам.

– Ничего. Образуется.

– Но от меня люди шарахались! От меня, триумвира! А ведь они раньше обожали меня!

– Послушай, – Клеопатра присела около него на пол. – Все переменится. Если раньше обожали, а потом шарахаться стали, то скоро, может, снова обожать начнут.

– Но я не знаю, что мне для этого нужно сделать!

– Для начала тебе нужно как-то помириться с Гаем Октавием. Кстати, не называй его Октавием; называй его Цезарем. Ведь он носит это имя по закону.

Антоний удивленно отшатнулся.

– Это советуешь мне ты? Ты?

– Я. Для меня нет и не будет другого Цезаря, но я не римлянка. А ты – римлянин и должен как минимум исполнять римские законы, а как максимум – последнюю волю своего соратника и родственника. Он усыновил Гая Октавия в завещании, стало быть, ты должен с этим смириться.

– Но завещание вовсе не было его последней волей…

Ну вот, сейчас и этот начнет о том, что Цезарь разрабатывал закон, который позволил бы ему жениться на Клеопатре…

– Завещание было его последней задокументированной волей. А все остальное – не более чем слухи. Я думаю, тебе надо приложить все усилия, чтобы помириться с Гаем Юлием Цезарем Октавианом.

– Я пытался договориться с сыном Помпея, – вздохнув, признался Марк Антоний. – Вернее, это он пытался договориться со мной. Но потом он же пытался договориться с Октави… Цезарем Октавианом.

– Младший Помпей умен. Если он рассорит вас и втянет в войну, у него есть шанс.

– Стать диктатором Рима?

– Как минимум выжить. Я бы на твоем месте в первую очередь рассказала об этом Цезарю Октавиану и предложила объединить усилия по поимке Секста Помпея.

– Я так и сделал, – Антоний, облегченно вздохнув, взглянул на Клеопатру. – Октавий… Цезарь Октавиан прислал мне письмо, и я отправил на переговоры свое доверенное лицо, Поллиона.

Как ребенок, честное слово. Ждет, пока его похвалят, что ли? Да, он не Цезарь, он нуждается в похвале…

Она одобрительно кивнула:

– Ты поступил очень разумно. Но, возможно, следовало бы отправиться на переговоры самому.

– Октавий тоже отправил вместо себя своего друга, Мецената.

Мецената Клеопатра видела дважды, и он произвел на нее весьма приятное впечатление. Убежденный сторонник диктатуры, при этом напрочь лишенный низкопоклонства. Его дружба с Октавием заставляла по-другому взглянуть на самого Октавия.

– Октавий трус! – вдруг выкрикнул Марк Антоний.

Царица погладила его по руке.

– С чего ты взял?

– Почему он вернулся в Рим только тогда, когда стало понятно, что Сенат не поддерживает заговорщиков?

– Он поступил разумно.

– Разумно?! Трус!

– Послушай, мой дорогой, – женщина взяла триумвира руками за щеки и посмотрела прямо в глаза. – Цезарь сделал Цезаря Октавиана своим наследником. Мало того, он сделал его своим сыном. Понимаешь? А я не знаю ни одного человека, который разбирался бы в людях лучше Цезаря.

– Но ведь ты и сама терпеть не можешь Октавия! – в отчаянье выкрикнул Марк Антоний.

– Не могу. – Клеопатра, в отличие от него, была абсолютно спокойной. – Но, наверное, потому, что ему досталось все то, что должно было достаться Цезариону. А может, еще потому, что он и в самом деле слишком похож на Цезаря.

Марк Антоний поднялся и, не говоря ни слова, важно прошествовал прочь из покоев, на выходе достаточно громко и достаточно красноречиво, как ему казалось, хлопнув дверью.

Эта женщина только что ясно дала ему понять, что по-прежнему любит Цезаря.

Ну и ладно! Ну и пусть!

В своей комнате он выпил вина. Неразбавленного. А что? Его обидели, и эту обиду необходимо запить.

Потом он выпил еще, потом вино кончилось, и он потребовал, чтобы принесли еще. Принесли, но мало. Потом, кажется, он отправился на поиски вина сам…

Утром он проснулся в изрядно смятой постели. Рядом лежала какая-то голая девка.

Боги, как же он напился, что даже не помнил, кто это. Служанка какая-то, скорее всего. Он напился и затащил в постель служанку. Правда, вчера Клеопатра ясно дала понять, что любит и всегда будет любить только Цезаря… Но ведь ему самому эта женщина была небезразлична! И он вместо того, чтобы доказать ей, что сможет стать достойной заменой Цезарю, пошел и напился! И еще переспал с какой-то девицей!

Боги, вразумите, подскажите, что делать дальше?

Он принял ванну, надел чистую тунику. Пожалуй, стоит надеть и тогу: если она не захочет с ним говорить, как женщина со своим мужчиной, он будет говорить с ней, как римский триумвир с царицей Египта.

– Ты отдохнул? – Клеопатра приветствовала его, как ни в чем не бывало.

Она либо не знала о его ночных подвигах, либо… знала, но ей было все равно.

– Голова не болит?

Знает! Огромные кулаки Марка Антония сжались. Он уедет, он сейчас же уедет!

– Я вчера не успела сказать тебе. Пока тебя не было, я родила от тебя двоих детей. Близнецов. Мальчика и девочку. Хочешь посмотреть малышей?

Марк Антоний возился с малышами. Какие они хорошенькие! Какие маленькие!

Клеопатра наблюдала за ним, сидя на низком стульчике. А из него получится хороший отец!

Интересно, почему он не рассказывает ей о своем браке с Октавией, сестрой Цезаря Октавиана? Просто забыл, потому что полностью поглощен малышами? Боится? Или считает стратегически неверным выдавать ей такую информацию?

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – поинтересовалась Клеопатра невинным тоном.

Марк Антоний нахмурился, словно пытаясь понять, что царица имеет в виду, потом вдруг побледнел. Осторожно положил сына, маленького Александра Гелиоса, в кроватку.

– Нам надо поговорить, – сообщил хриплым шепотом.

Значит, и вправду – просто забыл.

Она не видела Октавию, ставшую женой Антония, но пожалела ее. Ни одна женщина не заслуживает, чтобы мужчина по-настоящему забыл о своем браке.

– Я слушаю тебя.

– Я…

Похож на провинившегося мальчишку. Так выглядит Цезарион, когда она находит его на ветках какого-нибудь дерева.

– Да?

– Я… женился на сестре Октавия! Цезаря Октавиана…

Клеопатра подняла брови. На самом деле она узнала об этом достаточно давно и даже успела поразмыслить над тем, для чего это нужно самому Октавию. Ну, с Марком Антонием-то понятно: престиж потерян, сестра Октавия – богиня во плоти, говорят, брат понаставил везде ее статуй и чуть ли не молится на сестру; в случае с любым другим человеком неминуемо возникли бы слухи об инцесте между родными братом и сестрой, но почему-то не возникли, и это говорило о том, что народ любит Октавию-младшую и, видимо, уважает Цезаря Октавиана.

Марк Антоний надеется заполучить и себе частицу этой народной любви к своей жене.

Но Октавию, Октавию-то это зачем?

Можно, конечно, предположить, что Октавия-младшая влюблена в Марка Антония, но сомнительно: она – такая утонченная, он – грубый мужлан, к тому же еще и противник ее обожаемого брата. К тому же ее муж умер совсем недавно, она выходила замуж беременной от покойного супруга, что вообще противоречило всем римским законам.

Понятно, что Октавия сделала это по требованию брата, но вот для чего это Цезарю Октавиану?

– Твоя жена очень красива?

Марк Антоний хотел бы уловить в ее голосе нотки ревности, но их не было. Обычный вопрос.

– Она похожа на своего брата.

Исчерпывающий ответ. Особенно с учетом того, что Антоний ненавидит Цезаря Октавиана.

– «Женщины из рода Юлиев делают своих мужчин счастливыми, – когда-то, давным-давно, в прошлой жизни ей эту фразу сказал Цезарь. Ее Цезарь».

А сейчас вот вспомнилось.

– Она вовсе не из рода Юлиев, – резко сказал Антоний. – В ней, как и в ее братце, всего примерно одна восьмая крови рода Юлиев.

Он слишком сердится. Значит, на самом деле женщина его увлекла – пускай ненадолго, но увлекла, и, вполне возможно, у маленьких Клеопатры Селены и Александра Гелиоса может появиться единокровный братик или сестричка.

Она вспомнила свой разговор с Мардианом.

– Единственное, что я могу предположить, так это то, что Октавий хочет этим браком подложить Антонию большую свинью.

– Каким это образом? Говорят, он боготворит сестру… Если бы у тебя была сестра, ты выдал бы ее замуж в политических целях? Возможно, ей просто нравится Антоний.

– Антоний нравится многим женщинам, моя царица. Но женщина, которая только что схоронила мужа, беременная, вдруг срочно выходит замуж. Нет, здесь политика и только политика. Октавий любит сестру, сестра обожает брата и согласна ради него на любые жертвы. Только зачем эти жертвы брату? Вот в чем вопрос.

Клеопатра задумалась.

– Ничего не приходит в голову.

– Давай так: я сейчас буду предлагать варианты идей. А ты станешь их опровергать. Может, что и получится.

«Какое счастье, что у меня есть Мардиан. И что он способен так хорошо мыслить». Самой ей за несколько дней до родов – уже даже живот опустился – думалось как-то не очень.

– Он хочет помириться с Марком Антонием по-настоящему…

Царица фыркнула.

– Зачем бы это ему?

– Он по-настоящему любит Рим и не хочет гражданской войны…

– Это вариант, – кивнула она.

– А вот другой вариант. Октавий знает, что Марк Антоний бабник…

– Ну, кто же этого не знает! – засмеялась Клеопатра.

– …и что достаточно скоро он сбежит от своей Октавии к тебе.

– Ну, вот этого никто знать не может! Думаю, даже сам Антоний.

– Сам Антоний, может, и не знает, а Цезарь Октавиан такой вариант обязан был предусмотреть.

– И что?

– И то, что в глазах общества Антоний окончательно превращается в чудовище. Октавия – богиня, земное воплощение Весты или кого там еще, он ведь уже статуй понаставил везде, верно? И еще понаставит… А Антоний, изменяющий такой жене, становится изгоем. А она – невинной жертвой. К тому же после развода она ведь наверняка съедет к брату, именно он Pater Familias. И он будет защитником униженной и угнетенной Октавии…

Клеопатру передернуло: ради унижения Марка Антония поступить так с любимой сестрой? Для этого надо быть настоящим чудовищем. Нет, она легко могла представить, как брат убивает сестру или отец дочь (да что там представлять: она выросла в такой семье, где это было практически обыденным делом). Но чтобы обречь на такое – ради политической победы?! Нет, такого просто не могло быть…

Клеопатра хотела возразить Мардиану, но в этот момент у нее начали отходить воды, и разговор был прекращен, а после как-то так и не возобновился.

И вот сейчас, успокаивая Марка Антония, она снова вернулась к тем мыслям, к тому разговору, но ответа на вопрос, для чего этот странный брак нужен был Цезарю Октавиану, у нее так и не было.

Глава 29

Враги-соратники разграничили сферы влияния: Октавию полагался Запад, Антонию – Восток. Заключенное соглашение устанавливало, что Антоний должен предпринять поход против парфян.

На некоторое время наступило затишье. Антоний полагал, что навсегда.

Клеопатра сомневалась, но, поговорив с Мардианом и Аполлодором, пришла к решению не упоминать об этом вслух: Октавий казался вполне удовлетворенным своим положением, а «если постоянно говорить о войне, ее можно и накликать».

Первую парфянскую кампанию успешно провел Вентидий Басс, являющийся легатом Марка Антония, и благодарные римляне устроили молебствия в честь «победителя парфян», которые Антоний принял как должное, хотя его заслуга заключалась только в принятии капитуляции от правителя Коммагенского царства и получении от этого самого правителя трехсот талантов серебра.

Время от времени Антоний покидал Восток и возвращался в Рим, к жене.

Октавия не была противной ему, правда, после Клеопатры она не вызывала у него и особого желания. Правда, он, как и положено, исполнял свой супружеский долг, однако однажды оговорился и назвал Октавию в постели Клеопатрой.

Жена сделала вид, что не расслышала.

Словом, оба делали вид, что у них образцовая семья.

После окончания парфянского похода они все вместе – с детьми Октавии, сыновьями Антония, младшей сестрой Октавии, которая также воспитывалась у нее, – посетили Афины.

Считалось, что он обдумывает новую военную кампанию.

На самом деле Антоний скучал.

Он никогда не думал, что маленькая женщина – не красавица и даже не римлянка! – сможет стать настолько важной для него.

Он, конечно, оговорился случайно, но то, что Октавия сделала вид, что не расслышала, как муж назвал ее Клеопатрой, заставило его взглянуть другими глазами на жену. Так явно сделать вид, что не услышала, означает не уважать себя. А если Октавия не уважает себя, с какой стати должен ее уважать он, Марк Антоний?

Что она собой вообще представляет, Октавия?

Красива? Если разбирать по чертам лица, то – да, красива, гораздо красивее Клеопатры. Но Октавия пресна, Клеопатра же состоит из одних пряностей, которыми так славится Восток.

Октавия умна? Возможно. Она может обдумать как следует и даже дать толковый совет, сообразить же быстро, сразу, у нее не получается.

Марк Антоний, что бы о нем ни говорили и каким бы грубым мужланом он ни выглядел, умел ценить людей, чьи умственные качества превосходили его собственные. Именно поэтому он благоговел перед Цезарем. Именно поэтому он сейчас так тосковал о Клеопатре.

Фульвия? Фульвия была умна, но она – одновременно с этим – была дурой! Как она орала, отстаивая собственную точку зрения!

Октавия так никогда не делает – в лучшем случае выскажется тихонько, а если ее не услышат, то будет молчать. Клеопатра же… О, она всегда имеет собственную точку зрения! Но всегда прислушивается к другим. Ее можно убедить, но если она считает, что права, она легко убедит в своей правоте любого. При этом тот самый «любой» вовсе не будет чувствовать себя дураком.

Интересно, как поступила бы в такой ситуации сама Клеопатра, назови он ее другим женским именем?

Клеопатра знала, что он спит со своей женой. Она воспринимала это совершенно спокойно, что Антония даже несколько задевало: неужели она на самом деле абсолютно не ревнует его?

Предположим, Клеопатра – на месте Октавии, она его жена. И вот он заводит роман с другой женщиной и называет ее именем Клеопатру во время ночи любви… Как она поступит?

Боги, какие глупости! От таких женщин, как Клеопатра, не гуляют! Такая не может прискучить никогда! Она всегда разная! Как будто у него целый гарем…

В таком случае что он делает здесь, когда она – там?

– О чем ты задумался, муж мой? – Октавия подошла как всегда неслышно. Раньше это Антония в какой-то мере даже восхищало: как может существо из плоти и крови двигаться так тихо? Сейчас эта ее особенность просто раздражала. Крадется, как… убийца.

– Размышляю, – грубовато ответил он. – Размышляю над предстоящей военной кампанией. Видишь ли, я – военный, мое дело воевать, а не просиживать задницу в этом богами забытом месте. Вообще не понимаю, что я тут делаю, – продолжал он, распаляясь все больше и больше, как будто именно Октавии, а не ему принадлежала идея прожить зиму в Афинах. – Мое место – на Востоке. Твой брат выделил мне Восток…

Это прозвучало очень зло, и Октавии за все время замужества впервые захотелось спрятаться от мужа.

– …и я должен блюсти интересы государства именно там. Конечно, себе он оставил задачку попроще…

– Я беременна, – тихо сказала Октавия.

– …потому что твой брат – не полководец, это все знают…

Он еще долго продолжал распространяться о том, насколько несправедливым был раздел полномочий между ним и Цезарем Октавианом. Фразу жены о беременности Антоний попросту не услышал.

– …и вообще, иди спать, – зло окончил он. – А мне еще нужно работать.

Всю ночь женщина проплакала. Наутро на ее лицо невозможно было взглянуть без жалости; у Антония же ее внешний вид вызывал исключительно раздражение.

Через несколько дней семейство покинуло Афины.

Антоний сразу отправился в Египет. Он даже не стал сопровождать жену с многочисленными детьми в Рим.

Глава 30

Второй парфянский поход завершился разгромом армии Антония.

Самому Антонию казалось, что в этом виноваты погодные условия (в тот год стояла исключительная жара), и армянский царь Артавазд, который после первой же неудачи отказался принимать участие в походе и увел тринадцать тысяч своих бойцов (из них семь тысяч конников) обратно в Армению.

Больше, пожалуй, Антония задела не сама неудача, а то, как ее представили его противники.

– Ты представляешь! Они заявили, что я положил почти тридцать пять тысяч человек! А по моим подсчетам, погибло около двадцати семи тысяч!

– Двадцать семь тысяч – тоже немало, – спокойно ответила Клеопатра. – Ты допустил ошибку, Антоний, и ее надо как следует проанализировать, чтобы не повторять в будущем. Ты же наверняка соберешься предпринимать еще один поход против парфян, верно?

– Да, только сперва накажу этого спесивого Артавазда! Но ты пойми – двадцать семь тысяч и тридцать пять!

– Успокойся! Ты сам знаешь правду, а мнение твоих врагов тебя вовсе не должно интересовать. Знаешь, у индийских купцов есть поговорка: «Собака лает, а караван идет». Поистине великий человек не станет обращать внимания на слова завистников. Пойми, тебе не нужно доказывать что-то кому-то! Доказывай самому себе. Старайся превзойти самого себя.

«Именно так поступал Цезарь», – хотела добавить она, но решила, что, пожалуй, лучше не стоит.

– Ты ведь и сам знаешь, что допустил оплошность. Что погибнуть могло куда меньше людей. Сосредоточься на обдумывании следующей кампании. А когда завистники поймут, что тебе все равно, они перестанут о тебе говорить.

Но Антонию не было все равно. И подсознательно понимая свою вину, он все-таки продолжал считать, что если бы Артавазд не оставил его, то поражения бы не случилось.

– Я предложу армяшке выдать свою дочь за Александра Гелиоса, – сказал он Клеопатре.

– Не думаю, что это хорошая идея. Во-первых, мальчик еще совсем мал. Во-вторых, Артавазд не согласится. В-третьих – и это самое главное! – своего противника надо уважать. Возможно, еще больше, чем союзника. Никогда больше не говори «армяшка».

Антоний насупился. Клеопатра права, кругом права, но…

– Я и не хочу, чтобы наш мальчик женился на этой армянской девчушке. Мне нужно, чтобы ее отец отказал, и тогда я начну против Армении военные действия.

– А если он согласится?

Антоний, мерявший шагами кабинет, остановился. Об этом он как-то не подумал. А вдруг и вправду согласится?

– Будем решать проблемы по мере их возникновения! – бодро ответил он.

Клеопатра вздохнула. Он совсем не умеет просчитывать на несколько шагов вперед. Смелый человек, решительный командир, прекрасный тактик – но никакой стратег. Впрочем, ему везет. Фортуна любит своих не самых разумных сыновей. Впрочем, Гаю Юлию она тоже благоволила, а человека умнее его Клеопатра не знала. Хотя, пожалуй, это именно Гай Юлий заставлял Фортуну делать то, что ему нужно… А Антонию просто везет. И день, когда его везение окончится, будет последним днем его как полководца. Потому что он попросту сломается.

«Ты не права», – одернула она себя. Ведь поражение в войне с парфянами не сломило его! Хотя… Хотя, несмотря на количество погибших, это было вовсе не серьезное поражение. И его везение пока не кончилось – просто… ушло на каникулы.

С великой Арменией все вышло так, как рассчитывал Антоний: Артавазд отказался выдавать свою дочь за Александра Гелиоса, что послужило предлогом для начала войны.

Эта кампания была проведена Марком Антонием просто блистательно. Столица Армении Арташад была захвачена и разграблена; сам Артавазд, привезенный в Александрию, участвовал в триумфе Антония.

– Не нужно проводить триумф здесь, – сказал Мардиан царице. – Я все понимаю, но ведь он делается изгоем в римском обществе!

Клеопатра грустно усмехнулась.

– Он даже слышать не хочет о возвращении в Рим. Я сказала ему, что римляне никогда не признают триумфа, проведенного вне Рима. По римским законам, триумфатор должен получить право на imperium в городской черте, возможность перейти померий! А тут – ни померия, ни imperium, ни сената, дающего право на триумф. Но, понимаешь ли, после поражения в парфянской войне я сказала ему, что человек должен сам понимать, правильно он поступает или нет, и не оглядываться на завистников. Вот он и не оглядывается… именно таким способом.

Триумф был проведен; Артавазд прошел в цепях в качестве личного пленника Марка Антония.

А когда слухи о триумфе в Александрии достигли Рима, там почти не осталось людей, готовых поддержать бывшего триумвира. Мардиан оказался прав: в римском обществе Марк Антоний стал парией.

Глава 31

– Я не ожидал! Не ожидал от него такой подлости!

Под «ним» явно подразумевался Цезарь Октавиан, а вот о какой подлости шла речь, царица пока не понимала.

– Он вскрыл мое завещание! И зачитал его в Сенате!

Клеопатра пожала плечами. Что такого могло быть в завещании Марка Антония, что этот документ понадобилось зачитывать в Сенате?

– А чего ты ожидал, отправив Октавии письмо о том, что разводишься с ней? Что Октавий бросится тебе на шею и зарыдает от счастья? Ты прекрасно знаешь, как он относится к своей сестре. Поэтому мне лично было сразу понятно, что он станет мстить тебе.

– Я не мог оставаться мужем Октавии, – пробормотал Марк Антоний. – Я хочу жениться на тебе, моя царица. На матери моих детей.

– Ну, Октавия – тоже мать твоих детей, если ты забыл.

– Так получилось! Случайно получилось!

Угу, такому большому мальчику никто не сообщил, что от постельных утех рождаются дети. Причем дочь Октавии Антония-младшая – практически ровесница сына Клеопатры Птолемея Фладельфа, младше его всего на пару месяцев.

Но отчаяние Антония – трогательно.

– Послушай, – мягко произнесла царица, – мы с тобой столько лет вместе… Какое имеет значение, женаты мы или нет?

– Я так решил! – громадные ладони Антония сжались в не менее громадные кулаки.

Смешно: она столько мечтала, что на ней женится Цезарь, а сейчас ей – все равно. Может быть, потому, что Марк Антоний – не Гай Юлий?

– Я подумаю, Марк. Не торопи меня. Подумаю и скажу тебе в самое ближайшее время.

Время можно и потянуть, а там, будем надеяться, он забудет.

– Так что там с завещанием?

– Завещание каждого римского гражданина священно! Никто не имеет права вскрывать его до его смерти! А он выкрал, вскрыл и прочел!

– А откуда он узнал, где именно хранится твое завещание?

Антоний удивился:

– Все завещания хранятся у весталок.

– Но ведь их там множество! Как он нашел именно твое? Ему помогли весталки?

Антоний побагровел. Он вообще достаточно быстро наливался гневом.

– Весталки не могли! Это нарушение всех традиций, их за такое могут казнить!

– Я знаю, это ему помогла эта… Ливия Друзилла! Вот уж кто действительно за мужа всем глотку перегрызет!

– А что было в завещании?

– Я написал в завещании, что считаю единственной женщиной в своей жизни тебя, моя царица.

Боги, какое унижение для римлян! «Единственная женщина» римского триумвира – «царица зверей», как ее презрительно называли римляне из-за звероголовых египетских богов!

– Я завещал тебе, а после тебя твоему сыну Цезариону все земли, которые мне принадлежат. И еще я упомянул, что считаю Цезариона истинным сыном Цезаря и считаю, что по праву именно он является наследником Цезаря.

У нее перехватило дыхание.

– И еще я велел похоронить себя в Египте, рядом с тобой, если ты умрешь раньше меня, – почти шепотом окончил Антоний. – И теперь я являюсь врагом римского народа. Меня лишили всего, всего! У меня ничего не осталось, только ты и дети!

В Риме Агриппа, довольно потирая руки, сказал Цезарю Октавиану:

– Ну вы с Меценатом молодцы! Все прошло как по маслу.

– Причем здесь Меценат? – удивился Гай Октавий.

– Ну такой слог! Марк Антоний, наверное, удивился бы, если бы узнал, что именно сказано в его завещании.

Гай Октавий, склонив голову на плечо, внимательно глядел на Агриппу.

– То есть ты считаешь, что это мы с Меценатом состряпали завещание Марка Антония?

– А разве нет?

– Послушай, Марк Випсаний Агриппа, – тихо начал Октавий, и Агриппа насторожился: вот точно так начинал шептать Цезарь, когда был в ярости.

– Если бы ты не был моим другом… моим лучшим другом, я бы сейчас ударил тебя по лицу. И мне было бы наплевать, что ты на пятьдесят фунтов тяжелее меня и гораздо сильнее. Но я… прощаю тебя.

– То есть ты хочешь сказать, что Марк Антоний вырыл себе могилу собственными руками? – воскликнул пораженный Агриппа.

– Завещание подлинное, если ты имеешь в виду именно это, – сухо отвечал император. – А моя совесть должна мучить меня только за то, что я выкрал его из хранилища и предал огласке. Но поскольку я действовал во благо Рима, моя совесть молчит.

– Мама, я все слышал. Выходи за него замуж.

– Зачем, сынок? – Клеопатра с любовью потрогала золотистые кудри сына. Он так напоминал Цезаря, ее маленький Цезарион! Впрочем, не такой-то он уже и маленький: вон как вытянулся! Уже на голову перерос мать. Пятнадцать лет! Почти мужчина.

– Мама, он любит тебя по-настоящему. А ты его, похоже, нет?

– Сын, я скажу это только тебе. Я люблю Марка Антония… по-своему. Просто у некоторых людей в жизни бывает… такая любовь, после которой… Словом, такая – одна-единственная, а все остальные кажутся лишь ее зыбкой тенью, понимаешь? Именно такой любовью я любила твоего отца.

– Мама, Марк Антоний – хороший человек…

– Хороший, я не спорю… Но…

– Если тебе самой все равно, почему бы тогда не сделать ему приятное? К тому же это было бы приятно и малышам.

Старшие «малыши», Александр Гелиос и Клеопатра Селена, были младше Цезариона всего на семь лет, Птолемей Филадельф, правда, аж на одиннадцать, но старший брат упорно продолжал именовать всех троих «малышами».

– Царица, Марк Антоний разыскивает Цезариона…

– Скажи ему, что мы здесь.

– Сынок! – с порога начал Марк Антоний. Он нечасто называл Цезариона сыном, хотя мальчику, Клеопатра видела, такое обращение нравилось. – Сынок, тебе срочно надо уехать. Начинается… начинается настоящая война. Октавий… постарается стереть нас в порошок.

– Тогда я останусь.

– Нет, ты не останешься, – вмешалась Клеопатра. – Ты уедешь, Марк Антоний прав. Ты отправишься… в Индию. Там ты сумеешь обучиться воинской науке и набрать искусных воинов, которые помогут тебе победить Октавия, если вдруг случится такое, что он сумеет разбить наши войска. Помни, сынок: превыше всего – Египет. Ты – его царь, и от тебя зависит, чтобы твоя страна оставалась свободной.

Цезарион хмуро кивнул.

– Когда я должен ехать?

– Сразу после нашего с Марком Антонием бракосочетания, – твердо ответила мать.

Глава 32

Клеопатра с флотом прибыла к Марку Антонию, флот которого барражировал Ионическое побережье.

Теперь объединенный римско-египетский флот насчитывал более трехсот вымпелов.

Их могло быть и больше, но часть кораблей Антоний предложил сжечь.

– Мы посадим команды с этих кораблей на децимремы. Это, моя царица, настоящие плавучие крепости! Их не протаранишь! Любой корабль, который станет таранить эннеру или децимрему, рискует не только остаться без тарана, но и попросту треснуть, как орех!

– Они весьма неповоротливы, – буркнул Сосиген, как всегда призванный на совет в качестве «разрушителя версий».

Марк Антоний бросил на него уничижающий взгляд, и ученый замолк.

– Им и не надо быть поворотливыми. Они повезут множество солдат. Именно децимремы и эннеры станут основой нашего флота и нашей победы!

Марка Антония неожиданно поддержали Эмилий Волумний и Клавдий Лоллий.

Что же, они уже участвовали в морских сражениях, им виднее…

Клеопатра решила отдать решение этого вопроса на откуп соратникам мужа. Но поставила ему ряд условий. Она будет сама командовать египетской частью флота. Она сама решит, какие корабли взять. И ничего сжигать они не будут. Зачем? Их можно с минимальной командой отправить назад в Александрию. Если их вдруг разобьют и силы Октавия погонят их прямо до Александрии, им уже будет все равно, достанутся корабли врагам или нет.

Антоний согласился только с частью ее предложений. Часть кораблей все-таки пришлось уничтожить, потому что отпустить столько человек в Александрию – это значительно ослабить боеспособность флота.

О том, что и Волумний, и Лоллий уже купили свою свободу ценой будущей гибели флота, ни Антоний, ни Клеопатра не догадывались.

Основу флота Цезаря Октавиана составляли легкие и подвижные либурны. Командовать флотом Октавий поручил своему старому другу Агриппе.

– Но я поплыву с тобой.

– Зачем? – поразился Агриппа. – Не доверяешь? Возглавь флот сам.

– Я не могу возглавить флот, – ответил Октавий. – Ты же прекрасно знаешь, что я – не мой приемный отец Юлий. Он был и политиком, и полководцем, я же – только политик. Я просто хочу увидеть все своими глазами… По возможности.

«Почему он сказал «по возможности»? – размышлял Агриппа. – Болен? Да, цвет его лица во время разговора оставлял желать лучшего. Снова астма? Но при чем здесь «по возможности»? Что-то настолько серьезное, что он боится умереть?»

На всякий случай он решил в ближайшее время не спорить со своим другом ни по какому поводу: вдруг он и в самом деле смертельно болен.

Ответ оказался очень прост: как только флагманский корабль отошел от берега, Октавий перегнулся через борт и принялся, по меткому выражению моряков, «кормить рыб»: у него обнаружилась жесточайшая морская болезнь. Всю дорогу до места сражения, само сражение и дорогу домой он просидел в каюте Агриппы, борясь, но не побеждая приступы рвоты. Каюта провонялась кислым запахом рвоты так, что Агриппа потом раз за разом приказывал мыть ее, и запах все равно оставался.

Но при этом он каждые полчаса принимал доклад о происходившем за стенами каюты. Узнав об этом, Агриппа поклялся самому себе, что будет служить этому человеку столько, сколько будет жить.

Но все это будет потом.

Пока же легкие, юркие и миниатюрные либурны шныряли туда-сюда вокруг громоздких кораблей Марка Антония; команды на них действовали слаженно, в отличие от антониевских, где усиление команд произошло совсем недавно и где оказались попросту необученные люди.

Задачей Агриппы было «вытянуть» флот Антония из бухты в открытое море, где либурны имели существенное превосходство, и ему это удалось. Останавливаясь, но потом все же двигаясь вперед, огромные корабли выползли из удобной и безопасной бухты.

Либурны и в самом деле не могли таранить корабли Антония, зато прекрасно могли в буквальном смысле поливать стрелами гребцов и бросать на палубы сосуды с зажигательной смесью.

Кроме того, Агриппе удалось сломать строй кораблей Антония.

Бывший квестор, бывший трижды консул, бывший триумвир бестолково бегал по палубе флагманского корабля и, сжимая кулаки, кричал:

– Что он делает? Что он делает, а? Так не воюют! Это не по правилам!

Капитан его корабля, каждый раз морщившийся при этом вскрике и уже раздумывающий, почему, собственно, его угораздило прибиться именно к Антонию, а не к Цезарю Октавиану, не сразу уловил, когда текст поменялся:

– Боги! Что она делает? Что она делает?

Египетская часть флота в составе шестидесяти вымпелов вдруг подняли паруса и стали прорываться сквозь строй врагов.

Она его бросает! Его женщина, его царица, мать его детей бросает его, Марка Антония, на произвол судьбы!

Его больше не интересовала ни судьба флота, ни власть, только бы понять, почему она так с ним поступила!

Он сошел на свою пентиконтеру и бросился догонять флот Клеопатры.

Через полчаса флагманский корабль поднял флаг, означающий, что он готов сдаться. Следом такие флаги стали появляться и на других кораблях.

Корабли, готовые сражаться, остались в меньшинстве; некоторое время они еще огрызались, как шакал, окруженный стаей леопардов, но участь их уже была решена.

Глава 33

Вот и все. Флот разбит.

– Почему? Почему я не утонул?

Марк Антоний плачет.

Сперва Клеопатра пыталась его успокоить. Ведь ясно, что слезами горю не поможешь и надо пытаться делать хоть что-то.

Она говорила долго: ласково и угрожающе, спокойно и нервно.

Он вроде бы слушал. И даже кивал. А потом начинал сначала:

– Лучше бы я утонул.

Она не выдержала:

– Лучше бы ты и в самом деле утонул!

Унизанная кольцами рука рассекла кожу на щеке и губе; Антоний вытер лицо и удивленно уставился на окровавленные пальцы.

Клеопатра заперлась в своей каюте.

Все потеряно. Из-за него потеряно! Когда она вывела из боя часть кораблей, чтобы выполнить обманный маневр, что сделал этот придурок? Вместо того чтобы командовать битвой, он бросился догонять ее. Видите ли, решил, что она его предала!

Впрочем, она виновата сама: это Цезарь сразу разгадал бы ее план, Цезарь, но никак не Марк Антоний. Его следовало предупредить. А ведь ей казалось все таким очевидным! И главное ведь – войска, оставшись без командующего, стали сдаваться Агриппе. И возвращаться, в общем-то, было уже некуда.

Их не преследовали, и это было тошнее всего.

Их уже просто сбросили со счетов.

Позже напишут, что Клеопатра по непонятной причине вывела из битвы все свои корабли.

Позже напишут, что после бегства Антония битва продолжалась еще несколько часов.

Что Антония ждала его сухопутная армия, ждала до последнего, держась еще целых семь дней.

Но это было не так: легионы, готовые умирать за Рим, не были готовы умирать в войне одного римлянина против другого. Они сделали ставку на Октавия – и выиграли по крайней мере собственные жизни.

Спустя два часа Клеопатра решила проведать Антония. Все его предали, беднягу, даже старые друзья. Вот он и решил, что она тоже предала. Нужно бы ему объяснить ситуацию, дать понять, что они – в одной лодке, как в буквальном смысле слова, так и в фигуральном, что они повязаны накрепко и будут связаны друг с другом до самой смерти…

Поговорить с Антонием не удалось: мертвецки пьяный, он спал прямо на носу судна.

Следующий год можно было назвать годом умирания.

Порой Клеопатра и в самом деле жалела, что Антоний не утонул. Временами ей хотелось убить его самой. Как-то раз она даже сказала об этом Мардиану. Вроде бы в шутку, но вид при этом у нее был совсем невеселый.

Мардиан промолчал.

Он бы с радостью придушил Антония сам. Пьяная скотина! Выпив, он цеплялся к жене, которая брезгливо отворачивалась от него, пьяный заваливался спать где стоял, рыгал, обделывался… Скотина – она скотина и есть.

Но – дети! Близнецы Александр Гелиос и Клеопатра Селена, маленький Птолемей Филадельф – они обожали своего отца, и Марк Антоний, когда не был пьян, как свинья, проводил все свое время с детьми.

Сделать детей сиротами у Мардиана не поднялась бы рука.

Впрочем, один раз он чуть не сорвался.

Выпив меньше нормы, позволявшей сразу заснуть, Марк Антоний решил продемонстрировать жене свою любовь.

– Йа… йа знаешшшшш хто-о? Йа… в-ве-великий… три… тро… тромф… триумф… виратор.

Скорее всего, он хотел сказать «триумвир», хотя, можно сказать, вся власть полностью теперь принадлежала Цезарю Октавиану. Триумфатором он не был, по крайней мере, по римским законам его триумф, устроенный в Александрии, римлянами триумфом не считался.

– И й-й-а… взял – ик! В жены… ик! Хотя мог!

Набор бессвязных слогов подразумевал, что он, Марк Антоний, римлянин хорошего рода, всегда женился на таких же римлянках самого лучшего происхождения, а потом вдруг взял и женился на египтянке, которая, пускай она будет хоть дюжину раз царица, но все равно не римлянка. А вот он полюбил – и потому женился! И хочет прямо сейчас… ну, да, прямо сейчас и прямо здесь… а какая разница? Кого стесняться? Во-первых, тут все свои, а во-вторых, все равно мы все скоро умрем…

Пока он нес весь этот бред, Клеопатра просто бесстрастно слушала. Потом он протянул руки.

Мардиан напрягся. «Если он только посмеет сделать ей больно, я его убью. А потом убью себя».

Марк Антоний дернул платье, пытаясь его разорвать, но прежде, чем Мардиан понял, что произошло, «триумвир и триумфатор» в недвусмысленной позе корчился на полу, прикрывая руками свою мужскую гордость.

Клеопатра бросилась прочь; Мардиан побежал за ней.

Клеопатра упала в постель и разрыдалась. Евнух тихонько закрыл дверь на ключ. Если этой пьяной свинье придет в голову попытаться ворваться сюда для выяснения отношений, пускай попробует сломать дверь.

Впрочем, он просто недооценил силу удара Клеопатры: некоторое время Антоний просто не мог встать, ему было вовсе не до выяснения отношений.

Мардиан погладил царицу по распущенным волосам.

– Хочешь, я убью его? Ну, хочешь?

Клеопатра села. Красный нос, распухшие губы… Сейчас она как никогда напоминала Мардиану ту маленькую девочку, которая подошла к нему, когда его только привезли в этот дворец, и сказала:

– Я Клеопатра. Хочешь со мной дружить?

– Я евнух, – ответил он тогда, а она, сморщив нос и смешно округлив глаза, сообщила:

– Я не знаю, что это такое. Но ты хороший или плохой?

– Люди обычно не говорят такое о себе.

– Подумаешь, обычно! А вот ты скажи!

– Думаю, что хороший. Но ведь ты – царевна?

– Ну и что? Я тоже хорошая. Не всегда, конечно, но чаще всего.

– Но тебе могут не разрешить со мной дружить…

Девочка вздернула подбородок:

– Во-первых, я сама решаю, с кем мне дружить, а с кем нет, а во-вторых… тут никому нет до меня дела. Тут вообще никому нет дела ни до кого. Ну что, будем друзьями?

Сколько ей тогда было? Лет шесть? Они дружат уже больше тридцати лет. И в том, что она сошлась с Марком Антонием, в том, что полюбила его, есть и его, Мардиана, вина…

– Не стоит его убивать, – дорожки слез быстро высыхали на смуглых щеках Клеопатры. – Мы и так все умрем… достаточно скоро. Октавий не добрался сюда просто потому, что у него есть первоочередные задачи. Когда он прибудет в Александрию, нам не жить – ни Антонию, ни мне. Ни, боюсь, Цезариону. Мальчик слишком похож на Цезаря, Октавий не позволит жить… живому напоминанию о том, что сам он является всего-навсего приемным сыном.

– Но ведь ты отослала Цезариона в Индию!

– Послушай, Мардиан, ты ведь хорошо знаешь моего сына! Как ты думаешь, он и в самом деле отправится туда? Или решит вернуться, чтобы попытаться спасти… Если бы при нем был Сосиген, возможно, он сумел бы уговорить мальчишку. Но с ним Родон, а он не имеет на Цезариона никакого влияния. Я отправила с ним Родона просто, чтобы у мальчика был спутник, способный выдержать дорогу.

Странная она все-таки женщина, Клеопатра. Любая другая мать до последнего бы верила, что ее ребенок – любимый сын! – спасется. А эта… Настоящий мужской ум, холодный и здравый, как у Цезаря… Да, они были достойной парой. Но как же ей тяжело живется!

– Может быть, Октавий решит… отправить тебя и Цезариона в изгнание…

Клеопатра рассмеялась; сперва из ее горла вылетали хриплые каркающие звуки, но постепенно их сменил ее обычный смех, серебристый и привлекательный.

– Милый Мардиан, не надо успокаивать меня. Октавию совершенно не нужен Марк Антоний. Он мог бы устроить Антонию какую-нибудь позорную смерть – например, слегка придушить его, а потом сунуть в бочку с водой или вином. Уверяю тебя, никто бы не усомнился в том, что Антоний утонул спьяну сам: мой муж окончательно испортил свою репутацию. Но Октавий… не станет мараться. Марку Антонию уготована какая-нибудь героическая смерть! Например, он пронзит себя мечом, узнав… да все равно что, какую-нибудь очередную неприятную новость. А если не пронзит, ему помогут. Но все равно это будет представлено как смерть настоящего римлянина, предпочевшего смерть позору. Уверена, его и похоронят со всеми полагающимися почестями.

– А ты?

– А я – мешаю. Римляне ненавидели меня еще при жизни Цезаря, боялись, дураки, что он перенесет столицу в Александрию. Смешно! Его многие ненавидели, многие любили, но вряд ли кто-то понимал по-настоящему. Я мешаю Октавию как любовница Цезаря, как жена Антония, как мать Цезариона, и только потом – как царица Египта.

– А может, тебе попробовать… – нет, у него не повернется язык сказать это.

Но Клеопатра всегда понимала старого друга с полуслова.

– Ты имеешь в виду, что я должна постараться очаровать его? Это исключено. Во-первых, это будет предательством по отношению к Антонию…

– Но ради спасения детей!

– …во вторых, я… просто не могу. Ты же знаешь, я всю жизнь боялась змей. Так вот, Гай Юлий Цезарь Октавиан ассоциируется у меня со змеей. Я как представлю себе его лицо – меня прямо в дрожь бросает! Впрочем, хватит на эту тему. Давай поговорим о чем-то приятном.

В такой ситуации – о чем-то приятном? О чем?!

– Я закончила некоторые исследования, друг мой.

– Исследования?

– Научные исследования. И обобщила свои выводы. Не хотелось бы, чтобы после смерти меня помнили только как… любовницу двоих выдающихся римлян.

– И чего касаются твои исследования?

– Это – вторая часть книги по уходу за волосами. И еще – о лечении болезней желудка. И… ладно, тебе скажу. Я проводила еще одни исследования, но они никак не задокументированы. Записи я вела, но сегодня сожгла. Сама. Это… Я исследовала разные яды, Мардиан. И создала новый яд. Который действует наверняка, достаточно быстро и безболезненно.

Мардиан похолодел.

– Ты… ты создала такой яд? И на ком ты испытывала его?

Клеопатра внимательно посмотрела на него.

– На ком я могла испытывать? Конечно, на приговоренных к смертной казни! Хотя не сомневаюсь, что в Риме это будет представлено как то, что я извела сотни, а то и тысячи человек, пока не добилась результата. Должна сказать, что у меня все получилось со второй попытки, друг мой: теоретические знания – великая сила.

Свиток. Свиток о ядах, который он когда-то давным-давно принес ей… Теоретические знания…

– Где ты хранишь яд?

Наверное, он задал вопрос слишком резко. Глаза Клеопатры расширились.

– Считаешь, что будет лучше, если меня удавит какой-нибудь римский легионер? Солдат-неумеха, который будет тянуть и тянуть, а я буду все жить и жить и, наконец, подохну с синим лицом и вывалившимся языком?

– Но Октавий…

– Не рассчитывай на его милость, Мардиан. Октавий обязательно убьет меня тем или иным способом, и я очень сомневаюсь, что он будет безболезненным. Представь себе, вдруг он захочет, чтобы я покончила с собой «в восточном стиле»? Пришлет мне какую-нибудь гадюку, я буду орать, визжать от страха, обгажусь… Красивая смерть, ничего не скажешь!

– Но, может быть, я хотел попросить, чтобы ты поделилась со мной…

– У меня только одна порция, Мардиан. И потом, тебе совершенно не нужно умирать. С тобой Октавий ничего не сделает.

«Октавий – не сделает. Умирать – не нужно. Почему ты не понимаешь, что мне без тебя не нужно жить, Клеопатра?»

– Может быть, тебе разрешат остаться при моих детях. Тогда ты расскажешь им, когда они подрастут, какой была их мать… на самом деле.

Мардиан согласно кивнул.

Никто ему не позволит жить при ее детях, и тем более рассказывать правду об их матери. Но есть и другие возможности умереть.

Глава 34

– Я возглавлю конницу сам!

– Замечательно! – Клеопатра лучезарно улыбнулась мужу. – Это предвещает победу.

Окрыленный, Антоний ушел.

– Ты думаешь, он в состоянии командовать конницей?

– Нет, но это куда лучше, чем сидеть и пить вино в ожидании гибели. Если повезет, Антоний погибнет в бою. Аполлодор, тебе надо уехать. Город возьмут не сегодня-завтра, тебя Октавий не пощадит: все знают, насколько ты важный для меня человек.

– Семью я уже отправил, – помолчав, признался Аполлодор. – А сам… не могу. Не хочу быть предателем.

– Дурак! Каким предателем? Чтобы погибнуть зря, много ума не надо! Уезжай! Я твоя царица, приказываю тебе. Докажи, что ты еще считаешь меня царицей!

Аполлодор поклонился.

– Любое желание моей повелительницы – закон.

Того, что из города он так и не уедет, Клеопатра никогда не узнает. Его через два дня на пороге дома зарубит мечом один из римских легионеров, не имея представления, кто такой этот египтянин в желтом платье.

Клеопатре принесли счастливое известие: конница под предводительством Марка Антония сумела отбить атаку конницы Цезаря Октавиана.

Она даже не обрадовалась: сидела в кресле, сжимая пальцами резные рукоятки, и думала: «Я ведь должна быть рада? Я должна надеяться, что это – первый шаг к победе. Почему же я уверена в том, что это конец?»

Через два часа усталый и пыльный гонец принес совсем другие известия: пехота разбита, а конница перешла на сторону наступающих.

– Что с Антонием? – она пыталась сохранить спокойствие, но голос дрогнул. Лучше бы Антонию погибнуть до того, как от него отвернулись его собственные солдаты.

– Жив, – выдохнул гонец. – Скачет в Александрию…

До Александрии Антоний не доехал.

На узкой дорожке его верный конь вдруг споткнулся, и Марк Антоний, великолепный наездник, о котором шутили, что ездить верхом он начал ранее, чем ходить, не смог удержаться в седле.

Когда он открыл глаза, на него смотрел Гай Юлий Цезарь.

– Ты… жив? – пробормотал Антоний. Как же, ведь он говорил речь, размахивая окровавленной тогой Юлия, а тут…

– Ты, верно, слишком сильно ударился головой о камень в момент падения, – ответил Цезарь. – С чего бы это мне быть мертвым?

До Марка Антония вдруг дошло: с момента гибели Цезаря прошло четырнадцать лет. Останься он живым, был бы сейчас стариком. Этот же Цезарь выглядит даже как будто моложе.

– Ты ведь Цезарь? – неуверенно спросил он.

– Да. Я Гай Юлий Цезарь Октавиан.

Дернувшись, Антоний постарался плюнуть в ненавистное лицо, но не попал: ему попросту не хватило сил.

– Ты… ты…

– Ты захвачен в плен, Марк Антоний. И предстанешь перед римским судом как враг римского народа. Или, если хочешь, я… подарю тебе шанс с честью выйти из сложившейся ситуации.

С честью? А этот урод хочет, чтобы он покончил с собой. Как бы не так! Октавий хочет везти его в Рим? Пускай везет. Там у Антония найдутся защитники. А даже если оправдаться и не получится и его казнят, это ляжет грязным пятном на репутацию Октавия.

– Право, не вижу, зачем тебе сопротивляться, особенно теперь, когда твоя жена и дети умерли…

– Клеопатра мертва? Мертва?!

– Мертва. Она отравила детей и покончила с собой.

– Дети… мои дети…

Он лжет?! Но Октавий смотрел сочувственно. Значит, правда…

– Где мой меч? – хрипло поинтересовался Антоний.

– Он у меня. Сейчас.

Антоний несколько секунд крутил меч в руках. Убить бы эту гадину, а потом уже можно и себя… Но с кем тогда останется Рим? Из Октавия, если уж говорить честно, получится вполне пристойный правитель.

– Выйди. Я не хочу, чтобы…

Цезарь Октавиан кивнул.

– Я понимаю.

– И знаешь… Попроси за меня прощение у Октавии. И… и позаботься о моих детях – тех, что у меня остались.

На глаза Октавия навернулись слезы.

– Я позабочусь. Я заберу Октавию и всех детей к себе.

– Прощай.

– Прощай, Марк Антоний.

Тонкая ткань палатки позволяла слышать все, что в ней происходило. Когда тяжелое тело упало на ковер, застилавший пол, Октавий заплакал.

Прости меня, Марк Антоний. Я был вынужден обмануть тебя. Но поверь, так будет лучше для всех, и для тебя тоже. А с твоими детьми все будет в порядке. И с детьми от Клеопатры – тоже. Моя сестра, а твоя бывшая жена, с радостью возьмет их к себе и воспитает из них настоящих римских граждан в память о тебе. Она любила тебя, Марк Антоний, а я ненавидел. Любовь, видимо, сильнее смерти – не сомневаюсь, Октавия будет продолжать любить тебя, тогда как моя ненависть смыта твоей кровью.

– Где Клеопатра?

Римские войска заняли дворец, но царицы нигде не было.

Сбежала? Могла, но дети остались во дворце…

Впрочем, она женщина неглупая, наверняка догадалась, что Цезарь Октавиан не собирается убивать малышей. Они ему не мешают, в отличие от их матери.

Испуганные слуги сжались в кучку.

А вот какой-то странный толстяк, который, по-видимому, единственный тут никого не боится.

– Вижу ли я перед собой Гая Юлия Цезаря Октавиана?

Октавий поморщился. Он бы предпочел, чтобы «Октавиан» не упоминали, ну да ладно.

– Я – Мардиан, друг и доверенное лицо царицы Клеопатры. Она хочет говорить с тобой, Октавий, но говорить один на один.

– Так она во дворце!

– Она во дворце. Но твои люди не сумеют добраться до потайной комнаты. О ее существовании знают всего два человека: царица и я.

Толстяк не угрожал, не предупреждал, но было понятно: сам он никому ничего о тайной комнате не расскажет, даже если его будут пытать.

Впрочем, Цезарь Октавиан всегда был противником бессмысленных вещей. К чему пытать, если толстяк – некоторые признаки утверждали, что он евнух – готов показать комнату и так. Страшно? Да боги упаси! Что ему сделает перепуганная женщина, достаточно умная, чтобы понимать: ее время кончилось, – и толстый евнух, видимо, очень привязанный к своей госпоже. Убьют? Вряд ли.

Скорее всего, Клеопатра что-то будет предлагать взамен собственной жизни… какие-нибудь немыслимые египетские сокровища… Что же, ее тоже придется обмануть, как он обманул Марка Антония.

Октавий сделал знак Метеллу:

– Я иду с этим человеком. За мной не следовать.

– Но…

– Со мной все будет в порядке.

Мардиан едва заметно усмехнулся. А Марк Антоний еще смел утверждать, что этот человек трус.

– Твоя царица станет разговаривать со мной через запертую дверь?

Мардиан пожал плечами:

– Нет, почему? Ей интересно поглядеть на тебя, так же, наверное, как и тебе – на нее. Ты ведь не видал ее, когда она жила в Риме?

Октавий покачал головой.

В этом дворце и в самом деле можно было заплутать: они сперва шли налево, потом резко повернули еще налево, потом направо, а потом Октавий потерял направление.

Потом Мардиан нажал на нос какого-то странного не то животного, не то бога, и часть стены въехала внутрь, на удивление – без противного скрежета.

Маленькая женщина стояла прямо посреди комнаты; возле ложа на полу сидели две служанки, по виду – гречанки.

Она посмотрела на вошедших золотистыми глазами, вызывая у Октавия ассоциацию с леопардом.

– Так вот ты какой, человек, носящий имя Цезаря… Ты похож… на него. Меньше, чем мой сын Цезарион, но – похож. Осталось выяснить, настолько ли ты великодушен, как настоящий Цезарь.

– Это зависит от того, чего ты попросишь, царица.

Она усмехнулась.

– О, многого я не попрошу. Я понимаю, что мешаю тебе. Обещаю, я не стану мешать, и никто не сможет заподозрить тебя в том, что это ты избавился от меня. Пообещай мне только, что мои дети от Антония… будут отправлены в Рим и получат римское гражданство, когда вырастут.

– Обещаю. Тем более, что такое обещание я уже дал твоему мужу.

– Стало быть, Антоний мертв. Ну, что же, тем проще… И еще: обещай, что мы оба будем похоронены в одной гробнице.

– Но Антоний римлянин…

– Сожги вместо него какого-нибудь солдата. А нас похорони вместе. Я… была не всегда справедлива к нему при жизни, если получится – наверстаю на том свете.

– Но ты должна…

– Я уже сказала: никто ничего не заподозрит. Это будет смерть в истинно египетском стиле. Да, если тебя интересует, когда это свершится, то я отвечу: как только ты покинешь помещение. Возвращайся через полчаса, все будет так, как тебе надо.

– Она что, решила укусить себя змеей? – поинтересовался Цезарь Октавиан у Мардиана.

Тот усмехнулся.

– Это звучит, как будто сказано не на латыни, ты не находишь?

Октавий побагровел.

– Ничего, я никому не скажу. Впрочем, если хочешь, можешь казнить и меня.

Евнуху, похоже, было все равно, казнят его или нет.

Октавий пожал плечами. К чему ненужные жертвы?

Мардиан понял:

– В этом ты тоже похож на него. Клеопатра не станет иметь дела со змеей, она боится их с детства. Но поверь: никаких кинжалов и удушений. Все будет выглядеть так, что никто тебя никогда ни в чем не обвинит.

Мертвую Клеопатру нашли через полчаса. Ее тело еще не остыло. На груди было два маленьких отверстия, и в самом деле похожих на укус змеи.

Рядом лежали тела двух служанок. Одна, судя по всему, умерла несколько позже своей госпожи, вторая была жива, но скончалась уже в их присутствии.

– Она приказала им умереть?

Мардиан поднял на Октавия безразличные глаза.

– Они были привязаны к ней. Служили ей долгие годы.

– Какие долгие годы, им лет по двадцать?!

– Сколько, по-твоему, Клеопатре, Антоний?

– Ну… На самом деле я знаю, сколько ей… примерно, но выглядит она и в самом деле не старше двадцати семи…

– Ей тридцать девять лет. Девушкам – по двадцать шесть. Она взяла их в служанки, когда им обеим было по четырнадцать. Да это и не важно.

– Клеопатра умерла от укуса ядовитой змеи. Которая, должно быть, находится сейчас в этом помещении, и ее надо срочно поймать! – сообщил лекарь.

– Змея сбежала. – Мардиан вытащил из холодеющих пальцев шпильку, расстояние между двумя «рожками» которой как раз равнялось расстоянию между красными точками на груди царицы. – Уползла и больше никого не укусит.

Октавий бросил взгляд на шпильку в пальцах евнуха.

– Да, змея уползла в отдушину, – подтвердил он. – Я, когда мы вошли сюда, сам видел. Она не вернется – змеи не умеют разворачиваться в узком месте.

Предоставленный сам себе, Мардиан решил воспользоваться шпилькой Клеопатры. Он оцарапал себе кожу на предплечье, но царапина просто напухла, и опухоль даже не перешла на остальную часть руки.

Потом евнух вспомнил: рядом с рукой царицы валялся кусочек ткани, чем-то смоченный. Стало быть, Клеопатра придумала и противоядие и, уже умирая, позаботилась о том, чтобы больше никто не смог умереть, воспользовавшись ее шпилькой. А может, не Клеопатра, а кто-то из служанок. Впрочем, умерли ли они от того же самого яда и оставались ли на их теле следы, так и осталось неизвестным. Вполне возможно, они запаслись ядом заранее и выпили его после того, как царица перестала воспринимать окружающий ее мир.

Римские солдаты бегали туда-сюда по дворцу, где прошла почти вся сознательная жизнь Мардиана. Он уселся под одной из колонн, прислонился к ней головой, закрыл глаза.

Клеопатра! Почти все, кто любил тебя, умерли. А тот, кто еще жив, умрет тоже, и ему для этого не понадобится яд. Человеку, чтобы жить, нужен воздух для дыхания. У него, Мардиана, отобрали его воздух. Теперь он может только умереть.

Эпилог

– Что делать с телом царицы? И с телом Антония также?

Октавий размышлял недолго.

– Похороните их вместе. Они хотели этого – пускай так и будет! Кстати, нужно проследить, чтобы ее похоронили по их обычаям. Может, эта самая египетская вера в чем-то права, и они и в самом деле встретятся в раю или что там у них бывает. К тому же Клеопатра заранее построила для себя усыпальницу – вот пускай оба там и покоятся.

– О великий Цезарь! – Аристодемус, приложив руку к груди, склонил голову. – Ты очень великодушен…

Октавий махнул рукой, приказывая замолчать.

Аристодемус, склонившись, задом выбрался из залы.

«Великий Цезарь». Так звали дядю – вернее, двоюродного деда. И что-то говорило Октавию, что именно дед и войдет в историю под этим именем. Не переплюнуть ему «того самого!» Цезаря…

Что же, поглядим. Кстати, для египтян это совместное захоронение и в самом деле очень важно: в их глазах Клеопатра была женой Марка Антония.

Женой…

Гай Юлий усмехнулся. Это животное по имени Марк Антоний было готово совокупляться с любой особью женского пола, имея такую жену, как Октавия!

Октавия, которую боготворил не только он, Гай Октавий, ее младший брат, но и весь римский народ! А этот… деятель с постоянным зудом в чреслах…

Впрочем, он не прав: связавшись с египетской царицей, Антоний больше не блудил. Попойки и кутежи были, а других баб – не было. Как там выразился этот… как его… Вентидий: «Он нашел в ней всех женщин мира!» Высокопарно, но в случае с Антонием, видимо, справедливо.

«Все женщины мира» на одной чаше весов, а на другой – его обожаемая сестра, его Октавия. Которую он, между прочим, своими руками отдал этому мужлану.

Он был вынужден. На тот момент это супружество казалось – да и было! – единственным возможным выходом из сложившейся ситуации, единственным выходом прекратить гражданскую войну, но как он посмел, этот грязный, крикливый, жадный, завистливый мужлан, променять Октавию на эту египетскую девку! Это… это было куда более оскорбительно, чем если бы Антоний продолжил задирать подолы всем подряд.

Клеопатра, без сомнения, виновна в этом – не менее, чем сам Марк Антоний. И…

И об этом уже не следовало думать: ни Антония, ни египетской царицы больше не было на этом свете, а размышлять о том, что уже минуло, удел слабых.

Гай Юлий Цезарь Октавиан взял со столика кубок; в этот момент луч солнца, проникший через круглое оконце почти под самым потолком, упал на рубин, украшавший его палец. Пальцы окрасились красным, как будто по ним стекала кровь, еще свежая, дымящаяся.

Но у Октавиана такой ассоциации не возникло; он просто полюбовался перстнем, еще совсем недавно украшавшим тонкий палец Клеопатры – именно поэтому самому императору он налез только на мизинец, хотя его руки тоже отличались изяществом.

Красивый камень, красивый перстень. И тут еще много всего… красивого и драгоценного. И совершенно не обязательно делиться всем этим богатством с теми, кто почему-то считает, что имеет на него право. Тем более, что люди той разновидности, к которой относился Марк Антоний, действительно считали бы полученное богатство своим. Собственностью, средствами, которые можно потратить на удовлетворение собственных прихотей.

Впрочем, можно сказать, что и он потратит эти средства на свои потребности, поскольку единственной его страстью является Рим, госпожа Рома, и единственной потребностью – богатство и процветание его державы. Державы, за которую он в ответе.

Гай Юлий Цезарь Октавиан шевельнул пальцем, подзывая раба.

– Метелла сюда.

Через несколько минут вошел Метелл.

– Что угодно божественному Цезарю?

– Божественному Цезарю угодно, чтобы более никаких Цезарей – ни божественных, ни других – рядом не имелось.

Метелл был понятлив: он не стал переспрашивать, просто склонил голову.

– Несчастный случай?

Гай из рода Октавиев несколько мгновений поразмышлял.

– Нет. Пойдут разговоры, что мы его убрали. Пускай все будет… открыто.

– Но разговоры и так пойдут. Он – сын…

– Птолемей – сын женщины, известной своим распутством, – перебил Гай Юлий; по какой-то причине он не смог произнести имя Цезарион, оказывавшее на то, что юноша являлся кровным сыном того, чьим названным – только названным! – сыном являлся сам Цезарь Октавиан.

– Сын шлюхи, – еще жестче добавил он. – Которая, думаю, сама не знала о том, кто именно являлся отцом ее ребенка.

– Но Цезарь сам признал своего сына. Народ Египта видел Цезаря с сыном во время их вояжа. Цезарь держал малыша на руках.

Метеллу дозволялось говорить Цезарю правду – Октавию хватало ума понимать, что на одних славословиях и лести далеко не уедешь. Вот и сейчас он, подавив приступ гнева, промолчал: Метелл был прав. Цезарь признал сына официально, и хотя в завещании был упомянут именно он, сын приемный, все же наличие сына кровного грозило опасностью. Именно поэтому его и надо было убрать. Именно поэтому и следовало сделать так, чтобы все позабыли о том, что Цезарион – сын именно Цезаря. Он должен оставаться сыном царицы-шлюхи, которая и сама не знала, от кого родила ребенка. К несчастью, дети Антония очень похожи на своего отца – о них не скажешь, что они рождены невесть от кого. Правда, и Цезарион очень похож на Цезаря, но, к счастью, многие уже забыли, как именно он выглядел. И к тому же Цезарь был уже стар – это ему, внучатому племяннику, были заметны в ненавистном претенденте на египетский трон фамильные черты рода Юлиев…

Метелл был не только человеком, говорящим правду. Он еще был человеком – одним из немногих! – кому доводилось выслушивать правду от императора.

– Юный Цезарион – вылитый мой божественный дядя, – тихо выговорил он. – Его стоит только показать войскам, и…

Метелл кивнул. Гая Юлия, ныне признанного богом, легионы просто боготворили – вот такой вот невеселый каламбур.

– Его возведут на престол, – тихо и размеренно продолжал Цезарь Октавиан. – Просто потому, что это – сын Цезаря. Как ты думаешь, что он… науправляет? Совсем ребенок, к тому же – выросший в этой варварской стране. Человек, который жил в Риме – сколько? Около двух лет? В младенческом возрасте? Человек, который не знает и не любит наше государство? Разве о таком наследнике мечтал мой божественный отец?

Метелл молчал. Конечно, все, что Гай Октавиан говорит, – абсолютная правда. Но… казнить мальчишку! Которому едва исполнилось семнадцать лет?! И потом, он все же – сын Цезаря…

Но и в самом деле, что тогда будет с Римом? Пускай юный Цезарион пошел полностью в своего отца – не только внешностью, но и умом. Ума для управления государством недостаточно. Его, это государство, нужно любить. Как любил Гай Юлий Цезарь, признанный ныне богом. Как любит этот странный парень, похожий и внешне, и повадками больше на своего приемного отца, чем на родного.

Да, Гай Юлий хочет получить полную власть, но следует отметить, что он и в самом деле знает, что лучше для страны, и хочет этой власти не только для удовлетворения собственных амбиций.

А что касается возраста Цезариона, то сам Гай Юлий, тогда еще Октавий, стал настоящим, а не только на бумаге, наследником божественного Цезаря, когда ему только исполнилось восемнадцать… И Цезарион – не мальчик, а юноша, который может стать настоящей преградой на пути к достижению Гаем Юлием Цезарем Октавианом целей по возвеличиванию Рима.

– Да, мой Цезарь. Ты абсолютно прав. Прикажешь доставить мальчишку сюда и казнить?

Гай Октавиан качнул головой.

– Убей его сам – и тихо. Лишние волнения в народе нам ни к чему. А что касается «держал на руках»… Потомки должны знать, что ребенок родился после того, как мой приемный отец покинул Египет. Понимаешь? После.

– Может быть, намного позже? Скажем, месяцев через десять…

Октавий махнул рукой:

– Не стоит. Во-первых, ребенка видели и в Риме, а, что ни говори, трехлетний малыш здорово отличается от двухлетнего. Во-вторых, не надо унижаться до открытой лжи. Все, что надо, народ додумает и сам.

– А что делать с детьми от Антония?

Губы Цезаря Октавиана скривились, как будто он собирался заплакать:

– Детей отвези в Рим и отдай моей сестре.

– Но следует ли… – осторожно начал Метелл.

– Ты хочешь знать, не больно ли будет моей сестре заниматься детьми, которых от ее мужа родила другая женщина? Думаю, ей больнее будет не знать, что с ними. Видишь ли, Октавия любила Марка Антония. И Октавия – прирожденная мать. Она воспитает из этих детей настоящих римлян.

Клеопатра и Антоний были похоронены в одной гробнице.

Несколько дней спустя к гробнице пришел толстый безбородый мужчина; он не молился, не выполнял никаких ритуалов – просто сидел с закрытыми глазами.

Сперва местные жители специально подходили, чтобы посмотреть на него: в конце концов такую диковинку увидишь не каждый день – чтобы человек вот так просто сел и сидел, не шевелясь, возле чьей-то гробницы.

На второй день какая-то сердобольная женщина принесла ему баклажку с пивом и лепешку. Он не отказывался. И даже поел.

На следующий день ему снова принесли еды. И на следующий. Он ел, но при этом выглядел все хуже и хуже. Тело его, толстое, но тугое, постепенно как-то оседало, обвисало. Щеки, на которых за это время так и не пробилась щетина, приобрели нездоровый серый оттенок.

А на десятый день женщина, которая регулярно приносила толстому еду, обнаружила его мертвым. В пальцах он сжимал золотую монету с отчеканенным профилем недавно умершей царицы. Пытался ли он что-то у кого-то купить прямо перед смертью или его кто-то хотел ограбить? Выяснять никто не стал. А монету вытащить из окоченевших пальцев толстяка так и не смогли, вместе с ней и похоронили.

Цезарион, сын Цезаря и Клеопатры, спустя некоторое время был казнен; его тело еще не успело остыть, как кто-то усомнился в том, что он являлся сыном божественного Юлия.

– Еще бы – не сомневаться, – говорили в народе. – При такой-то мамаше.

– Да у нее знаешь сколько народу перебывало? На ложе-то? Несколько тысяч человек! – кипятился на базаре покупатель с целой корзиной лука.

– Да сколько тысяч? – удивлялся второй, худой и жилистый; он выбирал товар на прилавке рядом, но, услышав знакомую тему, забыл, зачем пришел на базар. – На наших же глазах она с Антонием сошлась. Когда бы успела?

– Так до него еще! – с азартом отвечал третий, одноглазый толстяк. – Она же лет с одиннадцати начала мужиков обслуживать. Там что-то еще такое со старшей сестрой было, не зря Береника покойная приказала сестрицу остричь налысо.

– Точно-точно!

– Ну пускай даже с одиннадцати. Но несколько тысяч…

– А ты не сомневайся! У нее каждый день новый был!

– И что интересно – людям жизни не жаль было!

– А что, верно, что ее любовников потом казнили?

– Верно, верно! Всех до одного!

– Неужели никто не понравился? – удивленно поинтересовался продавец винограда; он приехал в Александрию из провинции, и все толкущиеся рядом покупатели – местные жители – решили немедленно просветить непосвященного.

Они загомонили наперебой:

– Каждую ночь – новый!

– А утром беднягу ждала казнь!

– Говорят, очередь выстраивалась!

– Да, говорят, ее стародавний приятель, евнух один дворцовый, этим занимался.

– Чем – этим?! Он же евнух…

– Да нет, просто подбирал ей новых любовников…

– Да, говорят, она и с евнухом… того…

– Чего – того?! Ты в своем уме?! Он же ничего не может…

– Говорят, евнухи кое-что все же могут…

– Ой, да зачем ей евнух-то?! Когда вокруг полно нормальных мужиков было, и каждый готов…

– Да так уж и каждый!

– Ну, каждый второй…

– Я бы лично не пошел. Жить-то все-таки хочется!

– А может, каждый из этих… надеялся, что сумеет ублажить царицу так, что она его в живых оставит?

– Да и красавица она, конечно, была. На редкость просто.

– Да, к такому возрасту бабы жухнут. А она – ну, прямо как молоденькая. У меня двоюродный брат мужа старшей сестры во дворце прислуживает; говорит, как померла, лежала – красивая такая, как будто прилегла поспать.

– Странно – столько мужиков, а красивая… Шлюхи обычно быстрее старятся.

– Колдунья она была. Вот потому и не старилась.

– Да старилась, старилась. Нет такого колдовства, чтобы время удержать. Просто медленно.

– Она ванну принимала. С молоком диких ослиц. Потому и не старела!

– Ничего и не с молоком! Из крови ванна! Из крови молоденьких девственниц!

– Ну, это ты уже загнул. Не было у нас такого, чтобы девственницы пропадали. Да еще в таких количествах.

– Точно, не было. И ты… того… Царица-то наша была… распутная, но не убийца же! Помолчал бы!

– Но колдунья!

– Евнуха, говорят, приворожила. Предан ей был, как пес.

– А евнух-то говорят, того… помер. Возле гробницы уселся и через пару дней помер…

– От голода?

– Да от какого голода! Ему еду приносили, и он даже ее ел! С тоски помер! Я ж говорю, как пес!

– Ну вот, а ты говоришь – «ничего не было»; если ничего, он бы и не помер!

– Да приворожила же!

– А может…

– А говорят, их вовсе и не казнили, – вклинился в разговор еще один покупатель; свою корзину, прикрытую тряпкой, он поставил на землю, утер пот со лба и повторил: – Говорят, они сами помирали… Не выдерживали просто.

– До смерти залюбливала? – гулко захохотал одноглазый толстяк.

– Да ну… – жилистый с недоверием скривился. – Если у царицы было столько мужиков, она в них толк знала, верно?

Все согласились.

– А если знала, то уж наверняка могла выбрать себе такого, кто… выдюжит, – он прибавил короткое словцо. Все загоготали.

– Странно, что у нее деток столько. Говорят, у шлюх детей не бывает…

– Это потому, что они сперва плод травят. Как вытравят, так и не бывает потом. А она-то родила! От Цезаря.

– Да от какого Цезаря! Может, она и сама не знала, от кого!

– Но Цезарь-то признал…

– А чего б ему и не признать? Красивая баба – она кого хошь на что угодно уговорить может. Особливо ночью…

Снова гогот.

– И потом, Цезарю тоже выгодно было Цезаренка признать. Раз дитё родилось – значит, он еще мужик. В завещании-то все равно другим все отписано…

Худощавый осторожно выбрался из толпы; подхватил свою корзинку. Больше здесь ему делать нечего, разговор и так потек по нужному руслу…

Худощавый на всякий случай побродил по городу, потом постучал в один из домов.

Через двадцать минут он выбрался через заднюю калитку в глухой переулок и, не оглядываясь, быстро.

пошел прочь. Облик его претерпел разительные перемены: если в главный вход вошел египтянин, то, сейчас поднимая пыль, по переулку шел римский солдат.

Еще спустя час он, стоя навытяжку перед Авлом Теренцием, пересказывал содержание сегодняшнего «базарного разговора».

– Молодец, – задумчиво похвалил его Авл Теренций. – Все замечательно. Только, может, одного раза мало? Возможно, успех следовало бы закрепить?

Жилистый шпион качнул головой. Он привык разговаривать с Авлом Теренцием без церемоний.

– Нет. Будет слишком… навязчиво. Александрия – город большой, но вместе с тем и маленький. Лучше, если некоторое время народ… поварится с этими мыслями сам. А позже можно будет подпустить еще кого-нибудь. Скажем, одну из дворцовых женщин. Которая должна с сочувствием – именно с сочувствием! – а не, упаси боги, с осуждением – рассказать о том, как бедняжка царица раздумывала, как бы ей убедить Цезаря…

Авл Теренций склонил голову. Разумная мысль. Следует только теперь постараться внушить ее Цезарю. Октавий может не согласиться. Он горяч: хочет всего и сразу. Что же, это свойственно молодым. Это – не самый серьезный недостаток. Из Октавия вполне может получиться хороший правитель. Не худший, чем был из его приемного отца. А он, Авл Теренций, по мере сил будет делать так, чтобы это произошло.

– Хорошо. Ты можешь идти.

Худощавый покинул дворец.

Ночью его постоянная любовница, вдова-гречанка, вдруг сказала:

– Сегодня с соседкой говорили о нашей царице. Говорят, она сама не знала, от кого у нее сын.

Худощавый лениво приподнял голову.

– И что?

– Я думаю, это неправда, – неуверенно произнесла женщина. – В конце концов она постоянно была при Цезаре… Я имею в виду первого Цезаря, Юлия-бога.

– Так ли уж постоянно? – худощавый прищурился; вопрос прозвучал резковато: он расслабился и просто не успел придать интонации оттенок пустого вопроса – поэтому сразу после этого он почти натурально зевнул.

– Я думаю, что это не так, – не сдавалась женщина. – И потом, даже если бы царица была настолько распутной, о мертвых говорить плохо… как-то некрасиво.

– Глупости, – мужчина снова зевнул, затем протянул руку и погладил любовницу по упругому плечу. – Тебе ее жаль, что ли? Так жалеть живых надо. А ей уже какая разница? Правда или нет – ей уже ничто не повредит. А боги, ты сама знаешь, по истинным делам судят. А не по тому, что люди говорят.

– Просто выгодно говорить, что она была распутной, – твердо сказала женщина, не откликаясь на ласку.

Мужчина напрягся.

– Просто распутство царицы позволяет всем остальным… почувствовать, что они не так уж плохи сами. Они говорят себе: «Я прелюбодействую, но – потихоньку, а она это делала в открытую, и…»

Мужчина закрыл ей рот долгим поцелуем.

– Хватит о царице, моя радость. Какой бы она ни была – она уже мертва. А мы с тобой живы. А что до разговоров, так пускай говорят.

– О ней долго еще будут говорить, – прошептала женщина. – Она была… необыкновенной!

– Пусть говорят, – согласился мужчина. Он знал: о ней будут говорить много, и не всегда эти слова будут соответствовать действительности. Он сам приложил к этому руку. А он всегда свою работу выполнял хорошо.

Послесловие

Об этой женщине ходило множество слухов при жизни – слухов, зачастую не имеющих ничего общего с правдой.

Смерть этой женщины обросла еще большим количеством легенд.

В тот же день, когда ее остывающее тело было найдено в покоях, а рядом – тела двоих служанок, в народе возникла красивая легенда о том, что царица покончила с собой при помощи змеи, которая была принесена по ее приказу торговцем в корзинке с фруктами.

Позже имя Клеопатры, похоже, было сознательно очернено. Кому это было выгодно? В первую очередь, конечно, самому Октавиану – в конце концов, сын Клеопатры Цезарион, официально признанный Цезарем, имел прав на престол не менее, чем полуплебей Гай Октавий Фурин, внучатый племянник, официально усыновленный Цезарем лишь в завещании. К тому же Клеопатра долгое время была фактической женой Марка Антония, официальной супругой которого являлась родная сестра Октавиана.

Легенды о распущенности царицы в первую очередь ставили под сомнение то, что ее старший сын был рожден именно от Цезаря – дескать, если в постели царицы перебывало такое количество любовников, то, скорее всего, она и сама могла не знать, кто же именно являлся отцом ее отпрыска.

А вместе с тем следует вспомнить о том, что Цезарь официально признал своего сына и перед смертью начал готовить закон, позволявший ему жениться на не-римлянке Клеопатре – тот самый Цезарь, который развелся со своей второй женой Помпеей Суллой только потому, что на нее пала тень подозрения в неверности. Почему мы так говорим? Потому что, если бы она была уличена в измене мужу, ее развод был бы позорным и вряд ли она вышла бы замуж снова. А на самом деле ее брак устроился достаточно скоро, и устроил его чуть ли не сам Цезарь – современники обвиняли его в том, что он просто нашел достойный предлог, чтобы избавиться от жены и получить возможность жениться еще раз. Но на вопрос, почему именно он разводится, если сам считает свою жену невиновной, Гай Юлий ответил, что «жена Цезаря должна быть превыше всех подозрений». И почему-то очень мало кто обращает внимание на то, что эти два «факта» – жена, отвергнутая лишь потому, что на нее пала тень подозрения, и желание жениться на женщине, которая была настолько распутна, что родила сына неизвестно от кого, – практически не согласуются один с другим. Как будто речь идет о двух разных Юлиях Цезарях. Цезарь на старости «впал в маразм»? Очень сомнительно, ведь в противном случае это не преминули бы отметить в своих записках многочисленные его противники.

Похоже на то, что Клеопатра, знакомая нам по книгам и фильмам, имеет довольно мало общего с той женщиной, которая на протяжении двадцати одного года правила Египтом. Об этом говорит и английский египтолог Окаши эль-Дейли, и сотрудница британского музея Сьюзен Уокер: рукописи арабских ученых Средних веков рисуют совсем другую царицу, не ту, что изображена в трудах римских историков.

Сегодня имя «Клеопатра» ассоциируется в первую очередь с красотой и сексуальностью. Со вторым не поспоришь – в конце концов, именно эта женщина сумела завоевать любовь двух таких незаурядных мужчин, как Юлий Цезарь и Марк Антоний, а вот насчет первого – сохранившиеся ее скульптурные портреты демонстрируют нам облик, далекий от общепринятых канонов красоты.

Произнеся «Клеопатра», мы представляем чаще всего кого-то типа Элизабет Тейлор в ее роли: красива, в парике, с подведенными по египетской моде глазами. А вместе с тем дошедшие до нас скульптурные изображения царицы – как и чеканка на монетах – изображают женщину с греческой прической. Со своими собственными волосами – забранными в узел, с выпущенными завитыми локонами. Да она и была гречанкой, вернее, македонянкой – династия Птолемеев была основана диадохом (преемником) Александра Македонского, возможно, даже его единокровным братом.

Да и представления наши о Древнем Египте не совсем соответствуют тому времени, в которое правила Клеопатра. Это – уже так называемый эллинистический период.

Также имя египетской царицы ассоциируется у нас с исключительной распущенностью. Наверное, почти любой на вопрос «Что вы знаете о Клеопатре?» расскажет о многочисленных любовниках и о том, что некоторые даже были согласны лишиться жизни, проведя с царицей одну-единственную ночь.

Было это на самом деле? Нет? Мы вряд ли когда-нибудь узнаем правду.

Приложил свою руку к формированию привычного нам образа царицы и великой Шекспир: именно такой она изображена в его произведении «Антоний и Клеопатра». Кстати, великий драматург, пропустив исторические слухи через призму своего таланта, исказил не только образ Клеопатры: чего стоят только нарисованные им портреты «изверга» Ричарда III Йорка, и Макбета, не только имевшего равные со своим соперником права на престол, но и просидевшего на этом самом престоле семнадцать лет!

Впрочем, следует отдать должное и Шекспиру: о Клеопатре он пишет:

Над ней не властны годы; не прискучит

Ее разнообразие вовек[13].

Как говорится – и на том спасибо.

Итак, мы знаем о Клеопатре многие факты, истинность которых находится под большим сомнением.

Но зато известные, подтвержденные факты из жизни последней египетской царицы почему-то проходят мимо нас!

Клеопатра знала девять, а то и больше языков – кто сейчас помнит об этом? При этом она чуть ли не единственная из всех Птолемеев знала не только греческий и латынь, но могла говорить на том языке, на котором разговаривали ее подданные-египтяне: остальные монархи, по-видимому, считали ниже своего достоинства изучать язык черни.

Клеопатра закупала продовольствие в годы, когда неразлившийся Нил не был способен обеспечить продуктами крестьян.

Клеопатра писала книги – известно по крайней мере об одной книге, принадлежащей ее перу: «О лекарствах для лица». Она, говорят, придумала средство против выпадения волос.

Под личным покровительством царицы находился храм богини Херу (в греческом произношении – Хатхор) – богини любви, красоты и женственности, покровительницы музыки, танцев. В этот храм приходили женщины со всего Египта, чтобы испросить у богини «женского здоровья»; обращались к ней и с просьбами помочь забеременеть или благополучно родить ребенка. По некоторым свидетельствам, жрецы храма были не только «посредниками» между обратившимися за помощью и богиней, но и оказывали некоторую медицинскую помощь.

Говорят, и сама Клеопатра увлекалась медициной – об этом свидетельствуют труды средневековых арабских ученых, которые – вполне вероятно! – основывались на сведениях, приведенных в трудах ученых – современников царицы. Возможно, им в руки попадались и труды самой Клеопатры.

Наконец, в той сложной политической ситуации она сумела выжить – и оставаться при власти долгие годы. И не только выжить самой: все-таки во время ее правления Египет оставался независимым государством, а после ее смерти превратился в римскую провинцию.

Этот роман не претендует на звание абсолютно правдивого с точки зрения истории. Но, к сожалению, «серьезные исторические исследования» жизни и смерти великой царицы имеют право называться правдивыми не в большей степени: историю, как известно, пишут победители. И достаточно всего нескольких десятилетий для того, чтобы черное могло называться белым, и многие верили в то, что именно таковым оно и являлось.

Царице еще повезло: так или иначе, а о ней мы все же знаем, и с именем «Клеопатра» у нас ассоциируется именно она, Клеопатра VII Филопатор, хотя до нее было еще шесть цариц и царевен, носящих это имя.

Скорее всего, она была противоречивой натурой – именно таковыми чаще и бывают натуры незаурядные. Она была умна. Она была хитра и, скорее всего, безжалостна – в противном случае ей не удалось бы усидеть на троне в те непростые времена.

Однако она была еще и просто женщиной – любящей и ранимой. Она была матерью, любившей своих детей. И этот роман – попытка отдать должное этой незаурядной женщине, попытка посмотреть на нее другими глазами и просто представить, что на самом деле все могло быть совсем не так, как рассказывают дошедшие до нас источники информации.

Примечания

1

Клеопатра в переводе с древнегреческого – «слава отца».

2

Мелкая медная монета.

3

Муж Береники Селевк носил прозвище «Кибиосакт», что переводится как «Торговец соленой рыбой»

4

Мескэнет означает «судьба».

5

Египтяне делили сутки на 12 ночных часов, 1 час «утренних сумерек», 10 дневных часов и 1 час «вечерних сумерек»; в разное время года длительность таких «часов» была разной.

6

Ати переводится как «подушка».

7

Агазон в переводе с древнегреческого означает «хороший».

8

Кифи означает «женская грудь».

9

Пшент – объединенная корона, символизирующая власть над Верхним и Нижним Египтами.

10

Уас – символ власти, длинный жезл, сверху имеющий стилизованное изображение шакальей или собачьей головы.

11

Померий – незримая «сакральная» граница Рима; с точки зрения религиозных воззрений именно то, что находится внутри померия и является «истинным Римом».

12

Имя «Страбо» – это когномен, индивидуальное прозвище, которое нередко переходило и на потомков. Переводится как «косоглазый».

13

Перевод М. Донского.

Content

Татьяна Вяземская
Ночи Клеопатры. Магия любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Послесловие

Примечания