Нарги

[социальная утопия]

Иван Петров

© Иван Петров, 2014

© Неизвестный Художник, иллюстрации, 2014

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1

Тяжелый воздух летнего вечера ворвался в кабинет через распахнутое окно и лопастями вентилятора разнесся по липким лбам присутствующих на заседании. Совещание, которое длилось уже третий час, требовало принятия простых, ясных как для понимания, так и исполнения решений. Но утомленные духотой и ответственностью чиновники скорее были готовы впасть в бессрочную летаргию, чем вернуться в реальность.

– Господа, мы не разойдемся, пока не примем резолюцию по этому вопросу, – чуть надорванным, но спокойным голосом произнес грузный председательствующий, не стареющий, но уже лысеющий человек, с мягкими, обтекающими линиями лица и мокрыми подмышками на дорогой белой сорочке. Пиджак и галстук небрежно свисали со спинки стула, как будто и не принадлежали их обладателю, а были давно и навсегда забыты кем-то успешным и впопыхах покинувшим немилые сердцу места в поисках земли лучшей и более обетованной. Нервозность директора Федерального агентства по ассимиляции народов выдавала лишь мелкая дрожь пухлых пальцев, которые скользили по блестящей поверхности телефонного аккумулятора. В агентстве было принято на совещаниях не только отключать мобильные устройства, но и выкладывать на стол аккумуляторы, что сразу настраивало на серьезный разговор о главном.

– Поймите, уже конец лета, а мы не освоили и двадцатой части госбюджета.

Пальцы перестали поглаживать влажный металл и потянулись ко второй пуговице на сорочке.

– Государство выделяет нам громадные деньги не на создание новых рабочих мест для лиц из ближнего зарубежья, в этом вы и так преуспели и уже раздаете метлы вместе с российским гражданством.

Проблеск понимания обозначился в глазах собравшихся. За деньги всегда приходится отвечать и, как правило, насиженными местами, теплыми креслами, комфортной жизнью и спокойной старостью. Это закономерно и парадоксально одновременно. Парадокс состоит в том, что люди в большинстве своем не имеют отношения к потреблению огромного государственного бюджета, но сам процесс его освоения ложится нелегким бременем на хрупкие плечи чиновников, лишая их приятных снов о светлом и спокойном будущем, своем и своих детей. Так было и сейчас. Никто не хотел быть стрелочником, и каждый понимал, что у него не меньше шансов, чем у любого другого собрата по цеху, им стать. Директор, конечно, не в счет. Это другая каста. Не каста стрелочников. Директор рожден директором и останется им навсегда. И если уж его и сместят с одного проекта, то переставят на другой, а другого директора – на этот или на какой-либо еще. И это правильно. Каждый должен служить делу и сидеть в своих санях. Голос начальника вновь учинил препятствие неспешному течению мыслей собравшихся.

– Коллеги, смелее! Пора делать предложения. Не заставляйте меня играть в школу и вызывать к доске  каждого.

– Позвольте мне, Сергей Васильевич! У меня есть предложение.

Этот голос принадлежал молодой сотруднице. Она пришла в агентство в прошлом году сразу после получения второго высшего образования, но не по конкурсу – минуя службу директора по кадрам. Занималась в основном написанием текстов к докладам шефа. Была замкнутой и исполнительной и говорила всегда вполголоса, что требовало даже некоторого напряжения, чтобы не только услышать собеседницу, но и разобрать услышанное,  а не домысливать самому сказанное, окутывая слова в уютное одеяло собственной логики о правилах жизни.

Голос звучал непривычно, громче обычного, что повышало вес произносимых слов, а уверенная интонация оратора наделяла их безальтернативностью восприятия дремлющих слушателей.

– Я не буду говорить о праве наций на самоопределение, для этого существует своя земля, свои кишлаки и села. Глубоко убеждена, что ассимиляция подразумевает не столько культурную, сколько биологическую интеграцию. Недостаточно детишкам для воспитания толерантности ходить в один детский садик, они будут также ненавидеть друг друга, но просто еще не по-взрослому, но зато с пеленок. Однако вполне достаточно иметь общих родителей.

– Наталья Петровна, вы о чем? Поясните, пожалуйста!

Серьезным голосом и с иронией во взгляде спросил директор, но этот взгляд был заметен лишь Наталье. Она хорошо знала все взгляды Сергея и за год близких отношений прекрасно научилась не только понимать своего любовника, но и убеждать его им же сказанными словами, что создавало обманчивое впечатление, будто девушка лишь озвучивает чужие мысли, но сами они являются плодом мужского разума. Никто из коллег не знал об их связи. Эта связь нужна была только им, а знания о ней были бы лишними и неудобными для всех. Примерного семьянина и молодую сотрудницу могли соединять только рабочие отношения, и никакого другого будущего, кроме производственного, у них быть не должно и по определению никогда не будет. Наталья неспешным взглядом прошлась по лицам коллег. На мгновение остановилась на синих, как критское небо, глазах Виктора и уловила в них едва заметную усмешку с оттенком злорадства и хорошо прикрытой ненависти. Он был года на три старше ее. Блондин из провинции, строго соблюдающий правила игры в карьеру. Ослепительная белизна его волос плавно переходила в овал бледного лица, на котором никто никогда не видел и следа загара. Четкая артикуляция, бедная мимика, взгляд, всегда застывающий на уровне лба собеседника, и, конечно, стильная деловая одежда с дорогим галстуком даже в пятницу и тонкий, едва уловимый парфюм. Наталья сразу понравилась Виктору и своей молодостью, и, как ему показалось, нецелованностью, да и, пожалуй, столичным происхождением. Он считал ее легкой добычей то ли из-за своей завышенной самооценки, то ли из-за недооценки объекта желания. Но время шло, а близости не возникало, и на все двусмысленные или, напротив, недвусмысленные предложения Виктора неизменно следовал вежливый отказ или не менее вежливый непонимающий взгляд девушки. Никакой эмоциональной реакции за год общения добиться не удалось, а значит, и думать о перспективе личных отношений было просто наивно. Поскольку Виктор не относил себя к числу наивных, он сделал единственно правильный  вывод, что девушка просто не та, кем преподносит себя, и в своей женской близорукости не замечает единственно прекрасное, что может превратить однообразие ее жизни в праздник. Вот и теперь, услышав начало речи Натальи, Виктор не без радости заподозрил, что девушка просто не в себе и оттого не реагирует на умного, успешного и, вне всякого сомнения, сексапильного молодого человека.

– Поясняю, коллеги, в нерусских семьях должны появиться русские дети. Многонациональная семья и есть ячейка многонационального государства. Ассимиляционные процессы в социуме имеют генетическое начало.

– Наталья Петровна, вы о чем? – прервал рассудительную речь шеф. – Вы предлагаете таджикским, киргизским и прочим семьям усыновлять русских детишек? Знаете что, государство выдало нам мандат доверия и громадную финансовую поддержку не для того, чтобы мы разбазаривали наше национальное достояние, наших детей, по неизвестным этническим группам. В государстве уже есть институты, которые специализируются на воспитании и заботе, и не стоит передавать часть их полномочий, пусть даже из самых гуманных соображений, различным нерусским семьям.

Щеки директора приобрели багровый оттенок, а голос обильно окрасился назидательным тоном.

«Надо же, – подумала про себя Наталья, – от назидания до занудства всего пару шагов, и пиши пропало – старость в расцвете, а ведь ему нет еще и сорока. И еще этот багрянец… Раньше он появлялся у Сергея только при затяжной физической нагрузке в постели и никогда при общении с коллегами».

– Абсолютно с вами согласна! – воскликнула девушка. И весело добавила: – Я вообще на стороне государства во всей этой истории.

Никто раньше не слышал подобных интонаций от замкнутой сотрудницы, что окончательно взбодрило совещавшихся и обострило внимание к ее речи.

– Согласна. Можно довести до абсурда любую идею. Если отдать наших сирот в нерусские семьи, то для этих семей усыновление превратится просто в семейный бизнес. Эти народы вообще склонны к семейному бизнесу в клановом социуме. Возможность активного усыновления даст им огромные преференции в обществе. Все будут понимать, что эти тихие и обидчивые по своей природе, если не сказать точнее – злопамятные люди, смогут мстить нашим детям в своих домах за собственные неудачи в нашем обществе, но месть эта будет покрыта непроницаемой паранджой института тайны, который культивируется в семьях Азии и Кавказа. Наши дети, по сути, станут заложниками, и люди наши по своей генетической доброте будут бояться причинить им вред, ненароком обидев ассимилирующуюся этническую субсоциальную единицу. Государство, с присущей ему высокой ответственностью за детей, создаст не нужные обществу высокооплачиваемые места для низкоквалифицированных работников из числа недавно получивших российское гражданство. В итоге мы получим рост напряжения в обществе, который реализуется не без участия правых радикальных сил в народные возмущения, погромы и акты неповиновения властям. Прольется кровь, но не как сейчас, как при скудных месячных, а откроется настоящее артериальное кровотечение, как при глубокой ножевой ране.

Лица коллег вытянулись, и их вопрошающие взгляды устремились в сторону шефа: было непонятно, как реагировать, и нужно ли вступать в дискуссию прямо сейчас или необходимо дать возможность выступавшей закончить мысль.

Директор грузно откинулся на спинку стула, глубоко вдохнул, как перед глубоким погружением, скрестил руки на груди, остановился немигающим взглядом на Натальиных глазах и мягко, по-отечески произнес:

– Продолжайте.

Лицо девушки приняло привычный серьезный вид, а голос соответствующий обсуждению тон.

– Так вот, говоря о генетической ассимиляции, я имела в виду, что первый ребенок в нерусской семье должен быть от русского мужчины. У женщин любовь к родным детям носит природный характер и неподвластна политическим мотивам, только через своих русских детей они смогут полюбить русских людей, а не принимать наше общество только как объект потребления для построения своего благополучия. Это одна сторона медали. С другой стороны, овладев их женщинами, русские мужчины не только получат своего рода трофей, культурную контрибуцию, если угодно, но вместе с тем примут ответственность за благополучие своих детей, рожденных женами нерусских мужчин. Коллеги, любые войны заканчиваются миром, и атрибутом любого мира является овладение женщинами побежденных. Примеров тысячи – история нашей планеты богата кровавыми конфликтами. Скажу больше, многие войны даже были предупреждены браками лидеров противоборствующих сторон. А если вспомнить старика Фрейда, то он в своей работе «Тотем и табу» ясно показал, что запрет инцеста возникает как инструмент ассимиляции тотемов в племена для повышения выживания последних в экстремальных природных условиях. На коллективной выживаемости и формировался архаичный социум. Наше современное общество при всей его цивилизованности имеет все равно глубоко архаичные корни. И надо понимать и принимать тот факт, что обществом современным, как и архаичным, правят биологические законы. И если мы будем прописывать тупые миграционные правила, не основанные на законах биологии, то потерпим поражение.

– Допустим, вы правы, – почувствовав тему, Виктор приподнялся. – Но мы не на войне, а насилие женщин относится к числу военных преступлений. Вы, надеюсь, не призываете нас к преступной ассимиляции народов?

– Конечно, нет. Секс дело добровольное. Такое же добровольное, как и обретение новой родины. Просто обретение это надо регламентировать правилами, основанными на биологии человека и других высших животных.

– Прошу пояснений по регламенту ассимиляции, –  не отставал блондин.

– Необходимо регламентировать условия входа в проект ассимиляции. И главными должны быть замужество нерожавших молодых женщин, отсутствие хронических заболеваний и заболеваний, передающихся половым путем, наличие востребованной профессии мужей.

– То есть, – продолжил Виктор, – государство выделяет квоты на нашем рынке труда для лиц из ближнего зарубежья и объявляет на них конкурс?

– Да, и прошедшие по ремесленному конкурсу, извините, точнее по профессиональному, автоматически вступают в процесс ассимиляции.

– Вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, – чуть слышно произнес Сергей Васильевич и опустил взгляд на мертвый телефон.

– Ну, во-первых, карантинные мероприятия. Государство должно быть уверенно, что женщина не беременна, и изолирует ее от мужа для надежности не менее чем на два менструальных цикла. За это время можно не только провести всестороннее медицинское обследование, но и необходимые лечебные интервенции для стабилизации репродуктивного здоровья будущей матери гражданина России. В середине следующего цикла на семь—десять дней женщина входит в стадию добровольного зачатия. Далее наступает стадия желательной беременности, с ежедневным в течение первого триместра врачебным контролем. По окончании первого этапа, назовем его интеграционным, женщина возвращается в семью, к мужу. Молодые родители должны вместе ждать первенца, а вынужденная разлука в полгода лишь укрепит их чувства.

– Допустим, но чем эти полгода будет заниматься муж интегрируемой женщины? – опять привстал Виктор.

– Будет работать по годовому трудовому контракту с возможностью его досрочного расторжения работодателем. Государство должно подстраховаться, если женщина не сможет забеременеть даже при регулярном оплодотворении на протяжении двух-трех месяцев. Кроме того, даже в случае успешной беременности, возможны серьезные аномалии плода, и в этом случае необходимо прервать беременность по медицинским показаниям на любом сроке, а семью лишить права повторной интеграции и выслать на родину. Получение гражданства без рождения ребенка невозможно.

– Хорошо, допустим, забеременела, вернулась к мужу и родила. И что дальше? – не отрывая глаз от аккумулятора, спросил директор.

– Дальше все, как в кино. Гражданство, трудовой контракт на пять лет сразу, ипотека под два-три процента годовых и каникулы по выплатам процентов в первые два года.

– И они тут же начнут рожать еще и еще, требовать пособий и увеличения размеров жилплощади! – не без иронии вставил Виктор. – Да еще и родню к себе подселят, без гражданства, конечно, но с временной регистрацией. Все по закону, между прочим.

– Ничего подобного, – отрубила Наталья. – Договор интеграции исключит рождение второго ребенка до погашения ипотеки и будет предписывать прерывание беременности на любом сроке, но уже по социальным показаниям. Кстати, подобная правоприменительная практика уже существует и некоторые организации при приеме женщин на работу вводят в трудовой договор пункт, запрещающей рождение ребенка в первые пять лет трудовых отношений. Что же касается гостей, то у нас ведь будут все их данные из регистрационного реестра. Несложно увеличить коммунальные платежи на время их пребывания с коэффициентом три. С нашими растущими каждые полгода тарифами особенно не погостишь. В любом случае гостям они будут не рады. Мифы об этническом гостеприимстве быстро развеются нашими экономическими инструментами.

– А вы решительно настроены, Наталья Петровна.

Директор встал из-за стола и, опершись обеими руками в прохладный мрамор подоконника, повернулся спиной к коллегам. Уже смеркалось. Закат багровел, и через распахнутое окно чувствовалось дыхание приближавшегося дождя.

– Так решительно, что готовы нарушать права человека, право на материнство и на свободу выбора родины. Вы понимаете, что возвращение на родину после неуспешной половой интеграции женщины вместе с супругом есть по своей сути депортация части народа. Грузин – в Грузию, таджиков – в Таджикистан и прочих по своим домам перегруженными транспортными самолетами. Мы это уже недавно проходили, и реакция мирового сообщества была вполне адекватной происходящему. Это ведь преступление, и преступление, совершаемое по благословению и при финансовой поддержке государства! Или взять, к примеру, тех, кто уже здесь живет с семьями, с детьми и родственниками. Их что, тоже утрамбовывать в ИЛ-76, как в газовую камеру, и прочь из нашей жизни?!

Наталья почувствовала, как все рушится, как холодок бежит по ее спине и щеки наливаются густым румянцем, словно отражение уходящего за крыши домов солнца. Впервые она почувствовала, какой бездонной может быть пропасть между личными отношениями и профессиональным долгом. Да, Сергей был профессионалом, профессионалом с большой буквы и, как она теперь поняла, никогда не смешивал в одном коктейле сексуальную жизнь и работу. Он был достоин уважения.

– Сергей Васильевич, разрешите и мне высказать свое отношение к выступлению нашей коллеги? – обратился Виктор к шефу.

– Да что уж там, Виктор Степанович, валяйте, валяйте! – И директор водрузился на свое место.

Наталья, не поднимая глаз на Виктора, презрительно подумала: «Этот карьерист начнет меня теперь топить». Они стояли вдвоем почти напротив друг друга. Виктор привычно упер свой взгляд в лоб оппонента и начал, как всем показалось, свою сокрушительную речь.

– Уважаемые коллеги, уважаемый Сергей Васильевич! Как юрист, я не могу квалифицировать предложение сотрудницы нашего ведомства как призыв к геноциду. Если бы ассимилируемые семьи были беженцами с правом умереть у себя на родине или жить в России, то условия получения гражданства во имя сохранения жизни, которые нам озвучила Наталья Петровна, могли бы трактоваться как преступление против личности и стали бы предметом рассмотрения в Страсбургском суде по правам человека. Но эти люди не беженцы. Значит, и преступления нет. И мотивы вовсе не преступные, а направлены на стабилизацию общества в контексте органичной ассимиляции этнического меньшинства в социум русского народа. Другое дело, подобные решения за три часа сгоряча не принимаются. И я абсолютно согласен с Сергеем Васильевичем, что мы не можем высылать на родину молодые семьи после неудачной половой интеграции. Мы не позволим нарушать права человека, и право на интеграцию в цивилизованное общество тем более! Если женщина приняла решение родить здорового малыша от русского мужчины, то мы всеми силами обязаны помочь обрести ей радость материнства. Если не может забеременеть – лечите ее бесплодие, или у нас проблемы с высококлассными специалистами в репродуктивной медицине? Сделала аборт по медицинским показаниям – опять не вижу повода вычеркивать ее из нашей социальной среды: через каких-то два-три месяца организм будет вновь готов к зачатию. По вопросу семей, которые уже осели здесь. Считаю, надо использовать исключительно экономические методы влияния, а не политические. Поняв, какие огромные преимущества получают их собратья, решившие пройти половую интеграцию, они и своих жен передадут в карантин государству. Родить от русского мужчины никогда не поздно. Опять же, сразу пятилетний трудовой контракт… Даже русским людям после года успешной работы не всегда продлевают контракт, и они могут остаться без работы наравне с приезжими. И еще один вопрос, который, по-видимому, просто не успела осветить в своей речи Наталья Петровна. Я бы хотел предложить уважаемым присутствующим свой ответ. Это финансовая составляющая проекта. Понятно, что это огромные деньги, но если на одну чашу весов положить средства, которые государство тратит на подавление экстремистского движения, на предупреждение террористической угрозы, на восстановление сооружений и коммуникаций после террористических атак, я уж не оцениваю человеческие жертвы – любая жизнь просто бесценна и не заменима для общества, а на другую чашу весов – затраты по проекту нашего ведомства, которые частично озвучила Наталья Петровна, то первая чаша, конечно, перевесит вторую, ибо траты государства на войну всегда выше, чем на мирное обустройство жизни. Это аксиома. Просто не надо сгоряча принимать непростые для государства решения.

Секунд через двадцать после окончания выступления гробовую тишину разорвал голос директора, четкий и громкий:

– А я вас и не просил, Витя, принимать решения – не задавайтесь! Я говорил только о резолюции по данному вопросу. Задача нашего ведомства предлагать и исполнять, а решения принимают в другом месте и другие люди. Даю вам личное поручение, Виктор Степанович, возьмите стенограмму изложенного Натальей Петровной материала у моего секретаря и без горячки помозгуйте над ним до утра. И чтобы к одиннадцати ноль-ноль резолюция лежала у меня на столе.

– Виктор, Виктор Степанович… – вполголоса сказала, запнувшись, Наталья. – Здесь у меня краткое изложение проекта, – и передала коллеге лист убористого машинописного текста, который венчала надпись четырнадцатым кеглем: «Проект „НАРГИЗА“».

Виктор посмотрел в глаза взволнованной девушки и прочитал на ее губах беззвучное «спасибо».

Шум стульев, шуршание бумаг, защелкивание замочков портфелей и кожаных папочек окончательно разрушили тишину последних часов: люди собирались по домам и привычными движениями, почти не глядя, вставляли аккумуляторы в свои мобильные телефоны, подобно тому как оперативники загоняют обоймы с патронами в табельное оружие перед выходом на боевое задание. На уставших лицах проступила решимость. Решимость, присущая охотникам, которые после многочасового преследования зверя собирают всю волю и силы в кулак, чтобы сделать единственный убойный выстрел.

Наталья буквально запрыгнула за руль своей спортивной «Селики» и вдавила до упора правую педаль. Она любила быструю езду и просто не умела ездить по-другому. Вечер серым коллоидным раствором накрыл город, опустевшие улицы затаились в ожидании грозы.

– Теперь они получат за все! – шептали дрожащие губы, и слезы готовы были вот-вот вырваться наружу, чтобы наконец смыть всю грязь воспоминаний, преследовавших девушку почти каждый вечер на протяжении последних пяти лет.

Это произошло еще на третьем курсе, когда Наташа училась на биофаке. Стоял теплый осенний вечер ранней московской осени, казалось, что знойный июль вернулся в город, чтобы дать горожанам еще шанс почувствовать радость лета в увядающих красках природы и сделать свою жизнь еще краше.

Настроение было прекрасное и почти граничило с восторгом. И дело было не только в том, что сегодня она сдала с первого раза зачет по биохимии и ей утвердили курсовую по размножению низших позвоночных. Сегодня произошло нечто более значительное и волнующее в ее девичьей жизни:  Наташа вдруг поняла, что влюблена!

Можно встречаться, целоваться и даже иногда заниматься с парнями сексом – все это входит в повседневность студенческой жизни, так же как коллоквиумы, лекции и лабораторные работы. Но влюбленность – это совсем другое. Подобно тому как весна теплым дыханием пробуждает природу, влюбленность превращает девушку в цветок с насыщенным ароматом женской силы, который примагничивает самого желанного и единственного на свете, а заодно и других, питаясь их вниманием и неосознанно используя для этого легкий безобидный флирт. Влюбленная женщина нравится всем мужчинам, если не сказать более определенно: влюбленная желанна для всех. И исключений не бывает. Но если весна пробуждает природу всего раз в году, то влюбленность пробуждается в женской природе еще реже. И этот долгожданный момент наконец наступил, и, встретившись между парами взглядами, они вдруг увидели свое отражение в глазах друг друга и почувствовали нечто большее, чем влечение. Они почувствовали, что расставаться не надо, и тот путь, что каждый из них прошел до этой встречи, закончен и дальше дороги просто нет, ибо она упирается в непреодолимое препятствие, своего рода бескрайнюю и непознанную пустыню с прекрасным именем Любовь, каждый бархан которой они теперь исследуют вместе, нежно взявшись за руки на всю жизнь. Три часа неспешной беседы почти ни о чем и лишь для того, чтобы подольше побыть вместе и дать своим чувствам насладится атмосферой друг друга. Он хотел проводить ее домой, и как кстати уже совсем стемнело, и сама темнота вызывала не столько ощущение тревоги, сколько ожидания романтической ночи, в холодном звездном небе которой отражается вполне земная человеческая страсть. Но Наташа находилась на излете своих женских дней и этим глупым обстоятельством боялась омрачить радость первой страсти. Она застенчиво улыбнулась и нежно произнесла:

– Не сегодня.

И божеле нуво ее губ мягким обволакивающим поцелуем окончательно подчинило его разум. И первое расставание теперь в их общей жизни, как ей мечталось, должно было стать единственным и последним.

Дорога от метро до дома пролегала через небольшой сквер, в котором гнездились островками счастья аж три детских площадки. Они весь день были переполнены неспешными малышами, пребывающими в мире своих наивных игр и их скучающими молодыми мамашами, для которых мир детских игр уже закончился, но насколько серьезен мир взрослых игр, они еще понять не успели. Наташа спешила по вычерченной ярким светом фонарных столбов аллее. Во-первых, ей безумно хотелось в туалет, а во-вторых, пора уже было в последний раз сменить прокладку.

Низкорослая молодежь мирно потягивала пиво на скамеечке под фонарем и приглушенно разговаривала на своем нерусском наречии. «Понаехали тут» – вспомнила известный агитационный ролик Наташа и чуть не расхохоталась от его глупой ксенофобии. Поравнявшись со скамейкой, она услышала в свой адрес веселый, хотя и вполголоса вопрос:

– Девушка, а девушка, как же вас зовут?

– Наташа, – весело откликнулась она.

– Наташа? Возьми три рубля и будь наша! – загоготали на скамейке.

– Дураки! – беззлобно отозвалась девушка.

Она сразу и не поняла, что произошло, а когда поняла, то отказалась воспринимать происходящее как реальность. Вначале сзади послышался топот небольшого коротконогого стада, затем толчок в грудь и холодное мерцание звезд в обездушенной черной пропасти над ней. Дыхание перехватило, и сердце, кажется, на миг остановилось, она сразу вспомнила анатомию и поняла, что удар пришелся в солнечное сплетение. За руки и волосы ее отволокли на детскую площадку и вдавили в холодный песок. Она ощутила на себе жирную маленькую тушу с очень колючей щетиной и гнилым запахом изо рта. Туша начала потеть, пыхтеть и раскачиваться на девушке, все глубже погружая ее в песок. Воздуха, казалось, уже и не осталось в легких, и кричать было просто нечем. Другие каменной хваткой держали ее запястья, локти, плечи, голени, бедра, шею, волосы. И вонь, сплошная вонь резкого, мерзкого пота душила ее. Наташа вспомнила, что где-то уже слышала этот запах, прикрыла глаза, и на нее нахлынули воспоминания из детства: она едет с родителями и их друзьями в душном плацкартном вагоне поездом Москва—Симферополь. Места достались у самого туалета, и вонь естественной человеческой мерзости преследует их всю дорогу.

– Доченька, ты поспи, а проснешься – уже и в Крым приедем.

– Ма, у меня животик болит.

– А ты ложись на него и попукай, это тебя баба Аня горошком с огорода перекормила.

– Мам, пукать только в туалете можно, но там на живот не лечь никак!

– Глупенькая моя, в этот туалет можно сходить только по самой крайней нужде, а попукать можно и здесь – никто и не заметит даже!

Наташа легла на живот и задремала, а мама прислонила свои губы к ее детскому ушку и стала с нежной иронией напевать:

Поезд едет: тук-тук-тук,

А Наташенька: пук-пук.

Ритмично раскачивая ее детское тельце перестуком колес поезд нес Наташу в Крым, в это райское место, где заканчивается душная вонь и начинается ласковое солнце, свежий ветер и теплое море.

Девушку уже не держали, просто одно липкое тело уступало место другому,  и поезд снова продолжал движение, ритмично раскачивая ее тело. Но зато каждая станция приближала ее к Симферополю, и каждая остановка в тряске давала возможность выйти на перрон и наполнить легкие чистым воздухом, который, чем ближе поезд приближался к югу, становился все тяжелее и горячее. Тула, Мичуринск, Воронеж, Ростов на Дону, Каховка. И на каждой станции пассажиров встречали суетливые, приветливые бабушки, у которых за три рубля можно было купить вареной картошки с укропом и несколько соленых огурцов. Наконец объявили Симферополь и пассажиры, груженные собственным багажом, высыпались на перрон. Можно было дышать уже не впрок, а спокойно и не спеша. Поезд дальше не пойдет. Это конечная станция.

– Все, сука, заработала свои три рубля!

Холодные звонкие монеты посыпались на лицо девушки и окончательно пробудили ее от детских воспоминаний. Нерусский голос спокойно продолжал:

– Когда мою Наргизу обидели дома у нас славянской внешности люди, нам больно было очень, как и тебе теперь.

Невысокие мужчины по двое расходились в разные стороны от песочницы. Девушка нашла в себе силы и присела на корточки и наконец выпустила в песок теплую жидкость, которая переполняла ее мочевой пузырь. Ватные ноги приподняли раздавленное девичье тело. Наталья увидела свои трусы, которые белым флагом свисали с крыши детского домика. Она сняла их непослушными руками и, опершись на оконную раму домика, долго пыталась просушить ими свою промежность от чужой липкой жидкости.

Перекресток с погасшими светофорами прервал воспоминания. Наперерез перлась серая «Калина» с наглухо тонированными почти до непросветной мглы стеклами, которые приглушали кричащую в салоне попсу. Рука, словно затвор, передернула рычаг с пятой передачи на третью, и педаль газа ушла в пол. Турбинка легко выдернула машину девушки с перекрестка под визг чужих тормозов и едкий запах собственного сцепления. Через пять минут Наталья уж открывала ключом дверь своей квартиры.

– Вот быдло, совсем думать разучились, все делают по сигналу светофора или по свистку.

Девочка той-терьер изумленно тявкнула на хозяйку. Она ждала ее целый день и терпела ради их девичьей дружбы. Но Наталья даже не остановила на ней полные слез глаза, а сразу прошла, не раздеваясь, в комнату и рухнула на кровать, насмерть обняв подушку. Она рыдала громко и не сдерживая себя, и раскаты грома подхватили ее рыдания и в конце концов заглушили их. Ураган пришел в город.

Глава 2

Черный стеклянный обелиск упирался в хмурое небо и от этого казался еще выше. Дворец дружбы народов, как его окрестили жители города, был построен уже к середине февраля и своими фаллическими очертаниями выдавал истинное предназначение многочисленных кабинетов гигантского сооружения.

Наталья только вернулась из свадебного путешествия. Она выглядела счастливой, похорошевшей и любимой.

– Наталья Петровна, солнышко, как отдохнули, как наш муж, как настроение? – сыпал вопросами директор, встречая сотрудницу стоя в своем кабинете и открыто улыбаясь во всю ширину своего лица.

– Спасибо, Сережа, у меня теперь все хорошо, – сказала она, обняв своего большого директора, как самого большого друга, и надолго прижалась к нему, как к самому близкому человеку.

Проект «Наргиза» шел на ура. Государство не только выделяло в полном объеме необходимые средства, но и переводило их всего на один счет – счет Федерального агентства по ассимиляции народов. Это распоряжение Минфина персонифицировало ответственность за деньги одного юридического лица, а не размывало ее по всем участникам проекта. Со счета агентства госсредства горными ручейками растекались подрядчикам и материализовались в недвижимое имущество и услуги, необходимые для выполнения приоритетного госзадания. Двадцать пять этажей современного стекломонолита размещали в своей горловине все необходимые подразделения для гармоничной ассимиляции этнических меньшинств в новый для них социум. Зона карантина, медицинский центр и даже собственный пляж под искусственным небом – это и многое другое располагалось под одной крышей. Было принято политическое решение, что половая интеграция нерусских женщин будет проводиться главным образом солдатами срочной службы на добровольной основе. Этим правительство преследовало две цели. Во-первых, молодежь – наименее толерантная часть общества и в большей степени склонная к экстремизму, чем другие его слои; в данном случае, молодые люди поймут, что станут отцами нерусских детей, рожденных в любви к ним, а не по принуждению, их природный отцовский инстинкт подавит любые политические мотивы радикального шовинистического толка. Во-вторых, при проведении половой интеграции нерусской женщины всем взводом расчеты показывали, что оптимальное соотношение  – двадцать восемь бойцов на одну половую единицу; ребята не могли точно знать, кто из них будет отцом ребенка, для них он становился «сыном полка», и каждый чувствовал ответственность за счастливое детство малыша перед лицом своих товарищей, и само чувство отцовства должно было сплачивать коллектив,  все они отныне становились в определенном смысле родственниками. Это помогало нивелировать неуставные отношения и в случае смертельно опасного боевого задания решительно отдавать свою жизнь за родину, поскольку их биологическая миссия была уже выполнена: отцами они стали, а заботу о воспитании и достойной жизни ребенка берет на себя государство с ассимилированными семьями да и, без сомнения, товарищи по оружию, вернувшиеся к мирной жизни.

В светлом просторном холле карантинного отсека собралось около двух десятков нерусских семей. Уютные кожаные диванчики соединяли молодые семейные пары, как бы защищая хрупкую конструкцию от нелегких испытаний, которые выпали на их долю.

Девушка лет восемнадцати в пестрой национальной одежде, крепко обхватив обеими руками острые коленки, не поднимая век, вела неспешную беседу со своим мужем-ровесником. Он выглядел даже чуть моложе ее, то ли за счет простенького серого костюма и начищенными до несуразного блеска черными ботинками, то ли благодаря блуждающему взгляду на еще детском лице, которое пока не умело скрывать испуг и тревогу.

– Нарги, я даже не представляю, как буду жить без тебя эти месяцы, – тихим взволнованным голосом шептал юноша, и дрожь его голоса переходила в короткие пальцы, которыми он перебирал подол ее юбки.

– Гаджи, мне тоже будет непросто без тебя, я буду сильно скучать, но мы уже все обсудили. Просто давай еще посидим вместе молча. Дома у нашей любви нет будущего, а здесь есть.

На табло загорелась цифра 1214, и молодая пара, поднявшись, робко направилась на регистрацию. В небольшом кабинете, с желтыми стенами, черными потолком и полом, их приветствовал регистратор – парень примерно их возраста, скорее всего студент, в строгом черном костюме без галстука и ослепительной желтой сорочке с расстегнутым воротом. Его лучезарная улыбка была настолько профессиональной, что реалистично отражала радушие всего русского народа и даже как-то обескураживала, заставляя не к месту улыбаться в ответ, тем самым преобразуя напряжение на лицах в простую глупость.

– Присаживайтесь, очень вам рады! – тряс обеими руками руку Гаджи студент, – всегда приятно иметь дело с прогрессивными людьми! И усадил Гаджи за свой стул, единственный в кабинете.

Оформив  формальности и заполучив необходимые подписи супругов на документах, регистратор виновато произнес:

– Гаджи, вот вам справка в ассимиляционный отдел трудовой биржи о том, что ваша жена проходит половую интеграцию. По ней, согласно закону, вам обязаны предоставить работу в течение трех часов после ее предъявления. А вот… – парень замялся, – купонов на продовольствие пока нет в наличии. Аншлаг какой-то, уже закончились, но завтра после обеда обязательно завезут! Гаджи, приходите за ними завтра.

– Что за талоны, нам о них ничего не говорили? – смущенно спросила Наргиза

– Это именные купоны на бумаге с водяными знаками, которые получит ваш муж завтра. Они свидетельствуют, что вы проходите половую интеграцию и ваш муж в связи с этим имеет право бесплатно отовариваться продуктами питания у наших партнеров-супермаркетов на сумму триста пятьдесят рублей в месяц на протяжении полугода. Список продуктовых магазинов будет указан на оборотной стороне документа.

Палец, утяжеленный печаткой из желтого металла с черным камнем, ткнул в черную клавишу на стене, и через минуту за Наргизой пришла молодая сотрудница ведомства. Девушка, с облегченной мимикой на лице и природным румянцем, который не в силах был скрыть даже толстый слой тонального крема, мягко процедила сквозь зубы:

– Пойдем. – И загадочно улыбнулась чему-то своему, совсем личному.

Гаджи встал из-за стола, крепко обнял супругу и посмотрел ей в глаза уже совсем другим, взрослым взглядом. Со стороны эта сцена могла показаться напутствием, но в ней было столько сдержанной боли, что не требовалось никаких слов, чтобы передать ее силу.

Работа на бирже труда кипела, как на фондовой. Число ассимилированных росло с каждым днем, но и спрос на них был нешуточный. Дело в том, что государство приравняло их в социальном статусе к инвалидам, и соответственно предприятия получали налоговые льготы, даже если у них работал всего один «инвалид». Но, в отличие от инвалидов, новый сотрудник не мог рассчитывать на приличную зарплату и оставался ярким представителем дешевой рабочей силы. Гаджи вначале предложили работу программиста, с окладом в пятьсот евро в неделю, но он честно признался, что это ему не по плечу, и даже отказался от должности ученика программиста за сто евро в неделю, а в ученики водителя автобуса с окладом в сто пятьдесят евро в месяц он изъявил желание пойти. Автобусная тема вообще была ему близка, часто он наблюдал за работой своего дяди, водителя автобуса, во время долгих поездок из села в город, видел, как того уважают односельчане, и не раз представлял себя на его месте, увлеченным тяжелой ответственной работой, достойной самой высокой оценки соседей.

Директор автокомбината, встретил нового сотрудника сдержанно, без лживого радушия и сразу перешел к сути вопроса.

– Гаджи, реальность такова, что мы можем тебя уволить раньше, чем наступит беременность у твоей жены. Все законно. Если ты будешь плохим учеником, то сам подумай, зачем нам плохой водитель?

– Мы приехали к вам с Наргизой, чтобы стараться. Зачем нам плохо работать?

– Ты не перебивай старших. Как и чем будет работать Наргиза во Дворце дружбы, меня не беспокоит. Речь только о наших с тобой трудовых отношениях, прописанных в Гражданском кодексе.

Гаджи густо покраснел и за свой, как получилось, не к месту вопрос, и за так называемую работу своей жены.

– А там прописано, что контракт на пять лет заключается лишь после родов, но, естественно, есть негласное распоряжение, что после наступления беременности ваших жен, мы не имеем права расторгать трудовой договор. Поэтому у меня непростая задача: за три месяца, пока не залетит твоя жена, утвердить твою кандидатуру водителем или нет. Ясно излагаю?

– Да, я вас понимаю, Андрей Александрович, и мне понятна ваша позиция по моему вопросу.

– Пойми, сынок, ничего личного – только бизнес. Я, знаешь ли, всегда до последнего сомневаюсь в человеке. Тяну с решением и в последний момент решаю на всю катушку. – С этими словами он допил остывший чай и плесканул в чашку с пакетиком еще коньяку из полупустой бутылки. – Вся информация о ваших бабах есть у меня в компе. Мониторю, так сказать. Во, смотри сюда! – И начальник, заговорщически поманил ученика к вспыхнувшему от движения мышкой монитору. – Вводим 1214.

Открылось окно с именем Наргиза и загорелся статус: «Первая менструация».

– Ну во, пока течка, никто ее брать не будет. На случку поле второй течки допускают. Так что время у тебя есть, но не так много. Как потечет во второй раз, я буду по тебе определяться.

Гаджи готов был провалиться на месте, но громче, чем это было нужно в данной ситуации, произнес:

– Я не подведу ни вас, ни Наргизу, ни себя.

– Очень хорошо. Твоим наставником будет Ашот. Он высокопрофессиональный водитель и мудрый учитель. С нами уже пять лет, еще до принятия полового акта работает. И когда он понял, что мы будем вынуждены с ним расстаться, чтобы уступить его рабочее место ассимилированным, то он так огорчился предстоящей разлуке с коллективом, что отдал свою жену в тот же Дворец, что и ты, а ей ведь уже за тридцать. Во, смотри сюда!

Руководитель ввел цифры в нужное поле, и появилась фотография кавказской женщины. Нияра, тридцать пять лет. В статусе было указано: стадия добровольного зачатия.

– Она уже третий месяц в этом статусе, – до слез расхохотался шеф. – Смотри, сегодня три солдатика у нее было, вчера пять, а на прошлой неделе пятнадцать, и все впустую. Хоть сам иди и помогай Ашоту, да полторы тысячи на госпошлину жалко. Это новобранцы на халяву интегрируют, а мы, гражданские, за мзду государству.

Гаджи просто покоробило от мысли, что этот пьяный человек может так запросто прийти не только к жене наставника, но и к Наргизе. Одно дело солдаты-срочники, как им обещали на собеседовании, которых он никогда не встречал раньше и, возможно, и не встретит, и совсем другое – это люди, с которыми ты работаешь, будут ходить к твоей жене и, конечно, потом между собой обсуждать детали этих встреч. И как бы в подтверждение его мыслей Андрей Александрович снова вбил номер 1214 и увеличил фото Наргизы на весь монитор, залпом допил чай и, зевнув, произнес:

– А симпатичная у тебя жена. Завтра выходишь на испытательный срок.

К шести утра, как и полагалось, Гаджи был на работе. Новенький автобус, чисто вымытый и готовый следовать по маршруту, желтел в лучах еще не вынырнувшего из-за домов солнца. Сырой воздух наполнялся перекличкой проснувшихся птиц и шуршанием жестких прутьев. Таджики мели улицы. День первыми утренними шагами наступал на город. Мужчина лет пятидесяти с аккуратно стриженной сединой заботливо протирал приборную панель фланелевой ветошью. С приклеенной к стеклу скотчем фотографии жена хозяина кабины с двумя невзрослыми детьми смотрела теплым счастливым взглядом. Гаджи, конечно, сразу узнал эту женщину и обратился к спине своего наставника:

– Доброе утро, учитель Ашот, меня Андрей Александрович к вам прислали!

На изъеденном глубокими морщинами лице появился блеск золота в прорезе улыбки. Потухшим карим взглядом Ашот смерил своего соперника и с деланной учтивостью произнес:

– Просим, просим. Как же вас зовут?

– Гаджи. Мне очень нравится, как автобус везет пассажиров. И мне очень нужна эта работа. Я буду очень стараться и уважать вас как учителя. Обещаю, не подведу вас и плавно буду возить людей, как воду в полной бочке, и не расплескаю ни капли.

– Как поешь! Это хорошо, что стараться хочешь. Такую хорошую работу все хотят. А жена, дети у тебя есть?

– Да, жена есть, месяц как расписались. Детей поэтому пока нет, но мы планируем.

Лицо мужчины даже передернуло от обыденности услышанного. Ашот понимал, почему у него ученик с нерусским именем и что тому пришлось преодолеть, чтобы стать его учеником. И если у него, Ашота, не было выбора: возвращение в неуютный дом на родину, в далекое прошлое; соседи, которые его уважают за успех в Москве, начнут жалеть; дети, его умные дети, будут в одночасье лишены благ цивилизации и откинуты на десятилетия назад; жена, привыкшая к супермаркетам и столичной жизни, разговорам по телефону с родственниками о прекрасном устройстве ее мужа – все это полетит к чертовой матери. Или остаться здесь, получить квартиру, пусть и в ипотеку, а не выбрасывать деньги на ветер за аренду однушки в Апрелевке, родить еще сына на зависть односельчанам – никто и не узнает в его глухом селе о происхождении ребенка, жить счастливо большой дружной и, что немаловажно, уже столичной семьей. И совсем другое дело – этот юнец, который женился ради карьеры водителя автобуса и готов положить свою женщину под любого русского парня, чтобы осуществить мечту о российском гражданстве и столичной жизни. Ашот слышал, как создаются такие молодые семьи. По радио говорили, что в России специальное ведомство отвечает за создание и работу сайта знакомств для нерусской молодежи из ближнего зарубежья. Там работа построена таким образом, что исключаются случайные браки. Парни и девки проходят три-четыре тура, в которых должны за короткое время выбрать верные ответы теста, а также написать несколько ответов на русском языке. Говорили, что это очень похоже на ЕГЭ. Далее только для успешно прошедших виртуальный конкурс наступает стадия виртуального знакомства. Она проходит под контролем модератора и может быть прервана им на любом этапе на основе определенных стандартов качества знакомств, разработанных ведомством. Правильно, бараны никакой стране не нужны, своих хватает. Потом модератор встречается с семьями потенциальных супругов и дает свои рекомендации по брачным союзам. Рекомендательный характер, конечно, ни к чему не обязывает, но брачную визу, как правило, получают те, кто рекомендациям следует.

– Сынок, – с ухмылкой спросил Ашот, – а давно ли ты знаком со своей супругой?

– Да, дядя Ашот, давно. Еще со школы. Мы вместе с третьего класса учились. Нравилась она всегда мне очень. – И парень широко улыбнулся, растворив свой смущенный взгляд в матовом блеске дорогой обуви наставника.

– Какая необычная любовь у вас, нынче молодые через интернет влюбляются. Современные технологии приходят в личную жизнь человека и делают ее краше, так по радио говорят. И еще говорят, что без регистрации на сайте знакомств дороги в Россию нет. – Ашот недоверчиво улыбнулся и вонзил жало ключа в узкое отверстие возле руля. Автобус сразу отозвался всем своим могучим организмом, будто потянулся спросонья, так что дрожь от дизеля прошла по всему его длинному телу, и выпустил черный плотный шар дыма, который, впрочем, так быстро развеялся в утренней прохладе, что не успел испортить свежесть и прозрачность воздуха.

– Это, конечно, так, но мы этих Иванов обманули, мы с Нарги вместе отвечали на вопросы анкеты, так что прошли не только все туры, но и показали хорошую психологическую совместимость, и нам разрешили знакомиться. Я с пятью девушками общаться стал, и она с пятью парнями по инету, но делали мы это вместе, так как любили сильно друг друга. Так весело было, так прикалывались над ними! Три раза все вместе встречались за одним столом при модераторе, все чай вместе пили и как бы присматривались друг к другу. Потом Иван, модератор, встретился с нами обоими и говорит: «Сомневаюсь я сильно в вас ребята, понимаю, что любите вы друг друга, но все равно сомневаюсь, так как стою у истоков вашей любви и, значит, отвечаю головой за ее прочность перед своим государством». Так вот и сказал, очень серьезно и по-взрослому сказал, ему ведь лет сорок было, не мальчик уже, а нам с Нарги по семнадцать всего.

– И что дальше?

– Дальше, говорит, буду еще думать, советоваться с товарищами и из Москвы дам ответ. Мы, понятно, с Нарги стали его упрашивать принять уже решение и говорить ему, что он сам без товарищей очень умный психолог и знает нас с ручейка нашей любви. И вроде наше уважение повлияло на него. Говорит, хотя командировка закончилась, но дело, которому служишь, превыше всего и дал нам еще один шанс быть вместе. Сначала я пошел к нему в номер на дополнительный экзамен. Жара, кондей в гостинице есть, но не работает, и три часа как начал он насиловать мой мозг своими дурными тестами и письменными и устными, страниц двадцать исписал. Вышел от него весь мокрый, руки дрожат, Нарги, умница моя, дала мне сразу попить холодного нарзану, а сама пошла на тесты к Ивану. Тоже часа через три выходит, стемнело уже, вся раскраснелась, взмокла, еле на ногах стоит, но в глазах слезы счастья: «Гаджи, – говорит, мы прошли испытания, он утвердил нас!» – и прямо расплакалась у меня на груди. Перенервничала сильно, она ведь не мужчина, ей можно поплакать. И домой последним автобусом из города уехали.

– Понятно, хватит рассказов, теперь стой тихо рядом и молча смотри, как я работаю. Все вопросы по работе после смены задавать будешь.

Наивные откровения Гаджи только усилили тревогу Ашота за Нияру. Он представил потных безликих Иванов, которых он, как скот на бойню, возит каждый день, представил, как его жене приходится дышать этим смрадом, исходящим от них, гадкий привкус которого ощущается всем горлом в конце смены при осмотре салона на предмет забытых вещей и порчи имущества. Мужчина часто сравнивал близкую ему для понимания ситуацию, когда он, Ашот, водитель, пропускает в автобус толпу пассажиров, которые по очереди пропихивают ему свои социальные карточки, дающие право на бесплатный проезд, или, что еще хуже, когда он обилечивает их сам и позволяет пользоваться своим автобусом в угоду их почти физиологической потребности передвигаться по городу, с его, Ашота, ролью мужа, отдающим за деньги Нияру тем же, по сути, пассажирам или пешеходам, но с тем лишь ужасным отличием, что без их низменного желания его жены у их семьи нет никакого будущего и настоящего. Теперь только прошлая семейная жизнь Ашота осталась чистой от совокуплений этого быдла с его любимой и единственной на всю жизнь Ниярой.

Автобус плыл от пристани к пристани, словно спасательный катер. И на каждой остановке его ждали люди, для которых он был последней надеждой на спасение, и, увы, многие даже, несмотря на то что неслись наперерез, все равно не успевали и обрушивали свою ругань ему вслед. Странно, думал Гаджи, неужели эти люди вполне серьезно считают, что если они опоздают всего на один автобус, то произойдет что-то непоправимое и очень страшное. Какое же огромное значение надо придавать собственной личности в обществе, чтобы начинать день в таком нечеловеческом напряжении. Понятно, если это был бы, допустим, пожарный автобус, а все пассажиры пожарниками, спешащими на пожар, тогда другое дело: от них зависит жизнь, жизнь многих людей или даже пусть одна, но все равно жизнь, и она стоит того, чтобы спешить за нее бороться. Но все пассажиры ведь не могли быть пожарниками или врачами. Просто они были москвичами. И этот костюм столичной жизни, скроенный по определенным лекалам поведения, скорее обезличивал человека, чем подчеркивал его индивидуальность, не столько выделял из толпы, сколько растворял в ней. В этом слиянии чувствовалась огромная сила биомассы, которая, воспитанная на собственных, присущих только ей принципах, готова была сокрушить все и вся, что противоречит им. И Гаджи вдруг понял, что противостоять этому чудовищу невозможно, но есть шанс стать ему другом или даже братом и через Нарги, приносящей в жертву их любовь, породниться с этим монстром и, возможно, стать частью его, обретая чужую силу и власть.

– Чертов придурок, Юрец-тупец, – сквозь зубы прошипел Ашот, причаливая к очередной остановке, – тоже мой ученик, ублюдок полный, думает, если он племянник уважаемого Андрея Александровича, то ему позволено прогуливать работу и учиться кое-как, а потом вот такие блатные недоумки за руль садятся и от них одни неприятности на дорогах. Ни себя не берегут, ни других и дурят, широко дурят во всю русскую душу. Не, в нашем народе таких скотов не встретишь, а здесь яблоку упасть негде – на каждой остановке. – И Ашот метнул злобный взгляд в сторону парня, стоящего чуть поодаль от очереди на посадку.

Это был юноша примерно возраста Гаджи, в пятнистом полувоенном трикотаже и высоких черных ботинках, зашнурованных до половины голени. Из расстегнутой почти до живота молнии выглядывало хилое бледное тело городского жителя. Длинные засаленные волосы были собраны в жидкий хвостик, голова запрокинута кверху, щуплые пальцы цепко сжимали над ней жестяную банку, что создавало впечатление, будто он не допивает какую-то дрянь в виде слабоалкогольного коктейля, а стоит с горном и собирается известить всех о прибытии автобуса. Опустошив содержимое жестянки, горнист швырнул ее в сторону урны, но чуть промахнулся, и она с характерным пустым звоном, подпрыгивая, покатилась на дорогу. Пропустив пассажиров, он в широком прыжке запрыгнул сразу на вторую ступеньку и оказался возле кабины.

– Опа, вот и я! Добрый день, Ашот Назарович! – воздух окрасился легким ароматом дешевого алкоголя. – Извините, вчера не пришел, важное мероприятие на весь день случилось: праздновал свое восемнадцатилетние, ну и сегодня по вчерашнему поводу, понятное дело, припозднился несколько. Виноват, опять виноват и даже не спорю! Зато передаю вам горячий привет от дяди Андрея, он вчера на моей днюхе очень тепло отзывался о вас. А как ваши дела, как жена: вышла уже на работу или детишки еще болеют?

– Слушай, ты понимаешь, что нельзя в таком виде на работу приходить? – Ашот побагровел. – Здесь ведь люди, а не скот, и им не все равно, кто за рулем.

– А я и не за рулем вовсе, а у руля. Рядом стою. Мне вообще пофиг все это, я водилой работать не собираюсь, мне больше компы по душе. Просто затевать до армии что-то серьезное глупо, после еще успею вдоволь научиться и наработаться. Я здесь только из-за предков, так сказать, из уважения к старшим. Прихоть у них, чтоб не болтался до службы, а посмотрел на жизнь с разных сторон… в том числе и с изнанки, – с ехидством добавил Юрец.

– Ну-ну, с изнанки, посмотрим, кем ты работать будешь, если вообще будешь, а не останешься висеть на шее у родителей до собственной старости. Они, так полагаю, ждут не дождутся, как спровадят тебя в армию и передохнут годишко-другой.

– Да не, родители меня любят и из родного дома не гонят, да и вся Россия для нас, русских, родной дом, и потому служить я дома буду. Дома служить – не на чужбине жить. И нам каждый уголок России – свой, родной и близкий, – с пафосом закончил паренек.

– Демагог, лень прикрываешь патриотизмом, а для родины ничего не делаешь. Кто любит родину, тот старается работать для нее так, чтобы не стыдно было за свою работу.

– Мне не стыдно, я наблюдаю, а еще не работаю. Стыдно будет, если вдруг плохо работать буду. Ну, это нескоро случится. Вот вы, Ашот Назарович, очень хорошо работаете, значит, любите родину, но почему-то больше мою, чем свою. Вашей стране, уверен, нужны хорошие работники, но вы работаете здесь. Или вы свою родину не любите?

Ашот вцепился с огромной силой в руль так, что пальцы его побелели, но старался при этом сохранять спокойный тон человека, имеющего превосходство в разговоре:

– Для меня сейчас семья и есть родина. И если в семье все хорошо, дети здоровы, сыты и обуты, то и будущее есть у моей родины, и будущее это будет прекрасно.

– Ну, тогда здоровья вашей жене и детям, Ашот Назарович! Сегодня непременно выпью с отцом и дядей Андреем за их прекрасное будущее. – И повернувшись в сторону Гаджи, добавил: – А ты что тут стоишь? Место пассажиров за турникетом, вам возле кабины стоять не положено.

– Я не пассажир, я Гаджи. Меня Андрей Александрович сюда учиться поставили.

– А, тогда привет, меня Юрцом зовут, – и парень радушно улыбнулся, только что не стал трясти руку, как тот студент во Дворце, хотя улыбкой был на него очень похож.

Через пару остановок Юрец спрыгнул с подножки автобуса, пообещав с понедельника не огорчать наставника.

– Вот, видишь, какой подонок, маменькин сынок. Еще о родине рассуждает, недоумок. – И водитель, расслабившись, откинулся на спинку кресла, ослабил хватку руля и вообще почти с некой демонстративной небрежностью стал вести автобус одной левой рукой, показывая, кто в доме главный, а правой поглаживая, как бы успокаивая себя самого, крупный набалдашник рычага коробки передач. – Да, я уже не удивляюсь ничему, у них вся молодежь такая: пьют, ругаются, старших не уважают, и еще каждый молокосос себя считает самым крутым. Нация, короче, спивается и деградирует, и я как немой свидетель наблюдаю это падение день за днем через чистые стекла своего автобуса.

Ашот объявил остановку и после вынужденной паузы, связанной с высадкой-посадкой пассажиров, продолжал:

– Да куда они без нас? Сами работать не умеют, если бы не мы, у них давно бы вся экономика рухнула. Ленивый, пьющий народ, а еще и очень жадный, вот и не платят нам нормально за то, что делать сами не могут, да еще и не хотят научиться.

Утром следующего дня Юрец протягивал девушке на ресепшн паспорт с квитанцией об уплате госпошлины. Белокурая красавица расплылась в приветливой улыбке и сообщила, что осталось пройти минимум формальностей: сдать несколько экспресс-тестов на наследственные заболевания и инфекции, а также пройти осмотр у врача-венеролога. Стоимость этих процедур несколько обескуражила молодого человека, но он не подал виду и с улыбкой просунул в окошко пятихатку, которую давно заныкал для этого визита, так как с первого дня знакомства возненавидел высокомерного и наглого Ашота, это двуличное и корыстолюбивое создание, спустившиеся с гор со своими горскими представлениями о цивилизованной жизни. Парень, как подарка, ждал с нетерпением своего дня рождения, чтобы наконец расквитаться с заносчивым кавказцем через унижение его жены и ощутить всю полноту превосходства над этим нерусским человеком.

К полудню формальности медицинского характера были закончены, и новоиспеченный ассимилятор был готов к выполнению почетного долга. Медицина прошла без эксцессов, и лишь неподдельное удивление вызвала работа молодого венеролога. Девушка, как показалось Юрцу, значительно дольше, чем того требовал регламент обследования, копошилась своими миниатюрными ручками, облеченными в тонкий латекс, досконально и со всех сторон исследуя область, которая скрывалась в трусах молодого человека. Ее глаза, спрятанные за толстыми фотохромными стеклами в тонкой оранжевой оправе, при ярком освещении кабинета казались подслеповатыми, что, по-видимому, по замыслу доктора, и должно было оправдывать столь тщательную пальпацию, но пухлые губки в тон оправы и прерывистое дыхание выдавали в ней не только профессиональный, но и глубоко личный интерес к происходящему.

В клиентском зале Юрец быстро отыскал по базе данных жену наставника. В принципе для этого достаточно было задать поиск женщины в возрасте от 30 до 37 лет и дальше, из пятидесяти представленных компом кандидатур выбрать свою жертву. Жена Ашота с обнаженной грудью улыбалась клиенту с экрана монитора. Парень мышкой навел на корзину и дважды щелкнул по ней. На экране появилась надпись: «ВРЕМЯ ОЖИДАНИЯ 33 МИНУТЫ». Он подтвердил ожидание и, расслабившись, откинулся на спинку мягкого кресла, невольно подражая манере Ашота показывать себя хозяином положения.

Глава 3

В родном городе Виктора памятники архитектуры соседствовали с современными алкомаркетами, но это соседство не имело противостояния в своей основе, так как история давно поросла мхом, причем в прямом смысле слова, а если бы и не поросла, то можно было бы при желании, напротив, узреть ее продолжение в современном облике города. Традиция выпивать, и выпивать крепко, передавалась в легендах из поколения в поколение. Пиво появилось в жизни Вити рано, еще в шестом классе, но только после уроков как непременный атрибут долгих прогулок с друзьями на развалинах старой крепости, которая возвышались почти в центральной части города, и подступы к ней были усеяны различными отбросами. Здесь в изрядном количестве встречались опорожненные чекушки и более вместительные емкости из-под крепкого алкоголя, смятые пивные банки, докуренные до самого фильтра дешевые сигареты, использованные презервативы и человеческие испражнения рядом с собачьими – свои физиологические потребности тут справляли и люди, и животные. С вершины холма открывался вид на город, который своими мрачными очертаниями гармонировал с крепостными стенами и  являлся как бы продолжением последних. Повседневная жизнь подростка и других жителей прекратила свое движение и остановилась в прекрасной поре детства старожилов города. Делать ничего не хотелось, да особенно и нечем было заняться. В городе по-настоящему работали только магазины, где наиболее трезвая часть горожан пыталась продать друг другу различные и не очень нужные товары. Им скорее важен был процесс торговли, нежели ее результат. Так они боролись со спячкой, проникшей в каждый дом, и любая активность несла с собой возможность покинуть мир тяжелых сновидений и обрести надежду на лучшую реальность.

Дождь молотил по городу третьи сутки. Язвы грязных луж покрыли асфальт. Вороны изредка покрикивали, другие птицы и вовсе смолкли. В Россию пришла осень. Виктор засунул в рот бутерброд с ливерной колбасой и запил остывшим чаем, который дожидался его с вечера. По-видимому, чашку давно не мыли, и кислый запах портвейна ударил ему в нос. Родители еще спали, и их зычный храп с трудом приглушали кирпичные стены. В школу идти не хотелось, но сегодня намечалась большая потеха над заикой Костяном: ребята договорились облить мочой его штаны, а он, Витька, должен был принести для этих целей бутылку из-под кефира с широким горлом. Все в классе знали о предстоящем мероприятии, включая, возможно, и самого Костяна, но ему деваться было некуда: из дома дорога  вела только в школу, а из школы домой. Наспех одевшись – времени до начала уроков уже оставалось в обрез, Витя сунул бутылку в пустой портфель и выбежал на улицу.

Безликое здание школы мокрой серой глыбой торчало из земли. Школьники уныло стекались в ее распахнутые настежь стеклянные двери в металлических решетках. Но сегодня в пейзаже сонного утра появился необычный элемент. У самых ворот спелым мандарином красовался джип. Казалось, что само солнце спустилось из-за плотных туч. Питерские номера были изрядно забрызганы местной грязью, а от капота струился пар – двигатель заглушили недавно. Раньше его здесь никто не видел, как, впрочем, и других машин. Школа находилась в шаговой доступности для каждого обитателя города. «Ого, крутая тачка, хотя окрас девичий», – подумал Витя и уже собрался подпрыгнуть, чтобы от души харкнуть на лобовое стекло, но какая-то неведомая ему ранее сила отвела его от этого поступка. Шумная и грязная раздевалка кишела учениками. До Вити донеслись обрывки откровений пятиклашки: «Наша классная маме сказала, чтоб через меня по сто рублей в неделю передавала, и тогда двоек и троек не будет. Мы уже пятьсот рублей отнесли». «Ну, да – училка не промах, – подумал Виктор, – тридцать рыл в классе умножаем на сто и еще на четыре, выходит двенадцать косарей в месяц. Делим на двадцать рублей и получаем шестьсот банок пива. Неплохой бизнес».

В классе было сыро и прохладно, как в морге, отопительный сезон начинался только в ноябре, а искусственное освещение придавало лицам еще не проснувшихся учеников мертвенный оттенок. Звонок будильником встряхнул школьников и одарил вторым за утро пробуждением. Через мгновение дверь с маху распахнулась, и появилась директриса – сухая старушенция с колючим, злым взглядом, всегда переполненным чем– то гадким.

– Ученики, встать! Всем тихо! Доброе утро!

Класс передернуло, и дети вытянулись возле своих парт.

– Доброе утро, Мария Васильевна! – заполнилась разноголосьем тишина.

– Представляю вам учителя литературы и русского языка: Кирсанова Лидия Александровна. Лидия Александровна оканчивает обучение в Санкт-Петербургском государственном университете и пишет дипломную работу по преподаванию литературы в школе. К нам она на месяц, так что пользуйтесь случаем: преподаватели-предметники нынче в дефиците, и когда нас посетит литературовед вновь, одному богу известно.

И директриса, простучав каблучками к выходу, прикрыла за собой скрипучую дверь.

– Садитесь, ребята, – добрый голос заполнил класс.

Совсем молодая женщина, в строгом черном платье и аккуратно обмотанным вокруг хрупкой шеи малиновом шарфике, стояла у доски и весело смотрела на учеников. Аромат ее духов весенними цветами пронизал плотную ткань подросткового пота, и, казалось, сама весна сквозь осеннее стекло ворвалась в неуютное помещение, осветив монохромные лица детей теплой улыбкой.

С первой до последней минуты этот и последующие уроки Лидии Александровны были заполнены рассказами о другой жизни, о прекрасном существовании которой подростки только догадывались, но не представляли ее во всех деталях. А эти детали преподносились в произведениях писателей, которые жили в Питере, Москве и даже за границей, и хотя жизнь у них порой складывалась не ахти как хорошо, но то, что они делали, было велико по своей сути, ибо давало представление о прекрасном даже тем, кто с ним никогда не соприкасался. Становилось понятно, почему учительница каждое утро преодолевает более ста километров до школы и каждый вечер бежит прочь в свой город. В свой прекрасный город. Прекрасное лечит. Прекрасное спасает и дает надежду. И учитель для школьников сам стал тем прекрасным, общение с которым сделало их жизнь пусть немного, но все же лучше, потому что ничто не делает собственную жизнь лучше, чем образец лучшей жизни. И этот образец был предъявлен. И этого было достаточно.

Виктор начал учиться. Это произошло сразу после того урока. Он больше никогда не был в старой крепости, прекратил пить пиво, так и не научился курить. Через год он поступил в гуманитарный интернат, переехал жить в Питер и больше уже никогда не возвращался в свой родной город, даже на время длинных летних каникул. А та, ради которой подросток начал новую жизнь, в тот же год уехала с мужем в Америку и больше уже не встречалась в его жизни. Через любовь к молодой учительнице Виктор полюбил все самое лучшее и стал максималистом на всю жизнь.

Жизнь стремительно падала в пропасть времени. Каждый день проживался от первого до последнего часа, и даже сон не давал мозгу расслабиться, а предлагал новую работу: слушать аудиокниги, запоминать иностранные слова и погружаться в сложные концерты классической музыки. На последнем курсе Виктора заметили по ряду публикаций в рамках дипломной работы, и, хотя его фамилия стояла в самом конце авторского коллектива, все прекрасно понимали, что работу пишут те, кто замыкает длинную цепочку авторов. На ежегодной апрельской конференции «Трудовые ресурсы и социальные противоречия», которая традиционно проходила в Центральном дворце молодежи, Виктору предложили работу в юридическом отделе Федеральной миграционной службы, и он, почти не раздумывая, согласился на переезд в Москву. Карьеру лучше делать в первой столице, чем во второй, рассудил он. После трех лет работы над подзаконными актами, он прошел по конкурсу на должность ведущего специалиста в создаваемое агентство по ассимиляции народов и серьезно изменил свой материальный статус, сменив через год подержанный «Опель» на новенькую «Тойоту Камри». Личная жизнь складывалась великолепно и необременительно. Успешный молодой человек нравился слабому полу, в нем многие видели опору и стабильность на многие годы семейного счастья. Он не отталкивал от себя и не разочаровывал, а говорил лишь то, что хотели от него услышать, и это создавало иллюзию, что он именно тот человек, который нужен для серьезных отношений. Отношения были непродолжительными, но искренними. Он не обманывал, просто показывал, что теперь любит другую и ничего не может поделать с этим. И это было самым веским аргументом для женского сердца, ибо только женское сердце понимает всю силу неуправляемой любви, зависимость от нее человека и все бессилие перед ней любого. Виктор экспериментировал с собой и с любящими его женщинами. Он не любил ни одну из них, просто не любил, но эта нелюбовь не была тождественна ненависти, это было нечто другое, с чем он и хотел разобраться. Еще на превом курсе он понравился белокурой Иришке с параллельного потока, муж которой уже окончил университет и неплохо зарабатывал, судя по нарядам студентки и ее автомобилю. Ее спокойное лицо всегда светилось улыбкой благополучия и определенности. Они встретились до банальности просто – в библиотеке после лекций, где проходил кружок по римскому праву. В зале были преимущественно девушки, их глаза светились от любви к молодому преподавателю. Виктор чуть опоздал к началу и сел на первый попавшийся стул рядом с блондинкой, все немногочисленные места рядом с парнями были заняты. Пот стекал за ворот и создавал ощущение неловкости. Молодой человек понимал, что его запах может быть неприятен девушке и она в лучшем случае посмотрит на него с плохо скрытым пренебрежением, а в худшем – распустит слух про вонючего деревенского паренька. Ирина улыбнулась Виктору, игриво повела носом и показала, как она осязает драматизм его теперешнего состояния. Но ее шариковая ручка вновь побежала по полуисписанному листу бумаги, и Виктор подумал, что инцидент с потом исчерпан, и, более того, мысль, что поту придают столь великое значение, большее, чем он того достоин, даже развеселила его и вернула в прекрасное расположение духа. Но Ирина вдруг ловким движением извлекла белоснежный носовой платок из внутреннего кармана своей жилетки и с выражением приветливого сочувствия на лице положила его на колено Виктору. Юноша одними губами поблагодарил девушку, и на мгновение его взгляд споткнулся о бездну ее глаз. Аккуратно, чтобы не привлекать внимания, он промокнул лицо, шею, тщательно вытер  кисти рук и уже собирался скомкать платок в кармане своих брюк, как ощутил на своем бедре руку Ирины. Ее раскрытая ладонь была не менее влажной, чем его собственная минуту назад, и покоилась в ожидании платка. Улыбка слетела с ее лица, взгляд потупился и скрылся за плотной завесой густо накрашенных ресниц. Зал вновь зашуршал ручками, едва успевая за мыслью преподавателя. Но девушка даже не шелохнулась, и только ее дыхание стало чуть глубже. В ее позе не ощущалось ни напряжения, ни тревоги, а напротив, можно было разглядеть смирение и покорность христианина перед испытаниями рока. Дождавшись влажную материю, она бережно сложила ее и вернула на прежнее место. До конца занятия Ирина так и не подняла взгляда на юношу, и не сказала ему ни слова. Неделю она не смотрела в его сторону, но было поздно: химическая реакция произошла, и ход ее для девушки был необратим. Виктор тогда и не понял, что произошло между ними, и почему Ирина пришла к нему в общагу дождливым осенним вечером и попросила поцелуя, после которого, рыдая, призналась, что любит только его и просит лишь об одном: или прогнать ее прямо сейчас раз и навсегда, или не прогонять уже никогда. И Виктор не прогнал, а почему-то неожиданно для самого себя как должное принял дар ее любви и охотно стал распоряжаться им по своему усмотрению. Он испытывал к ней исключительно влечение, которое обострялось и совершенствовалось с каждой их встречей. Через месяц Ирина сказала, что более не может обманывать мужа, и еще через два месяца поселилась на этаже Виктора, втридорога заплатив за однушку. Теперь юноша мог, не мешкая, удовлетворять свои сексуальные потребности, которые становились все изощренней, но ощущения от их реализации были, напротив, все менее острыми. Притупленное чувство требовало все новых и новых фантазий, которые в итоге реализовывались в разврат как форму потребления чужой любви. Разврат, конечно, давал разрядку нервной системе, утомленной ежедневной гонкой за знаниями на длинной дистанции учебного процесса, но у него была и оборотная сторона: он выхолащивал чувства молодого человека, надолго формируя иммунитет к самому земному из всех – толерантность к любви. Ирину обижало, что Виктор практически перестал целовать ее, и губы ее, созданные самой природой для жарких поцелуев единственного, были вынуждены каждый раз плотно обхватывать лишь малую часть любимого и через минуту-другую заполнять все небольшое пространство, расположенное за ними. Эта процедура была обязательной и предваряла собой любые сексуальные требования Виктора. Но такое обращение с нею, однако, не лишало девушку надежды на прекрасное будущее, ибо юноша никогда не предохранялся, а значит, имел серьезные намерения. Ирина, как чуда, ждала беременности, она являла собой для нее все: оправдывала ее уход от мужа – невинной жертвы ее безумной любви к другому мужчине – и спасала от греха Виктора, превращая сексуальные забавы с чужой женой в поле собственной ответственности за судьбу теперь самых близких ему людей – его будущего ребенка и женщины, которая явит ему это чудо. Беременность наполняла жизнь смыслом. И когда наконец Ирина почувствовала изменения в своем организме и подтвердила их несколько раз для надежности тестами, казалось, что вечная весна в одночасье ворвалась в ее жизнь. Еще до замужества она могла долго и детально фантазировать сцену сообщения пока безликому мужу известия о своей беременности. Представляла, как его глаза наполняются радостью, словно новогодние бокалы искрящимся вином. Крепкие нежные объятия и благодарный поцелуй, приносящий легкое опьянение и полное спокойствие.

Теперь гора свалилась с плеч. Теперь она чиста перед мужем и тягость предательства не надо больше прятать в самые дальние закоулки своей души, теперь оно просто нивелировано как факт, и их последний разговор  больше не всколыхнет совесть и не навеет печаль. Ирина долго собиралась с духом, чтобы сказать о своем уходе к Виктору, и когда она громко и почти в бешенстве поставила Сергея в известность о своем выборе и сказала, что в ее уходе виноват он и только он, ибо от любимого мужчины не уходят, а за любовь нужно бороться и покорять сердце любимой каждый день, чего он не делал, а вел себя как бесполое самодовольное существо, пожирающее плоды былых побед, а главное – ее молодость, страстный сок которой от невостребованности сбраживался в уксус и отравлял жизнь им обоим. Она ждала от мужа бури эмоций, гнева и оскорблений в ответ, что позволило бы ей, хлопнув дверью, уйти с легким сердцем, но Сергей повел себя странно и, напротив, непредсказуемо спокойно. Он посмотрел на нее грустным, понимающим взглядом и попросил сделать так, чтобы к его возвращению домой через три дня ничто уже не напоминало в квартире о ней. «Просто останься моим сном, прекрасным, но все же сном, а сны забываются быстро, если они только не кошмары. Ты – не кошмар». Эти слова были сказаны спокойно, с достоинством и без намека на пафос. Ирина собрала вещи, но свадебный альбом оставила, но не как напоминание и назидание, а просто потому, что не могла его взять в свою новую жизнь, но и не могла уничтожить прекрасные фото, где они с мужем смотрелись сногсшибательно красивой парой.

Виктор был бледен и напуган, губы его дрожали: «Ты дура? Я хоть раз сказал, что люблю тебя?» Было видно, как испуг преобразуется в гнев и глаза наливаются ненавистью. «Не смей ломать мою жизнь, шлюха! Иди вон и без аборта не показывайся мне на глаза!» Голос Виктора звучал убедительно, и не было никакого сомнения, что Ирина с малышом лишние в его судьбе. Девушка без слов вернулась в свою комнату, накинула курточку поверх короткого ситцевого халатика и вышла на заснеженную улицу в кроссовках на босую ногу. Через три часа неспешного шага по городу она была у знакомого подъезда, приветливо улыбнулась консьержке и на одном дыхании взбежала на девятый этаж. На мгновение замерла перед дверью, вдавила указательный палец в кнопку звонка и не убирала его, пока дверь не открыл Сергей. В глубине комнаты сидели его друзья детства, супруги Зильберы – хирурги и просто хорошие ребята. «Всем привет!» – неестественно громко расхохоталась Ирина и, сделав неопределенный жест в сторону присутствующих, быстро прошмыгнула на кухню. Друзья вопросительно посмотрели на Сергея, но немой вопрос не был продолжительным. Почти на автомате, словно она это проделывала ежедневно, девушка выхватила из подставки на столе японский кухонный нож, подарок на свадьбу дяди с Сахалина, и молча вонзила его себе в грудь почти на всю длину самурайского лезвия.

Через три месяца Ирина и Сергей снова жили вместе в своей уютной квартирке на девятом этаже и по вечерам перелистывали свадебный альбом, крепко обнявшись в ожидании чужого ребенка. Но чуда не произошло. В начале седьмого месяца беременности ослабленный организм Ирины подхватил вирусную инфекцию и началась пневмония. Ради спасения женщины врачи пошли на извлечение плода, и неживая дочь Виктора сохранила жизнь Ирине. Чувство вины теперь связывало всех троих, и эта невидимая, но вполне осязаемая связь не допускала осуждения друг друга. Виктор через этот опыт понял, где проходит граница манипуляции женщиной: между ее безобидной невменяемостью, так необходимой для полного собственного удовлетворения, и драмой, к загробному миру которой лучше не приближаться. И каждый раз, когда он вновь и вновь использовал женщин, он успокаивал себя, что это и не грех вовсе по отношению к тому огромному и уже совершенному, эталон которого всегда присутствовал в его памяти и не позволял выпускать сексуальную жизнь из-под контроля разума.

Но с Натальей Петровной все было иначе, не как со всеми. Признание несостоятельности своих методов покорения было первым серьезным разочарованием в собственных силах, но главное разочарование в себе пришло чуть позже – на том самом совещании, где Виктор поддержал девушку ради собственной карьеры и вдруг неожиданно для самого себя ощутил то же, что и в школьные годы, когда он бросил все и перебрался в Питер. Это была любовь. Он понимал всю ее разрушительную силу и опасность. Он понимал, как безжалостно может обойтись с ним Наталья – тихое и холодное существо, не знавшее любви или не верившее в нее, но был уже не властен над собственными чувствами. Виктор вдруг понял, что судьба дает ему единственный шанс быть рядом с человеком, которого он любит, и другого шанса не будет – чудо не тиражируется. Неделю он провел в борьбе с чувствами и проиграл. Все видели, как Виктор изменился, но отнесли это на счет трудоемкой работы над проектом половой ассимиляции. Наконец в очередной понедельник во время обеденного перерыва он подсел за столик к Наталье и, собравшись с духом, произнес:

– Наталья Петровна, я вам делаю предложение.

– Какое, Виктор Степанович, что-то новое по проекту «Наргиза»? – Глаза девушки вспыхнули и лицо оживилось неподдельным интересом.

– Нет. Я вас люблю. Выходите за меня замуж.

– Вы серьезно?

– Вполне. Очень серьезно.

– Ну, если серьезно, то мне нужно и серьезно подумать над вашим предложением.

– Я понимаю и не тороплю вас, да и спешить мне некуда – я свой выбор уже сделал.

После признания сердце Виктора успокоилось, сон нормализовался, и он вернулся к полноценной рабочей жизни в агентстве, был приветлив и уравновешен со всеми, с Натальей Петровной обсуждал только производственные темы и не касался более личных вопросов. Через три месяца Наталья окликнула его в коридоре, когда все, как всегда, спешили на очередное утреннее совещание:

– Виктор Степанович, если ваше предложение еще в силе, то я его принимаю. – И не поднимая глаз, проскользнула в зал совещаний на свое место за овальным столом, на ходу вынимая аккумулятор из телефона.

Со стороны могло показаться, что в стенах ведомства коллеги говорят о главном проекте агентства, а никак о личной жизни. Но когда по окончании заседания Виктор вставил аккумулятор и включил телефон, в тишину кабинета ворвался писк пришедшей эсэмэски: «Так мы идем завтра подавать заявление в загс? Твоя Н.» Лицо мужчины замерло, и взгляд устремился на Наталью, все посмотрели на Виктора, и только Наталья, не поднимая глаз, разбирала свои бумаги на столе и чему-то улыбалась.

– У вас все нормально, Виктор Степанович? – поинтересовался шеф.

– Спасибо, Сергей Васильевич, у меня все хорошо.

Глава 4

Наргиза проснулась ночью от приглушенных рыданий, похожих на те, что однажды слышала в детстве, когда у верблюдицы забрали дитя и та всю ночь безумно кричала уже осипшим от отчаяния голосом. Сегодня, в последнюю неделю карантина, ее, как и других девушек, перевели на этаж ассимиляции. Мужчин к ним еще не допускали, но свидетелями половой кухни они уже стали. Этаж был разделен на так называемые гостевые отсеки толстыми полупрозрачными стеклами, за которыми не было видно деталей происходящего, но само происходящее читалось вполне определенно. Кушетка, душ, унитаз, стопка белоснежных полотенец на пластиковой тумбочке с личными вещами – вот, пожалуй, и все убранство комнаты, если не считать камер внутреннего наблюдения, которые гарантировали строгое соблюдение правил половой жизни в казенном доме. Каждый половой акт был визуализирован и документирован на случай претензий по его искусственному прерыванию охраной ведомства. Любая противоестественная сексуальная связь, а также рукоприкладство, даже в виде безобидных шлепков по ягодицам нерусских девушек, немедленно прерывалась многочисленными ледяными струями из сопл пожаротушения, вмонтированных в потолок. Система охлаждения воды была выполнена по приоритетному госзаказу на одном из машиностроительных заводов, который до времен Горбачева выпускал ракетные двигатели для оборонки. Ее температура всегда была плюс полтора градуса по Цельсию, что мгновенно остужало любой сексуальный пыл, но не причиняло вреда здоровью. Охлажденные до дрожи тела любовников устремлялись под теплый душ, где происходило их окончательное примирение, а за ним и немедленное продолжение ассимиляционного процесса, в то время как обслуживающий персонал из числа волонтеров просушивал небольшую комнату тепловыми пушками и проводил замену белья. Столь строгие меры безопасного секса предпринимались не только из соображений предупреждения разврата в государственном учреждения: здесь место для реализации гражданской позиции, а не половой распущенности, – но и, главным образом, для того, чтобы сперма потенциальных отцов направлялась исключительно в плодотворное русло женщины.

Пять недель карантина пролетели, как во сне, и каждый день был похож, как брат-близнец. В карантине ощущалась ежедневная забота о физическом и психическом здоровье подопечных, и все необходимые диагностические и лечебные мероприятия подкреплялись изрядной порцией развлечений в виде просмотров веселых фильмов, выступлений известных певцов и артистов эстрады, а также выездными спектаклями на сцене ведомства, в которых были заняты актеры самых популярных московских театров. Половая ассимиляция не исключала культурную. И великая культура русского народа должна была проникнуть в нерусских женщин также глубоко, как и сперма его лучших представителей. Девушек с этажей ассимиляции Наргиза встречала только вечером на пляже, где они нежили свои обнаженные тела в лучах искусственного ультрафиолета, пытаясь слить с загаром многочисленные следы от мужских пальцев, которыми были покрыты их бедра, голени, плечи, груди, а у некоторых их можно было обнаружить даже на передней поверхности шеи, и тогда им приходилось сильно запрокидывать голову, чтобы неестественное солнце добралось и до этих противоестественных отметин страсти.

Сиреневая ночная подсветка соседнего отсека выдавала силуэт соседки, которая, крепко обхватив подушку тоненькими ручками, слилась с ней в единое целое и по форме напоминала загнанную в угол мышку, чья гибель теперь была предрешена. Находясь в этой безысходности, девушка-мышка тихонько раскачивалась на кушетке, и ее рыдания, становясь все тише и тише, в итоге перешли в один прерывистый стон, близкий по своему ритму к колыбельной мелодии. Наргиза видела, как в течение дня к ней приходили разные мужчины: и плотные, и худые, и высокие, и не очень, но все они были, судя по ритму движений, примерно одного возраста, и у всех были короткие стрижки. Не вызывало никакого сомнения, что это были солдаты российской армии, как и было обещано Наргизе и Гаджи модератором из России. Было приятно, что этот русский человек не обманул их ни в чем, и теперь дело только за малым и великим одновременно: забеременеть и родить ребенка. Весь день девушка за стеклом, словно на экране, играла роль хрупкого деревца с тощими ветвями, которое гнулось почти до земли в разные стороны под могучим напором ненасытной силы молодого ветра. Для Наргизы было странным, что незнакомка длительно прилипала своими губами к губам солдат и на какое то время сдерживала их порыв. Как такое возможно – целовать нелюбимого человека, да еще и в губы? Понятно, девочки-подростки, которые могут целоваться в засос и спать, с кем попало. Они только экспериментируют, набираются опыта, тренируют свои чувства и готовят организм к встрече с большой любовью. Но замужняя женщина, женщина, сделавшая выбор на всю жизнь, должна быть верна ему, и тут дело скорее не в возможной измене любимому, а в измене собственным принципам, которые формируют жизненную позицию, и разрушение этой основы жизни заводит сознание человека в тупик. Так, думала Наргиза, и произошло с ее соседкой. Нельзя любить каждого русского мужчину, который ложится на тебя. Они – просто доноры спермы, биологические отцы, и не более. Солдаты, конечно, достойны уважения, потому что их гражданская позиция делает жизнь твоей семьи лучше, обеспечивает ей стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Но уважение и любовь не идентичны. Любить надо своего единственного и реального отца своих детей, который примет тебя и их такими, как вы есть, и простит все, кроме того, что ты не сможешь простить себе сама. Стоны окончательно стихли, и тусклый свет слился с тишиной ночи. Три стеклянных экрана по периметру комнаты Наргизы не являли ничего, кроме статичных очертаний спящих девушек. Лишенная не по своей воле сна, Наргиза погрузилась в сновидения воспоминаний. Весь прошедший день, в буквальном смысле слова с утра до вечера, она оставалась пассивным участником происходящих вокруг нее событий. И хотя она не принимала в них физического участия, ее организм против воли реагировал на них весьма определенным образом. Как пассивный курильщик, чаще ребенок, страдает от неразумных взрослых, дымящих в его присутствии, так и женщина, часами наблюдая за чужими наслаждениями и почти ощущая их собственной кожей, требует в конце концов разрядки, и сама невозможность ее в насквозь просматриваемой комнате, конечно, – Наргиза была глубоко убеждена в этом, – наносит серьезный вред здоровью. Первое, еще неосознанное желание появилось рано. В одиннадцать лет она почувствовала нечто необычное, чем просто симпатия к учителю математики. Он появился в их школе в начале учебного года сразу после окончания столичного педагогического института. Крепкий, улыбчивый, с засученными по локоть рукавами цвета перезревшего хлопка, он с мелом в руке скорее походил на хирурга со скальпелем, чем на учителя, а его горящий взгляд выдавал желание действовать немедленно и решительно до полной победы над недугом. Уже после первого его урока Наргиза страшно испугалась от ощущения собственных мокрых трусов, девочка подумала, что месячные застали ее врасплох и промочили платье. Но, вбежав в туалетную кабинку, она не обнаружила и следов крови на своих действительно очень влажных трусах. Наспех просушив их туалетной бумажкой, Наргиза вернулась в класс и быстро забыла про странное происшествие. Но через день снова на уроке Расула Меджитовича с трусами повторилась та же история. Через месяц непонятных явлений в девочке поселился страх, как перед всем необъяснимым, и она решила сама во всем разобраться, так как стеснялась говорить об этом с мамой и подругами, и уж тем более не собиралась идти по этому поводу к школьному фельдшеру. Она строила разные фантастические догадки между собственными трусами и учителем математики, но они ей самой казались детским бредом. Однако какая-то связь теперь между ней и ним существует – она не сомневалась, и связь эта была совсем недетской, а вполне серьезной. В очередной раз, почувствовав странное напряжение внизу живота, как перед приходом женских дней, девочка отпросилась с урока труда и сразу после математики пошла домой. Бабушка, с которой она делила небольшую комнатку с наглухо зашторенными пестрой тканью окнами, дремала на скамеечке в палисаднике, обхватив деревянными иссушенными солнцем пальцами пластиковый стаканчик с семечками, и Наргиза, на цыпочках, предварительно освободившись от неудобных сандалий, проскользнула мимо нее в полуприкрытую дверь мазанки. В задумчивости девочка обхватила подушку и, повернувшись лицом к стене, улеглась на мягкий ковер, который застилал собой весь земляной пол комнатушки и, вместе с ее низким потолком, создавал иллюзию уютной норы, дарящей не только тепло, но и полную защищенность ее обитателям. Напряжение в животе стало отступать, веки отяжелели, и девочка увидела себя заблудившейся в пустыне, выбившейся из сил, лежащей на остывающем в лучах заката песке вне всякой надежды на спасение. Эта сцена в последнее время стала приходить к Наргизе перед сном почти каждую ночь, и в ней она могла полностью ощутить всю незащищенность и слабость своего женского начала, но все заканчивалось неизменно хорошо и красиво. Как только солнце зарывалось в песок, появлялся принц на белом коне или на верблюде в дорогой упряжи и вначале подносил горловину бурдюка с родниковой водой к ее сухим, потрескавшимся от боли отчаяния губам, а после сильными руками приподнимал над обездушенной зноем пустыней и бережно опускал на дорогое седло, а сам, взяв узды, шел рядом до самого рассвета, где на границе ночи и утра вырастал его дворец, и, войдя в него, принц вставал коленями на холодный белый мрамор перед Наргизой и просил ее стать хозяйкой дворца и его сердца. Вот и в этот раз ее усадили в седло боком по ходу движения, и перед глазами девочки открылся сказочный пейзаж: слияние меркнущего золота пустыни и черного бархата неба, на котором россыпью вспыхнули крупные алмазы, словно полные слез девичьи глаза. Принц показался ей знакомым, но не похожим на других из прошлых сновидений. Его лицо скрывалось за обилием роскоши головного убора и было едва различимо в полумраке, но твердые энергичные движения подчеркивали силу и молодость мужчины. У Наргизы возникло желание навсегда остаться во власти этой доброй силы нераскрывшимся бутоном мака, огонек которого необходимо питать любовью и оберегать от степных ветров жизни до самого ее горизонта. Верблюд, словно лодка на привязи, продолжал неторопливо раскачивать девичье тело, и от этого трение плотно сведенных ног отозвалось эхом реальности, вернув ощущение тепла, влажности и напряжения. Ритмичные движения девочки, преодолев границу грез, переместились из лодки на ковер, и Наргиза, приоткрыв глаза, перевернулась на спину. Она нерешительно направила руку к центру напряжения, при этом другой рукой задрав подол чрезмерно длинной юбки. Истонченная временем хлопчатобумажная ткань была немного влажной, и через нее легко прощупывались все детали скрываемого ею. Наргиза вновь закрыла глаза, и ее девичье тело, впитав умиротворение родной обители, окончательно рассталось с напряжением учебного дня. В этом полузабытье ей явился горящий взгляд Расула. Густой эфир его бархатного голоса, который теперь заполнял все вокруг и, казалось, вытеснял собою весь пыльный горячий воздух не оставлял дыханию никакого выбора и полностью заполнил легкие девочки, подобно наркотическому газу, окончательно введя ее в состояние наркоза, сорвал с сознания маску лицемерия и дал волю фантазиям. Она представила себя уже взрослой цветущей девушкой, невестой Расула, который был, как принц, во всем белом, и только все те же смуглые, по локоть обнаженные руки оставляли связь с реальностью. Пальцы ощутили прилив к ним горячей влаги, низ живота снова скрутило, и Наргиза невольно еще сильнее прижала руку к источнику непонятных ощущений, как бы сдерживая невиданную ранее силу, которая рвалась наружу. Образ принца, вопреки протестам сознания, стал более отчетливым, и губы его обрели сокрушающую разум притягательность. Поборов легкое сопротивление рассудка, Наргиза отдала свой поцелуй во власть жестких губ мужчины и прижалась к нему, ожидая крепких объятий. Сильные руки отозвались нежной взаимностью и дали ей возможность слиться в единое целое с любимым, теперь вне всякого сомнения, человеком. Восторг от нереальности происходящего окончательно сломил всякое нравственное сопротивление девочки, хватка собственных влажных пальцев уступила место призванным на помощь сильным пальцам любимого, и тот беспощадно стал защищать Наргизу от ее внутреннего недуга, с невероятной быстротой и силой теребя уже насквозь промокшую ткань, словно стирая скрипучее жало мела о школьную доску. Изогнувшись дугой, девочка жалобно вскрикнула и провалилась в глубокий сон, расставшись окончательно с напряжением последнего месяца. Противодействие непонятной ранее силе было найдено и, познав впервые страсть, Наргиза испытала не менее мощное лекарство от нее. В то время она была еще не знакома с любовью – прекрасным и неизлечимым состоянием.

Искусственный рассвет заполнял аквариумные отсеки ассимиляционного этажа. Девушки начали выползать из нагретых собственными телами простыней и, еще не проснувшись, плюхаться на унитазы, заполняя журчанием, плеском и другими звуками утро нового дня. Наргиза могла не вставать так рано – ей еще не нужно было готовиться к приему гостей, но долго спать на новом месте не хотелось, да и детские грезы окончательно развеялись, вернув ее в привычное состояние взрослой жизни. Синяя тень на правом стекле усиленно молилась своему богу, стоя на коленях перед воображаемым ликом святого. Движения молящейся были сдержанными, а поклоны неглубокими и медленными, что не только выдавало уже немолодой возраст женщины, но и накопившуюся усталость. Присмотревшись, Наргиза поняла, что та крестится.

Объятия ассимиляции предназначались не только мусульманкам, но и нерусским христианкам. Все прочие веры не стремились к жизни в России. Звуки дребезжащих тележек с подносами прервали утренний ритуал соседки. Волонтеры развозили завтрак. Молодые, улыбчивые, почти школьники, они приветливо желали доброго утра и продуктивного дня. В их глазах можно было прочитать и сочувствие и превосходство одновременно. Позволить сочувствие может только тот, кто доволен своей жизнью и уверен, что она намного лучше той, чьей он сочувствует. Да, волонтеры были из числа коренных жителей, и они могли бесплатно подчеркивать свое врожденное превосходство ежедневно и по нескольку раз в день. Где-то через час мужские тени стали проникать в отсеки. Тень немолодой соседки была практически сразу впечатана в кушетку атлетической тенью рослого коротко стриженного мужчины, который, как могло показаться несведущему, работал со спортивным снарядом, то используя его как упор для частых отжиманий, то, наоборот, выкладывал его себе на грудь и многократно подбрасывал одними мышцами таза, то, сгибая где-то посередине, сильно долбил по нему дятлом, упражняя тем самым мышцы пресса. Использовав снаряд по назначению, мужчина длинной мощной струей помочился в писсуар, расположенный в шаговой доступности от кушетки, и удалился в душ с пластиковой бутылкой березового сока – официального спонсора ассимиляционного движения в России. Соседка осталась лежать на боку лицом к Наргизе, закрыв его ладонями. Минут через десять тень, по пояс завернутая в полотенце, склонилась над ней и, прикоснувшись губами к голове женщины, что-то прошептала ей в самое ухо, затем распрямилась, широко расправив могучие плечи, и неспешно, победителем, покинула поле боя, практически нос к носу столкнувшись в дверях со следующим посетителем в красном махровом полотенце, пребывающем, судя по шуткам, которыми он обменивался с провожавшей его до двери девушкой из числа персонала ведомства, в прекрасном расположении духа. Войдя в комнату, весельчак заразительно расхохотался, похлопав высокий писсуар, и, повернувшись к приподнявшейся с постели женщине, задал ей какой-то длинный вопрос. После которого расхохотался еще сильнее и, сорвав с пояса красную ткань полотенца, стал дразниться им, видимо изображая тореадора. Соседка неподвижно наблюдала за происходящим, прикрывая простыней наготу своего только что использованного тела. Приблизившись к своей жертве на расстояние вытянутой руки, тореадор одним движением набросил скрученное полотенце ей на шею и притянул лицо женщины вплотную к своему паху. Почти в то же мгновение сработала система пожаротушения, но на какую-то долю секунды юноша оказался быстрее автоматики и увел свое проворное тело из-под града нравственности под синхронно включившийся душ с оранжевой подсветкой. Женщина с визгом вскочила на ноги и, тряся отвислой грудью, устремилась к своему обидчику. Теперь был понятен замысел юноши, и довольный собственной шуткой он от души гоготал под теплыми струями, звучно шлепая свою новую подружку по крупным ягодицам. Это было безопасно, системы охлаждающих сопл в тесной душевой кабинке не было. Наигравшись вдоволь, юноша уложил женщину на уже просушенный кафель и на глазах у заканчивающих уборку волонтеров выполнил свой гражданский долг. Наргиза, приоткрыв рот, не отрывала взгляда от стеклянного экрана, она так была потрясена происходящим, что даже забыла про других соседок. Хотя в их отсеках происходило практически то же самое, ибо природу человека невозможно разграничить отсеками. Человек по природе своей всегда остается человеком. На пороге соседки появилась совсем юная тень с жидким хвостиком на голове, узкими плечами и впалой грудью. Юноша что-то говорил совсем тихо и робко, не расставаясь с полотенцем. Женщина резко встала, обернулась в простыню и предложила присесть молодому человеку на кушетку. Потом сама села рядом и, переходя с тихого на громкий шепот и обратно, стала эмоционально жестикулировать, то вознося руки к небу, то тыча пальцем себе в живот. Наконец, она выговорилась до конца и, задрожав всем телом под натиском подавленных рыданий, уронила свою плачущую голову на грудь молодого человека. Юноша обнял ее обеими руками и нежно прижался, как к собственной матери, поцеловал женщину в волосы, в ушко и стал нашептывать какие-то, судя по интонации, ласковые слова. Женщина в ответ закивала, опустилась на колени перед юным мужчиной и погрузила свою голову в его промежность, плотно закрыв всю эту порочную конструкцию белой паранджой простыни, сорванной с измученного тела. Было понятно, что происходит под простыню, но камеры не могли это зафиксировать как факт, а значит, и невозможно было задействовать систему пожаротушения. Служба безопасности работала не по понятиям, а по фактам. Наргиза искренне подивилась тому, как этот еще совсем молодой мужчина смог найти нужные слова для затраханной, в прямом смысле слова, немолодой женщины, да еще и такие ласковые, что та ответила не только взаимностью на его призыв, но даже более того – сама стала инициатором любовного действия с ним. Такие мужчины, рассуждала Наргиза, которые могут понять и посочувствовать женщине в непростое для нее время и серьезно отнестись к своей важной роли в ее жизни, могут вызывать только симпатию. Это вызванное  уважением чувство вдруг переросло в знакомое с детства напряжение внизу живота. Понимая, что происходит, девушка, дабы не провоцировать себя, отвела взгляд от происходящего за стеклом. Но в это самое время до нее донеслись странные звуки: будто кто-то влажной тряпкой тщательно и с достаточным усилием протирал оконное стекло. Наргиза обратила взгляд в сторону происходящего и увидела, как медленно скользит вверх-вниз по стеклу потное тело девушки-мышки, некрупные ягодицы которой были распластаны до белизны, и сильный, высокий мужчина бережно и неспешно двигал ее перед собой. Его движения были основательными и негрубыми, и даже, пожалуй, сдерживающими порывы девушки, так как стоны последней были куда более частыми. Однако минут через семь сопротивление мужчины было подавлено желанием соседки, и амплитуда колебания ее тела значительно возросла. Поняв, что это может означать только одно, щеки Наргизы вспыхнули от смущения. Видимо, у этого великана все было пропорционально. Наргиза против воли крепко свела бедра и, не отрывая взгляда от скользящей попы, в ее темпе начала движения собственным тазом. Рука потянулась к горячей влаге трусов и привычным движением проскользнула под неплотно прилегающую к телу ткань. Пальцы сразу заняли нужную позицию, и образ мужа проник вместе с ними в только ему дозволенное место. Темп движений вырос, дыхание Наргизы стало прерывистым, близилась развязка. Но через мгновение все рухнуло, и, босая, мокрая, она оказалась на холодном полу, дрожа от пронизывающих ее насквозь ледяных струй. В надежде согреться, Наргиза бросилась в оранжевую подсветку душевой кабины, но и здесь ее ждал неприятный сюрприз: душ извергнул из своего стального горла мощную струю холодной воды. Девушка в растерянности замерла, не зная, куда бежать дальше, но в этот момент все прекратилось, и в комнату вошли представители администрации в желтой униформе и коротких фирменных сапогах из черной резины. Ее заботливо укутали в вынутое из термопакета большое желтое полотенце. Женщина лет тридцати, с ярко накрашенными губами на белом, лишенном морщин лице, холодно и внятно произнесла:

– Вы, Наргиза, нарушили двадцать седьмой пункт, подписанного вами соглашения о пребывании в казенном государственном учреждении ассимиляции народов.

И достав из красной папки договор, где стояли подписи Гаджи и Наргизы, она зачитала его содержание: «…в казенном учреждении налагается строгий запрет на мастурбацию в любой ее форме, а также использование для целей получения сексуального удовлетворения различных подручных предметов».

– Если вы плохо читаете на русском языке, то надо было заблаговременно воспользоваться услугами нашей службы переводчиков. Это не поздно сделать и теперь.

И женщина, не дав опомниться Наргизе, по рации пригласила в комнату переводчика.

В комнату вошла толстушка азиатской внешности, заполнив небольшое пространство отсека. Наргиза вспыхнула от стыда, и жар моментально просушил ее мокрое белье.

– Не надо, спасибо, я читаю и говорю по-русски. Это больше не повторится.

– У нас нет оснований не доверять вам, Наргиза, и по-человечески нам даже импонирует ваша высокая сексуальная активность. Она вам еще очень и очень пригодится уже совсем скоро, но пока надо держать себя в руках, чтобы преждевременно не растратить этот дар. Начиная со следующей недели мы обеспечим хорошую пропускную способность вашему отсеку, и естественные потребности вашего организма войдут в полную гармонию с вашим желанием стать матерью русского ребенка. А сейчас мы поможем вам впредь избежать неприятностей, связанных с охлаждением вашего тела.

И женщина уступила место своему коллеге. Ровесник Гаджи, юноша с широким лицом и природным румянцем, достал из кармана пиджака флакончик с длинным металлическим носиком.

– Наргиза, – прямо глядя в ее опущенные веки, твердым голосом произнес он, – это лидокаин,  местный анестетик. Им я и мой напарник в смене будем обрабатывать ваши половые органы три раза в день. Он не снизит ваше сексуальное влечение, но сделает невозможным достижение самоудовлетворения.

– Спасибо вам, не надо, пожалуйста, я точно не буду больше делать это.

Женщина вновь взяла договор и зачитала громко и внятно: «Администрация казенного учреждения в целях предупреждения повторных актов мастурбации ассимилируемой женщиной обязана провести медикаментозную профилактику этих действий, используя для этих целей набор разрешенных местных анестетиков, после исключения у женщины аллергических реакций на них».

– Это наша обязанность, Наргиза, и она закреплена в договоре, подписанным вами и вашим супругом. Кроме того, у нас есть результаты ваших анализов, подтверждающие отсутствие аллергических реакций на лидокаин. Мы не имеем права не выполнять прописанные в договоре наши обязательства перед вами и вашим супругом.

Румяный юноша попросил Наргизу приспустить трусы ниже колен и даже помог ей развести в стороны густую прядь мокрых волос, обильно разбрызгав над обнаженной поверхностью лекарство, которое плотной жгучей волной накрыло детородные слизистые девушки.

– Завтра мой напарник перед обработкой тщательно вас здесь побреет. Он это делает просто виртуозно, удачного вам дня!

Наргиза видела, как в соседних отсеках прекратилось всякое движение, и глаза за стеклом устремились на нее, силясь, по-видимому, рассмотреть происшедший с ней конфуз. Через десять минут она сидела на сухой белоснежной простыни, поджав колени к груди, и тихо плакала.

Глава 5

С вечера мелкой поступью дождь барабанил по плацу. Рота суетливо выползала на утреннее построение. Неумытые, со слипшимися веками на заспанных лицах, бойцы выпускали редкие клубы горячего дыхания в сырой прохладный воздух, оправляли на ощупь форму и пытались притереться друг к другу плечами в плотные шеренги, чтобы максимально сохранить остатки тепла короткой ночи. Капитан Скворцов – рослый с воспаленными от бессонницы глазами и тяжелыми мешками под ними – казался лет на десять старше своего возраста. Его широкие прямоугольные скулы подчеркивали мужественность молодого лица, а ранняя седина придавала светлым, будто выцветшим на солнце волосам характерный оттенок. Про него рассказывали немного и вполголоса как о единственном выжившем из всего взвода, попавшего в засаду. Тот бой он выиграл, полностью уничтожив противника, но и не сохранил никого из своих бойцов. Рапортом отказался от представления к высокой награде и тогда же попросился на службу в учебную часть. Капитан не придирался к бойцам за неуставной внешний вид, всегда четко ставил задачу и подолгу разбирал ошибки в ее выполнении как перед строем, так и за ужином, наравне со всеми обсуждая боевые и гражданские проблемы. Он умел найти нужные слова для всех и для каждого, но все и каждый прекрасно осознавали цену этим словам и влиянию этого человека на их жизнь. Поговаривали, что он пришел за новым отрядом для себя, а значит, вполне возможно, и за их жизнями. Его спокойный, со слегка бархатным оттенком голос никогда не повышался до крика. Даже команды oтдавал он негромко, как бы только для своих. Месяц назад первое общение с новобранцами капитан начал с самого главного – со смысла боя и цены жизни в бою.

– Бойцы, друзья мои, нам с вами выпал жребий служить Родине вместе и в очень непростое для нее время. Мирная жизнь осталась на гражданке. Здесь война. И мы на самом рубеже двух жизней встретились с вами, для того чтобы военная жизнь не пересекалась с мирной, где в радости и спокойствии живут ваши друзья, девушки и родители. Да, и мои тоже. Моя задача подготовить вас к бою. Бой – главное событие любой войны, и вы пойдете туда за жизнями наших врагов. Больше там делать нечего. Они за вашими, а вы – за их. Побеждает выживший. Все просто. Побеждает тот, кто лучше подготовлен. Я говорю исключительно о психологической подготовке. Физическая не имеет решающего значения. Стреляют примерно все одинаково, но хладнокровные – точнее. Кому не страшно, тот стреляет с открытыми глазами и попадает в цель с первого раза. Возможность стрелять второй раз бывает не у каждого. Это не тир. Быстрый бег в бою бесполезен – пуля летит в десятки раз быстрее. Потери неизбежны. Это аксиома. Другое дело – цена потери. Если смерти не миновать, то и цена за нее должна быть не копеечной, а вполне адекватной результату боя. Свою жизнь надо ценить дорого и отдавать по цене трех-четырех противника. Завалил четверых в бою – милости просим в рай, нет – упирайся, дерись, уничтожай. Халявщиков в рай не берут. Бой – та же торговля. Продайте себя дорого. Наш противник – фанатик, смерти не боится. Он верит в прекрасную жизнь после смерти, и эта вера постоянно подкрепляется наркотиками. Для него границы реальности размыты, и враг может ощущать себя уже в другом мире, то есть после смерти, и поэтому он бесстрашен. Глупо бояться умереть, если уже умер. Такого человека с измененным восприятием реальности, да и мира в целом, психологически подавить невозможно. В этом огромное преимущество врага, но и уязвимость его одновременно. А уязвимость в том, что у него подавлен инстинкт самосохранения. Здорово подавлен, как у любого наркомана. В этом я вижу огромное наше преимущество в бою. В бою не высовываться без команды, дразнить и бить на поражение, когда мишень появится не менее чем на половину размера. То есть когда враг пойдет в атаку. Иногда, и вам придется подниматься в атаку по моей команде, но это делается только под постоянным прицельным огневом прикрытии ваших товарищей. Я научу как. Это несложно. И еще, над вашими трупами противник будет глумиться, отрежет уши, например. Так что постарайтесь не умирать и не оставлять погибших. Лучше сами отрежьте что-нибудь врагу. Вопросы есть?

Вопросов не было. Взвод стоял с широко открытыми глазами и молчал. Было страшно.

Алексей пошел в армию не по идейным соображениям, а скорее из-за протеста. Он слишком хорошо помнил отца, чтобы простить мать. Ему было тринадцать, переходный возраст с характерными для него проблемами только начинался, появились первые нотки протеста в голосе и поступках, но они так и не набрали силу, а, напротив, в один день закончились, как, казалось, раз и навсегда. Мать и раньше говорила, что он похож на отца, да и сам он видел это внешнее сходство, так как стал к тому времени обращать внимание на свое отражение в зеркале. Но однажды отец не пришел с работы, а утром позвонили из больницы и сообщили, что он умер от кровоизлияния в мозг. В утешение было сказано, что это произошло быстро и безболезненно для него. Лежащий в гробу был почти не похож на себя живого, но стоящий у его изголовья казался теперь его прижизненной копией. Алексей более походил на отца, чем лицо покойника. «Я должен быть, как он», – решил мальчик, и цель спрессовала время. Любовь к матери, забота о младшей сестре, которая часто простужалась, и с ней приходилось нянчиться и днем и ночью, читать книжки, рассказывать сказки и укачивать на руках, именно так, как это делал бы папа, – девочку лишать отцовской заботы никак было нельзя. И учиться, учиться и учиться без траты времени на детство, чтобы скорее возмужать и быть во всем окончательно похожим на него. Математика, к которой у него ранее не наблюдалось никаких способностей – Алексей был чистой воды гуманитарием, – теперь стала главным предметом его школьной жизни. Через два года ее въедливого изучения мальчик стал занимать призовые места на олимпиадах различного уровня, а еще через год ушел в экстернат и начал приносить деньги в семью, добытые недетским репетиторским трудом. Предмет он знал хорошо, а плату за свою работу брал вдвое меньше. К ученикам всегда приходил в синем папином галстуке, непременно в белой рубашке, хотя это было не очень практично, и в одних и тех же видавших виды любимых джинсах, которые ему подарила мать в день рождения отца, через два года после его смерти. Еще весной без всякого напряжения по итогам достижений и собеседования досрочно поступил на математический факультет известного вуза, где готовили, как и нужно было Алексею, программистов, и вечером того же дня отправился к новому ученику на первое занятие. Учеником оказалась ученица десятого класса, его сверстница. Как-то раньше ему все больше везло на парней – оболтусов шестых—восьмых классов, образованием которых родители решали вдруг заняться всерьез, но не очень дорого. Но и программа десятого класса не составляла проблем для Алексея. Проблема оказалась в другом, и совсем неожиданного плана. Он полюбил Дашу. С первой ее улыбки, а точнее несдержанного смеха, который последовал за гримасой удивления на еще прыщавом лице девушки, когда отец, по-дружески обняв ее за плечи, в полутемном коридоре хрущевки представил ей репетитора по алгебре. «Вот, Дашка, знакомься. Это Алексей Петрович, он поможет всем нам закончить без троек школу». Алексей тогда в смущении подтянул узел галстука плотнее к шее, но Дашкин папа твердо пожал ему руку и нарочито серьезным тоном уверил, что дочь его – смирное и послушное существо, но только очень смешливое, и если бы не этот маленький недостаток, то она бы скорее походила на зомби, а иметь в близких родственниках зомби никому не пожелаешь.

Комнатка Даши казалась заполненной вечным летом. И потолок и обои были разрисованы полевыми цветами, в букете преобладали ромашки. Да и сама девочка была проста, как ромашка, в своей неподдельной красоте, а взгляд ее наполнял помещение теплом июньского солнца. В этой теплой атмосфере смущение Алексея быстро растворилось, и ему захотелось сделать непременно что-то очень хорошее и значительное для Даши. Алексей понял почему: два часа в этой комнате возвратили его на время в атмосферу защищенного детства. Ему вспомнилась лесная полянка, вся в луговых цветах, на которой он, мальчишка лет девяти, играет с отцом в бадминтон, а мама стоит рядом и ведет счет. Все счастливы, и родители искренне радуются его успехам. И эта радость, сливаясь с густым ароматом цветов, плотно оседает в сознании ребенка и теперь, сидя совсем рядом с Дашей, он вдруг ощущает тот самый знакомый с детства запах, который невозможно спутать ни с каким другим. И немного смущенный взгляд девочки голубыми осколками неба окончательно ослепляет его разум. Даша сразу становится для него очень близким человеком. Она говорит немного, но ее улыбка и глаза светятся счастьем от гордости за Алексея. Так гордиться им могли бы только родители.

В конце занятий, Даша спросила:

– А у тебя есть страничка ВКонтакте?

– Нет, а зачем?

– Ну, так принято, у всех есть, и у меня тоже. Очень удобно. Сразу виден круг интересов человека, с кем он дружит, с кем встречается. Это своего рода ориентиры для других в гамме их отношений с тобою.

– То есть?

– Ну, если ты, например, встречаешься с девушкой и отобразил это на своей странице, то с ней больше никто встречаться не будет. Это что-то вроде кодекса чести. Я считаю, что это вклад в нравственность современного общества.

– Что же тут нравственного, если тебе нравится человек и ты ему не можешь об этом сказать только потому, что он нравится еще кому-то? Мне кажется, что молчание в этой ситуации является проявлением лжи, а ложь всегда более безнравственна, чем любые откровения.

Даша залилась задорным смехом.

– По твоей логике безнравственно все: и ложь, и правда, и молчание не всегда золото. Короче, грешен мир, как не крути.

– Как не крути.

Даша встала из-за стола, прошлась по комнате, опустилась на край дивана и, обхватив себя обеими руками, не поднимая глаз, тихо спросила:

– Тогда скажи по правде: я тебе хотя бы немного нравлюсь?

– Ну конечно. Я вижу в тебе способную ученицу, и мне нравится заниматься с тобою, – глядя в сторону, начал развивать тему Алексей. – Вообще, надо любить свою работу, а ты часть моего дела, у нас схожие цели – научить и научиться. Как врач сотрудничает с пациентом, чтобы победить болезнь, так и мы вместе добьем эту гребаную математику, даже если это ей не нравится. Вместе – мы сила.

– А как женщина я тебе нравлюсь?

– Как человек?

– Ага. Не как часть твоего дела, а как человек. Но не снежный человек, а человек-женщина.

– Чтобы понять нравится тебе человек или нет, надо его хорошо узнать. Посмотреть, как он проявит себя в решении различных задач, и т. д. и т. п. Но в нашей ситуации ты мне нравишься априори уже потому, что даешь мне возможность давать тебе знания, ты понимаешь то, что я тебе говорю. А это большое счастье и радость, когда тебя понимают. Любой человек, и человек-женщина в том числе, который дарит тебе радость понимания, не может не нравиться. Даша, ты мне нравишься. Однозначно нравишься.

– Спасибо, Леша. Ты очень добрый мальчик. Думаю, тебя ждет блестящая карьера политика или дипломата.

– Нет, я не гуманитарий. Программирование – цель моей карьеры.

– Леша, быть политиком – это чувствовать одно, а говорить только то, что надо. То есть лгать. Ты вроде против лжи? Осознание, нравится тебе человек или нет, относится к категории чувств, это интуитивно, из подсознания, как любовь или симпатия. Это не имеет объяснения. Это чувства. Они или есть, или их нет.

– Я понимаю…

– Еще скажи: «Мне очень жаль!»

– Ну, зачем ты так?

– А как не так? Прикинь, у меня на страничке ВКонтакте, там, где графа об отношениях, длинный и долгий прочерк, прочерк, ты не поверишь, в несколько лет! Я редкий вид, белая ворона. Надо мной посмеиваются, мне нечего рассказать подругам, да и подруг хороших, счастливых нет, разве что подруги по несчастью.

– В чем несчастье-то, Даша?

– Да в том, Леша, что нравлюсь я многим, а мне – никто. А кого любила, тот предал. Любил, но струсил, мамулю свою послушал. Та грязью меня поливала, а он был у меня первым и единственным до сих пор. Три года уже одна.

– А вместе вы сколько лет были?

– Лет? Нисколько. Месяц всего.

– Ясно.

– Дело не в том, сколько вместе, а в том, что после предательства боишься полюбить. Это страх. Я теперь смогу полюбить только сильного мужчину, который не предаст. Только как наперед узнать, силен он или слаб душой? Слепа любовь, слепая сука.

– Я не предаю. Люби меня. Не бойся.

– Сильно сказал.

– Как думаю, так и говорю. Я не политик.

– Ты мне симпатичен, и вижу, что я тебе тоже нравлюсь. Виват чувствам! Они есть. Но для любви еще чего-то не хватает. Я не влюблена пока.

– Сильного поступка не хватает. Мужского поступка. У тебя дверь закрывается на ключ?

– Зачем? – рассмеялась Даша. – Ты хочешь поцеловать меня и боишься, что войдет папа? Не бойся, мой мальчик, папа не войдет, пока не кончится футбол, и у тебя будет еще минимум минут пятнадцать, чтобы собраться духом.

– Я хочу другого, – спокойно и с достоинством произнес Алексей.

– Лешенька, ты что? Мне сейчас нельзя. Середина цикла – сразу залечу. – На лице девушки появилось искреннее удивление, и от этой непосредственности она стала окончательно желанной и любимой.

– Даша, а сила в том и состоит, чтобы это делать, когда нельзя, и отвечать за сделанное всю жизнь.

Немигающим взглядом Алексей зацепился за чуть расширенные зрачки девушки и еще неокрепшими руками легонько подтолкнул ее к себе. Даша сомкнула веки и, вспомнив свой давний полудетский опыт, максимально расслабилась, полностью и навсегда отдав себя во власть своего нового мужчины.

Дорога домой казалась целой вечностью, мысли тяготили, тяжелым казался и портфель, в котором конверт с тысячной купюрой был равносилен увесистому кирпичу. «И зачем я взял деньги за урок, надо было сказать, что полюбил вашу дочь и денег не возьму». Нечестно вышло, что теперь Даша подумает обо мне? Надо отдать их ей в следующий раз, пусть тратит на свое усмотрение. Невероятная история, думал Алексей, но я поступил, как мужчина. Отец бы на моем месте и в моем возрасте поступил бы так же. Мужчину характеризуют мужские поступки, отец всегда так говорил. Даша, конечно, само совершенство, и прожить с ней всю жизнь – огромное счастье. Но вот только любит ли она меня? Полюбит, куда ей деваться – она теперь будет ждать от меня ребенка, а как можно ждать ребенка  от нелюбимого человека? А если все же не полюбит, что тогда? Будет жить со мной ради ребенка, без любви? Ужас какой… Тогда она будет несчастна всю жизнь. Черт, я своим мужским поступком вообще не оставил ей выбора. Я был нечестен с ней, я воспользовался ее незащищенностью, уязвимостью, слепостью, наконец. Да, на моем месте мог оказаться каждый, любой негодяй мог создать ей в ее положении иллюзию любви. Человек был на грани отчаяния, но я не подтолкнул ее в пропасть, а сделал еще хуже – воспользовался ее беспомощным состоянием. Она теперь все это осознает и возненавидит меня. С другой стороны, взгляд ее выражал симпатию, хотя и от симпатии до ненависти путь не длиннее, чем от любви до ненависти. Де-юре ничего не произошло: она не младше шестнадцати и насилия не было. Де-факто, если я себя не обманываю, ей было хорошо со мной, а что касается рождения теперь, после случившегося, ребенка, то на семью я денег заработаю репетиторской работой. Придется работать много, чтобы и маме с сестрой моя семья не доставляла материальных проблем. Ну, так что, можно немного повысить тариф.

Так противоречивые соображения о теперь неминуемой женитьбе довели Алексея до дома, и родной подъезд, со следами старой мрачной краски на стенах, встретил его характерным запахом обосновавшегося в нем кошачьего семейства. Алексей в несколько прыжков взбежал на второй этаж, и черная кошка, подняв хвост, устремилась к нему, заискивающе глядя в глаза и дружелюбно мяукая, – она, конечно, не была голодна, но, живя в подъезде, считала необходимым здороваться с соседями. Странно, подумал Алексей, не все соседи знают друг друга в лицо и здороваться принято только при встрече в подъезде, – чуть сто метров в сторону от дома – и уже вроде и не знакомы. С кошкой другое дело: и на улице встретишь ее и улыбнешься, как близкой знакомой. Дверь в квартиру оказалась незапертой. Едва уловимый незнакомый запах ударил в нос, и в глаза бросился длинный кожаный плащ в аромате дорогого парфюма и табака. Но веселый смех Настюшки с кухни развеял тревогу. Мама с неестественной улыбкой на лице вышла ему навстречу.

– Привет, сыночек! Ты как раз к ужину! А у нас гости, коллега подвез меня до дома. Мой руки, и за стол!

Алексей в растерянности прошел на кухню. Сестренка, в обнимку с незнакомым плюшевым медвежонком, сидела на коленях незнакомого мужчины и от всей души хохотала, как будто тот ее щекотал.

– Лешка, привет, смотри, какого пузача мне мамин дядя подарил! – Спрыгнув на пол, Настя вместе с игрушкой бросилась в объятия брата.

Молодой мужчина искренне рассмеялся одними глазами через тонкие стекла очков в изящной оправе и, поднявшись во весь рост, твердо протянул руку Алексею:

– Денис.

На ощупь рука мужчины оказалась мягкой, а рукопожатие несильным, и это успокоило Алексея. Однако пиджак незнакомца висел на спинке стула как-то совсем по-хозяйски. Ему было лет тридцать или около того. Шапка густых седых волос, аккуратно уложенная в модную стрижку, не старила его. Бордовая рубашка, с расстегнутым до второй пуговицы воротом, обнажала гладкую, с бронзовым отливом грудь. Голос не вызывал отторжения, а холеное лицо скорее выглядело уставшим, а не подчеркнуто высокомерным, что не только не гармонировало со стилем его одежды, но и шло вразрез с внутренними ожиданиями Алексея.

– Ну, мне пора, – стал собираться гость, – мне еще дома ужинать и детям сказку перед сном читать.

– А сколько у тебя детей, дядя – сто или миллион? – сыграв недоумение на лице, спросила Настя. – Посиди еще с нами, поешь твой тортик.

– В другой раз, если пригласишь, непременно поем еще раз с вами вкусный тортик, а сейчас мне надо к своим девочкам ехать, у них без меня аппетит и сон пропадают.

– А сколько им лет, думаете, их в садике голодом морят? – не отставала Настя

– Им, Настюша, пять и пять лет – они близняшки: Лиза и Маша. В садике, думаю, они не голодают, но ужинать предпочитают в моей компании.

– Бедные голодные дети! Что же вы сидите? Езжайте к ним скорее! И в следующий раз приезжайте только с девочками. Мы играть будем. У меня кукол миллион!

– Денис Витальевич, спасибо, что подбросили. Будет возможность, непременно заезжайте.

– Непременно заеду, и непременно с тортиком, Надежда Сергеевна.

– Непременно с девочками! – не унималась Настя.

Мужчина, прощаясь в дверях, поймал все еще встревоженный взгляд юноши и, улыбнувшись ему, произнес:

– Тортики – моя слабость с детства, и «наполеон» занимает в ней самое слабое место. Настоятельно рекомендую в качестве гастрономического излишества.

– Спасибо, Денис Витальевич, но слабость нынче не в тренде, – сострил Алексей.

– Друг мой, каждый человек в чем-то и слаб, и пусть сладкое будет единственной слабостью в твоей жизни.

На другой день утром позвонила Даша и попросила встретить ее после школы. Пришлось перенести урок с восьмиклашкой, и ровно в три часа дня Алексей был на месте. Не защищенный домами школьный двор продувался со всех сторон еще холодным весенним ветром. С торца здания оживленно беседовали подростки, там была и Даша. Все курили. Среди прочих выделялся парень с сигарой, в бейсболке, короткой футболке и бриджах. Явно он боролся с холодом, и, приблизившись к ним, Алексей понял почему: вся левая голень подростка была татуирована замысловатым рисунком неясной восточной тематики. Бросив недокуренную сигарету на старый, словно изъеденный коррозией школьный асфальт, Даша быстрым шагом, не забывая при этом покачивать еще хрупкими бедрами, устремилась к Алексею и, обняв его, подставила губки, врезавшись напряженным взглядом в непонимающие глаза юноши, сквозь зубы процедила:

– Немедленно целуй!

Смех чуть не сорвался с уст Алексея, и оттого его губы камнем прикоснулись к Дашиным. Натянув улыбку и обернувшись к одноклассникам в пол-оборота, девушка помахала им рукой и выкрикнула «До завтра!».

– Ну, кажется все прошло на ура! Спасибо тебе огромное! Ты мог бы меня пару раз в неделю встречать из школы?

– Я мог бы тебя и провожать до школы.

– Нет, спасибо, это уже лишнее, и потом, я далеко не каждый день хожу в школу.

– Что, всего два раза в неделю? Даша, мне нетрудно тебя встречать каждый день. Только не прогуливай.

До самого дома Даши шли молча, сплетя пальцы рук. Алексею не хотелось говорить, было очень хорошо и молчать.

– Леша, пойдем ко мне, перекусим – я одна дома до вечера.

До еды так дело и не дошло. Жажда любви поборола чувство голода, и вчерашняя почти животная страсть уступила место вполне человеческим наслаждениям, ибо, как предполагали подростки, люди, в отличие от животных, занимаются сексом не только ради продолжения рода, но  главным образом для собственного удовольствия.

Глава 6

Уже близилась середина лета, а беременность Даши странным образом не наступала, хотя виделись они с Алексеем почти каждый день. Денис Витальевич часто подвозил маму до дома, так как ему было все равно по пути, а иногда за чашечкой чая пережидал пробки. В один из воскресных дней все вместе предприняли вылазку в зоопарк и окончательно перезнакомились и сдружились не только с его близняшками, но и с женой Светланой. Алексею как-то сразу в тот день стало тепло и спокойно от мысли, что в его окружении появились такие хорошие и ответственные, как он сам, люди. В кругу похожих на тебя всегда спокойно. Когда мама в конце июля сообщила, что на работе распространяют семейные путевки на август в Мисхор, в бывший санаторий, переделанный в отель для отдыха с детьми, по очень привлекательной горящей цене и Денис предлагает составить компанию его семье и хорошо бы отдохнуть всем вместе, Алексей сразу одобрил это предложение. Но сказал, что сам поехать не может, так как весь месяц перед началом учебного года у него расписан на занятия со школьниками.

– Мам, да ты за меня не волнуйся, да и я тебя с Деном и Светланой хоть на край света отпущу – люди что надо! Не то что в Крым, на Колыму можете с Настюшкой ехать с ними.

– Леша, но Денис без Светланы едет. У нее архитектурный форум в Париже и в рамках его двухнедельный мастер-класс. Она очень ждала этого и просила нас помочь Денису с девочками. Я сказала, что ты спец по воспитанию девочек и уходу за ними, и она может не волноваться, пока ты с нами и мы все вместе.

– Мама, да справитесь вы и без меня, в Сибирь без меня и Светланы не отпущу, конечно, но в Крым к морю и солнцу – без проблем. Будет трудно – звони, брошу оболтусов и прилечу на следующий день.

На время отъезда большого семейства Даша переехала к Алексею, и их любовь расцвела, превращая радость встреч в будни пресыщения. Родители Даши понимали, что уже не контролируют ситуацию, а мама Алексея и вовсе была не в теме. Так в любви, понимании и неосведомленности прошло еще два месяца, и в начале учебного года Даша наконец сообщила о своей беременности. Оба спокойно восприняли это известие, так как неизбежность его была предрешена первой их встречей. С неизбежным сживаешься быстро. Договорились максимально дипломатично поставить в известность предков о предстоящем в мае-июне событии.

– Леша, тебе проще, твоя мама вообще не в курсе про меня, а я своим обещала предохраняться. Для отца очень важно мое поступление в академию, он всем друзьям уже прожужжал уши, что я скоро стану студенткой. Его дипкарьера не сложилась – всего год в Буркина-Фасо и бежал с беременной мною мамой, как начали там стрелять и есть всех подряд и друг друга наши братья по разуму, – так говорит отец.

– Даша, ну это нормально. Родители всегда видят продолжение себя в своих детях. А папаша у тебя человек мировой! Он все поймет правильно. Годик можно обождать с поступлением. Конечно, рождение жизни важнее учебы. Учиться никогда не поздно. И вообще, кто был почти съеден – знает цену жизни! – рассмеялся Алексей.

В тот же вечер, уложив сестренку спать, Алексей пригласил маму на кухню посмотреть телек и поговорить.

Третий эпизод «Звездных воин» создавал фон нереальности для беседы. В двенадцатом часу ночи глаза матери отражали только усталость. В семье не принято было вести полуночные разговоры на кухне. Казалось, что они с сыном понимали друг друга и без слов.

– Мама, буду с тобою сейчас очень откровенен. Мне нужна твоя моральная поддержка. Поддержка в уже принятом решении.

– Сынок, что случилось? Какое вдруг решение? – ком волнения застрял в горле матери, и оттого голос ее казался приглушенным, глаза засветились тревогой ожидания.

– Да, все прозаично, мама. Как у всех. К июню будет ребенок. Я полюбил. Надо жениться.

– Что? Жениться в шестнадцать?

– Отцом стану уже в семнадцать.

– А кто она, ей, что, сорок пять – куда она спешит? Куда спешишь ты, и вообще, ты уверен, что это твой ребенок?

– Мама, прекрати! Она не спешит никуда. Даше тоже шестнадцать. Я настоял на ребенке. Это мое решение!

– Окей! – с каждой фразой голос матери обретал уверенность. – Посмотрите, какой решительный у меня сын! Шестнадцатилетнюю девочку сделал матерью, просто потому, что так он решил. А ее ты спросил, ей это нужно? Или она согласилась, чтобы не потерять тебя, чтобы сохранить любовь, сила которой в этом возрасте просто безумна. Ей любовь и понимание нужны в шестнадцать, а вовсе не ребенок!

– Мама, она уже не ребенок – она имеет юридическое право на сексуальную связь! Да, решение мое, но она его приняла.

– Алексей, ты просто самодур! Это неправильное и вредное для вас обоих решение. Это плохо скажется не только на ее здоровье, но и на ее отношениях с родителями. Это событие не даст ей возможность в ближайшие три года начать учиться в институте и ставит под вопрос твое образование. Невозможно хорошо учиться и много работать одновременно, да еще и нянчиться с ребенком.

– Мать! Этот ребенок является доказательством нашей любви, преданности и единения на всю жизнь! И я просил, если помнишь, только моральной поддержки, а не упреков! Смысл упрекать, если ничего нельзя уже изменить?

– Сын, если ваша любовь требует таких весомых доказательств, то это не любовь. Это твоя неуверенность в себе и ее – в тебе. Ребенку до рождения уже уготовлена роль доказательства, груза и цепи, которые будут вас связывать всю жизнь и делать не свободными друг от друга. Любовь – удел свободных. Надо делать аборт. Ради любви, ради свободы, ради ребенка.

Алексей молчал. Мама говорила правду, которую он боялся сформулировать сам. И уже осознание этой боязни делало его трусом.

– Леш, – мама встала, прошла к выходу и на мгновение замерла в мерцании лучей джедаев, – и если уж так вышло, что наши с тобою отношения доросли до самых откровенных бесед, то и я не буду таить ничего от тебя. Я беременна.

Мир перевернулся. Стал плоским и до банальности прозаичным. За час изменились представления о его базовых, как казалось Алексею, ценностях – любви, верности и памяти. Получалось, что физическая близость так же необходима женщине, как и любовь, и даже самые яркие воспоминания о последней не в силах разрушить реальный мир прикосновений, потребность в которых так велика, что толкает ее в пропасть предательства. Он попытался сопоставить поведение Даши с маминым и вдруг понял, вспомнив ее слова, что и Даше, по сути, от него нужно было главным образом нечто физическое и сиюминутное, необходимое скорее для собственной реабилитации в собственных же глазах, то есть самоутверждения и утверждения своей позиции ранней женщины среди таких же подруг-школьниц, как и она сама, с извращенным перевернутым восприятием мира. Алексей испугался. Он вдруг почувствовал себя совершенно одиноким, Коперником, или, точнее, Бруно, так как не мог упростить свое восприятие мира до заблуждений обывателей. Он понял, что не имеет друзей, и трещина расползается по единому, как ему казалось еще вчера, организму, состоящему из него, Даши и мамы. Если бы все случилось наоборот и он остался бы с отцом, то тот бы был сильнее, чем мать, и хранил бы ей верность навсегда. Да, черт с ними со всеми, если они так со мной. Надо быть верным себе и всегда оставаться самим собой, то есть быть, как отец. К октябрю страхи Алексея обрели силу пророчества, и Даша, под давлением родителей, решила прервать беременность. Они убедили ее пополнить ряды современных женщин, которые заводят детей ближе к тридцати, обретая к этому возрасту независимость от родителей и успех, если еще и не свой, то, по крайней мере, собственного мужа. Отпрыскам успешных родителей уготовано счастливое детство, а кто не желает своим детям счастья? С мамой о ее положении и положении Даши бесед более не было. Денис Витальевич в гости больше не заходил, хотя, возможно, и подвозил маму до дома. Грустным дождливым вечером мама сказала, что тоже была не права, когда ее рассудок уступил страсти, и что это не впервые. С отцом у них уже были две подобные истории, когда их непорочная страсть поглотила здравый смысл и пришлось в обоих случаях прибегнуть к абортам.

– В этой истории с Деном виновата только я, – с грустью сказала мама, но взгляда не отвела. – Понимаешь, столько еще осталось нерастраченной нежности, любви, желания испробовать себя еще и еще в отношениях с мужчиной, искренних и сильных, страстных, одним словом. Еще ребенка без мужа я не потяну. Ден из семьи не уйдет к нам, да и не нужно мне этого. А на две семьи жить он не сможет. Говорит, чтобы я рожала, что будет помогать и любить всех. Но он такой растерянный, подавленный, как будто взвалил непосильный груз, который раздавит его прежде, чем он его донесет. Жалко Дениса, человек-то он порядочный и от слов своих не отступится. Так страсть женщины делает мужчину несчастным. Ты не осуждай меня, сынок, не надо.

– Я не осуждаю, не понимаю просто. – Слезы обиды исказили образ матери, и он прикрыл веки.

– Жаль. На днях сделаю аборт, и все у нас будет, как прежде.

– Делай. Как прежде не будет.

Осенний ветер обрывал с деревьев последние признаки угасающей жизни. Короткие пасмурные дни готовили природу к клинической смерти, и появление новой жизни казалась не к месту и времени. Поэтому и встреча Даши с мамой Алексея была не случайна и естественна в гинекологической клинике. В соседке с воспаленными от слез глазами мама сразу узнала Дашу, фото которой вспыхивало каждый раз на экране их домашнего компьютера. Та сутулилась на краю кровати, ноги ее не доставали до пола, и руки безвольно, как мокрые крылья, прикрывали голые коленки, содрогаясь в мелкой дрожи. Всем своим видом она походила на отставшую и оттого обреченную перелетную птичку, сидящую на оголенном высоковольтном проводе, цеплявшуюся за тепло, но предчувствовавшую смерть.

– Ну, не раскисай, все будет хорошо, – мама Алексея склонилась над ней.

– Ничего хорошего не будет. Я умру. Чувствую это. Мне сон плохой снился.

– Даже не думай, от этого не умирают. Я уже два раза не умерла, – ободряюще улыбнулась женщина.

– Я читала, что умирают от кровотечения или инфекции, как в фильме Звягинцева «Изгнание». Смотрели? И еще, после этого детей уже не будет никогда.

– Глупость какая! Операция не сложнее аппендицита. Да и я снова здесь – значит, беременность возможна после абортов, после двух, как видишь, точно.

– Везет далеко не всем. Я невезучая.

– Слушай, – мама Алексея почти перешла на шепот.– А он тебя сильно любит?

– Отец ребенка? Да, очень.

– А ты?

– Ну, вроде того.

– Это как так вроде?

– Ну, не то чтобы любовь на всю жизнь – у меня бывали и более сильные чувства с другими. Но этот парень ответственный, заботливый, одним словом – надежный.

– Ну, мне кажется… Тебя, кстати, как зовут?

– Даша

– Меня – Ирина. Так вот, я думаю, если бы ты его любила так же сильно, как он тебя, то вне всяких сомнений беременность надо сохранять. Но в твоем случае имеешь полное моральное право на аборт. Дети должны рождаться в любви – сильной и обоюдной. Значит, ты еще не встретила свою настоящую любовь. Как безумно, именно безумно, полюбишь – значит встретила. Вот тогда и родишь любимому и единственному первенца. А сейчас ложись и отдыхай. Завтра утром доктор тебе все сделает на пять с плюсом!

– Да причем здесь любовь? – Даша подняла полные страха глаза, и только теперь Ирина разглядела неестественно расширенные зрачки девушки. – Я боюсь не трудностей с ребенком потом, а смерти сейчас. Роды – это боль, пусть сильная, но боль, а аборт для меня смерть, и уже завтра. Я не хочу умирать. Я чувствую, что этот день последний. Смерть за смерть. Убью его – умру и сама. Будут завтра кромсать его – порубят и меня. Мы единое целое. Я это чувствую всем телом.

Нижняя губа Даши задрожала, и крупные капли покрыли ее лицо. Ирине ударил в нос  резкий запах – запах страха. Так, наверное, пахнет загнанный охотниками зверь, чувствуя свою обреченность, или приговоренный к смерти перед казнью. Люди умеют пугать до смерти не только себя и друг друга, но и животных. Девушка как будто прочитала ее мысли и, на мгновенье выйдя из оцепенения, спокойно и без эмоций констатировала:

– Это казнь, и я на нее не пойду, и не поведу на нее своего ребенка. Бог дал его, пусть сам и забирает, когда решит. Я за него решать не буду ничего.

С этими словами она встала с постели, взяла свою пляжную сумку с вещами и на мгновение, перед тем как покинуть палату и вернуться к жизни, обернулась к Ирине, мягко, с пониманием в голосе и мудрым взглядом человека, прошедшего через испытание смертью, но выжившего, произнесла:

– Спасибо, Ирина, вам за поддержку и храни Вас господь.

Время трудилось исправно. Живот Даши рос, но и росла пропасть между ней и Алексеем. Даша все чаще говорила с ним словами родителей о миссии родить здорового малыша. О том, самое большее, что можно сейчас сделать, – это дать жизнь ребенку, но невозможно развиваться ему так, как он того достоин в силу вполне реальных, объективных причин. На очередное предложение расписаться, Даша говорила, что годика через два обязательно, но не теперь, и точно не в этом положении.

– Пойми, Лешик, ну куда тебе сейчас ребенок? Ты сам еще ребенок – умный, но ребенок. А я хоть и дура, но уже не девочка и трезво оцениваю ситуацию.

– В чем трезвость, Даша?

– С ребенком нет перспектив ни у тебя, ни у меня, и главное их нет у него. Не хочу, чтобы мой ребенок был похож на детей, чьи родители приехали в Москву из Средней Азии и снимают одну комнату на несколько семей. Чтобы в песочнице успешные мамаши прививали на нашем примере своим малышам милосердие или, напротив, отвращение к нищете. Унижение – и то и другое. Нам всем будет больно.

Беременность шла Даше. Самая счастливая пора в жизни женщины ворвалась в ее жизнь внезапно, практически застала врасплох, и все дивиденды этого положения даром внимания и заботы обрушились на девушку. Все девочки в классе стали сразу лучшими подругами, так как Даша явила им своим сильным поступком доказательство любви с первого взгляда и, как казалось, на всю жизнь. Девочки верят в принцев, как и в другие чудеса. Парни были подчеркнуто галантными, оберегали одноклассницу на переменах от случайных столкновений с обезумевшими от классного заточения, летящими по школьным коридорам и лестницам невзрослыми школьниками. И часто, очень часто провожали до дома Дашу после уроков, примеряя на себя в эти минуты костюм мужа и будущего отца. Это взрослило лица школьников, придавало им мужские черты. Подростки любят и умеют подражать взрослым. Учителя не только всячески ободряли ее, но и сделали большое конкретное дело – помогли Даше досрочно сдать зачеты и даже ЕГЭ. В школе коллектив был преимущественно женский, а какая женщина, глядя на беременную, не представляет себя на ее месте? И уже одно это представление, фантазия, если угодно, делает абсолютно позитивным восприятие мира. Отбрасывает необоснованные сомнения в решении иметь или не иметь, а уж пример школьницы оказывается двойным аргументом «за». Коль она смогла в ее неопределенном положении, так уж я с работой, квартирой, мужем и родителями просто обязана наконец сделать это. Инстинкт материнства не спит, а лишь дремлет в каждой, и пример другой женщины часто, подобно вирусу, вызывает эпидемию беременности в ослабленных инстинктом организмах.

Где-то за неделю до родов Алексей начал курить – сразу и много. Он не раз слышал миф, что сигарета успокаивает, и вот теперь миф нашел свое подтверждение. Но одна сигарета не помогала, помогали три подряд. Легкое укачивание и тошнота создавали иллюзию морской прогулки, ощущения от которой запомнились ему с детства, когда он с отцом плыл на теплоходе от Алупки до Ялты. Тогда тоже укачало, но не до рвоты, а лишь до легкого головокружения, которое вместе с морским воздухом, солеными брызгами и криками чаек подарило мальчику мечту о морских странствиях юнгой, матросом или капитаном – неважно, главное, слиться со стихией и через покорение ее проложить себе путь, пусть к открытым, но неведомым для тебя мирам. С Дашей все разладилось окончательно, и хотя она просила присутствовать на родах и держать ее за руку, было понятно, что это конец.

– Лешик, будь со мной до конца. Мы должны вместе закончить этот этап. Как сложится у нас с тобою дальше – я не знаю, и никто не знает, но сейчас мне нужна твоя поддержка.

– Даша, что будет с нашим ребенком?

– Крепкого, здорового малыша от молодых здоровых родителей сразу усыновят. Он попадет в хорошую, богатую семью, скорее всего как первенец, и, ни в чем не нуждаясь, обретет вместе с рождением счастливое детство.

– Почему ты так в этом уверенна?

– Мы с отцом много времени провели в интернете и досконально изучили тему усыновления. Разобрали как юридическую, так и фактическую сторону вопроса. Это рынок. А на рынке дури нет, только экономика. Проводились даже независимые исследования, которые показали, что чем богаче семья, тем лучше у них ребенок, отобранный по критериям здоровья. А я уверена, что наш малыш будет лучшим! Папа говорит, что лучшее, что мы все можем для него сделать, это отдать в лучшие руки.

– Даша, мне просто страшно. Я могу отвечать только за себя и знаю, что сделаю все возможное для своего ребенка.

– Лешик, ты просто прелесть, ты хороший парень, но все возможное для тебя – ему мало. Не комплексуй, одних бог наделил здоровьем, как нас с тобой, других – деньгами, но не дал детей. Все счастливы и несчастны пополам, каждый по-своему.

– Мне будет сложно с этим жить.

– Леша, но ты ведь принимаешь факт трансплантации органов – это нормально? Один человек умер, и они ему не нужны больше – отдал свою почку или сердце другому, тот живет и радуется жизни и, что важно, радует собственной жизнью своих близких. Трансплантология – подвиг во имя жизни, и люди, которые завещали свои органы после смерти, – просто герои. Я согласна с папой, который сравнивает развитие в современном цивилизованном обществе институтов усыновления со своего рода социальной трансплантологией. Наконец, люди начали движение от догм нравственности в сторону здравого смысла. Возможно, нам надо было позднее заводить детей, ближе к тридцати, как наиболее прогрессивная часть современного общества, но совсем не факт, что весь эмоциональный и экологический вред нашего времени позволил бы родить более здорового малыша, чем теперь. В общем, Леш, как вышло, так и вышло – нам винить себя не в чем. У любой монеты две стороны. Наш ребенок будет расти не в приюте, а в семье. Мы с отцом договорились так: если вдруг, что почти невероятно, нашего с тобою малыша не усыновят в течение месяца, то мы его, конечно, заберем.

С родами пошло что-то не так, и Алексея не пустили к Даше. Ребенок, казалось, неосознанно протестовал против решения родителей и расположился поперек живота, игнорируя чужое желание в его появлении на свет. Пришлось делать кесарево сечение, которое сломило еще неокрепшую волю младенца и заставило его сделать первый вдох в своей жизни. К счастью, мальчик родился здоровым и красивым, как и планировала Даша со своим отцом. Алексею на телефон пришла только его фотография с подписью «Наш здоровый малыш. Поздравляю!» Отвечать он не стал, и других сообщений от Даши больше не было, как не было теперь и ее самой в его жизни.

Время не лечило, и сигареты помогали все меньше. Мысль об измене матери и потеря Даши тяготили. Репетиторство приносило только деньги, но не радость, как раньше. Учеба не обременяла, но и не открывала чего-то нового, граничащего с откровением, а напротив, превратилась в чистой воды технический процесс накопления знаний для работы в будущем. На втором курсе, в январе, на другой день после совершеннолетия, он пошел в районный военкомат и записался на прием к комиссару, отстоял очередь из пяти призывников с родителями, косящих от армии, и вошел в кабинет цвета поношенной гимнастерки с портретом главнокомандующего на стене. Грузный человек в кителе оторвал каменное лицо от документов, аккуратно разложенных на зеленом сукне письменного стола, и недружелюбно смерил юношу тяжелым взглядом через массивные стекла в свинцовой оправе.

– Слушаю вас, – голос комиссара прозвучал неожиданно звонко и четко, что заставило Алексея сбиться с мысли. Заученный и отрепетированный дома текст обращения рассыпался, и пришлось импровизировать на ходу.

– Здравствуйте, я студент второго курса, учусь на программиста. У меня есть бронь, но я решил прервать обучение и послужить Родине. Что мне нужно для этого сделать?

– Мозги на место поставить для начала. Если ты с девкой поссорился или родители компьютер не купили, то это не повод для истерики и армия не место для истеричек.

Полковник говорил спокойно, внимательно разглядывая бумаги на столе. По всему было видно, что это не первый случай в его практике, и таких парней, как Алексей, он видит насквозь и понимает настолько хорошо их мотивы, что может даже не отрываться от своих дел.

Лицо Алексея вспыхнуло, но он усилием воли сохранил самообладание и, не повышая голоса, произнес:

– Компьютер уже есть, бабы еще нет, с родителями полное взаимопонимание.

– Ну, вот и замечательно. Возьми у секретаря список документов, которые необходимо подготовить для прохождения срочной службы имеющим право на отсрочку от призыва, и приходи с ними через два месяца, если не передумаешь.

– Разрешите идти?

– Всего доброго.

Глава 7

– Владислав Абрамович, я вам скажу так: мне, боевому офицеру, эта хренотень также омерзительна, как, надеюсь, и вам. Но не обеспечить добровольную явку мы не можем. Это не голосование на выборах. Там просто выполняешь приказ главнокомандующего, и все. Вперед на урну, как на дот, за власть Советов! Только не с гранатой, а с бюллетенем. Эффект тот же – противник повержен. Здесь дело другое. Половая жизнь – часть, как не крути, личной жизни, а не общественной, не уставной. Личное – вне устава. – Полковник окончательно опустошил бутылку «ессентуков», заполнив пузырящейся водою два стакана, свой и капитана. – Конечно, я передам вам для, так сказать, ознакомления агитационный пакет от командования, но можете даже не читать – там все неубедительно, рассчитано на дебилов. У нас таких нет, все же элитное подразделение – армейская разведка. Мне проще, поставил вам задачу, и все, но вам не позавидуешь. Как такой срам донести до каждого бойца, да в придачу облечь его в нравственную форму, по сути, похоть чужой придумки трансформировать в собственный долг перед Родиной? Хорошо, хоть опять не приказали мочить мирное население, а лишь интегрировать. Слава богу, там, – полковник направил средний палец в потолок, – еще не одни садисты, а есть и просто половые извращенцы. Я одно время еще сомневался в собственных выводах, но когда от товарища по академии получил циркуляр, что им спустили, слов нет – чернуха полная. Он на большом противолодочном корабле служит. Так они по инструкции теперь берут на борт десять женщин. И это на четыре месяца навигации! Что им, – полковник снова ткнул пальцем в потолок, – чужие плохие приметы! Корабль с экипажем уже не их зона ответственности, в лучшем случае, область видеонаблюдения, интереса, так сказать. Не удивлюсь, что подобные записи будут выложены в интернет и начнут гулять по миру, прославляя отечественный флот. Ладно, друг мой, допивайте водичку, и к оружию! Завтра в двенадцать борт на Москву с нашими осеменителями.

Капитан в три последних глотка прикончил стакан, пристроил берет и громче, чем нужно было в этой откровенной беседе, произнес:

– Задача ясна, вопросов нет, разрешите приступить к выполнению?

– С богом. Бог за любовь. Честь имею.

Скворцов стоял перед мокнущей под несильным дождем ротой и принимал рапорты взводных. От разогретой последними теплыми днями мая земли струился пар, казалось, она дышала вместе с его бойцами. Тогда на выжженном склоне тоже все было тихо, бездыханно, и только стук сердца вновь бил в голову доказательством собственной жизни. Смерть опять прошла мимо и даже не зацепила его. Он искал смерти, но она сторонилась его. Возможно, даже брезговала. Надо было непременно погибнуть, но не как угодно. Суицид неприемлем. Есть бог или нет, известно одному богу. А если есть, то рисковать нельзя. Погибнуть в бою – единственный путь к семье. Душа уже мертва три года, и дело лишь за телом. Но эта простая задача не решалась. Капитан полагал, что в его работе свести счеты с жизнью несложно. Он намеренно рисковал, но не слепо, а с расчетом, так как был в ответе за своих парней. И этот профессиональный риск сыграл с ним злую шутку – сделал его профессионалом своего дела, почти неуязвимым в бою воином. Ахиллесом, презирающим смерть, но и не берегущим жизнь. «Как акробат под куполом, только без страховки, – говорил себе капитан. – Пора уже заканчивать этот цирк».

В морозный полдень января Скворцов встречал жену из роддома. Лейтенанту дали недельный отпуск. Только закончились учения, первые в его армейской жизни, и, окрыленный успехом, реальным результатом накопленных книжных знаний и учебно-боевого опыта, молодой офицер ненадолго приехал домой. Никто в части не знал, что у него родилась дочь и отпуск был приурочен к ее рождению самым случайным образом, банально следуя регламенту воинской службы. Старенький «фольксваген-жук» завелся с пол-оборота, несмотря на то что с лета хранил жизнь в ветхом жилище аккумулятора. Новая резина, хотя и не зимняя, легко зацепилась за хрустящий снежок и понесла лейтенанта на крыльях любви к Насте и его еще безымянной новорожденной. Ребенок был крохотным и спал, жена счастливая и уставшая, а лейтенант ощущал прилив радости и силы одновременно. Влад чувствовал себя почти богом: он мог, в силу своего мужского начала зарождать жизнь, а в силу воинского призвания – забирать ее. Не по собственной воле, конечно, по мандату государства – высшего божества, которое делегирует ему свои полномочия действовать решительно и безжалостно с врагами, но и не делит при этом свою ответственность ни с кем, всегда оставаясь в ответе за содеянное. Было по-настоящему хорошо. Приложив дочь к груди и радуясь еще непривычным, но очень приятным ощущениям, жена светилась улыбкой на заднем сиденье, лейтенант ловил в зеркале ее озорной взгляд и тоже широко улыбался.

– Владка, не гони – дай наглядеться, красота вокруг сказочная! Сейчас бы на лыжи и в лес!

– Ну, лыжи не обещаю, а саночки пожалуйста! – Влад мягко придавил педаль тормоза, и машина заскользила на полозьях-колесах по заснеженному проспекту, докатилась до пустынного перекрестка и покорно замерла в ожидании новых желаний своего повелителя.

Вспыхнувший магическим изумрудом светофор сорвал автомобиль с места и стал в ощущениях лейтенанта символом новой страницы в его жизни: более серьезной, содержательной и необыкновенно прекрасной, как искрящийся зимний день.

Через десять минут он все еще стоял на морозе и окаменевшими пальцами держал окурок третьей сигареты. Взгляд Владислава просматривал покореженный «жук» и фокусировался на заснеженных елочках, что росли вдоль дорожного полотна. Жизни уже не было, но души его девочек еще не покинули этот мир и были где-то совсем рядом. «КамАЗ», влетевший на большой скорости в легковушку – саночки не успели проскользнуть перекресток, – приплюснул ее заднюю часть, смешал моторное масло с кровью и грязными рыжими пятнами как доказательство торжества смерти над жизнью и горя над радостью, низверг их на серебрящийся в лучах холодного солнца снег.

Таблетки нитроглицерина разлетелись по кабине «КамАЗа», его водитель был мертв еще до удара, как показала экспертиза от инфаркта, и многотонная машина неуправляемой смертью неслась к перекрестку. Влад не получил абсолютно никаких повреждений.

Отпевание. Кремация. Похороны, которые потрясли весь небольшой городок, – море чужих цветов на скромной могилке и перекрестке.

Сон семи дней закончился, и лейтенант вернулся в часть. Никто ничего не знал о его горе, и в первый же день он подал рапорт о переводе в боевое подразделение, ближе к врагу, начав, как казалось, свой самый короткий путь от вины к смерти.

– Вольно! – капитан достал сигарету, затянулся, но приказа разойтись не последовало.

Все смотрели, как он курит. Как огонь пожирает табак, превращая его в пепел, и как легкий ветерок, вдруг вынырнувший из-за сопки, подхватывает и растворяет его в утренней тишине, так и не дав воссоединиться с землей. Командир курил жадно, будто про запас, наперед, вдыхая атлетической грудью плотный голубой дым. Так принято курить только в разведке, чтобы потом не обнаружить себя на задании, в засаде или скрытом рейде в тыл врага. Да, пожалуй, и в снайперском деле эта привычка была бы к месту. Крепкие нотки курева повисли в воздухе, и дыхание Скворцова чувствовал каждый боец в роте. Они не только дышали одним воздухом со своим капитаном, но и вдыхали часть его самого, что каким-то странным образом роднило с командиром, делало его взгляд теплым, слова понятными, а мысли, близкими собственным.

– Друзья, – взгляд капитана медленно скользил поверх беретов, и под его тяжестью спины бойцов сутулились, – у меня к вам личное дело, неуставное дело. Мне нужна ваша поддержка, понимание и твердая позиция. Командование доверило нам решение межнациональных вопросов мирным путем. У него, у государства, в арсенале имеются не только танки, саперные лопатки и военные газы для подавления немирного инакомыслия, но и вполне бескровные средства. Гуманные, человечные и земные. Но если при использовании первых нужен приказ и только приказ, то по второму случаю нужна инициатива и исключительно инициатива, основанная на вашем желании сделать мир лучше, безопаснее и устойчивее. Это своего рода народная дипломатия, но она имеет и свои правила, и правила эти разработаны специальными подразделениями, военными психологами, людьми высокообразованными, которые знают, как управлять массами и делать их агрессивными, или, наоборот, подавлять в них агрессию, или, даже точнее сказать, искоренять ее. Для сохранения мира и установления национального порядка все методы хороши и часто равносильны. Это теория, она справедлива, но бессильна без практики. Мы, стоящие на рубеже интересов России в национальном вопросе, прекрасно понимаем, что экспансия неславян, которая теперь повсеместна и обыденна в наших городах, скоро сделает всех нас заложниками их этноса. Самобытность чужих разрушает собственную. И это, увы, уже не столько теория, сколько практика. Если читаете новости или смотрите их по телевизору, то должны знать, что в Москве запущена программа по социальной интеграции нерусских лиц ближнего зарубежья. Они добровольно идут на контакт с нашими солдатами. Я говорю о женщинах потенциального противника. Общие с противником дети формируют толерантность, терпимость в межэтническом социуме. И такие дома толерантности, терпимости – если угодно, где все это, так сказать, происходит, уже есть в Москве. Процесс интеграции пошел, и неотвратимость его в наших с вами руках, бойцы.

Влад говорил уверенно, негромко и, казалось, сам начинал верить в произносимые вслух чужие мысли. На самом деле ему было все равно, просто надо было поскорее закончить этот промежуточный этап, надуманный кем-то буфер между его жизнью и могилой, от учебной части к передовой судьба вела свою дорогу через Москву.

– Завтра борт на Москву. Кто не полетит, кто не с нами, сделайте шаг назад за спины своих боевых товарищей. Есть такие?

Таких не было. Явка была стопроцентной.

Восемнадцатый этаж ГУ «Дом ассимиляции народов» занимала бухгалтерия и несколько помещений для инструктажа солдат срочной службы. Розовый, желтый и зеленый кабинеты предназначались соответственно для мужчин без опыта половой жизни, имевших небольшую практику и регулярную до армии. Не то чтобы прикола ради, а скорее из-за шуточного интереса «Вдруг они делали с Дашей что-то не так?», Алексей записался на инструктаж в розовую комнату. Вместе с ним было еще десять товарищей по несчастью. Они старались не смотреть друг другу в глаза, краснели, покрывались испариной и, как старики, подбадривали себя разговорами о погоде в Москве и футболе. Конечно, бойцы могли выбрать и другие комнаты, для бывалых, но чувство долга не позволило пойти на обман. Страх, что под прицелом камер они не смогут правильно провести процедуру ассимиляции – именно так это звучало в памятках, которые им раздали в самолете, был выше стыда невинности. Капитан всегда говорил, что не надо бояться учиться, надо бояться учить тому, чего сам не знаешь. Инструктор, девушка лет двадцати, представилась Машей и студенткой третьего курса психфака МГУ. Она с заботой учителя начальной школы рассадила бойцов за парты и сама села за учительский стол, покрытый розовым сукном. На стене за ее спиной красовалась грамота Правительства Москвы. Сидя за второй партой, Алексей без труда разглядел, что там было написано. «Марии Кожеляк за большие заслуги в деле формирования высоких стен толерантности как границ нравственности морального облика столицы». Но и без этого документа сомневаться в профессионализме и опыте молодого инструктора не приходилось. Под строгими линиями черного брючного костюма отчетливо выделялся округлый животик, какой, по воспоминаниям Алексея, был у них с Дашей примерно на пятом месяце беременности. Вне всякого сомнения, студентка Маша была в положении, и это лишний раз подчеркивало ее компетентность.

– Дорогие защитники Отечества! – не покидая своего места, студентка торжественно произнесла заученное обращение. – Сегодня в вашей жизни впервые появится женщина, но и, по счастливому стечению обстоятельств, у юной женщины Наргизы вы тоже сегодня будете первой партией мужчин в нашем общем деле ассимиляции. Это событие знаменательное – вы станете отцами вашего общего ребенка. Но, перед тем как приступить к торжественной части, мы с вами быстро пройдем курс молодого бойца по этому вопросу.

На черном блестящем мониторе величиной со школьную доску замелькали кадры учебного фильма, который можно было назвать словами Маяковского: «Что такое хорошо и что такое плохо». Незамысловатый сюжет пластилинового мультфильма наглядно демонстрировал простые действия и уже самой чрезмерной пластичностью и неестественностью режиссерского решения придавал некую комичность проходящему на экране, как правильному, так и порочному. Далее были показаны реальные случаи из практики видеонаблюдения с подробными назидательными комментариями девушки-инструктора, и наконец, дело дошло до резиновых, в натуральную величину аналогов иностранного производства, явно купленных для наглядности в секс-шопе, возможно, даже и вовсе не ведомством, а Марией, так как на них не было инвентарных номеров, как, например, на стульях, столе или ширме, что ютилась в углу комнаты. Активные девушки склонны к инициативе. Продемонстрировав на розовом сукне взаимодействие муляжей человеческой плоти, студентка подняла отсутствующий взгляд на бойцов и голосом, не побуждающим к продолжению беседы, произнесла:

– Если есть вопросы, задавайте. Кроме того, у нас отведено время на предварительную практику в приватном уголке, – и она бросила луч лазерной указки на черную ширму. – Там такой же муляж, как у меня, и ваза с презервативами. Так что, если есть желающие, пожалуйста, не стесняйтесь, тяжело, как говорится, в учении – легко в бою.

Алексей оглянулся на товарищей, которые, казалось, смотрели сквозь свои парты и даже сквозь пол, и понял, что желающих не будет. Тогда он встал сам и спросил:

– А сколько лет девушке и зачем она приехала в Москву?

По удивленному взгляду инструктора было понятно, что вопросы в этом кабинете большая редкость.

– Зачем приехала, – не без раздражения ответила Маша, – вы спросите у нее сами. А что касается, как может вам показаться на фото, совсем юного возраста – во весь экран монитора обнаженная Наргиза грустно улыбалась, – то на этот счет не беспокойтесь. Для своих восемнадцати девушка имеет неплохой послужной список. Во-первых, она замужем уже три месяца, и это о чем-то говорит. Во-вторых, она прошла контрацептивный тренинг с двумя нашими волонтерами-инструкторами, где были отработаны различные навыки общения и техники с разными группами населения. С каждым по шесть часов в течение последней недели. И наконец, в-третьих, она сама во всем этом заинтересована, больше нас всех вместе взятых. Так что будет стараться вам угодить, это вообще в природе их южного этноса – угождать. О вашей неопытности и непорочности она узнает по розовым полотенцам, что вам выдадут в душевой, и будет работать как положено. Штрафные очки никому не нужны.

Девушка, конечно, лукавила или просто была не в теме, а возможно, желаемое выдавала за действительное. На самом деле инструкторы-волонтеры привлекались только по письменному заявлению ассимилируемого контингента. Обычно их подавали на рассмотрение замужние с многолетним стажем, которым было трудно преодолеть психологический барьер верности, и тогда в дело вступали контрацепторы, как прозвали их коллеги по ведомству, и тактично, опираясь исключительно на свой жизненный опыт, крушили рабские стереотипы принадлежности мужу как единственному мужчине в сознании женщины и раскрепощали в ней ее истинную сущность: быть оплодотворенной и счастливой. Наргиза с подобной просьбой не обращалась, но вовсе не потому, что прошло совсем мало времени в замужестве, а по иной причине. Узел верности был развязан еще до приезда в Москву. Тогда в гостинице Иван, модератор, бесхитростно, с прямотой русского человека, честно сказал, что полюбил ее и теперь их путь с Гаджи в Россию лежит только через ее взаимность с ним, Иваном. До замужества, у Нарги, конечно, был секс с Гаджи, нечастый, но длившийся почти четыре года. Понятно, в обществе, где девственности уделяется до свадьбы не меньшее значение, чем запасам воды при длительном переходе пустыни, он не мог быть никаким другим, кроме как ханжески осуждаемым, но единственно возможным. Требование русского мужчины было понятным, обоснованным и приемлемым для девушки. Восток любую женщину наполняет соком мудрости почти с рождения.

Восточный базар имел огромное значение в восприятии Наргизой мира потребления и цены на все, что можно купить за деньги. Но, что было самым удивительным и одновременно прекрасным в философии базара, так это стоимость товара, которая волшебным образом снижалась по обоюдному решению продавца и покупателя. Поэтому, когда Иван попросил три визита за Москву, девушка нисколько не растерялась, а, направившись к выходу, твердо произнесла: «Это невозможно». Но переступив порог гостиничного номера, она вдруг обернулась, бросив горящий ненавистью взгляд на растерянное до глупости лицо Ивана, и чуть смягчившись – победитель может себе позволить толику снисхождения, – спокойно, без напряжения в голосе произнесла:

– Возможна только единственная встреча с вами сегодня, или уже никогда.

– Окей, по рукам. Раздевайся до гола и марш в мою постель! – Иван рубил прямотой и наглостью.

Мокрое, как и ее собственное, от жары тело прилипло к ней чужим потом, и его запах, запах оккупанта, подавил окончательно сопротивление девушки. Чужие, чуждые ласкам руки, рывком развели ее бедра и дрожащие от нетерпения пальцы нащупали тщательно скрытую за густотой вьющихся волос девственную мишень. Кинжальная боль внизу живота на мгновение отрезвила девушку, но лишь на мгновение, и мощные, ненасытные толчки снова вогнали в транс повиновения ее юное тело. Не сопротивляясь, почти не дыша, Наргиза покорялась своему по-настоящему первому, хотя и нелюбимому мужчине. И представляя на месте Ивана Гаджи, с его чистой юношеской любовью, не открывая глаз, она обняла чужеземца и, прильнув губами к его волосатой груди, приняла как данность свое новое состояние заклейменной потерей невинности женщины. Русский, уже немолодой мужчина потреблял нектар чужой девственности, наслаждаясь каждой секундой обладания юной Наргизой, как последними днями нежного бабьего лета перед долгой серой разлукой с красками жизни. Удивленный поцелуем, в его понимании проститутки-девственницы, Иван остановился и, желая получить еще и бонус в виде влюбленных глаз девушки, сквозь темноту всмотрелся в ее лицо. Через застывшую гримасу боли, насколько это было возможным в ее ситуации, Наргиза нежно выдавила из себя:

– Ванюша, хороший мой, не бери, прошу, сюда, а возьми меня туда.

С этими словами она бережно, но уверенно вынула нечто увесистое, липкое, окровавленное, похожее на массивное лезвие холодного оружия, и аккуратно направила его снова внутрь себя, в привычное к процессу страсти, но не знавшее ранее таких размеров место. Кинжал Ивана, обретя новые ножны, сделал свое дело: сохранив и даже улучшив жизнь женщины, он в итоге ранил ее любовь, уязвимость которой казалась Наргизе призрачной и нереальной в их серьезных отношениях с будущим мужем.

Обернутая, как после сауны, в простыню девушка встала с кушетки, молча приветствуя Алексея, как ученица учителя в классе. Ее влажные глаза были наполнены тревогой, волнением и, возможно, непониманием. Почувствовав испуг и незащищенность девушки, Алексей первым нарушил тишину:

– Слушай, здесь курить можно?

– Можно, но только электронные сигареты, возьмите в тумбочке, если желаете.

– Электронные могу только за компанию. Ты куришь?

– Там всего одна в комплекте – нам не положено, да и не курила я никогда.

– И не начинай. Я тоже не буду.

– Вы у меня первый, а до десяти вечера должно быть еще восемь. Когда я успею всех принять?

– Ну, десять утра только. Если по два в час, еще время на обед и послеобеденный сон останется.

– Да. Только тогда как-то быстро получится с каждым это дело.

– Так это без любви всегда так. Быстро, на скорую руку. Представь себя дояркой. Тебе надо сдоить полстойла коров за день, но не по ведру с каждой, а лишь по жирной капле на донышко. Вполне можно справиться.

– Выходит так, что ваш взвод – стойло, а я ведро для дойки?

– Наргиз, да как не крути, ничем человеческим здесь и не пахнет.

– Вы специально так говорите, чтобы обидеть меня?

– Ну, что вы разве слова чужого вам человека могут причинить большую боль, нежели собственные поступки?

– А должно быть больно?! – Взорвалась девушка. – А мне не больно. Я здесь ради лучшей жизни. Я такой же человек, как и ты. И моя семья имеет не меньше прав на хорошее существование, чем твоя. Понял, да?

– Ага, а я ради мира на земле здесь. Ты только прикинь, какие мы замечательные люди. Белые и пушистые.

– Не знаю, что ты здесь делаешь, лично я таких мужчин не уважаю, которые пользуются девушкой за деньги.

– Я не за деньги, я на халяву. Можешь уважать меня без угрызений совести.

– Ну, конечно, и давать, и уважать – не много чести для молодого солдата?

– Наргиз, слушай, вот я бы сюда добровольно не пошел. Ты сама пришла, а я по приказу командования. Или тебе муж приказал идти в эту казарму?

– Что ты несешь? Я родом не из России, где мужики своих жен могут отдать собутыльникам за бутылку водки. У нас уважительное отношение к женщине. Я сама принимаю решение, которое идет на пользу моей семье.

– Так что муж был против, но ты уговорила его? Или это решение вашего семейного совета?

– Я что-то не пойму, зачем ты ко мне пришел?

– Я не дезертир, я не мог не прийти.

– А если не дезертир, так трахай не мозг, а другое место! Будь, уже наконец мужчиной, а не мальчиком в розовом полотенце. – Наргиз попыталась засмеяться, но у нее не вышло.

– Я давно не мальчик, Наргиз, розовое для прикола надел, прикинулся девственником.

– И нехорошо поступил. Глупо и нечестно. Я, может, и глупость делаю, но честно верю, что так лучше для всех, чем никак. Лучше и для нас, и для вас. Что критику наводить, не дураки все это придумали. У вашей страны умные и ответственные люди в руководстве сидят и для всех хорошо делают.

– Зачем ты льстишь? Ничего умного я лично не наблюдаю. Мне также противно стрелять по приказу в невинных, как и спать с их женами без любви. Я просто живу этот год по уставу, и у меня нет выбора. Добровольно на такую гадость не пойдет ни один нормальный человек.

– Да ты просто не знаешь еще жизнь, трудную жизнь – не такую, как здесь. Попробуй в пустыне так порассуждать о высокой морали, а не о воде насущной. У нашего народа есть пословица, слоган по-вашему: «Будь там, где жизнь». Если сейчас жизнь здесь – надо быть здесь, завтра в Белоруссии например, надо ехать туда. Не дай бог, Антарктида зацветет – и туда поплывем. Мы будем кочевать от оазиса жизни к оазису, чтобы сохранить свой народ, не погибнуть, а заполнить планету цветами вечной весны. Мы мудрее, красивее, добрее. Нас не надо бояться, нас надо любить.

– А чтобы вам не цвести у себя дома, в чем проблема, никак не пойму? Почему свою страну не хотите превратить в сад мудрых тюльпанчиков?

– Знаешь, Алексей, – девушка, сощурившись, прочла его имя на полотенце, – зачем изобретать велосипед – у вас ведь так говорят? Я живу сейчас, как и ты, а не вчера и, тем более, не завтра. Я не отвечаю, почему в моем государстве такая разруха, но и ты не в ответе за имперские амбиции и зло порабощения, на костях которого расцвела твоя страна. Дети за отцов не в ответе. Мы на равных. Мы – одно поколение. Поколение вынужденных прагматиков. И я сяду на твой велосипед сегодня за деньги, а не завтра – за годы на свой собственный.

– Но тогда у твоих детей не будет собственного велосипеда.

– Не беда. У них будет твой.

Девушка, не глядя на собеседника, сняла с себя простыню и аккуратно положила ее в изголовье кушетки.

– Послушай, будь человеком, давай закончим уже философию. Мне это все, на самом деле, очень непросто дается. Ты у меня первый, а я уже никакая от оскорблений и без насилия над телом. Я видела, как тут берут других девчонок ваши хлопцы. Совсем не берегут. Как волки набрасываются, разве что ни сразу, а по очереди – люди все же. Очередь, вообще, человеческое изобретение.

Глядя на Наргизу, Алексей вдруг понял, что она сильно похожа на Дашу в самом начале беременности. Та же неразвитая грудь с детскими сосками, торчащими в разные стороны, некрупные бедра, гладко выбритый пах, переходящий в небольшой впалый животик, чуть сутулая спина, но главное это глаза – чистые, грустные и послушные.

– Ну, извини, раз так вышло. Я не со зла. Женщина залетает почти в ста процентах случаев от первого мужчины уже через двадцать минут. Сперма остальных насильников после этого интервала просто конкурирует между собой и не дает приплода. Поэтому хотел просто лучше узнать, насколько это возможно в этом притоне, мать своего ребенка.

Девушка подняла глаза, и в ее взгляде проблеснула какая-то надежда, понятная только ей самой. Она несмело взяла руку молодого мужчины, не спеша провела его ладонью по своей щеке, шее, груди, затем поднесла к губам и, нежно поцеловав, увлекла Алексея на кушетку, широко разводя бедра перед отцом их первого с Гаджи ребенка.

Глава 8

Стоя на крыльце Дворца, Юрка достал из кармана брюк смятую пачку «Кэмел», уже вторую из блока – подарок матери ко дню рождения, – и не спеша затянулся. Солнце жарило, насквозь прошибая жидкие тучки майского неба. Лицо парня светилось счастьем, он широко улыбался, радуясь самому лучшему дню в своей жизни. Сутулая спина волшебным образом выпрямилась, а плечи расправились. Дело было сделано. Теперь, вдыхая полной грудью плотный дым настоящего мужского табака, зажмурив глаза, можно было открутить назад все кадры встречи и медленно, очень медленно прожить свою роль заново, наслаждаясь каждым словом и движением. Он пытался сравнить или хотя бы приблизить по яркости ощущений чувства, которые переполняли его теперь, с теми, что посещали его ранее, и как не силился – не мог. И вдруг, чуть приоткрыв глаза и увидев сквозь щель ресниц полоску голубого неба, его в буквальном смысле осенило: «Ну, конечно! Это ощущение легкости сродни облегчению. Когда долго и сильно крутит и распирает живот наутро после трех литров пива, залузганных несколькими пачками семечек, сухариков и вонючей сушеной рыбки, и нет возможности сходить в туалет, потому что там плещется мамка в совмещенной ванной, втирая в жирок кожи и волосы какую-то дрянь, или отец, первым засевший на толчок, не слезет с него, пока не выкурит две сигаретки подряд, листая журнал «Яхты» и «Элитная недвижимость», нарочито громко поругивая: «Во, бля, живут же гады». Точно, это оно самое: когда наконец роднишься задом с унитазом и со всей дури брызжешь в него содержимым измученного кишечника, обретая легкость во всем теле и возможность снова мечтать, жрать и любить жизнь. Юрка всегда чувствовал на себе взгляды других – снисходительные, брезгливые или безразличные, тех, кто считал себя лучше него исключительно в силу несправедливого и необъяснимого везения, и это сильно злило. И вот теперь все изменилось, он стал им ровней и даже выше, потому что сила его успеха имела в своей основе творчество, а не простое везение. Это было нравственное облегчение. Было непросто войти в образ козленка и не разгоготаться, когда жена Ашота вперла в него напряженный озлобленный взгляд.

– Господи, уже и детей ко мне направляют.

– Нияра Световна, я уже совершеннолетний, – краснея от смущения и запинаясь, произнес Юрка. – Меня Ашот Назарович попросили помочь вам.

– Ашот? Он что, совсем рехнулся, сволочь такая?

Юрка присел на край кушетки и, глядя на еще влажный кафель, виновато пробормотал:

– Ну, зачем вы так? Мне и так тяжело, тяжело и Ашоту Назаровичу с детьми без вас. Я его лучший ученик.

– Что, что с моими детьми, они болеют? – Женщина резко повернулась к парню и злость во взгляде уступила место испугу, простыня сползла с крупной груди.

Юрка деликатно отвернулся, пока Нияра не прикрылась, а после продолжил:

– Ну что вы, с детишками все хорошо! Сам вчера видел их, когда пил чай у вас дома. Умные и красивые у вас дети. Просто ваш муж сильно нервничает и даже просит полсмены меня водить автобус, говорит, что это бесплодное русское быдло совсем вас измучило. Все больные, пьют, курят и не могут сделать хорошо свою работу, природа воздерживается и не дает вам ребенка от этой падали.

– Ну, Ашот мастер болтать и браниться – узнаю его слова. – Голос женщины смягчился и глаза увлажнились.

– Ваш муж любит побраниться, и мне тоже частенько перепадает от него. Но все его замечания всегда по делу и не обидны. Он мне, как отец. Иногда даже сынком называет. А я не пью, не курю, в детстве даже спортом занимался. Лыжами. Годок поработаю, денег подкоплю и в институт поступать буду, а то родителям трудно меня содержать. Для хорошего образования деньги нужны, одного ума нынче недостаточно.

– Это верно, – Нияра обняла парня за плечи и прижала к себе, как ребенка. – Знал бы он, как мне тяжело, как я каждый день страдаю ради семьи!

– Я все понимаю, тетя Нияра, не браните его – он тоже страдает. Я-то знаю это точно.

– Да, сынок, нам всем теперь непросто стало жить. Черная полоса прямо какая-то. Как будто все играем в чью-то злую игру. Просто сама себе не верю, что это со мною происходит.

– Конечно, игра, не переживайте! Я раньше много играл в страшные компьютерные игры, но все без исключения они имели конец. Придет и ваш гейм овер – подождите!

– А ты и правда умен. С тобою хоть поговорить нормально можно, а то ко мне приходят второй месяц лишь Иваны-дураки. Только мычат, пыхтят и потеют, как животные. Ой, извини, а тебя как зовут?

– Юрием величают.

– Вах, какое красивое и мужественное имя! Это тебя в честь дедушки назвали?

– Да, нет, все проще, Нияра Световна, – смущенно улыбнулся Юрка, – в честь первого космонавта Юрия Алексеевича Гагарина.

– О, какие у тебя хорошие родители, как верят в тебя! Хотят, чтобы и ты на Луну полетел! В своих детей обязательно надо верить и поддерживать их во всем, – с мягким назиданием в голосе закончила женщина.

– Спасибо, тетя Нияра, с вами так тепло и хорошо, в ваших словах столько добра и мудрости, что мне право неловко даже думать об обещании, которое я дал дяде Ашоту. Боюсь, что у меня ничего не получится.

– Ну, что ты сынок, должно получиться. Я и сама не против иметь ребенка от такого воспитанного и умного мальчика.

– Спасибо вам и дяде Ашоту за доверие. Но у меня еще есть личная проблема, травма, так сказать. Я пару лет назад пробовал это с одноклассницей, так, ради интереса, не по любви, конечно. И у меня ничего не вышло. Это ее сильно развеселило, и она разболтала всей школе о моей неудаче. На переменках смеялись и дразнились «половой слабак». Было неприятно, это даже одно время мешало учиться.

– Ну, что ты сынок, в любом деле практика нужна. С первого раза и автобус хорошо не поведешь, да что там автобус, даже козу не подоишь, как надо!

– С вами не поспоришь, но если уж с девчонкой-дуркой не смог, то теперь и вовсе боюсь опозориться. Не оправдать, так сказать, доверие.

– Вах, вах, Юрочка, я ведь не дурка-неумелка, со мною все получится. Уж за двенадцать лет жизни с мужем умею настроить мужчину, есть свои приемы. Я, не подумай чего, не развратна, как русские девки. Просто когда долго живешь с водителем кое-чему приходиться обучиться, кое-что и освоить. Понимаешь, они ведь целый день на своем хозяйстве сидят, на что оно потом пригодно? Все помятое, взглянуть страшно! – Закончив мысль, Нияра взяла вторую простыню и, укрыв ей свою голову над промежностью юноши, принялась за работу, которую кое-как освоила в супружестве с водителем.

Со стороны могло показаться, что женщина, стоя на коленях, ингалируется над чайником, но Юрка прекрасно ощущал самой чувствительной частью своего жиденького тела прикосновение драгоценного металла зубов Ашотовой супруги. Он, конечно, наврал ей про первую и единственную неудачу в своей половой жизни.

Первый опыт был подарком бати и дяди Андрея на его шестнадцатилетие. Мужчины взяли парня с собой в сауну, чтобы якобы отметить день рождения в чисто мужской компании. Юрка, ничего не подозревая, разделся и зашел с ними в парную. Вдруг, минут через пять, когда жар начал расползаться по всему телу и стало трудно дышать, дверь парной приоткрылась и на пороге возникла голая блондинка.

– Вот, Юрий, это наш с батей подарок тебе на шестнадцатилетие. – Дядя Андрей взял девушку за руку и втянул в тесную парную. Отец тоже встал и взял ее за другую руку.

– Сынок, – продолжил отец, – пора тебе становиться мужчиной, Гайдар в твои годы полком командовал и трахал белогвардейцев. Эту девочку зовут Света, она проститутка и пришла поздравить тебя, а в качестве подарка позволит себя отодрать по полной программе, куда захочешь. За все наперед уплочено. – С этими словами руки вокруг юноши замкнулись, и хоровод затянул  разноголосно: «Хеппи безде ту ю».

После того как Юрка обрел и несколько раз подряд закрепил свой первый мужской опыт, все сидели за столом и лакали дорогое холодное пиво. Мужики весело расспрашивали Светку о подвигах последователя Гайдара. Та, изображая поддельный ужас на лице, жалобно лепетала:

– Да что, вы сами не видите, всю задрал, утромбовал, внутри все огнем горит. Юрка ваш просто молоток, так отмолотил меня, что теперь пару дней не смогу работать. Требую компенсации временной нетрудоспособности!

Все дружно хохотали, и мужчины по очереди сходили с Юркой в парную, а Светка уже не парилась.

Нияра прервала воспоминания юноши, вынырнув из-под простыни.

– Уф, совсем задохнулась. – Женщина с красным потным лицом тяжело дышала. – У тебя уже все в норме, или хочешь еще, понравилось?

– Хочу, очень понравилось! А можно еще?

Жена Ашота улыбнулась, победоносно взглянула на юношу и вновь нырнула под простыню. Все же для женщины очень важно нравиться мужчинам, и особенно тем, кто значительно моложе ее.

«А неплохо тянет, – подумал Юрец, – не хуже Наталки-давалки». Наталка образовалась в его жизни вскоре после крещения проституткой. Она училась в соседней школе на три класса младше и уже входила в компанию его новых друзей. Щуплая малолетка, не таясь, курила на переменках и, как потом выяснилось при более тесном знакомстве, любила пропустить бутылочку некрепкого пивка со вкусом лайма. В этом возрасте некоторые девочки думают о мальчиках постарше и, встречаясь с ними, парят на крыльях «взрослой» любви, подхваченные ветерком сексуальных грез невзрослых мужчин. Пять-шесть парней, среди которых был и Юрка, скидывались на Наталкин бутылек и почти каждый вечер пускали девчонку по кругу, а если после обильной пивной отрыжки хотелось любви еще, то и по второму-третьему до самой полуночи. Парни знали, что по любви любовь всегда дешевле, чем за деньги, и никогда не дороже бутылки пива в складчину. После оргии все расползались по домам, и здоровый ночной сон к утру восстанавливал пресыщенные пороком тела.

Разомлев от хитростей семейной жизни Нияры, Юрка чуть было не вышел из роли, и его руки инстинктивно, привычным движением обхватили голову женщины, чтобы одним резким движением насадить ее до самого паха и насладиться звуками рвотных позывов, но он вовремя собрал волю в кулак и ласково погладил накрахмаленную материю, чем немедленно вызвал ответную реакцию в виде учащенных причмокиваний под простынею. Дело шло к разрядке.

– Тетя Нияра, достаточно! – наиграно взмолился парень. – Мне уже тяжело противопоставлять свою волю вашей заботе, боюсь сделать вам неприятно во рту.

– Сынок, хороший ты мой! – Женщина распрямилась, и упавшие на пол ткани обнажили перед Юркой всю ее красу. – Иди, ложись на меня!

От увиденного напряжение спало почти до критических значений. Лицо женщины излучало приветливую улыбку, но ее многослойное тело – лишь отвращение. Она была похожа на мягкую игрушку – матрешку с широкой шеей, огромной грудью, раздутым животом и массивной попой как сзади, так казалось и спереди. Широко разведя изъеденные целлюлитом бедра, жена Ашота легла на кушетку, открыв взору юноши синюшно-коричневую промежность, покрытую густым лесом жестких волос с обильной проседью по центру, и протянула в его сторону свои пухлые бритые ручки:

– Ну, иди, мой мальчик, иди – уже можно!

Ком тошноты застрял в горле. Подобные ощущения Юрка испытывал и раньше, но только после распития паленой водки с не менее паленым вином в одном стакане. У него впервые появилось сострадание к водителю-наставнику: «Бедный Ашот, как он может вообще ее трахать?» Но ненависть в любом человеке всегда сильнее сострадания.

– Еще стесняюсь немного, вы, пожалуйста, вставьте его сами в себя, – и Юрка, смущаясь, показал взглядом, что и куда надо вставить.

Его слова возымели эффект, и кавказскую женщину бросило в жар стыда. Одно дело трогать это под простыней или в полной темноте, как с мужем, когда никто ничего не видит, и совсем другое – впихнуть штуку этого мальчика на глазах у всех, как актриса, шлюха в фильме, который однажды принес Ашот. Нияра тогда долго ругалась, называя его маньяком развратным, говоря, что в ее гнезде не место извращениям, что здесь дом его детей, а не публичный дом, и надо думать головой, а не другим местом, какие фильмы можно смотреть, а какие нет. Она была твердо убеждена, что женщина рождена рожать детей, и неизбежное удовольствие, которое получает муж при сексе, является просто небольшим подарочком за его отцовский труд, для нее же самой секс – это чисто техническая сторона зачатия, и наслаждаться этим процессом так же безнравственно, как и мастурбацией. Только большая дружная семья – высшая радость, огромное наслаждение и истинный смысл порядочной женщины. Юрка закрыл глаза и, как слепой котенок, стал тыкаться в волосатую миску Нияры, нарочно промахиваясь мимо раскрытого отверстия главным образом в клитор женщины, чем еще больше смутил ее.

– Тетя Нияра, помогите уже – никак не входит что-то.

Так и не сбросив с лица краску, жена Ашота взяла разогретый фантазиями орган юноши и на ощупь, тоже с закрытыми глазами, стала аккуратно погружать его в себя, подобно тому как она несколько раз в жизни, уже живя в Московском регионе, вводила тампон при женских днях и всегда боялась сделать что-то не так. Страх был вполне объясним: если она сама не сможет достать затычку, то придется идти в консультацию к врачу. А их участок обслуживал мужчина гинеколог, и явиться к нему в месячные, да еще и с такой провинциальной проблемой было бы несмываемым позором для всей семьи. Юрка открыл глаза. Женщина, закрыв ладонями лицо, локтями придерживала раскачивающиеся под напором юноши груди. Ощущая всем телом потную жировую прослойку между собой и кушеткой, парень вспомнил, как в седьмом классе они отняли на речке у каких-то девчонок матрас и потом плавали на нем поочередно, лежа на животе и подгребая руками, как тюлени. Матрас раскачивал взрослеющих ребят, солнце ласкало, и удовольствие от обладания чужим имуществом придавало серому миру новые яркие краски. Потом, наплескавшись вдоволь, парни выпустили воздух и потопили дутую резину на глазах девчонок и других отдыхающих. Было приятно, использовав чужое, причинить страдание, пусть и не физическое, но вполне реальное, то, что делает одних несчастными, а других счастливыми, и иначе не бывает – так устроен мир. Юра был убежденным сторонником собственных теорий мироздания и законов мироустройства. Он вообще любил рассуждать, но ему не нравилось делиться своими мыслями. Пробовал пару раз, но неудачно, никто к нему не прислушался даже за пивом. И вот теперь Юрка, не жалея собственных сил, раскачивал чужую надувную лодку – жену Ашота. Никакая брезгливость не могла остановить мстителя, он зашел в тыл своего врага хитростью и разрушал его сопротивление изнутри. Женщина уже не закрывалась, а отрешенно смотрела в потолок, удерживаясь за кушетку. Она была привычно безучастна к происходящему и просто ждала окончания процесса, как ждут приземления самолета пассажиры не в силах повлиять ни на что, но и не теряя надежды на лучшее. Если бы не желание унизить, растоптать, то трудно было бы достичь апогея физической близости в безразмерном колодце любви Нияры Световны. Определенно контакт с женой Ашота не приносил телесного удовольствия, только нравственное. Но выход нашелся и физическому благодаря исключительной моральной поддержке нравственного.

– Юрочка, ну, может, хватит, вроде уже два раза было у тебя?

– Было, тетя Нияра, было, но бог троицу любит. Надо бы еще разок сделать.

– Ну, передохни хоть, а то совсем взмок, стараешься так сильно для нас с Ашотом.

– Конечно! Вы мне не чужие. Перевернитесь, пожалуйста, на животик, массаж сделаю, да заодно и пристроюсь по-другому.

Женщина нехотя оторвала помятое тело от простыни, изобразив гримасу боли на счастливом лице, и вновь легла в ее влажные объятия, предварительно дав стечь скопившемуся между грудей коктейлю из пота совместного с юношей труда. Снова ухватившись обеими руками за кушетку – и эта поза была ей не в новинку, лодка Ашота готовилась противостоять новой качке. Юрцу больше не надо было изображать притворство заботы. Теперь он, не опасаясь быть разоблаченным преждевременно, мог показать свое истинное лицо и отобразить на нем все эмоции презрения, обращенные в спину своего противника. Юноша не спеша погрузил ладони в желе ягодиц Нияры и медленно, имитируя глубокий нежный массаж, развел их на максимально возможное расстояние. Его взору предстала омерзительная картина: черное колечко заднего прохода было густо покрыто длинными волосками, а в грязного цвета влагалище стояла белесая жидкость – его сперма, и возможно не только его. Сегодня Юра был не первым мужчиной у жены Ашота и даже не вторым.

– Тетя Нияра, прям до краев заполнил вас живительной водицей, не расплескать бы, черт возьми!

– Юра, не смотри туда или глаза закрой. И не чертыхайся – это нехорошо.

– Хорошо, хорошо, уже не смотрю, – не отводя взгляда, затараторил парень. – Тетя Нияра, а можно спросить?

– Конечно, мой хороший, спрашивай!

– А дядя Ашот брал вас вот в эту, другую дырочку, куда я уже не смотрю, за годы совместной жизни в счастливом браке?

– Юра, что ты такое говоришь, зачем тебе это знать?

Юрка свел назад ягодицы женщины и продолжил убедительным тоном:

– Просто читал в шестом номере журнала «Мир науки» за прошлый год статью, где были опубликованы результаты научного исследования. В нем проводили опрос женщин, больше трех тысяч со всех континентов, об удовольствии, получаемом при анальном сексе. Ну, для меня это было нормальным изучать серьезные научные работы, чтобы разобраться в собственной сексуальной неполноценности. В этом они мне, конечно, не помогли, но в вопросах любви просветили достаточно глубоко.

– Юра, ну какая еще сексуальная неполноценность? Ты – кобель еще тот, прям, вах, как дядя Ашот, – затряслась в смехе женщина, и сперма потекла через край ее влагалища на простыню. – И что там написали?

– Получалось так, что если по любви – то приятно, а если проститутки попадались – то больно. Все зависит от женщины: любит или притворяется из-за денег и других благ. Жена или проститутка, одним словом. Бескорыстная или корыстная связь.

– Я, конечно, за всех женщин со всех континентов говорить не могу. Каждая за свою попу пусть сама отвечает. Но за себя скажу так, если моему мужику приспичит, то лучше я дам сама, чем он это возьмет в другом месте.

– Вы, извините тетя Нияра, но, мне кажется, дядя Ашот не тот человек, который что-то берет в другом месте и вообще берет чужое. Пошутить на эту тему, конечно, может, но не более.

– Как это он может с тобою шутить на такие темы? – возмутилась женщина, пытаясь в пол-оборота бросить укоризненный взгляд на Юрку, но не смогла физически, – не узнаю Ашота.

– Да, ничего страшного – молод душой ваш супруг, на остановке выберет женщину посмазливее и говорит: «Смотри, Юра, какую мы сейчас с тобою попочку повезем! Мы, говорит, размассируем, подготовим ее на наших дорогах, а драть другой будет, – ну, где справедливость, скажи?»

– Что, правда, глазеет на бабьи задницы? Вот я ему задам, как вернусь домой!

– Терпит, долго уже без вас, скучает, вот и шутки такие.

– Вах, ты посмотри, какой герой, терпит он! Мне вот здесь совсем не до шуток!

– Я понимаю. Мне очень жаль, что вам приходится заниматься сексом без любви со всеми подряд, кто заплатил.

– А ради кого я это делаю? Ради собственной семьи!

– Это подвиг, женский подвиг.

– Постой, никто не платит за секс. Государство направляет бойцов, и все.

– Я платил, я ведь не служу еще в армии. Не собственные деньги, конечно, дядя Ашот дал на вас полторы тысячи.

– А, ну, кроме тебя, не солдат не было. Все как один стриженые.

– А со мною лучше, чем с армейцами?

– Конечно, сынок, по любви всегда лучше. Ты ведь нам с Ашотом теперь совсем родным станешь, если рожу – уверена, что точно от тебя!

– Конечно, родите, вон я вас как накачал, аж через край плещется!

– Спасибо, мой родной! Может, еще хочешь?

– Да, очень хочу! Но только так, как можно лишь дяде Ашоту. То есть в другое место, в то, что только по любви.

– Юра, что ты придумал себе, зачем туда, когда можно сюда? Туда больно будет даже с тобой и Ашотом, любимыми и близкими мне людьми.

– Тетя Нияра, я очень аккуратно. Поймите, для меня это очень важно. Секс по любви, а не только из чувства долга. Долг перед Ашотом я уже исполнил, и, дай бог, породнимся скоро. Но для меня, человека, которому только исполнилось восемнадцать, важно верить в любовь, как в неземное чудо, которое имеет вполне реальные земные доказательства.

– Вах, Юра, какой же ты еще романтик! Ты считаешь, что если я даю туда Ашоту и тебе, то это и есть доказательство моей любви к вам, – так, да?

– Я считаю, что только это и отличает сейчас нас с Ашотом от других, которые берут вашу любовь за государственный счет. Для меня важно быть любимым, поверить в себя как в мужчину. Важно понимать, что ребенок, которого вы родите от меня, будет рожден именно в любви, а не по расчету, не за квартиру и другие блага. Да, для меня это важно знать, очень важно!

– Юрочка, какие блага? Ты хочешь, чтобы твой ребенок со своими братьями продолжал жить на съемной однушке в Апрелевке? Это нормально? Я здесь отдаюсь не за квартиру, а за нормальную жизнь для своих детей!

– Да, я все понимаю. Конечно, не хочу, чтобы мой парень со своими братьями жил в клоповнике за МКАДом.

– Ну, допустим, ни в каком не клоповнике. У нас чистенько, и ковер не только на полу, но и на стене есть. И дети не донашивают чужую одежду, и мясо едим не меньше трех раз в неделю, а не только в субботу, как многие. С ребенком твоим и в Апрелевке все хорошо будет. В наших семьях чужих детей нет. Мы не русские, которые к своим хуже чужих относятся. Оставляют их в домах ребенка, и другие по всему миру их берут в свои семьи. Мы не свиньи, поверь. Просто, если ваше немощное государство за наш счет пытается решить собственные проблемы с особым цинизмом, то мы не при чем – мы люди нормальные.

– Нияра, согласен с вами, я не патриот. Для меня сейчас родина – это моя семья и друзья. Вы мне не чужая – близкая и любимая. Часть моей родины.

С этими словами Юра вновь развел потные ягодицы женщины и вдавил волосатое колечко указательным пальцем, как кнопку лифта, и, подобно лифту, сложный человеческий организм начал движение. Женщина с невнятным бормотанием приподняла таз и впустила в себя Юркин палец.

– Только аккуратно, сынок, не спеши – дай привыкнуть.

– Конечно, любимая, я потихоньку.

– Накинь простынку сверху, а то нас обольют холодной водой, – сдавленным шепотом прошипела Нияра, – тут не дома, так нельзя.

Юрка прикрыл ягодицы и, разместившись строго между ними, начал погружение. Пальцы Нияры добела сдавили край кушетки, и женщина, приглушая боль, жалобно застонала:

– Ой, больно, вынь, пожалуйста!

«Надо же, как вцепилась, – подумал парень, – прям, как Ашот в руль. Точно говорят, муж и жена – одна сатана». Вместо жалости Юрка с силой развел в стороны желеобразную массу Нияры и проник в нее на всю возможную для него глубину. Боль парализовала женщину, сломила сопротивление и дала Юрцу возможность реализовать в полной мере весь опыт регулярных сношений с подростком Наталкой. Долбя эту дающую за деньги женщину, Юрка думал, как все же мудра политика его государства в этом вопросе. В самом деле, за небольшую по нынешнем меркам плату, можно получить огромное моральное удовлетворение, не говоря уж о физическом. Парень, как и любой в его возрасте, остро ощущал несправедливость. Его всегда возмущали цены в супермаркетах, где в два-три раза дороже предлагались те же самые продукты, в той же самой упаковке, что и в универсаме «Ивушка». На фиг, по большому счету, переплачивать сутенеру раз в пять, чем государству, за тот же секс, за те же дырки. За удовольствие унизить и оттрахать надо платить, как за любую человеческую слабость, это и понятно. С этим не поспоришь. Но лучше отдать меньше, чем больше. Государство, конечно, в этом смысле тот же сутенер, но свой, всем родной, добрый и совестливый. Или, например, взять штрафы за превышение скорости. Прокатился с ветерком – получил удовольствие, будь любезен расплатись – пополни казну. Все верно, все по-людски. Все просто супер.

– Юра, тебе еще долго? – уже без боли в голосе спросила женщина?

– Понравилось?

– Да, да, очень. Хватит меня уже геморроить!

– Хорошо, зайка, сейчас дотрахаю, и хватит на сегодня. Встань раком, еще пару минут и отпущу.

Жена Ашота поспешно подкорректировала позу, но была при этом неловка и простыня упала на пол. Решение наблюдавших за половым актом не заставило себя долго ждать – не прошло и минуты, как струи возмездия градом обрушились на монумент грехопадения. Но Юрий не растерялся, не струсил, не стушевался в оранжевых нитях теплого душа, а, напротив, проявил при этом настоящий характер и в ответ только удвоил и углубил мужские движения. Женщина орала, дергалась, дрожала, пыталась вытолкнуть парня из себя, тужась в его сторону, но напрасно: тот вцепился в ее зад своими тонкими пальцами хваткой бультерьера и фанатично доводил до конца начатое дело. Через десять секунд все было кончено: волна презрения к Ашоту и собственного самолюбия обрушились на выступ Нияры и горячей струей ненависти проникла в чрево порочной любви, этой сломленной устоями нового общества женщины. То ли холод наконец продрал юношу, то ли женская тяга к теплу ослабила ее контроль над пороком, но подобно тому как вылетает пробка из бутылки шампанского, так же следом за Юркой полетела выбиваемая газами кишечника мощная струя его содержимого, заполняя мелкими грязными брызгами и характерным запахом небольшую стеклянную конуру наложницы. Оказавшись рядом с юношей в душе, осознав весь стыд содеянного, Нияра разрыдалась.

– О, господи, что же это такое! – женщину продолжал бить озноб, но скорее от страха, чем от холода. – Милый, как же так вышло?

Наслаждаясь полным и необратимым унижением женщины, Юрка стоял с закрытыми глазами и полностью отдавал уставшее тело ласковой заботе тепой воды. Нияра, стыдливо прикрыв лицо, уткнулась в грудь юноши. Между тем волонтеры начали уборку. Смывая со стекла стен коричневые пятна, меняя перепачканное белье, орошая, припасенным на этот случай дезодорантом «Весенние цветы» испорченный воздух; они делали свою работу четко, без эмоций, профессионально решая проблемы, без позволения внедряясь в чужую личную жизнь и в рамках своих должностных обязанностей наводя в ней порядок, согласно чужим клише о достойном, прекрасном и светлом.

– Юра, не надо было туда ко мне лезть. Теперь, черт знает, что будут думать про нас. Стыдно-то как! – Женщина искала защиты и успокоения в словах юноши.

– Да ладно, не парься, они привычны к таким делам. Уверен, ты не первая шлюха, которая обосралась тут.

Женщина отшатнулась на полшага, ладони сползли с удивленного лица, и ее непонимающий взгляд наткнулся на самодовольное, окрыленное успехом лицо Юрца. Роль была сыграна. Актер смывал грим.

– Юра, почему ты такой жестокий, зачем унижаешь меня?

– Жестокий твой водила Ашот, который пристроил тебя в эту ебальню. Он просто самодур и дурь свою всем навязывает. – Юрка взял из рук волонтера оранжевое полотенце, обмотал его вокруг пояса и продолжил: – Я не унижаю, а пользуюсь тобою за собственные деньги, которые заработал в нелегком труде рука об руку с твоим придурком. Цена этих денег уж больно велика, чтобы тратить их проще.

Женщина вновь закрыла лицо и закачала головой, видно до конца не веря, что это все происходит с ней, или не желая принять происходящее за реальность.

– Да, сладкая, завтра я или кто еще из сослуживцев Ашота навестит тебя. Его все уважают, все хотят помочь – коллектив у нас дружный. Поэтому просьба: убери там волосы, а то сегодня чуть не блеванул тебе в зад.

– Нияра Световна, – учтиво встрял в разговор волонтер, – если желаете обрить промежность, то заполните заявочку, что в тумбочке, и завтра утром еще до прихода гостей вас обслужит парикмахер.

Неспешно плывя в кленовом сиропе воспоминаний, Юра и не заметил, как огонек подкрался по бикфордову шнуру сигареты к кончикам пальцев и исподтишка ужалил его.

– Твою мать! – Парень инстинктивно отбросил окурок и плотно придавил его каблуком к сверкающему на солнце мрамору ступеньки.

Раздавленная, потушенная, использованная сигарета беспомощно валялась в остатках собственного пепла и всем своим жалким видом напомнила юноше жену Ашота. Он бережно поднял ее и, как последний штрих к портрету, точно метнул в блестящее горло урны.

Глава 9

Виктор заботливо раскуривал сигаретку с ментолом для жены и просматривал новости на Яндексе. Наталья, как обычно, готовила простенький завтрак. Воскресное утро было в самом разгаре, но спешить было некуда. Молодые супруги всегда в выходные до обеда нежились в постели, перемежая удовольствия от еды, секса и интернета на шелковом белье двухметровой кровати. Она напоминала им большое, но, тем не менее, уютное гнездо. Гнездо для двоих.

Аромат хрустящих тостов и свежесваренного кофе заполнил небольшую спальню. Обнаженная женщина с подносом нырнула в бордовые волны простыней.

– ВиктОр, мой победитель! Пора перекусить интернет, наполнить силой бодрящего кофе копье нашего воина!

– Натусь, смотри, что удумали эти глупые нарги! – Виктор привлек жену к экрану ноутбука. – Читай, они зарегистрировали партию с одноименным названием своего профсоюза.

– Ну и че теперь? – жуя тост с тунцом спросила Наташа

– Как что? Профсоюз ассимилированных работников плавно преобразуется в партию. Профсоюз – кузница политических кадров, а партия – уже политическая сила. Жена, выборы в Думу через семь месяцев. Это полный пипец, Тусь.

Партийное движение, как это обычно и бывает перед выборами, набирало силу. Вопреки прогнозам прокремлевских аналитиков, в ПАР вступали не только все поголовно ассимилированные семьи, но и сочувствующие им из числа солдатских матерей и отцов, так как они совсем не хотели притеснений своим пусть даже и неизвестным внукам от этих не участвующих в ассимиляции чужих, жизнь и философию которых в лице собственных соседей, они прекрасно знали и поэтому готовы были лишний раз перестраховаться, чем отдать свой голос не в семью. Все отслужившие срочную службу также не скрывали своих политических предпочтений, но у срочников выбора пока не было. Впрочем, это было делом времени. В любом случае, резервистов всегда значительно больше солдат срочной службы. Более того, снижение госпошлины всего в два раза на порядок увеличило число посетителей дворцов ассимиляции из числа гражданских лиц. В итоге отчисления в казну выросли в разы. Эти средства шли исключительно на строительство новых домов и дворцов ассимиляции в городах-миллионниках. Мужчинами двигал чисто мужской интерес. За небольшие деньги можно было ходить в государственное учреждение, как на службу. В зависимости от физического и материального состояния – от двух до четырех раз в неделю. Интернет пестрел форумами, где ходоки на правое дело делились своими впечатлениями от секса с азиатскими, кавказскими и прочими нерусскими женщинами. Некоторые из женщин, благодаря высокому рейтингу, были расписаны на неделю вперед. Стал развиваться черный рынок очереди, где цена первого дня доходила до восьми-девяти тысяч рублей. Сначала государство пробовало бороться с этим явлением, но только отпугнуло посетителей. А потом смекнуло, что с этого ажиотажа можно извлекать дополнительную прибыль и организовало электронные торги очередями, оставляя себе сорок процентов в виде очерёдного налога. Глава государства приветствовал хождение своих граждан направо и даже особым указом учредил общественное движение «Белая капля». Негласным распоряжением он обязал всех членов правительства регулярно раз в неделю личным примером поднимать нацию на мирную ассимиляцию нерусских народов. Благо кабинет министров представлял собой молодую работоспособную команду карьеристов. Кроме того, общие женщины сближали власть с народом. Сам главнокомандующий, к сожалению, не мог составить компанию своим коллегам в силу чрезвычайной занятости государственными делами, хотя злые языки называли другую причину – половую немощь. Ассимиляционная активность населения мало-помалу росла, но стереотипы бракоустройного общества ломались непросто. Жены без должного понимания относились к социальной активности своих мужей. Чтобы сгладить противоречия в семьях, правительство приняло решение о половых надбавках к пенсиям. Женщины, чьи мужья регулярно ассимилируют приезжих, будут получать по одному проценту к собственной пенсии за каждый год участия супруга в нацпроекте, но не более пятнадцати.  Экономические методы убеждения опять оказались выше женского самолюбия.

Мужчинам нравилось новое, пришедшее внезапно в их жизнь хобби, очень многие сменили регулярный прием алкоголя на регулярный секс, что оказалось намного приятнее и при этом не намного дороже хорошей обильной выпивки. Естественно, они поддерживали ПАР, политика которой абсолютно удовлетворяла их спрос на разнообразие половой жизни. Хотелось притока новых молодых и почти нецелованных девушек. Голосуй за ПАР или проиграешь – будешь спать с бэушными, пробованными-перепробованными и, возможно, даже беременными нерусскими телами.

Уже никто не сомневался, что ПАР, с ее как минимум сорокамиллионным электоратом, отхватит львиную долю мандатов в парламенте, даже несмотря на подтасовки и карусели. Если коммунисты с их параноидальными идеями объединения пролетариев всех стран войдут в коалицию с нарги, то у партии власти не будет никаких шансов на думское законоблудие даже в союзе с ультраправыми националистами. Многочисленные обращения граждан к гаранту Конституции с просьбой ввести заградительный сорокапроцентный барьер для прохождения ПАР в Думу не нашли отклика. Президент заявил, что не может изменить закон – для этого есть определенные процедуры, а вводить прямое президентское правление у него нет оснований. Процесс интеграции носит исключительно мирный характер и на своей завершающей стадии, скорее всего, приведет вновь к модели Советского союза или к чему-то подобному, может быть, и более прогрессивному после проведения соответствующих референдумов, теперь уже точно, в братских нам странах ближнего зарубежья о добровольном присоединении к России. Генетическая память, вопреки урокам истории, надежно хранила имперские амбиции в каждом руководителе государства.

Уджунбек Кунбаев – известный у себя на родине диссидент и хорошо задаренный правозащитными грантами оппозиционер, отдав свою старшую жену на ассимиляцию, возглавил движение ПАР в России. В принципе нарги надо было как-то организовывать в общественное движение силами государства, или собственная самоорганизация до добра бы не довела. С Кунбаевым были договоренности, и он им следовал, его предвыборная кампания имела целью сближение народов постсоветского пространства на территории России. Это был первый шаг на пути вторичного слияния России с близлежащими странами в империю свободы, равенства и дружбы. Задача была выполнима. Экспорт рабочей силы занимал первое место в экономике любой азиатской или кавказской республики. Мина замедленного действия была запущена. Для развития собственной производственной базы не оставалось более или менее квалифицированных человеческих ресурсов, в обмен на которые импортировались промышленные товары и продукты из России. Критическая точка слияния в экономический и, как следствие, политический союз неизбежно будет пройдена. Это лишь вопрос времени, и поэтому вождь нарги рассматривался исключительно как катализатор этого мирного процесса. Ход империализации, казалось, был скор и необратим.

Просторные объятия, улыбки лидера партии, словно руками, хватались за взгляды людей цвета нарги. ПАРтийцы не только верили своему кумиру, но и вполне осознанно разделяли его точку зрения, как свою собственную, по многим вопросам жизни на чужбине. Россиянам же товарищ Уджумбек импонировал своим искренним уважением к их культурному наследию, хотя было много достойного, напротив, и для порицания, но он выражал неоспоримую готовность впрягать в решение славянских проблем все лошадиные силы своих сподвижников, а не затаптывать их в слизкий чернозем русского гостеприимства. Авторитет старшего брата, как и отца, неоспорим в горно-азиатских семьях, и помощь по дому старшим является приоритетом в жизни младших.

В последнее время все чаще в СМИ звучала тема ювенально-исправительной системы, которая приходила на смену пенитенциарной. Это не могло не трогать нарги до глубины души. Да, естественно, временное приостановление прав родителей быстро исправляло преступные деяния последних и предупреждало рецидивы лучше, чем тюрьма. Оно нивелировало расходы государства и на содержание под стражей. Одна мысль, посыл, что ребенка могут отнять, делала граждан заведомо законопослушными, не нарушающими спокойствие созидательной жизни митингами, шествиями, пикетами, воровством, разбоем и прочими проявлениями безработицы. Уголовный кодекс сразу свелся всего к трем статьям по признаку мотивации: тунеядство, хулиганство и неосторожное (немотивированное) убийство. Осуждение стало простым и эффективным, а наказание настолько очевидным и прозрачным, что организации, следящие за соблюдением прав осужденных, просто растворились за своей ненадобностью в других течениях общественно-гуманитарной деятельности с вполне реальными материальными дивидендами. К ограничению свободы человек быстро адаптируется, а вот забор детей из семьи в пансион государственных воспитанниц и воспитанников не оставляет никаких шансов на покой. Даже после недели нравственно-исправительной работы супругов над собою дети возвращались в семью запуганными, молчаливыми, с долго не просыхающими глазами от слез ненависти к собственным родителям. Требовался долгий период, чтобы восстановить разрушенные отношения в семье. На дальнейшие преступления взрослым просто реально не оставалось свободного времени. Жизненные приоритеты восстанавливали свое законное место в сознании людей. Нарги, для которых забота о детях всегда являла главную составляющую жизни, всем сердцем желали скорейшего морального обновления преступным семьям. На работу с этим контингентом их вдохновляла активность православных дружин, челобитные которых в суд могли на недели сократить возвращение детей в дом. Дружина из двенадцати молодых мужчин, непременно с бородами и увесистыми крестами до пуза, приходила к преступникам на квартиру и проводила особую беседу с родителями, по результатам которой простым голосованием решали исход встречи или необходимость повторного визита. Число дружин росло, в их ряды вступали и ранее осужденные. Все хотели добра детям. Хотели его и нарги, и ждали прохождения в Думу своей партии для творения добрых дел.

Трогало сердца приезжих и явление новым для них обществом матерей-одиночек, чьи мужья могли жить в соседнем подъезде и делать вид, что просто не знакомы с ними. Борьба церкви за христианские ценности не приносила ожидаемых результатов. Гордыня женщин процветала. Число неполных семей перевалило за сорок процентов, главным образом за счет разводов. От мужей просто уходили, как от не оправдавших надежды и утративших вместе с доверием любовь. Мужчины трансформировались в слабый пол за счет рождения обществом обширного пула самодостаточных, образованных девушек, чьи материнские инстинкты на время приводили к брачным играм, обманывая и теша мужское самолюбие, а после мужей сбрасывали со скалы гордости вниз на камни быта, убивая в них окончательно что-то похожее на достоинство и самоуважение. Это в итоге привело к женофобии – боязни строить длительные отношения с женщиной, к нежеланию быть покинутым и ущемленным в своих правах и, более того, треть жизни ощущать себя ее финансовым придатком в виде регулярных выплат пособий на ребенка. Только контрацепция давала мужчине гарантированную свободу отношений, а также посещение домов ассимиляции народов, где за деньги можно было вдоволь насладиться использованием женщины по ее прямому назначению. Второй вариант устраивал больше живущих в холостяках. Он не требовал трат на ухаживание как во временном эквиваленте, так и в финансовом.

С наступлением темноты в отстроенных сразу за МКАД новеньких кварталах, которые, казалось, дружно взялись за руки, образовав плотное кольцо заботы вокруг Москвы, вспыхивали огоньки жизни. Нарги обретали новую родину. Родину старшего брата.

Наргиза открыла глаза и ощутила себя как-то иначе. Утро было, как обычно, пасмурным, свинцовое небо сливалось со свинцом асфальта, но что-то изменилось. Она встала сегодня задолго до завтрака и с высоты последнего этажа, отведенного для панорамной площадки, смотрела на город – теперь свой город. Еще вечером, до наступления ожидаемых через неделю месячных, она вдруг почувствовала, что пора сделать тест на беременность. Он был положительным. Внизу, у подножия отвесной скалы ассимиляции, мельтешили в разных направлениях разноцветные фигурки, каждая была занята своим важным, но в итоге общим делом – жизнью муравейника. «Теперь я стану частью их, равным среди равных себе муравьем. Мы с Гаджи поверили в свои силы и обрели лучшую жизнь, зацепились за этот город, и отныне никакое цунами обстоятельств не вымоет нас отсюда». Ее размышления коснулись и воспоминания об Алексее, первым из мужчин здесь. Другие – военные и гражданские – слились в один серый крысиный образ, воровато берущий из сломанной мышеловки нравственности чужой и чуждый их пищеварению сыр. Их было чуть более ста за две с небольшим недели. Наргизе очень хотелось верить, что ребенок зачат именно от этого приятного, воспитанного молодого человека, с взрослыми и чуть грустными глазами. Все излишки его юношеской спермы, были аккуратно подтерты туалетной бумажкой и сохранены как семейная реликвия. После рождения ребенка Наргиза планировала провести генетическую экспертизу на отцовство Алексея. Просто так, исключительно для себя. Женщине, что бы там ни говорили, важно знать, кто конкретно отец ее ребенка.

Розовая раковина комнаты с фотографиями детей на стенах вмещала около двух десятков забеременевших женщин. Перед ними выступал управляющий Домом ассимиляции. Мужчина лет пятидесяти был одет скромно и как-то по-домашнему: простенькая легкая обувь, джинсы, недорогая рубашка и вязаный джемпер –  располагали к себе, как к близкому родственнику, а массивное желтое кольцо с крупным бриллиантом на безымянном пальце левой руки не только утяжеляло его, но и придавало вес уважения среди горно-восточных женщин. На кольце, рядом с пробой, был выгравирован инвентарный номер изделия, но даже с расстояния в полметра разглядеть его было невозможно. Женская мимика его мужского лица и блестящие глаза излучали материнскую заботу и понимание, а крашеные волосы с осветленной челкой выдавали в этом человеке озорное, авантюрное начало.

– Девочки, милые мои, но что я могу поделать? Ну, какие-то таможенные проблемы у ваших коллег по радости материнства. Не пропускают их пока в Россию. Конечно, секс – дело добровольное, но я прошу просто пойти мне навстречу, войти в мое положение, как я входил неоднократно в ваше. Если вы уйдете завтра к мужьям, – а вы имеете на это полное право, – то спрос мужчин превысит наше предложение по ассимиляции. И что мне делать тогда? Ограничить рыночными механизмами интерес потребителя я не могу, так как работаю по госрасценкам. А доля женщин, допущенных к электронным торгам, не может превышать, согласно нашему уставу, десяти процентов от численного состава за ассимиляционный месяц. Остается одно – увеличить нагрузку на ваших подруг. Но мы-то с вами понимаем, что и восемь мужиков в день перебор, а им придется тянуть лямку на одиннадцать человек до часу ночи, и это при самом благоприятном раскладе: без импотентов и любителей медленных движений с долгим созерцанием.

Девушки молча переглянулись и опустили взгляд на колени, будто стыдясь своего положения, которым они теперь подводят весь коллектив единомышленников. Не теряя женственности в голосе и движениях, мужчина продолжал:

– Лапы мои! Ну, что будем делать? Кто поможет мне? Я со своей стороны гарантирую вам только взрослый контингент клиентов-укропов, безопасных для вашей беременности. Огурцы-срочники теперь не для вас.

Скованные нерешительностью, женщины молчали, но по всему было видно, что внутренняя борьба идет в сердце каждой. Сопричастность к общему не давала шансов на безразличие ни одной из них. Девочкам надо было просто помочь, подтолкнуть к правильному решению. Как человек опытный в тонкостях женских чувств, все же десять лет работы в школе завучем не проходят бесследно, мужчина встал со своего места, похрустел суставами пальцев и шеи и, глядя с высоты своего положения, твердым голосом обиженной женщины произнес:

– Так, кто не с нами – поднимайтесь и, милости просим, на выход. Любовь по расчету мне не нужна.

– Аркадий Аркадьевич, – Нияра встала со своего места, ее густой румянец указывал на искренность женщины. – Я здесь самая старшая из девочек. Почти четыре месяца ждала зачатия, как чуда небесного, каждый день. Ваша поддержка, ваше внимание и беседы в конце смены очень сильно помогли мне. Благодаря вашим словам я снова поверила в себя как женщину и теперь жду ребеночка. Вы для меня и есть отец моего малыша, зачатого здесь, да и для других девочек тоже. Мы вам очень благодарны и своей любовью заплатим за вашу любовь.

Губы Аркадия дрогнули, он достал розовый платочек и, отвернувшись, промокнул им сухие холодные глаза, потом смачно, для убедительности высморкался, не оставив ни у кого сомнения в искренности своих чувств, которые почти мгновенно «заполнили» крупный нос мужчины.

При всей своей женственности Аркадий Аркадьевич умел держать слово и вел себя, как настоящий мужчина. Действительно, и к Нарги, и к ее соседке за стеклом приходили теперь все чаще мужчины средних лет из числа гражданских, которые при встрече больше говорили о сексе и своих былых успехах на этом поприще, чем занимались им. Они не утомляли разговорами, и беременные девушки охотно поддерживали беседу, по-доброму подсмеиваясь над героями ассимиляторами, которые всерьез считали себя будущими отцами своих нерусских детей. Движения их не были избыточными, как у молодежи, не было в них и чрезмерного напряжения, внутренне ощущаемого женщиной. Но излишний вес, которым, как правило, обладали эти мужчины, не давал возможности дышать полной грудью и полностью расслабиться. Чтобы хоть как-то ускорить их разрядку, приходилось прибегать к запрещенным приемам, но система охлаждения не включалась: беременных оберегали от стрессов. Зуд в натруженной промежности потихоньку стихал. Три-четыре контакта в день давались Наргизе легко, и даже получалось поспать после обеда. Она читала в каком-то женском журнале, что дневной сон очень полезен беременным, и теперь охотно следовала рекомендациям автора той статьи. Выбившись из уже привычного ритма жизни, девушка посвящала свободные часы раздумьям. Лодка ее времени вдруг в одночасье попала в штиль, и от этого берег мечты казался все еще недосягаемым. Она вспоминала черты мужа – лицо Гаджи, но почему-то опять, теперь уже каждый день после их единственной встречи, всплывал образ Алексея. Яркие переживания, которые ее связывали с молодым супругом, никак не попадали в сеть памяти, проскальзывали сквозь нее, не задерживаясь больше чем на мгновение, и почему-то вновь появлялся Алеша, и мысли о нем вызывали не только прилив влаги, но и сомнения в правильности выбора на всю жизнь. Нарги понимала, что, кроме мужа, она не нужна ни одному из мужчин, которые были с ней, как бы те в порыве страсти не клялись ей в любви – цена их словам была соизмерима с пустотой. С супругом любовь была скреплена расчетом – негласным контрактом прожить жизнь вместе в лучшем для жизни месте. Но чувства, как это бывает всегда, не признавали аргументов логики. Ей хотелось верить, что и Алексей испытывает к ней то же, что и она, вспоминает ее по-доброму и, возможно, даже с любовью. Что желания его так же близки к ее собственным, как близок теленок к молоку матери. Нарги полюбила. Теперь все, что было в ее жизни до этого русского парня, казалось ребячеством. И даже самое романтичное воспоминание о ее связи с Гаджи в поезде дружбы до Москвы было не более чем игра тела без участия сердца. Хотя тогда это воспринималось и серьезно, и чувственно одновременно. Двое суток юные семьи добирались в плацкарте до самого сердца России, но был в этом составе и один купейный вагон, куда по очереди отлучались молодые пары. Раскрасневшиеся уже до и, тем более, после посещения вагончика любви, супруги с опущенными глазами прижимались влажными спинами к узкому проходу, учтиво пропуская товарищей по путешествию. Плотная воздушная смесь пота, спермы, тонкой резины и влагалищной слизи выполняла малое пространство каждого отсека любви, где страсть, опираясь на силу закона, обнажала самые низменные чувства человека и возводила их в ранг чуда. Но теперь туман этих воспоминаний окончательно развеялся, и горячее солнце нависло над чистым песком бескрайней пустыни ее сердца. Связь с Гаджи оказалось в далеком прошлом, в другой жизни, в жизни до любви. Граница между прошлым и будущим была проведена.

Глава 10

– Что ты опять не в настроении?

– Отстань. Не хочу ничего говорить. Ужинай сам. Я поела.

Неуклюже, как и все беременные на позднем сроке, Нарги засеменила в спальню, щелкнула пультом и застыла перед экраном. Несложный сюжет сериала тусклым мерцанием заполнил небольшую комнату.

После возвращения Наргизы в семью отношения не складывались. Возможно, достигнутая цель больше не связывала попутчиков, а может быть, юношеская, некрепкая, почти детская любовь так же внезапно погасла, как и вспыхнула. И это было бы самым простым объяснением, которое устраивало обоих. Однако потребность друг в друге зародилась раньше, чем желание уехать в Москву, намного раньше. Их чувства были настоящими и чистыми, как первый снег на склонах горного пастбища. Но и бесспорно очень ранимыми. И вот рана была нанесена. Гаджи охватили сомнения и в телесной верности любимой до свадьбы, и в нравственной чистоте после нее. Конечно, он читал, что не у всех девушек появляется кровь во время известных событий, но, когда Нарги не позволяла ему делать это на протяжении трех лет, она была совсем не против осторожных движений в этом закрытом до брака месте. И вроде там все было как надо: влажные пальцы скользили по запретному плоду, тщательно познавая насыщенные нежностью складки и не причиняя им никакого вреда. Да и не было необходимости настаивать на позоре девушки и ее принадлежности ему навсегда до официально оформленных отношений. Желание обладать друг другом удовлетворялось более интересным и безопасным способом.

Новая социальная модель, при всей своей логичности и целесообразности, не давала счастья в личной жизни, хотя и приближала новые горизонты. Чем шире границы морали, тем больше возможностей открывается человеку. Но, вопреки здравому смыслу и современному тренду, природа мужчины не менялась: рожденный собственником не делится ни с кем. Скупые сведения справочной службы Дома ассимиляции о состоянии жены, пока та находилась за его стенами, только раздували угли ревности. Стандартный ответ: температура нормальная, настроение хорошее или, что еще ужаснее, приподнятое – просто выводил Гаджи из себя. «Я страдаю, а ей хорошо. Секс со всеми, видишь ли, только поднимает ей настроение». Он и не предполагал, что будет так непросто с этим жить. Супруга выписалась с дородовым ордером на руках, который давал право вселиться в двухкомнатную квартиру престижного западного ассимиляционного региона Москвы. Кроме того, ей удалось устроиться ученицей кассира в один из близлежащих супермаркетов по протекции своего нового знакомого, из числа гражданских посетителей Дома ассимиляции. Это давало возможность и немного подрабатывать фасовщицей фруктов, не отходя, как говорится у русских, от кассы. Игорь Семенович возглавлял секцию «Рыба» в том же магазине и дважды посетил Нарги в последнюю неделю ее разлуки с мужем. Тогда они и сдружились, перейдя на близкие отношения. Он называл ее не иначе, как «друг мой», и имел на нее вполне конкретные виды в своем кабинете. Ему нравились азиатские девушки, и многим еще до законодательных актов государства он помогал с устройством на работу. Все эти обстоятельства только вносили смуту в непростую жизнь супругов. Гаджи не чувствовал себя главой семьи, его самолюбие было ущемлено не только сексуальной свободой, если не сказать больше, распущенностью, жены, но и ее финансовым превосходством. Новые регламентирующие документы Министерства труда продлевали до восьми месяцев срок обучения водителем автобуса и не давали, ввиду ежедневной занятости до десяти вечера, никаких шансов на совместительство во внеурочное время. Государство высоко ценило безопасность своих пассажиров и пешеходов.

Влечение к жене ослабло, но иногда, представляя ее с другими мужчинами, оно вспыхивало вновь, раздуваемое инстинктом обладания женщиной. В отличие от проституток, Наргиза ничего не позволяла Гаджи, хотя в его понимании только этим от них и отличалась. Обида и сперма не могли копиться бесконечно. Его доброе сердце не было резиновым. Хотелось противовеса пагубной независимости жены. Друзья по профсоюзу рассказывали о своих «победах» над русскими женщинами – как в складчину, так и без денег, по обоюдному желанию. Тогда Гаджи тоже попробовал это. Купить любовь даже на час стоило немалых средств, но раз в месяц на троих это было посильно. Приходилось делить час по двадцать минут и терпеливо дожидаться своей очереди. Работать одновременно со всеми девушки не соглашались даже за надбавку. Минуты триумфа стоили и денег, и ожидания. Становилось легче. Но стать бесплатным любовником у него никак не получалось. То был высший пилотаж, удел ребят постарше. Они обладали женщинами ближе к сорока, которые достигали к этой поре гармонии сексуального расцвета и голода, так как уже не были обременены вниманием своих мужей, как правило, лет на десять, а то и пятнадцать старше и в связи с этим стремящихся к компенсации своего очевидного старения романами с совсем молодыми особами. Девушки, почти вчерашние школьницы, опустошали не только кошельки, но и скудное содержимое яичек, потертых годами ношения семейных трусов, что не оставляло никаких шансов на выполнение постельных обязательств внутри семьи и самым естественным образом открывало женам дорогу к реализации своих свободных фантазий с приезжими горноазиатскими парнями. К слову сказать, русские женщины всегда были в меру щедры со своими жеребцами и одаривали их не только любовью, но и разными блестящими предметами: кусачками для ногтей, брелками, зажигалками, а также достаточным количеством монет для обеда в «Макдональдсе» по воскресным и праздничным дням. Вместе ни кафе, ни ресторанов они не посещали: только съемные для нужды квартиры, плату за которые многие подруги делили между собой, как, впрочем, и любовников. Последнее делалось исключительно для собственной безопасности. Известный многим, хорошо сцеженный самец не принесет никакой заразы в семью, да и не станет реализовывать преступные замыслы, даже если вдруг имеет таковые, по отношению к женщинам. Публичность – противоядие порока.

Автобусный парк располагался на окраине жилого массива, который заполнялся новыми москвичами из числа селян и жителей отдаленных сибирский городков. Эти люди, добывая Родине из глубин промерзлой земли газ и нефть, внезапно разбогатели и в спешном порядке приобретали своим детям столичную жилплощадь как для высоко культурной жизни, так и для получения престижного образования в лучших, как они полагали, школах страны. Как правило, срывались с доходных мест не всей семьей, а жены с детьми или бабушки с внуками. Расстаться с золотой жилой в одночасье не выходило, уж больно крепка была хватка денег и потребность в них. Мужчина-добытчик продолжал согреваться водкой в трудных природных условиях и не очень представлял себе другого рода занятий на новой обетованной земле. Природная тяга к прекрасному и лучшей жизни разъединяла семьи. Смешно, не в своей тарелке смотрелись и женщины, и приезжие школьники. Маска ошарашенности не покидала их лица даже во сне. Новый мир диктовал им свои правила игры, жизнь по которым казалась странной, необычной и одновременно необыкновенной.

Света с Югры жила большую часть года одна в трехкомнатной квартире: мама не могла надолго оставить отца в Сибири – сопьется и денег не будет в семье, как и прекрасного будущего единственной дочурки. Девочка ходила, когда было настроение, в десятый класс местной школы и широко, во всю русскую душу улыбалась. В ее улыбке, несмотря на открытость, была некая загадка. И вскоре Гаджи разгадал какая. В обеденный перерыв, как обычно, сокращая дорогу до продмага через детскую площадку, возле песочницы, чуть поодаль от малышей, он увидел Свету,  которая сквозь зубы о чем-то говорила с крепким кавказским мужчиной в спецодежде строителя. Под мышкой тот держал три батона белого хлеба, а в другой руке – сигарету. Его оживленная речь приводила девушку в раздумья, и она, неспешно переминаясь с ноги на ногу, поддерживала беседу негромкими короткими фразами и глубокими кивками головы. Ее пышные светлые волосы были небрежно собраны в пучок, а на лице проступали множественные потухшие прыщики, как отголоски подросткового периода, глаза щурились от солнца и позднего пробуждения. Света, в подтверждение своего сонного состояния, длинно зевнула, не прикрыв рот.

– Так вот, значит, кто тут у нас помогает мужчинам пережить разлуку со своими женами?

Гаджи услышал веселый низкий голос, и девушка в ответ снова широко улыбнулась и что-то неразборчиво пробормотала, глядя куда-то в небо. Мамаши со сдержанным осуждением и состраданием смотрели на девушку-ребенка и жадного до порочной связи кавказца. Спустя десять минут, когда Гаджи возвращался из магазина, мужчина все еще забрасывал объект своего вожделения конкретными вопросами и вбивал номер девушкиного телефона в свой мобильник, который держал в руке вместо догорающей в траве сигареты. Недели две спустя также днем Гаджи снова встретил девушку уже с другим мужчиной, ниже ее ростом, смуглым и плотным. Они шли, обнявшись, и его широкая волосатая кисть лежала на задних карманах белоснежных штанов Светы. Девушка негромко смеялась, а мужчина обещал купить ей что-то незначительное и обыденное: то ли трусы, то ли сигареты – неважно, совершенно будничное и не обременительное ни для кого. Не сходящая с лица радость и при этом доступность для всех без каких-либо значимых дивидендов наводила на мысль о душевном нездоровье или глубокой педагогической запущенности школьницы. По крайней мере, Гажди решил прояснить этот вопрос для себя самостоятельно, а там как получится: ей уже хуже не станет, а ему терять с такой женой тоже нечего. В конце концов, мужское здоровье надо беречь смолоду, и регулярный секс для этого просто необходим.

Уже через неделю, в начале обеденного перерыва, он встретил Свету во дворе ее дома: та стояла у подъезда, и загорала, подставив сонное лицо солнцу.

– Эй, девушка, я тебя полюбил и хочу на тебе жениться, – не смог ничего лучше придумать Гаджи.

Света открыла глаза и непонимающим взглядом уперлась в незнакомого юношу, затем широко улыбнулась и доверчиво спросила:

– Правда?

– Ну, вроде, да.

– И колечко мне подаришь?

– Конечно. Стой тут. Я через пять минут вернусь.

Гаджи мигом добежал до ближайшего киоска «Союзпечать» и вернулся с купленным за двадцать рублей желтым колечком из прозрачного пластика.

– Все, давай пальчик сюда!

Девушка покорно протянула руку и получила подарок на подошедший по размеру палец.

– Вот, теперь ты только моя. Немедленно приступай к своим обязанностям жены.

– Целоваться будем? – с замиранием в голосе, прикрыв глаза, спросила Света.

– Да, но только когда ляжем. Ты на каком этаже живешь?

– На пятом.

– Тогда бегом в постель, у меня всего сорок минут осталось до конца обеда!

В квартире было не прибрано. Несвежее белье, подобно темной озерной воде с разводами бензиновых пятен, бесформенной рябью покрывало вдавленное пространство полуторной кровати. На ламинате красовалось несколько затоптанных окурков.

– Так, сейчас быстро снимай трусики и ложись, а потом чтобы в квартире все было чисто, уберись – не люблю грязь в доме. Завтра приду и, если не уберешься, сниму кольцо и брошу тебя.

На лице девушки проступил испуг, губы затряслись, и глаза наполнились слезами. Гаджи, приспустив штаны, и, не снимая ботинок, с жадностью навалился на Свету и за пятнадцать минут буквально истоптал юную, но уже давно поруганную плоть.

Через час, на маршруте, он почувствовал себя очень паршиво, окончательно осознав, что воспользовался больной девушкой, как и многие до него. Но дело было не в совести, а в гордости – легкая добыча не повышает самооценку, а, напротив, понижает ее. Если не можешь подстрелить фазана, то будешь выращивать кур. Он был особо циничен и изобретателен: полностью поработил не только тело, но и нездоровую душу Светы. Теперь она будет считать, что наконец после долгих испытаний судьбы и случайных связей встретила своего принца. Все девочки, даже больные, с раннего возраста мечтают о главной встрече в их жизни. Измученная долгим ожиданием, природа женщины легко обманывается. Даже самая прагматичная и хладнокровная уязвима перед силой детской мечты, а открытая и доверчивая дурочка вообще не умеет обходить правильно расставленные силки. Он понимал, что чувство ущемленной гордости не пройдет, но вместе с тем был морально готов к этому. В самом деле, если русские парни употребляют его жену, да так, что та только рада, то значит Нарги не совсем уже в своем уме, и с этим, конечно, надо что-то делать – она скоро станет матерью. И этот ребенок, ребенок его любимой, даже, вернее сказать, самой любимой и единственно любимой женщины. Как-никак, но он ревновал ее по-настоящему, а значит, и любил. Просто была обида, и только. Она требовала выхода наружу и, что самое главное, компенсации. Он не мог и не хотел причинять вреда любимой жене, однако, чтобы удовлетворить нанесенное ему оскорбление, должен был действовать соразмерно его силе. Запятнанная честь требовала очищения.

Наргиза изменилась, конечно, не в один день. И дело было не в сексе без любви. Причина была в столкновении двух мировоззрений: приспособления и потребления. Представление о жизни, как о горном потоке, рвущемся о камни на тысячи ручейков, каждый из которых прокладывает только свой путь, обходя уступы твердой породы и залежи мертвого, бесплодного песка, к островкам земли и солнца, где только и может зародиться жизнь. Там, где конец пути, там смысл, там счастье. И если аллаху будет угодно, то в этой заводи сольются два ручья, и массивная тень цветущего на ее берегу нежно-желтыми бутонами куста благодатной прохладой накроет лазурную гладь озерка. Озерцо любви, возникшее от тернистого поиска друг друга на лучшем для жизни месте, и есть счастье и смысл жизни. Но главная парадигма нового общества проникала так же глубоко в сознание женщины, как и сперма его членов в измученное влагалище. Удвоенное страдание легко доводит до отчаяния, за которым пропасть и вопросы о смысле жизни. Спасение в такие часы просто необходимо, как воздух ежеминутно. И если для физической боли нет аргумента сильнее наркотика, то душа избавляется от мучений, изменяя свое отношение к ним. Произошла переоценка восприятия реальности, и она была разрушительной. «Я теперь совсем другая: воздушный шарик цвета солнца с чуждым темным духом внутри. Русским духом. Как же противно, но уже не больно. Они ведь постоянно отдают на пробу свое тело каждому, в ком видят надежду на лучшую жизнь, богатую и беззаботную. Для них это норма, повседневность, то, что они наблюдают вокруг себя с раннего детства. Зачатые в пороке, без любви, они всю жизнь ищут ее и упорно не замечают даже на расстоянии вытянутой руки. Потому как чувства выхолощены, обменяны на секс, страсть и деньги. Тело – это все, чем богата их душа. Губка, по сути, которая добровольно впитывает литры мужских секретов, пытаясь распознать таким странным образом свою половинку. Они не умеют мечтать ни о чем, кроме богатства и полного соответствия другим, подобным себе в их нечеловеческом стаде. Ну, ничего, пока выбора нет, будем как чужие, потом посмотрим, жизнь на этом этапе не заканчивается».

Всегда аккуратный, чисто выбритый и пахнущий свежеразделанной рыбой, Игорь Семенович последние полгода проводил обеденные перерывы вместе с Наргизой в своем небольшом кабинете, облицованным плиткой цвета белоснежных зубов, с бордовым фартуком, переходящим на рабочую поверхность стола, чем походил на чувственную нижнюю губу порочной женщины. Места на столе было с избытком не только для предпродажной подготовки огромных тушек норвежской семги, чья скользкая чешуя на ощупь напоминала густой влагалищный секрет беременной женщины, но и для вполне обыденного приема пищи, ведения бухгалтерской документации и секса с Наргизой. Мужчина с удовольствием, день ото дня, наблюдал за трансформацией женского тела. Обнаженная, выложенная на стол для обладания, Наргиза в разные периоды беременности соответствовала в его воображении различным обитателям морских вод: от судачков до дельфинов. Но всех роднила между собой слизь, обильная смазка, ощущения которой на пальцах, погруженных глубоко в женщину, приводили к сильному, почти до потемнения кафеля в глазах, желанию забрать этот дар природы и опустошить нектар ее любви до дна, как бутылку премиальной водки, забытой в камере хранения при входе в магазин кем-то из случайных богатых покупателей.

Наргиза знала, что секс беременным полезен всегда, а уж материальные блага, связанные с ним, тем более. Она не чувствовала себя проституткой, как каждая русская девушка, а отдавалась, хоть и без любви, но только одному мужчине. Собственно, по этой причине Нарги и не подпускала к себе Гаджи. Она не делила свое тело между мужчинами, и это позволяло сохранить целостность собственной личности, возвести прочную стену отчуждения между мирами, а не растащить ее по кирпичикам нравственности, оставшись одуванчиком на ветру, готовым сорваться за любым ветром. Главное – сохранить корни и прутья, и тогда куст зацветет вновь.

Глава 11

К полудню солнце перевалило через хребет и во всех деталях осветило мирную жизнь горцев. Отряд Скворцова был в наблюдении с раннего утра, когда еще густой туман не растаял и розовые краски рассвета смешались с ароматом акации и робкими голосами первых птиц. С расстояния в километр звуки аула гасли в разреженном воздухе, и доносился лишь прерывистый крик младенца, которого женщина в черном прижимала к груди. Небритые мужчины небольшой группой сидели на корточках возле старой, без номеров, «Нивы» и курили, изредка переговаривались, почти не размыкая губ, что, тем не менее, было хорошо видно при двадцатикратном увеличении бинокля. Одинокой невестой, в цвету, на окраине селения стояла яблоня, привлекая своей красотой внимание разведки больше, чем скучный быт возможного противника. Казалось, она светилась изнутри ярче солнца, намного ярче, так что свет ее затемнял свет последнего, стирал звуки и, подобно вспышке, останавливал навечно, намертво все живое, превращая его в неживое изображение на черно-белом фото.

– Петр Алексеевич, оставьте парня в покое. Его ребята ждут и командир.

– Ни хера. Работаем.

Алексея бортом доставили в Москву на другой день после ранения. В воздухе сердце останавливалось дважды и уже четвертый раз теперь в госпитале. Нинка, совсем молодая, год как после училища, сестричка, никак не могла понять упертость и, в ее понимании, глумление дежурного врача над телом солдата. За год уже повидала немало и прекрасно понимала, как и другие, что парню конец. Но доктор почему-то не пускал к бойцу мамку проститься и не отпускал его к роте на тот свет. Жестоко. Не милосердно.

Наталья Петровна чувствовала себя уставшей и подавленной. Третий месяц после родов давался непросто. Ребенок рос беспокойным, несколько раз за ночь просыпался и грудь брал плохо. Виктор часами мог укачивать его, чтобы дать передышку молодой жене, но материнский инстинкт не позволял расслабиться и нормально поспать. В итоге все были раздражены, наэлектризованы и истощены бессонницей. Кроме того, угнетала обстановка в стране. Нарги день ото дня все крепче становились на ноги, и эта устойчивость вместе с озлобленностью имела негативные последствия для коренных жителей. Славяне, по сути, имели меньше прав. Любая трудовая деятельность строилась на контрактной основе, и если нарги нельзя было лишить работы без решения трудового районного суда, то с более высоко оплачиваемыми работниками разрешалось прекращать отношения по усмотрению работодателя. Дешевая рабочая сила ценилась выше патриотических убеждений. Прибыль опьяняла. Капитализм жил по своим экономическим законам, и безработица среди русских людей росла. Стихийные возмущения жестко подавлялись властью, в ОМОН шли и нарги, и вместе с русскими парнями лупили протестующих. Многие сотрудники федерального агентства по ассимиляции народов вступили в общероссийское движение «Против!». Примкнули к нему и Виктор с Натальей. Архитекторы социальной перестройки чувствовали личную вину. Замысел унизить и растоптать нарги привел к обратному, совершенно не прогнозируемому результату. В Минюсте готовился документ о признании движения «Против!» экстремистским, и не было никаких сомнений относительно голосования госдумцев по этому вопросу.

Супруги еще посещали митинги, разрешенные властями, когда ждали ребенка, но теперь оставались только участниками протестного портала, где вместе с активом движения готовили документы по ограничению прав нарги. В Думе удавалось взаимодействовать лишь с депутатами фракции «Ярило», чьи националистические взгляды последние полгода разделяли уже не меньше половины электората, но мандатов было всего пятнадцать.

– Сашка заснул. – Женщина села рядом с мужем за стол и положила голову ему на плечо. Жареная картошка и сосиски смотрелись как никогда аппетитно в желтом полумраке кухни. В последнее время поужинать вместе не получалось.

– Блин, восемь только – ни туда ни сюда заснул. Предстоит нам, подруга, веселая ночка. Надо перед вахтой подкрепиться хорошенько. Кушай, солнышко, кушай!

Наталья наткнула на зубочистку несколько ломтиков картошки из тарелки мужа.

– Вить, как на работе?

– Да, никак. Спустили секретный циркуляр о мерах по углублению интегративных процессов. Все в шоке. Итак, эти нарги через жопу до самого мозга доползли, углубились и закрепились. А этим горным козлам наверху все мало, куда уж глубже?

– А шеф что, как держится, что говорит, какие задачи ставит?

– За него не беспокойся. Ставит задачу, проводит дискуссию, но сам вдумчиво молчит.

– Ну, наш Серега – тертый калач, никогда не подставится. Умеет дружить с властью.

– Ну, знаешь, Наташа, если никто подставляться не будет, то ничего и не изменится. Карьера, конечно, хорошо, но нашему ребенку здесь жить.

– Вить, а я вот думаю: боремся мы за права, за будущее наше, а надо ли? Риск с каждым днем все выше и выше. Может, продадим все и свалим жить на острова, в Грецию например?

– Малыш, ну где мы заработаем столько денег, как здесь? Власть за обслуживание своих интересов платит хорошо. Деньги, если их не зарабатывать, обязательно заканчиваются. В Греции всегда безработица.

– Это так, но вылизывать зад властелину тоже тошно. Мы ведь не ОМОН. У нас должен быть выбор. Мы не быдло.

– Тусь, мы с тобою сохраняем баланс между работой, рубкой бабла и личной позицией. Мы против черножопии и, как можем, сдерживаем засилие иноверцев. Наша личность цельна, мы, как и все интеллектуалы, против этих перехлестов в политике государства, против нарги.

– Когда этот бред уже закончится? Как думаешь, ведь и беспределу приходит конец?

– Ну, какой беспредел, ты о чем? Это политика. Мучения временные. Построят империю и успокоятся, поставят младших братьев на место, но их земли будут нашими, российскими. Еще пару лет, думаю.

– А потом?

– Потом снова будем петь гимн о едином и могучем союзе. Экономика младших рухнет окончательно, и наш властелин станет главнокомандующим новой крупной державы. Все к этому и идет.

Запищал Сашка.

– Пойду грудь дам, может, заснет…

– Ну, дай бог. Если что, сменю – покачаю.

Виктор быстро доел ужин и уже собирался включить новости, как в дверь позвонили.

На пороге стояли двое в казачьей форме. Один крупный, с хохлацкими усами, и второй, низенький, с широким лицом и узкими глазками. Тот, что старший, держал бордовую папку с золотым двуглавым орлом. Вежливо поклонился и сердито произнес:

– Добренького вечера, казачья почта. Распишитесь, вашей семье повестка в окружной суд на одиннадцать утра.

В зале судебных заседаний было душно, некоторые дети негромко плакали, но Сашка спал на руках у Виктора. Механизм правосудия был отлажен и работал четко, без очередей. Дебаты сторон были упразднены. Дознаватель излагал факты, судья выслушивал мнение коллег и оглашал приговор. Прокурор сидел рядом с судьей и делал пометки в своем блокноте. Преступные деяния подсудимых отображались на большом экране в виде выдержек из текстов личной почты, эсэмэс-сообщений, форумах на сайтах, свидетельских показаний, а также стенограммы прослушек телефонных разговоров и бесед как дома, так и в общественных местах. Система раннего предупреждения преступлений «Стальной купол» работала безупречно и уже третий год стояла на страже интересов государства. Свободными оставались только мысли, но их передача между людьми была под жестким контролем.

Судья в традиционно черной мантии и темных очках напоминал слепого. Он поднял над столом свое грузное тело, придвинул микрофон и вынес вердикт:

– По совокупности преступных фактов суд постановляет приостановить вашу семью в родительских правах сроком на восемь месяцев. Ребенок может быть изъят органами опеки в любое время суток в течение ближайших шести месяцев со дня оглашения приговора. Приговор может быть обжалован в установленном законом порядке в течение трех месяцев со дня вступления наказания в силу в апелляционном бюро по месту жительства.

До машины шли молча, как и другие семьи. Так вода уходит в песок и растекается бесшумными ручьями по невидимым сверху, но вполне реальным руслам. Зерна тревоги и отчаяния были брошены в мозг осужденных, и теперь они будут расти, развиваться – своими корнями, стеблями и плодами разрушать сознание и заполнять чуждыми им мыслями. Заурчал двигатель, включилось радио, настроенное на волну «Эха Москвы». В эфире шла оживленная беседа. В ней, помимо двух журналисток, участвовали три президента братских республик – Киргизии, Узбекистана и Казахстана. Они были на равных. Один на один. На слух воспринималось два образа, а не пять человек и тем более личностей. Журналисты, перебивая друг друга и собеседника, уточняли вопрос и даже частично сами отвечали на него, заканчивая мысль классическим «не так ли?». Президенты, словно монолиты древней пирамиды, выдерживали целостность своей философской конструкции перед жгучими, но бессильными ветрами пустыни.

– Я скажу вам так, уважаемые девушки. Россия нашла больше, чем потеряла, и мы забрали больше, чем отдали. Здесь все в плюсе, как и в любой нормальной семье.

– Хороша семья, если в ваших независимых республиках скоро закроются все рудники, шахты и поля порастут сорняком, ибо рабочая сила почти вся утекла за рубеж. Такая горная, повернутая вспять речушка. Теперь она крутит колесо на чужой мельнице, или, точнее, гидроэлектростанции. Разве не так? Я не права?

– Правы, но лишь отчасти. Вы привели удачное сравнение. Но дело в том, что одного колеса мало для производства электроэнергии, нужна еще и река, сильный бурлящий поток. Мы благодарны России как старшему брату в семье за создание многих и многих рабочих мест. Однако реальность такова, что если в одночасье наши сотрудники покинут ваши фабрики, заводы и другие пункты производства, то экономика страны рухнет. Это как развод. Страдают все. Поэтому лучше жить дружной крепкой семьей, и тогда радость придет в каждый дом.

– Нам, конечно, понятна ваша уверенность в завтрашнем дне, так как она построена на представлениях о больших семьях восточногорных регионов мира. Но законы капитализма намного жестче понятий о дружбе в семье. Выгода решает все, не так ли?

– Я думаю, не правильно искать черную кошку в темной комнате, где ее нет. И не надо делать драму из истории любви. А если говорить языком экономики, аргументами капитализма, то я приведу такой пример. Япония бедна рудниками, но богата своими человеческими ресурсами, ее квалифицированные кадры работают не только на собственном производстве, но и по всему миру. Они ценятся очень высоко. Это уникальная ситуация, но и наша не менее уникальна. Мы экспортируем квалифицированные, даже скажу больше, экономикообразующие кадры, но, в отличие от Японии, Китая или Индии, не развиваем собственное производство и таким образом сохраняем экологию наших стран. У нас очень чистый воздух. И реки, из которых можно пить воду. Разве это плохо?

– Нет, зеленые явно будут на вашей стороне. Я заранее извиняюсь, но не могу не задать очень деликатный вопрос.

– Пожалуйста, у хорошего собеседника все вопросы деликатные.

– Возможно, этот вопрос не совсем к вам, но мне как девушке не понятна интимная сторона мероприятия. То есть политическая подоплека абсолютно прозрачна, но вот чисто по-человечески, как можно отдать во временное пользование свою жену другим мужчинам, я не понимаю. Не понятна и позиция женщин, которые не то что в принципе не против, а скорее двумя руками за этот половой беспредел. Беспредел, с моей точки зрения, конечно. Я бы точно, так не смогла. Дело даже не в нравственности, скорее в брезгливости.

– Мотивы имеют главное и первостепенное значение в жизни человека. Политика может способствовать тем или иным поступкам, но выбор у каждого только свой. Нельзя и дня за кого-либо прожить. И когда мне говорят, что сворачивание собственной производственной базы приводит к сексуальной миграции населения, это, конечно, полная чушь. Закрытие объектов как раз вторично от миграции, а не наоборот. Женщина хочет иметь детей от любимого человека и вместе с ним воспитывать их. Но главное для нее – реализовать свое материнское предназначение. Бездетные семьи берут детей в приютах, пользуются донорской спермой или суррогатными матерями, но, главное, они сохраняют свою семью, и дети сближают супругов еще крепче. Я, да и вы сами, приведете мне тысячи примеров, когда мужчина берет в жены женщину с ребенком от прошлого брака, и рожают еще и еще, и все в итоге счастливы. В чем проблема? Чем дети от ваших мужчин хуже, чем от наших?

– Они зачаты без любви.

– И что? Как биолог по образованию скажу вам, что это никак не влияет на кроссинговер и прочие механизмы эмбриологии. И любовь живет не в сердце, а в голове. А голова определяет условия для лучшей жизни человека и его детей. У женщины нет стресса при беременности – заботливый муж с ней. Наши мужчины вообще очень уважительно относятся к женщинам. Они крайне ответственные и никогда, как, извините, ваши, не оставят женщину с ребенком на произвол судьбы. Я вам скажу больше: даже в советские времена у нас в Азии было принято, что один мужчина мог жить сразу на несколько семей. Это была не половая распущенность. Это ответственность. Можешь обеспечить – живи, оберегай женщин. Корни – в воспитании мужчины мужчиной, сильным полом. Здесь, в России, женщины часто сильный пол, увы. Думаю, лет через десять—пятнадцать, вы вспомните эту беседу, когда наши мужчины будут иметь по две-три русские семьи к своей собственной. Женщины, как не крути, выбирают в мужья сильных и надежных. А выбор скоро появится. Время все расставит на свои места.

Пронзительный вой муллы переключил внимание Виктора. Он приоткрыл окно, пение доносилось из развернутой недалеко от дороги мобильной мечети. Еще даже не вечерело, но по принятому Мосгордумой закону громогласные молитвы мусульман были сдвинуты во времени, чтобы не будить горожан.

– Опять блеют, – вполголоса сказала Наташа.

Виктор поймал в зеркале взгляд жены и приложил палец к губам. Без особой нужды лишнего говорить не следовало. Вскоре семейный «Туарег» остановился на трассе перед поворотом. Так же знаком мужчина показал в зеркало, что надо выйти поговорить. Шум автострады заглушал голоса и делал прослушку невозможной.

– Наташа, схожу к шефу домой – у него связи на самом верху. Уверен, поможет.

– Хорошо, пробуй. Я кину ему эсэмэс с резервного номера на резервный, что ты зайдешь.

– Сегодня вечером и зайду.

– Вить, ты ведь знаешь, что нас ждет? Эти обязательно придут, если Сашку заберут.

– Знаю, родная. – Виктор обнял жену. – Или дружина русских из двенадцати бородачей, или семерка узкоглазых коротышей.

– Не хочу отдаваться никому, я тебя люблю и Сашку. – Лицо Натальи было бледным, губы тряслись, но слезы все равно не выступили. Глаза сверкали решимостью и желанием драться.

– Успокойся, думаю до этого не дойдет. А если дойдет вдруг, то секс будет ради сына. На наших отношениях это никак не скажется. Ради его свободы. Те случаи, когда женщины залетают и рожают от этих животных, – не наш вариант. Ты ведь еще кормишь, и беременность просто невозможна.

– Да, молока у меня много, буду сцеживать грудь, чтобы не угасла лактация. Надо – до двух лет буду сцеживаться, только бы не родить от них.

– Вот и умница. – Виктор поцеловал жену в волосы, длительно и нежно, почти как отец.

Наталья вдруг резко вырвалась из его объятий, и не отрывая  вспыхнувших глаз, с улыбкой произнесла:

– А не пошли бы они на хер, Вить? Я теперь ничего не боюсь!

К девяти вечера, как и договорилась Наталья, Виктор был у подъезда шефа. Женский приветливый, и даже, как показалось, знакомый, голос отозвался в домофоне. Шеф жил на третьем этаже сталинского дома, и раньше бывать у него не доводилось. Все производственные моменты решались только в рабочее время. Виктор решил подняться пешком, чтобы сжечь остаток адреналина и поговорить спокойно, без напряжения.

– Вы к Сергею? Муж предупреждал. Он вышел в магазин, проходите! – Девушка щурилась от яркого света прихожей, явно она была близорука и не сразу поняла, кто он. Но Виктор узнал Ирину сразу, она восстала из ада его памяти, и он, поняв, кто жена шефа, тихо произнес:

– Не надо, Ира, меня здесь не было. Прости. – Повернулся и через три ступеньки полетел к выходу, чтобы не встретиться с мужем той, чья любовь была им убита.

Синий рюкзачок с красной бирочкой ждал своего часа у входной двери. Наталья собрала сыну все, что разрешалось перечнем, опубликованном на сайте Федеральной исправительной системы. Полтора килограмма самого необходимого, включая память: ламинированные фотографии родителей восемь на десять в оранжевом пластике и шесть сказок на диске, записанных голосом матери. При хорошем поведении родителей сказки ребенку ставили каждый день. Это было гуманно. В пластик дети играли часто: грызли, бросали и перемешивали с кубиками вместе с другими малышами на ковриках в игровых комнатах. Надежды, что сына вернут раньше, чем он начнет ходить, не было.

Мертвый свет палаты очерчивал полуживое лицо Алексея. Веки распахнулись, как лепестки после ночи, и взгляд заскользил по потолку. Бессмысленный и чистый.

– Алексей, курить хочешь?

Лицо оставалось амимичным и бледным, как простыня, на которой он лежал. Доктор достал из кармана халата зажигалку и вложил ее в единственную правую руку больного. Пальцы сжали предмет, ощупали его, и зажигалка чиркнула. Искры брызнули из пластика, а за ними выполз и огонек.

– О, господи! Зовите мамку, пусть общаются.

В госпиталь пришла ночь. Врач курил и писал дневники у себя в кабинете. В дверь постучали. Это была Нинка.

– Петр Алексеевич, вы извините, что накричала на вас тогда. – Губки девушки дрожали.

– Иди ко мне.

Он погасил сигарету и прижал девушку к себе, дал ей заплакать и осторожно уложил на диван. Поцелуи, насыщенные крепким табаком, пьянящей силой разбудили желание быть только с ним, в его власти.

Глава 12

Солнце едва кровоточило, и его брызги быстро впитывались городом. Темнело. Виктор стоял в пробке. До дома оставался еще час езды. Днем на телефон пришло сообщение всего с одним словом: «Забрали». Как ни странно, но на душе стало легче. Теперь можно делать все для скорейшего возвращения сына. Документы на апелляцию были готовы еще неделю назад. Оставалось самое сложное – добиться ходатайства поручителей.

Позвонили накануне. Мужской зрелый голос сообщил в трубку, что волонтеры из организации «Общественное благополучие» навестят их семью утром в воскресенье.

Спали беспокойно, отрывисто. Наталья часто меняла позу то вплотную притираясь спиной к мужу, крепко прижимая его руку к своей наполненной молоком груди, то утыкаясь носом в его грудь. Ей хотелось защиты, тепла и любви. Хотелось превратить в сон все, что происходило с ними, но сон не приходил. Наконец, измученная ожиданиями  рассвета, она встала и пошла в ванну. Горячий душ даже при свете успокаивал лучше теплой постели с напряженным мужем. Здесь она была одна, наедине с собой и принятым решением.

Без четверти одиннадцать в дверь позвонили. Это были нарги. Семь низкорослых мужчин без определенного возраста, злорадно улыбаясь, протопали в комнату, даже не разувшись. В повседневности, в будни они могли быть кем угодно из числа тех, кто метет улицы, укладывает асфальт или получает чаевые в азиатских кафе. Но сегодня, вне работы, в выходной день, они могли позволить себе быть самими собой. В комнате сразу стало тесно, и в воздухе повис чужой запах. Потный, несвежий, знакомый, хотя и, казалось, забытый навсегда.

– Так, значит, меня зовут Кайрат Абдуллаевич. Я старший в дружине.

Мужчина по-хозяйски сел за стол и достал бумаги из зеленого портфеля. Другие откровенно разглядывали жену Виктора. Их взгляды жадно исследовали ее обнаженное тело, защищенное лишь халатом. Трусы и лифчик демонстративно висели на спинке стула. По всему было видно, что утро удалось и эта ломаться не станет, а услужит ради ребенка, как положено. Виктор сидел за столом, изучая разложенные азиатом документы, и боковым зрением видел, как вырастали холмы в штанах у пришлых мужчин. Старший продолжал:

– Что же вы так не очень уважительно к людям относитесь? Вы же не дети и понимаете, что уважение к человеку – главная заслуга всего человечества. Мир хрупок, и дружба между людьми укрепляет его. Сближение неизбежно. Эта земля общая для нас всех, и значит, должно быть и еще нечто общее, что будет объединять, сплачивать народы между собой. В том числе на духовном уровне, практически на физическом. Близость воспитывает в людях толерантность, любовь и уважение в каждом из нас.

Мужчина явно не первый раз произносил этот написанный не им текст. Он не торопился, специально спотыкаясь в конце каждого предложения, чем только раздувал огонь желания в своих соплеменниках. Потом, глядя в глаза Натальи, он упрекнул ее как мать. Привел в пример свою жену и жен своих соседей в их неиссякаемой любви и заботе не только о собственных детях, но и детях родственников и даже случайных знакомых. Наконец, насладившись смущением супругов и нетерпением товарищей по дружине, закончил, обращаясь к Виктору:

– А теперь, если вы не возражаете, любезный, мои товарищи приватно побеседуют с вашей женой, пока мы попьем с вами чай?

– Да, конечно. – Голос Виктора дрожал. – Наташа, проводи товарищей в нашу спальню.

– Да, дорогой. Чай заварен. Угощай Кайрата Абдуллаевича.

Наталья расправила плечи, так что мокрые от молока соски стали просвечивать сквозь тонкую ткань, и, нарочито покачивая бедрами, направилась в соседнюю комнату. Она была прелестна и в мнимой вульгарности. Ее босые ноги от соприкосновения с полом звучали по-домашнему для всех. Мужчины последовали за ней. Этот звук, звук босой женщины вводил в некоторое замешательство. Так они слышали неоднократно и своих жен или дочерей у себя дома. Всегда есть точка невозврата, просто у каждого она своя. У Натальи она была растянута десятью шагами до спальни, у тех, кто шел за нею, – памятью о собственной семье. Точнее отношением к женщине. И в каком-то смысле виной перед женщиной. Месть, в конце концов, не покрывает собственную вину. Это невозможно было не понять, но и не было уже никаких сил остановиться на пороге спальни. Запущенные шары ударялись друг о друга, рикошетили, но все равно катились по инерции.

В  комнате было темно и сказачно. Ее антураж подчеркивал нереальность происходящего. На полу в низеньких подсвечниках горели свечи, освещая искрящийся черный песок на полу. Тени ложились на потолок и стены, плотно заполняя все пространство, словно неживые духи людей. Женщина закрыла дверь на ключ и положила его в карман.

– От мужа, ревнив он у меня.

Наталья расхохоталась и, скинув халат, накинула его на высокую напольную вазу, ключ глухо звякнул о фарфор и сразу затих. Мужчины улыбались скорее от смущения, чем от радости, и не предпринимали никаких действий.

– Мальчики, не смущайтесь, разувайтесь-раздевайтесь. Вы дома. Походите босячком по черному песочку. Он дает сексуальную силу. Мы, русские шлюшки, все о сексе знаем, мастерицы в блядках!

Наталья обеими руками оперлась на горловину вазы и соблазнительно прогнулась. Несколько капель молока впитались песком. Нарги, суетливо толкаясь, стали раздеваться, они мешали друг другу, боясь зацепить свечи. Наконец женщина почувствовала первую руку, которая проскользнув между ягодицами, несмело запустила палец во влагалище. Наталья шире раздвинула ноги, чтобы приблизить и других самцов к себе. Теперь они осмелели и тянулись к ней, пробуя вкус ее тела на ощупь. Женщина оглянулась, ее мяли трое, другие топтались в очереди.

– Мальчишки! – обратилась она к ним. – Ложитесь в постельку и готовьте свои стволы. Я сейчас буду на них высаживаться. Люблю отдаваться всем сразу, ох, как люблю!

У нарги были не приняты групповые отношения с женщиной, более того, пока один брал в работу осужденную, другие отводили глаза, и замыкал процессию всегда старший после чаепития с мужем исправляемой. Но здесь, в этой комнате, с этой порочной женщиной под покровом почти жертвенного ритуала, они, не сговариваясь, решили выпустить зверя своей коллективной страсти одновременно. В этом они даже превзошли русских мужчин, которые никогда совместно не использовали их женщин, а только строго следуя ассимиляционному протоколу. По одному. Это была пусть маленькая, но победа, вполне ощутимое превосходство. Трое мужчин расположились на полуторной кровати и, не стыдясь друг друга, стали готовиться к приему женщины. Наталья, распаляя всех, начала подстанывать. Комната наполнилась жаром порока и араматом свечей, это был сложный запах пота нарги, грудного молока и тающего воска. Казалось, то, что делает эта женщина ради собственного ребенка, достойно не только понимания, но и восхищения.

Наталья громко и сладостно вскрикнула, чем окончательно подавила все разумное в окружающих ее самцах, которые не просто обладали, теперь уже вне всякого сомнения, глубоко порочным русским телом, но и благодаря своему мужскому умению вызывали неприкрытый, не сдерживаемый и почти животный ответ чужой жены. Русская шлюха искрила страстью.

В следующее мгновение женщина рывком опрокинула восьмилитровую вазу, сотворенную из тонкого антикварного фарфора. Вазу, по горловину заполненную бензином и для герметичности прикрытую многослойной пищевой пленкой. Горючие брызги вмиг заполнили комнату, коснулись пламени свечей и, соединившись с черным песком на полу, вспыхнули белым пламенем. Песком была марганцовка. Взрыв выбил стекло, и свежий воздух повторно, своим кислородом воспламенил комнату, окончательно уничтожив все живое и неживое в ней.

Виктора, как и Кайрата, контузило. Последний в ужасе орал «Бомба, бомба», но его никто не слышал. Моментально выгорев, комната погасла так же быстро, как и вспыхнула. Пожар не зародился.

Спустя неделю, когда в квартире шел ремонт, вернули Сашку. Государству не нужна была война между нациями и к тому же на своей территории. То, что показала экспертиза, не имело двойного толкования. Это нельзя было представить ни самосожжением как формой суицида, не взрывом по неосторожности. Такие компоненты, как нитроглицерин, перманганат калия и бензин, исключали на корню случайность произошедшего. Война была налицо. В танк врага, выведенный на рукопашную дистанцию, был брошен коктейль Молотова. Боец уничтожил превосходящие силы противника и погиб сам. Героическая смерть русской женщины в борьбе с нарги могла возродить протестное движение на качественно новом уровне. Подвиг заразителен. Скрыть важную информацию, тем более сенсационную, всегда сложнее, чем договориться о ее неразглашении. Перекрыть все информационные ресурсы в интернете невозможно, а чтобы заблокировать избранные, нужно время. В последние месяцы протестное интернет-сообщество собиралось для обсуждения наиболее вопиющих фактов на эфемерных сайтах нерусскоязычной доменной зоны. Координаты форума с обозначенной темой рассылались массово, случайным образом, в виде эсэмэс. С этой информационной схемой невозможно было бороться. Вредные сведения не добавляли здоровья обществу, поэтому переговоры, торг между властью и оппозицией всегда были уместны. Так произошло и теперь. Сотрудники комитета нравственной безопасности, в компетенции которой был этот вопрос, с одной стороны, разъяснили, что все обстоятельства по данному делу составляют государственную тайну и не подлежат разглашению, но вместе с тем Виктор как хранитель государственных интересов имеет право и на определенные преференции. Разумеется, ему возвращают сына, делают ремонт в квартире с гарантией не устанавливать устройства фиксации речевой информации и выделяют трех молодых женщин для посменной помощи в уходе за ребенком. Последних отбирали из числа нарги, не прошедших ассимиляцию ввиду временного бесплодия. Они проходили курс длительной терапии, но при этом оставались социально активными и выполняли сложную и ответственную работу. Прикрепленные по государственной программе к одиноким отцам, женщины самостоятельно расширяли круг своих полномочий и, по сути, создавали полигамную семью на манер исламских, обязательство по содержанию которой частично, хотя и негласно, брало на себя государство. Любое пресечение информации от первого лица намного эффективнее борьбы с очевидцами и домыслами сочувствующих. Доверие к Виктору как мужу Натальи будет неоспоримым, даже если он сообщит в своем блоге о трагедии полную нелепость: «Ночью Наташа пошла на кухню на запах газа. Включила свет, произошел взрыв. Электрическая искра оборвала ее жизнь». И неважно, что взрыв произошел не ночью, а днем, не на кухне, а в спальне. Никто на это не обратит внимание и даже не задумается над тем, что в современных домах нет газовых плит, а только электрические. Человек всегда верит фанатично своим героям. Исключая здравый смысл. Будь то вера в бога, царя, президента и тем более в тех смелых, кто восстал против системы, режима и большинства. А сильная или харизматичная личность и вовсе творит с сознанием масс чудеса.

О силе и харизме говорить не приходилось. Виктор не был публичен. Но как самому близкому человеку для Натальи ему просто поверили. В конце концов, Сашку ведь удалось отбить у системы, и жена сгорела не зря.

Наталья всерьез, с пониманием готовилась к акту возмездия. Она не только просчитала наперед действия властей, но и позаботилась о любимом. Чтобы сократить время страданий после своей гибели, женщина уничтожила и память о себе в артефактах повседневности. Она собрала все свои вещи, даже уличные, и разместила их в спальне. Бомба, сконструированная из комнаты, была безупречна в своем инженерном решении. Биофак МГУ давал фундаментальные знания по химии. Химия взрыва описывалась простыми формулами, и воплощение ее в реальность было тривиальной задачей для выпускника университета. Наталья понимала, что скоротечность химических реакций не оставляет времени на страдания. Чтобы реально испугаться и осознать боль ожогов, нужно хотя бы пару секунд. Но их при взрыве просто нет. Это время для него –  вечность. Смерть при взрыве наступает со скоростью отстрела подушки безопасности при лобовом столкновении автомобилей. Это реально быстро, за гранью осознания. И если при аварии через минуту понимаешь, что еще жив, то при взрыве ты даже не успеваешь почувствовать, что тебя больше нет. Гуманный процесс, безболезненный.

Спустя год после трагедии Виктор продал квартиру и выехал с сыном в Грецию навсегда, как когда-то и предлагала Наталья. Мечта его жены осуществилась. Но одна из женщин-помощниц была теперь с ними.

Глава 13

В стране запретили аборты, приравняв их к умышленному убийству. Федеральный закон был принят быстро, без дискуссий, в первом чтении. Все фракции поддержали инициативу нарги единогласно, даже националисты. Люди у власти хотели не столько контролировать, сколько регламентировать частную жизнь. Крылатая фраза президента «Проблемы общества зарождаются в семье» была воспринята серьезно и на должном уровне.

День ото дня плод разрастался в утробе, что конечно не могло не огорчать отца ребенка. Дурочка была беременна. Она считала Гаджи своим мужем, и он пользовался ее заблуждением. Это использование, в его понимании, русской девушки по прямому назначению принесло, как говорится, свои плоды. Сомнений, что она залетела от него, не было. Как только он объявил Светлану женой, то первым делом сменил замок входной двери. Это было сделано, чтобы чужаки больше не ходили на их жилплощадь. Ранее, до Гаджи, как выяснилось, дубликаты ключей были в свободном обращении среди гастарбайтеров района. Мужчины являлись каждый день без звонка. И если девушка была занята, то спокойно, в беседах с очередниками пили чай на кухне в прикуску с  сахаром или печенюшкой. Школьница любила, как все дети, сладкое.

– Любимый, у нас будет сын.

– Ты так решила или врач сказал?

– Врач сказала: сын или дочь, но пока не понятно.

– Так с чего ты взяла, что сын?

Гаджи несколько раз провел рукой вверх-вниз по небольшому твердому животику девушки, едва касаясь его кончиками пальцев.

– Милый, мне сон снился. Ты и сын на конях в степи уходите за горизонт, к солнцу, в закат. Я остаюсь одна, звезд нет, луны нет. Совсем одна. Холодно и страшно.

Глаза Светы заблестели, губы распухли, и слезы потекли через нос. Девушка громко высморкалась в руку и раскрыла ладонь:

– Смотри, мне плохо, не забирай сына в свою страну. Я буду плакать каждый день.

– Прекрати ныть, умойся и не сморкайся так. Это некультурно. В Москве живешь.

– Обещаешь не забирать его от меня? – В ее глазах застыла тревога.

– Дура, да? Ведь мы семья, будем жить втроем всегда! А теперь бегом в душ, и все там в трусах подготовь к приему мужа. Мне надо тебя.

Беременность, как и новый федеральный закон, не входили в планы Гаджи, но откреститься от них не было никакой возможности. Он заблуждался относительно того, что ущербные умом женщины не могут иметь детей. Так говорила его тетка, но и она, как выяснялось теперь, могла ошибаться, несмотря на возраст и уважение большинства односельчан. Гаджи прекрасно знал, что русские женщины всем другим методам контрацепции предпочитают аборты, и никогда не пользовался презервативом. Он входил с любой стороны в незрелое тело и тратил семя без остатка, беречь его было не для кого.

Беременность Наргиз подходила к концу, и она уже неделю не ходила на работу, не выкладывалась перед своим другом на стол для разделки рыбы. Ее женское существо просило тактильной заботы, но супружеские обязательства больше никто не исполнял. Гаджи с интересом разглядывал ее тело, когда приносил полотенце в ванную комнату, но не решался дотронуться до него. Объясняться не желала и Наргиз, хотя очень хотела мужа. Сейчас как никогда женщине требовались вбросы мужского секрета. Эта необходимость порождала нежность и загадочную улыбку. С одним партнером она закончила и могла смело вступать в отношения с Гаджи. Это не проституция, если не делишь себя между мужчинами, думала Нарги и ждала активных действий от супруга. Гордость и желание, лимитированные скорым родоразрешением, не могли долго противостоять друг другу в ее организме. С нежностью она могла вспоминать только Алексея да первую любовь к своему учителю. Всех остальных, включая мужа, пришлось отнести ко второму сорту, необходимому в повседневности, для которых свободного места в душе не осталось.

– Гаджик, ты вскоре станешь отцом, как и мечтал.

Нарги обернула голову полотенцем и стояла голая. Ее огромные, в треть груди соски, как два карих глаза, смотрели на мужа.

– Да. Стану.

– Думал над именем нашего сына?

Нарги повернулась спиной, открыв для обзора свои ягодицы. Она знала слабость мужа к своему заднему проходу, который долгие школьные годы был для него единственным доступом к девичьему телу. Радость дефлорации так и не пришла к Гаджи в первую брачную ночь. Маскированная внезапными месячными Наргизы, она не внесла в его половую жизнь никаких новых ощущений. И хотя жена вскрикнула и пожаловалась на острую боль внизу живота, он ощутил не меньшую душевную рану от сомнений в ее верности. Проникновение в любимую было легким, беспрепятственным, как по маслу, хотя, возможно, по крови так все легко и происходит. Обсудить эту тему, кроме как с женой, было не с кем, а в интернете писали разное. Поэтому он просто поверил любимой. В конце концов они все время были вместе, да и скрыть на селе связь девушки с мужчиной просто невозможно. Но что касается ожидаемого удовольствия от лишения Нарги девственности, то пришлось его заменить опытом проникновения в неестественное, но такое уже привычное тесное пространство.

– Не думал. Ты ведь говорила, что сама имя дашь.

– Алексей тогда.

– Русское имя? Позор на весь кишлак.

– А ты собираешься вне цивилизации жить?

– Нет, конечно, но, на всякий случай, давай другое дадим.

– Гаджи младший?

– Зачем ты так? Можно и в честь дедушки назвать.

– Дедушка обрадовался бы, узнав, что сыну Ивана дали его имя.

– Нарги. Давай уже меняться. Следовать своему выбору.

– Даже без любви? – Она положила руки мужу на плечи, касаясь набухшими сосками и торчащим пупком его рубашки.

– Но я тебя люблю. А ты – нет?

– Не знаю. Раньше точно любила, но теперь того чувства нет. Я вспоминаю, как было хорошо, весело нам.

– А я помню и чувствую это каждый день, даже больно от этого.

– Гаджи, это как загар. Вначале солнце ласкает и тебе хорошо, вечером кожу пощипывает, и ты вспоминаешь, как было хорошо, а потом только темнеешь и никаких чувств. У меня так сейчас. Память есть, а чувств нет.

– Тогда тебе легче. Твое солнце было очень ярким, таким, что теперь кожа слезает у меня.

– Не переживай. Солнце светит, караван идет, путь долгий, все еще будет. Поцелуй меня! – Нарги закрыла глаза.

Гаджи давно не был на таком близком расстоянии от жены. Ее запах казался теперь новым. «Улей в степи», – подумал он. В шестом классе по воле семейных обстоятельств мальчик провел неделю летних каникул у своего троюродного дяди. Тот жил на пасеке в степи и собирал мед на продажу. Пчелиные домики по четыре в три ряда были островком жизни в безмолвии цветущих на многие километры трав. Ветер на короткое время пригибал стебли растений, и те послушно следовали за ним, превращая степь в бескрайнее мятежное море. Жизнь насекомых в утробе улья была наполнена смыслом и содержанием: она давала людям янтарный продукт. Опасные и трудолюбивые по своей природе, пчелы могли принести человеку и боль, и радость. Так теперь Гаджи думал и о ребенке в чреве Нарги. Если мальчик станет копией русского парня, то это будет крайне неприятно, но если степные азиатские гены победят в единоборстве с лесными, городскими – славянскими, то можно его полюбить как родного сына и не ловить укоризненных взглядов родственников или соседей.

Нарги ждала поцелуя и не открывала глаза. Гаджи прикоснулся к жене, ее тяжелые груди теперь были в его ладонях, он добрался узкими пальцами до сосков и потянул их кверху. По лицу Наргизы пробежала то ли улыбка, то ли гримаса боли – это было возбуждение. В следующее мгновенье ее мыски вытянулись и губы впились в подбородок супруга. Впервые за долгие месяцы Гаджи вновь овладел любимой женщиной.

Через неделю Нарги родила. Азиатское личико мальчика никак не выдавало русские корни, и только синие глаза немым укором смотрели на мир. Любви по-прежнему не было, утихла и страсть, но проснулось материнство, и все хлопоты обрушилась на Расула. Так супруги назвали сына.

Гаджи наконец доверили автобус. Вставать приходилось рано, но слава Аллаху, русский сын оказался спокойным мальчиком и давал родителям выспаться. Нарги даже успевала готовить завтрак мужу. Она традиционно целовала его в щечку перед выходом из дома и шла досыпать свое время. Они снова стали друзьями, но близости не было уже три месяца.

Гаджи стал сменщиком Ашота. Его жена тоже родила мальчика, и теперь фотография их большой семьи уютно располагалась у основания лобового стекла, сразу за приборной панелью. Наставник был спокоен и уверен в завтрашнем дне. Его больше никто не злил. Юрец отбывал срок в армии, как и планировал.

Днем, в обеденные часы, пассажиров в салоне было немного. В основном льготники. Они бесплатно перемещались от одного магазина к другому в поисках продуктов со скидками. Среди них были не только пенсионеры – ветераны труда, но и совсем не старые мужчины с наградными колодками на гражданской одежде. По периметру страны то тут, то там вспыхивали локальные конфликты. Героизм был востребован обществом. И хотя любовь к родине не нуждалась в агитации, патриотические плакаты можно было встретить в любом автобусе. Наличие общего врага сплачивало русский народ всегда, даже когда его придумывали специально для объединения нации.

Впереди на остановке показался знакомый силуэт. Это была Светлана, а рядом с ней полная женщина, которая активно жестикулировала и что-то кричала ей на ухо. У Гаджи вдруг возникло желание не останавливаться, тем более что других пассажиров рядом с ними не было. Но доведенные до автоматизма движения сделали все за него. Им двигало уважение к работе и признательность к москвичам, которые давали ему возможность быть востребованным этим огромным городом.

Автобус замер, двери открылись. Тучная женщина вплыла в салон, увлекая за собой испуганную девушку.

– Этот? – Прокуренный голос разорвал сонную тишину. Светлана кивнула, ее губы тряслись, из покрасневших глаз текла тушь. Женщина шлепнула ладонью по стеклу водительской кабины:

– Ах ты, сукин сын, ишак степной! Муж говоришь? Муж – женись! Обрюхатил школьницу, гад нерусский! Я – мать, и это так не оставлю! Мошенник. В суд подам и на работу жалобу напишу! Думаешь, открестишься от ребенка? Ни черта! На экспертизу пойдешь, и соседи подтвердят!

Женщина не смолкала до следующей остановки, Гаджи вцепился до боли в руль и терпел, как когда-то это делал Ашот. Он даже попытался улыбнуться в ответ на угрозы этой русской бабы, но не смог. Достоинство и страх боролись в его сердце, полном нежности к семье и презрения к русским шлюхам. Наконец двери вновь распахнулись и дебоширка, плюнув на стекло, вытекла на улицу вместе с дочерью.

До конца смены мысль о беременности дурочки не покидала молодого отца. Жить на две семьи и платить алименты никак не входило в его программу на ближайшие годы. Одно дело – забота о двух-трех своих собственных семьях, где есть женщины, которых любишь ты сам, и они тебя уважают, а также воспитывают своих детей в уважении к тебе. Такое возможно, Коран одобряет это. Это правильно при условии, что ты будешь справедлив ко всем женам, не скуп с ними на деньги и любовь. Никто не против такого расклада, но не сейчас, когда денег и на одну семью хватает впритык. Всему свое время, лет через пять, обретя благополучие, пару вчерашних школьниц можно будет взять в жены, даже из числа русских, еще не подпорченных девушек. Им пойдет на пользу жизнь с хорошим мужчиной и ответственным человеком. Но пока это никак невозможно. Совсем другое дело, жить с женщиной не просто без любви, а с презрением к ней и, тем более, к ее мамаше. И потом, не с шлюхами же строить семьи! Света не имеет права иметь детей, но бог зачем-то дал ей ребенка. Видимо, это испытание для него, Гаджи. Надо показать себя настоящим мужчиной и раз навсегда порвать с этой сумасшедшей семейкой.

Отношения с Наргиз день ото дня становились все лучше и лучше. «Если так пойдет и дальше, то выносить семя из семьи больше не будет надобности. Квартира, работа, ребенок, жена, любовь – что еще надо для счастья?» – убеждал себя Гаджи.

Вечер ложился на город. Идущие одним потоком автомобили на перекрестках частично разбавлялись и даже разворачивались. Каждый ехал только по своему маршруту, но пути многих совпадали. Вдруг мужчина отчетливо осознал, что ребенок вовсе не его и любви нет. То чувство, которое он испытывал к Нарги раньше, осталось в прошлом, а на смену ему не пришло ничего. И мир в их семье – это не проявление нежности, привязанности и уважения. Это другое: пока у них один путь, они попутчики. Вместе – не навсегда, а только до конечной станции, где каждый продолжит только свой маршрут.

Когда Гаджи стоял на автобусном кругу, зазвонил телефон. Это была жена.

– Привет. Ты выходной завтра?

– Да, а что?

– Ничего, просто предлагаю погулять всем вместе. Ребенок должен знать твой голос, да и ты его тоже.

И в самом деле, за все месяцы после родов они ни разу не показались на людях втроем. Конечно, Гаджи помогал спускать коляску на улицу и покупал для малыша все, что просила жена, когда был не занят на работе. Но вместе они не гуляли, как и большинство семей в их дворе. Природный стыд был сильнее любви, даже у тех, кто мог ее сохранить.

Глава 14

В десять утра Гаджи был на улице. Мужчина представлял, что ведет автобус, а не коляску, и был очень аккуратен с ребенком. Как и незнакомые пассажиры, он имел для него неоспоримую ценность. Так было легче везти этот груз. Казалось, что все прохожие смотрели только на них и старались разглядеть лицо малыша. Нарги шла чуть сзади и напряженно улыбалась. Ее движения были скованы какой-то мыслью. Расул спал глубоко и даже выронил соску. Слюна, окрашенная молоком, стекала по подбородку. Еще прохладный ветерок покусывал щеки и пальцы Гаджи, лужи были повсюду, и он оставил попытки маневрировать между ними. Весна в Москве только разгоралась.

– Гаджик, мне тут надо зайти в одну контору по делам. Подождете меня минут пять?

– Конечно. Не торопись. А что за контора?

– Военкомат.

Новое трехэтажное здание, построенное по стандартному проекту, уютно расположилось в глубине двора и скорее напоминало детский сад, нежели казенное учреждение военного типа. Над крыльцом парусами раздувались три полотнища: триколор, андреевский флаг и флаг Москвы. Символы Большой родины были хорошо знакомы всем приезжим девушкам из образовательных программ ассимиляции.

Очереди у кабинета военного комиссара не было. Нарги постучала в цинковую дверь с глазком по центру. Из динамика над головой скатилось металлическое «войдите!».

Абсолютно лысый мужчина с седыми усами сидел за столом. Ворот зеленого кителя был расстегнут, а худое каменное лицо светилось холодным блеском серых глаз.

– Здравствуйте, товарищ полковник.

– Здравия желаю. Сразу к делу, пожалуйста! Какой у тебя вопрос?

Голос мужчины оказался значительно теплее его лица. На вид ему было не больше пятидесяти. Хотя определить возраст людей в форме всегда трудно. Нарги достала из красной дамской сумочки конверт и положила его на стол перед ним.

– Мне надо найти человека. Там его имя, фамилия и воинская часть. И еще для вас лично кое-что.

Привычным движением мужчина извлек бумажку с информацией, а конверт с остаточным содержимым сметнул в открытый ящик стола, задвинул его коленом.

– Это твой любимый?

– Да. – Нарги покраснела, но глаз не отвела.

– Давно родила от него?

– Скоро четыре месяца как.

– Замужем конечно?

– Да, муж с ребенком на улице ждут. Вы поможете мне?

– Конечно. Люди должны помогать друг другу. На то мы и люди, мужчины и женщины.

– Спасибо большое.

– Вопрос, лапочка, в объеме помощи. Ко мне ведь часто заходят ваши девушки в поисках своих любимых. Нравятся вам наши парни, это факт. Найти, где служит твой Алексей не проблема. Вбиваем фамилию и номер воинской части в армейский поисковик – и сразу результат! Проблема в другом: письмо в часть можно отправить только через воинскую почту, через военкомат, то есть в твоем случае только через меня.

– Ой, как хорошо! Вы такой отзывчивый человек, как мне везет в жизни на хороших, добрых людей!

– Думаю, и им везет на тебя. Мне и самому нравятся ваши девушки, лапочка. Нравится, что они с уважением относятся к мужчинам в форме, особенно к тем, что постарше. Это факт. А иначе зачем бы мне ставить ширму в кабинете?

Черная, трехсекционная, она стояла рядом со стулом в левом ближнем от двери углу. Полковник встал из-за стола и без спеха раздвинул конструкцию, дав девушке время осознать ее назначение. Затем выглянул поверх ширмы с высоты своего роста:

– Так мы будем отправлять весточку любимому в часть?

– Да.

Через десять минут Нарги стояла у стола и вслух проговаривала данные из конверта. На кителе военного теперь были расстегнуты две верхние пуговицы. Он больше не смотрел на девушку, а скорее, напротив, отводил взгляд в сторону монитора.

– Так, малыш, в/ч 314 говоришь?

– Да.

– Алексей Петрович, значит?

– Так точно, товарищ полковник.

Наргиза отвечала четко, хотя и боролась с кисло– горьким послевкусием, застрявшим во рту. Комиссар вводил необходимые данные, открывал на мониторе какие-то окна, что-то сравнивал и снова стучал по клавишам. Так продолжалось минут пять.

– Нашел я эту разведроту. – Мужчина встал из-за стола, выпрямился и застегнул верхние пуговицы формы. Лицо его стало очень серьезным, практически героическим.

– Где Алексей, да?

– Ты, вот что, дочка, деньги забери. – Он достал конверт из ящика и отдал его Наргизе. – Информация о роте есть уже и в открытом доступе. Ты поищи сама: «Бой за высоту 4266». И на Русопедии есть, и на военно-патриотическом сайте, конечно.

– Спасибо за информацию. Деньги передайте его родным, Вам это проще сделать, чем мне.

– Хорошо.

– Прощайте.

– Честь имею.

Что-то новое Гаджи увидел в глазах супруги. Это была отрешенность. Она достала ребенка из коляски и прижала к себе. Мальчик проснулся, но не закричал. Он с интересом смотрел вокруг. Весь путь до дома Нарги несла Расула на руках, Гаджи шел следом и ничего не спрашивал.

Любовь, незримая, но единственная реальная вдруг исчезла из жизни Нарги. И не просто исчезла, а была вырвана безвозвратно, с корнем. Втайне она мечтала и второго ребенка родить от Алексея – единственного порядочного мужчины из тех, близость с которыми была неизбежна. Он не отдавал ее в пользование другим, как Гаджи, и, как другие, не пользовался ею, а добросовестно исполнял свой долг – становился отцом. Он был честным, достойным уважения. И это уважение переросло за долгие месяцы беременности в безответное чувство, в то, которое доступно в мечтах каждой девушке, но мужчина-мечта встречается в жизни далеко не каждой.

Вечером пили чай. Эту традицию Нарги завела сразу, как вернулась домой после родов. Если не ребенок, что еще должно связывать людей, живущих вместе без любви? Ритуалы. Она старалась привыкнуть к мужу, как интерьеру собственной жизни. И вместе с тем давала возможность ему обмануться уважением любимой женщины.

– Гаджи, у Расула отец теперь только ты.

– А все остальные, кто брал тебя?

– Тех, кому ты меня отдавал, больше нет.

– Я не отдавал больше, чем ты отдавала сама. Давай уже не будем ссориться на эту тему. Мы все виноваты, и я не отрицаю это. Но сейчас мы живем дружно, почти как раньше. Надо беречь то, что осталось у нас.

– Осталось? У тебя остатки любви ко мне? Ты честен.

– Остатки лучше, чем ничего. И потом, у меня, что, выбор есть? С кем живу, того и люблю. И хорошо, что это хоть у меня осталось в нашей семье.

– Да, я очень признательна тебе. Ты настоящий мужчина. Живешь с использованной женщиной и воспитываешь чужого ребенка. Герой.

– Так все живут, кто пошел на это. Это не героизм, а моральная тяжесть.

– Ты не предполагал, что так будет?

– Нет, конечно. Ты не представляешь, что такое пламя ревности, оно даже ярче солнца любви. От него раны не заживают.

– Ничего, когда солнце гаснет, оно не тревожит раны. Мы сейчас снова друзья, и это очень хорошо, правильно в нашей ситуации. Мы можем начать сначала, хоть с нуля. Мне нужна только твоя любовь.

– Она есть еще.

– Мне нужна высокая любовь. Мне холодно очень, понимаешь? Меня надо отогреть.

– И что потом?

– Потом я рожу тебе сына, только твоего сына.

– Я никогда не буду делить твоих детей на своих и чужих. А ты сможешь меня полюбить снова?

– Конечно. Я ведь тебя однажды любила и помню, как красиво это.

– Нарги, мне очень тяжело жить. Все на работе знают, что моя жена родила не от меня. Да и пассажиры, а их сотни в день, смотрят так, что в глазах каждого то ли усмешка, то ли издевка, то ли жалость. Их, русских, не поймешь. С тобой говорят об одном, а о тебе совсем другое.

– Согласна. Они нехорошие люди. И в спину могут назвать женой рогоносца или еще похлеще.

– Вот-вот, и я о том же. Если выбился в люди и имеешь хорошую работу водителем общественного транспорта, значит, твоя жена спала со всем автобусом, а то и не с одним.

– Да, дома у нас другие люди. Милый, надо жить среди хороших людей. Это очень важно.

В последних словах Гаджи услышал тепло. Нарги давно не говорила с ним так. И если это была еще не любовь, то шаг к ней, и не маленький. Теперь он не слушал жену, а плыл по течению собственных мыслей. Оно несло его к берегу Светланы с ее еще более безумной, чем она сама, матерью. С абортом не выйдет, и придется находить с этими женщинами общий язык. И еще неизвестно, кого родит эта идиотка, жить с тремя дураками будет непосильной ношей на всю жизнь. И ради чего? Две или даже четыре жены у себя на родине – это нормально, но здесь, на чужбине, среди завистников и лицемеров – зачем? Конечно, жизнь с дурочкой дает возможность самоутвердиться за счет русской женщины, да еще и в московской квартире. Но зачем утверждаться за счет дебилов? Нарги не примет эту ситуацию, расценит как предательство и уедет с Расулом домой, в свою семью, и в селе о нем заговорят очень плохо. Будут думать, что он бросил жену с ребенком, а сам живет с московской бабой на всем готовом.

– Нарги, меня тут ничего не держит. Чужая родина отпускает легко. Мне ничего, кроме тебя, не надо.

– А Расул нужен?

– Расул – это часть тебя, как и ты – часть меня. Мне не порвать себя на части, это и не нужно.

Ночью мальчик спал беспокойно, и сон Нарги был разрублен на куски. Ей снился дом, цветущие горы, улыбки знакомых. Во сне была жизнь. Привычная и далекая одновременно. Потерянная. И еще там был запах, сложный, неповторимый. Москва пахнет иначе. Хоть и людей здесь очень много, но человеческого ничего нет. Летом – это раскаленный каменный мешок, где любой аромат становится бесцветным, а то и с примесью нечистот. Особенно в выходные дни, когда мусорные баки переполняются пищевыми отходами и смердят. В другие времена – лишь тлеет запах грязи, тянет сыростью, город накрывает тоска. Солнца мало, и от этого дни становятся совсем короткими. Жизнь как бы укорачивается. Ей захотелось домой. Желание вырваться из Москвы стало таким же нестерпимым, как у страдающего клаустрофобией, застрявшего в лифте.

Нарги еще не рассталась со сном, но Гаджи уже не спал. Он сидел возле нее на стуле и смотрел в сторону окна. Со стороны могло показаться, что мужчина провел у постели больной  всю ночь. Его плечи были опущены, а пальцы скрещены между ног. Утро подсвечивало  стекла, но птицы еще молчали. Это были минуты тишины, и большее, что можно услышать в это время, – лишь редкие звуки, означающие да или нет, которые понятны, не открывая глаз, или проснувшись на половину, а то и вовсе на четверть. Но голос Гаджи был таким же, как и вечером – спокойным и нежным.

– Наргиз, я не спал. Думал. Ты не против будешь вернуться домой?

Прошла минута, Нарги то ли еще не проснулась, то ли думала. Вначале ее брови передернулись в удивлении, затем они нахмурились, потом зубы прикусили нижнюю губу, но не сильно, и морщинки разгладились на лице. Женщина успокоилась. Она приняла решение.

– Я  согласна. Я с тобой.

Глава 15

Алексей стоял у могилы Скворцова. Весна заканчивалась, кладбище зеленело, густая тень деревьев скрывала посетителей от жаркого дня. Он не помнил того боя. Но то, что удалось прочесть в интернете почти два года спустя, когда вернулись утраченные навыки, вызвало удивление. То ли капитан накрыл его собой, то ли капитана забросило взрывом, но так или иначе в живых никого, кроме Алексея не осталось. Скворцов, понимая, что попал в засаду, вызвал огонь на себя. «Грады» работали час, выжигая противника по периметру. В кишлаке не сохранилось ни одного дерева. Земля была удобрена телами и готовилась к зарождению новой жизни.

Алексей прислонил белые гвоздики к черному мрамору обелиска. Мама была рядом и поддерживала сына обеими руками. Фотографию для памятника взяли из личного дела капитана, на ней глаза командира выражали вину. Тем, кто знал его личную жизнь, это не показалось бы странным, но таких в Москве не было, а героев России хоронили только в столице.

– Вот, мама, он. Наш командир.

– Красивый и молодой совсем. Хорошо, что он в Москве, мы теперь часто к нему ходить будем.

– Да. Будем.

Они еще постояли. Помолчали. Алексею нужна была передышка перед обратной дорогой. Ходьба в протезе быстро утомляла. Наконец отправились в путь. Одиноко за оградой белел их букет. Пыльные после зимы и поздней весны, могилы темнели спокойно и не вызывали ни скорби, ни тревоги. Самые свежие – в  венках и живых цветах. Но таких было немного. На этом кладбище почти не хоронили.

Вдруг Алексей боковым зрением поймал знакомый озорной взгляд и остановился. Он практически почувствовал его спиной. На памятнике в садовых ромашках застыло знакомое лицо. Это была Даша. Судя по дате смерти, ее не стало через месяц после рождения сына. Надпись на мраморе была лаконична: «Не прощаю себя». Единственная рука машинально потянулась к плечу, чтобы сорвать ремень автомата, которого, конечно, там не было. Алексей хотел застрелиться, не раздумывая.

Мама узнала фотографию. То же лицо, что и на их компьютере. Когда Алексей уходил в армию, на экране была уже другая заставка. После возвращения сына из госпиталя врачи рекомендовали для восстановления памяти и речи показывать ему старые фотографии, и она поместила это знакомое лицо на прежнем месте. Вышло так, что первыми словами сына стали «мама» и «Даша».

И вот теперь они стояли вдвоем у ее ограды и плакали, не глядя друг на друга. Какая-то внутренняя сила не позволяла им подойти ближе. Это была совесть.

В военкомате Алексею как герою России дали адрес семьи, которая усыновила его с Дашей сына и координаты Наргиз, чей ребенок был зачат погибшей ротой.

Мальчик-трехлетка вместе с семьей шел в церковь на воскресную службу. Он не был младшим. Из девяти детей Агафья не достигла еще и семи месяцев, и мама несла ее на руках. Девочка была спокойной и глуховатой, поэтому всегда спала в чаде благовоний и не мешала прихожанам усердно молиться. Мальчик, как и все, был одет просто и даже небрежно, не по росту. Явно его одежда принадлежала раньше братьям, а может быть, и чужим детям из прихода. Хотя какие христиане могут быть чужими друг для друга? Из носа текли сопли, но он улыбался, а когда споткнулся и ударился коленкой о камушек, не заплакал. Встал, отер рукавом нос и пошел дальше вместе со всеми.

Алексей с мамой последовали за семьей. Внутри храма было темно и сыро. Свет истекал только от лика святых, обрамленных тонкими свечами. Крупный мужчина, с седой бородой, в черной рясе, что-то пел на удивление высоким, почти женским голосом. Многодетная мать склонилась над сыном и негромко произнесла несколько слов, тот в ответ кивнул и взял свечку из рук одной из старших сестер. Аккуратно подержал ее тыльный конец над пламенем, потом запалил фитиль от других возле иконостаса и поставил к лику неизвестного святого. Потому как мальчик был ловок с огнем, это действо он выполнял не первый раз в жизни и даже не десятый. Алексей не верил в бога, как все вокруг. По крайней мере, он не связывал его с церковью и религиозными ритуалами. Он подошел ближе к ребенку, который в тот момент крестился, и глаза его отражали блеск свечей.

«Глаза Дашины, а вот пальцы мои», – проговорил одними губами Алексей.

Женщина с ребенком на руках, увидев инвалида возле своего сына, перекрестилась и спросила:

– Добрый человек, могу ли я вам помочь? – И не дождавшись ответа, обратилась к мальчику: – Архип, поставь и дядину свечку к святому Михаилу, покровителю нашему.

У Алексея не было свечки, и незнакомка отдала свою. Потом, не поднимая глаз, спросила:

– Вы первый раз здесь?

– Да, раньше не был никогда.

– Вы не крещены?

– Нет.

– Ничего. Я напишу записочку о вашем здоровье сама. Имя только скажите.

– Алексей.

– А это Архип. – Женщина потрепала малыша по голове и попыталась улыбнуться, но у нее не получилось.

– Архип Алексеевич. – Выдавил из себя мужчина.

– Я поняла это. – Глаза женщины заблестели. – Нас предупредили о встрече. Всегда приходите к нам в дом.

– Спасибо. Я не приду. Спасибо вам за семью.

Мальчик не понял их разговора. Он старательно укреплял вторую свечу. Архип был горд доверием матери и незнакомого дяди. Радость светилась на его лице. Он был по-детски по-настоящему счастлив. Женщина молча плакала, и ее слезы сбегали под белые завязки платка. Они все текли и текли, даже когда Алексей с матерью  вышли из церкви и скрылись в салоне казенного микроавтобуса, который им выделил военкомат вместе с водителем-срочником.

Свет в домах нарги таял день ото дня. К вечеру все меньше окон оживало яичными желтками. Тепло уходило из камня кварталов. Семьи покидали город. Они уносили с собой и улыбки, которые делали их лица еще шире и заставляли улыбаться многих людей вокруг, пусть чаще про себя, пусть с ухмылкой, порой с издевкой, но все же с видимой радостью от превосходства над этими наивными нерусскими людьми.

Расправленные плечи москвичей опускались, спины сутулились, скорлупа великодержавности треснула, и гордость, подобно песку, струилась из нее в пустое пространство улиц, где холодный ветер поднимал бытовой мусор и подвешивал его стоп-кадром в сером непроницаемом воздухе.

Нарги покидали чужую родину, забирая во чреве ее детей. Город как бы вдруг проредел, и кто остался в нем, чувствовал себя обворованным, обманутым в ожиданиях. Поезда ползли к югу и на восток, к теплу, к солнцу. С каждым километром пассажиры чувствовали все сильнее и сильнее притяжение родины, и любовь ее могучим горным потоком заполняла переполненные вагоны, вытесняя из сердец обиду, очищая их для новой жизни.

Алексей успел к поезду как раз за десять минут до отправления. Суматохи уже не было. Нарги заняли все свободные места. Никто их не провожал. Перрон был необычно пустынным.

Через стекло он встретился взглядом с Наргиз, и она его узнала. Ее глаза вспыхнули и широко распахнулись. Она что-то крикнула в лицо мужу и с ребенком выбежала из вагона. Гаджи последовал за ней.

– Леша, ты жив? Леша, ты жив! – Она улыбалась и плакала одновременно, ее губы и веки тряслись. Муж забрал у нее мальчика, и теперь она стояла с опущенными в растерянности руками, не решаясь обнять отца своего ребенка и не понимая, что делать дальше.

– Это Расул, ваш сын, – сказал Гаджи. – Хороший мальчик, мы его очень любим.

Алексей поцеловал ребенка в пунцовую щечку. Они посмотрели друг на друга одинаковыми голубыми глазами. Расул не испугался незнакомого человека, а, напротив, широко ему улыбнулся, потом сильно и звонко рассмеялся – первый раз в своей жизни. Грусть покинула лица взрослых, и они подхватили задорный детский смех. Потом Наргиз достала из кармана блокнотик и тщательно что-то написала, затем сложила листок вчетверо и передала его Алексею.

– Тут адрес, тут телефон, тут мы, – сказала женщина.

Через три минуты поезд удалялся прочь от московского вокзала, к другой жизни, а двое на перроне еще долго стояли и смотрели ему вслед.

Дома Алексей развернул записку Наргизы, чтобы положить ее под стекло письменного стола. Там было всего три слова:

«Я тебя люблю!»

Поздняя осень листала страницы календаря. Табачный дым слоился по комнате и казался продолжением низких туч за окном. В ноутбуке батарея села еще несколько месяцев назад, и теперь он пылился под столом, как ненужная вещь вместе с пустыми пакетами из-под пива. Как и другие жители города, Алексей третий день не выходил на улицу. Он в который раз смотрел телевизор, упорно надеясь, что злодей Ротбарт в конце балета не закроет экран беспросветно и окончательно своими черными крыльями. Но тот каждый раз гас снова и снова под прекрасную музыку Петра Ильича Чайковского.

Content

Нарги
Иван Петров

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15