Евгений Филенко

Гигаполис

И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли.

Бытие, глава 11, 4

Часть первая

Четверг, 15 сентября 2022 года

1. Новости Гигаполиса

… Из новостей минувшего часа: криминальная хроника.

Те, кто гуляет по вечерам без охраны в виде взвода дипломированных телохранителей, по-прежнему могут считаться храбрейшими среди людей. Особенно это касается женщин. Маньяк, величаемый в народе Диким Хирургом, не дремлет. Жертвой его анатомической любознательности стала сотрудница муниципальной библиотеки изящной словесности Инна С. Ничто не свидетельствует о сексуальной направленности этих леденящих душу преступлений против личности. Следствие, как и во всех предыдущих случаях, ведет бригада под руководством комиссара Сергея Сполоха, отдел по борьбе с тяжкими преступлениями Департамента охраны порядка (ДЕПО) округа Старый Город. Впрочем, «ведет» – сказано чересчур сильно. Правильнее будет констатировать прискорбный факт, что означенное дело попросту валяется где-нибудь на уголке комиссарского стола.

Кстати, в Гигаполис прибывает представительная делегация международных криминальных служб. Насколько нам известно, основная цель визита – поиск совместных путей борьбы с наркобизнесом и организованной преступностью. Может быть, иностранные коллеги сумеют вправить мозги нашим бездельникам, хотя бы и через переводчиков…

Происшествия.

Очевидно, к табунам крыс, что без зазрения совести и тем более без опаски мигрируют по улицам Гигаполиса, скоро добавятся и орды более крупных и прекрасно организованных спригганов. Последние все чаще и охотнее покидают пределы свалки, в незапамятные времена возникшей на окраинах тогда еще разрозненных и удаленных от центра округов, а ныне вписавшейся в городскую черту, как неотъемлемая и живописная достопримечательность. Вчера впервые отмечен факт бесплатного проезда сприггана в магнаре, циркулирующем по Большому транспортному кольцу. Ответственные лица отказались прокомментировать, как этой твари удалось миновать глубоко автоматизированное недреманное око контроля…

Новости науки.

Советник мэрии по научно-техническому прогрессу, доктор астрологических наук Апостол Сфера уточняет свой прогноз экономического развития Гигаполиса на ближайшее столетие. По его словам, ожидается десятипроцентный рост дохода на душу населения, что позволит существенно отодвинуть черту бедности для подавляющего большинства трудоспособного населения. Господин Сфера ожидает также значительного снижения числа преступлений против нравственности. В связи с этим возникает резонный вопрос: не следует ли городской администрации пересмотреть бюджет так называемых правоохранительных органов…

Новости культуры.

«Фанат-44» – лучший отечественный фильм последних лет о проблемах молодежи. Максимум удовольствия при минимуме отрицательных эмоций. Герой фильма бьет по морде все, что движется, и совокупляется со всем, что лежит…

Синоптический прогноз.

Температура воздуха без изменений. Радиационный фон в пределах нормы. В Гигаполисе идет дождь…

2. Рим Гафиев

– Ты завтракал? – спрашивает Малыш, плюхаясь на соседнее сидение и энергично массируя физиономию.

– Есть такое ощущение, – говорю я, с некоторым затруднением припоминая, когда же это произошло, да и происходило ли вообще.

Нет, не происходило. То есть был, вестимо, обед. На скорую руку, вчера и дома. А с того часа – ничего серьезного.

– Какого черта, – хмурюсь я. – После такой ночки нормальному человеку кусок в горло не полезет.

– А что было, Арсланыч? – любопытствует Малыш.

Малыш – это прозвище. Как, например Малютка Джон в былинах о Робин Гуде, и с тем же смыслом. В реальности Гоша Авилов имеет росту целую сажень без какой-то ерунды и весу восемь-девять пудов в зависимости от того, в пике он формы или нет. Но рожица у него и вправду детская. Розовощекая, круглая и курносая. И голубоватые глазенки, в которых светится чистый огонек интереса. Ни за что не подумаешь, что этот парень, прежде чем прийти в Департамент охраны порядка, отмотал по контракту три года на Кавказе, в самом аду. А это значит, что руки у него, как любят говорить интеллигенты, по локоть в крови.

– Крыс травили, – коротко отвечаю я.

Комментарии не требуются. Травля крыс в канализации – в равной мере противное и опасное занятие. Огонь, вода и трубы. Только не медные, а скорее архангеловы… По закону участникам подобной акции причитается семьдесят два часа пассивного отдыха и психологической реабилитации. Ну, там, сауна, пивбар, восточный массаж – на свое усмотрение. И премиальные в размере недельного оклада. Но мое дежурство заканчивается в два часа пополудни, и все развлечения лишь ожидаются. А Малышу, наоборот, предстоят развлечения совершенно иного рода, потому что его дежурство только началось.

– Так пойдем, загрызем чего-нибудь, – предлагает Малыш.

– Тебя что, дома не кормят?

– Дома – кормят. Но разве я сказал, что ночевал дома?!

– Ночной бомбардировщик… – ворчу я и трогаю элкар с места.

Метров с полсотни мы неспешно катим по мостовой, лавируя между припаркованными как попало машинами близлежащего НИИ. «Ох, достали они меня! – рычит Малыш. – Каждый день одно и то же, одно и то же! Ну-ка, притормози…» – «Да ну их к ляду, – говорю я расслабленно. – Посуди сам: где им еще-то парковаться?» Мы выруливаем на оперативный простор, я отдаю руль вперед, и элкар взмывает в воздух. В приоткрытые окна бьют горячие потоки смрадного воздуха пополам с грязными брызгами дождя. Малыш, матерясь шепотком, нажатием сенсора поднимает стекла со своей стороны и тянется проделать ту же операцию с моей. От его возни элкар вихляет боками, как дешевая такси-герл при исполнении служебных обязанностей.

– Куда прикажешь? – осведомляюсь я.

– Давай к Тунгусу, в «Инниксу», – предлагает Малыш. – Я там бывал месяца два назад, мне понравилось. И, что самое ценное, рукой подать.

– Не круто ли будет, с утра-то? Спалим себе все кишки…

– Форсить мы не станем. Возьмем пару салатов и какое-нибудь мясо. Зуб на расстрел, Арсланыч, после первой же порции все воспоминания о крысах из тебя вышибет к чертовой бабушке.

В этом есть свой резон, и я кладу элкар на правый борт.

Мы несемся на бешеной скорости – а кажется, плывем – над таким спокойным с высоты в полторы сотни метров Гигаполисом. Над его серыми облезлыми домами застройки прошлого века – целое море серости до самого горизонта. Между стеклянноглазыми башнями небоскребов, воздвигнутыми по японским проектам в рамках международной кооперации начала века нынешнего. Их тоже море, хотя больше они напоминают набитые вразнобой сваи под фундамент какого-нибудь совсем уж невообразимого супер-дома. Гигахауса, черт его дери. Может быть, так оно и есть?..

На миг я поддаюсь колдовству Гигаполиса, и он – в который уже раз! – привораживает мой взгляд невероятным зрелищем человеческого жилья от края до края, всюду, куда ни кинь оком, без малейших вкраплений какого-нибудь иного, не серого, цвета… Такое за Гигаполисом водится, и не раз и не два доводилось мне сталкиваться с жертвами наваждения, впавшими в транс от созерцания этой чудовищной бесконечности, серой днем и темно-серой по вечерам. Они теряли себя над Гигаполисом и в беспамятстве направляли машины отвесно вниз, до последнего соприкосновения с убивающей серостью. Либо вверх до упора, что в итоге опять же оканчивалось падением. Устремлялись к смерти, как к горизонту… Возможно, такой способ сведения счетов с жизнью для них был чем-то вроде запредельной дозы наркотика.

Но я не поддаюсь дьявольскому искушению. Я психологически устойчив и вдобавок специально подготовлен к долгим бдениям над Гигаполисом. Что днем, что ночью.

Наш путь лежит в Болото, где до сих пор можно встретить деревянные бараки времен «советской» власти. Домишки по преимуществу девяти– и двенадцатиэтажные, уровень преступности сумасшедший, но Тунгуса, например, это не страшит. Он там родился, вырос, там же, по всей вероятности, и подохнет. И вряд ли своей смертью. Он плоть от плоти Болота, в Болоте у него связи, родня – сплошь смуглые и узкоглазые, но что все они тунгусы, утверждать не берусь. Там у него и дело, и охрана, и, есть подозрение, покровители из Пекла. И враги оттуда же. Но предложи кто-нибудь смеху ради Тунгусу сменить Болото на более спокойный район Гигаполиса – и он с фырканьем откажется. Потому что не проживет и дня без запрещенного бизнеса, без того дерьмового народца, что круглосуточно ошивается в его заведении. Да и без врагов своих тоже. Все эти их болотные заморочки с обязательным рэкетом, разборками и правежом иногда кажутся мне этакой игрой для взрослых дядей и тетей малоприятной наружности. Вот если бы при этом у них не доходило до душегубства, так, ей-богу, оставили бы мы их в покое на вечные времена.

Между прочим, Тунгус, он же Сергей Андреевич Пантелеев, среди себе подобных еще в ангелочках числится. Правильно говорят: безделье порождает порок. А он при деле: все же ресторан, польза для общества. И кухня у него просто изумительная.

Если бы только не воспоминания о крысах!..

Бережно, чтобы не зацепиться за провода и не оцарапать бока о жестяные баки с мусором, опускаю элкар на заднем дворе, почти впритык к черному ходу.

– Мы что, на работе? – скалится Малыш.

– Да нет, рефлекторно получилось… – оправдываюсь я.

У меня и вправду нет настроения брать на борт ту шушваль, что сейчас рванет от Тунгуса через запасной выход. Тем более, что с утра они, верится, не успели еще напроказить по-крупному.

Что-то удерживает меня от того, чтобы вот так беззаботно, как планировалось, выпрыгнуть из кабины на замусоренный асфальт и без черных мыслей, запросто, войти в ресторан.

Неужто я боюсь крыс, которых здесь должно быть навалом?!

– А давай-ка поглядим, кто там нынче гостит у Тунгуса, – говорю я и врубаю схемоскан.

На экран тотчас выскакивают пять схем. Одна принадлежит Тунгусу, и я немедля удаляю ее с глаз долой.

– Алексей Петрович Тигай, – читает Малыш, нависая надо мной всеми своими пудами и метрами. – Кто таков будет?

– Телохранитель. Криминала за ним большого не водится. Так, один-два мордобоя в месяц…

– Далее: Роберт Валентинович Ан.

– То же самое.

– Ольга Павловна Царикова. Адрес… год рождения ноль седьмой… Это сколько же ей, Арсланыч? Пятнадцать? И уже успела засветиться!

– Нимфетка, – поясняю ему. – К тому же, весной мы застукали ее с пакетиком бишкекского скэффла. Сама вроде бы не употребляет… хотя давненько я за ней не приглядывал. По малолетству отвертелась, но схему в банк таки сдала. А за все прочее преследовать не имеем права: это забота полиции нравов.

– Гуляй дальше, Ольга Павловна, – великодушно дозволяет Малыш. – До первого спидюка… А это кто?

– Хм… Иван Альфредович Зонненбранд. По прозвищу Зомби. Два полных срока плюс одна амнистия.

– Ну, Зомби-то я знаю, – говорит Малыш. – Имел сеанс общения… Преприятнейший, обходительнейший господин. За ним, помнится, подозрение в убийстве?

– В двух убийствах, – поправляю я. – Но не доказано. Сроки он гребет, как правило, за рэкет. А вообще-то он природный авантюрист. Солдат удачи. «Дикий», так сказать, «гусь».

– Уж не Тунгуса ли вздумал потрясти нынче милейший наш Иван Альфредович? – спрашивает Малыш.

– Вряд ли. С Тунгусом у них деловые отношения плюс общая любовница. Не синхронно общая, а исторически.

– Это как?!

– А так, что Тунгус попользовался, вывел девушку в свет и, уже с рекомендациями, сдал с рук на руки. За соответствующий гонорар. Медицински чистая шлюха нынче – ба-альшой дефицит. Дина Викторовна Кунцева, кличка Филифьонка… Нет, скорее всего Зомби тоже неравнодушен к восточной кухне. Кстати, ты не знаешь, что такое «Филифьонка»? Что-нибудь из сленга?

– Ну, Арсланыч, – морщится Малыш. – Какие книги ты читал в детстве?

– Коран, – говорю я кротко. – Устав патрульной службы. И, урывками, про доктора Айболита.

– А нужно было читать Туве Янссон.

– Это про того малого с пропеллером в заднице?

– Нет, – Гоша скисает, как молоко на солнцепеке, глазенки делаются узкими-узкими, почти незаметными на его розовой физиономии. – Про муми-троллей. Муми-тролли – это такие зверушки, не путать со спригганами и кобольдами…

Я отлично знаю, кто такие муми-тролли. Старая затрепанная книжка о них валяется в изголовье кроватки моего маленького Арслана, а захватанный видеодиск с розовым бегемотиком на этикетке мне приходится вытаскивать из плейера всякий раз, когда хочется развеяться поздним вечером. И будь я неладен, если хотя бы раз удосужился прочесть фамилию автора… Во всяком случае я продолжаю прикидываться гвоздем, чтобы выяснить, что же за зверь такой – Филифьонка. Через пару минут мне это удается.

– И аллах с ней, – говорит чуточку утомленный моим дремучим невежеством Малыш. – Пошли завтракать, Арсланыч.

Мы наконец покидаем кабину.

На мне обычный полуцивильный костюм, без всяких там служебных причиндалов. Ну, пуленепробиваемый панцирь я, вестимо, снимаю только дома, под пиджаком он практически незаметен. Оружие – сегодня это ординарный шок-ган – в заднем кармане, по-походному. Точно так же не возбуждает любопытства своим обликом и Малыш – если, разумеется, пренебречь его гренадерской статью. Но в руке он несет японский лаптоп[1] со всем спектром штатовских сканеров, – наши по сю пору не годятся фирменному продукту в подметки, – а где у него скрыто оружие, я могу лишь гадать. Наша клиентура – тоже. И это хорошо.

– Забавно, – вдруг говорит Малыш. – Оказывается, эти сволочи… преступный элемент… в детстве читали те же книжки, что и я.

О чем это он?.. Ах, да – о Дине-Филифьонке.

Через черный ход мы попадаем на кухню, погружаемся в облака разнообразных запахов, которые уже загодя разят наповал и будоражат фантазию. И я забываю о горах горелого крысиного мяса, а взамен начинаю мечтать о «мясе по-тунгусски», стараясь не думать, каким животным это мясо было при жизни.

Ибо рассказывают: однажды, в молодости еще, Тунгус на спор приготовил три блюда – из крысятины, псины и кошатины – и скормил их за милую душу какой-то иностранной делегации, прибывшей в Гигаполис заключать миллионный контракт. Фирмачи остались довольны. Контракт, впрочем, сорвался, но отнюдь не по вине Тунгуса. Принимающая же сторона, едва только отвалил белокрылый «Боинг», вышвырнула Тунгуса из метрополевского кабака к чертовой матери…

На кухне светло, как в операционной, аккуратные чистенькие тунгуски – или как там их называют нынче?.. эвеночки?.. эвенкушки?.. – в белых халатиках колдуют над кастрюльками, пугливо косясь в нашу сторону. Малыш, оскалив белоснежные зубы, салютует им на ходу. Откуда-то сбоку возникает чудовищно пузатая тень, она покрывает нас собой, «как бык овцу» (это не я придумал, а кто-то из классиков). Один из телохранителей Тунгуса, не то Робик Ан по кличке Бомбовоз, не то Леша Тигай, он же Зверь-Бегемот… Не показываясь целиком, безошибочно идентифицирует нас как служителей порядка и позволяет беспрепятственно двигаться дальше. Хотя хозяина по долгу службы непременно упредит, это уж вне всяких сомнений.

Так и есть: мы еще выруливаем из-за стойки в зал, а Тунгус уже шествует навстречу. Делает он это не торопясь, с подобающей важностью, и не щерится, как мелкая шестерка, а лишь обозначает свое к нам расположение приветливыми лучиками в уголках глаз. Тем паче что со мной он знаком шапочно, а Малыша если и видел, то не в полицейской форме. На Тунгусе джинсовый комбинезон средней потертости, под которым белоснежная французская сорочка и красный «депутатский» галстук, зашпиленный подчеркнуто плебейским зажимом с небольшим таким бриллиантиком.

– Господа блюстители по делу или покушать? – осведомляется он с легким поклоном.

– Покушать, Сергей Андреевич, – говорю я приветливо. – Чтобы вкусно и недорого.

– Разве так бывает? – сдержанно изумляется Тунгус.

– Мы контингент неприбыльный, – усмехаюсь я.

Малыш молчит. На его лице застыла улыбка. Ему здесь нравится – зря, что ли, он меня сюда затащил? И это как раз то самое первое впечатление, на которое Тунгус ловит клиентуру. Не удивлюсь, что та помойка, что окружает «Инниксу», обустроена им специально, для усиления контраста.

– Хорошее отношение тоже прибыль, – теперь и Тунгус разрешает себе легкую улыбку.

– Вам, Сергей Андреевич, грешно жаловаться на нашу предвзятость.

– Справедливо… Сюда, пожалуйста. – Тунгус уводит нас из центра зала в боковую нишу и зажигает над столом светильничек.

В светильничке пляшет язычок живого желтого огня. Ниша наполняется горьковатым запахом трав.

– Пару салатов, – сам себе диктует Тунгус, сверяясь взглядом с нашей реакцией. – Из свежих раков и речной рыбы. Средней остроты, как любит господин Гафиев. – Оказывается, он и это помнит!.. Между тем, Тунгус называет следующее блюдо, что-то вроде: «Дыр-бул-щил». – Фаршированное мясо под соусом с травами и овощами, – поясняет он в ответ на нашу настороженность. – Как насчет пива?

– Мне можно, – киваю я.

– Мне кофе, – глотая слюну, говорит Малыш. – Большую чашку.

– С молоком? – уточняет Тунгус, иронически щурясь.

– Без…

– Господин Гафиев предпочитает «Хольстен», «Голден Ринг», «Лаки Старр» или?..

– «Жигулевское», – говорю я. – На «Хольстен» я не зарабатываю.

– Хотите деловое предложение? – спрашивает Тунгус, надевая маску предельной серьезности. – Чтобы заработать на «Хольстен»?

– Нет… пока. Вот уйду на пенсию – вернемся к этому разговору.

– Я запомню, – говорит Тунгус.

Я верю. Память у него действительно отменная.

– А разве вы берете на работу… не по национальному признаку? – любопытствует Малыш.

– Я не шовинист. Важно блюсти внешний колорит: это привлекает посетителей. У меня работают даже казахи.

– Это правда, – киваю я. – Леша Тигай по матери так и вовсе эстонец.

– Если бы господин… м-м…

– Авилов, – подсказываю я.

– … господин Авилов не был так молод и далек от выхода на пенсию, я сделал бы перспективное предложение и ему. Но я боюсь умереть раньше, чем наступит этот счастливый день. Патрульные инспекторы, особенно из ДЕПО, идут у нас на вес золота.

– Господин Авилов может разорить вас, – говорю я. – Он весит много.

– Ничего. Леша Тигай обошелся мне дороже.

И снова верно: мастер спорта международного класса по вольной борьбе, затем – профессиональный кетчер, затем – профессиональный сумоист в ранге «маэгасира», Алексей Петрович Тигай потянет сейчас килограммов на двести с гаком.

Тунгус с легким кивком удаляется, а мы располагаемся за столиком со всевозможным комфортом.

– Здесь неплохо, – наконец выдавливает из себя Малыш.

– Только не вздумай приглашать сюда девушку. Особенно вечером.

– Арсланыч, я что – третьего дня на свет родился?!

– К тому же, вечером Тунгус слупит с тебя тройную цену. Даже с поправкой на уважение к твоему роду занятий.

– Господин старший инспектор желает еще поучить меня уму-разуму? – терпеливо осведомляется молокосос.

– Почему бы нет?

– Да будет известно господину старшему инспектору, – начинает он язвительно, – что с девушками я посещаю исключительно кафе-мороженое.

– А я уж и поверил!

– И вообще я домосед…

– А я и уши развесил!

Гошин рассеянный взор падает на дальний от нас столик, за которым пасется стайка молодняка – три девицы и три парня. Все расписанные и разукрашенные, как индейцы на празднике новолуния. Гудят смирно, порядка не нарушают. Пьют из высоких стаканов что-то безобидное… на первый и непристальный взгляд. Курят, естественно – но у Тунгуса это не возбраняется.

– Ольга Павловна? – спрашивает Малыш, кивая в сторону пацанвы.

– У самого окошка. В очках-жалюзи. Прическа «маленькая Баба-Яга». Желтые шорты. Китайский свитерок, красный дракон на черном поле, на спине надпись «Великий поход – дорога к свободе». Что бы это могло значить?

– «Великий Поход» – китайский коммерческий ракетоноситель, – поясняет Малыш. – Самый дешевый в мире. А ты что, по-китайски читаешь?

– И по-японски. И по-корейски, кстати. Я же работал в транспортной инспекции на Байкало-Амуре.

– Это-то понятно, – тянет он. – А вот как ты, Арсланыч, углядел эту цыпочку, сидя к ней спиной?

– Допустим, комплименты Тунгусу я расточал, пялясь на честную компанию во все глаза. Бьюсь об заклад, сегодня Ольга Павловна чиста перед законом. Либо у нее с детства поистине железное самообладание. Она даже ухом не повела, когда мы ввалились в зал.

– Тоже… зарабатывает рекомендации? – мрачно улыбается Малыш.

– Вестимо.

– Гады, – цедит Гоша сквозь зубы. – Всех гребут под себя, никого не упускают… Ну, а где же наш добрый знакомый Зомби?

Я осторожно, как бы между делом, совершаю круговой осмотр. Действительно, Зомби в зале отсутствует.

– У Тунгуса есть разветвленная сеть подсобных помещений, – говорю я. – Там спрячется целый полк морской пехоты, если потребуется.

– Если потребуется, – говорит Малыш ревниво, – полк морской пехоты впишется и в твой гальюн!.. Но если Зомби закусывает в подсобке – значит, ему есть что скрывать, не так ли?

– Твое рвение меня умиляет, Гоша. Мы зачем сюда пришли? Завтракать или скрадывать Зомби?

– Одно другому не помеха, – говорит Малыш и приоткидывает крышку лаптопа.

Я придвигаюсь к столу поближе, чтобы закрыть плечом экран дисплея. Между тем Малыш умело отлавливает схему Зомби и начинает сканирование.

– Ты прав, старик, – говорит он спустя минуту. – Иван Альфредович пасется в подсобке. И он не один, – долотообразный ноготь Малыша касается серого пятна в углу экрана. – По всей видимости, происходит деловое свидание. Вынашиваются коварные замыслы.

– Странная схема у собеседника нашего Альфредыча, – замечаю я. – То ли где-то рядом источник помех, то ли…

– Ну, договаривай.

– Вообще-то, нынче я не склонен фантазировать.

– Вот и не фантазируй. Если ты имеешь в виду «нечеткие» схемы, так меня этим не удивишь. Мы о них на курсах повышения квалификации проходили.

– Допустим, означенный тип схем по сю пору в природе не зарегистрирован.

– Нам объясняли так, что некоторые экстрасенсы – реальные экстрасенсы, а не мошенники – обладали «нечеткими» биосхемами. Например, Иринарх Турганов. Этот жеребец… Лихтшиммер. Или бабка Джуна.

– Допустим, Джуна никогда не имела отношения к реальным экстрасенсам.

– Есть мнение, что таки имела.

– Есть и прямо противоположное мнение.

– Сейчас мы с тобой займемся теорией!..

– Сканируй глубже!

Закусив губу, Малыш врубает вибрационный дипскан. Тем временем я привычно регистрирую все движущиеся объекты в пределах досягаемости. Таковые места не имеют. Нимфетки и сатириски у окна дудлят свои коктейли и смолят сигареты. Сильно хочется верить – без начинки из скэффла. Тунгус мирно беседует с барменом в дальнем углу зала. С кухни доносятся дурманящие запахи, перебить которые не способна даже ароматическая травка в светильнике. Все пристойно.

А дипскан начинает транслировать беседу Зомби и типа с «нечеткой» схемой. Хотя выглядит это как монолог Зомби, обращенный к забарахлившему динамику. Нет, скорее в здешних подсобках зашит источник помех. В конце концов, в Пекле тоже не дураки работают.

Однако в этом случае и схема Альфредыча тоже была бы прикрыта, не так ли?

3. Сергей Сполох

Человеку, не спавшему три ночи кряду и дорвавшемуся наконец до постели, лучше не напоминать о будильнике.

Я сдираю с себя липкое покрывало сна, но оно снова и снова окутывает меня и валит на простыню… Где-то я читал, будто есть в океане такая рыба, которая прихлопывает жертву ко дну плоским своим туловом и душит. В какой-то момент моего полусна-полубреда я ощущаю, что если прямо сейчас, не вставая с места, не вспомню, где читал про эту дурацкую рыбу, то мне смерть. Сражаясь со сном и одновременно с Лариской, которая в моменты просветления вторгается в мое помутненное сознание и произносит какие-то правильные, но абсолютно лишенные для меня всякого смысла слова, я мучительно вспоминаю…

– Сполох, ты сам об этом просил! – Лариска едва не плачет.

О чем я мог ее просить?!

Мой дремлющий мыслительный аппарат неохотно переключается с рыбы на Лариску. И если я сию минуту, опять-таки не вставая с места, не вспомню, о чем я ее просил…

– Сполох, если ты сейчас не встанешь, я начну поливать тебя из чайника!

– Ну, конечно… – бормочу я неповинующимися губами. – Хлебом вас всех не корми, а дай применить крайнюю меру пресечения. А я потребую присутствия своего адвоката, тогда как?

– Ну Сполох же!..

Мне удается сесть и в этом положении закрепиться. Голова тянет книзу, точно чугунок. Не держится она у меня нынче… Между тем, мало-помалу я начинаю осознавать свою диспозицию. Во всяком случае, я заведомо не дома. И не в своем кабинете на диване. Я у Лариски. На ее просторной трехспальной кровати, где перина по старинке толщиной в полметра чистейшего синтетического пуха, где хрустящие простыни в цветочек, а стеганое атласное одеяло сбито комом и отчего-то валяется на полу.

– Так о чем я вас просил, господин свидетель? – исторгаю я бодрую глупость и пытаюсь придать своему взгляду надлежащую строгость.

– Сполох, прекрати свои криминальные штучки! – сердится Лариска. – Вчера… вернее, сегодня в два часа пополуночи ты приперся в мой дом невменяемый…

– Вы лжете, свидетель! – протестую я. – Это навет, я не употреблял и требую независимой экспертизы!

– … совершенно трезвый, но едва способный стоять. Нагло потребовал кофе! А пока я возюкалась на кухне, уснул прямо в кресле. Думаешь, так просто слабой сонной женщине перетащить даже такого некрупного мужика, как ты, с кресла в постель?!

– Обманом склонили к сожительству… Слушай, а о чем я тебя просил?

– Чтобы в семь утра я любым способом, вплоть до мордобития, вытряхнула тебя на улицу, где в семь-тридцать тебя якобы будет ждать элкар.

Я сижу раскачиваясь из стороны в сторону и зажав локтями неподъемную голову. Мне плохо. Я не хочу так жить. Я так даже умирать не согласен. Единственная моя мечта сейчас – плюнуть на все заботы и пасть обратно на простыни, в сладкий плен Ларискиной постели.

– Послушай, – сипло говорю я. – Послушай… А я что, тебя даже не взял этой ночью ни разу?

– В том-то и дело! – теперь голосом Лариски говорит уязвленная женская гордость. – Как будто я твоя с-супруга!..

Все становится на свои места.

Вчера мы прервали наконец это грозившее стать бесконечным совещание и разошлись, сознавая, что ничего решить не удалось. И значит – все проблемы Гигаполиса сохраняются во всем их поганом разнообразии, а в обозримом будущем не преминут усугубиться.

Что с энергией по-прежнему будут перебои.

Что транспорт будет ходить не так, как нужно людям, а так, как хотят водители. И никакие дотации, никакие повышенные тарифы не заставят их работать на население Гигаполиса, а не в свое удовольствие, при всем том, что они тоже ни на минуту не перестают быть означенным населением означенного Гигаполиса. Что жаловаться они, как и месяц назад, как и в прошлом году, как и в прошлом веке, наверное, будут на низкие заработки, на сволочей пассажиров, бьющих стекла и пластающих сиденья, на арабских террористов, на кавказцев. А теперь еще и на спригганов («Ну куда же годится?! Эта мохнатая скотина просочилась в магнар и устроила панику!..»).

Что действительно поимеют место три среднестатистических и один-два сверхплановых теракта, ответственность за которые с охотой возьмут на себя арабы, хотя даже на первый поверхностный взгляд они окажутся ни при чем, поскольку и сценарий, и применяемые средства для них не будут характерны.

Что действительно кавказцы пускают оружие в ход в среднем в десять раз чаще, чем иные зарегистрированные владельцы такового оружия. А после рвут на волосатых грудях рубахи, бьют оземь папахами и кепками-«космодромами», вопя о гордости и национальных традициях. И никакие межправительственные соглашения об ужесточении наказания и повышенной ответственности им не помеха.

Что элкар-такси в Гигаполисе плотно контролируется мафией, и ни черта с этим не поделать при таких кадрах и такой экипировке, а значит – снова придется договариваться с кланами и открывать альтернативные таксопарки, которые спустя полгода резни и стрельбы непременно лягут под мафию либо сами подомнут ее, что, в общем-то, одно и то же.

Что Пекло подозрительно притихло в последние месяцы, а это во все времена предвещало большую бойню, перераспределение сфер влияния и, как следствие, полную смену нашей тактики.

И что чертов Дикий Хирург прошлой ночью снова запорол женщину своим проклятым скальпелем. («Коллегия понимает ваши, господин Сполох, сложности, когда дело касается транспортной мафии и Пекла, но уж Хирурга-то вы могли бы обезвредить и традиционными методами!..»)

И вот я, полуобезумевший от этого семидесятичасового марафона, выползаю из мэрии, падаю в элкар, чтобы остаток ночи провести в его кабине, потому что отсюда до моего дома как раз три часа лету. И мне предстоит лишь переступить порог дома, обозреть интерьеры хозяйским оком, а затем повернуться и тем же элкаром вернуться в центр Гигаполиса, в Департамент, в «Башню смерти». Ибо ни выходных, ни отгулов мне не будет. По крайней мере, пока кто-то из моих ребят не представит пред светлы очи коллегии хотя бы Дикого Хирурга…

И я с ужасом понимаю, что не хочу такой ночи, а напротив, хочу уюта, тепла и женской ласки. И все перечисленные достоинства в данный момент олицетворяет для меня Лариска.

Лариска… Верное, всепонимающее, всепрощающее существо, у которого я никогда и ни в чем не найду отказа. Как не находил его последние двадцать лет, начиная с лицея, без перерыва на ее и мое супружество и по нынешние денечки ее и моего одиночества. И если о чем я и молю сейчас бога, так это о том, чтобы у Лариски в эту ночь не оказалось кого-нибудь другого из числа мне подобных эксплуататоров ее женского бескорыстия. А если таковой и окажется, то пусть он будет кем-то мне знакомым. Витькой Просторовым, нашим с Лариской однокорытником, коего снова вытряхнула из его же собственной квартиры очередная жена. Или Фимкой Бергелем, тихим филологом, которого в славные студенческие годы вместе с Лариской жалел весь Университет и который то сваливал на историческую родину, то вспоминал об отеческих могилах под русскими березками и возвращался кантоваться у всех знакомых, не исключая меня и отдавая явное предпочтение Лариске, то снова, обидевшись на пустяк – на «пархатого жида» в час пик в переполненном магнаре, – уезжал припасть к Стене Плача. По последним сведениям, сейчас он был как раз у означенной Стены. Но пора бы ему уже и вернуться… С этими парнями я мог бы ужиться где угодно. И пусть Лариска сама рассудит, кто из нас разделит с нею ложе этой стремительно иссякающей ночью…

На мое счастье, Лариска оказалась одна. И это было последнее, что я помнил.

– Ларка, – шепчу я пристыженно. – Ларушка… Я животное. Крупный рогатый скот.

– Крупный рогатый скот – это обманутый супруг, – мстительно поправляет меня Лариска. – А ты этой ночью вел себя как обычный заезженный мул.

– Я что, еще и храпел?!

– Мулы, к твоему сведению, отличаются от нормальных лошадей тем, что неспособны к размножению!

– Послушай, я живу почти сорок лет и никогда не видел мула… У них что, там – вообще ровное место?! – лепечу я потрясенно.

Лариска, сокровище мое, вздыхает и уходит на кухню. Оттуда ползут кофейные запахи. В этом доме всякий страждущий может обрести не только утешение и ласку, но и чашку кофе. И никакие правительства, никакие эмбарго кофепроизводящих стран в отместку за злостную неуплату тому не помеха.

Сознавая себя полным ничтожеством, плетусь в ванную. Мне просто необходимо окатить себя холодной водой. Чтобы привести мозги в дееспособное состояние. И погасить некстати воспрянувшее ото сна либидо…

Душ, разумеется, не работает. И я, бессмысленно дергая и крутя мертвые краны, вспоминаю противный голос директора Водоканала («А что мы можем поделать? Водоводы не ремонтировались с прошлого века, а денег вы нам не даете… Ну, даете, так ведь недостаточно… Ну, достаточно, так ведь нам же валюта нужна…»). И его толстую, чисто вымытую рожу. В его доме вода наверняка идет не переставая. Горячая, холодная и даже минеральная.

Впрочем, вот ведро холодной воды. А вот ведро горячей. И ковшик. Что еще нужно для счастья?

Когда я, влажный и почти полностью вернувший себе человеческий облик, униженной тенью проскальзываю на кухню, Лариска стоит у окна и курит, глядя на меня иронически прищуренными серыми глазами. Ее пеньюар на фоне свинцового рассвета кажется голубоватым облачком, сродни легким струйкам табачного дыма от сигареты, сквозь него проступают очертания ничем не стесненных грудей, хотя и утративших с годами прежнюю упругость, но зато набравших дополнительной полноты, и округлый холмик живота с кратером пупка на самой вершине, и роскошные бедра, чересчур туго затянутые в такую же небесную ткань трусиков… Лариска и в Университете, и еще раньше, в лицее, была аппетитным пончиком, на который облизывались равно и сверстники и профессорско-преподавательский состав. И никогда не корчила из себя недотрогу. Отчетливо, как будто это было вчера, я припоминаю наше первое ночное купание в чистом деревенском пруду в окрестностях скаутского лагеря, и меня снова, в миллионный уже раз, пронизывает неистребимое, намертво впечатанное в мозговую и, гораздо сильнее, в мышечную память, давнее юношеское томление.

– Лариска, – говорю я, с трудом отводя взгляд от этого изобилия. Увы, уже недоступного. – Я действительно не спал три ночи. – И тихонько, бархатным голосом, напеваю: – «It’s been a hard days night, and I’ve been working like a dog, it’s been a hard days night, I should be sleeping like a log…»[2]

– Сполох, ты считаешь, что обязательно нужно оправдываться?

– Я к этому привык. Я вращаюсь в обществе, где беспрестанно кто-нибудь да оправдывается. То правонарушители оправдываются передо мной. То я – перед начальством. Искать оправданий, строить или разрушать алиби – это мой «модус вивенди».

– У меня другой «модус». Я врач, и мне безразличны причины, которые привели пациента в палату. Мое дело – поставить его на ноги.

– Или проводить в последний путь.

– Или так.

– В этом мы с тобой близки.

Чувство стыда понемногу оставляет меня, и я снова ощущаю себя мужиком, предназначение которого – покровительствовать всем бабам в пределах досягаемости. Хотя подсознание властно напоминает мне, что этой ночью я был никакой не мужик, а храпящий заезженный мул. А Лариска никакая не баба, а мой ангел-хранитель во плоти. Причем во плоти невыносимо притягательной… Но об этом я скажу ей будущей ночью.

Если она у меня будет, эта ночь.

На холодильнике вполголоса бубнит видеосет, по экрану носятся яркие пятна какой-то дебильной, в лучших наших традициях, рекламы. Потом вся эта брехня о лучших в мире компьютерах, панталонах и пресервах рассеивается, и возникает обозреватель Мэгги Кубышева с ее потрясающей дикцией и характерным свистящим акцентом на букву «с». Мэгги вещает о политике и экономике, и можно либо верить этому либо нет, но слушать. Когда она дойдет до криминальных новостей, я не поленюсь и вырублю видеосет. Криминогенную ситуацию я знаю лучше всех, а успокоительную туфту для «Новостей Гигаполиса» дает моя пресс-секретарша Салтанат Абиева.

– Дружественная Монголия обещает нам кредит в пять миллионов тугриков с рассрочкой по платежам на десять лет, – декламирует Мэгги, налегая на «с». – В экономическом департаменте мэрии проходят переговоры о возможности бартерного покрытия долга… Представитель уважаемой строительной фирмы «Туманов и внуки» предлагает свои услуги в развязке печально известного транспортного узла Мальтийский Крест в округе Ельники. Есть хорошие перспективы для подписания контракта… Поздним вечером в мэрии завершилась коллегия с участием руководства Департамента охраны порядка. Результаты коллегии станут известны на полуденном брифинге. Ожидается новое ужесточение репрессивных мер к нарушителям общественного спокойствия…

На протяжении всей этой беспардонной лжи я корчу страдальческие гримасы.

– Что ты имеешь в виду, Сполох? – спрашивает Лариска, присаживаясь по ту сторону стола. – Насчет близости между тобой и мной?

– Видишь ли, – говорю я, прихлебывая раскаленный кофе. – Если речь идет не об интимной близости… В мои функции тоже входит провожание некоторых лиц в так называемый последний путь. То есть если я соберу достаточный объем улик и убедительно представлю их суду. Например, в самом ближайшем будущем я намерен помахать платочком вслед одному малоприятному господину по прозвищу Дикий Хирург.

– Душегуб, – говорит Лариска, попыхивая сигареткой.

– Еще бы! В его послужном списке добрый десяток женщин. Молодых и красивых. Вроде тебя.

– Во-первых, я уже не молодая женщина. Я женщина бальзаковского возраста. Во-вторых, душегуб – это ты. Потому что выслеживаешь совершенно незнакомого тебе человека со вполне определенной целью – отправить его… в последний путь. Чем же ты отличаешься от него?

– То, что ты говоришь – обычное мещанское прекраснодушие.

– Возможно. Но с позиции высшей, горней нравственности ты, Сполох, такой же преступник, как и этот ваш Хирург. И перед высшим судом вы оба будете стоять рука об руку.

– Ладно, – говорю я с некоторым раздражением. – Слышал я и такие разговоры. Пока самих не допечет… Только я уже досыта насмотрелся на женские трупы, располосованные вот так и вот эдак! И я согласен на вечные муки за свои прегрешения против горней нравственности там, но этот гад схлопочет из моих рук еще здесь!

– … Прошлой ночью убийца-маньяк, известный как Дикий Хирург совершил очередное преступление, – объявляет Мэгги Кубышева. Похоже, она питает слабость к слову «известный» со всеми его производными. – Жертвой стала припозднившаяся на работе Инна С., библиотекарь… – Буква «с» впивается в мой изнемогающий мозг, точно осиное жало. – Следствие ведет специальная бригада Департамента охраны порядка во главе с комиссаром Сергеем Сполохом…

– Выключи эту стерву! – рычу я.

– Успокойся, Сполох. Кофе расплещешь.

– Да я спокоен. Спокоен… Но меня тошнит от пикетчиков из «Международной Амнистии» у входа в Департамент. Особенно когда я возвращаюсь из морга. Это же больно, Лариска, когда скальпелем – по живому…

– Я знаю, – говорит она. – Умирать всегда больно.

И я прекращаю этот спор. Лариска действительно знает. Два дня в неделю она работает в хосписе, о боли и смерти ей известно все.

К тому же, у меня в запасе не более пяти минут.

– Хочешь, приду сегодня вечером? – спрашиваю я.

Лариска глубоко затягивается и смотрит на меня прямо и открыто.

– Хочу. Трахаться мне нужно точно так же, как и тебе. Я люблю это. Но ты не придешь.

– Приду. Честное слово… если сумею.

– Приходи, Сполох. Сегодня я одна.

Наш поцелуй по-братски краток и целомудрен.

Уже на площадке я вдруг вспоминаю, где я вычитал про рыбу-одеяло. У Конан-Дойля, в «Маракотовой бездне»!

4. Рим Гафиев

– … смотря каков будет навар, – говорит Зомби.

– Фыр-фыр-фыр, – обрывает его «нечеткий».

– Мммать, – шепотом рычит Малыш. – Дип его не берет. Фантом какой-то.

– Хорошо, не буду… – невесть с чем соглашается Зомби. – Но я желал бы иметь карту.

– Хр-хр…

– Тогда без проблем. Однако вернемся к моей любимой теме оплаты труда…

– Хр-хырр…

– И процент за риск.

– Хррр…

– В пределах разумного, в пределах разумного… Скажем, пятьдесят.

– Разумник, – коротко комментирует Малыш.

– За какой же риск он хочет срубить такой процент? – бормочу я.

– Может быть, «живой товар»?

– Не слыхал о таком.

– Наложницы для королей из Пекла. Такси-герлс в подпольные бордели.

– В Гигаполисе своих кадров навалом.

– Негритянок маловато. Когда я служил на Востоке, там это уже практиковалось. Правда, речь шла о гаремах.

– Все равно не верю…

В этот момент в правом верхнему углу экрана вспыхивает ослепительно-алый ромбик индикатора, именуемого в инструкциях «флагом экстраординарности», а сам лаптоп начинает легонько поскрипывать. Это означает, что зарегистрировано употребление в беседе ключевого слова, проходящего по разряду строгой конфиденциальности либо по какому-нибудь «горячему» делу. Фамилия, топоним, кодовое обозначение секретного объекта – все, что угодно.

– Что, что он там сказал?! – встрепенулся Малыш.

– Черт, я не расслышал из-за твоих негритянок…

Схемы на экране приходят в движение. Должно быть, высокие договаривающиеся стороны ударили по рукам и пожелали спрыснуть сделку в зале. Или же, напротив, не сторговались и решили разойтись красиво. Хотя мой опыт свидетельствует, что в делах такого масштаба несговорчивый партнер автоматически подписывает себе приговор…

Нет, не девочками здесь пахнет, Малыш. Никогда Иван Альфредович Зомби девочками как товаром не интересовался, не его это профиль.

– Гоша, – говорю я тихо, но жестко. – Спокойно, без суеты поднимайся и топай в элкар. Упакуешься в защиту по полной программе и встанешь у черного хода. Заодно вызовешь группу поддержки.

– А ты? – одними губами спрашивает он, неспешно отодвигая кресло и выпрямляясь надо мной во все свои метры.

– Посмотрю, как они станут расходиться. Если у парней все схвачено, они явятся в зал обмыть договор. Иначе станут уходить тылами. По крайней мере, один из двоих. Тут ты его и спеленаешь. Если через десять минут ничего не произойдет, можешь вернуться в зал.

– В полной выкладке?!

– Не обязательно. – Я захлопываю крышку лаптопа. – Будем мирно жевать салаты и ждать подмогу.

– Угу, – мычит он и удаляется тем же манером, как мы и пришли – через кухню.

Молодец – на лице не написано ничего лишнего. Тунгус мог бы быть доволен. Ну, надо стало человеку! Кто виноват, что мы припарковались у черного хода, и мало ли что он забыл в своем элкаре?..

Но хитрая бестия Тунгус не верит.

Против обыкновения он лично катит столик с закусками ко мне. Лично расставляет тарелки, лично наливает первую дозу пива.

– Что-то не так? – спрашивает он, кивая на пустующее кресло Малыша.

– Бог с вами, Сергей Андреевич, – с отсутствующим видом отвечаю я и придвигаю салат поближе. – А что, хлеба в вашем кабачке не подают?

Тунгус устало опускает веки:

– К этому салату хлеб не полагается. Это такой салат, который едят без хлеба.

– Ну-ну…

Кажется, Тунгус успокоился.

Тем более что в зале появляется Зомби. Разумеется, он уже уведомлен о нашем присутствии и абсолютно спокоен. То есть настолько, что даже не глядит в мою сторону. Ему ли с его репутацией опасаться трассеров?.. Тунгус моментально переключает свое внимание на него, потому что Иван Альфредович слывет мужчиной крутым, но полезным. Тунгус устраивает Зомби за отдельным столиком в такой же, как и у нас, уютной нише. Что там происходит, я не вижу, но вокруг Зомби возникает некоторая суета: закуска и выпивка – коньяк в приличной бутылке, кажется, армянский – доставляются без промедления. Дальше – больше: Ольга Царикова откалывается от своего детсада и, квалифицированно подрабатывая тощенькими бедрами, перемещается за столик Ивана Альфредовича.

Я меланхолично – могут быть у инспектора ДЕПО свои заботы?! – жую салат, почти не разбирая вкуса. Медленно и так же бесчувственно, как минералку, тяну пиво. Механически отмечаю: пиво мало того, что свежее, так еще и неразбавленное… И борюсь с искушением подглядеть в лаптоп – как там ведет себя наш «нечеткий»?

В этот момент «нечеткий» возникает в дверном проеме кухни во всей своей красе.

Я почти не таясь разглядываю этот феномен. Он, как и Зомби, должен знать, что я сижу здесь и пью пиво, так что прикидываться гвоздем мне совершенно не с руки.

Этот тип такой же стертый, как и его схема. Ссутулившись, он кутается в дешевый потрепанный плащик, в жирных пятнах от пищепродуктов и вдобавок продранный под мышками. Мятая шляпа архаичного фасона «член Политбюро» глубоко надвинута на лоб, из-под нее поблескивают большие черные очки. Лица практически не видно. Так, что еще?.. Серые брюки древнего силуэта – я такие носил в молодости, когда со своей «конторой» ездил из Казани в Москву мочить люберов. Паршивого качества питерские туфли не по сезону, к тому же – в жутком состоянии… Такое ощущение, что парень ночевал на помойке. И там же одевался.

Что же заманчивого мог предложить сей экземпляр господину Зомби за неизвестную нам сумму плюс пятьдесят процентов надбавки за риск?

Украдкой опускаю палец на клавиатуру лаптопа. И на небольшом экранчике высвечивается то самое ключевое слово, из-за чего выскочил флаг экстраординарности.

Странное такое слово. Никогда мною не слыханное. Я же заурядный трассер, и не моего ума дело все эти сфинксовы загадки регионального масштаба…

Все равно не понимаю, какое отношение к этому могут иметь задрыга Иван Альфредович и его мусорный собеседник…

Гляжу на часы. Десять минут, отпущенные Малышу, истекут еще не скоро. Парню суждено куковать в элкаре понапрасну. Между тем, меня распирает любопытство. Я просто жажду побеседовать с «нечетким». Мое желание столь велико, что я даже не выдумываю повода. И мне наплевать, что он вполне может быть с самого дна Гигаполиса, из Пекла. Вот сейчас он вдоволь налюбуется на интерьер «Инниксы» и присядет за столик к Ивану Альфредовичу…

Вместо этого «нечеткий», по-прежнему сутулясь и волоча ступни, направляется к выходу.

Что, не договорились?!

Нет, этого мне не снести.

Я энергично выбираюсь из своего закутка и догоняю его уже возле дверей. Нежно беру под локоток – в конце концов, у меня нет оснований обращаться с ним неласково.

– Одну минуточку, – говорю я всякие необязательные слова. – Буквально одну-единственную. На пару слов… буквально на словечко…

Ничего еще не произошло. Я ничем не попрал его права на неприкосновенность личности. Ничем не задел его достоинства. Ну то есть абсолютно ничем не вышел за рамки обыденного, цивилизованного поведения. Мне нужно было лишь притормозить этого парня, зазвать за свой столик и уже там, не привлекая излишнего внимания, предъявить ему личную карточку и в свою очередь испросить у него документы… И он бы непременно означенные документы предъявил. В конце концов, совесть у него чиста перед богом и перед законом. Ну, посидел в подсобке, ну, предложил светлейшему человечку Ивану Альфредовичу партию импортного хлама по дешевке. Что здесь дурного? И не знает он, что за фрукт на самом деле означенный Иван Альфредович, и дружбу он с ним свел только что, в этом вот самом кабачке, ну прямо сегодня. И вообще интимная близость еще не повод для знакомства…

Такой примерно сценарий нашей дальнейшей беседы я выстраиваю, беря «нечеткого» под локоть и удерживая от поспешной попытки покинуть кабак не выпив со мной пива.

Но разыгрывается иной сценарий.

Все еще не видя толком лица «нечеткого», я замечаю в обтерханном рукаве плаща металлический блеск. Это оружие, и оно нацелено в меня. Промахнуться невозможно. Если этот идиот, конечно, отважится-таки выстрелить в инспектора ДЕПО… Да, но ведь он не знает, что я инспектор, и все права на его стороне… Он в районе повышенной криминогенной опасности и имеет все основания остерегаться… Если он чуточку повременит, я успею предъявить ему свою карточку… Или дотянусь до своего шок-гана, который упрятан в заднем кармане брюк… Это все равно, что на другом конце Гигаполиса…

Но он стреляет не раздумывая.

И я, брошенный на пол, понимаю, что убит.

Сознание работает, как старая, разорванная и неряшливо склеенная видеолента. Кадр оттуда – кадр отсюда.

Сволочь, знает, куда стрелять, чтобы не вмазать в броню.

Забавно, что боли нет.

В руке у меня зажат лоскут ветхой плащевой ткани.

Забыл заплатить за квартиру.

А звук выстрела совсем слабый, Малыш не услышит.

Дурак, зачем он стрелял?

Это не я, это Тунгус орет благим матом, что он дурак и что не надо было стрелять.

Пусть сообщат Машке, чтобы забрала Арслана из садика.

Где же «нечеткий»?

Оказывается, как много еще удается подумать убитому.

Малыш стоит на пороге, в руке у него шок-ган.

Правильно, пусть возьмет этого придурка живым.

Вот теперь больно. Очень больно.

Забавно: он убил меня, а сознание все еще работает.

Или мне так кажется?..

5. Индира Флавицкая

Дверь промороженного бокса бесшумно затворяется, оставляя нас, живых, по ту сторону кошмара. Я молча иду к дверям. Кажется, меня покачивает на ходу. Потому что Ерголин догоняет меня и деликатно подхватывает под ручку. Резко, неблагодарно высвобождаюсь.

В коридоре он протягивает мне сигарету и затягивается сам.

– Ненавижу, – наконец говорю я. – Ненавижу…

– Брось, – говорит Ерголин. – Это ты, Индюша, с непривычки.

– От индюка слышу, – ввинчиваю я чисто рефлекторно.

– Просто тебе не доводилось работать с «хирургами», – продолжает он, не обращая внимания. – А я уж насмотрелся. Раньше думал: уйду на пенсию – спать не смогу. А теперь точно знаю, что смогу. В девяносто девятом был такой Вася-Хирург. Василий Владимирович его звали, визитки оставлял. По визиткам и нашли, дурака. В ноль втором появился Хирург-Некромант. Потом, пардон, Трахнутый Хирург. На сексуальной, стало быть, почве. Хирург-Мясоед. Этот убивал и жрал… Так и повелось. Не волнуйся: как правило, все они скоро засвечиваются.

– И что дальше?

– Опять же, как правило, психиатрическая лечебница. На полный, значит, государственный пансион.

– Ненавижу, – упрямо повторяю я и даже жмурюсь от злости. – Поймаю – застрелю.

– Сполох тоже мечтает, надеется. Только напрасно. Ни тебе, ни ему Дикий не подставится. Его возьмет какой-нибудь совершенно посторонний трассер и, недолго думая, отправит в камеру. Ну, даст пару раз по морде, тем и ограничится. Или, что еще более вероятно, возьму я.

– И тоже, после всего этого… пару раз по морде?

– Пальцем не трону, – уныло качает головой Ерголин. – Что изменится? Ему все едино в лечебницу, а меня адвокаты заедят.

Серафиму Степановичу Ерголину пятьдесят два. Он долог и тощ, сутул и лохмат. Седая щетина на его впалых щеках – не диковина. Галстук его прихотливо украшен пятнами, как пишется в протоколах – «органического происхождения», а толстый пуловер ручной вязки раздерган и вытерт на локтях. Начальство не любит, когда Ерголин попадается на глаза иностранным делегациям по обмену опытом. В принципе, он хоть сейчас может подавать документы на почетную пенсию. И государство в лице мэрии Гигаполиса будет ему по гроб жизни благодарно за все, что он сделал за три десятка лет честной и беспорочной службы в органах правопорядка – за тысячи мелких пакостников и сотни крупных гадов, что он обезвредил – при всем том, что основным рабочим органом Ерголина всегда была задница. Он сидел в своем кабинетике на двенадцатом этаже башенки ДЕПО – «Башни смерти», как именуют ее острословы, – перебирал бумажки, мозолил выцветшие глазки о дисплей и вычислял очередного мазурика. И достаточно редко ошибался. Наступал момент, и Серафим Ерголин говорил: «Этот». И совсем юный Сережа Сполох прихватывал с собой дюжину спецназовцев, грузился в элкар и карабкался на сотые этажи Гигаполиса или, наоборот, рушился в его же затхлые недра и брал означенного мазурика. А тот, в зависимости от степени своей замаранности кровью, огрызался. Словом и делом, сиречь оружием. И Сережа Сполох являл чудеса героизма. Что ему было не являть чудеса героизма, при спецназовцах-то?.. Поэтому он продвигался по служебной лесенке, а Серафим Ерголин все так же сидел в своем кабинетике и таращился на дисплей. И сейчас господин комиссар Сполох командует всеми нами, однако без Ерголина по-прежнему не может. Хотя и не любит уже, чтобы Серафим мотался по коридорам ДЕПО, когда по тем же коридорам движется какая-нибудь иностранная делегация. (В составе: господа комиссары украинец Иванов, киргиз Петров, латыш Сидоровс и, допустим, американец Рабинович. А встречают их: русский комиссар Сполох, его русская пресс-секретарша Салтанат Абиева и, что довольно редко, старший инспектор Индира Зиновьевна Флавицкая, русская же).

Сегодня как раз такой случай. В «Башню смерти» прибыли гости из Интерпола, и Серафим вытолкан сопровождать меня. В морг, где в ледяном боксе лежит то, что подонок Дикий Хирург оставил от маленькой библиотекарши Инны С. (Какая, к хренам, Инна С.?! Старосельская у нее фамилия была, Инна Старосельская, красивая такая фамилия, а теперь она лежит там замороженная, и ей все равно, как назовут ее в криминальных сводках…)

– Ты заметила? – спрашивает Ерголин. – Дикий снова разрушил своей жертве мозг.

– Заметила.

– О чем это свидетельствует?

– Ну, о чем? – моя реакция больше смахивает на симптом клинической тупости. Но, видит бог, сейчас мне совершенно невмоготу строить криминалистические версии.

– О том, что он знает про ментосканирование.

– Кто нынче про это не знает?

– Процентов восемьдесят населения Гигаполиса.

– Прекрасно. Осталось просеять через сито оставшиеся двадцать процентов, и Дикий у нас в руках.

Ерголин грустно хмыкает. Процентов двадцать – это восемь миллионов живых душ обоего полу и произвольного возраста. Но можно не сомневаться: как только делегация гостей свалит из «Башни смерти», Серафим сядет за свой комп и сформулирует критерий отсева агнцев от козлищ и злаков от плевел. А потом начнет просеивать все эти восемь миллионов по избранному критерию. А когда спустя два года потерпит фиаско, то примется за остальных. И как раз к пенсии вычислит Хирурга. Как же, интересно, он находил иных прочих?..

– Еще он изъял у девчонки печень и почки, – продолжает Ерголин.

– В прошлый раз его привлекли легкие.

– Человек разнообразных анатомических интересов… – Ерголин с минуту молча пускает колечки к серому низкому потолку. – Вернемся в ДЕПО, покажу тебе кое-что, ты напомни.

– Хорошо.

Странно, почему-то потолки в моргах обязательно должны быть серыми и низкими. А стены – непременно выкрашенными в грязно-зеленый цвет.

– Как у тебя дела с потрошителями магнаров? – спрашивает Ерголин.

– Спасибо, паршивость выше средней. Банда подростков, в диапазоне от десяти до пятнадцати лет. Иными словами, заседатели погрозят им пальчиками, посюсюкают, метнут пару частных определений в адрес начальной школы и отпустят на все четыре стороны. И мы будем смиренно ждать, когда ребятки подрастут, чтобы можно было срисовать их схемы, не попирая детских прав.

– Ты, Индюша, нынче прямо-таки брызжешь ядом. Как кобра – на два метра и точно в глаз… Скажи, а твоей схемы в нашем инфобанке случайно не сыщется?

– Может, и сыщется. Какой там срок давности?

– Бессрочно, голубушка.

– Когда мне было двенадцать… – начинаю я. И обрываю себя. С какой стати я буду откровенничать перед этим старым пердуном?!

… В двенадцать лет меня взяли в первый раз. Душной июльской ночью мы с мотобандой «Маргарита», поименованной в честь героини нетленного романа (о которой знали лишь то, что она голая летала верхом на швабре), разбомбили частный супермаркет на окраине Гигаполиса. Товар нас не интересовал: мы вымещали праведный детский гнев на хищнике-богатее, который в одночасье вздул цены на жвачку до недоступных нам пределов. В полном соответствии с гордо носимым нами именем, мы все, соплячки нежнейшего пубертатного возраста, были нагишом и вымазаны светящимся кремом «Фантомика», а швабрами нам служили мотоциклы. Но июльская ночь была слишком коротка, и наряд трассеров прибыл до того, как мы упились сатанинским шабашом… Потом был привод в четырнадцать лет, потом еще, а в пятнадцать с меня срисовали психоэнергетическую схему для постоянного контроля за моим неправильным, социально опасным поведением.

Но спустя полгода умерла мать, и я стала единственной хозяйкой в семье из пяти мужиков, четверо из которых были младше меня, а отец ничем не отличался от них ни по масштабам жизненного опыта, ни по деловой хватке. Когда его вышвырнули с работы по упомянутым причинам, я же стала и единственной кормилицей. Нет, в шлюхи я не подалась: мне нельзя было рисковать, играя в русскую рулетку со СПИДом. И в стриптизерки не годилась, хотя тогда был велик спрос на малолеток. Не вышла ни ростом, ни фигурой. А ведь меня готовы были взять только из-за имени… (Правда, на один видеодиск, сработанный для тайных увеселений сластолюбивой сволочи, угодила. Это у нас, «маргарит», было чем-то вроде проходного балла. К тому же, не бог весть какой, а гонорар. Где-то он сейчас гуляет, этот диск? Поработали там со мной ребятишки, всего пришлось принять…) Я прошла курсы бодигардов[3] и в неполных семнадцать стала самой юной телохранительницей… при женушке хозяина того самого супермаркета, который бомбила в глубоком детстве. Это и открыло мне путь в училище младшего инспекторского состава ДЕПО…

Теперь я зарабатывала достаточно, чтобы двое из оставшихся социально незащищенными моих мужиков – самый младший братишка и по-прежнему неприкаянный отец – ни в чем не нуждались.

Но моя схема, оказывается, все еще болталась в инфобанке ДЕПО. Хотя, думается, не в оперативном его разделе.

И черт с ней.

Да только откуда о ней прознал Серафим?..

А ниоткуда. Видел он мою почти двадцатилетней давности татуировку на плече – готическое «М» в стилизованном венке из омелы. Неважно когда – например, на пляже. И сделал логическое умозаключение. Хотя большого ума тут не требуется… Но глазастый, черт.

– Бедная девка, – говорю я. – Библиотекарша… Сколько ей было?

– Двадцать два.

– Тихая, должно быть, серая мышка. На такую ни один самец не обернется. Шла себе, ни о чем не думала. Ну, может быть, об этом самом… Саше Белом, чьи книжки несла в сумочке.

– О Саше Черном, – поправляет меня Серафим. – Это Андрей был Белый, а Саша – Черный.

– Строила, должно быть, какие-то планы на вечер, – говорю я с нарастающим ожесточением. – И тут из темного переулка выворачивается эта сволочь. Ну что бы ему на меня хоть разок не напасть?! Я бы его кастрировала, его же собственным скальпелем!

Ерголин, прикрыв глаза, нараспев декламирует:

А там, за дверью, костлявый хирург,

Забрызганный кровью, словно пятнистой вуалью,

Засучив рукава,

Взрезает острою сталью…

Мне отчего-то становится жутко.

– Это что у тебя за стихи?!

– Саша Черный. Тот самый.

– Умный ты, Серафим, убиться валенком!

– Не заводись, Индюша… По поводу скальпеля: во-первых, ты практически не передвигаешься пешком, а исключительно на служебном элкаре. Во-вторых, у тебя на лице написаны и твои курсы бодигардов, и инспекторский стаж в ДЕПО, и неутолимое желание кастрировать всякого, кто посягнет на твою девичью честь. При всем старании ты никак не сойдешь за безобидную серую мышку… А в-третьих, переулок был отнюдь не темный, а наоборот, прекрасно освещенный фонарями и рекламой, и достаточно людный. Но никто не уловил момента, когда на тротуаре вдруг оказался пластиковый мешок с телом бедной библиотекарши.

– Уловили, – говорю я сквозь зубы. – Все-то они уловили. И как машина подъехала или, там, элкар подплыл. И как дверца приоткрылась и мешок выпал. И куда потом означенное транспортное средство направилось далее. Да только молчат. Omerta[4]…

Мы сосредоточенно курим. Я болезненно скалюсь, рыская взглядом по сторонам, но глазу не за что всерьез уцепиться – одни только голые стены да кафельный пол. Ерголин же внимательно и как-то по-отечески меня изучает.

– Вот что, – говорит он наконец. – Чего мы тут с тобой торчим, покойников охраняем? Заключение медэкспертизы к обеду будет на твоем столе и в моем компьютере. И в «Башню смерти» мы сейчас не поедем. Чего мы там не видали? Иностранцев этих? А поедем мы с тобой по домам и часиков до двух распорядимся личным временем по своему усмотрению. Как ты к этому относишься, Инди?

– Сочувственно. Ты меня подбросишь до дома?

– Конечно.

6. Сергей Сполох

Директор окружного Департамента охраны порядка Петр Ильич Китаев встречает гостей на пороге конференц-зала и с каждым здоровается за руку, сопровождая приветствие легким полупоклоном. По случаю прибытия иностранных гостей он в полной боевой выкладке, при всех регалиях и наградах. Референт мэра вполголоса величает прибывших:

– … Доктор Глен Брустер, Интерпол, отдел борьбы с распространением наркотиков… Бригадный комиссар Лу Лонг, Европол, отдел по борьбе с терроризмом… Комиссар Улдис Маргерс, Латвия, Департамент морской полиции, отдел по борьбе с контрабандой… Доктор Фриц Брасс, Австрия, криминальная полиция…

Совершенно автоматически Китаев пожимает руку и мне, легким движением брови отметив заминку референта.

– Уж виделись, Петр Ильич, – говорю я.

– А тебе лишний раз с начальством и поручкаться неприятно? – поднимая глаза, находится шеф.

Гости проходят в просторное помещение, немедленно распределяясь по интересам. Темноликий – тропический загар? – и контрастно седовласый Брустер, заложив руки за спину, изучает живущую собственной, независимой от посетителей жизнью огромную карту Гигаполиса. По карте бегают пронзительно-синие огоньки, обозначающие маршруты трассеров, там и тут тлеют вишневые костерки особо важных расследований. Один из таких костерков – мой. Дикий Хирург. Иные дела мои поплоше. Поглядеть на эту карту – так на текущий момент у нас тишь да благодать… Маргерс, молодой румяный прибалт, угнездился в сторонке и, через равные промежутки времени кивая аккуратнейше улизанной головой, выслушивает переводчика. Желчного вида, долговязый Брасс извлек из футляра тонкую сигару, воровато огляделся, нет ли транспаранта, возбраняющего курение, и на всякий случай отошел к окну.

– Мороки с ними, – негромко говорит Китаев. – Еле удалось вышибить из «Националя» кавказцев, чтобы освободить люксы и обеспечить хотя бы видимость порядка на этаже. Латышу полдня искали переводчика, пока не узнали, что он понимает по-английски. А ведь их еще и кормить чем-то надо!

– На то у нас есть отдел сервиса, – роняю я без особенного сочувствия.

– Так ведь и за сервисом нужен глаз… – Китаев склоняется ко мне с вершин своего генеральского роста и почти шепчет. – А больше всего я боюсь терактов. Веришь ли, бога молю, чтобы обошлось.

– А вы которому богу молитесь? – любопытствую я.

– Да уж всем свечки пообещал…

– Послушайте, Петр Ильич, а за каким дьяволом они вообще прикатили?

– Достаем мы их понемногу, Сережа. Забодались они и с нашими мафиозниками, и скэффл наш – лучший в мире, и рынок оружия мы практически контролируем. Ну, не мы с тобой, разумеется, мы-то как раз и не контролируем, а наша клиентура. Не выгорело у нас с экспортом революции – так мы их криминалом потихоньку изводим… А теперь вот еще экзотическая наша фауна, все эти мутанты. Кобольды, спригганы, банши…

В зале появляются начальники служб Департамента и комиссары. И все при параде. Один я в цивильном. Уловив это, шеф делает очередное руководящее движение бровями, и я удаляюсь «на камчатку».

– Господа! – прекрасно поставленным голосом возглашает референт мэра, и расслабившиеся было переводчики порскают к своим подопечным, а мы по возможности бесшумно располагаемся в креслах. – Учитывая особую напряженность повестки дня, предлагаю продолжить. Порядок следующий: сначала с кратким сообщением выступит господин директор Китаев, а доктор Брустер даст свою оценку уже увиденному и услышанному. Затем перейдем к свободному обмену мнениями, где каждый волен задать администрации и сотрудникам окружного Департамента охраны порядка любые вопросы и получить желаемую информацию.

Китаев выходит на середину зала, умащивает могучие длани на животе. Круглая голова с благообразными сединами слегка откинута, и значительный взор его скользит примерно на полметра выше голов присутствующих. Шеф выглядит уверенно и весомо, он умеет производить впечатление и сейчас пользуется своим искусством в полной мере.

– Нет нужды объяснять, какую сложность являет собой задача поддержания правопорядка в таком населенном пункте, как Гигаполис, – начинает он. – Приведу лишь некоторые цифры, представляющие очевидный интерес. Площадь Гигаполиса составляет пять тысяч квадратных километров. Это пространство сплошной застройки, возникшее на пересечении нескольких промышленных регионов центральной России, слившихся на рубеже двух периодов нашей истории, известных как «Экономический хаос» и «Техногенная революция». Современные жилые массивы соседствуют с тем, что можно лишь с большим допущением назвать памятниками архитектуры прошлого века. А правильнее было бы считать трущобами и относиться к ним соответственно, то есть распространить на них социальные программы государства и ООН и планомерно искоренять, вытесняя новыми постройками… Здесь и промышленные объекты всех отраслей, и сорок два аэропорта, из которых двадцать пять имеют статус международных, и двадцать два речных порта, в большинстве своем приспособленные к заходу морских судов. Пять лет в округе Композит идут изыскательские работы по закладке космопорта, и один Всевышний знает, когда там приступят к строительству… Иными словами, Гигаполис сравним с Рурской промышленной агломерацией и существенно превосходит по размерам такие супергорода планеты, как Токио, Мехико, Шанхай и Москва, которые, следуя сложившейся практике, принято именовать «мегаполисами». В соответственной пропорции усложняется в Гигаполисе криминогенная ситуация. По данным последней переписи, здесь проживает сорок два миллиона человек. Простой подсчет показывает, что плотность населения превышает все разумные, цивилизованные нормы. При всем том, что ведущей отраслью Гигаполиса остается строительство, которое вот уже несколько лет идет только вверх и вниз, пока эта проблема видится неразрешимой и порождает массу дочерних проблем. Не стану перечислять их все. Достаточно будет лишь обозначить основные: транспорт, продовольствие, энергетика. И все они неизбежно продуцируют криминогенный фактор…

Тертые полицейские зубры, синхронно подавшись вперед и набычась, ловят каждое слово переводчиков. Конечно, они могли бы навесить на уши портативные лингвары, эффект был бы тот же, и качество приемлемое. Но живые переводчики – все едино что предмет роскоши, атрибут власти, сословный признак высшей бюрократии… Что же до розовощекого прибалта, то он водит глазами по сторонам и с трудом сдерживает зевки. Правда ли, что он не знает русского языка?

Я тоже близок к тому, чтобы удариться в откровенную и неудержимую зевоту. Зачем я нужен здесь? Уж лучше бы толковал сейчас с Серафимом Ерголиным и змеюкой Индирой о том, как нам дальше скрадывать маньяка с хирургическими наклонностями… Чтобы, задремав, не рухнуть на пол, я с предельнейшим вниманием, с небывалой волевой концентрацией таращу глаза на объемные карты Гигаполиса, разворачивающиеся по мановению руки шефа на экранах, во всех мыслимых и немыслимых проекциях. Горизонтальный срез Гигаполиса на высоте пятидесяти метров над уровнем моря… Диагональный срез округа Старый Город… Динамическая криминогенная схема так называемого Болота… Предполагаемая структура вертикальных иерархических связей в тайной преступной организации «Пекло»…

Будь я проклят, если подозревал о существовании всех этих карт, гистограмм, срезов, ракурсов. Мне простительно: на встрече с иностранными коллегами я присутствую впервые с момента последнего повышения по службе. Но будь я проклят дважды, если знаю, каким образом их употребить на пользу делу.

Мне вдруг начинает чудиться, что вот прямо сейчас, где-то на скрытом ото всех, каком-нибудь сотом подземном этаже Гигаполиса происходит точно такое же благородное собрание. И высшие иерархи Пекла точно так же разворачивают перед своими забугорными гостями компьютерные картинки, в цвете, объеме и звуке. Возможно и даже вероятнее всего, более близкие к истине, нежели те, что демонстрирует подобравшимся интер-сыскарям директор Китаев. И строят свои собственные планы, заключают свои договоры о международной кооперации. И впоследствии непременно воплотят их в жизнь, чему ни я, ни даже сам Китаев не помеха. А после сядут в кабинки элкаров, по тайным шахтам взлетят к небесам и обмоют эти свои планы в лучших кабаках Болота или даже Старого Города. Может быть, в одном кабаке с нашими иностранными сотоварищами по несчастью. Обменяются тяжелыми бутылями коллекционного шампанского «от нашего стола – вашему столу». И выйдут на улицу, и сольются с пестрой толпой простых усталых трудяг, которых нещадно и неощутимо потрошат столько лет.

И ни черта тут не поделать.

Всякий раз, когда я осознаю это, мне хочется от бессилия выть и кусать собственные кулаки. Или палить направо-налево… да не из либерального шок-гана, а из боевого лазера модели «соренсен»… разя без разбору и чистых, и нечистых. При этом есть хорошая вероятность, что нечистым перепадет больше…

Ну зачем я здесь торчу, как пугало?!

… Избавление приходит внезапно и как бы само собой.

На плоской карте Гигаполиса разгорается еще один, совершенно новый костерок вишневого цвета. По рядам комиссаров-криминалистов прокатывается шум. Шеф обрывает себя на полуслове и удивленно вскидывает брови. В наступившей за этим глухой тишине он исследует карту, между тем как шея его наливается кровью и галстук консервативного бурого цвета полностью с ней сливается.

(А ведь было у меня подозрение, что карта эта – лишь бутафория, обманка для вящего впечатления гостей. Но нет, оказывается: все огоньки на ней – чистая, неприглядная правда!)

– Some problems? – предупредительно спрашивает доктор Брустер.

– No, nothing[5], – немедленно откликается Китаев, обнажая тем самым еще одну, прежде для меня неведомую, грань своей эрудиции.

Это шанс, и я должен его использовать. (Позже выяснится: лучше бы я не рыпался!)

Приподнимаюсь из своего кресла и делаю недвусмысленный жест – мол, сейчас выйду и разберусь. Шеф бровями выдает мне добро.

В коридоре извлекаю из внутреннего кармана гнучую пластинку фонор-карты.

– Дежурный, здесь комиссар Сполох. Что там у вас приключилось?

Физиономия дежурного, размером с ноготь моего большого пальца, выглядит апатично, голос профессионально обесцвечен:

– Убийство в Болоте. Частный ресторан «Инникса». Какой-то постоялец грохнул трассера.

– Кто убит?

– Старший инспектор Гафиев.

Гафиев… Помню такого. Крупный и, кажется, не особенно глупый для трассера татарин, моих примерно лет. Как же он так неловко подставился?

– Дальше.

– Его напарник применил шок-ган, но неудачно. Преступник мертв.

– Фамилия преступника?

– Неизвестно. Вообще там много интересного… если верить второму трассеру.

Вот я и начинаю сожалеть, что покинул уютное кресло в конференц-зале, где при небольшом ухищрении можно было бы даже и подремать. Убийство трассера – чересчур крупная неприятность, чтобы можно было так просто от нее отвертеться. Особенно тому, кто влез в эту лужу первым. А я, словно камикадзе, уже спалил за собой все мосты.

– Ладно, отбой.

Не сходя с места, вызываю Ерголина. Старик, как обычно, в своей конуре, подле компьютера. Выглядит усталым, но все же не таким усталым, как я, который моложе его на добрых полтора десятка лет. Неужели байки про так называемую «старую закалку» – чистая правда?!

– Степаныч, нужна твоя помощь…

Ерголин выслушивает меня молча, с выражением покорности судьбе. Я знаю, что он по уши в деле Дикого Хирурга и переключаться на бедолагу-трассера для него что ножом по сердцу. Бросить на полпути почти выстроенную версию, недоформулированные алгоритмы, не до конца просканированные базы данных… Но знаю также, что он не откажет. Это не в его правилах. Опять-таки старая закалка: молодость, проведенная в строгом чинопочитании. А ядовитая змеюка Индира в свою очередь не откажет ему в дружеской поддержке.

– Возьми экспертов каких захочешь. Подними Индиру. Я тоже буду там.

Ерголин все еще молчит. Я понимаю, что ему невыносимо хочется спросить: что же, пускай Хирург спокойно чинит свои «операции» и дальше?!

Но утешить ничем не могу.

– Степаныч, – бормочу я, пряча глаза. – Наверное, мы с тобой быстро раскрутим это дело. Вроде бы, все кристально ясно. Преступник обезврежен… Только бы не было там ниточек в Пекло.

И сердцем, селезенкой чувствую: ничего пока не ясно. И ниточки непременно потянутся не куда-нибудь, а именно в Пекло, мать его чертову так и эдак.

– Ну хочешь, я сам растолкаю Индиру?

Молчит…

Опускаю фонор в карман.

В пяти шагах от меня стоит этот балтийский щеголек, Маргерс. На румяной физиономии – смешанное выражение безразличия и облегчения от того, что ему, как и мне, удалось-таки вырваться в кулуары.

– Господин Маргерс желал бы принять участие в расследовании, – говорит мне переводчик, трафаретной внешности моложавый тип в безупречном, понятное дело, костюме. – Хотя бы на этапе осмотра места инцидента. Директор Китаев санкционировал эту акцию.

В отличие от комментатора Мэгги Кубышевой, переводчик налегает на букву «ц», и она тоже получается у него пронзительно звонкой.

Только прибалта мне сейчас не хватает для полного комфорта!

Однако же, ничем не обнаруживаю собственного недовольства. Быть может, к пятидесяти годам и я, как Серафим Ерголин, научусь беспрекословно исполнять приказы начальства?

– Хорошо. Вы тоже едете?

– Господин Маргерс нуждается в моих услугах…

– Там два покойника.

Переводчик меняется в лице и потерянно оборачивается к Маргерсу.

Но я уже в лифте.

7. Индира Флавицкая

В первый раз я засыпаю на просторном заднем сидении ерголинского элкара, режущего серый смог между призрачных башен небоскребов. Без сновидений, и это счастье.

Во второй раз сон одолевает меня в бесшумно ползущей сквозь этажи кабинке лифта. Кажется, я начала съезжать по стенке, и какой-то доброхот, случившийся рядом, с готовностью подхватывает меня под мышки. Вообразил, должно быть, что баба возвращается после веселенькой ночки, подшафе, и уже выстроил насчет меня свои планы. Ну-ну, козлик… На тринадцатом этаже лифт останавливается. Размякшая было в мужских руках бабенка внезапно открывает глаза, железным локтем сбивает захват и стремительно удаляется, не оглядываясь на оторопевшего кобелька.

Отец принимает меня в передней, отнимает сумочку, стягивает плащ. Что-то говорит мне, кажется – насчет завтрака. Я почти не вижу его и не понимаю обращенных ко мне слов, я уже за гранью реальности, у меня сейчас одна цель – добраться до дивана и упасть не раздеваясь. Что я с успехом и проделываю. Из-за пелены сна чувствую, как меня укрывают пледом – Барбосик, братишка. Как ходят на цыпочках и о чем-то шепчутся. Ладно, все равно меня уже нет.

… И тогда приходит кошмар.

Крысы. Жесткая серая шерсть, налитые красным глаза, металлический оскал. Зубы со скрипом заржавленных ножниц врубаются в плоть. В мою живую плоть.

Белый халат. Грязно-зеленые стены, расплющенный кафель. И снова крысы.

Бесконечный, обреченный пробег в никуда. Гулкие ослизлые трубы, сверху каплет, внизу хлюпает. За спиной погоня, тяжкое дыхание и плеск омерзительной жижи под тяжелой поступью. Удар, падение – и хруст моей взрезаемой кожи.

Холод. Темнота. Конец.

– … проснись, Индиана. Тебя ищут.

Барбосик стоит в изголовье дивана, растерянно крутя в руках мой браслетик-бипер. Браслетик заходится истошным писком.

– О-ох!..

Бодро, чтобы не демонстрировать посторонним собственную слабость – хотя какой Барбосик посторонний?! – вскидываюсь и трясу головой, изгоняя обрывки кошмара. Волосы липнут ко лбу, и вся я в поганом липучем поту.

– Ты стонала во сне. Я хотел тебя растрясти, но папуля запретил.

– А нужно было растрясти.

– В другой раз обязательно!

Преодолевая головокружение и тошноту, плетусь в прихожую, нахожу в плаще фонор-карту, бесчувственным пальцем тычу в сенсоры.

– Здесь старший инспектор Флавицкая.

Барбосик таращится на меня, приоткрыв рот. Он сходит с ума, прямо-таки млеет от нашей служебной атрибутики. Господи, неужели и ему уготована дорожка в ДЕПО?! Нет, не хочу.

(Но, с другой стороны, это одно из немногих в Гигаполисе мест, где еще не перевелись настоящие мужики. Заповедник. За пределами которого на них идет круглогодичная беспощадная охота…)

– Привет, Индира, – глаза у Сполоха привычно холодны, как серые ледышки, но в то же время и усталые безмерно. – Приводи себя в кондицию, за тобой выслан элкар.

– Куда надлежит следовать?

– В «Инниксу». Это частный кабачок в Болоте. С тобой поедет Ерголин, он знает.

– У вас там что – банкет с иностранцами? – спрашиваю я апатично. – И не хватило дамочек?

– Спасибо, всего было вдосталь, – Сполох криво усмехается. – Криминал. Во-первых, убит трассер…

– Кто?!

У меня полно знакомых среди трассеров, и я мысленно готовлюсь выслушать самую большую неприятность этого проклятого дня.

– Гафиев, старший инспектор.

От сердца отлегает. Трассер Гафиев мне неведом. И хотя не по-христиански радоваться в такую минуту, ничего не могу с собой поделать.

– А во-вторых… в общем, узнаешь на месте.

Сполох дает отбой.

Я стою, нянча в ладони безмолвный фонор и переминаясь с ноги на ногу. Барбосик с нескрываемым любопытством ждет, что за этим последует.

Кабы он не пасся рядышком, я бы полезла в сумочку за сигаретой. Но дома я числюсь некурящей, скромной девушкой средних лет, примером достойного поведения для подрастающих балбесов…

– Младший инспектор Флавицкий! – рявкаю стальным голосом.

– Ась! – Барбосик вытягивается в струнку.

– На кухню варить кофе – аарш!

– Усь!!!

Печатая шаг, братишка удаляется.

Я запираюсь в ванной. Сдираю с себя изжеванную потную одежду. Встаю под душ. (Удивительно: сверху немного каплет!..) Это что же – оставить Дикого Хирурга в покое с его хобби? Переключиться на трассеров, шастающих по притонам при исполнении обязанностей?! Дудки, господин комиссар… Смываю с лица старую косметику. Новой не будет, как не будет алых колготок с дырочками-завлекалочками, сетчатой юбочки на двадцать пять сантиметров выше колен, жакетика-разлетайки и прочих остро-модных изделий. Пока Хирург не побывает в этих вот слабых женских ручонках… и не выйдет из них с переломанными ребрами и расплющенным детородным органом.

И хорошо было бы отыскать мамины консервативные наряды.

Я превращаюсь в серую мышку.

8. Серафим Ерголин

Приземистая коробка ресторана оцеплена трассерами из окружного отдела. Трассеров не менее полусотни, они выглядят грозно и в то же время печально. И это объяснимо. В ближайшие деньки даже самым мелким нарушителям правил общественного поведения ох как не поздоровится… Вскинув над головой руку с личной карточкой, я топаю сквозь оцепление. Индира жмется ко мне, на нее никто не обращает внимания. Наверное, это ей в новинку… Кое-кто из старых трассеров узнает меня и хмуровато кивает. Индиру не узнает никто. Лишь скользят поверхностным взглядом по тому уродливому шишу, что она соорудила себе вместо прически, и тем ограничиваются. Потому что все остальное гораздо уродливее.

В зале «Инниксы» зажжены все люстры, отчего даже при опущенных жалюзи и задернутых портьерах светло как днем. Публики предостаточно, но большей частью наш персонал. А вот и сам Тунгус. Надвинув на лицо маску полной непричастности к происходящему, он скромно сидит на краешке стула у стеночки. Я сразу его узнаю, потому что за последние пятнадцать лет он практически не изменился, а он меня не узнает никогда. В ту пору я был «пастухом» – сотрудником службы наружного наблюдения, пас его со всей его поганой клиентурой, и ему не положено было даже подозревать о моем существовании. Именно тогда я срисовал в свой архив его парсуну. И – как отрезало. То ли он за ум взялся, то ли стал тоньше работать, но более моего неравнодушного внимания он не привлекал.

Рядом с Тунгусом – два страховидных азиата, по всем статьям – корейцы, – в одинаково черных брюках и белых безрукавках, и торчащие наружу голые лапы густо расписаны цветными картинками на мифологические темы. Забавно, что татуировка явно не криминального толка. Скорее, цеховой признак. Ну да, это же бывшие профессиональные борцы. Сильные, как слоны, и столь же невинные перед лицом закона. Относительно невинные, разумеется. Если я поднапрягу память, то, вполне вероятно, даже вспомню их имена… Нет, вряд ли. Непохоже, что это были великие спортсмены. Так, подающие надежды вечные неудачники. Чемпионы редко продают свои услуги всяким… тунгусам. Чемпионы содержат спортивные школы или, на худой конец, собственные рестораны, где стены увешаны трофеями и размалеваны сценами боевого прошлого хозяев. А из спиртного там подают одно лишь пиво, но зато подают его столько, сколько спросишь.

Эх, пивка бы сейчас… Нешто моргнуть Тунгусу?

Индира, старательно вписываясь в шкурку серой мышки, устраивается прямо напротив затюканных малолеток, по случаю угодивших в свидетели. Подавляет в себе порыв по обыкновению своему задрать ноги на стол, а напротив – скромно сдвигает коленочки, обтянутые грубыми серыми колготками. Ни дать ни взять – библиотекарша, почитательница Саши Черного и Михайля Семенко. Даже синие свои глазищи предусмотрительно упрятала под простые, чуть затемненные очки. А вот где она ухитрилась раздобыть такое платье и такие туфли, тайна сия велика есть. Оказывается, без косметики и ярких шмоток никакая она не кобра в женском обличье, а вполне ординарная дурнушка. Бледная, худая, нос торчит клювом…

Любопытно, удержится ли она от сигаретки?

Убитый трассер лежит в десяти шагах от выхода. Выстрелом в упор он опрокинут на спину, но умер, как видно, не сразу: руки подобраны к шее, лицо слегка искажено, глаза открыты. Запястья и шея утыканы иголочками – поработали медики из клиники Островерхова, чтобы затормозить процессы распада. Неужели есть надежда вернуть его к жизни? Судя по озабоченным лицам троих девиц в белых комбинезонах – весьма незначительная.

А вот и его убийца. Если Индира в меру своих способностей притворяется серой мышкой, то этот вполне бы сошел за помойного кота. Даже по нынешней всеобщей нищете нужно с большим пренебрежением относиться к мнению окружающих, чтобы появляться на улице в таком рванье. Одна шляпа чего стоит… Дабы очутиться там, где его настиг карающий выстрел второго трассера, он должен был перепрыгнуть через поверженного Гафиева и зачем-то рвануть в темный закуток, где лишь столик с двумя креслами и приоткрытым кейсом – и никакого намека на возможность уйти. Тупик. Что ему там понадобилось?

Вокруг покойников неторопливо, деловито циркулируют эксперты, которым обычно перепадает черновая работа. Возглавляет их лично господин Майстренко. Разговоры негромки и чужому уху непонятны. Сполоха я не вижу.

Зато вижу здоровенного малого с простым, почти детским лицом, на котором яркими красками нарисовано отчаяние. Это, похоже, и есть виновник торжества. Гафиевский напарник. Он сидит в сторонке, умостив тяжелые руки на коленях, и мерно покачивает круглой, коротко стриженной головой. Отчего-то на нем защитный панцирь, верхней кромкой упирающийся в подбородок – чтобы злоумышленнику не добраться до горла, а защитный же шлем с пуленепробиваемым и газонепроницаемым забралом лежит здесь же, на столике. Полная боевая выкладка… Я направляюсь к парню. И сей же час рядом вырастает усатый невысокий трассер с нашивками главного инспектора.

– Вы кто? – спрашивает он ревниво.

Мне снова приходится лезть за карточкой.

– Главный инспектор патрульной службы Спешнев, – усатый демонстрирует свою карточку. – Говорить с Авиловым будете в моем присутствии.

– Не возражаю, – миролюбиво соглашаюсь я. Все равно я найду способ отшить этого общественного защитника в любой момент, когда пожелаю. – Авилов… а имя?

– Игорь, – роняет юнец понуро.

– Зачем же вы, Игорь, укокошили потерпевшего?

– Почему – потерпевший? – вскидывается Спешнев.

– Потому что, по моему первому впечатлению, закон отнюдь не на стороне вашего коллеги, – терпеливо разъясняю я. – Должно быть, он пытался задержать посетителя ресторана, который, откушав, мирно направлялся к выходу. При этом не была предъявлена личная карточка – иначе она была бы зажата в руке покойного Гафиева. А ведь Гафиев одет не по форме, и на лбу у него не написано, что он трассер. Мы не знаем, в какой форме и какими словами он объяснял свои действия. Например: «Эй, ты, стоять, кому сказано!..»

– Гафиев не мог такого сказать, – набычивается Спешнев.

– Верю. Но у нас нет никаких свидетельств обратного, кроме моей и вашей убежденности… Выходит, этот человек вполне мог заподозрить недобрые намерения со стороны Гафиева и получить таким образом право на необходимую оборону. А поскольку носить при себе оружие запрещено исключительно несовершеннолетним, душевнобольным и ранее судимым по некоторым статьям Уголовного кодекса, остается лишь выяснить, не подпадает ли незнакомец под перечисленные ограничения. Если же не подпадает, то становится уже не убийцей, а жертвой.

– Уж это-то мы выясним, – обещает Спешнев.

– Да нет уж, выяснять придется, наверное, мне. А вы, пожалуйста, продолжайте патрулировать улицы. Не размахивая попусту шок-ганами и не подставляясь под нелепые выстрелы… – Спешнев хмурится, пытаясь уловить в моих словах издевку. Которой там вовсе нет. – Так как же вышло, Игорь?

Авилов мучительно освобождается от оков прострации.

– Я… у меня был только шок-ган. Вот он. Я хотел лишь свалить этого типа разрядом… Зачем мне было убивать его?

Рассматриваю авиловский шок-ган. И впрямь, ограничитель мощности импульса выведен почти на нуль. Впрочем, Авилов мог сделать это задним числом, чтобы обелить себя. А если он в беспамятстве не задумался об этом, ему мог пособить ушлый начальник Спешнев.

– Посмотрим, что поведает экспертиза, – говорю уклончиво. – А она поведает всю правду, будьте покойны.

– Слушайте, Ерголин, – вмешивается Спешнев. – Шок-ган я не трогал. Этот гад, наверное, больной. Сердечник или спидюк в последней стадии, коли ему достало слабого разряда, чтобы выпасть в нуль.

– Арсланыч… Гафиев велел мне ждать у черного хода. Упаковаться, – Авилов кивает на свой рыцарский шлем. – Если никто не появится в течение десяти минут, вернуться в зал. Десять минут прошло, и я вернулся. Арсланыч уже лежал на полу, а этот…

– Потерпевший, – подсказываю я. – Не гад, не тип, а именно потерпевший.

– Ладно, потерпевший… Он озирался по сторонам, в руках у него была пушка. Все вопили, как ненормальные… Потом он сообразил, откуда Арсланыч появился, и рванул туда. Не доходя нескольких шагов, выстрелил по лаптопу. И тут уже я…

– Сколько же времени заняла описанная вами сцена? Минут двадцать?

– Да вы что! – Детское личико Авилова розовеет. – Какие-то секунды!

– Гафиев был еще жив?

– Нет… не знаю. Он не отвечал. Я позвал его по имени. Бесполезно.

– Дальше?

– Я приказал всем оставаться на местах. А через пять минут в зал вошли ребята из группы поддержки.

– Кто их вызвал?

– Я… мне Арсланыч приказал.

– Все ли выполнили ваш приказ остаться?

– Кажется, все… – Потерянный взгляд чисто-голубых глаз Авилова скользит по залу. – А где Зомби?

– Какой Зомби? – настораживается Спешнев.

– Зомби… с ним говорил потерпевший в подсобках.

– Вы имеете в виду Ивана Альфредовича Зонненбранда? – быстро спрашиваю я. – Он был здесь?

– Да.

– Ясно, – бормочу я. – Иван Альфредович изволили слинять. А у вас к нему что – были какие-то претензии?

– Так ведь это он договаривался с этим… потерпевшим в подсобках у Тунгуса!

– Договаривался – о чем?

– Не знаю! Дипскан транслировал только слова Зомби. А то, что говорил этот… потерпевший, дип не брал. И его схема не сканировалась.

– Как может быть, чтобы схема не сканировалась? – спрашиваю я с недоверием.

– Я и сам ни за что бы не поверил, кабы не видел своими глазами! Это была «нечеткая» схема!

Я качаю головой:

– Простите, Игорь, но у меня складывается ощущение, что вы хотите навешать на бедного потерпевшего чересчур много собак. Мало того, что он до такой степени ущербен здоровьем, что умирает от слабого импульса, так у него еще и со схемой нелады!

– Я не вру, – обреченно говорит Авилов и отворачивается.

Вижу, что не врет. Рожа у парня простовата даже для трассера, а сейчас он и не покраснел. Скорее наоборот: побелел от обиды. Но как я могу ему верить?

– Бедный потерпевший… – ворчит пацан себе под нос. – Тоже, нашли бедолагу. Двое детишек Арсланыча – вот кто бедные!

– Не сердитесь, Игорь, – прошу я. – Поймите и меня. И давайте продолжим. Вы утверждаете, что в подсобках «Инниксы» потерпевший и Иван Альфредович Зонненбранд, известный также под прозвищем Зомби, о чем-то договаривались. Что же в том дурного?

– А то, что лаптоп выдал флаг экстраординарности. Арсланыч послал меня к черному ходу, сам остался ждать в зале, чтобы посмотреть, поладили они или нет. А потом… я вернулся.

Я достаю из кармана носовой платок и вытираю вспотевший лоб.

– Что у них тут с кондиционерами? – спрашиваю в пространство. – И вообще, я бы выпил чего-нибудь прохладненького. Как вы на это смотрите?

По лице Спешнева вижу, что и ему несладко в его рыцарских латах.

– Пива нам не положено, – говорит он тоскующе. – Может, у Тунгуса пепси найдется?

– Так он и кинулся угощать нас пепси! – откровенно подначиваю я.

– Да я его мигом раскручу! – закусывает удила бравый трассер и решительным шагом направляется к скучающему Тунгусу, рядом с которым уже появился адвокат – сморщенный, желтолицый, в изысканном черном костюме и ослепительно-белой сорочке.

Я дожидаюсь, пока Спешнев удалится на максимально возможное расстояние, и придвигаю кресло вплотную к Авилову.

– Так на что же, Игорь, выскочил флажок?

– Не видел… Мы проглядели. А откат делать поосторожничали. Тунгус с нас глаз не спускал.

В чем другом, а в интуиции Сполоху не откажешь. Дело и вправду становится все запутаннее.

Зато теперь нет нужды задавать вопрос, почему потерпевший не пожалел времени, да и себя, чтобы вернуться в зал и расстрелять оставленный на гафиевском столике лаптоп. Он знал: ничто не происходит просто так, самопроизвольно. И если его пытается задержать трассер, значит – у трассера есть на то веские основания. Например, лаптоп с флагом экстраординарности.

И никто не объяснит мне, как, каким образом он обо всем этом узнал.

Например, мог подсказать Тунгус. Как ни таились наши трассеры, от глаза-алмаза матерого аутло[6] ничего не укрылось.

Или от вибрационного сканирования у странного типа со слабым здоровьем вдруг нестерпимо зачесалось под мышками. Схема его «нечеткая» – возьми и зачешись!

Он хотел просто уйти. И раствориться среди трущоб и помоек Болота. Слиться с тем навозом, из которого и вышел. Но трассер Гафиев сцапал его за рукав. И он ни секунды не медля открывает огонь на поражение.

Он не желал отвечать ни на один обращенный к нему вопрос. Даже самый невинный. Наверное, спроси его любой прохожий о времени или о том, как пройти к магнару, он и тогда бы вытащил свой пистолет и поднял беспорядочную пальбу.

У него одна-единственная функция: прийти и уговорить жадненького до денег и ушлого в криминальных авантюрах Зомби. И он его, по всей видимости, уговорил. Иначе Зомби оказался бы первым претендентом на пулю.

При всем этом он отлично ознакомлен с экипировкой трассеров. Он ни с чем не спутает лаптоп. И знает, что обычная защитная кольчуга оставляет незащищенной только шею и ноги. По ногам стрелять никакого резона нет. И он убивает трассера выстрелом в шею. (Почему не в голову? Неповрежденный мозг – материал для ментосканирования. Знающие о начинках наших лаптопов по определению знают и о ментосканировании…) А после возвращается и расстреливает лаптоп.

Нет, не сходится. Не предупреждал его Тунгус. А если и предупреждал – то в самой мягкой форме. Зашли, мол, двое трассеров, сейчас пивка попьют, перекусят и отвалят по своим делам… Он до всего дошел сам. В тот краткий миг, когда Гафиев взял его под руку. И понял, что не следует ему оставлять никакой информации о теме их с Зомби задушевной беседы. Лаптоп волновал его больше, чем трассер, поэтому он освободился от Гафиева… пулей в шею, как сумел… и сразу занялся техникой. Возможно, рассчитывал добить трассера после. Расставил, так сказать, приоритеты.

Он сориентировался мгновенно. Только не учел фактора непредсказуемости в лице недалекого, но прекрасно стреляющего навскидку Игоря Авилова.

Мне становится жутковато.

Этот оборванец вполне мог быть одним из киллеров Пекла. Мы давненько не ворошили это говно, чтобы не воняло. Они не трогали нас, мы – их. А теперь поутихшая было вендетта могла раскрутиться с новой силой и, как в старые недобрые времена Экономического хаоса, выплеснуться на улицы Гигаполиса.

Я хочу немедля взглянуть на него.

Тем паче, что Спешнев приносит три ледяные, пузырящиеся бутылочки с пепси.

– О! – говорю я, загоняя свою тревогу поглубже. – Новое поколение выбирает пепси!

Трассеры иронически переглядываются.

– Был такой лозунг дня в годы моей юности, – сконфуженно поясняю я. – Передохните, Игорь. Ведь наша беседа носила неофициальный характер. Через небольшое время я вернусь и сниму с вас показания по всей форме. Кстати, можете вызвать своего адвоката.

– На хрена он мне? – пожимает плечами Авилов. – Я же говорю правду…

– Верно, коллега. Сейчас адвокат особенно нужен тем, кто будет юлить и вертеть вола, – я киваю в сторону Тунгуса.

И ухожу в глубину зала.

Индира упрямо выдерживает роль – ведет себя скромницей. Хотя, похоже, одну сигарету тайком исхитрилась-таки употребить.

Останавливаюсь над телом выходца с помойки.

– Скажите, инспектор, – теребит меня за рукав ражая девица в белом комбинезоне. – Мы можем забрать тела? Время дорого, мы теряем шансы на реанимацию.

– Каковы же эти шансы?

– Для инспектора – гораздо предпочтительнее…

Я обращаю вопросительный взгляд на старшего среди группы экспертов, Дюшу Майстренко. Тот с полминуты таскает себя за неопрятную полуседую бородень, а затем милостиво дозволяет. Девица надменно фыркает: то, что она испросила нашего согласия, всего лишь дань профессиональной этике. Авторитет представляемого ею заведения, равно как и право личности на реанимацию, настолько выше всех наших прерогатив, что она могла бы просто отпихнуть нас локтем и молча делать все, что пожелает.

Подкатывают носилки. Двое трассеров осторожно переворачивают типа на спину – гадкая шляпа спадает, обнажая сальные, сбившиеся в колтун густые волосы, давно уже утратившие естественный цвет. Лицо полускрыто сползшими темными очками. Я жду, пока его умащивают на носилках, а затем осторожно, двумя пальчиками, снимаю эти очки и передаю Дюше.

Лицо как лицо. Серая, нечистая кожа. Черты, впрочем, довольно правильные, не лишенные былой приятности.

Смутное ощущение чего-то знакомого.

Положительно я видел это лицо. Причем в гораздо лучшие для его обладателя времена.

Пока я озадаченным пугалом торчу посреди зала, в ресторан стремительно, как и подобает начальству, входит Сполох в сопровождении двух субъектов. Первый из означенных субъектов довольно молод, одет явно не по-нашему, и выражение лица у него также отнюдь не наше, из чего сам собой проистекает вывод, что это кто-то из варяжских гостей. Второй, надо думать, переводчик, экипирован сообразно статусу, со вкусом и шиком, но на физиономии у него начертано выражение иного свойства – полуобморочное, близкое к панике… И синхронно разворачиваются две прелюбопытных сцены.

Сцена первая. Сполох ищет глазами меня, находит, с удовлетворением кивает головой и тут же начинает искать Индиру. Мало в том преуспев, отрывисто вопрошает: «Где Флавицкая?!» Я указываю. У господина комиссара отваливается челюсть, а глаза выпячиваются из орбит. Господин комиссар теряет дар речи и пытается жестами выразить свое крайнее недоумение и даже отчасти неудовольствие. Но поскольку он повергнут в шоковое состояние, то жестикуляция у него также выходит маловразумительной. Что же до Индиры, то она испытывает чрезвычайное удовлетворение произведенным эффектом.

Сцена вторая. Завидев Сполоха и его свиту, простоватый наш трассер Игорь Авилов привстает с кресла с зажатой в обширной ладони бутылочкой пепси и, словно сомнамбула, движется на них. Но внимание его занимает отнюдь не господин комиссар Сполох, а закордонный гость. На лице Авилова блуждает кривая, не сулящая ничего хорошего улыбка, а само лицо покрывается красными пятнами. «Уля, – громко, на весь зал шепчет Авилов. – Ты, верно, решил, что я убит, Уля, если отважился заявиться в наш город!..» Иностранец буквально на глазах расстается с фирменным лоском, а выражение вывески из отстраненно-брезгливого делается интернационально-испуганным. Затем он выдавливает из перехваченной спазмами глотки слова на отличном русском языке, хотя и расставляет при этом ударения на каждом слоге: «Да, Гоша, я вовсе не думал, что ты жив, но нет, Гоша, я не потому приехал…» – «Так за каким же хреном ты, сучонок, сюда приперся?!» – шипит Авилов, и могучая его рука сама собой ползет к заднему карману брюк, где он, по всей очевидности, имеет обыкновение носить шок-ган. Но его оружие в данный момент покоится в моем кармане, и это дает всем нам неплохой шанс избегнуть международного скандала.

Проходит какое-то время, пока Авилова под руки уводят в дальний угол зала, а иностранец Уля ретируется добровольно, к великому облегчению бедняги-переводчика, до которого, похоже, так и не дошло, что он здесь ну совершенно лишний!

Сполох тоже приходит в себя и начинает командовать. В частности, приказывает Индире прекратить шалберничать и взяться за Тунгуса.

А я вооружаюсь портативным видеокордером и, на ходу наговаривая обязательные сведения о времени и месте происходящего, отправляюсь снимать официальные показания с Авилова.

9. Индира Флавицкая

Допросы – не мое хобби.

Здесь нет равных Серафиму. Он – лис, он – ас. Он будет глядеть на тебя слезящимися глазами пожилой побитой собаки, грустно мотать лохматой головой, виновато улыбаясь, будто прося прощения за собственную бестактность. И ты начинаешь сознавать свое над ним превосходство, свое преимущество в интеллекте, в здоровье и бытовом благополучии, ты расслабишься, закинешь ногу на ногу, прикуришь от Серафимом же поднесенной зажигалки. И неспешно станешь делиться жизненным опытом. Не пройдет и получаса, как не будет у тебя за душой ни единого секрета, о котором не знал бы этот старый выхухоль. И вот он смущенно вздыхает, и вот он лезет в карман пиджака, долго там копается… а ты с веселым любопытством ждешь, что же он оттуда выкопает, уж не конфетку ли?.. вытягивает двумя пальцами наручники и, сконфуженно передернув плечом, набрасывает их на твои расслабленные запястья.

Хорош также бывает и Сполох. Правда, для бенефиса необходимо, чтобы он располагал свободным временем и пребывал в состоянии интеллектуального подъема. С годами сочетание этих двух непременных условий выпадает все реже… Сполох в дознании работает танком. С каждым вопросом он наезжает на тебя все плотнее, огнем и гусеницами ограничивая твой маневр. Он теснит тебя к окопам, утюжит твои блиндажи, выбрасывает десант и вообще ведет себя настолько нагло и агрессивно, насколько это возможно в рамках процессуальных норм. Иногда кажется, что он сдернет с шеи давящий его обязательный комиссарский галстук, а с ним – и все условности, поставит ногу в отлично вычищенной туфле на краешек твоего кресла, сгребет тебя за лацканы и зловеще прошипит прямо в лицо: «На кого работаешь, п-падло?!» Разумеется, он никогда этого не делает, но обязательно наступает такой момент, когда и ты, и все окружающие сознают: еще немного, и…

Я им обоим в подметки не гожусь. А гожусь только на то, чтобы, как Ванька Жуков, бегать для них в кабак за водкой да красть огурцы.

Поэтому я приближаюсь к дремлющему Тунгусу с его воробушками с тем же энтузиазмом, что и приговоренный – к гильотине. А если по уму, так это он должен бы глядеть на меня, как на гильотину, которая вдруг снялась с места и двинулась к нему, игриво полязгивая ножом.

Амбалы по бокам Тунгуса беззастенчиво пялят на меня узкие глазенки. Что за мысли при этом рождаются в клепаных котлах, какие у них вместо черепов?.. Того и гляди ближний амбал протянет конечность толщиной с мое бедро и щелчком выкинет меня прямо на улицу. Да и сморщенный адвокат глядит так, словно я хочу попросить у него милостыню.

Сволочи. Мнят себя элитой. А я для них – нищая побирушка… серая мышка.

Но, может быть, в этом кроется какой-то коварный замысел многомудрого комиссара Сполоха? Ну кому придет в голову опасаться такой дурочки! А лучше мы над нею подшутим, постебаемся, похихикаем, поиграем с нею. Как жирные, нагулявшие сало на воровстве коты с мышкой. С серой, разумеется.

Ладно, давайте.

– Флавицкая, инспектор отдела по борьбе с тяжкими преступлениями, – представляюсь я, сознательно опуская из своего титула атрибут «старший». Поджав ненакрашенные блеклые губенки, шарю в сумочке и вытаскиваю оттуда личную карточку. Адвокат, быстро подавшись вперед, желает изучить мои полномочия повнимательнее, но я, как бы не приметив его порыва, уталкиваю карточку обратно. – Мне поручено снять с господина… э-э…

– Пантелеев Сергей Андреевич, – значительным голосом подсказывает адвокат.

– … с господина Пантелеева показания.

– Свидетельские показания, – поправляет адвокат.

Я стягиваю очки и, чтобы они видели, пару раз глуповато хлопаю глазами. Приоткрываю рот.

– Ага, – роняю наконец. – А вы кто?

Адвокат горделиво ерзает задницей по креслу.

– Василий Мартынович Ихоев, член городской коллегии адвокатов, к вашим услугам, сударыня. А господин Пантелеев – мой клиент.

– Ага, – повторяю я. – А у вас есть личная карточка?

– Разумеется! – адвокат опускает два пальчика в нагрудный карман и с некоторым неудовольствием извлекает их пустыми. – Впрочем, отложим формальности, – быстро находится он.

Тунгус наблюдает за происходящим с царственным безразличием. Что же до бодигардов, то они по-прежнему борются с желанием вышвырнуть меня в любое достаточное по размерам отверстие, например – в форточку.

Надувая бледные щеки и сопя, добываю из сумочки видеокордер и кладу его на колени. Адвокат морщится, но для протеста у него нет ни малейших оснований. Тунгус морщится еще горше. Он не любит видеокордеров, особенно наших.

– Место пребывания – частный ресторан «Инникса», улица Травкина, округ Старый Город, – диктую я. – Пятнадцатое сентября, четырнадцать часов двадцать семь минут. Свидетельские показания Пантелеева Сергея Андреевича, владельца ресторана снимает инспектор-криминалист центрального отделения ДЕПО Флавицкая. Показания даются в присутствии лица, именующего себя… как его, гос-споди… «член коллегии адвокатов Василий Мартынович Ихоев», личная карточка не предъявлена, а также…

– Постойте! – негодующе вопит адвокат.

Я нажимаю на «стоп-кадр».

– Эти люди здесь совершенно лишние! – указывает Ихоев на бодигардов.

Те с искренним недоумением оборачиваются к хозяину. Так могли бы поворачиваться к «Ивану Великому» Спасская и, скажем, Кутафья башни… Тунгус, опустив желтые веки, коротко кивает. Башни воздвигаются надо мной и бесшумно перемещаются на несколько метров в сторонку.

– Далее, – духарится Ихоев. – Надеюсь, вы озаботились переводчиком с эвенкского языка?

– Это зачем? – теперь мой черед изумляться.

– А затем, что мой клиент является гражданином суверенной Эвенкии, и, следовательно, может отвечать лишь на вопросы, заданные на его родном языке.

– Вы хотите сказать, что он не владеет русским?.. – невинно спрашиваю я.

Капкан сработан топорно, и адвокат в него не идет.

– Владеет, – кивает он. – Но! Что значит – владеть? Лишь в той мере, которая необходима для обслуживания посетителей и взаимоотношений с властями. Мыслит же мой клиент на родном языке. И, согласитесь, ему будет нелегко вникать в смысл ваших непростых, иногда таящих подтекст и следственные уловки вопросов, заданных на чуждом его образу мышления языке. Я усматриваю здесь нарушение неотъемлемых прав личности на защиту и, если угодно, дискриминацию…

– Тунгус, – говорю я печально и водружаю очки на нос. – Где ты отрыл этого придурка? Да он тебя и от платяной моли не защитит. Я же тебя сто лет знаю и расколю как орех. Охота же некоторым гореть на туфте!

От возмущения Ихоев на мгновение теряет все красноречие. Классно я его отровняла… Тунгус же поднимает на меня стеклянный взгляд и пытливо, в новом ракурсе, изучает. На лице его нет ни тени эмоций, но под маской таежного идола напряженно тасуется колода в поисках экстренно понадобившегося джокера. Он пытается вспомнить, где же мог меня видеть.

Бесполезно. Как можно припомнить тощую шпанистую девчонку, неумело раскрашенную по-взрослому, в драных на попе джинсовых шортиках, высоких сапогах и кожаной куртке с бляхами, что приходила в его забегаловку по утрам лизать дешевое мороженое, а по вечерам тискаться с мальчиками под тягучие мелодии в модном тогда «шаманском» стиле… без малого двадцать лет назад?

Конечно, я хулиганю. Верно, во мне пробудилась дремавшая все эти годы «маргарита». До сей поры я действовала ерголинскими методами, а теперь пытаюсь изобразить из себя танк «а ля Сполох».

Самое смешное, что фокус удается.

– Помолчи, Василий, – говорит Тунгус. В голосе его сквозит любопытство пополам с иронией. – Я знаю русский и с малых лет вижу русские сны. Пускай девочка задает свои вопросы. Разве я хотя бы в чем-то нечист перед законом?

– Отлично, – киваю я и врубаю видеокордер. – Итак, что вы можете сообщить по существу дела?

– Ничего.

– Что вы знаете о человеке, подозреваемом в убийстве трассера Гафиева?

– Ничего.

– Как он попал в подсобные помещения вашего ресторана?

– Не знаю.

– С кем он там беседовал?

– Не знаю.

– Все ли из числа лиц, присутствовавших в ресторане в момент инцидента, находятся здесь в данный момент?

– Не знаю.

– Вам известны в русском языке иные формы ответов, кроме отрицательных?

Тунгус сжевывает сморщенными губами рвущееся наружу очередное «не знаю» и саркастически щурится:

– Вне всякого сомнения.

– Почему же вы столь упорно нарываетесь на обвинение в лжесвидетельстве?

– Потому, дитя мое, – говорит он, усмехаясь, – что есть вещи, которые страшат меня сильнее, чем ваши обвинения. Вот так, «маргаритка»…

10. Из видеопротокола оперативного совещания у комиссара С. Сполоха

(Присутствуют: комиссар отдела по борьбе с тяжкими преступлениями ДЕПО округа Старый Город С. Сполох, старшие инспекторы-криминалисты того же отдела С. Ерголин и И. Флавицкая).

… СПОЛОХ: Индира, убери ноги со стола, не люблю.

ФЛАВИЦКАЯ: Ну, пожалуйста…

СПОЛОХ: Степаныч, я полагаю, ты уже передал дела?

ЕРГОЛИН (растерянно): С какой это стати я должен передавать дела?!

ФЛАВИЦКАЯ: И кому, например? Кто это у нас такой свободный?

СПОЛОХ: Например, Дорошину.

ЕРГОЛИН: А то у него своих забот мало.

СПОЛОХ: Как только выйдешь из этого кабинета, так сразу и передашь.

ЕРГОЛИН: Надеюсь, вы не настаиваете, чтобы я спровадил Дорошину дело Дикого Хирурга?

СПОЛОХ: И это – тоже.

ФЛАВИЦКАЯ: Знаешь что, Сережечка, иди к черту! Дикий Хирург – мой и только мой! И я достану эту гадину из-под земли, чего бы ни стоило.

СПОЛОХ: Это я уже вижу. На какие жертвы ты пошла… Вырядилась огородным пугалом и веришь, что он клюнет на тебя, как муха на… на кизяк! Не думай, пожалуйста, что ты одна у нас такая умная. По моему распоряжению вот уже две недели толпа оперативниц, не чета тебе, шляются по темным закоулкам в том же рванье, что и ты! Не уверен, будто из этого выйдет что-то путное. Хоть они и прикинулись серыми мышками, всякий неглупый мужик сразу разглядит за невинным камуфляжем крысиные зубы в палец толщиной. А Хирург, против ожиданий, не кажется достаточным идиотом, чтобы ловиться на такую блесну…

ФЛАВИЦКАЯ: Серафим, это ты разболтал… про серую мышку?!

ЕРГОЛИН: Когда мне было? И вообще – что вы долбите меня со всех сторон, как будто я вам громоотвод? Собрались полаяться – лайтесь на здоровье, а меня в вашу свару не путайте. И давайте тогда я лучше пойду к себе да займусь работой…

ФЛАВИЦКАЯ: Ты же хотел показать мне что-то интересное.

СПОЛОХ: Что ты хотел показать этой сумасбродке?

ЕРГОЛИН: Так, пустяки. Болтается у меня в архиве старая информашка… Еще в девяностых годах прошлого века на территории нашего региона впервые была зарегистрирована контрабанда трансплантатов.

ФЛАВИЦКАЯ: Красиво говоришь – убиться валенком! Интеллигенция…

ЕРГОЛИН: В больничных моргах под предлогом посмертного вскрытия деляги-медики вырезали из свежих покойников здоровые органы и, снабдив это ярлыком «биологический материал», продавали через фирмы-прикрытия за бугор. Естественно, за твердую валюту. Были обнаружены родственниками покойных, чьего согласия, понятно, и не думали испрашивать, но правовых последствий мной отмечено не было.

СПОЛОХ: Ты думаешь, что Дикий Хирург решил организовать частный бизнес? Да ему достаточно было прийти в любой морг и скупить всех покойников на корню! Зачем же идти на кровь?

ЕРГОЛИН: Продажа трансплантатов сейчас вполне легальна. Но она ограничена рядом юридических норм, в том числе и международных. Я предполагаю, что у нас по сей день существует также и нелегальный сбыт трансплантатов. Возможно – по линии Пекла…

ФЛАВИЦКАЯ: На кой бес это Пеклу? Что ему – наркотиков мало?

ЕРГОЛИН: Бартерные безвалютные операции, Индюша.

ФЛАВИЦКАЯ: От индюка слышу.

ЕРГОЛИН: Пекло переправляет за бугор «биологический материал», а взамен получает тот же скэффл. В весовом эквиваленте.

СПОЛОХ: Это означает, что Дикий Хирург – не одинокий маньяк, а преступная группа?

ЕРГОЛИН: Именно так. Причем он действует непрерывно, через те же морги. А в случае экстренных заказов на вполне конкретные трансплантаты вынужден идти на риск засветиться. И прикрывает свой бизнес криминалом.

СПОЛОХ: Согласись, что обычно криминал прикрывают бизнесом.

ФЛАВИЦКАЯ: А кто сейчас разделяет эти понятия?

СПОЛОХ: Мы, мы должны разделять.

ЕРГОЛИН: Надеюсь, теперь вам понятно, что бросать дело Хирурга на полпути попросту нельзя? Нужно обследовать морги и тряхнуть как следует персонал. Нужно связаться с Интерполом и Европолом – благо, они нынче у нас в гостях – на предмет их контроля за нелегальной торговлей трансплантатами. Нужно исследовать статистику сходных преступлений за последние годы…

СПОЛОХ: Конечно, нужно! Кто спорит… Только сейчас вы этим заниматься не станете.

ФЛАВИЦКАЯ: Нет, станем!

СПОЛОХ: Нет, не станете! И будете делать то, что я вам говорю! Иначе вылетите из ДЕПО к чертовой матери оба!

ЕРГОЛИН: Почему же оба? Разве я против?..

ФЛАВИЦКАЯ: Мать твою, Серафим Степаныч! И петух трех раз не прокукарекал… Знаешь что? Никакой ты не Серафим! Херувим ты Степаныч, от слова «хер»…

СПОЛОХ: Все. Проорались – и будет. Индира, сядь нормально, у меня нынче нет охоты любоваться на твои панталоны…

ФЛАВИЦКАЯ: Оба вы му… иудушки хорошие.

СПОЛОХ: Давайте-ка по делу. Что у нас есть?

ЕРГОЛИН: Ничего интересного. Взбудораженный трассер Авилов, разбитый лаптоп и два трупа.

СПОЛОХ: Никакой возможности прочитать память лаптопа?

ЕРГОЛИН: Ну, Майстренко отдал его своим умельцам. Однако выстрел был прицельный и верно рассчитанный. Точно по драйвам.

ФЛАВИЦКАЯ: «Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном…»[7] Серафим, что еще за драйвы?!

ЕРГОЛИН: Девственный вы человек, Индира Зиновьевна. Драйвы, сиречь оптоэлектронные устройства накопления информации… Этот человек был знаком с нашими лаптопами. И не только. Так вот, есть малый, иллюзорный шанс на то, что Майстренке удастся как-то склеить обломки энергонезависимой памяти. Но я бы как честный криминалист на это не уповал.

СПОЛОХ: Кто исчез из «Инниксы» до прибытия группы поддержки?

ЕРГОЛИН: Два человека. Некто Иван Зонненбранд по прозвищу Зомби, личность довольно известная…

СПОЛОХ: Ха, кто ж его не знает!

ЕРГОЛИН: Между прочим, это он и принимал убийцу Гафиева в подсобках… И некая Ольга Царикова, нимфетка.

СПОЛОХ: Подсобку осмотрели?

ЕРГОЛИН: Еще бы! Никаких следов. Даже окурков.

СПОЛОХ: При нашем уровне преступности только круглый идиот оставляет следы. А Зомби никогда не был идиотом.

ЕРГОЛИН: У него отмечен лишь один недостаток: жадность.

СПОЛОХ: Это не недостаток, а классовый признак… Оне прибыли одне или с бодигардами?

ЕРГОЛИН: Если и были бодигарды, то отвяли с первыми выстрелами.

ФЛАВИЦКАЯ: Серафим, ты соображаешь что говоришь?! Назначение телохранителей – очертя голову кидаться под пули и вытаскивать хозяина, уж я-то знаю!

ЕРГОЛИН: Согласен, нехарактерная для них реакция… Нет, скорее он прибыл один. Это одинокий волк.

СПОЛОХ: Индира?

ФЛАВИЦКАЯ: Тунгус молчит. Как рыба в пироге.

СПОЛОХ: Может, ты его плохо проработала? А, впрочем, в таком твоем прикиде это просто безнадежно. Я понимаю еще, кабы ты наложила боевую раскраску, напялила юбчонку покороче, завлекалочками бы перед ним повертела…

ЕРГОЛИН: С Тунгусом это бесполезно. Индира сделала что могла. И вы не добились бы большего, Сергей.

ФЛАВИЦКАЯ: Отсутствие результата – тоже результат. Я поняла, что в подсобке затевался крутой трюк. И Тунгус всеми фибрами души не желает в него путаться. Но нас он боится меньше и потому гнет дугу.

СПОЛОХ: Стало быть, он все же что-то знает.

ЕРГОЛИН: Не уверен. Если трюк, как выразилась Индюша, сильно крутой, он сознательно уклонился от посвящения его в подробности. А чутье у него колоссальное, он легко различит, где имение, а где наводнение. Место же не предоставить он не мог. Во-первых, ему за это пообещали хорошую мзду. Во-вторых, это святой долг любого мафиози, пусть даже далеко отошедшего от дел. А в-третьих, в этом-то никакого криминала и не просматривается.

СПОЛОХ: Итак, был договор. Договор серьезный, раз они пошли на убийство. И даже с учетом полного отсутствия следственной информации я могу сделать вывод: не все еще концы спущены в воду.

ЕРГОЛИН: Ну, не знаю, не знаю. И чего вы так всполошились? Трассера жалко? Жалко. Но он сам виноват: подставился, как несмышленыш. Этого типа жалко? Так надо еще посмотреть, заслуживает ли он нашей жалости… А вот последствия, если мы решим кинуть камешек в трясину Пекла, будут самые неприятные.

ФЛАВИЦКАЯ: А давно мы что-то не кидали туда камешков!

ЕРГОЛИН: Индюша, ты еще крайне юна, чтобы так рассуждать.

ФЛАВИЦКАЯ: От индюка слышу!

ЕРГОЛИН: Вот когда в коридорах «Башни смерти» начнут рваться мины, когда в подъезде тебя начнут скрадывать киллеры, когда твоего братишку возьмут в заложники…

ФЛАВИЦКАЯ: Тогда я всю эту мразь выжгу не хуже напалма!

СПОЛОХ: Степаныч, тебе задание особой важности, поскольку ты из нас наиболее обременен опытом и, как выясняется, здравым смыслом. Я имею в виду клиента с «нечеткой» схемой. Условно обозначим его «Серый Кардинал»…

ЕРГОЛИН: Мне не нравится. Чересчур длинно и неадекватно семантически.

ФЛАВИЦКАЯ: Ну красиво же говорит!

ЕРГОЛИН: Уж лучше «Серый Гость». То, что он серый, никто сомнению не подвергает. В нашем городе все серое. Что он явился незваным гостем и поломал все наши планы – тоже очевидно. И слово «гость» созвучно английскому «ghost», то бишь «призрак». Что недвусмысленно указывает на «нечеткость» его схемы…

СПОЛОХ: Согласен: Серый Гость. Тебе надлежит выяснить, кто такой Серый Гость и откуда взялся. Что стоит за этой «нечеткостью» – биологический феномен, уродство какое-то, или техническое новшество Пекла, о котором мы ничего не знаем.

ЕРГОЛИН: Но где-то я его определенно видел.

СПОЛОХ: Вот и выясни где. А тебе, Индира, я поручаю любимое занятие – доставать противных и законопреступных мужиков. Найдешь и будешь пасти Зомби. О чем-то они с Серым Гостем договорились и ударили по рукам. Но теперь их договор провис – из-за смерти Гостя. Чему, по моим предположениям, Иван Альфредович будет откровенно рад. Однако следует ждать второго раунда. К нему снова придут. И ты выяснишь, кто придет, откуда и что предложит. На то тебе выдается полный карт-бланш.

ФЛАВИЦКАЯ: Что же, теперь я могу и «пастухами» вертеть?

СПОЛОХ: Несомненно. Возьмешь столько «пастухов», сколько унесешь в клювике. И паси этого ангелочка со всевозможным тщанием. Чтобы он ничего не знал, а ты знала все. Но!

ФЛАВИЦКАЯ: Что «но»?

СПОЛОХ: Не засветись сама. Зомби очень умный и хитрый противник. Надо тебе знать, что он три года проработал во Внешней разведке, пока его не списали за компрометирующие связи. И там он был до последнего момента на хорошем счету. Кроме того, если его наниматели – из Пекла… в общем, сама понимаешь.

ФЛАВИЦКАЯ (с искренним любопытством): Ты меня учить собираешься?

СПОЛОХ: Ну вот, я же говорил, что тебе понравится… А я займусь Гафиевым. Этот парень, Авилов, божится, что они оба не слышали, на какое слово дипскан сделал стойку. Но есть маленький, грошовый шанс, что Гафиев перед смертью из любопытства сделал на лаптопе откат записи и посмотрел. Ведь что-то подняло его с места и заставило действовать безрассудно!

ФЛАВИЦКАЯ: Трассеры – народец достаточно безрассудный.

СПОЛОХ: Не в пример нам, ктырям, ты хочешь сказать? Иногда мне кажется, что из тебя вышел бы недурной трассер… Так вот, Гафиев был человеком в высшей степени здравомыслящим и осторожным. Каким еще может быть татарин сорока двух лет от роду, женатый на русской и имеющий от нее двоих детей?

ЕРГОЛИН: Здравомыслящим и осторожным.

СПОЛОХ: Вот я и собираюсь в клинику к Островерхову, чтобы ждать, поднимут ли они Гафиева из праха. Раз на обломки лаптопа особой надежды пока нет… Степаныч, ключ от твоего компьютера у тебя при себе?

ЕРГОЛИН: А то ж!

СПОЛОХ: Дай глянуть.

ЕРГОЛИН: Ну, извольте.

СПОЛОХ (кладет ключ в карман): Вот и славно. А теперь вся команда – по домам. Отсыпаться. Пить пиво. Играть в бридж, пялиться на видеосет. Только никакой криминальной хроники… Иными словами, все свободны до десяти утра завтрашнего дня.

ФЛАВИЦКАЯ: Ну, Сережечка, ты и самодур! Как я смогу спать, если…

ЕРГОЛИН: И то правда. Разве можно так резко тормозить?

СПОЛОХ: Можно. Все можно. Завтра я нуждаюсь в ваших просветленных мозгах. И не вздумайте засорять извилины стимуляторами!

11. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

Домой мне нельзя. Ктыри, должно быть, всю округу обложили «пастухами», живыми и электронными. Если по уму, то мне вообще нужно потеряться в Гигаполисе. А лучше – из Гигаполиса… Но «потеряться» – это целый процесс, который как-то надо инициировать. Достать денег, а не бренчать теми грошами, что у меня в кошельке. Сменить кредитную карточку. Сменить внешность. Найти «чистый» элкар, желательно – с подлинными номерами. И успеть оборвать все нити…

Когда я думаю об этом, меня начинает тошнить.

Я иду по серой вонючей улице, один, своими ногами. Вокруг спешат по делам незнакомые мне люди. Или, наоборот, никуда не спешат. И ни у кого из них не болит голова о том, куда бы сейчас нырнуть, на какое бы дно поглубже, в ил погуще… Я завидую им. И чувствую себя голым среди них. Мне кажется, в моем прикиде что-то не так: брюки ли порваны сзади, на роже ли написано непристойное слово, свежее ли пятно от соуса на рукаве. И все оборачиваются мне вслед. Украдкой тычут пальцами. Подхихикивают втихомолку. Сводят счеты за те сладкие времена, когда я мог вот так же хихикать над ними да поплевывать сверху.

Ерунда, никому до меня и дела нет. Все это – плод взбудораженного сознания. И – спокойнее.

Да, я встряпался в переделку. И сейчас за мной охотятся две банды. Ктыри, которым не терпится выяснить ускользнувшие от них подробности этой идиотской пальбы в «Инниксе». И еще кое-кто, желающий продолжить так некстати оборвавшийся торг. Ничего, бывали времена, когда меня пасли и три банды, и четыре. И нужно набраться терпения, чтобы страсти поутихли.

Но я должен вырваться из этого паршивого города!

Жмусь к пятнистым от вечной сырости стенам домов. Ныряю в какие-то подворотни. И все – ножками, как в забытые уже денечки буйной молодости.

Зачем мне это понадобилось?! Я так хорошо, мирно жил. Не бедствовал, мог позволить себе маленькие капризы… И вдруг – все к черту, в тартарары, под откос!

Кретин, старый жадный кретин…

Ну, не такой уж и старый. Если ко мне пришли с таким предложением, значит – есть люди, которые помнят еще о том, какой молодец был Зомби.

Сволочи, лучше бы они не помнили.

Все. Финита. Вот уже два квартала за мной кто-то тащится. Низенький, в желтом дождевике с поднятым воротником-парусом. Типичный «пастух».

А я совершенно безоружен.

То есть, разумеется, при мне обе мои руки, которые сами по себе всегда были неплохим оружием. Чему-то меня учили в свое время.

Но что стоят мои полузабытые познания и утраченная за пристрастием ко вкусной жратве и мягким кроватям боевая сноровка против умельцев из «Башни смерти»?!

Они гонят меня как волка. Того и гляди наткнусь на веревочку с красными флажками…

А может быть, так вернее? Сдаться им со всеми потрохами. Укрыться за крепостными стенами камеры. В конце концов, я пальцем к этому трассеру не прикоснулся. А что имел беседу с парнем, который его смайнал, так это еще нужно доказать. Быть может, я с негодованием отверг все его гнусные предложения!

И они тут же спросят: «А что это были за предложения такие, и в какой мере они были гнусны?»

И ткнут мне в нос запись нашего разговора. Приведут Тунгуса, который долго будет кроить, как бы ему вывернуться из неприятной ситуации. А потом все скроит и сошьет. И скинет меня ктырям по дешевке.

Почти бегом пересекаю пустынный дворик, выскакиваю на людную улицу, ввинчиваюсь в толпу. Тот, в желтом, должен бы меня здесь потерять… Некоторое время плыву по воле волн вместе с людской рекой. Руки поглубже в карманы, чтобы какая-нибудь гадина ненароком не обшарила. Голову пониже. Вот так, Зомби, авось сойдешь за человека… Плечом толкаю возникшую прямо перед лицом тугую дверь. Меня вносит под гулкие своды станции магнара. Здесь я могу передохнуть. И переместиться в пространстве как можно дальше от Болота.

Не глядя по сторонам, иду по сырым переходам, топчу грязные ступеньки, стою на сонно шуршащем эскалаторе, отовсюду сдавленный себе подобными. Давно утраченное чувство локтя… Ребра у этого длинного парня, что трется рядом, довольно-таки жесткие. Жрет, что ли, нерегулярно?.. Зато у дамы, стоящей передо мной, вполне приятная, мягкая попка. Надеюсь, ей тоже приятно ощутить ягодицами мой оживающий пах.

А что, если я уже взят в клещи? И меня вот так, не выпуская из толпы, не позволяя рукой пошевелить, доведут до темно-синего с белым зигзагом элкара и уже там, рядом с кабиной, накинут цепь? Или, что гораздо вероятнее, кольнут сквозь плащ, пиджак и свитер тонким жалом, и я сам пойду куда прикажут?!

Но ничего этого не происходит.

В салоне магнара не в пример просторнее, нежели на станции. Сразу поднимаюсь на второй этаж, падаю на свободное сиденье. Кажется, никогда уже с него больше не встану. Ноги буквально рыдают от выпавших на их долю нежданных испытаний.

Говорят, недавно в таком же магнаре застукали живого сприггана. Вот пакость-то…

А собственно, куда я лечу?

Например, в Северный порт. Сунуть любому грузчику столько денег, сколько он запросит – и через сутки я уже в другом мире.

Дьявол, но у меня нет достаточной суммы. Не переться же, в самом деле, в банк с моей засвеченной отныне карточкой?! Я нищ и гол.

Следовательно, мне нужно раздобыть эту сумму.

Вот из порта и свяжусь с теми, кто может мне помочь. Важно лишь ни секунды не останавливаться. Чтобы ктыри не смогли засечь меня своими сканерами.

Вваливается и распределяется по салону стая молодняка, разукрашенные, разболтанные и горластые. Та еще пакость, гаже любого сприггана. Гогочут, как жеребцы, болтают на варварском наречии, из которого мне понятен лишь мат. Ищут, к кому бы привязаться.

Например, к унылому типу, почти повисшему на поручнях, будто жгут нерасправленного белья. В толстых перчатках, наверняка доходящих до локтей, в натянутой на уши вязаной шапчонке, в толстом шарфе и душном, мало подходящем для нынешней мягкой осени, стеганом пальто с поднятым воротником. Вокруг странного типа ни души, словно очерчен невидимый круг, переступить который не отваживается никто. И эта шпана ни за что не отважится. Брякнуть какую-нибудь дрянь в его адрес, да тут же над нею и поржать – вот и все, что они могут себе позволить… Спидюк. Ходячая мина замедленного действия. Приговоренный, вышедший из камеры смертников проветриться, пока не явился палач.

Например, ко мне. Ну, у меня они живо бы скисли. Если бы я был при оружии. Если бы не ктыри на моем хвосте… А так я вынужден сидеть смирно, уперев рыло в грязное стекло, и делать вид, что я глухой, слепой и немой.

Кстати, о ктырях. В противоположном конце салона мелькает ядовито-желтый дождевик.

Будьте вы прокляты!

Медленно, словно боясь потревожить спящую змею, выползаю из кресла. Один из гаденышей как бы ненароком пихает меня плечом – не реагирую. Я простой, тусклый человечек, и всякое говно вправе вытирать о меня свои паскудные ботинки… Спускаюсь вниз.

Мимо меня, воняя канализацией и пивом, по лестнице топают грубые, немытые, небритые работяги, что вошли, видимо, на предыдущей станции. Слышно, как они с разгону, без единой секунды промедления наезжают на раздухарившуюся было шпану. «Убери копыта, баран!..» – «Чо ты набухаешь!?» – «А чо ты тычешь, коз-зел крашеный, пидорюга?..» Невольно испытываю благодарность к пролетариату.

Магнар пролетает по висячему мосту над серыми коробками какого-то отчаянно дымящего завода. Вот где меня никогда бы не нашли… Едва только магнар останавливается, пулей выскакиваю на платформу.

И нос к носу сталкиваюсь с желтым дождевиком.

Спокойно, Зомби, спокойно…

Хозяин дождевика едва достает мне до плеча. Выпростав из длинных рукавов тонкие, почти детские руки, он опускает воротник, откидывает капюшон в мелких, не высохших еще капельках. Я вижу смуглую рожицу, слегка приплюснутый вздернутый носик и узкие черные глазенки, умело расширенные макияжем.

Девчонка из «Инниксы».

Я молчу, не зная что сказать. Быть может, умнее всего повернуться и хромать своей дорогой, делая вид, что мы никогда прежде не встречались?

– Пойдемте, – говорит она и уверенно берет меня под руку.

Это начинает выглядеть забавно.

– А куда мы идем? – спрашиваю я.

– Ко мне.

– Ты сочла неисполненным свой профессиональный долг? И решила наверстать упущенное? Но сейчас я несколько не в форме…

– Меня послал Тунгус.

– Вот оно что… Просил что-то передать?

– Да. Во-первых, что вы с вашим партнером… – алые губки произносят чудовищное ругательство. – Нельзя было стрелять в его заведении. Тем более в трассера. Теперь «Инникса» надолго будет засвечена. Во-вторых, немного денег. Там хватит, чтобы расплатиться со мной и даже на пару взяток, если захотите кому-то дать. А в-третьих, что я вас укрою до тех пор, пока вы не успокоитесь и не придумаете, как исчезнуть из Гигаполиса. Иначе это придумают за вас.

– Ты уверена, что меня не станут искать в твоей конурке?

– Никто не может быть в чем-то уверен, – говорит она философски. – Но у меня вас начнут искать не скоро. Я живу в заводском районе.

Может быть, в этом есть резон. И, честное слово, пара часов трезвого неспешного размышления пойдет мне только на пользу.

– Как тебя зовут, ангел?

– Ольга.

– А меня…

– Я буду называть вас Зомби.

– Идет. А за что я должен буду с тобой расплатиться?

Она смотрит на меня как на дебила.

– Я же рискую, укрывая вас. И потом, профессиональный долг действительно существует.

Эта нимфетка рассуждает как прожженная мадам из фешенебельного дома свиданий!

Мы покидаем станцию и выходим на свежий воздух… если эту газовую смесь можно назвать воздухом. Здесь нет даже дождя. Наверное, он попросту не может пробить свинцовые облака промышленного смога, что ползут по небесам, как струи нечистот в сточной канаве. В горле начинает першить. Я захожусь в неудержимом кашле. Ольга насмешливо косится на меня.

– Как ты можешь здесь жить? – хриплю я.

– Я здесь родилась, – отвечает она.

Мы идем по растрескавшемуся тротуару вдоль высоких бетонных заборов, из-за которых доносится лязганье, мерные удары тяжелого по тяжелому и рев надсаженных двигателей страшной мощи. Никто не попадается нам навстречу. Очевидно, в этом районе только работают и ночуют. Вся остальная часть жизни способна протекать нормально лишь за его пределами. Ктыри должны обладать буйной фантазией, чтобы искать меня в этом могильнике.

Заборы сменяются убогими древними пятиэтажками. Оказывается, есть еще такие, и в них до сих пор обитают… Язык у меня не поворачивается спросить, не в одной ли из них я принужден буду «успокаиваться». Но надежды на то, что это кошмарное зрелище вдруг сменится чем-то похожим на современное жилье, тают с каждым шагом.

В довершение ко всему, прямо посередине улицы я вижу живую крысу. Содрогаюсь от омерзения. На мордашке моей спутницы не отражается никаких эмоций.

Странное дело, но я и вправду ощущаю освобождение от того страха, что гнал меня по Гигаполису еще полчаса тому назад. В конце концов, почему бы разнообразия ради не пожить немного в трущобах?

Ольга сворачивает к совершенно жуткому, кажется, даже покосившемуся на один бок, строению. Деревянная, вдрызг разбитая десятками лет непрерывных пинков дверь единственного подъезда со скрипом отворяется. Кто-то невидимый, кряхтя и кашляя, ковыляет нам навстречу – едва успеваю увернуться, чтобы не быть задетым его замызганными тряпками… Поднимаемся – пешком, без лифта! – на четвертый этаж. Ольга отпирает архаичным металлическим ключом музейный замок.

И этот кошмар кончается.

В ее квартире чисто, тепло и ничем не воняет. Я далек от мысли, что она сама обустроила это гнездышко. Никаких ее личных доходов на то не хватило бы. Значит, у нее непременно есть хозяин.

Впрочем, меня это пока не волнует.

Стягиваю набухший от сырости плащ, избавляюсь от хлюпающих туфель. Ольга подает мне экзотического вида плетеные сандалии. Под дождевиком на ней желтые шорты и просторный черный свитер с красным драконом. Сейчас она выглядит сущим ребенком.

Раздвинув тростниковую занавесь, попадаю в комнатку, устланную богатым ковром, имитацией под звериную шкуру. В углу – видеосет с полутораметровым экраном и музыкальный центр. Напротив – низкое овальное ложе под шелковым покрывалом в восточном стиле. Пара кресел, придвинутых к овальному же столику. На полочках и на столе – незатейливая икебана. Единственное окно плотно зашторено и, подозреваю, даже заколочено.

Из прихожей доносятся два голоса: один – Ольги, другой – явно принадлежащий подростку мужеска пола. Оказывается, мы здесь не одни… Впрочем, кто-то же обязан присматривать за жилищем в отсутствие хозяйки!

Дверь негромко хлопает, лязгает замок. Вот теперь мы, кажется, одни.

Ольга неслышно, как танцующая тень, порхает по комнате. Убавляет свет, смахивает невидимую пыль с видеосета, включает негромкую музыку… Все это время я почти лежу в кресле, не чуя ни рук ни ног от усталости.

Между тем девчонка в своих танцевальных па добирается до встроенного бара, звякает там бутылками. Подходит ко мне с двумя высокими бокалами в руках и, опустившись на колено, один протягивает мне.

– Где у тебя фонор? – спрашиваю я.

– В прихожей.

– Принеси.

– Конечно, господин, – отвечает она, смиренно опуская глаза. Так в ее представлении должна вести себя гейша. Интересно, ведает ли она, что гейши не разгуливают в шортах? – Но сначала я хотела бы исполнить свой профессиональный долг…

– Долг? – я коротко усмехаюсь. – Что ж, неплохо придумано. Где здесь ванная? От меня разит страхом, как от вонючего козла, я хотел бы смыть его.

12. Сергей Сполох

Мокрый и жалкий, переступаю порог и с облегчением отгораживаюсь дверью от Гигаполиса. С его уличной вонью, неистребимой сыростью и разлитым в самой атмосфере ощущением тревоги и неуспокоенности. С его криминальной мразью и апокалипсической нечистью. С его проблемами, столь ненавистными мне – главным образом потому, что мне приходится изо дня в день ими безуспешно заниматься.

Здесь свой мир. Здесь хорошо. Пахнет чистым бельем, дезодорантами, пирогом. И, неуловимый, уже витает, желая заявить о себе, аромат свежего кофе.

Лариска, в длинном стеганом халате, с накинутой на плечи шалью, терпеливо ждет моих объяснений.

– Видишь ли… – начинаю я.

И обрываю себя. Не буду я ничего ей объяснять. Она и так все знает. И про мою квартиру на другом конце города. И про то, что не хочу я туда, в этот замусоренный склеп, а хочу к ней, в тепло и негу. И что ее это ни к чему не обязывает, и если она не одна в этот поздний час, то в полном своем женском праве выставить меня к чертовой матери обратно в ночной Гигаполис.

Однако непохоже, что Лариска сейчас меня выставит.

– Фимка приехал, – говорит она и улыбается чуть растерянно.

– И слава богу, – произношу я с облегчением.

– Так я пойду на кухню.

– Постой, а выпить у тебя есть?

– Фимка привез.

Избавляюсь от мокрого плаща, переобуваюсь в самые просторные тапочки – а у Лариски таких в изобилии – и прохожу в комнату.

– Серый, – потрясенно бормочет Фимка Бергель.

И, не издавая более ни звука, лезет целоваться. За минувший год он еще сильнее ссутулился и облысел. А гигантский его нос, который, по его же собственному признанию, «на двоих рос, одному достался», стал еще краснее.

Некоторое время мы стоим, сжимая друг друга в объятиях. Фимка хлюпает вышеописанным носом. Я мужественно смаргиваю набегающую на глаза влагу.

– Я по тебе скучал, – искренне говорю я, когда он сползает с меня обратно в кресло и достает просторный носовой платок.

– Серега, знаешь, чего я больше всего боюсь, когда думаю о тебе? – спрашивает он, обстоятельно сморкаясь.

– Что ты приедешь, а я сделался юдофобом?

– Нет. Что я приеду, а тебя убили.

– Чем всегда ты был славен народу, так это умением говорить приятные вещи.

– Ты не бойся, я не изурочу… Все знают, я приношу удачу и счастье. Я ведь как талисман.

– По тебе не скажешь, что ты чересчур счастлив.

– Приносить счастье и иметь счастье – две большие разницы. И потом, почему ты решил, что я несчастлив?

– Много мотаешься по свету.

– Тут уж ничего не поделать. Может быть, я никакой не это самое, а цыган?

Между трепом мы успеваем налить и выпить. Бутылка огромная, литра на полтора, черная с позолотой и вся в медалях, как собака. То, что внутри, по цвету и консистенции напоминает кофе, а по вкусу – слегка облагороженный самогон.

– Должен тебя успокоить: я комиссар криминальной службы, а комиссаров в наше время убивают чрезвычайно редко. Лишь в случае крайней необходимости.

– Приеду домой, всем расскажу, что квасил с настоящим комиссаром.

– А что, у вас комиссары называются иначе?

– А хрен их знает, как оно там называется.

– Вы, говорят, СПИД победили.

– Ага. С этим у нас полный порядок. На улицах Тель-Авива можешь брать и валить любую на выбор. Лишь бы хасиды не привязались… И самое замечательное, что все понимают по-русски.

– Зачем же ты с ними по-русски? Тебе положено на иврите.

– Да не могу я его выучить, этот хренов иврит. Филолог, а не могу. Ты не веришь, а я русский филолог. И кириллица мне милее, чем все эти нелепые закорючки, специально придуманные, чтобы заморочить голову юдофобам и славянофилам. Хотя, справедливости ради, замечу, что кириллица – тоже та еще идеологическая диверсия панславизма. В то время как все прогрессивное человечество, включая молдаван и азербайджанцев, давно уже перешло на латиницу…

– Допустим, перешло оно на «хирагана». Мы недавно получили относительно новый японский комп. Он, животное, тужится, работает, прикидывается европейцем, а нет-нет, да и собьется на родной язык.

– Это кто здесь европейцы? Вы, что ли, русские?! – вскидывается Фимка. – Тоже мне… Спору нет, до Рюрика, может, и были. А после – чего только в вас не намешали! Нет, братцы, воля ваша, а вы да татары – один медиальный этнос.

– Татары так не считают.

– Ну и дураки, что не считают. Послушали бы умных евреев, жили бы припеваючи…

Когда появляется Лариска, катя на сервировочном столике просторный поднос с пирогом и какие-то салаты, мы уже достаточно расслаблены и с трудом контролируем лексику и жестикуляцию.

– Лариса! – взыскующим голосом возглашает Фимка. – Я тут одному комиссару уже говорил… А знаешь, чего я больше всего боюсь, когда думаю о тебе?

– Что я выйду замуж, – усмехается она.

– Верно! – поражается Фимка. – Потому что твой муж не обязательно может оказаться толерантен ко мне. И будет меня бить и выставлять на лестницу. И мне не к кому будет приехать в этот паршивый город.

– Можешь приехать, например, ко мне, – замечаю я.

– Ты далеко живешь. И ты не так меня любишь, как Лариска… Лариса! – снова произносит он. – А почему ты меня любишь?

– Я всех люблю. У меня профессия такая.

– Неправда! Это шлюхи обязаны любить всех, им за это платят! А ты – медик. Или ты сейчас кто?

– Среди медиков тоже встречаются шлюхи, – заявляет Лариска, закуривая.

– Это верно. Говно – субстанция универсальная…

– Еще раз выразишься в общественном месте!.. – грожу я.

– А что я такого сказал?! – обижается Фимка. – Ах, про говно… Ну, так это не общественное место! Это приватная собственность! А я вообще иностранный подданный. Тебе что, не хватает в жизни дипломатических конфликтов?

– Ты не подданный, – говорит Лариска. – А поддатый.

– Идет коза рогатая, идет коза поддатая… – бормочет Фимка. – Вру я все. А вы сидите, уши развесили! Ну какой я иностранец? Свой я, русский. Я, может быть, русее вас обоих вместе взятых. Чем заняты русские во всем мире? Киряют, чем же еще… Ну, волос у меня черный. Был… Ну, лысина подозрительная. Опять же – фамилия. Но причем здесь генотип?! Не могу я мыслить на другом языке, хоть убейте вы меня! И не хочу я там жить, плакаться у Стены Плача. Хотя там и хорошо…

– А что, Стена Плача еще стоит? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– Стоит. Хотя от нее уже сущая ерунда осталась. Столько народу, столько слез… Лариса!

– Аиньки!

– Можно я у тебя поживу?

– Можно.

– Сколько смогу, а? Я недолго смогу, не беспокойся. Я ведь не такой выносливый, как вы.

– Просто тебе есть куда отступить, – вставляю я. – Вот если бы где-нибудь, пускай даже на Аравийском полуострове, существовало мононациональное русское государство – вы бы меня с собаками в этом городе не сыскали.

– Комиссар, ты темен и глуп! Говорят же тебе: нет такой нации – «русские»! Есть этнос. И включает он, помимо татар и коми, еще и литовцев, хотя им это чрезвычайно не хочется признавать. И евреев, хотя это неприятно уже всем остальным… А если ты сорвешься и удерешь из этого города, скажем, в Штаты, то выродишься и вскорости подохнешь. Потому что нельзя отрываться от этноса.

– Клетки человеческого организма можно перемещать в иную питательную среду, – говорит Лариска. – И достаточно долго поддерживать их существование. Они прекрасно размножаются и даже регенерируют. Мы, например, умеем выращивать трансплантаты некоторых органов.

– Наши евреи еще и не то умеют, – отмахивается Фимка. – Скоро они вырастят in vitro[8] маленького еврейчика, сразу обрезанного, в пейсах и шляпе и знающего Тору наизусть, вот будет радости всему прогрессивному человечеству… Конечно, диаспоры есть повсюду в мире. Вот в Штатах полно русских. Но чего-то все они сюда рвутся.

– Как и ты. Они здесь от ностальгии лечатся. А потом сразу обратно.

– Потому что жить здесь нельзя…

– Чего же ты-то приехал?

– Потому что не могу иначе! Там у меня историческая родина, а здесь у меня – вы! Лариска и ты, придурок, и еще несколько людей, с которыми я рос и становился человеком. Не стану говорить про книги, про улицы, про музеи – такая тонкая материя не для твоего грубого околоточного интеллекта. Ты даже не понимаешь, какой это кайф: идти по улице, а вокруг все говорят по-русски! Матерятся, сволочи, злые, как бесы… Но ведь свои, родные! Уясни же ты, наконец, простую вещь. Там я не хочу жить. А здесь – не могу. Улавливаешь разницу?

– Вполне.

Лариска вдруг безо всякой связи с темой разговора объявляет:

– За стенкой у меня живет писатель. Старенький совсем, советский еще. А в кладовке поселился урох.

– Я хочу посмотреть живого советского писателя! – кричит Фимка. – И живого уроха! А можно, уроха я увезу с собой?

– Он не приживется. Ты же знаешь, это наша специфическая фауна, автохтоны. За пределами Гигаполиса они погибают.

– Тогда я возьму с собой советского писателя!

– Он тоже не приживется. Он русский.

– А бренди он пьет?

– Кажется, да.

Лариска уходит за писателем. Дождавшись, когда стукнет дверь, Фимка наклоняется ко мне через столик и шепчет:

– Серега, ты должен мне сказать немедленно и откровенно, кто из нас будет этой ночью спать с Ларкой, а кто на кухне…

– Это уж она сама решит, – уверяю я его. – Полагаю, она выберет самого трезвого.

– Через пару часов, – грустно качает головой Фимка, – самым трезвым в этом доме будет урох.

И достает из авоськи еще одну бутыль.

Часть вторая

Пятница, 16 сентября 2022 года

1. Новости Гигаполиса

Новости культуры.

Господа! Мы должны сообщить вам преприятнейшее известие: к нам едет… «Нежный август»! Наконец-то меломаны могут невооруженным ухом услышать, а главное – увидеть! – как выглядит в натуре ультра-супер-хит сезона «Что ты прячешь между ног». Нет никаких оснований сомневаться, что девочки из «августейшего» кордебалета откроют, наконец, нам эту тайну…

Светская хроника.

Минувшим вечером состоялась санкционированная демонстрация «Союза народных радетелей» общей численностью, включая собственно демонстрантов и сочувствующих, три тысячи человек. Шествие возглавлял лично господин Постников, председатель либерально-консервативной партии, недавний кандидат в мэры, показавший на выборах почетный третий результат. Одесную пребывал партайгеноссе Лель, фюрер местного отделения Российской национал-социалистической партии, ошую – товарищ Лязгаев, первый секретарь подпольного обкома Российской же партии коммунистов (того, что базируется в шестиэтажном особняке на бульваре Солженицына, а не того, чья штаб-квартира устроена в небоскребе на сквере Трех Гайдаров). Над головами плыли огромные портреты духовных отцов и зачинателей движения – Грозного, Джугашвили, Жириновского… Стройной колонной радетели прошли по проспекту Независимости от площади Свободы до пересечения с улицей Гласности, после чего свернули к мэрии. На углу улиц Гласности и Свободного Слова они были встречены коллегами из пятитысячной манифестации «Лиги сексуальных меньшинств». Демонстранты обменялись приветственными возгласами и рукопожатиями, некоторые прямо здесь же исполнили акты ритуальной близости. После чего уже совместное шествие было продолжено…

Новости науки.

Советник мэрии по научно-техническому прогрессу, доктор астрологических наук Апостол Сфера уточняет свой прогноз экономического развития Гигаполиса на ближайшее столетие. По его словам, ожидается падение дохода на душу населения в размере примерно десяти процентов, что позволит существенно отодвинуть черту бедности для подавляющего большинства трудоспособного населения. Господин Сфера ожидает также значительного снижения числа преступлений против личности. В связи с этим возникает резонный вопрос: доколе налогоплательщики вынуждены будут пестовать столь многочисленную орду захребетников, именующих себя правоохранительными органами…

Синоптический прогноз.

Температура воздуха без изменений. Радиационный фон в пределах нормы. В Гигаполисе идет дождь.

2. Игорь Авилов

Если кто не знает, Гигаполис в любую погоду – серого цвета.

Полдень. Элкар плывет над Гигаполисом на высоте двадцати метров, чуть ниже виадуков первого яруса, скорость самая малая. Сверху моросит прерывистый мелкий дождик, хулиганские порывы сильного ветра норовят завалить машину на борт. В такую погодку не позавидуешь частникам. Особенно здесь, над проспектом Независимости, который благодаря обступающим его со всех сторон шестидесятиэтажным административным корпусам типовой архитектуры начала Техногенной революции превращен в настоящую аэродинамическую трубу. Да его все так и зовут: Труба… Всякие там «Жигули-турбо», в просторечии – «жиганы», или «Руссо-Фиаты» с их маломощными движками здесь все равно что байдарки в хороший тихоокеанский шторм. Они сюда и не сунутся, если хозяин не самоубийца и внимательно прослушал утренний прогноз.

А вон неспешно, по-хозяйски перемещается двумя эшелонами выше «Мерседес-динамик». Ему, понятное дело, на прогнозы плевать. И на правила, видно, тоже: гуляет туда-сюда, как корова по лугам. Взять бы его за шкварник, машину – под арест, самого вытряхнуть на тротуар, пускай дальше пилит пешком…

Не стану. Раньше бы, годик-другой тому назад, непременно бы вытряхнул, а теперь не стану. Себе дороже. Это машина либо окружного начальства, либо какого-нибудь биржевика. Первое само меня откуда угодно вытряхнет. А второй сперва посулит денег, потом затребует адвоката, а в конце концов раззвонит по скупленным газетам и видеовещанию, что охранка занимается вымогательством и травлей честных бизнесменов. Так что ну их всех к ляду. Слава богу, кроме него, в этом эшелоне до конца моего участка больше ни одной машины.

«Что же ты, Гоша, пообломался так скоро? Арсланыча, видно, на тебя нет».

Стиснув зубы, врубаю связь.

– Борт 12–763, прекратить рыскать по эшелонам! – рычу в черный шарик микрофона. – Две секунды на размышление!

Поганец, как ни странно, не прекословит. Послушно выруливает к центру эшелона и даже сбрасывает скорость.

Кто это у нас такой исполнительный? Запрашиваю со своего терминала справку о владельце номера. На бирюзовый монитор выскакивают темно-синие буквицы. Оказывается, я приятно ошибся. Это не окружная управа, не растленный бизнесмен, а вовсе даже Мэгги Кубышева, наша телезвездочка. «Трудами денег накопил, красивый «Мерседес» купил…» Конечно, слабыми женскими ручками не так просто ей совладать с таким танком, особенно по первости. Зря это я ее отрявкал.

– Борт 12–763, счастливого пути!

Мэгги игриво мигает мне огнями на днище «Мерседеса».

В считанные мгновения транспортный эшелон на высоте восьмидесяти метров наполняется тяжелыми грузовыми элкарами. Подвывая и стреляя шальными разрядами статического электричества, они ломят в направлении Южного порта. Серые, вислопузые, похожие на стадо кашалотов, что смылось в воздушные просторы Гигаполиса из самой сердцевины побоища, устроенного бравыми китобоями где-нибудь в Индийском океане. Притормаживаю, дожидаясь конца потока. Мало отрадного, если в тебя зафитилит случайно вырвавшаяся из перетруженного генератора молния…

Прямо подо мной проспект Независимости пересекает плотная разношерстная толпа. Несут какие-то плакаты, содержание которых я разглядеть не могу. Поскольку цветов и воздушных шариков нет, делаю вывод, что демонстрация протеста против чего-нибудь. Разворачиваю элкар и некоторое время сопровождаю шествие.

– Центр, здесь Авилов, на углу проспекта Независимости и улицы Демократии вижу скопление людей.

– Все в порядке, Авилов, это безработные. Идут к мэрии требовать повышения пособий.

Я уже и сам вижу, что за лозунги тащат эти здоровые и в общем-то неплохо одетые мужики. «Даешь бесплатный проезд!.. Господин Степняк, где наши сто квартир?.. Пролетарии всех стран, не поддавайтесь!..» Забавно, что ни на одном лозунге нет требования новых рабочих мест.

С полминуты слежу за их движением по карте округа. До мэрии топать им еще километров пять. Ничего, экземпляры мордастые, откормленные, только промнутся.

Возвращаюсь в Трубу.

В серую пелену дождя с нарастанием входит режущий свист. Над моим элкаром по закрытому виадуку, невидимый, проносится пассажирский магнар. Кажется, даже воздух трепещет, а дождинки замирают на лету. Но это длится какие-то секунды, и когда зуд в волосах под шлемом и боль в зубах отступают, магнар уже далеко, вспарывает по живому покойную, влажную атмосферу соседнего округа.

Хотя там вовсе не обязательно моросит, как у нас. Вполне допускаю, что тучи водят хоровод исключительно над небоскребами деловой части Гигаполиса, а за ее пределами светит тощее осеннее солнышко.

Можно перекинуться парой слов с трассерами в смежных эшелонах. Еще третьего дня – услышать голос Арсланыча и увидеть неподалеку его элкар… Можно просто молчать и глазеть по сторонам. В это время суток обычно не происходит ничего нештатного. И я выбираю второе.

Скуки ради заглядываю в окна. Большей частью они плотно зашторены, и что там за общественно-полезная деятельность происходит, остается только гадать. А можно и врубить сначала схемоскан… потом дипскан. Зуб на расстрел, в любой из этих фирм сыщется десяток-другой архивированных схем, принадлежащих нашим бывшим и настоящим клиентам!

Там же, где не таятся, можно разглядеть не так много любопытного. Мигающие дисплеи, неряшливые, плохо выбритые парни либо всклокоченные девицы в потертых брюках с сигаретами в одной руке и кофейными чашками в другой – это, значит, какой-нибудь мозговой центр. Здесь все чисто – в нашем понимании этого слова! – и если схемоскан что и покажет, так виноваты будут пустяковые грешки невинной юности. Кто не носился по ночным улицам на грохочущих мотоциклах? Кто не вязался к сверстникам с соседних улиц, ненароком заглянувшим на твою суверенную территорию?.. Те, кто сумел повзрослеть, нынче не наш контингент. Не знаю почему, – смотреть на них, может быть, и не так приятно, а послушать, так и не поймешь ни слова, – но эти хлопцы мне нравятся, и я им даже завидую. Они живут в другом мире, о котором я уже и забывать начал. У них другие заботы. И руки у них, пускай и не бог весть каким мылом помыты, а чистые, не попачканные ни наркотой, ни кровью. А по ночам им не снится всякое дерьмо, в котором я и мне подобные должны копаться за свои небольшие деньги и вовсе бесплатные старомодные убеждения в неотвратимости наказания порока.

Офисы же тех, кто выколачивает из этих парней и девчат ба-альшие деньги, всегда надежно укрыты от постороннего глаза…

Подо мной снова демонстрация. На сей раз хладнодушная, стоячая. Я этих людей вижу каждый день. Они молча, обреченно стоят и ничего в общем-то уже и не ждут. Иногда сидят прямо на тротуаре. Иногда медленно, как во сне, перемещаются с места на место, не удаляясь, впрочем на сколько-нибудь значительное расстояние от высоких ворот из древнего черного чугуна. Их одежды серы и смяты. Лозунги их не меняются месяцами, они выжжены солнцем и вымочены дождем, буквы на них едва различимы. Но я и так знаю, что там написано: «Отпустите нас на волю… вы же обещали!..»

Мигранты, отказники из «отбойной волны». Ни одно государство мира не хочет, чтобы они окончательно распрощались с Гигаполисом и с этой страной. Все эти паршивые оплоты демократии десятилетиями боролись за неотъемлемое право наших граждан ездить куда им заблагорассудится. Победили. И – захлопнули границы. Сволочи, подонки, предатели…

Есть люди, которые не умеют жить здесь, как умею, например, я. Они устали. От бардака в магазинах, бардака на транспорте. От холода зимой и жажды летом. От стрельбы по ночам и стрельбы средь бела дня. От того, что если муж не вернулся с работы до полуночи, то лучше сразу звонить в морг, а дочь рано или поздно, в девяноста случаях из ста, придет из школы изнасилованная. Не у всех такие кулаки, как у меня. Некоторые больше не могут. Пусть они уедут и забудут Гигаполис, как бред, как горячку. Пусть будут там, за кордоном, спокойны и счастливы, если это возможно. Там еще полно земли, вот и дайте им клочок этой земли и шанс построить свой город, не жлобьтесь же!..

Я обнаруживаю, что у меня снова стиснуты зубы, а пальцы вместо того, чтобы чутко лежать на сенсорной панели управления, собраны в кулаки. И так со мной всякий раз, когда я в своем элкаре проплываю над американским консульством. Пусть скажут спасибо, что у меня нет бомбы.

Снова таращусь по сторонам.

Сейчас я поравняюсь со зданием Биржи труда и поднимусь до уровня двадцатого этажа. Там обычно раздраены все окна, схемоскан молчит мертво, и среди небритого, немытого, нечесаного скопища моих дружков-незнакомцев есть одна девочка.

Я зову ее Белоснежкой. А вокруг, стало быть, одни безобразные, но добрые трудяги-гномы… Она среди них – как чистый кристаллик. Белые дешевенькие джинсы, белый свитерок с белым же воротничком навыпуск. Платиново-светлые волосы, без особой фантазии подстриженные «скобочкой». Остренькое личико с едва заметным макияжем. В общем, ничего диковинного. Просто она мне нравится.

Я даже пытался дипсканом, что не поощряется, ловить ее голос. Безуспешно. И никак, ну никак не удается подгадать к тому моменту, когда моя Белоснежка покидает Биржу и идет домой. А затем подвалить к ней этаким фертом с небес, предложить почетный караул до дверей квартиры…

Конечно, я могу выяснить про нее все. И как зовут, и где живет. Но боюсь этого. Не хочу вдруг узнать, что она давно и счастливо замужем. За кем-нибудь из гномов… Так что пусть я буду для нее таким же гномом. Только летающим.

Пока, Белоснежка!

Теперь можно и закурить. Вытягиваю из пачки «Бонда» сигарету.

Я держу путь на встающие за дождливым маревом башни космической связи. Там конец моего участка патрулирования. Я смогу припарковаться и минут пятнадцать посидеть в маленьком бистро, где подают пиццу с настоящим итальянским сыром… В прошлом году мы, трассеры, отбили это заведеньице у рэкетиров и навечно застолбили его за собой. Может быть, с хозяина и по сю пору кто-то стрижет шерсть, но нам он больше не жаловался.

С характерным перезвоном включается бортовой фонор.

– Авилов, здесь Центр. Как дела?

– Здесь Авилов, происшествий не отмечено.

– Сейчас отметишь. Теракт в «Национале». Захвачены заложники из числа иностранцев. Все гости окружного Департамента в том числе. Поступаешь в распоряжение комиссара «кайманов», кто там у них самый старший. Станешь в оцепление и… в общем, что попросят.

– Понял, выполняю.

Закладываю вираж и стремительно покидаю эшелон патрулирования. Господи, наконец-то настоящее дело!..

И тут до меня доходит, что сейчас в «Национале» террористы держат под дулами своих машин-ганов[9] Ульку Маргерса. А я сейчас буду его вызволять.

Только не пойму никак, злорадствую это я или дрожу за него всеми поджилками, как пять лет назад?..

3. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

– Ты обещала мне фонор, – говорю я ворчливо.

– Да, господин, – чирикает Ольга. – Если вы не опасаетесь обнаружить себя. Возможно, ктыри уже ждут по многим из тех номеров, куда вы хотели бы обратиться.

– Откуда ты нахваталась такого опыта?

– Я смотрю детективы по сету…

Забавно, что она действительно права, а я старый осел. Впрочем, вряд ли ктыри придают такое значение моей персоне. Во всяком случае, до тех пор, пока им не удалось расколоть Тунгуса. Да еще, слышал я, есть у них какие-то способы разговорить мертвецов. Вот это было бы весьма неприятно, если бы вдруг в их лапах заговорил мой покойный наниматель.

Тогда и впрямь у каждого фонора из числа тех, что я мог бы потревожить, уже скучает «пастух». А над Гигаполисом кружат элкары со схемосканами, вынюхивающими мою черт знает когда проданную и стократно перепроданную душу…

… Старый осел Зомби лежит там, где ему был дарован перерыв в любовных утехах. То есть на ковре, в непосредственной близости от ложа. В какой-то из моментов Ольга стащила меня на пол вместе с простыней и обработала с головы до ног. Конечно, обычно я предпочитаю женщин в теле и возрасте, обладающих серьезным сексуальным опытом. Но эта нимфетка с торчащими ребрышками и едва заметными грудками со всей убедительностью доказала мне, что кое-что в этой жизни я недооценил… Сейчас она как ни в чем не бывало разгуливает по комнате, натянув черный свитер наподобие ультракороткого платьица – может быть, такой наряд и скрывает некоторую часть ее наготы, но будоражит ничуть не меньше! – готовит мне выпить, меняет диск в плейере, раскуривает для меня длинную трубку со слабым зарядом скэффла… А я лежу где лежал, ублаженный, размякший и напрочь утративший чувство опасности.

Кстати, о дамах в теле и возрасте.

– Я придумал, как нужно поступить. Звонить будешь ты. По номеру… – я диктую номер Филифьонки. – Запомнила?

Ольга, застыв на месте, медленно кивает аккуратной головкой.

– Это моя сквау, – говорю равнодушно. – Она все сделает как надо. А потом вы снова свяжетесь.

– Но я не хочу давать ей свой номер, – возражает Ольга. – Он чистый и даже незарегистрированный.

– Ты сама перезвонишь ей через какое-то время. И… надеюсь, тебе хватит ума разорвать связь, если там будет кто-то посторонний.

Присев рядом, Ольга подает мне трубку и бокал. Я пью, затягиваюсь сладким дымом, рука моя привольно скользит по теплому девичьему бедру к самым сокровенным тайнам в шелковой шерстке. Голова слегка плывет, и все тревоги улетучиваются прочь. Мне нечего бояться. Я ловок, силен и хитер, как сам дьявол. Я и на этот раз натяну нос всем своим недоброжелателям. Никогда они со мной не совладают. Зомби не тот парень, чтобы…

Ольга осторожно убирает мою руку из-под свитера, бесшумно встает и удаляется в прихожую. Звонить Филифьонке.

Я курю и таращусь в потолок. Словно тупая скотина, которую весь день гоняли по крутым склонам горы, а под вечер привели в стойло и дали вволю пожрать.

Это все недалекий трип[10] от скэффла. Ничего, скоро туман в мозгах рассеется, а с ним – и все заморочки, что я сам себе навыдумывал. И я поднимусь с этого ковра, встречусь с Филифьонкой и навсегда покину Гигаполис.

Возвращается Ольга.

– Я сделала все, как вы велели, господин. Но повторного звонка не будет. Сегодня в шесть ваша скво будет ждать вас в Салоне. Так она сказала: в Салоне.

Черт, не хотелось бы показывать нос на улице хотя бы ненадолго. Но, с другой стороны, Салон – чрезвычайно надежное место. Он удален от центра, окружен особняками нуворишей, откуда и черпает свою главную клиентуру. И из него есть ходы во все концы света. По преимуществу тайные. Если быть до конца откровенным, Салон создавался нами для прикрытия кое-какого бизнеса… на грани фола. Бизнес закончился, а Салон остался. И это весьма кстати.

– Молодчина. А теперь, – я потягиваюсь, – не хочешь ли показать мне еще какой-нибудь свой трюк?

Ольга коротко усмехается. И начинает танцевать под струящуюся музыку. Так же плавно, тягуче, как и сама мелодия. Умело играя свитером, как тореадор плащом перед носом задремавшего быка.

И бык постепенно пробуждается.

Я отбрасываю простыню и на четвереньках гоняюсь за ней по комнате. Ольга с визгом уворачивается от моих потных лап… Зрелище ни с чем не сравнимое по степени похабства: немолодой уже голый сатир, гогоча и похотливо взревывая, преследует юную нимфу.

Внезапно визг нимфы становится неподдельно испуганным. Ольга застывает в углу, присев и натянув свитер на колени. С довольным урчанием я хватаю ее за лодыжку.

И вижу, что ее взгляд устремлен куда-то за мою спину.

Я оборачиваюсь.

Волосы на затылке начинают шевелиться.

Он стоит в дверном проеме, засунув руки в карманы изжеванного плаща, глубоко надвинув засаленную шляпу на лицо. Глаза прячутся за темными окулярами. Ноги в облупленных ботинках широко, уверенно расставлены.

В первые секунды я ничего не соображаю от своего страха и Ольгиного верещания. И мне чудится, что это тот же самый тип, от которого я так удачно отмазался в «Инниксе». И которому сейчас место не в этом вертепе, а в морге…

И только спустя вечность понимаю, что это другой. Хотя похожи они, как близнецы.

Он проходит в комнату и неловко, будто ревматик, в три приема опускается в кресло. Тот, первый, тоже двигался, как на шарнирах…

Ольга наконец умолкает и лишь трясется, тихонько поскуливая.

– Вы договорились? – спрашивает гость серым, безжизненным голосом.

– М-мы?.. С к-кем?..

– К вам приходили вчера. И вы должны были договориться.

– Д-да… приходили… Н-но…

– Условия те же, – говорит он равнодушно.

Я понемногу прихожу в себя. Комната слегка кружится перед глазами, в голове пустота от невыветрившегося скэффла. Но первый страх уже миновал.

Только не выкручивать мозги над загадкой, как же он сюда попал. Об этом можно поразмыслить и на досуге. Если повезет.

А почему, собственно, не повезет? Мне ничего не стоит прямо сейчас, вот здесь, замочить этого клиента. И сменить крышу, скрыться у Филифьонки…

С отвращением понимаю, что это невозможно. Отчего же?.. Например, оттого что я его боюсь.

– Принеси мне тряпки, – приказываю Ольге. – Что я тут отсвечиваю голым задом!

Девчонка отлипает от стенки и, по-прежнему натягивая свитер на свои прелести, бочком пробирается к моей одежде. Сгребает ее в охапку и порскает обратно. Тип даже не косится в ее сторону. Похоже, он не уделяет большого внимания мерам предосторожности. И этим при случае можно воспользоваться. Ежели хватит пороху.

Истинно, только в штанах мужчина чувствует себя уверенно и в безопасности.

– Итак, условия… – бормочу я, морща лоб, как бы вспоминая. – Но ситуация переменилась. Утром я был законопослушный гражданин, чистый перед законом и богом. Теперь же я – затравленный зверь, которого ищут все, кому нужна мзда за мою голову…

– Никто вас не ищет, – шелестит он. – Даже если вас захотят допросить, достаточно часто повторяйте «нет» и «не знаю», чтобы к вам утратили интерес.

– Конечно, если они не знают, в чем предмет договора!

– Они не знают.

– Вы в этом уверены? – спрашиваю я с надеждой.

– Мне это безразлично. И вам тоже. Считайте, что они не знают, и работайте. Существует лишь договор. Остальное никого не касается.

– Вы не представляете, на что хотите меня толкнуть!

– Мы представляем.

– Если ничего не удастся, нам всем уготован пожизненный курорт!

– Не всем, – склабится он. – Только вам.

Этот подонок говорит теми же словами, что и его предтеча. И рассуждает точно так же наивно. Сейчас скажет, что я зря паникую и у меня все получится.

– Вам удастся сделать это, – говорит он. – Иначе не может быть.

– Господи, но почему я?!

Наступает бесконечная пауза, после которой он отвечает вопросом же:

– А почему не вы?

Тут меня разбирает злость, и я ору во всю глотку:

– Потому что я боюсь! Потому что за мной тащится табун из ктырей! Потому что я хочу жить спокойно, в чистом и светлом месте! А когда я сделаю то, что вы просите, меня будут гнать по миру, как спидюка!..

Он медленно качает головой:

– Не будут. Некому будет вас гнать.

Так же медленно, словно каждое движение причиняет боль, он опускает руку в карман плаща – я напрягаюсь, ожидая чего угодно… даже пули в горло, как тот несчастный трассер, – и достает сложенный вдвое листок плотной бумаги.

– Вы просили план объекта. Вот он.

– Откуда вы…

– Мы согласны также и на сто пятьдесят процентов от исходной суммы.

– Послушайте, – говорю я с отчаянием в голосе. – Я не гожусь для этой работы. Вы можете все сделать без меня. Если у вас повсюду уши и глаза, если вы умеете проходить сквозь запертые двери и читать мысли… Но за убитого вами трассера трясти как соломенное чучело станут именно меня! Вам не нужно было убивать его!

– Он узнал. Он должен был умереть. И потом, что значит – убивать? Чем жизнь отличается от смерти?

Конфуций хренов, нашел время философствовать!

– Вы желаете, чтобы я отвечал? – шепчу я немеющими губами.

Потому что читаю в его голосе приговор. Нет, целую пачку смертных приговоров.

– Это не обязательно, – говорит он. – Так вот: есть вещи, которых мы не можем. Зато можете вы. Поэтому мы обратились к вам.

– Я не хочу. Не хочу… Гори они огнем, ваши деньги! Все равно мне их не видать!

– Вы их непременно получите. Мы выполним свою часть договора.

– Почему я должен верить вам?

– Потому что у вас нет выбора.

– Резонно. И все же…

– У вас будет время изучить план. Что же касается предмета, вы найдете его…

– Стойте! – я протестующе выбрасываю ладонь. – И так уже сказано много лишнего. И хотя я не выразил окончательного согласия, не стоит продолжать разговор в присутствии девочки.

– Это безразлично, – пожимает он плечами. – Она узнала.

Я слышу, как у Ольги мелко стучат зубы.

4. Серафим Ерголин

Индира входит в мою каморку без стука. Крайне бесцеремонная юная особа.

– О! – тем не менее, радушно возглашаю я. – Какой гость! Тебе не надоело еще строить из себя Золушку?

Одновременно с этим совершаю массу невидимых постороннему взгляду действий. Например, гашу дисплей не выключая компьютер и щелчком отправляю пачку сигарет под бумаги.

– Надоело, – заявляет она, плюхаясь в кресло и немедля забрасывая ноги на свободный участок стола. – Особенно при хроническом дефиците принцев. И вообще хоть сколько-нибудь благородных мужиков… Серафим, тебе нравится, чем мы занимаемся?

– Это ты вообще или о конкретном деле?

– Даже не знаю. Пусть будет – о конкретном деле.

– Не нравится. Я человек пенсионного возраста. И хотел бы до пенсии дожить. Но если мои подозрения оправданы, никто из нас до нее не доживет.

– Я уже слышала твою отвальную песенку. Давай лучше о подозрениях.

– Пойми, Индюша…

– От индюка слышу, – без заминки отвечает она.

– … в этом городе-стране существуют две силы: ДЕПО и Пекло. Время от времени они подпитывают друг друга кадрами. Возьмем того же Зомби.

– Возьмем меня, – вставляет она.

– Ну, ты переоцениваешь свой вклад в противоправную деятельность Пекла. Кто из нас не шалил в детстве?

– Ты, например.

– Допустим… Я жил в другое время. В другую эпоху. Тогда можно было позволить себе роскошь быть пай-мальчиком. Веришь ли, таких нас было большинство. Умненьких, чистеньких. С большими планами и перспективами. Я прекрасно знал четыре языка: русский, английский, латышский и Паскаль…

– Это еще что за наречие?!

– Был такой язык программирования. Чрезвычайно престижный по прежним меркам.

– А на фига тебе сдался латышский?

– Так ведь я родился в Риге. И жил там до двадцати лет, пока нас не вытеснили националисты. Мой отец работал в тогдашнем комитете безопасности. Когда Латвия объявила суверенитет, он автоматически стал «персона нон грата»…

– Не понимаю. Он что, кого-то убил?

– С какой стати? Просто по роду своей деятельности он имел доступ к ниточкам, что при любом политическом строе тянутся наверх. Мой отец был тихий, неприметный человек. Очень добрый. И очень честный. Но при смене вывесок это значения не имеет.

– Похоже, ты не любишь латышей, – щурится Индира.

– Protams, не люблю. Tas tiesa[11]… С какой стати мне любить тех, кто выселил меня из собственного дома? Никогда не забуду, как они вели себя в августе 91-го. Это был последний путч перед развалом империи…

– Какой ты, оказывается, древний. И злопамятный!

– Когда в Москве сменилась власть и запахло порохом, все тамошние демократы мгновенно заткнулись. Все! Снизу доверху. И целых три дня никто не называл нас оккупантами. Снова на рижских улицах можно было говорить по-русски. Снова к тебе обращались вежливо. Латыши – вежливая нация… со своими. Три дня они тихонько ждали, чем кончится дело в Москве.

– И что же? – с любопытством спрашивает Индира.

– Три дня истекли. Танки ушли из Москвы. Латыши поняли, что никто их не тронет. И… перестали быть вежливыми.

– Что, все сразу?

– Отчего же все? Но достаточно десятка горластых говнюков, чтобы опарафинить всю нацию.

– Не любишь ты демократию, – укоризненно замечает Индира.

– Не люблю. Я люблю порядок. А демократия – это бред. Миф. Что такое власть народа? Народ не может править. Он может лишь терпеть разумных правителей. Но разумные правители – это призвание, долгий генетический отбор по позитивным признакам и громадная культура. В нашей стране все было навыворот. Последние профессионалы управления, плохие они были или хорошие, ушли вместе с Брежневым. А на их место явились дилетанты и прохиндеи. Поэтому наступил хаос…

– А ты заметил, что наш трассер, Авилов, тоже не любит латышей?

– Не заметил. Это я не люблю латышей. Авилов же не любит вполне конкретного человека. Простое стечение обстоятельств, что этот человек оказался латышом. Он мог бы быть и русским, и эвенком, и самым черным негром.

– Но какие претензии могут быть у рядового трассера к комиссару морской полиции?

– Авилов не всегда был трассером. Маргерс не всегда был комиссаром. Они ровесники. Но Латвия – маленькая страна, и бывший коммандо там ценится несколько выше, чем у нас.

– Ага, значит, они вместе служили в спецвойсках ООН?

– Возможно.

– Так что ты хотел сказать о взаимоотношениях ДЕПО и Пекла?

– О каких взаимоотношениях?! Ах, да… Это симбиоз, Индюша. Иначе в Гигаполисе жить и нельзя, наверное. Это чересчур хрупкая конструкция, чтобы можно было буянить здесь на всю катушку. Пекло и мы выбрали такой способ сосуществования, чтобы как можно меньше пересекаться. У нас разные сферы жизненных интересов. И разумно с обеих сторон не вторгаться на чужую территорию. Пекло живет скрытной, ночной жизнью, в потайных ярусах Гигаполиса, о которых мы стараемся не подозревать. Мы ходим по улицам открыто и в меру сил охраняем труд и покой честных, законопослушных граждан. Пекло сознательно отрешилось от этой жизни, преступило грань закона и далеко скрылось по ту сторону этой грани. Настолько далеко, что мы потеряли его из виду. А между нами – тонкая прослойка из солидных аутло вроде Зомби и мелких, балансирующих на упомянутой грани, вроде Тунгуса.

– Они – питательная среда, – замечает Индира. – И для нас, и для Пекла.

– Правильно. Мы их шерстим за правонарушения. Для Пекла же это и рынок сбыта и трудовые резервы… Такое положение вещей общеизвестно и устраивает обе стороны. Главное – не нарушить равновесия. А нынче, на мой взгляд, мы можем его нарушить. И тогда начнется резня. Как в прежние недобрые времена. Я еще помню…

– Ага, – обрывает меня нахалка. – С памятью у тебя, как мы только что выяснили, полный порядок.

– Чего ты, собственно, явилась? Тебе было велено пасти Зомби? Вот и паси в свое удовольствие.

– За тем и явилась. Предварительно уведомив, что мне не нравится это дело.

– Можно подумать, дело Дикого Хирурга тебе нравится…

– Там все просто. Имеет место гад. Его надо изловить и наказать. А здесь полный мрак. Послушай, Серафим, у тебя нет впечатления, что Пекло здесь ни при чем?

– Нет у меня такого впечатления. Во всяком случае, пока не установлю личность Серого Гостя.

– Может быть, и по Зомби дашь мне какую-нибудь наколочку?

– Все ясно, – киваю я. – Развела тут дискуссию, морочишь голову пожилому мужчине… Тебе неохота напрягать мозги. И ты пришла к старику Ерголину, чтобы он подумал за тебя.

– Ну… у меня же нет такого компьютера. И я не знаю языка Паскаль!

– Ладно, убедила. И вот тебе наколка по Зомби. Заметь, безо всякого компьютера… Дина Викторовна Кунцева, она же Филифьонка. Больше ничего не скажу, остальное найдешь сама.

– А кто это?

– Индира, не мешай работать! – притворно сержусь я. Но она строит умильную рожицу, и я смягчаюсь. – Его любовница – раз. Совладелица психотерапевтического салона «Парящая душа», предполагаемой крыши для некоторых афер Зомби и его компаньонов – это два. И… хватит с тебя. Это три.

– Чудненько. Возьму наряд спецназа и пойду громить частный бизнес…

– Ты спятила, – говорю я меланхолично. –

Я знаю, Джимми, – вы б хотели быть пиратом,

Но в наше время это невозможно.

Вам хочется командовать фрегатом,

Носить ботфорты, плащ, кольцо с агатом,

Вам жизни хочется опасной и тревожной…[12]

– Классно, – после паузы, как умеет, реагирует Индира. – Убиться валенком… Эти твои упадочнические стишки – одна из немногих причин моей к тебе привязанности. Выйти, что ли, за тебя замуж?

– Уж лучше я тебя удочерю.

– На фига мне второй папан!

– Так вот, насчет Салона. Не вздумай и носа туда сунуть. Его охраняет взвод лучших адвокатов, и нас самих упекут в каталажку не менее чем по пятнадцати статьям. И нарушение права частной собственности будет самым нежным обвинением в наш адрес! Единственное, что ты можешь себе позволить – это наружное наблюдение. И тонкое, деликатнейшее сканирование…

Блеклые губы этой паршивки расползаются в довольной улыбке. Она выкачала из меня максимум того, на что рассчитывала. И теперь, я готов поклясться, направится в Салон лично. Ну что ж…

– Кстати, – замечаю я. – Библиотекарша Инна С. тоже была в числе клиентов Салона.

– Да? – Индира сбрасывает ноги со стола и подается вперед.

– Детский врач Мария В. – тоже.

– А остальные?

– Остальные не были.

– Может быть, случайность?

– Нет сомнения.

– Что ж ты молчал про Салон?

– Я не молчал. Я об этом думал. В биографиях жертв Дикого Хирурга были и другие любопытные параллели.

– Какие?

– Например, все они – одинокие девы, из тех, что называются «синий чулок». Некоторые давали брачные объявления, но безуспешно. И большинство избавлялось от психологического дискомфорта в салонах вроде «Парящей души». А самое важное…

– Ну!

– Все они были серыми мышками.

На лице Индиры отражается борение чувств.

– Выкинь это из головы, – искренне советую я. – Вот раскрутим дело Серого Гостя и вместе проанализируем все жизненные линии наших бедных мышек. Займись лучше Ольгой Цариковой. Неспроста она дала деру из кабака.

Индира поднимается из кресла и, на удивление тихая, задумчивая, покидает кабинет.

Едва только закрывается дверь, хватаю фонор и вызываю Сполоха.

– Что еще, Степаныч? – хмуро осведомляется он.

Судя по тону, шеф вовсе не расположен к продолжительным беседам.

– Сергей, скомандуйте кому-нибудь из «пастухов», чтобы прикрыли Индиру.

– Что она еще учудила?

– Пока ничего. Но может учудить, вы же знаете эту даму…

– Ладно, скажу Змееву, пусть пошлет ребят. Ты выяснил про Серого Гостя?

– Еще нет.

– Вот и выясняй.

Я почти спокоен. Змеев – человек ответственный и будет пасти Индиру даже в тех местах, где она справедливо рассчитывала бы остаться в полном одиночестве.

Выцарапываю из пачки последнюю сигарету, не торопясь закуриваю и включаю дисплей. На экране объемная фотография Серого Гостя. Посмертная и потому особенно противная.

Совершенно бездумно, ни в малейшей степени не рассчитывая на успех, запускаю процедуру поиска по моей личной картотеке.

Я успеваю докурить сигарету до половины, когда приходит ответ. Отрицательный, разумеется.

Обращаться в центральный инфобанк мне не хочется. Это дорого по цене и накладно по времени. И я в порядке полного бреда вызываю программу-аниматор, которая прямо на экране начинает оживлять покойника.

Зрелище жутковатое, не для слабонервных.

Сначала серый цвет лица вытесняется живыми красками. Затем открываются глаза. Серый Гость пристально, чуть нахмурясь, глядит на меня. Именно так он бы и глядел, будь он жив, поскольку аниматор строит свои модели исходя из лепки лица и внутреннего рельефа мышц. Глаза вполне обычные, серые с зеленцой, чуть излишне глубоко всаженные… Вздрагивают и беззвучно шевелятся губы. На левой щеке образуется ямочка. И в целом внешность Серого Гостя располагает к доверию.

Я гляжу на дисплей не отрываясь, сигарета давно потухла.

Начинается самое интересное и фантастическое. Как это делает аниматор, я не могу даже представить. Но сейчас он станет моделировать возможные специфические особенности мимики…

Серый Гость улыбается. Глаза обращаются в узкие щелки, и взгляд их нельзя назвать добрым. По всему видать, человек был волевой и холодный. Левый угол рта приподнимается чуть выше обычного, сильно обнажая клык. Возле ноздри вдруг обнаруживается едва заметный шрамик… Затем улыбка сползает с лица.

И Серый Гость вдруг шмыгает носом.

Это выходит довольно забавно и не так, как у большинства страдающих насморком. В шмыгании участвует не только нос, но и весь подбородок, и верхняя губа по-особенному выпячивается, и даже лоб собирается в гармошку.

В этот момент я вспоминаю, где же видел этого типа.

Здесь, в «Башне смерти». Лет десять назад. В предельно официальной обстановке. То есть на совещании окружных комиссаров, тему которого я забыл и не намерен был доселе вспоминать за полной ее незначительностью. И он, пренебрегая официозом, шмыгал носом. Не от того, что страдал насморком. А если и страдал, то это было у него хроническим недугом. Нет, скорее всего, просто неприятная манера.

Я фиксирую портрет шмыгающего носом Серого Гостя на дисплее. И с трудом соображаю, к кому же следует обратиться за помощью.

К Сполоху? Бесполезно. Это сейчас он комиссар, а десять лет назад бегал в инспекторишках. К Майстренке? Но он на том совещании быть не мог, поскольку пришел в Департамент чуть позже, из какого-то закрытого НИИ.

И я обращаюсь к самому Китаеву.

– Здесь старший инспектор Ерголин…

– Занят я, Ерголин.

– Буквально полминуты, Петр Ильич. Взгляните сюда, – и я направляю глазок фонора на дисплей.

– Взглянул. Что дальше?

Я чувствую, как дыхание запирается в глотке.

– Вы знаете, кто это?

– Знаю. Миша… Михаил Антонович Савчук, начальник отдела по борьбе с терроризмом, округ Титанис. Смешная фотография… А ты разве его не знал?

– Не доводилось как-то… – и я начинаю конструировать деликатные формулировки, чтобы известить Китаева о печальной участи его давнего сподвижника.

– Странно, – хмурится директор. – А где же ты был в мае восемнадцатого, когда мы его всем ДЕПО хоронили?

5. Сергей Сполох

Клиника доктора Островерхова – заведение малоизвестное, да к тому же с недоброй репутацией в медицинских кругах. Раз в несколько месяцев вокруг него вспыхивает скандал, естественным образом перетекающий в судебный процесс. В воздухе пахнет не то грозовым озоном, не то адской серой, к серому кубу без окон и с единственной дверью – если не считать нескольких потайных коммуникаций с выходами на подземные ярусы Гигаполиса – подбираются репортеры, алчно клацая желтыми прокуренными клыками…

И тогда в дело вступаем мы. Нажимаются скрытые рычаги, происходит циркуляция капиталов по неприметным каналам. И до разбирательства дело не доходит.

Подозреваю, что Островерхова прикрываем не только и не столько мы, сколько наши естественные оппоненты. Однако подозрения в двурушничестве ни разу и ничем не подтверждались.

Все сотрудники клиники, включая последнюю санитарку, давно уже миллионеры. Но деньги занимают их так мало, что во мне пробуждается утраченная с годами работы в ДЕПО вера в человечество, а прохиндеи-биржевики исходят слюнями при одной мысли о финансовых средствах, к которым их и близко не подпускают.

В этом здании, в обстановке полной и строжайшей секретности кучка искуснейших фанатиков в белых халатах денно и нощно творит святотатство. Они пытаются возвращать к жизни тех, кого уже призвали к себе архангелы. Это даже не реанимация в традиционном смысле – хотя именуется именно так. Это подлинное воскрешение из мертвых.

Десять лет назад Марк Островерхов и его ближайший сподвижник Лев Львов провели первый удачный опыт по восстановлению деятельности коры головного мозга спустя три часа после клинической смерти. И хотя человек по-прежнему оставался физически мертвым, его мозг жил и откликался на сигналы-раздражители. Воображение мое отказывает: не могу представить себя на месте того, чье сознание вдруг пробудилось в безнадежно мертвом теле…

Восемь лет назад Островерхов и Львов вытащили первого своего пациента с того света. И он прожил два года сверх отмеренного срока, хотя все это время прогрессировал паралич и образовывались провалы в памяти.

Затем Львов эмигрировал в Америку и открыл там свою клинику. Островерхов же на выгодные предложения попросту плевал. Он как раз в ту пору ставил на поток процедуру ментосканирования – считывания информации головного мозга, и ему некогда было двигаться с места.

За эту процедуру его и били больнее всего.

Но теперь все, кто умер и чье тело не имело повреждений, несовместимых с жизнью, получили еще один шанс. И с каждым годом этот шанс возрастает.

Я слоняюсь по диковинно пустому коридору клиники. На мне белые одеяния, напоминающие одновременно монашеский балахон и скафандр космонавта. Из-за бронированных дверей сюда не долетает ни единого звука. Мои шаги вязнут в мягком покрытии пола. Такое ощущение, что обо мне забыли…

Впрочем, изредка оживает фонор. И тогда голоса коллег, в обычном состоянии не более громкие, чем шелест дождя в листве, кажутся непристойно, режуще оглушительными.

Вот уже два часа, как я здесь. За одной из этих дверей пытаются вернуть к жизни трассера Гафиева. А я даже не знаю, за которой. Мне известно лишь, что над ним колдуют со вчерашнего вечера, но сам Островерхов счел случай достаточно тривиальным и препоручил его своим ассистентам. Бог весть, хорошо это или плохо…

В дальнем конце коридора возникает фигура в белом. Насвистывая искаженный до неузнаваемости мотивчик «Что ты прячешь между ног», шлягер сезона, ко мне приближается сутулый юноша с ястребиным носом и шевелюрой, куда, должно быть, от рождения, как говорят шутники, «не ступала нога парикмахера». Стряхиваю оцепенение и лицом изображаю всевозможную приветливость. Но юнец меня даже не замечает. Ему и в голову не приходит, что в коридорах клиники могут вот так запросто мотаться посторонние типы.

– Эй, послушайте! – окликаю я его не без раздражения.

Он резко притормаживает и таращится на меня, как на тень отца Гамлета.

– Ты кто? – шепчет он потрясенно. – Я тебя не помню…

– Комиссар Сполох. Окружной Департамент охраны порядка. Я хотел бы знать…

– «И комиссары в пыльных шлемах»[13]… – задумчиво шевелятся его вывернутые, в трещинах губы. – А на кой дьявол нам комиссар? Что, в городе снова красные?

А, так он надо мной издевается! Тоже мне, вундеркинд сопливый… А ну как вызвать тебя повесткой в кабинет, доставить под конвоем, да наехать как следует, чтобы обоссался прямо в кресле…

Стоп. Молчи, грусть, молчи. Он здесь работает, а я всего лишь отнимаю его драгоценное время. Я тоже не люблю, когда ко мне пристают с глупостями разнообразные бездельники.

И, если честно, он-то и есть натуральный вундеркинд. А я – несостоявшийся конструктор космических кораблей, неразвившийся писатель и драматург, неудачливый отец семейства и нерадивый любовник. Да и криминалист не такой знатный. Тому же Серафиму Ерголину в подметки не гожий…

Поэтому я загоняю недовольство в самый удаленный закуток души, заново сооружаю на лице радушие и буквально втискиваю себя в роль униженного просителя:

– Видите ли, где-то здесь находится на реанимации мой коллега, Гафиев Рим Арсланович…

Юнец смотрит в потолок, затем себе под ноги.

– Если вы тут, значит – так должно быть, – замечает он глубокомысленно. Спасибо, хоть на «вы» перешел! – Гафиев… есть такой, – он с остервенением вытаскивает из кармана фонор-карту и тычет в нее пальцем. – Моисей, где у нас Гафиев?

– В четырнадцатом, – отвечает его собеседник. – А что?

– Его тут один комиссар спрашивает…

– Иди к свиньям! Какие могут быть комиссары?!

Задумчиво хмыкая, юнец снова долбит карту длинным скрюченным пальцем:

– Четырнадцатый! Как ваш пациент?

– Велел кланяться, – мрачно звучит ответ. – Тебе что, заняться нечем?

– Я ни при чем. Его тут один комиссар ищет.

– Комиссар?! – внезапно орут на весь коридор. – Что он шляется, когда ему положено быть на третьем этаже?

– Если положено, значит – так должно быть, – пожимает плечами юноша. Он поднимает на меня печальный взгляд: – Вы все поняли, комиссар?

– Ни черта я не понял, – говорю со злостью. – Что с Гафиевым?

– Откуда мне знать! Поднимитесь этажом выше и спросите сами… – он вдруг утрачивает ко мне всякий интерес и, ворча под нос, удаляется восвояси.

Подавленное было раздражение вскипает во мне с новой силой, булькает и плещет через край. «Умник хренов, – думаю я, глядя вслед юноше. – Мыслитель пархатый. А вот возьмут тебя за шкварник настоящие рэкетиры, брызнут харей о стену, носопырой твоей сопливой… Куда побежишь защиты искать? К нам, к комиссарам, тобою презираемым. Козел непуганый!»

Однако же, мне надлежит быть на третьем этаже…

Выясняется, что меня там ждут, и с большим нетерпением.

– Где вас носит? – с ходу получаю я упрек от девицы, закутанной с головы до ног во все белое. Кажется, я видел ее вчера в «Инниксе». – Еще немного, и ваш визит потерял бы всякий смысл!

– Удалось? – спрашиваю я осторожно, между тем как девица влечет меня под руку в разверстые люки, сквозь гармошку бесконечных шлюзов, в которых вразнобой мигают слепящие лампы, гуляют невесть откуда возникающие сквозняки и воняет медициной, но в каждом шлюзе по-своему.

– Увы, увы, – деловито и потому особенно бессердечно отвечает она.

И почему, собственно, ей переживать о безвестном трассере, когда через ее руки ежегодно проходят сотни покойников и большей частью из этих рук ускользают в небытие?..

Жаль. Значит, Гафиев тоже ускользнул. Дьявольски жаль. Во всех смыслах.

– Вышло довольно забавно, – продолжает цинично рассуждать она прямо на бегу. – Пуля пробила сонную артерию и разорвала внутреннюю яремную вену. Поэтому от эмболии наступила скоротечная смерть. Но это было бы не так фатально. Однако убийца оказался предусмотрителен и предварительно отравил пулю.

Все верно. Если этот подонок позаботился о лаптопе, то и про клинику Островерхова с его умельцами тоже наверняка слыхал.

– Какой-то замечательно действующий яд! Систему кровообращения он вывел из строя моментально и необратимо. Поэтому мы ничего и не смогли поделать… Но, с другой стороны, тот же яд подействовал на кору мозга как наилучший консервант. В результате мы имеем прекрасный материал для ментосканирования…

Вот оно что.

Ни черта убийца не предусмотрел. И пулю отравил просто так, для надежности. Чем достиг диаметрально иного эффекта. Не слишком-то логично с его стороны.

(Но почему все и всегда ищут в поступках преступника логику? Не бывает ее там, вот в чем штука! Это только детективщики делают из криминала логическую задачку. И, как правило, делают по-дурацки, в меру своих примитивных представлений о булевой алгебре и человеческой психологии. В реальности все проще и глупее. Девяносто девять процентов злодеев совершают именно алогичные поступки. Дурь, гнусь и грязь. А остальные, если уж и действуют не в ущерб здравому смыслу, то неосознанно…)

Гафиев умер. Но мозг его уцелел. Именно на это я и рассчитывал, идя в клинику.

Медленно, нестерпимо медленно отползает створка последнего шлюза…

Я ничего не вижу, кроме белого саркофага со спускающимися к нему с потолка и тянущимися со всех сторон проводами и гофрированными трубами. Там, укрытый под горло плотным покрывалом, лежит Рим Гафиев. На голове – просторный шлем из зеркального металла. От шлема тоже отходят сотни проводов. Лицо Гафиева отливает неживой белизной и потусторонним покоем.

Мне становится страшно.

– Сюда, комиссар! – дергают меня за рукав.

Выхожу из оцепенения. Выясняется, что в операционной полно народу, и каждый занят за своим собственным пультом. На огромном экране в изголовье саркофага изображена серая пористая масса с красными прожилками. Временами изображение меняет цвет, дробится на фрагменты и претерпевает иные малопонятные метаморфозы.

– Садитесь, – на мое плечо ложится тяжелая ладонь и с некоторым усилием впечатывает в неудобное, жесткое кресло перед подковообразным пультом. – Как у вас с нервами?

– Нормально… кажется.

Лицо моего собеседника едва различимо под наброшенным капюшоном, виднеются только усы и светлые губы.

– Ну, будем надеяться, что вы разумно используете свой шанс… Гафиев умер. Но мозг его будет жить еще какое-то время.

– Как долго?

– Ровно столько, сколько вы ему позволите.

– Я… почему я?

– Потому что нам нет нужды мучить этого человека и не позволять ему уйти. Ведь вы, кажется, что-то хотели узнать?

– Да, – отвечаю я непослушными губами.

– Вот микрофон. Только не следует орать на весь зал. Избегайте заумных формулировок. Задавайте вопросы в простой и лаконичной форме. И не ждите чуда. Вы говорите с мертвецом, у которого – свои заботы… Готовы?

Едва нахожу силы, чтобы уронить:

– Готов.

Усатый коротко хлопает меня по плечу и, отвернувшись, командует в пространство:

– Полное внимание! Включаем трансляцию. Пошло сканирование…

В динамике, напоминающем собой черный шар размером с мой кулак, внезапно зарождается бесцветный, срывающийся голос. Он повторяет одну и ту же фразу, будто заведенный:

– Где я… где я… где я…

В панике оборачиваюсь на саркофаг. Гафиев недвижен, лицо по-прежнему спокойно. А чего я ожидал?

– Не волнуйтесь, – говорит усатый и снова кладет руку мне на плечо. – Обычное ментальное зацикливание.

Я киваю. Проглатываю застрявший в глотке сухой ком. Преодолевая сопротивление одеревеневших мышц, нагибаюсь к микрофону:

– Гафиев, вы слышите меня?

– Где я… где я… где я…

– Здесь комиссар Сполох.

– Где я… где я…

– Он не слышит, – говорю я нервно.

– Слышит, – возражает усатый. – Ему тоже необходимо усилие, чтобы разорвать цикл.

Похоже, все, кто был в операционной, столпились за моей спиной.

– Э-э… вот что, – говорю я. – Если мне удастся привлечь его внимание, персонал должен будет покинуть зал.

– Это невозможно, – мягко произносит усатый. – Но мы просто выключим трансляцию. Вы услышите ответы Гафиева через наушники. А запись диалога на дискете мы презентуем вам. Под честное слово, что нами не снималась копия. Мы же понимаем, не впервые…

– Хорошо, это меня устраивает.

Белые тени разбредаются по углам помещения.

– Гафиев, отвечайте.

– Где я… где я… – И вдруг, словно обрыв бесконечной ленты: – Кто?!

– Выключаем трансляцию! – кричит за моей спиной усатый, и чьи-то руки прилаживают мне наушники.

– Гафиев, это Сполох.

– Кто такой… Сполох?

– Комиссар Сполох, отдел по борьбе с тяжкими преступлениями. Вы помните, что было в «Инниксе»?

– Где я… Что со мной?

– Вы… пострадали, – с трудом рождаю эту подлую ложь. – Вы в клинике. Я веду следствие. Ответьте мне на вопрос…

– Почему так светло?..

Я шарахаюсь от микрофона.

– Он видит?!

– Нет, это ментальные иллюзии. Зрительные нервы заблокированы. Не отвлекайтесь больше, иначе он снова сорвется в цикл.

– Гафиев, – зову я. – Что случилось в «Инниксе»?

– Не знаю… что это?..

– Простите, комиссар, но ваш вопрос чересчур сложен, – вмешивается усатый. – Он требует развернутого ответа. А мозг способен сейчас генерировать лишь простые логические конструкции. Да – нет – не знаю…

– Гафиев, что вы делали… Нет, не так! Вы смотрели на ваш лаптоп после ухода Авилова?

– Малыш… что с Малышом?

Какой еще Малыш?! Может быть, его сын?

– Все хорошо, – говорю наобум. – О нем позаботятся. Вы смотрели на лаптоп?

– Лаптоп… не помню…

– Назовите мне слово!

– Слово… не знаю… Малыш тормознул его?

Теперь ясно. Очевидно, Малыш – это прозвище Авилова.

– Да, тормознул. Что было на экране лаптопа?

– Лаптоп… экран… не знаю… Пусть позовут Машку… где она?

– Хорошо… – я уже по горло переполнен этой ложью и скоро захлебнусь ею! – На экране лаптопа было слово. Какое?

– Слово… на экране… не помню… Скажите Машке… нужно забрать Арслана из садика…

Мне хочется плакать.

Я подонок. Гнусный подонок. Я лезу со своей пошлой ерундой к человеку, который уже переступил порог. Подло обманываю его. Обещаю то, чего никогда не смогу исполнить. А он там, за порогом, все еще думает только о жене и сыне, которого нужно забрать из садика!

Почему в этом кресле сижу я, а не его жена?!

Нет мне прощения…

– Отойдите! – кричу я усатому.

И тот отходит.

– Гафиев, слушай меня. Не могу больше врать… Ты убит, ты умер. Это лишь твой мозг… Помоги мне. Назови слово!

– Убит… неправда… где я?..

– Гафиев, не смей уходить! Мне нужно это слово. Кто-то угрожает Гигаполису. Угрожает Машке и Арслану. Если я узнаю слово, мы спасем всех, клянусь тебе!

– Где я… где я… где я…

– Слово, Гафиев, слово!!!

– Я умер… неправда… слово… не знаю…

– Ты знаешь! Ты видел его!

– Слово… видел… как тяжело…

Он почти с ощутимым для меня усилием проламывает стену могильного беспамятства.

И называет слово.

А затем начинает без конца повторять его.

– Гафиев, – бормочу я. – Прости меня.

Он на мгновение выходит из этого завораживающего пике. Говорит отчетливо и ясно:

– Машка… поцелуй Арслана.

И снова срывается на бесконечное:

– Где я… где я…

Боже, я до конца своих дней буду слышать этот неживой голос!

Сдергиваю наушники и встаю из кресла.

– Можно отпустить его? – предупредительно спрашивает усатый.

– Да, конечно…

Со всех сторон доносятся звонкие щелчки. Что там у них может щелкать?.. Тумблеры какие-нибудь. Гигантский экран гаснет, и в операционной становится темнее. Кто-то заботливо набрасывает белое покрывало на лицо трассера.

Прости меня, Гафиев…

Мы преодолеваем цепочку шлюзов в обратном порядке, выходим в коридор.

– Возьмите запись, – говорит усатый и сует мне пластиковый конвертик с дискетой.

Капюшон отброшен, и я вижу залысый лоб с высыхающими дорожками пота. Глаза спокойные, привычные ко всему. Он протягивает мне пачку, мы закуриваем.

– В сущности, это трудно назвать работой сознания, – говорит он, пуская колечки в потолок. – Гальванический эффект. Лягушка дрыгает ногой… Мы лишь заставляем кору отдавать свою информацию. А то, что при этом функционируют еще и какие-то интерфейсы, правила передачи этой информации, нельзя считать проявлением разума. Или, как принято писать в оккультной прессе, голосом души. Нет там никакой души…

Я молча киваю.

Мне стоит больших трудов припомнить, что Гафиев – не единственная цель моего визита в клинику.

– А как дела у второго? – спрашиваю я.

– У какого второго? – рассеянно осведомляется усатый. – Ах, у этого! – он вдруг странно хихикает. – Чрезвычайно любопытный экземпляр, просто жаль расставаться… Мы вернули его вашим экспертам еще вчера. Видите ли, зомби – это не наша епархия.

Я не сразу понимаю, откуда он узнал о Иване Альфредовиче Зонненбранде. А когда (на улице) понимаю, что кличка «Зомби» ни при чем, у меня возникают новые вопросы, на которые уже некому отвечать.

6. Индира Флавицкая

Сначала я деликатно касаюсь пальчиком пипки сенсора. Сигнал по ту сторону двери не слышен. Выждав минуту, повторяю процедуру. Потом бухаю кулаком.

– Дай-ка я, – говорит Змеев и деловито отстраняет меня.

Впрочем, сам он заниматься черной работой не намерен. Из-за его спины выступает мощный «пастух», набычивается и страшно сопит.

Однако прежде чем он выносит своим скалоподобным плечом дверь к чертовой матери, та внезапно открывается сама. В руках Змеева, как по волшебству, оказывается шок-ган. Я тоже на всякий случай достаю руки из кармана. Если это Зонненбранд, да еще в дурном расположении духа…

Нет, не может это быть Зомби. Если он и посетил сей уголок, то давно смылся. Наши схемосканы не регистрируют его схему. Как, впрочем, и схему Ольги Цариковой.

Хотя в этом округе такие страшные помехи, что схемосканы могут попросту врать. И за дверью может стоять кто угодно. Ольга Царикова одна. Зомби один. Зомби, с Ольгой Цариковой в постели. И наоборот. А также иные занимательные сочетания и комбинации.

Но это всего лишь совершенно неведомый юнец. Лет шестнадцати на вид, мордаха в бубонах. И зареванный, как последняя соплячка.

Вместо того, чтобы назвать себя и предъявить личную карточку, ошалело спрашиваю:

– Ты чего ревешь? Тебя кто обидел?

Юнец звонко шмыгает лиловым носом и тычет пальцем в глубь квартиры.

– Там… там…

И мне в общих чертах становится ясно, что именно ожидает нас там.

Чтобы убедиться, отпихиваю его, прохожу вперед и раздвигаю тростниковые занавесочки.

Да, нехило живет невинная нимфеточка Оленька Царикова…

Точнее сказать, жила.

В голове сами собой складываются строчки протокола осмотра. «Комната слабо освещена настенными источниками света таким образом, чтобы основное световое пятно было сконцентрировано в центре помещения. Видеосет неустановленной иностранной модели включен и работает. Музыкальный центр неустановленной иностранной же модели включен, но не работает ввиду достижения маркера физического конца записи. Ощущается слабый запах наркотического аромагена, предположительно – скэффла… Тело находится возле западной стены в полусидячем положении. Одежда практически отсутствует. Смерть, по всей видимости, наступила от глубокой резаной раны на шее, повлекшей почти полное отделение головы от шеи. Показания к реанимации явно отрицательные…»

Прощай, Ольга Царикова.

Должно быть, ты против воли вляпалась в историю. Или же тебя подставили ненароком. Тот же Тунгус. И тебя безжалостно смели с дороги.

Сволочи. Ненавижу.

Я возвращаюсь в прихожую, где хлюпает носом юнец. Змеев пытается добиться от него внятных ответов. Пока безуспешно.

– Змей, оставь парня. Вызови экспертов. Пускай работают.

Молча закуриваю, стоя рядом с этим сопляком. Проходит минуты три, прежде чем он осознает свое стыдное положение и прилагает слабые усилия совладать со слезами. Взгляд его делается не столько затравленным, сколько сконфуженным. И тогда я протягиваю ему сигарету. Теперь мы дымим вместе.

– Ты кто?

– Друг… Ольгин… Меня Витей зовут… Виктор Трушко… Она оставляла мне ключи… присмотреть за квартирой, пока сама работает.

– Платила?

– Ну… какую-то ерунду… больше натурой.

– Трахались?

– Да нет, едой, шмотками. Аппарат на Рождество обещала подарить, фирменный сет. Ну… и то самое – тоже… иногда.

– Это ты ей обставил интерьерчик?

– Да ты… да вы что! Я безработный… Говорю вам, я друг ее, учились вместе.

– Ольга не рассказывала, кто ее сутенер?

– Н-нет… Думаю, у нее и не было… Просто ей давали работу большие люди… то тут, то там…

– Можешь назвать имена?

Он старательно мотает головой:

– Н-нет… Ольга меня в эти дела не вмазывала.

Наверное, не врет.

– Ладно, Виктор Трушко. Теперь расскажи, как ты ее нашел.

– Ну…

– Перестань мычать! Ты мужик или парнокопытное?!

Вместо того, чтобы расправить плечи и засверкать очами, Трушко снова раскисает.

– Вчера вечером пришла Ольга, – хлюпает он. – И выперла меня в момент. Работа, мол, срочная… Сказала, что к обеду я смогу вернуться. Я всю ночь гулял, потом дрых в ночлежке. Потом вернулся, и… вот.

– Давно вернулся-то?

– С полчаса тому… или час…

– Что ж сразу нас не вызвал?

В ответ несется уже знакомое беканье и меканье. И так ясно: обливаясь слезами и соплями, он тут что-то прикидывал и кроил, чего бы упереть, чего припрятать, что сказать, когда спросят, а все это время Ольга Царикова с отмахнутой напрочь головой одна сидела в комнате на полу.

– Будет тебе… убиваться. Когда Ольга пришла, она была не одна?

– Я же говорю: работа…

– Так. Припомни, как выглядел клиент.

– Да я его и не видел. Почти… – на прыщавой роже парня неоновыми буквами начертано нежелание что-либо припоминать. Ах, как он стремится выскользнуть из неблагодарной позиции между молотом и наковальней! – Ну, краем глаза. Плащ он повесил вот здесь, серый. Туфли снял… итальянские. Прикид целиком фирменный. Брюки черные, белый пиджак в клетку… Высокий, выше меня. На американца похож. Я так и подумал: ну, сейчас Олька нарубит капусты…

– И тебе обломится? – поддакиваю с пониманием и даже с участием.

– Ну, естественно… – он спохватывается и ловит мой взгляд, пытаясь загладить промашку. Но глаза мои упрятаны за черными окулярами. – Скажите, а мне сейчас куда?

– Куда, куда… На улицу. Гулять. Потом в ночлежку. Не оставлять же тебя в чужой квартире. Да еще с покойницей. Или ты «Вия» не читал?

– Какого «Вия»?

Я отворачиваюсь. От этой поганенькой фигуры меня слегка мутит.

Ну, что ж, Иван Альфредович. Видит бог, я не хотела тобой заниматься. Были у меня свои дела, более важные. Как мне казалось. Но теперь ты меня допек. И я уже хочу встречи с тобой. Я мечтаю о ней ничуть не меньше, чем о рандеву с Диким Хирургом. Ты мог творить что угодно. Но только не убивать детей.

Теперь я буду гнать тебя по Гигаполису, как бешеного пса.

7. Из видеопротокола оперативного совещания у комиссара криминальной службы ДЕПО С. Сполоха

(Присутствуют: комиссар отдела по борьбе с тяжкими преступлениями ДЕПО округа Старый Город С. Сполох, старшие инспекторы-криминалисты того же отдела С. Ерголин и И. Флавицкая).

ЕРГОЛИН: Сергей, может быть, хватит секретничать? Не пора ли расширить круг посвященных? Если вы придаете этому делу такое значение – что вполне обоснованно – так не следует ли пригласить сюда и службу наружного наблюдения, и экспертов?

ФЛАВИЦКАЯ: И заговорил волк человеческим голосом…

СПОЛОХ: Никого мы приглашать не станем.

ЕРГОЛИН: Почему?

СПОЛОХ: А потому! Еще скажу: никакая информация за пределы этого кабинета не уйдет. И владеть ею в полном объеме будем лишь мы, да еще несколько человек в высшем руководстве безопасности Гигаполиса. Все же иные прочие будут лишь исполнять наши указания. По принципу: сделай то-то и то-то, паси этого, тормози другого…

ФЛАВИЦКАЯ: Так серьезно?

СПОЛОХ: Очень серьезно, Индира. И убери ноги со стола, сейчас это совершенно неуместно.

ФЛАВИЦКАЯ: Слушай, Сережечка, ты нынче как с креста снятый.

СПОЛОХ: Угадала. Я разговаривал с Гафиевым.

ЕРГОЛИН: Его что, подняли?!

СПОЛОХ: Нет. Нет… Он умер. Пули были отравлены. Вот заключение эксперта. Редкий и очень сильнодействующий яд органического происхождения. Близкий к тетродотоксину, добываемому из рыб и тритонов, и саксотоксину – из морских моллюсков… Я говорил с его мозгом. Ментосканирование.

ЕРГОЛИН: Понятно…

СПОЛОХ: Степаныч, у тебя есть что-нибудь по Серому Гостю?

ЕРГОЛИН: Личность, можно сказать, установлена… Серый Гость опознан как Савчук Михаил Антонович, бывший начальник отдела по борьбе с терроризмом Департамента охраны порядка, округ Титанис…

ФЛАВИЦКАЯ: Вот откуда он знал про лаптоп!

ЕРГОЛИН: … вышел на пенсию по состоянию здоровья в 2016 году, умер от инфаркта в мае 2018 года. Похоронен на окружном кладбище Ольховица, где и покоится по сей день. Мы проверяли.

СПОЛОХ: А вот почитай заключение медицинской экспертизы по Серому Гостю. Это тебе покажется донельзя любопытным.

ФЛАВИЦКАЯ: Подождите, я ничего не понимаю… Что же, преступник сделал себе пластическую операцию, чтобы косить под покойного Савчука?!

СПОЛОХ: Нет… Как мне сказали в клинике Островерхова, они не занимаются зомби. Не Иваном Альфредовичем Зонненбрандом, которым им заниматься и не следует, а восставшими мертвецами. Прочти вслух, Степаныч. Хотя бы избранные места.

ЕРГОЛИН: «Наличие внутренних органов представляется недостаточным для нормальной жизнедеятельности. Так, отсутствует печень и связанная с ней система кровеносных и лимфатических сосудов, вследствие чего система кровообращения чрезвычайно упрощена и носит характер скорее декоративный, нежели функциональный… Отсутствует селезенка… Тонкие кишки укорочены… желудок редуцирован… Рабочее состояние отмечено лишь у правого легкого и сердца… Мозг поврежден, но сохраняет определенную функциональную эффективность. Показание для ментосканирования неблагоприятное… В целом подобную биологическую систему следует характеризовать как жизнеспособную лишь условно».

СПОЛОХ: Это был Савчук. Точнее, его копия, сделанная неумело и наспех. Стук да грюк, абы с рук… Кому-то, какой-то злой силе понадобилось поднять его из могилы и натравить на нас. Нужно было, чтобы он выполнил простое задание: нашел подходящего человека и заключил с ним договор. На большее он и не годился, с его «условной жизнеспособностью»…

ЕРГОЛИН: И «нечеткой» схемой. Потому она и «нечеткая», что половина психоэнергетического спектра у нее обрублена. Вот Авилов и завалил его слабым разрядом шок-гана!

ФЛАВИЦКАЯ: Послушайте, мне дико слышать ваши спокойные, трезвые рассуждения по поводу вышедшего из могилы мертвеца. Вы хотя бы подумайте, о чем говорите! Это жутко, страшно, это невозможно!

ЕРГОЛИН: Да что же сейчас невозможно-то…

СПОЛОХ: Это не мертвец, Индира. Настоящий Савчук спит вечным сном на Ольховице. А его неудачный слепок вышел на свет из конуры, о которой мы пока ничего не знаем. Может быть, из Пекла. Хотя зачем Пеклу все так усложнять? Может быть, из настоящей преисподней…

ФЛАВИЦКАЯ: Вы как хотите, а я сейчас завизжу от страха.

ЕРГОЛИН: Очень все это смахивает на шалость ребят из клиники Островерхова.

СПОЛОХ: Нет, не очень. Опять-таки спрошу: если они и слепили этакое чудище Франкенштейна, то зачем им выпускать его в свет, да еще с криминальными намерениями?

ЕРГОЛИН: Ну, тогда пришельцы. Оттуда (показывает на потолок).

СПОЛОХ: Согласись, что полноценный мозг и кишечник не повредил бы и пришельцу. Да и к чему пришельцу водить дружбу с поганцем Зонненбрандом и убивать славного парня Гафиева? Из соображений агрессии? Поверь мне, если им хватит толку добраться до Земли, то они могут брать всех нас, с нашими бедами, голыми руками.

ФЛАВИЦКАЯ: А вам не кажется, что вот сейчас, здесь, мы пытаемся разгрызть орех не по нашим зубам?

СПОЛОХ: Кажется, голубушка. Но что прикажешь нам делать? Кто-то обязан обломать о него свои клыки и резцы.

ЕРГОЛИН: Ладно. Уж коли мы вляпались в это дело… Могу сказать одно: никакое это не Пекло. Вы правильно заметили, Сергей: Пеклу ни к чему впутывать покойников. Им от живых отбою нет… Это третья сила, и она действительно злая.

СПОЛОХ: Ты даже не представляешь себе, Степаныч, насколько она злая.

ФЛАВИЦКАЯ: Гафиев тебе что-то сказал?!

СПОЛОХ: Сказал.

ФЛАВИЦКАЯ: Ну же, не тяни кота за…

СПОЛОХ: Тебе это ничего не даст. Девяносто девять и девяносто девять сотых процента населения Гигаполиса не поймут, о чем идет речь. Гафиев тоже не понял… Впрочем, изволь. Лаптоп сделал стойку на ключевой топоним «Кактус-Кампус».

ФЛАВИЦКАЯ: А что это такое?

СПОЛОХ: Так я тебе и сказал! Ты и саму фразу выбрось из головы. Задача у тебя прежняя – найти Зом… тьфу, скоро мы чокнемся с этими зомби!.. Найти Зонненбранда и пасти его. Кроме тебя, этим же занята спецгруппа «пастухов» с схемосканами. Они прочесали Старый Город, Болото и по эвольвенте спускаются к периферийным округам. Дело это нескорое, народу мало, так что больше надежды на тебя. Бей по его связям, прицельно. И, не обессудь, прикрывать тебя будет Змеев со своими ребятишками.

ФЛАВИЦКАЯ: Я не нуждаюсь в опеке!

СПОЛОХ: Нуждаешься! Зонненбранд чересчур большая акула, чтобы оставлять тебя с ним наедине. Особенно сейчас, когда он открыто замарался в крови. И не смей брать его сама! Вы оба нужны мне живыми.

ФЛАВИЦКАЯ: Ну, себя-то я могу тебе обещать, хотя и не пойму, зачем…

СПОЛОХ: Степаныч, ты продолжаешь системно мыслить. Проверь оружие, может быть – обнаружится ниточка к логову этих вудуистов.

ФЛАВИЦКАЯ: Что еще за траханые козлы?!

ЕРГОЛИН: Это, Индюша, такая религия в Африке. Очень они любили баловать с загробным миром. Кстати, и термин «зомби» у них позаимствован.

СПОЛОХ: Если какой-нибудь паршивый висельник еще хотя бы раз в моем присутствии произнесет это слово!..

ЕРГОЛИН: Договорились, обозначим их «кадаврами»… А оружие, Сергей, я уж проверил. Обычный «бушмейстер». У нас полгорода с такими гуляет… Как и следовало ожидать, стерильный. Все номера и метки, стало быть, срублены.

СПОЛОХ: Ничего знать не желаю. Ищи логово, Степаныч…

ЕРГОЛИН: Так, может быть, пустить дополнительную группу «пастухов» на поиск «нечетких» схем?

СПОЛОХ: Было бы замечательно. Так и сделай – если случайно обнаружишь в штате эту самую дополнительную группу… (Сигнал вызова по фонору). Здесь комиссар Сполох. Да, я внимательно слушаю вас… Понятно. Работаем. (Сигнал отбоя). Ну, государи мои, каких неприятностей вы пожелали бы еще?

ФЛАВИЦКАЯ: Даже и не знаю.

СПОЛОХ: Захват заложников в центре Гигаполиса тебя устроит?

ЕРГОЛИН: Мать честная, неужели «Националь»?!

СПОЛОХ: Угадал, Степаныч. Что значит «старая закалка»!

ЕРГОЛИН: Так ведь там же…

СПОЛОХ: Именно, дорогой ты мой! Именно иностранную делегацию и взяли в заложники. Всех, включая горячо нелюбимого трассерами комиссара морской полиции Маргерса.

ФЛАВИЦКАЯ: Сережа, а это часом не учения? К примеру, Китаев захотел похвалиться своими «кайманами» перед Интерполом…

СПОЛОХ: И нанял для этого настоящих индусов из «Видьюджихва».

ЕРГОЛИН (с неудовольствием): Что же, мы еще и заложниками будем заниматься?!

СПОЛОХ: Нет. Заниматься мы будем только тем, о чем я сказал. Потому что сейчас нет более важной работы в ДЕПО, чем эта… Но днем, днем, а не круглые сутки кряду! Потому что вы оба стали похожи на мумий, а на кого стал похож я, лучше не произносить в присутствии дамы. По ночам все мы будем спать, черт подери!..

ФЛАВИЦКАЯ: А эти… кадавры… тоже спят по ночам?

8. Игорь Авилов

Я торчу в оцеплении у «Националя» уже три часа. Скоро начнет темнеть, и тогда операцию придется отложить до утра. Это понимают все, кто занят вызволением заложников. Мое дело – стоять спиной к башне отеля, корчить зверские рожи и отгонять любопытствующих. Иногда ко мне подходит кто-нибудь из отдела по борьбе с терроризмом. (Сколько себя помню, их всегда называют «кайманами» – за грязно-бурый цвет формы и встопорщенные броневыми пластинками панцири, что защищают от всех видов огнестрельного оружия. За исключением, пожалуй, базуки…) Просит то отъехать подальше, то наоборот, подогнать элкар вплотную к соседу. Соседа я не знаю: какой-то мрачный тип, из дальнего, видно, округа, слова из него не выжмешь. «Сигарета есть?» – «Угу». Допустим, у меня и самого есть, но нужно же как-то завязать разговор!.. «Давно здесь пасешься?» – «Угу». Ну, и ляд с тобой.

Трое «кайманов» в комиссарских чинах неподалеку расстилают на крыше элкара план отеля, невзирая на моросящий дождик, и, тихонько переругиваясь, водят по нему пальцами. Я прислушиваюсь, хотя и делаю вид, что меня это занимает очень мало.

На самом деле я только и думаю, как бы мне пробраться внутрь. Ведь там – Улька Маргерс.

– Если бы можно было снять наблюдателя с крыши…

– Может быть, втянуть его в переговоры?

– Ерунда, это простой киллер, он по-русски ни бельмеса…

– Найду ту сволочь, что выдала им визы, кастрирую через повешение!

– Не отвлекайся, Сергеич. Не трать попусту желудочный сок… А попробовать накинуть «мешок»?

– Они заметят. И перебьют всех заложников.

– Да, но скоро стемнеет.

– А наблюдатель на что?

– Тогда пустить через систему вентиляции газ.

– У них есть противогазы. Я видел. Они внимательно изучили опыт прошлого года.

– Гады, и чего они все хотят? Ну понятно было бы – от Америки. От той же Литвы. Но от нас, от нищей, больной страны!..

– Мы добрые. Нас легче взять на жалость.

– Если бы как-то прикрыть заложников, я показал бы им всю свою доброту.

– Сергеич, не кипятись. Может быть, еще удастся их уболтать.

Чины удаляются.

Интерес к происходящему падает на глазах. Зевак практически нет. Случайный «жиган» зависает в отдалении, пока его не отгоняет циркулирующий по периметру опасной зоны патрульный трассер. Очевидно, подробности уже сообщены в «Новостях Гигаполиса». По видеосету все выглядит краше, чем в реальности. Кому охота мокнуть под дождиком, рискуя схлопотать шальную пулю, если вдруг начнется, в то время как можно сидеть дома, в кресле, в тепле, посасывать пиво и таращиться на экран?

Достаю свой «Бонд» – сосед молча пучит на меня шары и наверняка думает, что я какой-нибудь жлоб, раз перед тем стрелял сигарету у него. Закуриваю. Чтобы он не думал обо мне плохо, протягиваю пачку и ему. Этот сфинкс долго мнется, прежде чем принимает подношение.

В подступающих сумерках «Националь» кажется вымершим. Лишь светятся несколько окошек на двадцатом этаже. Там террористы ведут торг с представителями мэрии. А где они держат заложников, не знает никто. Может быть, они давно уже их всех перестреляли. Такое бывало. Договорятся с гадами обо всем, заплатят им денег, освободят тех, за кого просят, подадут элкар к балкону и – поминай как звали. А в здании одни трупы… Ну, тогда начинается ад. «Кайманы» обращаются в дьяволов и рвут подонков в клочья. Если, конечно, догоняют. Как правило, догоняют…

Я испытываю насущную необходимость отлучиться. Еще ничего не началось и вряд ли начнется сегодня. «Кайманы» осторожничают. Цена ошибки чересчур высока. Все же, иностранцы, да вдобавок ко всему, коллеги…

– Будь братом, присмотри за машиной.

Сосед хмуро кивает.

На поиски общественного туалета уходит четверть часа. Когда я возвращаюсь, то застаю моего молчуна терпеливо потребляющим фитиль от одного из тех комиссаров, что колдовали над планом.

Любопытно, что ему впуливают именно за мое отсутствие!

Минуты две я слушаю, как комиссар честит его во все корки. А тот, бедолага, видит, что я уже на месте, и не может даже слова ввернуть… Осторожно трогаю «каймана» за плечо:

– Разрешите вмешаться, господин комиссар. Инспектор патрульной службы Авилов, оправившись, вернулся к выполнению служебных обязанностей.

Тот немедленно разворачивается всем корпусом и сверлит бешеными глазами среднюю застежку на моей куртке. Пока его взгляд перемещается снизу вверх и достигает моего лица, «кайман» успевает загасить все лишние эмоции. Голос делается ровным, чуть ли не отеческим:

– Вот и хорошо, Авилов. Комиссар отдела по борьбе с терроризмом Покрамович. Идемте, вы нам нужны.

Интересно, зачем? Но я сдерживаю свою любознательность до поры и послушно топаю следом за комиссаром. Мы пересекаем внутреннее кольцо оцепления из вооруженных «кайманов», многие из которых держат под прицелом окна отеля. «Пригнитесь, – советует Покрамович. – Вы же, как башня…» Слегка нагибаю голову. Этого достаточно. Чтобы я да кланялся всякому дерьму!..

На небольшом пятачке, отгороженном сомкнутыми бортами тяжелых многоместных элкаров, устроен штаб группы захвата. Человек с десяток всякого начальства и еще несколько «кайманов» чинами пониже, но с такими зверскими рожами, что становится ясно: эти-то и будут выколупывать барсуков из норы.

– Такой подойдет? – спрашивает Покрамович в пространство.

Взгляды всех обращены ко мне.

– Вполне, – роняет один из зверовидных. – Я пойду поднимать группу внешней поддержки.

– Погодите, Араптанов. Мы не спросили, согласен ли он.

– Он согласится, – говорит Араптанов и удаляется.

Я молчу, ожидая разъяснений.

– Дело вот в чем, Авилов, – начинает самый старший «кайман», во всяком случае – по возрасту. Оказывается, здесь уже знают мою фамилию. – Группе захвата понадобился очень крупный сотрудник. Среди них, по понятным причинам, нет никого, чей рост превышал бы метр семьдесят пять. А время не терпит. Переговоры зашли в тупик. К тому же террористы взяли заложником одного из наших парламентеров. Если мы не начнем операцию до сумерек, последствия окажутся непредсказуемы.

– Понимаю.

– В здании сейчас нет никого, кроме террористов, заложников и пяти человек персонала. Дежурный по системе кондиционирования, энергетик и трое официантов. Бандиты постоянно жрут… Все официанты – ражие ребята, твоей примерно комплекции. Но связаться с ними мы не можем. Поэтому возник план вырядить тебя в одного из них. Тебя – потому что мы навели справки…

– Я согласен, – моментально вырывается у меня.

– Говорят, ты бывший «коммандо»? – спрашивает Покрамович.

– Три года в спецвойсках ООН на горячей линии, Северный Кавказ.

– Вот и славно.

Начальство немедля забывает обо мне, продолжая обсуждать свои проблемы. Зато седоватый, плотный, как тумбочка, головорез, едва достающий мне до подбородка, хлопает меня по спине.

– Двинули наряжаться, Авилов. Будешь звать меня Таран. А я тебя – Кинг-Конг.

– Малыш, – поправляю я. – Так меня зовут свои.

– Годится.

Спускаемся в затхлый подвал, где с потолка каплет, а вдоль стен тянутся трубы в грязных лохмотьях теплоизоляции. Понятно, отчего все делается в тайне: террористы могли выставить тайных наблюдателей с фонорами вокруг отеля и следить за действиями «кайманов». Хотя, наверное, работают и перехват, и глушение… Расстегиваю куртку трассера. Таран критическим оком изучает мою кольчугу.

– Нет, не пойдет. Снимай.

На меня натягивают панцирь «каймана». Поскольку он тесноват, приходится распустить швы по бокам. Поверх панциря надеваю просторный свитер ручной вязки и белый сюртук с чужого плеча. Таран снова морщится.

– Официант из тебя, как из меня архимандрит, – бормочет он. – Вся надежда на то, что мы для них – на одно лицо.

Пристраиваю свой шок-ган в задний карман брюк.

– Возьми еще один, – говорит Таран. – Спереди за пояс. Мало ли что… Хотя тебе лучше вообще не пускать оружие в ход. Стрелять – это наша забота.

Он охлопывает меня со всех сторон широкими твердыми ладонями. Заставляет несколько раз подпрыгнуть. Убедившись, что я не брякаю панцирем и не теряю при этом шок-ганы, изображает на смуглом лице гримасу удовлетворения.

– Наблюдателей с крыши мы уберем. Элкар с десантом пройдет на бреющем полете. Как будто бы он случайно влез в опасную зону… Ты пойдешь в отель первым. Будешь отпирать все двери, какие встретишь, и по фонору незаметно сообщать, где окопался каждый зарф[14].

Молча киваю.

– На вопросы отвечай идиотской улыбкой и словами «Моя твоя понимай нету» или в этом роде. Впрочем, иногда откликайся: по легенде ты обязан знать хотя бы английский… Запросят жрать – кивнешь и двинешься дальше. А уж когда станет ясна общая дислокация, пойдем мы и разбомбим всех разом. Чтобы они и вякнуть не успели по своим фонорам…

– Еще одно, Малыш, – говорит «кайман», в руках которого небольшой, но чрезвычайно сильный светильник. – Если зарфы тебя расшифруют – не геройствуй, сдавайся. Все равно мы их упакуем.

– Ладно, – обещаю я. – Геройствовать не стану. Какой из меня герой…

Мы поднимаемся из подвала. Вплотную к выходу подогнан элкар. Обычный «Руссо-Фиат», какие во множестве мотаются по воздушным эшелонам Гигаполиса. На заднем сидении, почти друг на дружке, сидят четверо «кайманов», мал мала меньше. В бурых своих комбинезонах, в черных масках с прорезями для глаз. Еще один – вместо водителя. Я плюхаюсь рядом, и элкар кренится на правый борт.

– Парни, это Малыш, – негромко представляет меня Таран.

Сзади доносится невнятный смешок.

Затем Таран рыбкой ныряет на заднее сиденье – любопытно знать, как он туда вписывается! – и элкар взлетает.

Мы уходим все дальше от «Националя», как будто происходящее нас не касается. Когда отель скрывается из виду, растворяясь на фоне свинцового неба, машина закладывает вираж и ложится на обратный курс в самом низком из пассажирских эшелонов.

Меня слегка колотит. Это легкий мандраж перед боевой операцией, почти забытый. Давно я не волновался. Пожалуй, с тех пор, как вернулся в Гигаполис. Сшибки с мелкой тюлькой, преследования нарушителей правил воздушного движения, даже недавняя перестрелка в «Инниксе» – не в счет. Здесь кое-что другое…

За нами увязывается патруль, орет в динамик на всю улицу, приказывая убираться ко всем хренам из опасной зоны. Все мотивировано: мы же идиоты, поддатая компания сумасбродов, которым море по колено, ни о каких террористах слыхом не слыхивали, с понедельника пьем… Не долетая метров пятидесяти до «Националя», патруль отстает.

Под нами крыша отеля.

9. Индира Флавицкая

– Он здесь, – говорит Змеев.

Я и сама вижу. Вот она, схемочка на экране. Даже две.

– Кто второй? – спрашивает Змеев.

– Дина Кунцева. Она же Филифьонка.

– Зомби что, ее тут имеет?

– Она работает в Салоне.

Открываю дверцу элкара, чтобы выскочить на влажные плиты тротуара.

– Постой, – говорит Змеев.

Через плечо вижу, как он отбивает на сенсорах своей фонор-карты личный код Сполоха.

– Послушай, Змей, ты кого пасешь – Зомби или меня?

– Тебя, – говорит он чистосердечно. – А Зонненбранда пасешь ты… Шеф, Индира нашла Зомби.

– Слава аллаху, – ворчит Сполох. – Оцепите Салон. Как только Индира его спугнет, берите прямо на улице.

– Позволить ему вызвать адвоката?

– Нет. Начнет наезжать – в рыло, – здоровенный «пастух» на заднем сидении гулко хмыкает в кулак. – Сначала я его допрошу. Потом извинюсь, и пусть делает что хочет.

– Сережа, – встреваю я. – Если ты нынче такой разнузданный, так может быть, вломимся в Салон всеми силами и повяжем его в лежбище?

– Во-первых, мы будем искать его до морковкиного заговенья. Пока он не уйдет через какую-нибудь крипту[15]… Во-вторых, компенсация Салону материального ущерба в размере упущенной выгоды составит полугодовой бюджет округа. А в-третьих, чего я тебе это объясняю?

– Ну, тогда я пошла.

– Постой, – снова придерживает меня Змеев.

Он протягивает мне простенький кулон на цепочке из белого металла: нехитрая имитация тайваньского «кошачьего глаза», светлая полоса на иззелена-черном камне.

– Мне такое не идет!

– Зато нам идет. Носи с гордостью. Через эту безделушку мы будем транслировать тебе пеленг на Зонненбранда. Горячо – холодно. И ты, в свою очередь, не оставишь нас в неведении.

Хотя это и не гармонирует с моим нарядом, все же придется согласиться. В конце концов, серая мышка по имени Марина А., чью роль я нынче исполняю, и не должна быть обременена изысканным вкусом.

– Будь по-твоему, Змей. Если не вернусь, прошу считать меня жидомасонкой…

Едва только каблуки моих стоптанных туфелек касаются тротуара, как элкар Змеева отваливает. На то он и такси, чтобы не спать на стоянках… Некоторое время разглядываю плоское, похожее на раковину морского гребешка, здание Салона. Мысленно привязываю его к той схеме всех его внутренностей, что буквально въелась в мой мозг после гипнопедии. Парадный вход – один. Хозяйственный подъезд отчего-то сбоку, а не сзади, как принято. Выход из северной крипты, проложенной лет пять назад, скрыт в поганом подвале жилого дома в двух кварталах отсюда. Есть и западная крипта, и восточная. Они обрываются еще дальше, и возле каждого обустроено недреманное око Змеева. Об остальных деталях скрытой планировки Салона, предположительно возникших за последние годы, нам пока неизвестно.

Серая мышка Марина А. робко приближается к этому рассаднику порока.

Вот она уже и внутри. Стоит посреди прекрасного вестибюля, сплошь обставленного изысканнейшей икебаной. Будто неприкаянная душа. Которой вдруг захотелось воспарить… Блуждает по роскошным интерьерам подслеповатыми глазенками.

К ней приближается Дама В Черном, подлинная Дама Треф. Струящийся по царственным плечам бархат, взбитые искрящиеся волосы, огромные магнетизирующие глаза… «Ах, как я хотела бы стать такой же!..» – следует, по всей очевидности, сейчас подумать серой мышке.

Я делаю вид, что именно так и думаю. И даже приоткрываю тусклые губенки в тихом восторге.

– Наконец-то вы пришли к нам! – произносит Дама Треф звучным, грудным голосом. – Это нужно было сделать уже давно. Пойдемте, дитя мое…

Она берет меня под локоток и увлекает в беломраморные коридоры, под сводами которых порхают едва различимые звуки клавесина. Через каждые десять шагов в стены встроены зеркала, и я имею сомнительное удовольствие сравнивать свою мышиную рожицу с фантастической статью моей проводницы. Безусловно, это сделано с умыслом. Мол, узри свое убожество и возжелай преображения. Воспари душой…

На библиотекаршу Инну С. это должно было действовать, как паровой молот. И на детского врача Марию В. тоже.

С некоторым недоумением обнаруживаю, что и старший инспектор криминальной службы Индира Ф. тоже не может полагать себя совершенно безразличной…

– Вы забудете себя, – воркует Дама Треф. – Вы станете иной. У нас все становятся иными. Сюда входят слабые, надломленные сердцем. А покидают нас богини, царицы. И это происходит неизбежно, мы не знаем неудач.

Дьявольщина, какая же серая мышка не желает стать богиней?! И я тоже этого желаю.

В конце коридора на невысоком диванчике сидит, грациозно перекрестив изумительные длинные ноги, еще одна дама. На сей раз – Дама В Алом, Дама Пик. Моя спутница не может сравниться с нею в совершенстве и покорно уступает пальму первенства.

Не вставая, Дама Пик простирает ко мне длань, на ее лице, лице властительницы миров, вспыхивает улыбка, от которой в Салоне становится ощутимо светлее. И я, слабая, безвольная, напрочь позабывшая, кем зовусь на самом деле, готова уже пасть к ее ногам… Но вместо этого вкладываю мою уродливую, костлявую ладошку в эти античные пальцы и неловко умащиваю свой тощий зад на свободном участке диванчика.

– Ничего не надо говорить, – обволакивает меня чарующими звуками своего голоса Дама Пик. – Мы все видим без слов. Что слова? Шорох мимолетности… Вы прелестны, дитя мое. Вы сами об этом не подозреваете. Но красота ваша упрятана от посторонних глаз в кокон нелепостей и условностей бытия. Это было правильно – потому она и сохранилась не растраченной попусту, не оскверненной чужими случайными взглядами и грубыми прикосновениями. Но сегодня все будет иначе. Мы взломаем этот кокон. Мы освободим ваше тело и вашу душу. И не будет в этой жизни более случайностей. Вы сами станете диктовать Паркам свою судьбу.

– Назовите ваше имя, дитя, – просит Дама Треф. – О, вовсе не обязательно называть подлинное имя! Мы не хотим вторгаться в ваши тайны… Нас устроит любое имя, какое вы себе изберете.

– Ведь отныне вы станете другим человеком, – продолжает Дама Пик. – Возможно, вам понадобится новое имя, более приличествующее новому облику и состоянию души…

– Марина, – слабо пищу я.

– Марина… – повторяет Дама Пик, и я чувствую, что имя это можно произнести горделиво, достойно, отчего оно приобретает новый, сокровенный оттенок. – Это значит – Покинувшая Море. Афродита, выходящая из морской пены… Вы помните «Рождение Венеры» Боттичелли? Вот ваш новый облик.

Марина А. уже скисла и обратилась в податливый воск в ловких пальцах этих колдуний. Ерница же и охальница Индира Ф. успевает при этом подумать: «Вот интересно, как они сделают из длинноносой смуглой еврейки с жесткой куделей вместо волос утонченную светлокожую блондинку?..»

И тут же: «Зараза, я же не за тем сюда явилась!..»

Потому что в дивном лике обольстительнейшей из женщин, Дамы Пик, я вдруг с криминалистической точностью опознаю Дину Викторовну Кунцеву, Филифьонку, бывшую сожительницу дерьмового кабатчика Тунгуса и нынешнюю любовницу искомого мною гада по имени Зомби.

И, хотя кулон-пеленгатор продолжает оставаться прохладным, означенный гад должен обретаться где-то в непосредственной близости от своей шлюхи.

Но Марину А. уже влекут на новый круг этого сладостного ада.

– И не заикайтесь о плате, – шепчет мне Дама Пик. – Хотя бы сегодня. Что деньги? Опавшая листва… Вы сами решите, какова цена преображения. И придете к нам еще и еще…

Мы стоим в центре небольшого зала с зеркальными стенами. Среди мерцающего полумрака клавесин звучит громче и торжественнее. Прямо из пружинящего пола вздымаются кусты диковинных цветов. В прохладном воздухе рассеян тонкий аромат, от которого слегка кружится голова. Да и не только от него, хотя очевидно, что это какой-то слабый наркотик, родственный скэффлу, но заведомо не из числа запрещенных к употреблению… Нет, если это ад, то он слишком похож на наши земные представления о райских кущах. И не хватает лишь древа познания добра и зла, с обмотавшимся вокруг ствола змеем-дьяволом.

А может быть, мне дадут вкусить плодов с другого райского древа, древа жизни?

В своем клетчатом платьице я чувствую себя инородным телом. Занозой. Дурацким имплантатом, подлежащим немедленному отторжению.

Именно такого самоощущения и ждет от меня эта Дама Пик, а еще точнее – Дьяволица Лилит.

– Сними это, – говорит она, брезгливо касаясь пальцем оборочки на моем платье. – Это не нужно здесь.

Серая мышка Марина А. понимает, что так и нужно поступить. Но ничего не может с собой поделать. Как это – обнажиться перед совершенно посторонней женщиной?!

– Я не чужая тебе, – уговаривает меня Лилит. – Я твоя сестра. Здесь нет чужих. Мы – одна семья. Не бойся ничего. Вот посмотри.

Она производит неуловимое движение пальцами, вскидывает руки над головой, и алое одеяние легко ниспадает к ее ногам. Никогда мне не доводилось еще видеть такого великолепного тела…

Рядом с ней я буду выглядеть жалкой уродиной.

Но наркотик делает свое дело, и никаких барьеров уже не существует. Путаясь в тряпье, сдираю с себя скорлупу прежней жизни. Вместе с убогими побрякушками, что заменяют мне украшения. Даже браслет-бипер, с которым предписано мне никогда не расставаться, летит на пол. И лишь «кошачий глаз» болтается между грудей, увы – ни в какой степени не сравнимых с сокровищами Дамы Пик.

– О! – протяжно произносит Дьяволица. – И это тело ты желала скрыть?! Посмотри на себя – ты пленительна. Ты лучше всех, ты создана для любви…

Она берет меня за руку и подводит ближе к зеркальной стене. Не пойму, в чем тут дело, то ли какой-то оптический эффект, зеркало ли искажает, начался ли трип, но моя нагота и в самом деле не столь постыдна, как можно было ожидать.

Неужели у меня есть шанс?!

Но у кого он есть – у несуществующей Марины А. или у вполне материальной, данной всем мужикам в малоприятных ощущениях мизантропки Индиры Ф.?..

– Мы освободим тебя, – внушает Лилит. – Мы раскуем твои оковы. Ты научишься летать. Как птица, как ветер. Ты научишься уноситься от бесцветности дней в облака безумных фантазий. Идем же!

И я иду за ней, как покорная овечка. Я верю каждому слову. Мне безразлично, что ждет впереди: полеты в облаках или… скальпель Дикого Хирурга.

– Выступай гордо и прямо! Расправь плечи! Тебе нечего таить!..

Как-то незаметно райские кущи сменяются прохладной пещерой, по уступчатым стенам которой струятся самосветящиеся потоки хрустальной влаги. Здесь нет клавесина. Рукотворная музыка уступает место музыке природы. Или, по крайней мере, ее искусной имитации. Зябко поджимая пальцы ног, ступаю по леденящему камню. Звуки моих шагов эхом уносятся к низким каменным сводам, переплетаются с иными звуками. Чей-то невнятный шепот, прерывистое дыхание, плеск воды… В животе само собой рождается слабое томление. Покрываюсь гусиной кожей – как от волнения, так и от холода. И лишь «кошачий глаз» понемногу наливается ощутимым теплом.

Зомби здесь, рядом.

Возможно, в данный момент он с пристальным вниманием рассматривает меня из своего укрытия. И критически морщится: судя по Дине-Филифьонке, я не в его вкусе. Подонок. Грязный убийца… Мне мерещится его сальный взгляд, блуждающий по моей коже и оставляющий повсюду липкие следы. Нестерпимо хочется прекратить этот спектакль, прикрыться.

Но я должна выследить его. И я это сделаю.

– Сюда!.. Иди к нам!.. – доносятся до меня русалочьи голоса.

Посреди пещеры расстилается овальная линза чистой воды, подсвеченная снизу прожекторами всех цветов. В зеленой, сиреневой, красной невесомости парят нагие женские тела… Кто знает, может быть, скоро они покинут водоем, насухо вытрут тугую кожу, просушат распущенные волосы, натянут блеклые одежки и вернутся к прежнему облику затурканных серых мышек. Но сейчас это русалки, ундины, вилы, способные намертво зачаровать и утянуть в бездны греха и порока самого пресыщенного из мужиков…

И я погружаюсь в теплую, упругую воду, становясь недостижимой для чужих недобрых глаз. Я – частица этой воды, частица общей плоти, я растворена в ней, мы все – сестры, мы все – капли одного озера, мы все – неразделимое целое.

Меня касаются чьи-то руки, обнимают, привлекают к себе. Я вижу незнакомые, но совершенно родные, милые лица, светящиеся глаза, исполненные той же радости, что переполняет и меня. Я не принадлежу себе. И не хочу этого.

Боже, до чего хорошо! До чего свободно, до чего легко!..

Высокая темная фигура возникает на берегу озера, будто сконденсировавшись из переплетения теней. А может быть, это ожил и задвигался сталагмит?.. Это прекрасный самец, длинные гладкие мышцы, оливковая кожа, ниспадающие по плечам льняные волосы. И – сковывающий, манящий, властно диктующий свою волю взгляд синих очей… Самец наг, как и все мы. Жадно, хищно пожирающие его наготу восторженными глазами, готовые следовать его воле, исполнить любую прихоть этого желанного тела.

Где-то на самых задворках сознания полузабытый всеми инспектор Индира Ф. еще пытается соблюдать свой профессиональный долг: «Ингвар Лихтшиммер, довольно популярный экстрасенс и психотерапевт. В определенных, разумеется, кругах, в среде молоденьких экзальтированных дамочек, никакими особенными недугами, кроме избыточного либидо, не страдающих. Псевдоним, конечно. Настоящее имя – Василий Говядин. Схема в инфобанке не зарегистрирована, иначе схемосканы отметили бы радостный факт его присутствия. Вывод: в криминальном плане господин Лихтшиммер-Говядин непорочен. Но экстрасенс, как говорят знающие люди, подлинный. Сейчас, когда сознание расторможено, пороги мотивации попраны, он способен вить из бедных серых мышек веревки любой толщины…»

Он и вьет.

Его звучный, стальной баритон наполняет собой сделавшиеся вдруг тесными своды пещеры. И безразлично, что он говорит. Так, какие-то банальности, незначащие пустяки. «Вы свободны, вы птицы света, вы рыбы любви…» Он мог бы читать нам «Конька-горбунка» или передовицу «Вечернего Гигаполиса». Все равно мы в его полной власти.

А кулон жжет довольно болезненно.

Лихтшиммер простирает к нам руку. Мог бы и не делать этого: синий луч его взгляда безошибочно отмечает избранных.

И меня в их числе.

Марина А. ничего не может с собой поделать. Да и не желает, кстати. Такое приключение для нее – шанс, удача, бриллиант в ладошку, протянутую за милостыней.

Мы выходим на берег. Вода стекает по нашим обнаженным телам, обращая их в осыпанные дроблеными самоцветами статуи.

– Ближе… ближе… – призывает самец своих маленьких трепещущих самок.

Его фаллос обращается в копье, одновременно и грозное и притягательное.

Марина А. готова пасть первой жертвой этого горячего оружия.

Но в планы Индиры Ф. это не входит. И она с огромным усилием, с боем прорывается на авансцену. Поскольку расшифровывать себя в такой обстановке и в таком виде просто немыслимо, она находит правильное решение.

Нет, такое изобилие впечатлений не для моей неискушенной души. Тихонько пискнув, я падаю без чувств.

Глаза мои закрыты. Вокруг происходит некоторое коловращение. Меня бережно поднимают и несут. Все происходит быстро и отлаженно. Это и понятно: я же не первая мышка, потрясенная близостью к коту, да не дворовому дистрофику, а к дюжему камышовому хищнику…

Меня укладывают на теплое и упругое. Возле лица витают острые запахи ароматических солей. Пора бы уже и опамятоваться.

Со стоном приподнимаю веки.

Надо мной склоняется Дина-Филифьонка. Ее колдовской облик в значительной мере утрачен. На античные формы небрежно наброшена алая пелерина. Горгоньи волосы спутаны. Обнаружив, что я прихожу в себя, она понемногу удаляется и вовсе пропадает с глаз долой.

«Кошачий глаз» буквально пылает.

Опираюсь на дрожащую от слабости руку и принимаю сидячую позу. Отказывается, меня переместили обратно в райский сад. Туда, где я сбросила свои одежды-скорлупки.

Над ними как раз удобно расположился в низеньком кресле красивый темноволосый мужчина. В черных брюках, белом клетчатом пиджаке и итальянских туфлях.

Он курит тонкую сигаретку, внимательно и серьезно изучая меня стеклянистыми глазами, а на ладони у него лежит мой браслетик-бипер, тихонько, но настойчиво подающий голосок.

– Итак? – спрашивает Зомби выжидательно.

10. Игорь Авилов

Все, кто есть в кабине, не исключая меня, пристально рассматривают кружащуюся внизу крышу.

– Вроде пусто, – говорю я неуверенно.

Водитель молча пожимает плечами.

– Бросим бомбочку? – спрашивает кто-то сзади.

– Нет, – это голос Тарана. – Разыграем «плейбоя».

И элкар стремительно снижается. Прямо под пули снайперов. При этом он небрежно вихляет бортами и мало что не кувыркается. Все это сильно смахивает на самоубийство. Но мне хочется верить, что «кайманы» знают что делают.

Машина садится на крышу. Терпеливо ждем, когда же из нас начнут ладить решето. Однако выстрелов не следует.

– Я так и знал, – бормочет Таран. – Они любопытные.

Похоже, он прав: террористам и в голову не приходит, что «кайманы» будут действовать так откровенно и нагло. Нас принимают за моторизованный кутеж, вздумавший порезвиться.

– Я пошел, – коротко говорит Таран и вываливается в приоткрытую дверь.

Сейчас на нем нет обязательного бурого наряда – когда и как он исхитрился от него избавиться, одному богу ведомо! Панцирь упрятан под бесформенным плащом, через ворот которого для вящей имитации расхристанности торчат концы клетчатого кашне. Ни дать ни взять человек в глубоком драбадане. В руке бутылка с яркой, чтобы за милю видать, наклейкой. Таран, спотыкаясь, бредет к бетонному парапету с явным намерением справить малую нужду на раскинувшийся вокруг вечерний Гигаполис. Бутылка мешает ему вскрыть ширинку, и он с недвусмысленным междометием выливает ее содержимое в рот, порожнюю же емкость не глядя швыряет через плечо.

– Первый зарф в тени антенны по левому борту, – слышим мы негромкий голос Тарана. – Второй на чердачной лестнице, вооружен машин-ганом с оптикой. Ждать: должен быть третий.

Водитель вытягивает откуда-то из-под ног тупорылый «соренсен» и выцеливает чердачную лестницу. Ясно, что террориста он не видит, но это и не нужно: «соренсен» накроет своим импульсом все, что там есть в радиусе трех метров.

Таран облегчается, рискованно балансируя на самом краешке бездны. Во всех смыслах.

– Появился третий, – говорит водитель в микрофон.

И мы видим террориста, умотанного черным тряпьем с головы до ног. Он приближается к Тарану сзади, держа того на прицеле точно такого же «соренсена».

Таран оборачивается, непринужденно застегивая штаны. Замечает террориста, лицо расплывается в пьяной улыбке.

– Ты, бар-ран!..

И делает шаг навстречу.

– Get buck![16] – задушенно рявкает террорист.

– Ладно, ладно, – соглашается Таран и поднимает руки.

В этот момент его сильно ведет в сторону антенны.

Не спуская глаз с безобидного кирюхи, террорист движется к элкару. Верно, хочет удостовериться, что там никого нет. А скорее, разжиться бутылкой такого же завлекательного пойла.

– Разобрали всех! – командует водитель и накрывает чердачную лестницу бесшумным импульсом.

Таран мягко падает на бок и, перекатившись, в упор садит из шок-гана в невидимого отсюда снайпера. В этот же момент все четверо «кайманов», словно черти из бутылки, оказываются снаружи. Пока один из них лупит всем, что у него есть, по опешившему зарфу как по макиваре[17], остальные рассыпаются по крыше в поисках неучтенных наблюдателей. Водитель же, сделав свое дело, приникает к экрану пеленгатора, пытаясь перехватить возможный сигнал тревоги. И только я сижу дурак дураком.

«Кайманы» возвращаются к машине. Дышат ровно, морды спокойные, как будто и впрямь погулять выходи.

– Кругом тихо, – говорит водитель.

Таран быстро крестится и стучит костяшками пальцев по борту элкара.

– Малыш, готовься.

– Всегда готов, – бормочу я и вылезаю из кабины.

– Ради всех святых, не геройствуй, – почти умоляюще произносит Таран. – Если что с тобой стрясется, век себе не прощу.

Он достает из-под панциря фляжку.

– Глотни, браток. И – с богом.

Во фляжке коньяк, и неплохой. Кажется, дагестанский.

Пито было нами этого коньяка в изобилии. Ведрами и тазиками. После дозы такого вот напитка – в скособоченной халупе, при свете полной луны, что висела над многократно пробитой снарядами крышей (хозяин угощал нас лежалым сыром и пыльной зеленью, а просил лишь об одном: чтоб не уходили до утра) – я и назвал Ульку Маргерса братом. А он – меня.

Мы клялись друг другу в этом кровавом братстве самыми страшными клятвами. Мы плакали друг у друга на плече: в ту пору нам уже было кого оплакивать в этой нелепой и безжалостной войне. И хозяин, пожилой небритый кавказец, национальность которого я так и не запомнил, с протокольной рожей базарного мафиози, тоже плакал и клялся на своем и русском языках, что выдаст за каждого из нас по дочери, краше которых нет среди этих гор. Лишь бы мы не ушли до утра.

И мы не ушли. Нас было всего двое, но той ночью ни один вонючий боевик не вступил под нашу дырявую крышу.

… Улька продал меня позже. Месяца два спустя. А когда я, замотанный в бинты, что египетская мумия, возвращался знакомой дорогой в санитарном обозе, там не было ни халупы, ни всего селения, вообще ничего. Корка черного вспученного асфальта. И я остался холостяком. А про Ульку Маргерса не знаю…

Подхожу к лестнице. На верхних ступеньках лежит ничком зарф в обугленном комбинезоне. От него идет едкий дымок с запахом горелого волоса. Осторожно переступаю через покойника, едва успев нашарить пуговицу левой рукой – дурная примета перешагивать через трупы! – и начинаю спуск.

На чердаке темно и пахнет мышами. Прислушиваюсь. Потом, обнаглев, тихонько подаю голос:

– Эй, кто-нибудь!..

Молчание в ответ. Что ж, нашим легче.

В нескольких шагах вижу светящийся квадрат люка. Дыхание слегка сбивается. «Спокойно, Малыш…»

И вот я на самом верхнем этаже «Националя». Интересно, какой же это по счету?.. Никогда не задумывался, хотя частенько летал мимо по служебным надобностям. Я вообще здесь впервые в жизни.

Этаж погружен в потемки, лишь слабо мигает аварийное освещение. Кажется, что мои ботинки бухают на весь отель.

Впереди с шорохом открывается дверь. И я вижу зарфа.

– Что делать тут? – спрашивает он.

Я делаю идиотскую гримасу:

– Мне… э-э… сказали, что…

– Не ходить надо тут! – поразмыслив, говорит террорист. – Есть давать?

– Сейчас принесу, – обещаю я и поспешно прохожу мимо.

Интересно, насторожится ли он, если я обернусь?

Оборачиваюсь. И вижу, что зарф направляется к чердачному люку.

Выдергиваю фонор-карту и шепчу:

– Таран, в вашу сторону скачет зарф!

– Понял, Малыш. Работай спокойно, мы его упакуем.

Как и положено, открываю все двери, которые открываются. Номера пусты, в некоторых все перевернуто вверх дном. Кое-где замечаю брошенные впопыхах вещи. Ну и переполох же здесь был, наверное, часов шесть-семь тому назад!

Этаж кажется бесконечным. Чертова прорва закоулков и тупичков. В холле работает видеосет, транслируя волейбольный матч. На столике перед обширным диваном лежит дымящаяся сигара.

– У меня чисто, – говорю я.

Из люка беззвучно возникают «кайманы». И снова разбегаются по этажу, снова суют носы во все дыры… Таран хлопает по плечу.

– Молоток, Малыш. Будь в тебе поменьше росту, взял бы к себе.

– Очень уж складно у нас все получается, – говорю я с сомнением. – Неужели они настолько тупы, что ставят по одному охраннику на этаж?

– Их не так много. По нашим оценкам – человек двадцать. И потом, кто тебе сказал, что они должны быть умными?

– Выходит, пока счет «четыре – ноль» в нашу пользу?

– Выходит, так. – Таран совершает какой-то замысловатый магический жест и тихонько хвалится: – Я привык делать зарфов всухую.

– Ну-ну…

И «кайманы», расслабившиеся было после легкой удачи, снова превращаются в смертельно опасных хищников.

Спускаюсь по лестнице.

И первый, кого я вижу в коридоре – Улька Маргерс.

11. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

– Итак? – спрашиваю я, поигрывая бипером.

Голая дурочка молчит. Только на шее, на грудях, даже на животе у нее вдруг проступают большие багровые пятна.

– Что это? – любопытствую я, держа бипер двумя пальчиками. И, зная, что сейчас она мучительно ищет лживый, но правдоподобный ответ, сам же и отвечаю: – Это бипер. Он пищит. Потому что тебя вызывают. Кто вызывает? Поясняю: такие же ктыри, как и ты сама.

Она медленно подтягивает колени к животу и неловко садится, чтобы хоть как-то спрятать от меня свои неброские прелести. Но упрямо продолжает молчать, а в огромных ее глазищах, густо-синих и своеобразно красивых, я читаю не столько стыд, сколько растерянность. Ктырица не ожидала, что ее так легко и элегантно расшифруют.

– Кого мадемуазель ищет в этом богоспасаемом уголке?

– Я бы хотела одеться, – наконец роняет она.

– Разумеется. Позже… Когда мы выясним суть вашего задания. Видите ли, я близкий друг кое-кого из попечителей Салона и принужден исполнить свой дружеский долг, разобравшись в ваших, верится, благородных намерениях. Для чего готов применить всю свою профессиональную подготовку бывшего кадрового разведчика. Без промедления и в полной мере.

Кажется, я достаточно с ней откровенен. И в то же время оставляю крохотную лазейку. В конце концов, кто утверждает, что она явилась пасти именно меня?

Вообще-то, ктырица не так безобразна, как виделось мне издали. В ней чувствуется внутренняя сила. И эти пышные волосы, нарочито изуродованные нелепой прической. И эти яркие глаза. И фигура.

Кстати, о фигуре…

– Мадемуазель, конечно, может отречься от бипера. Но она не сможет отречься от других улик. Улика первая: ваше тело находится в разительном противоречии с легендой. Когда вы носите это рванье, – небрежно подбрасываю носком туфли ее платье, – то можете еще с некоторой натяжкой сойти за подслеповатую дурнушку. Но, обнаженная, вы преображаетесь. Фигура носит следы длительного и умелого шейпинга. Мускулы регулярно подвергаются серьезным тренировкам. Нет, вы отнюдь не «синий чулок» и не нуждаетесь в услугах салонов, подобных этому… Улика вторая: татуировка.

Теперь и щеки ее пылают.

– Верно, вы забыли о ней? Напрасно. «М» готическое и венок из омелы – это, кажется, «маргариты»? Тем более, «синий чулок» органически не может иметь такое бурное прошлое. К тому же, статистика неумолимо свидетельствует: девушки из моторизованных банд вроде вашей, повзрослев, в большинстве становятся нашей клиентурой. Сиречь криминальным контингентом. А в меньшинстве принимают сторону закона и порядка. Судя по биперу, вы – из меньшинства. Убедительно? – И снова отвечаю на собственный вопрос: – Более чем убедительно.

Серые от волнения губы ктырицы беззвучно шевелятся. Молится она, что ли?

– Послушайте, девочка, мне надоело ваше молчание. Давайте от монолога перейдем в диалоговый режим. Назовите хотя бы ваше имя.

– Индира… – шепчет она. – Индира Флавицкая. Старший инспектор.

– Изумительное имя, экзотическое. Вполне гармонирует с вашей внешностью. Прекрасно. Откровенность за откровенность. А я Иван Альфредович Зонненбранд. Не слыхали такого? Или это вы меня и скрадываете?

Она трудно кивает.

– Плохие времена настали для ктырей, – сокрушаюсь я. – Трудно с кадрами. Вот уже берут на работу слабых, беззащитных женщин. И даже продвигают по службе. В мое время такого не было. А согласитесь, приятно дряхлому, обеззубевшему аутло на склоне дней побеседовать с совершенно обнаженным старшим инспектором ДЕПО! Это достойный венец карьеры…

– Послушайте вы, аутло хренов, – вдруг говорит она резко. – Можете стебаться и дальше. Ваша взяла. Но дайте же одеться!

– Не дам, голубушка. Это вам уже ни к чему. И «стебаться», как вы изволили выразиться, я намерен долго и изощренно. И то, что через какое-то время мои коллеги вас изнасилуют на моих глазах всеми известными человечеству способами, лишь малозначительный эпизод обширной программы… А теперь говори, стерва!

Она собирается в комок, замысловато переплетает конечности, лишь бы я ничего не видел, кроме сплошных локтей и колен. А я вижу все. И прежде всего то, что теперь-то она наконец испугалась по-настоящему.

– Что… что говорить?

– Как меня нашла. Что знаешь обо мне. Почему вообще ктыри меня ищут. Кажется, до этого дня перед лицом закона я был невинен как ребенок.

– Убийство трассера в «Инниксе». Убийство Ольги Цариковой…

– Какой еще Ольги? Я не знаю, кто это!

– Вас видели в ее обществе.

Слава богу. А я уж подумал, что Тунгус начал петь…

– Допустим. Но я не убивал ее. Спал с нею – это было. Но крови на мне нет.

– Тогда чего же вы от нас бегаете?

– Потому что…

А действительно, почему? Как ей рассказать про сутулых серых типов, что таскаются по моему следу вот уже несколько дней, суля царское богатство и устрашая полным своим пренебрежением к человеческой жизни?

– Потому что люблю бегать. А вы, должно быть, обожаете меня ловить. Вот у нас и образуется пулька.

– Если то, что вы говорите – правда, зачем тогда вам мучить меня?

– Мучить? Вас?! Да разве я похож на палача, милая Индира? Я и не говорил этого никогда. Мучить и казнить вас будут совершенно посторонние люди. А я при этом поприсутствую какое-то время. После чего незаметно удалюсь, чтобы не оставлять по своему обыкновению следов. Да и то, во что вы к тому моменту превратитесь, уже не сможет служить объектом хоть какого-то сексуального интереса. Скорее анатомического… Вы разыскали меня. Отлично! Но я, как и вы, нахожусь при исполнении профессионального долга. И означенный долг диктует мне свою логику поступков, вполне допускаю – для вас неприемлемую…

– Ты, сволочь, – она встает во весь свой небольшой росточек, расправляет плечи и делается похожей на Маугли с картинок к полузабытой детской книжке. – Теперь слушай меня и не перебивай. Мне приказали поймать тебя. Я не хотела. У меня были другие дела. Но ты убил девчонку Ольгу Царикову. И тогда я решила тебя взять. И возьму, чего бы это ни стоило. И бывший ли ты разведчик или нет – значения не имеет.

Я со вкусом затягиваюсь сигареткой и выпускаю в ее сторону вереницу мелких колечек.

– Продолжай, девочка. Сейчас ты выглядишь неплохо. Как пионер-герой из коммунистических хроник. Пожалуй, в награду за героизм один разок я перееду тебя лично…

– А еще вот что, – нет, положительно в ней что-то есть. Кулачки сжаты, глаза горят, наступает на меня, того и гляди – укусит! – Я пришла не одна. И сейчас, пока ты передо мной выеживаешься, будто поганая муха на стекле, Салон берут в коробочку. Бипер ты распознал, спору нет. Но вот этот пеленгатор с обратной связью, – она поднимает двумя пальчиками дешевый кулон, что болтается между ее по-девчоночьи неразвитых грудей с большими бледно-розовыми сосками, – ты прохлопал. И гулять осталось тебе не более десяти секунд.

Я стряхиваю пепел. К сожалению, делаю это не так уверенно, как следовало бы, и часть пепла попадает на пиджак. Приходится встать и отряхнуться… Но голос мне не изменяет.

– Забавно. Даже если ты не блефуешь, дитя мое, все же не могу разделить твоей уверенности в успехе. Но уж коли фортуна покинет меня в такой ответственный момент, я не погнушаюсь и сначала пришибу тебя.

Бросаю сигарету и опускаю руку в карман, чтобы извлечь верный «уонг». Потому что отныне я не безоружен, а при всех своих атрибутах. Спасибо Филифьонке.

Ерунда. Если сюда и впрямь вломятся ктыри, я погоню ее перед собой, голую, незащищенную, приставив ствол к виску. И черта лысого они меня тронут…

Напрасно я позволил ей приблизиться.

Если пеленгатор был первой моей оплошностью, то это – вторая. Непростительно, гибельно для профессионала.

Потому что она не дает мне достать оружие.

В голове взрывается бомба с фосфором, зрение на какое-то время отключается. Рот наполняется противной смесью слюны, крови и осколков зубов. И тут же, без промедления, еще одна бомба взрывается в паху. Вытерпеть такую боль невозможно. И я ухожу во мрак.

12. Игорь Авилов

Его не узнать.

Расстегнутая, изжеванная сорочка. Брюки в каких-то подозрительных пятнах. И это – человек, который даже под защитным комбинезоном «коммандо» ухитрялся носить галстук!.. Но самое главное и самое противное – линялая, безвольная рожа. Тусклые глаза. Покорно заложенные за голову руки.

Манекен.

Позади него, со стареньким «волком» наперевес, топает террорист. Он едва достает Ульке до плеча. Но все же тот в полной его власти.

Первое мое желание: выдернуть из-за пояса шок-ган и завалить эту черномордую сволочь, что удумала изгаляться над моим боевым другом. Пускай и бывшим, продавшим меня в минуту слабости. Но все же другом!

Это не так просто.

За нами могут наблюдать. К тому же я не знаю способностей этого низенького ублюдка. Он тоже вполне может быть лихим парнем, а на руках у него все карты. Опередить меня и выстрелить первым ему ничего не стоит. И тогда – все полетит к черту. Начнется резня. Конечно, Таран и его ребята в конце концов перебьют их, тут никаких сомнений быть не должно. Но заложникам это не будет в радость.

Улька поднимает покорные, собачьи глаза. И узнает меня… Челюсть его отвисает. Еще какие-то мгновения он будет мучительно соображать, что бы все это значило. И вот-вот следует ждать от него какого-нибудь нелепого нервического взбрыка.

Я опережаю его.

– Piedod, ka nokavejos[18], – говорю я невозмутимо.

Дальше счет идет на секунды.

Улька вслепую рисует пяткой в воздухе окружность и срубает своего конвоира к чертовой матери как сосновую чурку. В ближайшие полчаса о зарфе можно не беспокоиться: в лучшие времена Улька таким ударом валил телеграфные столбы… Машин-ган летит к моим ногам, я подбираю его. А сам Улька бросается мне на шею.

– Гоша! – бормочет он и трется своей щетиной о мою щеку. По его опухшей роже текут слезы. – Гоша, прости… я тогда сильно сыграл в дрейф… я ночей после этого не спал!..

– Ладно, как-нибудь обсудим.

Я толкаю одну дверь – заперто. Толкаю другую – та же картина.

– Давай вместе! – командует Улька.

Все как пять лет назад. Он тоже предпочитал командовать, и у него это получалось. Во всяком случае, лучше, чем у меня. Потому он и вышел в комиссары…

В два плеча мы запросто высаживаем дверь. За ноги затаскиваем туда квелого террориста и переводим дух.

– Они что, били тебя?

– Нет… Только угрожали.

– Что же ты позволил всякому говну над тобой измываться?

– Не знаю… не знаю… я не ждал помощи.

– Ты же мог один уделать дюжину гадов в жидкое тесто!

– Не знаю… наверное, уже не мог. – Улька поднимает пристыженный взгляд и спрашивает с надеждой: – Ты пришел за мной?

Не могу врать ему.

– В общем, да.

– Эти ваши… «кайманы» тоже здесь? Сколько их?

– Они захватили верхушку отеля. Теперь их будет столько, сколько нужно.

– Хорошо. У тебя есть с ними связь?

Вместо ответа достаю фонор-карту.

– Передай «кайманам»: заложники рассредоточены по одному на этаж. Но и охраняют их по одиночке.

– Не очень-то умно, – вворачиваю я.

– Нет иного выхода. Террористов мало. Периодически совершается обход постов. Кажется, некоторые этажи заминированы. Создается впечатление, что они сознают свою обреченность и надеются только на чудо – что вы вдруг ни с того ни с сего пойдете на полное удовлетворение их требований. Ну, а если не пойдете – они готовы взорвать отель вместе с собой. Вообще это стыдно – позволять террористам беспрепятственно проникать в самый центр города…

– Молодец, – щурюсь я. – Голова. Умный, как утка. И плаваешь, как утюг. Потом сделаешь втык нашему директору.

Он прикусывает язык. И сконфуженно молчит, пока я передаю Тарану полученные сведения.

– Понятно, Малыш, – говорит тот. – Оставайтесь там, где сидите.

– Передай еще, – встревает Улька. – Доктор Брустер содержится на пятнадцатом этаже, тренажерный зал. Доктор Брасс – на семнадцатом, люкс 1701. Бригадный комиссар Лонг – на двадцать первом, в буфете. Эти подонки подмели всю жратву, но пьют аккуратно и только пиво… Один представитель мэрии сидит под замком в подсобке двадцатого этажа, другой, по моим предположениям, выступает в качестве живого щита при главаре, и тот таскает его за собой повсюду.

– Спасибо, комиссар, – отвечает Таран. – Теперь-то мы их сработаем всухую.

– Улька, – говорю я. – Откуда ты все знаешь… ну, про то, кто где содержится?

– Секрет фирмы, – скалится он. – Нам тоже досаждали террористы. И я на всякий случай выучил хинди. Сегодня пригодилось.

Я стаскиваю с себя опостылевший белый сюртук, распускаю его на полосы и увязываю пленника, как ржаной сноп. Он по-прежнему в отрубе, от него разит прелым волосом и мочой. Улька тем временем приоткрывает дверь в коридор. Мимо нашего номера беззвучно пробегают «кайманы». Сейчас их не менее десятка.

– Вооружись, комиссар, – говорю я. – Еще ничего не кончилось.

Улька ухмыляется и ловит на лету переброшенный мною «волк».

– Дерьмовая машина, – замечает он, примеривая ган к своей руке. – Я предпочитаю «швессер-магнум».

– Ясное дело, – киваю я. – Вы, прибалты, всегда были пижонами.

Я достаю пачку «Бонда». Мы молча закуриваем.

– Гоша, – наконец нарушает он тишину, и видно, что затевать этот разговор ему ох как непросто. – Я честный человек. Может быть, не всегда смелый… Поэтому не стану лгать и притворяться. Я не знал, что ты выжил в той заварушке. И оттого не искал тебя, чтобы оправдаться.

– А я выжил. Хотя мне достались все пули, что мы могли бы поделить на двоих.

– Но к чему оправдания? Я действительно оставил свой пост. Это непростительно, это безрассудно. Однако подлого умысла в том не было!

– Что же с тобой приключилось? Ты испугался? Тебя купили?

– Ты неправ, Гоша. Я повторяю, была глупость. Сумасбродство. Я и предположить не мог, что боевики отважатся на прорыв именно на нашем участке и в тот момент, когда я отлучусь с поста! Но я не испугался. Разве тогда я походил на труса? Это сейчас, с годами, я уже не такой бравый молодец. Потому что всякий человек, обзаведясь детьми, начинает думать о том, кто будет их растить и ставить на ноги, если не он сам…

– У тебя есть дети? Поздравляю. Я не знал.

– Откуда тебе было знать? У меня двое – мальчик и девочка. У меня красивая жена. Свой дом. Теперь ты приедешь ко мне и все увидишь собственными глазами. Но не о том речь… Я не испугался и меня не купили. Все гораздо проще и банальнее. Помнишь нашу последнюю с тобой хозяйку?

– Конечно, помню. Звали ее, кажется, Фатима.

– Да, прекрасная вдовушка с бездонными очами… Уже позднее я не раз думал: может быть, все было подстроено? Может быть, она нарочно пришла ко мне в рощу, чтобы я занялся с нею и просмотрел десант боевиков?

– Выходит, тогда, в роще, ты ее трахнул?!

У меня глаза на лоб лезут. А господин комиссар Маргерс делается пунцовым от смущения.

– Зачем ты так, – бормочет он. – Все было очень деликатно и красиво. Но… в общем, ты угадал.

Ай да скромник, ай да моралист! А сколько он мне крови попортил за мои похождения, сколько нравоучений впарил, каких только святых не ставил в пример!

– И пока ты жарил нашу красавицу-недотрогу, боевики проскользнули в мою сторону?

– Именно так и было, Гоша.

– Но как же ты отвертелся перед командованием?..

Он отводит взгляд.

– Это было непросто, Гоша. Но я отвертелся.

Я пускаю тлеющий окурок ракетой в приоткрытое окно.

– Если это правда, Уля… если ты мне сейчас не лепишь скульптуру…

– Я христианин, Гоша, – торжественным жестом он поднимает ладонь. – Пусть меня покарает Господь, если я лгу.

– Ладно тебе, – ворчу я. – Мало того, что меня боевики посекли в капусту, так он еще и даму свел с конюшни…

Я могу еще какое-то время строить суровое лицо и винить его во всех смертных грехах. Это ничего уже не значит. Я счастлив. Мне хочется обнять этого хлыща и не отпускать от себя ни в какую чертову Латвию. Судьба вчера отняла у меня друга. Но ей хватило совести вернуть мне старый долг.

Отворачиваюсь к окну, окунаю свое горящее лицо в струи вонючего сквозняка, прилетевшего сюда с грязных заводских окраин Гигаполиса… Господи, чего я только не нафантазировал за эти годы, каких догадок не насочинял, каких страшных кар ему не насулил! А как просто все разъяснилось! Просто – и смешно. Окажись у него любое иное оправдание, ни за что бы не простил. Но роща и прекрасная вдовушка…

Черные силуэты дальних небоскребов, испещренные точками окон, делаются размытыми, плывут и колеблются в моих глазах. Пустяки. Теперь все можно стерпеть.

– Ты… кобель балтийский… Я люблю тебя.

– Гоша…

Спеленатый зарф некстати вдруг начинает сучить ногами, извиваться и мычать.

– Заткнись, ты, – говорю я без большой злости.

Толкаю его ботинком в задницу, и он затихает.

Мы стоим с Улькой, положив руки на плечи друг другу, уткнувшись лбами, и у нас, у здоровенных тридцатилетних мужиков, прошедших все круги ада, заляпанных кровью с головы до ног, на глазах – чистые детские слезы.

И мы не сразу слышим, как с легким шорохом открывается входная дверь.

13. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

… Должно быть, минуло не более минуты. Обнаруживаю себя лежащим книзу мордой на неприятно теплом полу. У меня проломлен лоб, и мозг тягучими каплями изливается наружу. Мой драгоценный, уникальный мозг. Или мне так кажется?.. Вдобавок ко всему, я кастрирован, потому что на месте полового аппарата пульсирует слиток раскаленного металла, прожигая мой пах до самых кишок.

Эта гадюка меня взяла. Как и обещала. В таком состоянии я не способен к сопротивлению. Даже в устной форме.

Сначала вижу ее босые пятки. Что ж, на вид пятки как пятки. Кто мог предвидеть, что они у нее из легированной стали? Черт возьми, я и мог, и не только мог, но и обязан был, как профи, а не дешевый шкет, впервые ломанувшийся на дело… Мучительно завожу глаза, чтобы хоть как-то оценить обстановку. Она уже почти одета и возится с последними застежками на платье. Поразительное свойство всех женщин – одеваться в мгновение ока… Но не следовало бы мне сейчас вспоминать о женщинах, ибо чертов слиток немедленно поддает жару.

Выясняется, что она меня не обманула. Помещение наполняется крепкими мужиками в припорошенных дождиком цивильных костюмах. Небось, бегом драли на помощь своей шлюхе из какого-нибудь схрона…

– Класс, – говорит один из них, нагибаясь надо мной. – Шикарно сработано, Индира.

Меня подхватывают под мышки и пытаются усадить. Но я так и норовлю завалиться набок. Сидеть невозможно. Лежать, впрочем, тоже. Я инвалид, наполовину покойник. Причем на лучшую половину. Зомби в точном смысле этого понятия. Хотя лоб против ожиданий оказывается цел, и мозг на месте. Это славно, он еще послужит мне нынче.

– Адвоката мне, – трудно выговариваю разбитым ртом. – Всех засужу…

– Разумеется, – синие глаза этой змеищи обращаются в щелки. И она дословно повторяет мои же слова: – Позже… Когда мы выясним суть вашего задания.

– Я никого не убивал… На мне крови не было и нет… Все прочее – словесные угрозы, пустой треп, в суде недоказуемо…

– Вы можете встать? – почти участливо спрашивает один из мужиков.

Падаль. Смешно ему, что девка завалила такого динозавра, как Зомби. Раззвонят теперь по всему Гигаполису.

– Сейчас увидим.

Ноги подкашиваются, и я повисаю на руках. Меня дотаскивают до кресла и пытаются придать той рухляди, какую я нынче из себя являю, устойчивую форму.

– Врача бы ему, – роняет кто-то.

– Врача мне… – с благодарностью подхватываю эту удачную мысль. – Умираю!..

Самое время разыграть обморок. Скрупулезно следую тому сценарию, который всего полчаса назад предлагала мне госпожа старший инспектор… как ее?.. Флавицкая.

Слышно, как ктыри устраивают короткое совещание.

Дьявол, а ведь я и в самом деле вот-вот снова закайфую!

Но глухие, отрывистые и чрезвычайно знакомые звуки властно возвращают меня к реальности.

Это стреляют из машин-ганов с глушителями.

Отдаюсь на милость рефлексов. Превозмогая боль, вываливаюсь из кресла и распластываюсь, чтобы не представлять собой никакого осязаемого объема. Прикрываю затылок руками. С той стороны, куда повернуто мое лицо, вижу, как замертво падают двое ктырей, не успев дотянуться до своих пушек.

Надо мной разыгрывается бойня. Кто-то решительно и безжалостно расправляется с застигнутыми врасплох ктырями. Цель одна: расстрелять всех, кто шевелится, и как можно скорее. Надеюсь, она сочетается и со второй, более благородной: вызволить старого доброго Зомби…

И я сразу понимаю, кто именно пришел мне на помощь.

Мой размочаленный мозг успевает все же молниеносно сгенерировать план. Но не дай бог, если я уже опоздал!

С воплем: «Не трогать девчонку!» вскакиваю на ноги – в изувеченном паху все трещит и лопается от адского жара… И едва успеваю заслонить ее собственным телом.

Серый человек в обтерханном плаще и надвинутой на лоб велюровой шляпе направляет на меня дымящийся ствол.

– Отойдите, – шелестит он лишенным обертонов голосом.

– Нет! – ору я. – Она нужна мне!

Серых пришельцев на сей раз пятеро. Один другого потасканней и гаже… Пока мой старый знакомец решает, не пришить ли ему заодно и меня, остальные мастеровито добивают раненых ктырей.

Спиной ощущаю, как трясется Индира.

– Она узнала, – бормочет серый.

– Она будет молчать! И я возьму ее с собой, ни на шаг не отпущу от себя…

– Вы плохо работаете. У вас одни неудачи. Как вы сможете уследить за ней, если сами постоянно попадаете впросак?

– Без нее я не проберусь в Кактус-Кампус, меня спеленают уже на первом этаже! А так я смогу хотя бы ею прикрыться!

Машин-ган слегка опускается.

Подходит еще один. Та часть лица, что видна из-под шляпы, землистая, грубая, как кусок могильной глины. Он молча рассматривает меня. Потом сдвигает стволом шляпу на затылок. Этакий ковбойский жест. Очень знакомый.

Да и лицо, между прочим, вполне знакомое.

– Привет, Зомби, – говорит он тихо.

Я ощущаю, как во мне замирают все живые токи и даже боль в расплющенном паху затухает.

– Привет, Вулкан, – срывается с моих мертвеющих губ. – Как оно там?

– Ничего. Приходи к нам – узнаешь.

… Он всегда был шутником, Вулкан. И бахвалился, что больше всего повеселится на собственных похоронах. Да так, что обратит все в сальную шуточку, и поп на отпевании будет ржать в бороду, а уж мы, почетные гости, таща гроб на полотенцах, просто загнемся от смеха…

Теперь я вижу, что бахвалился он не зря.

И все мне становится ясным, как самый ясный день.

Я негромко хихикаю. Потом начинаю хохотать во всю глотку. Никак не могу остановиться. Меня буквально корчит.

– Изумительно!.. Потрясающе!.. Мертвецы… нанимают живого! На то и Зомби, чтобы его… нанимали покойники!..

– Зомби, – говорит Вулкан. – Мы не покойники. Мы сами наняты.

Похоже, Индира решила присоединиться ко мне. И сейчас мы оба закатываемся как ненормальные.

Но нет, она вовсе не смеется. Она плачет в голос, и даже скорее не плачет, а воет белугой.

14. Сергей Сполох

– Послушайте, писатель! – восклицает Фимка Бергель. – Ну, потребил я то, что вы мне подсунули в прошлую пья… встречу. Так вот: сим удостоверяю, что все вами написанное – говно!

– Дерьмо, Фима, дерьмо, – благодушно поправляет его Борис Ильич. – Или, как писал Аввакум Петрович, «лайно». Хотя он и вашего варианта не гнушался… Что вы бранитесь при даме?

– Я привыкла, – успокаивает его Лариска.

– И потом, вы нисколько меня не удивили и не огорчили. Разумеется, если преследовали цель именно удивить и именно огорчить. Помните, у Хармса? Выходит писатель: «Я-де, писатель!» А ему из зала: «А я думаю, что ты – говно…» Простите великодушно старика, Лариса Юрьевна.

Писатель и вправду стар. Ему никак не меньше семидесяти. Высохший, но довольно бодрый дед, с плохими зубами, редким седым ежиком и чрезвычайно желчным нравом.

– Этот ваш Храмс – тоже древнеримский писатель, как и вы? – уточняет Бергель.

– Не Храмс, а Хармс. Советский, Фима, советский. Причем виднейший представитель советского абсурдизма. Вы как филолог обязаны знать.

– Еврей?

– По моим сведениям, вполне русский… А что это у вас столь трепетное отношение к собственной этнической характеристике?

– Это не у меня трепетное отношение. Это у вас. Меня нынче снова обосра… оскорбили в магнаре. Изволите видеть, выругали жидом.

– Ну и что? Вы разве не жид? Вполне законченный жид. Что за нелепые комплексы?.. Вот я, например, украинец, и нисколько этого не стыжусь.

– И катились бы на историческую родину!

– Я не люблю хохлов. Украинцев люблю, а хохлов терпеть не могу.

– А какая разница?

– Та же, что между жидом и евреем. Украинец – прекрасный образец человеческой породы. Если мужик – то красивый, статный, с замечательной растительностью на теле и отменно певучим голосом, не дурак выпить и подраться.

– По вас не скажешь.

– Ну, я не чистый украинец, скорее метис. В этом городе все метисы… Не отвлекайтесь от темы! Если женщина – то писаная красавица своенравного поведения и с отмеченными выше достоинствами, с поправкой на женскую природу.

– А хохол?

– А хохол – существо бесполое, скверной натуры, чрезмерно озабоченное национальным вопросом, из литераторов признающее лишь Тараса Шевченко, из живописи – его же, а из ментальных символов – трезубец.

– А жид?..

– Жид – это вы. Потому что так и нарываетесь. А еврей – например, Шолом-Алейхем. Или, что вам ближе, Маймонид.

– И Мандельштам! – Фимка угрожающе воздевает палец.

– Не передергивайте, филолог. Мандельштам никакой вам не еврей. Он ни строчки не написал на идиш. Это прекрасный русский поэт.

– Фимка, чего ты пристал к человеку? – сердится Лариска. – Во-первых, ты не читал его книг. Когда тебе было? Мотался по городу весь день…

– А я и не читал! Разве я говорил, что читал? Мне достаточно названия, чтобы составить представление о содержании. Я же филолог, профессионал.

– Выходит филолог, – вдруг прыскает в ладошку Лариса. – «Я профессиональный филолог!» А ему из зала…

Бергель прикидывается, что не слышит:

– Ну, что путного может сочинить фантаст, да еще советский? Особенно в романе с беспредельно претенциозным титулом «Посол во вселенную»? Допустим, воспеть преимущества планового хозяйства на колхозных нивах иных миров. Наглядными примерами проиллюстрировать истинность марксистско-ленинско-кастровского учения…

– Вы демагог, Фима. Хотя отрадно, что вам знакомы такие термины, как «плановое хозяйство», «колхоз»…

– Я «Поднятую целину» читал! – вскрикивает Бергель спесиво.

– Прочитали бы заодно и Хармса… Еще замечу, что у Кастро не было фундаментальных трудов. Так, заметки на злобу дня.

– Наконец, преклониться перед мужеством и героизмом простого советского, сиречь русского, покорителя космоса!

Лариска тихонько смеется. И переключает внимание на меня:

– Сполох, ты сегодня какой-то замороженный. Что-то случилось? Неприятности?

– Угу.

Я и вправду не расположен принимать активного участия в литературных спорах. У меня одна цель – напиться и поскорее. Чтобы забыть нелюдской голос, монотонно повторяющий: «Где я… где я…» Мне осталось немного.

– Сполох, ну их всех. Пойдем в ванную. Все равно никакой воды с утра нет.

– Зачем же тогда нам в ванную?.. – не могу я понять.

– Сполох, Сполох, – Лариска качает головой. – Все забыл.

Конечно, забыл. Что я сейчас в состоянии помнить? Только белый саркофаг с проводами и шлангами, только голос с того света. А слегка пьяненькая Лариска хочет, чтобы я вспомнил, как лет десять назад на рождественской пирушке у Просторовых мы с ней заперлись в ванной и там, в тесноте, среди каких-то гулких баков и детских ванночек, как два сапера на минном поле, впервые любили друг дружку стоя…

– Послушайте, Фима, – ворчит писатель. – Не знаю, какой вы профессионал, но лекции по российской словесности конца прошлого века вы прогуливали. Если бы вы сопоставили мой личный возраст, а также дату издания романа, с историческими реалиями того времени, то легко догадались бы, что пик моего творчества приходится на момент распада Советского государства. И поэтому советским писателем я могу быть назван весьма условно. Меня и в официальные-то объединения никогда не принимали. В ту пору считалось модным и коммерчески выгодным писать антиутопии. Вот-де как плох социализм, вот-де что выйдет, если довести его до абсурда. Сначала эзоповым языком, позже – открытым текстом…

– А вы?

– А я плевал на все эти соцзаказы. Вокруг меня те, что еще вчера, как вы говорите, воспевали, преклонялись и славили, вдруг начинали ловить попутный ветер и валить прежние идолы. А я чихал! Я как писал космические оперы, так и продолжал это делать. Навевал человечеству волшебные сны… отрывался от насущных проблем… И сложности с публикациями у меня во все времена были одни и те же.

– Ну, сейчас-то какие у вас могут быть проблемы?

– Сейчас я просто не пишу.

– Почему?

– Честно признаться, писатель я всегда был не ахти какой. Ну, за годы усидчивой работы задницей кое-какое перо я себе набил. И сконструировать мир мне ничего не стоило, благо фантазия работала. К слову, мои миры всегда были чужды политической привязке. Так, неопределенный строй, неясная экономика, неуточненные социальные установки. Не это было важно. Сюжет! Action[19]! Есть симпатичный герой. Есть аппетитная героиня. И я тащил их сквозь огонь и воду. А в конце, в виде заслуженной награды за пережитое, позволял слиться в объятиях…

– Маразм! – морщит свою носяру Фимка.

– Вы ни черта не смыслите в литературе, Фима, – горестно кивает седым ежиком Борис Ильич. – Есть определенные жанры. Может быть, одни из них принято считать высокими, а другие низменными, хотя и это – чушь и дичь. Есть определенные правила игры. И никто не упрекнет меня в том, что я хотя бы в одной своей книге играл не по правилам… Так вот: когда я понял, что общество катится не по той колее, куда я хотел бы его направить, а будущее и близко не окажется таким, каким я его себе представлял, то в один прекрасный день взял и бросил писать. И случилось это почти два десятка лет назад.

– Вы что же, серьезно полагали, будто ваша писанина способна ориентировать умы читателей? И брали на себя смелость пророчить?

– Какой же писатель об этом не мечтает? Поверьте мне: даже те, кто на миру и отрекался от воспитательной роли литературы, и вопиял о чистоте искусства, и хулил тех, кто пытался улучшать нравы словом!

– Тем сильнее должен был быть удар… Чем же вы жили все эти годы?

– Так я же объяснял вам: всерьез писателем я себя не считал. И, в отличие от большинства моих наскоро перелицевавшихся коллег, у меня была другая профессия. Поверьте, с голоду я никогда не умирал.

– Любопытно знать, что же стряслось два десятка лет тому назад.

– Ничего особенного. Я переехал жить в Гигаполис и с поразительной отчетливостью увидел, что город этот обречен. Равно как и страна, его породившая. И народ, его выстроивший.

– Очень уж мрачно…

– Ну, произойдет это не так скоро. Может быть, полная катастрофа разразится на закате жизни детей ваших – буде таковые наличествуют. Лично я надеюсь, что все свершится даже позднее. Может быть, писатель я никакой, но экстраполировать реальность, данную мне в ощущениях, пока способен.

– Вы же сами только что говорили, что однажды уже ошиблись в моделировании будущего!

– Так ведь и реальность была другая! Поверьте, когда я только начинал писать, лет за десять до полного обвала Советского Союза, все выглядело иначе. Да, было трудно. Да, были и гонения, и ограничения личных свобод. Не было только одного: надсадного, кризисного, коматозного состояния социума! И я честно описал перспективы этой разновидности общественного строя, добавив туда необходимые, по моему мнению, либеральные моменты. И эта модель выглядела вполне пристойно… Но поступательный, эволюционный процесс был нарушен в конце восьмидесятых годов. К власти пришли бездари. Они ничего не умели и ничего не хотели. Они умели лишь одно: звонко и сладко болтать. И хотели лишь одно: поцарствовать! И все обрушили к чертовой матери. А когда увидели дело рук своих, то лихорадочно стали выдумывать оправдания. Насочиняли баек про предкризисное состояние общества. Пустили в дело испытанный козырь национализма. Лишь бы успеть прикрыться фиговым листком…

– И успели, – бормочу я.

– Успели, – соглашается Борис Ильич. – Удалось им вывернуться. Поцарствовать, удовлетворить свой зуд сладовластия. Знали бы вы, сколько президентов расплодилось в единый краткий миг! Какие фантастические рокировки происходили на политической доске! И все ждали: вот-вот, сейчас придет буржуазия и все наладит…

– А пришли буржуи, – снова подаю я голос.

– Да! Бесстыжие, по-базарному жадные нувориши с комплексами неполноценности. В большинстве своем из комитета госбезопасности да молодежных организаций. Что, в общем, было одним и тем же. Они хотели одновременно хапать ртом и жопой… уж простите, Лариса Юрьевна… и чтобы их любил народ. Который они когда-нибудь, в перспективе, в свободную от того, что они называли – да и поныне называют! – бизнесом, минутку осчастливят и обогатят.

– Что-то не помню, выпала эта минутка или не выпала, – говорит Лариска.

– Еще подожди, – отвечаю я и накрываю ее ладонь своей.

– Был создан такой общественный строй, – вещает Борис Ильич, – такая экономика и такое новое сообщество людей, что когда я спокойно и обстоятельно поразмыслил над его будущим, то пришел в ужас. От которого до сих пор не могу опомниться.

– Господин писатель, как вы относитесь к Сталину? – криво усмехаясь, вопрошает Фимка. – При нем, сказывают, был порядок…

– Сталин – сволочь, – кротко замечает тот. – Параноик. Он приучил свой народ к страху и покорности. После него в этой стране стало нормальным явлением терпеть над собой сволочей и параноиков. Но он был не последней сволочью и параноиком, которая прорывалась к власти.

– Хм! – в Фимкиных глазах возгорается охотничий блеск. Он нащупал носком ботинка излюбленную охотничью тропку. Нести по кочкам власть предержащих – это его конек. Тут его хлебом не корми. – А вы на что надеялись? Это такой особенный город и такая специальная страна. В нем всегда хозяйничали то сволочи, то дураки. Иногда они сочетались в одном лице. И еще вопрос, что лучше – умная сволочь или глупая!

– Ты, иностранный подданный! – притворно гневается Лариска. – Кто дал тебе право бранить наших сволочей?! Вали в свой Израиль, там и бранись сколько влезет!

– Так ведь здесь родные сволочи, – оправдывается Бергель. – Вскормили меня, вспоили. А там я и по имени-то не знаю никого.

– Так я не понял, Борис Ильич, чем вас перепугал Гигаполис, – говорю я.

– Гигаполис меня перепугал не так сильно. Ну, загаженный, никем и никогда не обихоженный, бесхозный город-переросток… Меня напугало его будущее.

– Это я понимаю. Перебои с энергией, водоснабжением, продуктами. Чертовщина с транспортом. Жуткая преступность…

– Нечисть, которой нигде больше в мире не существует, – подхватывает Лариска.

– Вы все слишком молоды, – сочувственно вздыхает писатель. – А я еще помню, когда упомянутые вами перебои, Сережа, служили поводом для публичных скандалов и обращений трудящихся в партийные органы и газеты. Тоже, кстати, партийные. И колбасу за два рубля помню, и водку за три, и такси за полтинник. А нечистью тогда считались крысы, которых было мало, и черти, которых не было вообще…

– Но ведь все поправимо, – упрямо твержу я.

– Насчет чертей? – веселится старец. – Не сомневаюсь.

– Насчет перебоев… Все это временно! Население Гигаполиса уже давно сокращается, а производство растет. Частный сектор, хотя и ворье на девяносто процентов, но кое-чем делится и с остальными жителями!

– Нет, государи мои, – произносит Фимка в пространство. – Воля ваша, но комиссар – он и в Африке комиссар. Мне скоро сорок лет, и сколько себя знаю, столько и слышу: временно, поправимо…

– То, о чем вы говорите, Сережа, – пусть малоприятные, но поверхностные, тривиальные, так называемые «социальные» проблемы, – говорит Борис Ильич. – И задевают они только нас, людей, с нашей неряшливо сляпанной второй природой. А вы не задумывались, на чем стоит Гигаполис?

– Как – на чем? На земле…

– А что это за земля? Вернее – чем она была до того, как здесь возник Гигаполис?

– Чем, чем… Тайга, наверное, была. Или степь.

– Реки текли, – неуверенно говорит Лариска.

– Все вы правы, – соглашается Борис Ильич. – Здесь был древний таежный край. И множество рек – больших и малых. И без счета озер и прудов. Это сейчас на весь город одна река, и ту не называют иначе, как транспортной артерией. И гадят в нее сообразно названию… Здесь плескалась рыба, гнездились птицы, лоси не боялись охотника, а медведи ели малину с куста. Вот что было здесь.

– Но пришел человек, – хмыкает Фимка. – И воцарился.

– Человек проходит, как хозяин необъятной родины своей, – говорит Борис Ильич. – Была такая песня в затонувшей Атлантиде… Теперь вообразите, какое невыносимое, какое чудовищное давление должна испытывать эта земля, когда на нее навалился Гигаполис, со всеми его шахтами, заводами, фекальными стоками, газовой оболочкой, которую только кретин назовет воздухом.

– Вообразили, – произношу я.

– Что, по-вашему, должно случиться с этой землей?

– Наверное, она должна умереть, – неуверенно предполагает Лариска.

– Конечно, – говорит писатель. – Кто бы не умер, не задохнулся от такого надругательства? А теперь вопрос: хочет ли она умереть?

– Что значит – хочет, не хочет! – возмущаюсь я. – Вы что, Конан, мать его, Дойля вспомнили, «Когда Земля вскрикнула»?

– Вспомнил. И от себя додумал. Я же не материалист, а фантаст старой формации…

– Природа не снабжена органами чувств, – заявляет Фимка. – Единственная форма ее реакции – мутагенный процесс в эволюции.

– Вот и ответ на мой же вопрос. Эта земля, в частности, а в широком смысле – природа, умирать не захочет. Она станет сопротивляться. Всеми доступными ей средствами. В том числе и через мутагенный процесс. Но не обязательно эволюционный. В конце концов, мы, люди, могли научить ее и революциям.

– Доказательства! – требую я.

– Что, прямо сейчас? – смеется Борис Ильич. – А загляните в кладовку.

– Вы хотите сказать, что все эти крысиные полчища с их королями и королевами, кобольды, урохи… прочая нечисть – это защитная реакция природы?

– Я не думаю. Я смиренно надеюсь, что всего лишь защитная реакция. Причем довольно сдержанная и необидная. Мол, отстаньте вы, меня и так от вас тошнит!

– Тоже мне, страсть – урох! – пренебрежительно фыркает Фимка. – Обыкновенный домовой.

– Да, но могли быть черти во главе с Сатаной. Вы не задумывались о том, что образы древних поверий неграмотного, темного человечества и есть персонификация защитной реакции природы?.. Но более вероятно, что это ультиматум.

– Который мы не прочли, – шепчет Лариска.

– А дальше? – настаиваю я.

– Что бывает за ультиматумами? Военные действия.

– Как она может воевать с нами, эта ваша природа? – волнуюсь я. – Чем? Устроить нам извержение вулкана рядом с мэрией? Затопить Южный порт?

– Да не знаю я! – пожимает плечами Борис Ильич. – Чего вы от меня хотите? Я уже двадцать лет ничего не читаю, кроме газет, и ни о чем не думаю, кроме того, где бы раздобыть пакетик кофе… Мы столько времени учили ее своим гнусностям, столько веков дрессировали. Не удивлюсь, что однажды она станет сражаться с нами нашим же оружием. И создаст себе воинство из людей и машин, только не имеющих ничего общего с нами. Вот тогда грянет Армагеддон, да только на нашей стороне не выступит ни один Спаситель.

– Верно!.. – Бергель хрипло исторгает из груди не то стон, не то взрыд. – Верно, писатель! Еще Господь не любил больших городов, они его на… настораживали. Он все чудил над ними: то языки смешает, то праведников науськает. Дай я тебя поцелую…

Какое-то время они с писателем обстоятельно, по русскому обычаю крест-накрест, лобызаются. Воспользовавшись этим, я целуюсь с теплой и на все согласной Лариской. А моя нетвердая рука никак не может заползти к ней под халат.

– Мы все делаем вид, что ни хрена не происходит, – витийствует Фимка. – Что так можно жить. А вот нельзя! Так можно только гнить. И мы гнием. И никто уже не отличит живого от мертвеца…

Он лихорадочно наливает себе вина и выплескивает в рот, чтобы загасить клокочущее внутри пламя.

Я тоже тянусь за бокалом и с первого раза промахиваюсь. Со всевозможным тщанием целюсь, чтобы повторить попытку, и в этот момент на запястье оживает бипер.

Никто этого не замечает: все заняты по преимуществу собой. Нарочито расслабленно отодвинув препятствующие перемещениям в пространстве стулья, трудно поднимаюсь и выхожу в коридор. «Сполох, тебе плохо?» – окликает вдогонку Лариска.

Достаю из нагрудного кармана фонор-карту.

– Здесь ко… комиссар Сполох.

Это Ерголин.

– Беда, Сергей, – говорит он. – По всем фронтам сплошная беспросветная беда.

15. Игорь Авилов

Я оборачиваюсь первым.

Это не «кайман». И не зарф, хотя одет в похожий черный комбинезон, а лицо в такой же маске. Но что-то в его повадке сразу выдает постороннего.

– Игорь Авилов! – выкликает он сиплым шепотом. – Кто из вас Игорь Авилов?

– Это я, – отвечаю с недоумением, а сам тихонько нащупываю заткнутый за пояс шок-ган.

Улька, дурачок, хлопает глазами, ему и в голову не придет взять этого гостя на мушку своего «волка». Что вовсе не повредило бы в такой странной беседе.

– Славно, – между тем, говорит пришелец с удовлетворением. – Иди со мной.

– Сейчас, – говорю я и вытягиваю шок-ган. – Только штаны застегну. Покажи-ка мне личную карточку, дружок!

– Личную карточку? – бормочет тот задумчиво. – Зачем? Если ты Игорь Авилов, то иди со мной, и все будет хорошо.

– Что происходит, Гоша? – наконец просыпается Улька.

– Это не «кайман», – отвечаю я коротко.

– Я не «кайман», – соглашается незнакомец. – Я аллигатор. Так ты идешь со мной?

– Никуда я не пойду! А ты сейчас мне расскажешь, откуда и зачем пожаловал.

– Слушай, Авилов, – раздраженно говорит тип в черном. – Не напирай на шило, мне приказали тебя доставить, и я тебя доставлю, хотя бы и в два присеста.

– Ладно, – киваю я. – Но этот человек, – показываю на Ульку, – пойдет со мной.

– Нет, он мне не нужен, – заявляет тип.

Улька вскидывает пушку.

– В конце концов, я комиссар полиции! – объявляет он. – Сделайте руки за голову, а ноги чуть шире плеч…

Вместо того, чтобы подчиниться, тип отступает в сторону. Оказывается, за его спиной топчутся еще двое таких же гавриков. Откуда они могли взяться на самой вершине отеля, на прочесанном «кайманами» вдоль и поперек этаже?!

В руках у них «фенриры» с нашлепками глушителей, которые сей же миг начинают работать.

И я вижу, как Улька Маргерс, распиленный очередями надвое, бьется спиной о стену и оседает в брызгах собственной крови. Я и сам весь в его крови с головы до ног.

– Уля!!!

Мои пальцы погружаются в липкое. Белые Улькины волосы становятся грязно-бурыми, а изо рта на мятую сорочку толчками выплескивается черная струя.

– Улька… прости!..

Чья-то рука опускается мне на плечо.

– Теперь больше нет препятствий, чтобы ты пошел со мной?

– Я покараю тебя, – тяжко выговариваю сведенными губами. – Растопчу как червяка…

Сейчас я выпрямлюсь. И начну ломать и крушить эту сволочь в мелкие осколки. Голыми руками. Я загоню их поганые стволы в их поганые задницы.

Но выпрямиться мне предусмотрительно не позволяют.

16. Игорь Авилов

Сознание возвращается обломками.

Сначала я вижу ослепительный круг света. Нестерпимо режет глаза!.. Потом предпринимаю попытку встать. Было у меня такое незавершенное намерение перед тем, как обеспамятеть. Зачем? Так просто не припомнишь… Ничего не выходит и на этот раз. Что-то удерживает мои руки и ноги в полной неподвижности. Да и шея перехвачена тугой эластичной удавкой.

Череп налит булькающим кипятком. Поднести бы ко лбу пригоршню снега!.. Но сейчас – осень. Сентябрь. Шел дождь, когда я стоял в оцеплении у «Националя».

Тогда отчего я здесь?

Пахнет сырым камнем. И где-то рядом каплет с потолка. Совсем как в том подвале, где Таран выряжал меня в официанта.

Я согласился идти с ним, потому что там был Улька Маргерс. Но Ульку убили. Он умер на моих руках. На мне до сих пор должны быть брызги его крови.

И я хотел покарать убийцу.

Мне помешали…

– Ты уже очнулся, Авилов? – доносится сквозь бульканье проклятого кипятка знакомый голос.

Голос убийцы, которого я приговорил.

Рвусь ему навстречу, наощупь, вслепую. Лишь бы достать горло, руку, плечо. Этого будет достаточно. Он приговорен, и пусть не ждет обжалования… Повисаю на ремнях, которыми прикручен к глубокому, неудобному креслу.

– Перестань брыкаться. Это тебе ничего не даст. С тобой желают поговорить, и ты будешь смиренно выслушивать вопросы и давать ответы.

– Я тебя… так и так!..

Меня коротко тычут в лицо. Это адская боль. И все же я ухитряюсь сохранить сознание. Мне нельзя отключаться. Передо мной враг. Он овладел временным преимуществом и думает, что способен вить из меня веревки. Пускай думает. Если у меня появится хотя бы малейший шанс, он будет использован, чего бы мне это не стоило после.

На голову льется ледяная струя. То, что мне нужно. Кипяток в мозгах остывает, и я начинаю различать смутные очертания предметов в полумраке подземелья, куда меня необъяснимо доставили из «Националя». Сквозь двадцать с лишним этажей, сквозь строй «кайманов» и террористов, сквозь тройное кольцо оцепления… Кто же это у нас такой могущественный?

– Авилов, запомни простую вещь. Ты угодил в Пекло. И веди себя сообразно ситуации. Здесь не действуют ваши законы. Здесь жизнь вроде твоей не стоит и плевка. Поэтому ты будешь отвечать, когда спросят. И в твои улиточьи мозги не взбредет грубить тем, кто захочет с тобой побеседовать.

Так значит, это Пекло.

Я, Гоша Авилов, сподобился провалиться на самое дно Гигаполиса. И выйти мне отсюда, наверное, не удастся.

Это досадно.

Но поскольку в моей недолгой еще жизни меня уже убивали, то вся надежда на это самое «наверное». Наверное, убьют. А может быть, и промахнутся. Кто знает…

Но с чего это Пеклу вдруг стал интересен простой трассер?

– Ты кто? – срывается с моих распухших губ.

– Можешь звать меня Псора. Я не очень большой человек в Пекле. Но меня хватило, чтобы спеленать такого мамонта, как ты. Ну что, готов разговаривать?

У него обычное, бледное лицо. Из тех, каких миллионы по улицам и закоулочкам Гигаполиса. Может быть, мы даже встречались. Хотя скорее всего, мне это кажется.

– Что тебе нужно, Псора?

– Мне – ничего. Я только должен подготовить тебя, привести в ласкающую взоры кондицию. И я это сделаю.

Ты хвастун, Псора. Такая у тебя беда. И ты поплатишься.

Помещение, куда меня поместили, полностью соответствует понятию «каменный мешок». Куполообразный потолок, стены из грубо отесанных и неряшливо подогнанных один к другому камней. Желтые тусклые светильники на манер смоляных факелов. И еще один, прожекторной силы, – чтобы выжигать мне глаза… Неужто Пекло обитает в этих вот средневековых интерьерах? А я слышал, что тайные этажи Гигаполиса ни в чем не уступают наружным и даже превосходят их по роскоши. Или таким способом они хотят сломить мою волю к сопротивлению? Да чихал я на все заморочки!

– Что озираешься, Авилов? Интересно? То ли будет!

– Вы меня убьете?

– Это решаю не я. По мне – так лучше бросить тут, пока не высохнешь. Меньше глаз – больше страху. Но у тебя есть надежда. Слабая, вот такусенькая. Если поведешь себя хорошо…

– Развяжи руку, Псора. Левую. Больно мне – затекла. Ее поранили, на Кавказе…

– Ничего, потерпишь.

– Развяжи, гнида! – рычу я. – Коли держишь банк, так поимей совесть, не глумись над человеком!

– Заглуши турбину! – шипит он и водит распяленной пятерней перед моим лицом. – Здесь я решаю, как поступить с твоей клешней. Может быть, сочту, что будет лучше, если ее отпилить! Ржавой пилой!..

– И отпили! Сука! Палач! Если хочешь, чтобы я свалил в отключку, выдрючивайся и дальше!

Псора коротко бьет меня в скулу. Приутихшее было кипение в черепе оживает и фонтанирует с новой силой. Голова заваливается на плечо. Так лучше, спокойнее. На всякий случай закатываю глаза.

– Отвяжи… сейчас сдохну…

Псора думает, что он хитрый. Что он все знает о трассерах. Что и вправду трассеры – грубый, тупой, ограниченный народец, как о них идет молва. И ни одному трассеру в его улиточьи мозги не придет фантазия разыгрывать спектакль перед настоящим пекельником.

Он в сердцах плюет себе под ноги и пускается отвязывать мою левую руку. Ему и в самом деле нужно предъявить меня пред начальственные очи в пристойном виде. В конце концов, чем может ему угрожать затурканный, полуобморочный трассер, да еще и полностью упакованный?

Я издаю вздох притворного облегчения. Пытаюсь поднять руку и роняю ее, будто плеть.

– Ну как, отлегло? – спрашивает он участливо.

– Да, спасибо…

Он убил Ульку Маргерса. Друга моего, брата. Все остальное я, наверное, снес бы… Кто-то в Пекле решил, что можно безнаказанно убивать моих друзей.

Когда его плоская рожа оказывается достаточно близко, я вскидываю освобожденную руку и погружаю растопыренные пальцы, словно железные крючья, ему в глазницы. И начинаю выламывать его лицевые кости, пока он мычит и беспомощно шерудит конечностями.

Ему больно умирать. Но мне куда больнее жить.

Отбрасываю еще агонизирующую падаль к стене. Мне требуется пара минут, чтобы распустить ремни на правой руке и вызволить ноги. И хотя голова по-прежнему раскалывается на черепки, я готов к бою. И мне плевать, что это Пекло, то есть местечко, откуда живыми не возвращаются. Тем, кто тут за хозяина, моя неотобранная покуда жизнь встанет в дорогую цену.

Ищу, обо что вытереть заляпанные Псориными глазами пальцы. Например, о его же комбинезон.

Мое оружие они, конечно, присвоили. Но за поясом у Псоры нахожу могучий, сияющий зеркальными боками «швессер». Любимое оружие Ульки Маргерса…

Улька, слышишь ли меня? Наверное, мы скоро встретимся. Быть может, я еще успею догнать твою легкую душу в солдатском раю.

(Какой ужас, даже представить непереносимо, что мы могли потерять друг друга, не отпустив мелких, ничтожных грехов!)

Вот уже лязгают железные запоры на бронированной двери.

17. Индира Флавицкая

– С дороги! – орет Зомби, размахивая своей пушкой. – Дайте дорогу, иначе всем хана!..

Полуголые и вовсе голые девицы с визгом шарахаются врассыпную. Филифьонки среди них нет. Ствол «уонга» грубо втыкается мне между лопаток. И я иду, вяло перебирая ногами, ничего не понимая, утратив всякие представления о реальности.

Мы пересекаем вестибюль, вываливаемся на крыльцо.

Я сразу же вижу змеевский элкар, закамуфлированный под такси, и водителя, нарочито индифферентно гоняющего слоны по мокрой мостовой. Хочу закричать, взмахнуть рукой, подать хотя бы какой-то предупредительный знак.

– Пикнешь – убью! – шипит Зомби.

Водитель уже заметил нас – странную парочку. Очевидно для него и то жалкое положение, в которое я угодила. Но поздно, поздно, он не ждал такого поворота!.. Не выходя из роли, он замирает на месте, меланхолично похлопывая элкар по капоту. Видимо, решает, как бы половчее добраться до некстати упрятанного под кожаную курточку шок-гана…

Он боится за меня. И я тоже боюсь за себя. Это низко, но за себя больше, чем за него.

Я цепенею. По самому серьезному счету мне сейчас полагается отпихнуть своего конвоира и железным голосом, как старшей по должности, приказать этому парню нырнуть под защиту элкара и открыть стрельбу на поражение. Вызвать, так сказать, огонь на себя… И самой – со всей неизбежностью, как причитающееся, принять первую вражескую пулю.

Сполох наверняка так бы и поступил. Да и старик Ерголин, наверное. А вот я не могу.

– Отойди от машины! – вопит Зомби и красноречиво подносит оружие к моему виску. – И не шути со мной! Руки за голову!

Помедлив, водитель подчиняется. Стоя вполоборота, со сцепленными на затылке ладонями, он искоса следит за происходящим. В конце концов, ему достало бы и пары секунд, чтобы завалить негодяя. Если б тот отвлекся на эту пару секунд. Если бы отвернулся, опустил «уонг», позволил себе любую незначительнейшую оплошность…

Но Зомби действует расчетливо и хладнокровно. Заслоняясь мной, он влезает в кабину. Следом вдергивает и меня. Перед тем, как захлопнуть дверцу, почти не целясь стреляет в беспомощного водителя. Точно в шею.

Закрываю глаза.

Дура, подлая дура. Самонадеянная бездарь. Как же я могла так подставиться? И подставить всех?..

Элкар набирает высоту, по сложной траектории уходя прочь от Салона.

– Зачем? – всхлипываю я. – Зачем?..

– Что – зачем? – щерится Зомби. – Что тебе неясно?! Зачем убил? Так на хрена мне свидетели! На мне сейчас столько крови, что никаким щелоком не отмыться, одним больше – одним меньше… Кто из ваших поверит, что я не убивал? Комиссар твой… как его?.. Сполох… поверит?

Мотаю головой. По горящим щекам текут слезы. «Кадавры, – вдруг вспоминаю предложенное Ерголиным словечко. – Вот они какие. И не отличишь их от людей. Особенно таких, как этот… А ведь надо же, придется отличать, чтобы истребить эту ходячую мертвечину, запереть обратно в гробы!.. Но как, мамочка моя?!»

– Гады, – вдруг произносит Зонненбранд спокойно. – Загнали меня в яму с кольями. Вот ты спрашиваешь – зачем. Правильно спрашиваешь. Я уже второй день думаю, на кой бес мне сдались эти деньги, все это тухлое дело… Хочешь знать, какое дело, ктырица?

Я знаю. Кактус-Кампус. Сполох приказал мне забыть, но я еще не успела. Вот сейчас скажу ему в его наглую рожу и посмотрю, как с него поползет облицовка. Ведь он-то не знает, что трассер Гафиев подал нам весть с последнего порога… Нет, не скажу. Пусть хорохорится и дальше. Может быть, Сполох уже выстроил какие-нибудь планы обороны этого таинственного Кактус-Кампуса. Кто я, чтобы их срывать?

– Не хочу…

– Если мне удастся, если мне повезет… О, тогда можно считать, что я со всеми поквитался. И чистый, без единого долга, могу уходить в сияющие райские высоты. Да только не будет туда дороги. В ад мне будет дорога. Не в Пекло, заметь, а в настоящий, доподлинный ад со всей атрибутикой. И если выяснится, что никакого ада отродясь не существовало, то уже для одного меня его можно было бы учредить, специальной резолюцией Генеральной ассамблеи!

Не в силах больше терпеть эту тоску, прячу лицо в ладонях. И тихонько причитаю:

– Господи… Ты не допустишь. Я же в тебя верила как могла. Растопчи эту тварь, натрави на него свое воинство, не оставь его жить. Если ты этого не сделаешь, если только посмеешь помогать ему, Господи!..

Зомби заливается смехом.

– Давай, молись! Нашла кого просить. Коли хочешь знать, то еще неведомо, на чьей я стороне и кто мой генеральный наниматель.

Его губы внезапно трясутся, лицо жалко морщится:

– Вулкан… пришел-таки за мной, с того света пришел. А ведь ему самое место было в раю! Что же это, кому тогда понадобилось лишить его душу успокоения и послать за мной? Сатане? Или же Спасителю, а?!

– Я все равно убью тебя.

– Глупо. Да и бесполезно. Теперь ты меня врасплох не примочишь. Единственное, что можешь – это попытаться еще раз. Но поверь – это будет твой эшафот.

– Я попытаюсь.

– И мне придется убить тебя. Что дальше? – опять истерический смешок. Два психопата в одной кабине… – А вот что: тогда уже никто на всем белом свете не помешает мне сделать то, что я хочу. Тебя же не будет рядом! Все остальные… Они теперь просто не в счет.

Не выпуская управления, Зонненбранд выуживает одной рукой из внутреннего кармана пиджака две сигареты. Одну ловко закидывает себе в рот, другую протягивает мне. Поколебавшись, беру. Тем же манером Зомби добывает и зажигалку.

– Трубка мира, – говорит он со значением.

– Катись ты…

– Нет, в самом деле! Предлагаю перемирие. Временное, разумеется. Сделанного не воротишь, мертвых не воскресишь…

Снова заминка. Он таращится неподвижными глазами в сгустившиеся сумерки над миллионоокими башнями Гигаполиса. Что он там видит?

– Хотя за последнее уже не ручаюсь. Дай мне одну ночь, Индира. Одну эту ночь – выспаться! А утром продолжим наши забавы.

Медленно отнимаю руки от лица. Вижу его между опухшими веками, будто в прицеле крупнокалиберного машин-гана.

– Я дам тебе эту ночь на то, чтобы выспаться. Для этого тебе нужно отпустить меня.

– О чем разговор! – Зомби небрежно тычет пальцем в сенсор. – Выходи.

Дверца с моей стороны, шурша, отползает. Внизу плывут расчерченные неоновыми огнями магистрали, предупредительно подсвеченные квадратные крыши жилых домов и шпили административных зданий. Порыв тугого, напитанного влагой ветра хлещет меня по лицу…

Совершенно непроизвольно отшатываюсь прочь от разверзшейся бездны.

– Вот видишь, – веселится Зомби. – Я предлагал – ты не хочешь. Так что будем вместе. До финишной ленточки. Может быть, ты еще переменишь свое отношение к добрейшему Ивану Альфредовичу. И даже подаришь ему кусочек своей любви.

– Сволочь.

– Зря. Я хороший любовник. Такого ты еще не имела. Если тебе посчастливится и ты убьешь меня прежде, чем переспишь со мной – будешь сожалеть всю жизнь. Ибо со мной под гробовую плиту уйдет великое искусство! А если переспишь – кто знает, возможно, и убивать не захочешь. Эту ночь нам придется коротать в малокомфортных условиях. Совместив наши тела в пространстве, мы выиграем и во времени. И в удовольствии тоже, причем многократно. Ну, так как? Не откажешься проэкспериментировать?

– Ты животное! – не сдерживаясь, кричу ему в наглую, сытую, начищенную до блеска лосьонами и притираниями и даже сейчас ими воняющую рожу. – Ты бешеный шакал! Кадавр! Твое место в могиле, рядом со своими приятелями! И я убью тебя как только сумею, запомни это! Стебайся надо мной сколько душе угодно, чеши своим вонючим языком, но учти: я думаю только о том, как убить тебя!.. А теперь давай, толкай меня из кабины или стреляй сразу.

Зомби вздыхает.

– Нет в тебе здоровой любознательности, – говорит он с сожалением.

18. Игорь Авилов

Первым через порог ступает крупный, холеный старик в длиннополом лоснящемся сюртуке. И тут же обнаруживает ствол «швессера» возле своего аккуратного седого виска.

– Стоп! – коротко командует он.

Пока я соображаю, кому адресован приказ – мне ли, тем ли бодигардам, орава которых моментально набивается в каземат, старик спокойно оборачивается ко мне лицом. Он похож на почтенного аристократа из какого-нибудь толстого классического романа. Например, из «Саги о Форсайтах».

– Бедный Псора, – говорит старик прочувствованно. – Его убили. Он так любил жизнь.

Головорезы, числом не менее десятка, молча внимают хозяину, держа меня под прицелом тяжелых машин-ганов, способных запросто пробуравить во мне дыру с мой же собственный кулак.

– Игорь Авилов, – обращается ко мне старик. – По прозвищу Малыш… Давай не будем компостировать друг друга, сынок. Мы круто начали. Это была ошибка, и ты сам ее исправил. Давай договариваться. Вот гляди…

Он делает мановение ладонью, и бодигарды слаженно убирают свои гаубицы за спины.

– Ты ведь понимаешь, что при всех твоих личных достоинствах тем не менее шансов на благополучный исход из Пекла у тебя нет? – спрашивает он.

Я мрачно киваю, продолжая покачивать стволом перед самым его орлиным носом.

– Так вот, Малыш. Я гарантирую тебе полную безопасность и возвращение домой, как только мы побеседуем.

– Не верю.

– Надо, надо верить, сынок. Моему слову здесь все верят. Кстати, зови меня Азраил. Ангел, стал быть, смерти.

Он снова дирижирует, и бодигарды уходят.

– Псора в тебе ошибся, – говорит Азраил, толкая тело своего прихвостня носком начищенного ботинка. – Как ты его жестоко подвел!.. Он думал напугать Малыша Авилова до мокрых штанов, чтобы облегчить свою задачу. Была у него слабость – наезжать, давить на нервы, ломать чужую волю. Весь этот трагический спектакль с убийством латыша… Глупо. Я ведь не хотел посылать его. Но решение приняли без меня.

Старый пекельник. Всю жизнь, должно быть, проведший в бесконечной игре с правосудием, выросший и одряхлевший в подземелье. Съевший на запретных плодах все зубы, так что пришлось заменить их на дорогую керамику. Здесь же и обреченный умереть.

Опускаю оружие. Что за прихоть грозить смертью тому, кто ее ни капли не боится?

– Хорошо, Игорь. Ты все верно понимаешь. Я не опасаюсь ни тебя, ни твоей кочерги. И, кстати, мог бы пришить тебя в любой момент. Да и сейчас могу, что бы ты себе ни воображал. – Он брезгливо проводит морщинистым, узловатым пальцем по сырой стене. – Параша… Давай уйдем отсюда. Мало приятного беседовать над свежим жмурцом, даже если его смерть доставила тебе чистый кайф.

По-прежнему игнорируя мой настороженный «швессер», Азраил первым выходит в коридор. Я молча следую за ним.

Такое впечатление, будто я оказался на обычной улице Гигаполиса. Только чуть более ухоженной и чистой. Отовсюду льется ровный желтоватый свет, под ногами отдается стуком брусчатка. Но нет привычного дождика, как и самого серого неба. Вместо неба – высокие каменные своды, покоящиеся на огромных балках. А вокруг – окна домов, витрины, подворотенки и закоулочки. И люди, спешащие мимо нас по своим неотложным делам. Такие же люди, как и я, и любой из моих знакомых. Мужчины преимущественно в строгих черных костюмах. Женщины – в ансамблях «английского» стиля. Детей нет совершенно. Над головой чуть реже привычного проносятся элкары. Краем глаза замечаю пару велосипедистов…

– Твои чувства не обманывают тебя, Игорь. У нас действительно лучше жить, чем у вас. Там – дождь из дерьма, порой радиоактивного. Вонища, нечистоты. У нас за чистотой принято следить. Тот, кто пренебрегает своими обязанностями, может поплатиться здоровьем и жизнью.

– Чего же это стоит… нам?

Азраил усмехается.

– Умница. Смотришь в корень. Вам это стоит дорого. Мы – сиамские близнецы. Разорвать наш союз смертельно опасно для любого из братьев. Но при этом мы зеркально дополняем друг друга. Что плохо у вас – хорошо у нас. И, подозреваю, наоборот. Хотя никто еще не доносил мне, что там, наверху, хотя бы что-то выходит хорошо…

Никто как бы не уделяет нам исключительного внимания. И все же я замечаю: возле той витрины, в том подъезде, вон за тем окном – чужие, пристальные взгляды. Я в перекрестии прицелов.

И черт с ними. Висельник не утонет. Ему по фиг мой ствол, мне – его стволы. Поглядим, что за финиш подарит мне судьба…

Два меднорожих лакея предупредительно распахивают перед Азраилом тяжелые двери, перехваченные полосами кованого металла.

– Заходи, сынок. Это мой офис. Тут и поговорим. Как два умных, взрослых, ответственных человека.

Небольшой вестибюль – полы из черного мрамора, скульптура в стиле «мета-модерн», пальмы, аквариумы с мордастыми сытыми рыбами, кажется, пираньями. Все, кто в данный момент находится там, немедленно встают. Азраил шествует в ауре полного преклонения, не удостаивая никого специальными знаками внимания. В стене перед его графским носом распахиваются створки лифта. Еще один лакей, высокомерно сомкнув уста, ожидает приказаний внутри кабинки.

– В яму, – небрежно роняет Азраил.

И мы не поднимаемся, как это бывает в обычных офисах, а наоборот – опускаемся. В чистейшем, незахватанном грязными лапами зеркале имею сомнительное удовольствие зреть собственную кислую физиономию. Вдобавок, местами побитую.

Лифт плавно тормозит. Мы оставляем кабинку и сразу попадаем в овальный кабинет. Такой я видал только на картинках из президентской жизни. Стены обшиты дорогим натуральным деревом. По углам – декоративные вазы в человеческий рост. За обширным столом на витых ножках – книжный шкаф до потолка, куда плотно вбиты аккуратные тома с золотым тиснением, все одинакового формата, словно некое бесконечное собрание сочинений чрезвычайно писучего автора. Сам стол содержится в образцовом порядке. С краешку – три по старинке громоздких настольных фонора, хотя допускаю, что это стилизация под антиквариат. Чуть поодаль – лаптоп последней модели, я такой встречал лишь на рекламных проспектах. Стопкой – два или три палмтопа[20]. Прямо напротив стола – видеосет с двухметровым экраном, этакий хрустальный шар на тонкой ножке.

– Садись, Игорь. Что будешь курить?

– Ничего.

– Ладно, не дрожи хвостом. Я же тебе в дедушки гожусь… – и Азраил придвигает ко мне заранее вскрытую пачку «Бонда».

Они знают не только мое прозвище, но и то, что именно я предпочитаю курить.

– Мы все про тебя знаем, – кивает Азраил. – Вы пасете нас, а мы – вас. Мы даже имеем собственный инфобанк ваших схем. Кстати, и нашли мы тебя с помощью схемоскана. Наша аппаратура ничуть не хуже вашей. Лично я считаю, что и лучше.

– Может быть, поделитесь опытом, как вам удалось вынести меня из оцепленного отеля? – щурюсь я сквозь дымовую завесу от сигареты.

Азраил скрипуче хихикает.

– Не поделюсь ни за что. Я здесь… гм… служу кем-то вроде комиссара службы безопасности. И намерен прослужить в этом статусе лет пять еще, не меньше. Поэтому не с руки мне разбазаривать профессиональные секреты. Иначе я просто вынужден буду примочить тебя. Чтобы не разболтал. А это не входит в мои планы. Пока… – Он раздумчиво возит ладонями по сверкающей столешнице. – Понимаешь, сынок, то, что Гигаполис строится исключительно на честные денежки по согласованию с муниципалитетом – приятная иллюзия, которую вы лелеете там, наверху. Это льстит самолюбию властей, способствует нормальному пищеварению и спокойствию общественного мнения. В реальности же дело обстоит не совсем так. Я не погрешу против истины, если скажу, что наша доля в финансировании Гигаполиса несколько превышает половину. Конечно, в значительной степени мы – замкнутая структура. Мы живем по своим правилам и по возможности стараемся не напоминать о себе. Но вы – наша питательная среда. Вы – наш рынок, наши тучные нивы, которые нам приходится удобрять и возделывать. Поэтому вполне естественно с нашей стороны заранее предусмотреть конструктивные особенности в архитектуре жизненно важных центров, какие облегчили бы наше влияние на происходящие наверху процессы… Я понятно объясняю?

– Еще бы…

– Верю также, ты отдаешь себе отчет в том, что нам не составило бы большого труда выколотить из тебя всю интересующую нас информацию помимо твоего согласия. Есть пытки, которых никто еще не переносил. Есть шантаж, которому поддаются. Наконец, есть приборы, чтобы читать сокровенные мысли. Но мы не пошли на это.

– Я оценил.

– Ну, так на этом позволь мне прервать откровения и перейти к делу.

Азраил касается пальцем сенсора одного из фоноров:

– Эльза, весь Малый Круг – ко мне в яму.

– Слушаюсь, мастер, – отзывается нежный девичий голосок.

Я сижу на просторном диване, курю «Бонд» и пытаюсь собрать воедино блуждающие мысли.

Я понадобился Пеклу. Причем так остро, что они не могли ждать ни минуты. И вытащили меня оттуда, где нашли, не считаясь ни с каким риском. Они могли бы взять меня из кабины элкара в момент патрулирования. Из ванны, из девичьей постели. Но так случилось, что в этот момент я участвовал в операции против террористов. И они выдернули меня из плотно оцепленного отеля. Улька Маргерс оказался непредвиденным затруднением. И они уничтожили это затруднение самым радикальным способом. Потому что им был нужен я, а ждать они почему-то не хотели. И трижды врет этот граф из подземелья, что не хотел он Улькиной смерти. Может быть, и не хотел. Что с того? Просто наказал своему киллеру: «Доставить Авилова через полтора часа, и ни секунды задержки». И верный Псора затратил на мои уговоры ровно столько, сколько мог.

Подонки. Мразь. Клубок бычьих цепней, нагуливающих жир на наших бедах, сосущих наши соки. А мы и не подозреваем о том, что из нас каждодневно пьют наши силы, наше здоровье. Думаем, что работаем, что живем, заводим семьи, болеем и выздоравливаем, и умираем в положенный срок. Черта трепаного мы живем! Мы всего лишь «питательная среда» для этой нечисти. Наши девушки – «тучные нивы», наши дети – «рынок». Весь Гигаполис – только каменная пристройка к сытому, мордастому, наглому Пеклу.

Ненавижу. Ненавижу.

Должно быть, эти мысли отражаются на моем лице, потому что Азраил, внимательно изучающий меня выцветшими водянистыми глазенками, вдруг находит необходимым сказать следующее:

– Успокойся, сынок. Ты, верно, вообразил себе что-то нехорошее. Но то, зачем я позвал тебя, одинаково важно для всех уровней Гигаполиса. Не знаю даже, для кого больше, для вас или для нас… Мы в одинаково смертельной опасности.

Он не успевает развить свою мысль, потому что открываются двери, и входят благообразные джентльмены в таких же, как и у хозяина кабинета, сюртуках, при бабочках с бриллиантиками. Все как один убеленные сединами, но прекрасно сохранившиеся: вид – самый спортивный, лица – здорового цвета. Молча рассаживаются на длинном диване напротив меня, выжидательно глядя на Азраила.

– Господа, – Азраил привстает за столом. – Это Игорь Авилов, трассер, любезно согласившийся участвовать в Малом Круге по интересующей всех нас теме.

Джентльмены слаженно бросают в мою сторону короткие взоры – словно фотографируют на долгую память – и снова поедают глазами мастера.

– Прошу задавать вопросы, – говорит Азраил.

Все происходящее кажется мне нелепым сном…

– Скажите, Авилов, – отверзает уста один из джентльменов. – Вы были в «Инниксе», когда Зомби выслушивал предложение Серой Шляпы?

– Я бывал в «Инниксе». Никакой Серой Шляпы не знаю.

– Серая Шляпа, сынок, – ласково поясняет Азраил, – это тот господин, которого ты грохнул за своего друга вчера. Так мы обозначили его для себя. В том числе, и чтобы отличать его от бедного Псоры, которого ты грохнул за своего друга сегодня, и всех, кого ты грохнешь за своих друзей в дальнейшем. Продолжайте, Люцифер, прошу вас.

– Нам известно, что вы и ваш напарник вели сканирование переговоров Зомби и Серой Шляпы. Достигли ли они соглашения?

– Спросите у Зомби.

– Так не пойдет, – хмурится Люцифер. – Мало того, что он грубит. Так еще и отказывается конструктивно сотрудничать. Может быть, он не осознает, где находится?

– Игорь все осознает. И где вы, господа, видели трассера, которому доставляло бы удовольствие отвечать на наши вопросы?..

– Все равно мне это не нравится, – ворчит Люцифер. Но под светлым взглядом Азраила вынужденно продолжает: – Мы не можем спросить у Зомби. У вас в «Башне смерти» неверные представления о нас. Да, Зомби сотрудничал с нами… во время оно. Да, мы помним о нем и при случае готовы воспользоваться его услугами, хотя проку в том бывает немного. Но это вовсе не означает, что Зомби входит в какой-либо из наших Кругов!

– Зомби мотается по Гигаполису, как шакал, – скрежещущим голосом подает реплику сосед Люцифера. – И мы не настолько богаты, чтобы следить за ним. В нашем банке даже нет его схемы.

– Но она есть у вас, – кивает Люцифер.

– Игорь, успокой мою душу, – говорит Азраил. – Может быть, вы уже упаковали этого гаденыша Зомби? Если это так, мы сей же час закончим разговор и с легким сердцем отпустим тебя наверх.

– Я… не знаю.

– А если он крутит? – снова ерепенится Люцифер. – Не почистить ли ему мозги?

– Он может и не знать, – возражает сосед. – Это простой трассер.

– Вы правы, Маркольф, – говорит Азраил. – И я вижу, какую трагическую ошибку мы совершили, отправив на дело Псору. Нужно было брать и латышского комиссара. Тот был в «Инниксе» вместе с ктырями. И в силу своего положения мог располагать большей информацией.

– Разве Тунгус не поделился с вами своими впечатлениями? – криво усмехаюсь я.

– Тунгус тоже не знает, – жестко говорит Люцифер.

– Зомби был осторожен, – поддакивает Маркольф.

– А что мы темним? – вдруг спрашивает до той поры не участвовавший в беседе пекельник.

– Что вы хотите сказать, Саммаэль? – настораживается Азраил.

– Давайте выложим трассеру все, что знаем. Откровенность за откровенность. И отмажемся от этого черного дела.

Джентльмены переглядываются.

– Резонно, – произносит наконец Азраил. – Прошу вас, Саммаэль.

– Слушайте внимательно, Авилов, – говорит тот. – Для вас не секрет, что основная наша деятельность связана с Гигаполисом. Он для нас и рынок…

– … и питательная среда, и тучная нива, – прерываю я. – И вы возделываете ее как можете. Дальше?

– Нет, он грубит! – плачущим голосом говорит Люцифер. – С каких это пор…

– Вы нынче излишне эмоциональны, друг мой, – замечает Азраил. – Не отдохнуть ли вам на каком-нибудь из наших курортов?

И Люцифер, надувшись, затыкается.

– А дальше вот что, – невозмутимо продолжает Саммаэль. – Вы и мы – две реальные силы, на балансе которых зиждется благополучие Гигаполиса. Вы не можете отрицать, что криминогенный фон определяется отнюдь не нами, а той децентрализованной люмпенской прослойкой, каковая формируется мелкими молодежными бандами, безработными и «отбойной волной». А подпитывается коррумпированными дельцами, с которыми стыдно иметь дело порядочному бизнесмену. Вы согласны?

– Нет.

– Но это именно так! Можете поинтересоваться на досуге у старших товарищей, в особенности у ктырей… Далее. Поскольку баланс интересов соблюдался все эти годы неукоснительно, а сферы влияния были строго детерминированы и не пересекались, конфликтов между вами и нами практически не возникало. Поймите простую вещь: мы органически заинтересованы в том, чтобы Гигаполис стоял. И развивался – в нужном для нас направлении. И в какой-то степени даже процветал. Хотя, не скрою, наши представления о процветании несколько отличны от ваших.

– Еще бы! – фыркаю я. – Есть такая рыба-прилипала…

– Вопрос лишь в том, кто акула, – спокойно вворачивает Азраил.

– Забавная вещь, – говорит Саммаэль. – По моим сведениям, вы довольно индифферентно относитесь к той нечисти, что расплодилась в изобилии за последний десяток лет. Никого уже не удивить крысами-мутантами. Кобольдов вы просто не замечаете. Если, разумеется, они не взбесятся. Урохов даже искусственно приваживаете в квартиры, ибо по нелепому поверью они приносят в дом удачу, хотя это привело к полному исчезновению кошек, и – как следствие – к всплеску рождаемости серых мышей. Которые также стремительно мутируют и скоро догонят по физическим характеристикам крыс. Странную неприязнь у вас вызывают лишь полтергейсты, доргейсты и, пожалуй, банши… У нас все наоборот. Мы этим сильно озадачены. Возможно, оттого, что эти твари досаждают нам значительно сильнее.

– Вы и понятия не имеете о тех новых сюрпризах, что еще только подбираются к вашим подвалам из недр земли, – вздыхает Маркольф.

– Между тем, наши ученые не только исследуют мутантов, – продолжает Саммаэль, – но и работают над эффективными средствами борьбы с ними. Это перспективный бизнес, и в свое время мы непременно предложим наши ноу-хау официальным властям. Через легальные фирмы, естественно…

– Это замечательно, – говорю я мрачно. – Вы так милосердны! Я сейчас заплачу от умиления.

– Ну тогда я перейду к такой вещи, от которой у вас и вправду навернутся слезы. Недавно мы обнаружили, что в Гигаполисе действует еще и третья сила. И она грозит не только нарушить сложившееся равновесие, но и вообще взорвать весь город.

– В каком это смысле?

– В том числе и в прямом, Авилов. Заложить взрывное устройство помощнее и разнести все в клочья.

19. Серафим Ерголин

Мне доводилось видывать всякого Сполоха. И злого, и веселого, и побитого, как собака. Но сегодня мои представления о нем получили шанс пополниться.

Во-первых, я никогда не видел Сполоха таким растерянным. У него трясутся руки, трясутся губы и, по-видимому, трясутся поджилки… Еще немного, и его лихорадка перекинется на меня.

А во-вторых, не доводилось мне видеть своего непосредственного начальника и таким пьяным. Должно быть, мой зов вынул его из-за стола в кульминационный момент крутой гулянки.

Сполох бледен, как полотно, взъерошен, взор его трудно управляем. Какое-то время он молча стоит в дверях, уперевшись ладонями в проем, чтобы зафиксироваться. Потом делает нетвердый шаг и рушится в кресло. Я жду, что он скажет. Ждать приходится долго.

– Нужно, чтобы они отдали Индиру, – наконец изрекает Сполох.

Мысль глубокая, чего уж тут… Но проходит минута, и я, может быть, впервые со всей отчетливостью понимаю, что иные наши проблемы и впрямь выглядят малозначимыми. По крайней мере, пока. Как там повернутся наши дела в обозримом будущем, еще неизвестно. Вполне возможно, что мы с перепугу завысили порог опасности и палили из пушки по воробьям. Все эти кадавры, мнимая угроза Кактус-Кампусу… Реально же вот что: загнанный в угол Зомби взял в заложницы Индиру. И наплевать на все остальное, пока Индира остается в его волосатых лапах.

Взгляд Сполоха снова уплывает. Образуется невыносимо тягучая пауза. Затем он со злостью бьет кулаком по подлокотнику кресла.

– Ты можешь придумать что-нибудь? – спрашивает он.

Я зачем-то встаю. Верно, это каким-то образом должно поспособствовать активизации моих мыслительных процессов… Ну конечно: он не знает. Он всю ночь развлекался, пока я сидел и ждал неприятностей. А теперь он не чает, чтобы я за него сыскал выход из тупика. Я, которого еще посильнее колотит вот уже без малого вторые сутки…

– Тут ничего не придумать, Сергей.

Глаза у Сполоха делаются больными.

– Нужно, чтобы они отдали Индиру, – повторяет он беспомощно. Наморщив лоб, прибавляет: – И нужно, чтобы я протрезвел. У тебя есть какой-нибудь стимулятор?

– Вы же запретили…

– Запрет отменяю.

Выдвинув ящик стола, нахожу там вполовину распотрошенный блок эскорана. Сполох с рычанием отнимает его, вытряхивает на ладонь три капсулки сразу и, зажмурившись, мечет себе в рот.

– Многовато, – замечаю я с сочувствием. – Теперь до следующего понедельника не уснете.

– Если что стрясется, до следующего понедельника никто из нас не доживет, – мрачно говорит он. – Как могло выйти, что один, пускай даже очень опытный бандит перебил восемь «пастухов»?

– Такого выйти не могло.

– Но ведь случилось же!

– Змеев успел сообщить мне, что Индира упаковала Зомби и вызвала их для приема груза. Они оставили водителя в машине и двинулись в Салон. Я ждал новых известий, но время шло, а Змеев молчал. А потом патрульный трассер передал, что возле Салона лежит мертвый водитель, элкар отсутствует, а внутри помещения – следы форменного побоища.

– Это могла быть засада. Зомби угрозой вынудил Индиру зазвать «пастухов» в Салон, и его киллеры открыли пальбу.

– Нет, все не так. Свидетели – персонал и посетители Салона, говорят вразнобой, но из их речей следует, что Индира действительно упаковала Зонненбранда. И Змеев со своим парнями спокойно вошел внутрь. А потом поднялась стрельба, которая закончилась тем, что Зомби вывел Индиру под дулом «уонга», застрелил водителя и на змеевском элкаре улетел в неизвестном направлении… Стреляли из машин-ганов, с нескольких точек одновременно. Змеев был застигнут врасплох.

– Кто-нибудь видел убийц?

– Нет. Такое чувство, что они возникли ниоткуда и сгинули в никуда. На месте преступления следы по меньшей мере двадцати человек, но все затоптано. Эксперты пока работают… – заканчиваю я упавшим голосом.

– Что реанимация?

– У троих есть шансы. У Змеева – нет.

– Змеева жалко, – говорит Сполох. – Индиру жалко. Всех жалко.

Он трезвеет буквально на глазах. Щеки из пергаментно-серых делаются бурыми, взгляд обретает осмысленность. И руки, слава богу, уже не дергаются.

– На такие фокусы способны лишь пекельники, – продолжает Сполох. – Тем более, что само здание Салона выстроено не без их участия и наверняка с учетом их архитектурных вкусов. Я имею в виду все эти ведомые и неведомые нам крипты, что ведут в Салон с улицы.

– Или кадавры, – ввинчиваю я.

– Ну, это уже фантастика… Что еще?

– При весьма загадочных обстоятельствах пропал Авилов.

– Какой еще Авилов? Ах, этот… трассер из «Инниксы». В чем же загадка?

– Волею судеб он оказался в оцеплении вокруг «Националя» во время операции по освобождению заложников. Наших коллег из-за бугра. Ему было предложено участие в самой акции…

– За каким чертом?! Что, у «кайманов» сил не хватило?

– Им понадобился рослый парень для камуфляжа. Могли обратиться в охрану мэрии, там гвардейцы хоть куда, но не сочли нужным. Не ладят, должно быть… Авилов же подходил идеально, если принять во внимание его боевое прошлое. В общем, он проник внутрь отеля и случайно – или же вполне сознательно – вышел на своего дружка, комиссара Маргерса, которого давеча едва не пришиб в «Инниксе».

– Решил наверстать упущенное?

– Руководитель группы захвата утверждал обратное. Они с Маргерсом сработали вместе, и тот дал ценные сведения по дислокации сил террористов. Это помогло обойтись малой кровью, по крайне мере – с нашей стороны. Однако, когда «кайманы» вернулись за Авиловым, то его не нашли. Маргерс же был мертв.

– Еще неприятностей на нашу голову… Что, Авилов убил его и решил скрыться? Не верится.

– Конечно! Авилов был вооружен двумя шок-ганами и захваченным у террористов «волком». Но Маргерса убили из неустановленного «фенрира» девятого калибра, причем стреляли с двух точек.

– Очень похоже на ситуацию в Салоне.

– Не совсем. Отличие в том, что здесь следов практически нет. Только обувь Маргерса, Авилова и террориста, которого они вдвоем упаковали. Того сейчас допрашивают, но вряд ли мы узнаем что-то новое, на протяжении всей сцены он лежал рылом книзу… И это мне гораздо сильнее напоминает почерк Пекла, нежели грязная работа в Салоне.

– На кой черт Авилов сдался Пеклу?

– Не знаю. Может быть, это связано с инцидентом в «Инниксе».

– Так… – Сполох шарит по карманам в поисках сигарет. Я протягиваю ему свою пачку. – Из сказанного тобой следует, что Пекло не в курсе дел, которые затевает Зомби с кадаврами.

– Это почему же такое следует?

– Если бы они просто хотели свести счеты с Авиловым – что на них мало похоже – то в отеле мы имели бы труп Авилова, а не совершенно постороннего в этих играх Маргерса. Нет, они захотели его допросить. Причем захотели так сильно, что не погнушались нарушить наше с ними перемирие. Видно, Маргерс встал у них на пути. А они спешили. Им было чрезвычайно важно вызнать у Авилова, что конкретно тот видел по своему лаптопу.

– А тот не видел ничего, – развожу я руками.

– Да, и к тому же он, будучи упрямым и крутым парнем, будет активно сопротивляться всяким попыткам пекельников грубо наезжать. Его жизнь в огромной опасности.

– Если только пекельники не подберут к нему ключа…

– То есть начнут заискивать, стлаться перед ним, предлагать сотрудничество? Пытать, наконец? Что ж, этим они могут развязать ему язык. И Авилов вполне искренне поделится с ними своим неведением. Это ничего не изменит в его участи. Если они пошли на крайние меры в отеле, то просто не отдадут нам его… Дьявол, более дрянной расклад трудно себе вообразить!

– Да уж… С одной стороны – мы с нашими невеликими силами и страшными потерями. С другой стороны – Зомби, который мечется по городу, приставив ствол к виску Индиры. С третьей – кадавры, которые хотят неизвестно чего и без колебаний пускают в ход оружие. С четвертой – Пекло, вдруг проявившее интерес к планам своего бывшего коллеги настолько, что пошло на нарушение перемирия.

– Господи, только не было бы какой-нибудь пятой стороны, которая манипулирует этим вертепом исподтишка… – вздыхает Сполох. – Как ты думаешь, Степаныч, что предпримет Зомби?

– Все, что угодно, Сергей. Он в отчаянии. Он способен убить Индиру. Или потребовать за ее жизнь денег и гарантию беспрепятственного выезда из Гигаполиса…

– Это сколько угодно, пусть катится!

– Или прикрыться ею, когда приступит к исполнению своего плана. Только… я не верю, что Пекло и вправду не знает о его намерениях.

– Думаешь, похищение Авилова – операция прикрытия?

– Я не знаю, Сергей. Мы не в шахматы играем. То есть, конечно, мы-то, может быть, и в шахматы. А они могут играть, к примеру, в рэндзю… Мы пытаемся выстроить версию на основании разрозненных, мало стыкующихся и порой невероятных фактов. Кто же после этого назовет ее достоверной?

– Положение – хуже не придумаешь. Нет, можно и хуже. Если вдруг выяснится, что ни один из фактов, уложенных в основу нашей версии, изначально не имел к ней никакого отношения. Что никаких кадавров в природе не существует, а был один-единственный мутант, бедолага, пришедший к Зомби пожаловаться на судьбу и случайно напоровшийся на авиловский шок-ган. Что Зомби носится по Гигаполису просто так, от скуки и безысходности чиня разбой. Что Пекло и слыхом не слыхивало об Авилове. А тот, прикончив своего давнего обидчика Маргерса, под шумок смылся из «Националя» и вообще оказался большой сволочью, запутавшей нам все карты…

– Нет, все не так! – протестую я. – То, что вы говорите, невероятно еще более, чем наша версия.

– А то я не знаю! – усмехается Сполох.

Он встает из кресла и медленно разгуливает по кабинету. По его походке не скажешь, что еще полчаса назад этот человек был в состоянии глубочайшей алкогольной интоксикации.

– Будем считать, что наш рабочий день начался, – говорит он. – И начался удачно.

– Что ж тут удачного?! – поражаюсь я.

– Потому что минуло два дня, а ничего действительно страшного из того, что я ожидал, еще не стряслось.

– Кактус-Кампус? – спрашиваю осторожно.

– Да, Степаныч, да… И я не намерен больше безвольно дожидаться этого. Мне нужно защитить Кактус-Кампус, и я его защищу. Мне нужно найти Зомби – и я найду его. В конце концов, он покуда не лишился своей схемы…

– Индира – тоже.

Сполох удивленно вскидывает брови – ни дать ни взять директор Китаев! – и я поясняю:

– Ее схема непременно должна быть в наших архивах.

– Да, у нее было трудное детство… Что ж, будем искать две схемы вместо одной. И еще – нужно придумать, как довести до Пекла наше… неудовольствие. Чтобы вернули нам Индиру – если пекельники в том замешаны – и Авилова.

Я подхожу к окну. «Неудовольствие, – повторяю мысленно. – А как же еще это назвать? Мы так свыклись с существованием друг друга, что постоянно расшаркиваемся и обмениваемся воздушными поцелуями. В надежде, что незримый партнер все же увидит и оценит наше к нему благорасположение. Ну, нашалили ребятки, перегнули палку. Погрозим им пальчиком – авось исправятся. Паскуды…» И перед моими глазами проплывают старые, поблекшие картины. Бойня в комиссариате на Красной набережной. Взрыв в кинотеатре «Колизей» – там как раз для детишек крутили американские мультики. Налет на коммерческий Гигабанк: перебили всех, кроме одного охранника, как оказалось впоследствии – наводчика. Трижды меня подстерегали в подъезде. Дважды хотели размазать по стенке автомобилем в темной подворотне. Без числа раз стреляли в спину. Немного реже – в упор. Жену запугали до такой степени, что начало отказывать сердце… пока не отказало совсем. Половину моего курса Академии попросту выбили, как стеллеровых коров!.. Это мой личный счет к Пеклу. И если они думают, что я списал все долги по причине перемирия, то сейчас я в подходящем настроении, чтобы взыскать хотя бы проценты.

– Тут нечего выдумывать, – говорю я наконец. – И нечего играть с ними. Ни в шахматы, ни в рэндзю, ни тем более в поддавки. Если мы хотим получить назад Индиру, то нам следует сделать так, чтобы они ее отдали. Чтобы они знали свое место и кто хозяин в этом проклятом городе…

– Что ты задумал? – Сполох разглядывает меня с нескрываемым любопытством.

– Хочу поговорить с Тунгусом.

– Думаешь, он имеет прямую связь с Пеклом?

– Я знаю, что это так. И дай мне, пожалуйста, человек десять трассеров.

– Ты хотел сказать – «кайманов»?

– Нет, именно трассеров. И чем они будут страшнее, тем лучше.

Сполох выделывает сложные манипуляции сигаретой, размышляя. И, придя к какому-то выводу, лезет в карман за фонор-картой:

– Спешнев, здесь комиссар Сполох…

Приложением двух указательных пальцев я открываю личный сейф. И, может быть, впервые за последние десять лет делаю это не ради архивных дискет, а из-за пыльного шок-гана.

– Все будет хорошо, Сережа, – говорю я Сполоху. Голос у меня какой-то… самому незнакомый. – Занимайся своими делами. Они непременно вернут Индиру.

И быстро покидаю свой кабинет, чтобы не растерять давно забытое, стершееся с годами, а теперь вдруг вновь ожившее во мне острое чувство врага.

20. Игорь Авилов

– Глупость, – с сердцем говорит Азраил. – Нелепица… Ну зачем это им? Какой в том прок? Если они хотят делать бизнес – пусть придут к нам, и мы договоримся. Но для чего уничтожать Гигаполис?!

– Ну, и что ж это за «третья сила»? – спрашиваю я.

– Мы не знаем. Мы лишь строим догадки. Сначала думали, что сюда снова, как в прошлом веке, прорывается «Коза Ностра». Или колумбийцы. Или кто-то еще. Не подтвердилось. А потом мы нашли логово.

– Они поселились рядом, – говорит Маркольф. – Под боком у нас. Наши люди несколько раз сталкивались с ними нос к носу. Они роют свои шахты сквозь наши улицы. У них здесь эти… – лицо его задергалось от едва сдерживаемого отвращения, – Инкубаторы…

– И они не хотят договариваться, – подытоживает Азраил. – Они хотят только разрушать. Стреляют без разбору. Идиоты.

– Так это что – мутанты? – осторожно предполагаю я.

– Мы тоже думали – мутанты, – говорит Саммаэль. – Но если это и мутанты, то очень странные.

– Может ли человек, давно умерший и зарытый в землю, вдруг мутировать настолько, чтобы снова подняться, напялить на себя ветхое рванье и мотаться по земле, как живой? – спрашивает Азраил в пространство.

– Не может, – пожимаю я плечами. – Человек – не может.

– Правильно, сынок. Стало быть, это не люди.

– Мы называем их «инкубами», – говорит Маркольф. – Не совсем адекватное обозначение. Инкубами, если вы знаете, именовались мужские демоны, охочие до баб…

– Еще бы не знать, – хмыкаю я. – Еще в детском саду проходили!

Маркольф глядит на меня с некоторым сомнением, стараясь понять, серьезно это я или удумал порезвиться.

– Но как-то же нужно было их окрестить, – продолжает он после небольшой паузы, не придя к определенному выводу. – Никакие это, хочется верить, не демоны. И до женского тела никто из них, насколько нам известно, не падок. Однако ни разу еще не наблюдались экземпляры женского пола, что и дало повод использовать такое обозначение. К тому же, «инкуб» родственно «инкубатору».

– Они ничем не отличимы от людей, – говорит Азраил. – Разве что тем, что их очень легко снова лишить жизни. Да ты и сам это знаешь. Легко – пока… Потому что они мутируют дальше.

– Да что я такого знаю? – переспрашиваю я в легком замешательстве. И вдруг до меня доходит: – Этот тип в «Инниксе»… Серая Шляпа… из них?

– Из них. И это самое страшное, Игорь. Они вышли на поверхность Гигаполиса, чтобы низвергнуть город в прах.

Холодок подкрадывается к моему сердцу.

– Если это правда… – говорю я.

– Слушайте дальше, Авилов, – обрывает меня Саммаэль. – Это важно. Коли уж вы не можете помочь нам, то помогите себе. Эти лю… инкубы по каким-то причинам неспособны сами исполнить свои планы. Возможно, это связано с их низкой жизнеспособностью. Поэтому они разыскали Зомби, посулили ему денег и сказали, что надо делать. И эта дешевка Зомби согласился.

– А план у них простой, – говорит Азраил. – Вы не знаете, а мы знаем, что в разных местах Гигаполиса зарезервированы мощные источники энергии. На случай энергетической блокады, аварии, стихийного бедствия. Нельзя оставлять такой огромный город без энергии хотя бы ненадолго. Это будет похуже Хиросимы… И эти источники скрыты от посторонних глаз. Причина понятна: радикалы, забастовщики, террористы – да мало ли кому захочется шантажировать сорок с лишним миллионов человек?

– Даже мы не знаем точное расположение всех объектов, – признается Маркольф.

– Но кое-что все же знаем, – продолжает Азраил. – И у нас произошла утечка информации. Один наш коллега…

– Ныне покойный, – вставляет Люцифер.

– … польстился на грязные деньги и вышел на контакт с инкубами. Он сдал им адрес и карту одного такого объекта в округе Старый Город.

– В самом центре Гигаполиса?!

– Почти в прямой видимости из «Башни смерти».

– Там что – атомная электростанция?

– Нет, сынок. Кое-что помощнее. Если рванет – так рванет… И это тоже гораздо хуже Хиросимы, помноженной на Чернобыль.

– Энергетический процессор аннигиляционного типа, – поясняет Саммаэль. – Вам это о чем-то говорит?

– Ну… кое-что. Из школьной программы.

– В школьной программе этого нет! – свирепо объявляет Люцифер. – И в детсадовской, кстати, если вы собираетесь пофиглярничать еще!

– Это неважно, где и что есть, – говорит Азраил. – Важно лишь то, что сейчас ты, Игорь, вернешься наверх, доберешься до своего начальства и все им расскажешь. Без утайки. Мы не боимся.

– Что же сами не расскажете?

– Ну, все же мы – довольно одиозные личности в ваших глазах.

– Да мало ли у вас мелких пешек!

– Мало. Вовсе нет. Наши шахматы начинаются сразу с ферзей… И раскрывать хотя бы какой-то канал, ведущий к Пеклу, вовсе не в наших интересах.

– Мы давно уже пытаемся предупредить вас иным способом, – замечает Маркольф. – Через прессу. Прочтите на досуге подшивку «Вечернего Гигаполиса», раздел «Клуб сенсационеров»… Но в «Башне смерти», видимо, не читают газет.

– Этот раздел – точно… – Я осторожно качаю разваливающейся на куски головой. – Но почему, почему я должен вам верить? Где доказательства?

– Ты должен верить, сынок, – говорит Азраил. – Некогда сомневаться. Потому что по следам Зомби идут ктыри. За ним охотимся и мы. Он превратился в загнанного зверя, который очертя голову несется напролом. Но нас и вас он боится меньше. Его подгоняют восставшие мертвецы в серых шляпах.

– Что же до доказательств, – говорит Саммаэль, – то в присутствии достаточно высокопоставленного начальства, рангом не ниже комиссара, произнесите сакральную фразу: «Кактус-Кампус». И проследите за их реакцией.

– Вот что, – неприязненно скривясь, роняет Люцифер. Видать, сильно я его раздражаю, просто спасу нет. Но дело есть дело. – Вот что, господа Малый Круг… Надо показать ему Инкубатор.

21. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

– Здесь они меня не найдут, – уверенно говорю я. – Выходи!

Ктырица подчиняется. Не нравится мне эта ее покорность. Видывал я таких… Что-то она задумала, и это настораживает. Уж лучше бы закатывала одну истерику за другой, сучила ногами и верещала. Но вместо этих естественных проявлений женской натуры она молчит либо обходится односложными ответами, а все остальное время таращится в пустоту своими запавшими, в черных кругах, совиными глазами. И не верю я, что мне так быстро удалось ее подмять.

– Вот, – я горделиво обвожу рукой раскинувшийся ландшафт. – Прошу любить: Ее Величество Городская Свалка.

– А-а, – тянет Индира. – Верно. Самое подходящее место для такого засранца, как ты.

Хохотнув, я не слишком обходительно подталкиваю ее стволом «уонга» между лопаток. Оступаясь и балансируя жилистыми руками, она движется вперед в остром лучике подобранного мною в элкаре фонаря, между зловонными терриконами помоев и мертвыми насыпями металлостружки. Из-под ног, шурша лапами, порскают невидимые крысы. Она не взвизгивает, попросту не реагирует. Не только пятки, но и нервы у этой дамы из «Башни смерти» железные.

– Что там бухает? – спрашивает Индира бесцветным голосом.

– Здесь неподалеку завод. По переработке отходов. Не изволь беспокоиться – автоматический. То есть, конечно, пара-тройка дежурных там присутствует. Но у них строжайшее предписание уничтожать все живое, что приближается к заводу со стороны свалки. Мутантов опасаются. В этих тропиках иногда встречаются очень крупные и злобные экземпляры спригганов.

Она ничем не демонстрирует своего беспокойства. Очевидно, первая паника, овладевшая ею в момент учиненной Вулканом и его птенчиками резни, миновала. И теперь эта чертовка сделалась собранной, будто кобра тет-а-тет с мангустом, и нацеленной на одну мишень. На меня.

– Почему ты решил, что здесь тебя не станут искать?

– Я не сказал, что не станут. Хотят искать – и на здоровье. Но не найдут. Свалка имеет собственный психоэнергетический фон, который перебьет все на свете и заглушит наши с тобой схемы надежнее могилы.

– Забавно. Надо будет учесть. Вернусь в ДЕПО – добьюсь уничтожения этого гадюшника.

– Вернешься, – киваю я. – А как же!

Мы всходим на вершину застарелого холма бросового тряпья. Под ногами подозрительно пружинит.

– Хочу предупредить, – говорю я. – Здесь не следует гулять без знающего человека, вроде меня. Можно сдуру вляпаться в ловушку, в топь и в зыбь. Проваливаться будешь долго, а умирать – мучительно. Это не та смерть, о которой ты мечтала бы.

– Спасибо, – отвечает она равнодушно. – Какой ты заботливый, убиться валенком! Если не трудно, покажи мне хотя бы одну такую западенку. Я бы тебя в нее спихнула.

– Ты неисправима, – отмечаю я с укоризной.

– Непонятно, почему мы должны куда-то тащиться, – ворчит она. – Если ты хотел переночевать, мог бы сделать это в кабине элкара.

– Какая ты заботливая, – передразниваю я. – Убиться… э-э… Откуда мне знать, может быть, твои дружки ктыри вмонтировали в машину крохотный маячок и уже подбираются к ней по пеленгу. Элкаром я готов пожертвовать охотнее, нежели собой…

На противоположном склоне холма обнаруживается уродливое подобие хижины. В незапамятные времена это была кабина некоего транспорта – не то рубка пароходика, не то электровозная будка. Многочисленные обитатели свалки благоустроили этот приют как сумели, в меру своих представлений о комфорте. С одной стороны к будке привалена изъеденная временем и непогодой бетонная панель, другую стену подпирают трухлявые бревна, образуя собой нечто вроде мансарды. Лишние, по мнению местных дизайнеров, щели законопачены гнилым тряпьем и лохмами лишайника.

Не доходя десятка шагов до хижины, останавливаюсь. Подбираю обломок кирпича и швыряю в занавешенный обрывком брезента проход.

– Эй, – окликаю негромко.

Из хижины не доносится ни звука.

– Так мы и поверили, – бормочу я и на цыпочках подхожу поближе.

Индира пожимает плечами и, демонстрируя полное безразличие к собственной участи, присаживается на какую-то кочку. Стараясь не выпускать ее из виду, протягиваю руку и резко отдергиваю занавесь.

Так я и знал: в кабинке обосновался спригган. То есть, в данный момент он отсутствует, должно быть – отправился на промысел. Но внутренность хижины несет недвусмысленные следы его пребывания: обглоданные крысиные кости, в углу – устроенная в виде гнезда подстилка из раздерганных тряпок. И непременная груда прохудившихся мисок, надраенных песком до зеркального блеска. Черт знает, отчего спригганы питают такую слабость к металлической посуде…

Морщась от запредельного, апокалипсического зловония, я спроваживаю смердящие объедки из хижины импровизированным веником из тряпичного жгута. Затем распинываю гнездо по полу, обращая его в довольно спартанское, но просторное ложе.

– Сударыня, прошу в опочивальню!

Видимо, ктырице, чтобы она обо мне ни думала, все же не улыбается провести ночь под открытым небом, да еще в таком месте. Она не заставляет просить дважды. Но, едва переступив порог, тотчас же шарахается прочь.

– Я что, должна здесь ночевать?!

– А ты как хотела? – любопытствую я с самым невинным видом. – Впрочем, я не настаиваю, свалка велика…

– Меня сейчас вывернет!

– Только не на пол, ради всех святых! Нам тут еще коротать досуг до рассвета.

Индира борется с тошнотой.

– Это невыносимо!.. – с трудом, сквозь спазмы выталкивает она из глотки. – Я же сдохну…

– Не сдохнешь, голубушка. Если выживешь.

Из ее глаз брызжут слезы.

– Подлюга! – шипит она. – Мразь!.. Бог свидетель, я доберусь до твоей дерьмовой шеи…

– Заметь, – говорю я наставительно. – Тошнит тебя уже не так сильно. А ну, разозлись еще.

Индира затихает. Подносит ладони к лицу.

– Я никогда не отмоюсь от этого смрада, – говорит она упавшим голосом.

– Никто не отмоется. Все мы, кто живет в Гигаполисе, провоняли насквозь. Вопрос лишь в концентрации.

Она тяжко вздыхает и с обреченным видом опускается на пол в уголке, целомудренно натянув подол юбки на колени. Я гашу фонарь. Это делает меня невидимым, между тем как мне прекрасно заметен ее силуэт, освещаемый пепельным светом из окна.

– Ты полоумный, Зомби, – говорит она. – Зачем тебе мина с автовзводом под боком? Стоит тебе лишь задремать, лишь прикрыть глаза…

– Может быть, я чересчур обожаю риск. Твое присутствие сладко щекочет мои нервы. Это вызов моему самолюбию. Как же так?! Неужели я не добьюсь своего от этой дикой кошки? Еще ни одна женщина не устояла перед моими чарами. Проломить барьер ненависти, чтобы обратить ее в любовь – это ли не достойная меня задача?

– Ты выбрал самое подходящее для обольщения место, – фыркает Индира.

– Обстоятельства бывают сильнее нас. Да и сам я не в лучшей форме. Ах, если бы сменить эту клетушку на роскошные покои! Вообрази себе: просторная зала, стол на витых ножках… всюду свечи, ковры… музыка тихонько играет, не какую-нибудь новомодную трясучку, а терпкий, черный, как бразильский кофе, как кожа негра, электронный соул…

– Холопские представления о роскоши!

– Что ты понимаешь в роскоши? Ты, кому судьбой ниспослано родиться, скоротать век и умереть в рассыпающейся от ветхости, чуть получше этой, халупе, где помимо тебя обитает еще и стая самых разнообразных родичей?.. Если бы тебе хоть раз пожить так, как жил я, как приличествует человеку! Возможно, ты не была бы такой… кусакой.

– Нас, таких кусак, сорок с лишним миллионов в одном только Гигаполисе. Нам ничего не остается, как жить в трущобах, потому что вы любите бразильский кофе и столы на витых ножках.

– До чего примитивное, люмпенское суждение! Что же, ты думаешь, будто я родился в золотой колыбели и ел кашу с серебряной ложки?! Нет, я был таким же сопливым шпаненком, как и все мои сверстники. Слонялся по улицам с кодлой, дрался и прогуливал школу. Просаживал родительские рублевки на игорные автоматы и убивал время в пропахших табаком и аммиаком видеозалах. Разинув рот, таращился на кумиров с крохотными мозгами и дутой мускулатурой. Напялив на голову пластиковый пакет, нюхал всякую дрянь. Ширнулся пару раз, слава богу – достало ума остановиться. В четырнадцать лет потерял девственность при самых скотских обстоятельствах… И тоже до дрожания конечностей ненавидел буржуев. Но, в отличие от тебя, я решил вырваться из своего круга. И я добился этого, сам сделал себя. Получил все, о чем мечтал. Может быть, ненадолго – но познал, что значит жить по-человечески… А ты, как была, так и осталась «маргариткой». С детской ненавистью к чужому богатству и без всякого стремления добыть собственное.

– Наверное, ты прав, – соглашается она. – Мне не истребить в себе отвращение к твоему богатству, добытому за счет моей нищеты… Но сейчас мы оба сидим на помойке. И ты, нагулявший сало на чужих бедах, и я, упустившая счастливую возможность прихлопнуть тебя, как насосавшегося клопа…

Я смеюсь.

– Неубедительно. В ваших Академиях следует ввести курс идеологических споров. И вколотить в ваши утиные головы простую мысль, что в нормальном обществе не могут все быть богаты или бедны. Всегда кто-то будет жить лучше другого. И чем больше будет таких, как я, тем лучше, в конце-то концов, заживете и вы.

– Ладно тебе! Благотворитель обдолбанный… Сколько лет живу, а все слышу от таких сволочей, как ты: не мешайте нам урывать наши куски, мы же для вас стараемся, полюбите нас, и всем станет хорошо… А становится хуже и хуже.

– Сами виноваты. Не рветесь наверх. Привыкли бултыхаться в тине, как лягушки…

– Не каждый умеет воровать. Не каждый способен затоптать ближнего, чтобы вскарабкаться по его трупу чуть выше. Есть еще такая субстанция – совесть.

– Совесть? Гм… Что-то смутно припоминаю. Нечто из области метафизики. Астрология, алхимия… совесть… Или я ошибаюсь?

– Ошибаешься. Да и как тебе помнить? У кадавров и зомби она отсутствует по определению…

Сейчас я накинусь на нее, опрокину наземь. Пара пощечин – и она сделается смиренной, как рабыня. Одним движением руки располосую платье снизу доверху. Нашарю ее крохотную грудь, и будь я проклят, если она не оживет под моим прикосновением! Бедра эта ведьмочка раздвинет уже сама, открывая путь моей ладони к упрятанному в жесткую каракулевую шубку лону…

Потом последует тяжкий удар в основание шеи. А пока я буду булькать горлом и хрипеть, она змеей выскользнет из-под меня и уже спокойно добьет своими железными пятками.

К черту. Мне нельзя рисковать. Да и физическое состояние тому не благоприятствует: любой эротический позыв болезненным эхом отдается в паху.

– Тс-с! – я поднимаю ствол «уонга». – Кажется, явился хозяин.

Индира застывает. Ее профиль четко обрисовывается на фоне окна. Длинный нос с горбинкой, напоминающий клюв хищной птицы. Выступающий острый подбородок. Сбившиеся в колтун вздыбленные волосы. Юная Баба-Яга…

– Успокойся, я пошутил.

– Но я действительно слышала шаги! – шепчет она.

– Тебе мерещится. Спригган сюда не вернется. Он чует человека с оружием за версту.

– Плевать я хотела на сприггана! – взрывается она. – Там, снаружи, бродит какая-то сволочь. И если тебе не хватает пороху пойти и прогнать его, отдай мне «уонг», я сделаю это сама!

Возможно, это ловушка. Но, бог свидетель, преподнесенная в весьма точных интонациях.

– Хорошо, я выйду. Только учти: малейшая попытка своеволия!..

Я сдвигаю брезент и боком, чтобы не выпустить ее из поля зрения, протискиваюсь наружу.

Моросит дождик. Его мелкие струйки слегка прибили к земле неистребимое облако смрада, и можно перевести дыхание. Бесконечное полотно туч начинает светлеть. На горизонте величественными призраками громоздятся стометровые башни Титаниса, с одной стороны к ним подступает каменное море жилых кварталов Заозерья – насколько мне известно, никакого озера там нет и в помине! – а с другой стороны полыхает зарево Северного Порта. За спиной неустанно бухает своими пресс-конвейерами завод.

Уже достаточно светло, чтобы обходиться без фонаря. Я осматриваюсь. Что это было? Шальной мутант? На сотни метров вокруг не наблюдается и намека на движение. Обманула, чертовка. Что-то придумала и на ясном глазу избавилась от конвоя, чтобы подстроить неугаданную мной ловушку. И стоит мне просунуть голову в хижину…

Внимание мое приковывает странный предмет, которого со стопроцентной гарантией не было здесь, когда мы явились. Простая пластиковая коробка из-под пива, небрежно перемотанная шпагатом. Контрастно белая на всепоглощающем фоне цвета лежалого дерьма.

Затаив дыхание, ступая бесшумно, подхожу поближе. Стволом пистолета сдираю шпагат, носком ботинка опрокидываю ящик набок… Из него выкатывается черная керамитовая капсула размером с детский кулак.

Вакуумная мина военного образца.

«Что же касается предмета, вы найдете его…»

Вот где я нашел этот предмет. На свалке. Заботливо подготовленный, в оригинальной, ничего не скажешь, упаковке.

Его отсутствие было последним, что сдерживало меня. Теперь более не остается препятствий к осуществлению акции.

Я не испытываю сомнений. Все равно отступать некуда. Путь открыт лишь в одном направлении – вперед.

Если мне подфартит, это будет великолепный финал карьеры авантюриста и мошенника Зомби. А из его праха родится умиротворенный, пресыщенный жизнью аристократ. Какой-нибудь Иоганн Альфред фон Зонненбранд, граф Мекленбургский…

Если же все обернется иначе, что ж – моя смерть будет сопровождаться музыкой архангеловых труб.

Господи, почему мне не грустно? Почему мне не весело? Почему мне даже не страшно? Почему мне – никак? Что я за человек такой, что живу всегда одним лишь действием и никогда – чувством?!

22. Сергей Сполох

– Времечко ты выбрал для работы – гаже не придумаешь, – говорит Терехов, поеживаясь.

– Не я его выбирал, – ворчу в ответ.

– Темно, сыро, – продолжает ныть Терехов. – На душе муторно. Предрассветный час – самое дрянное время для ночь не спавшего человека.

– Ладно, ступай с богом…

Старший инспектор Терехов, новый шеф «пастухов», заступивший на место покойного Змеева, – тридцать лет, Академия, все ступеньки служебной лестницы без неожиданных взлетов и нелепых падений – прикладывает два пальца к виску, надвигает матово-черный шлем и неспешно, основательно устраивается в кресле рядом с водителем. «Мог бы и поторопиться, – отмечаю я неодобрительно. – Время нынче в большой цене. Змеев на его месте не садился бы в кресло, а вскакивал бы, как в седло…»

«Пастухи» отправляются на поиски Зомби. В их задачу входит последовательное прочесывание Гигаполиса на предмет обнаружения схемы Зомби, схемы Индиры Флавицкой или хотя бы маяка элкара, на котором те отбыли из Салона. Сомневаться в успехе оснований нет. Если, разумеется, все обладатели схем живы, а змеевский элкар не разрушен.

Провожаю взглядом взлетающие и уже в черном, подсвеченном прожекторами небе расходящиеся по спирали машины. Теперь мне надлежит идти уговаривать начальство. Ни душевное, ни физическое мое самочувствие к этому не располагают. Терехов, конечно, прав: человеку не следует шляться в утренние часы по высоким кабинетам. Особенно с бодуна… Тягостно вздыхаю и, волоча ноги, поднимаюсь по ступенькам парадного крыльца «Башни смерти».

Несмотря на ранний час, на этажах Департамента довольно оживленно. И это действует особенно раздражающе.

Меня окружают люди, ничего не знающие о том, что творится, и потому беспечные. Одни куда-то спешат, другие, напротив, не спешат, а откровенно убивают время. Розовощекие юнцы в парадных мундирах и при кокетливо приобнаженных рукоятках шок-ганов болтают с барышнями из полиции нравов. Седовласые комиссары со значительными выражениями на бульдожьих лицах несут свои распустившиеся в удобных креслах животы из кабинета в кабинет. Кто-то приветствует меня, кто-то окликает с намерением потравить байки – я не задерживаюсь ни на секунду. Меня слегка мутит – виновата, по всей видимости, лошадиная доза эскорана. Но ни дурное самочувствие, ни вообще все, что происходит вокруг, ничего не значит. Где-то запущен таймер, и он с безжалостным равнодушием отсчитывает секунды до ему одному известного момента. Когда все взорвется и частью взлетит в серые небеса, частью обрушится в преисподнюю. Только это и важно сейчас.

В приемной директора Китаева я задерживаюсь, чтобы глянуть на себя в зеркало. «Ты и сам-то, братец, чистый кадавр, – констатирую с большим неудовольствием. – Лицом пятнистый, зеленый, худой. Тебе бы просторную шляпу на лоб да ремки какие-нибудь взамен формы. И можно внедряться во вражеский стан…»

– Что доложить директору? – спрашивает секретарша, ладошкой маскируя нежданный зевок.

– Комиссар Сполох, без доклада.

Пожав плечиками, секретарша пробегает пальчиками по клавиатуре настольного многоканального фонора и что-то шепчет в микрофончик, пристегнутый к лацкану ее форменной курточки.

– Директор ждет вас.

Китаев сидит за столом, без пиджака и галстука. Он выглядит не лучше. Но вряд ли тому причиной ночная пьянка.

– А ведь ты меня не обрадуешь, – говорит он провидчески.

– Ох, не обрадую, Петр Ильич.

– Слыхал, как мы с заложниками опарафинились? Латыша-то нашего… Ужо они по нас теперь потопчутся, все нам припомнят, с большевистских времен, со дна соберут.

– Плюньте на них, Петр Ильич. Маргерса, конечно, жаль, но… плюньте.

– Чем же прикажешь мне заняться? – изумляется Китаев.

– Нужно защищать Кактус-Кампус.

Директор наощупь берет со стола какую-то тряпку – это его скомканный галстук – и промокает влажный лоб.

– Ничего у тебя, значит, не вышло.

– Ничего путного, – подтверждаю я.

– Как ты представляешь себе эту… защиту?

– Нужно эвакуировать весь персонал объекта. До единого человека. И набить его снизу доверху «кайманами».

– Где мы возьмем столько «кайманов»? – хмыкает Китаев. – Там, поди, этажей тридцать будет.

– Нужно взять всех, сколько есть в Гигаполисе. Не хватит – дополнить трассерами. Еще не хватит – я пойду. И вы пойдете. Стрелять не разучились?

– Разучился! – побагровев, взрывается Китаев. – Да ты, Сполох, фантазер! Это что же – мне весь Гигаполис прикажешь оголить?!

– Не прикажу, – смиренно возражаю я. – А попрошу униженно. Потому что если взорвется Кактус-Кампус, то от Гигаполиса останется мокрое место… нет, сухое место. Идеально гладкое и слегка вогнутое, на манер воронки. Ну, вы сами представляете, что бывает при взрыве аннигиляционного процессора.

– Не представляю, – качает головой директор. – Этого никто пока представить не может. Все остальное пожалуйста, а это нет…

– Сорок два миллиона человек, – говорю я с нажимом. – Если кому-то повезет ввиду удаленности от эпицентра взрыва, то уж непременно перепадет от прочих объектов, которые эхом откликнутся на зов Кактус-Кампуса. Что мы время тянем, Петр Ильич?

– Потому что ты меня не убедил! Ну как террорист может взорвать Кактус-Кампус? Он что – чародей, способный проходить сквозь стены? Бестелесный дух, этот, как его… банши?! Ведь там же все охраняется!

– Я не знаю, как он это сделает. Вот возьму его – тогда и спрошу. Но убежден: если мы не защитимся, вот так – примитивно, в лобовую – то непременно взорвет.

Китаев раздумывает.

– Кто он, этот ваш искусник?

– Иван Альфредович Зонненбранд, по прозвищу Зомби. Сорока двух лет от роду, в прекрасной физической форме, с богатым криминальным прошлым и, очевидно, настоящим. Кроме того, три года во Внешней разведке, на оперативной службе. Он все знает и все умеет. Вдобавок за ним идет настоящая охота, в которой мы, как мне кажется, не единственные участники.

– Кто же еще?

– Например, Пекло. Вероятно, Зомби не поделился с ними своими планами, чем поставил их примерно в то же коленно-локтевое положение, что и нас. Затем, гипотетическая третья сила, которую мы условно называем «кадавры».

– «Кадавры»?!

– Предполагается, что это некая прежде не отмеченная и, как следствие, абсолютно не изученная популяция человекоподобных мутантов, обладающих не только разумом, но и организацией, и своими планами в отношении соседей, то бишь Пекла и нас. Мы им отчего-то сильно досаждаем своим присутствием… Кстати, это и есть наниматели Зонненбранда. Надо полагать, они строго следят за неукоснительным соблюдением условий контракта.

– Только человекоподобных мутантов нам недоставало, – бурчит Китаев.

– И… может быть, на Зомби имеет зуб и Внешняя разведка. Уходил он от них нехорошо. Впоследствии, уже после его отставки, разведчики решили прояснить некоторые аспекты работы своего бывшего коллеги. В частности, его предполагаемую связь с Пеклом. Они послали к Зонненбранду его лучшего друга и соратника, известного нам под псевдонимом Вулкан. Не прошло и недели, как Вулкан был обнаружен мертвым на одной из улиц Гигаполиса… Зомби самолично явился на похороны, подчеркивая тем самым свою непричастность к гибели Вулкана. Говорят, сильно убивался по другу, клялся отомстить…

– Ну, причастность разведки довольно просто выяснить. – Китаев тянется к фонору.

– Ничего вы у них не выясните, – усмехаюсь я. – Это же разведка. Так они вам и покаялись в столь щепетильном деле!

– Верно, – соглашается директор. – Так на что же ты меня толкаешь, Сергей?

– На авантюру, – киваю я и бросаю косой взгляд на часы. – Времени у нас осталось мало.

– Сколько?

– Не знаю, Петр Ильич. Может быть, какие-то минуты.

Директор еще колеблется.

– Пойми, Сполох! Не верю я, что этот твой Зомби способен обвести охрану Кактуса вокруг пальца и чего-то там напакостить. Ну, не верю, и все тут!

– Я не думаю, что у него есть хитроумный план. Не станет он испытывать прочность защитных систем и играть в прятки с охраной. Скорее всего, он пойдет напролом, как танк. Прикрываясь заложником и круша все на пути.

– Заложником? – хмурится Китаев. – Каким еще заложником?

– Это наш сотрудник, – неохотно объясняю я. – Старший инспектор Флавицкая. Зомби захватил ее вчера.

– Мать вашу етитскую… – бормочет директор. – Ладно. Ладно, Сполох. Сделаю, что просишь. Посмотрим, что получится. А вот что будет, если не получится ничего? Если все это – лишь фикция, фата-моргана, пыль в глаза? И твой Зомби изберет объектом теракта не Кактус-Кампус?

– Застрелюсь, – мрачно обещаю я.

Китаев насмешливо фыркает.

– Хрен тебе, – говорит он с оживлением. – Стреляться буду я. Я старый, заслуженный, при Пуго еще начинал, мне позор по общественному статусу не положен. А ты пойдешь под суд.

Часть третья

Суббота, 17 сентября 2022 года

1. Игорь Авилов

Бронированный элкар, больше похожий на приземистый танк без гусениц, несется по центральной магистрали Пекла мимо наглухо зашторенных окон, за которыми в полной скрытости протекает чуждая, непонятная и, надо думать, враждебная жизнь. Я стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы не пробуждать в себе старательно угнетаемое до поры раздражение. Что толку беситься, когда нет способа уничтожить это проклятое благополучие? И что изменится от того, если в одночасье будут обрушены все многочисленные этажи Пекла? Скорее всего, в образовавшийся провал первым ухнет и сам Гигаполис.

Симбиоз, будь он трижды неладен…

Рядом со мной прямо и неподвижно, даже не касаясь лопатками спинки кресла, сидит Люцифер. Его птичий профиль украшают старомодные темные окуляры. Люцифер молчит, поджав злые тонкие губы и вперившись в затылок водителю. Сухие длиннопалые руки напряженно лежат на коленях. Водитель же, бородатый детина в безрукавке и брюках армейского покроя, ведет себя непринужденно. Насвистывает как умеет простенькую мелодию «Что ты прячешь между ног», ерзает задницей по сиденью, порывается втянуть меня в разговор – без особого успеха. В третий раз уже приступает, чтобы выложить свежий, по его мнению, анекдот, но всякий раз сбивается и, фыркая и похохатывая, меняет тему.

– Ты где служил? – спрашивает он, когда элкар зависает в ожидании перед циклопических размеров бронированной створкой, всеми своим краями теряющейся в темноте.

– Кавказ, – неохотно отвечаю я.

– Га! Соседи… А в каких частях?

– Спецвойска ООН.

– Кто был командиром?

Прежде чем я откликаюсь, створка со страшным лязгом смещается вбок, открывая за собой просторный, ничем не освещенный туннель, вырубленный в породе.

– Бывал тут? – любопытствует водитель, указывая подбородком вперед.

– Нет.

– Мы здесь думали магнар пустить. До Портового Терминала. Только пробились как следует, отряхнулись, и – на тебе!

– Маврикий, – вдруг изрекает Люцифер с недовольством. – Перекрой вентиль.

Водитель дергается, будто его ткнули шилом в зад, и умолкает. Элкар сбавляет скорость и теперь уже не летит, а почти плывет над неровной, замусоренной отвалом, недоделанной дорогой. Перед ним движется сноп неяркого, разреженного света фар. Не то от близости грубо отесанных стен, не то от сумеречного этого освещения я чувствую удушье. Словно черный, сырой камень подземелья вдруг налег мне на грудь всем своим весом…

– Далеко еще? – спрашиваю я, с трудом ворочая одеревеневшим языком.

– Если бы… – бормочет Маврикий.

– Мы обнаружили Инкубатор в непосредственной близости от поселения, – отверзает уста Люцифер. – Настолько близко, что сам собою возник вопрос о защитных сооружениях или эвакуации. Впрочем, пока опасность сугубо теоретическая…

– Ну, так ведь это до первого раза, – вставляет водитель.

– Маврикий, – повышает голос Люцифер. – Тебе язык не жмет?

– Да что вы, мастер, в самом деле?! – обижается тот. – Поимейте снисхождение к человеческой природе… А если вам нужна была мумия в водительском кресле, так взяли бы Горбуна!

– Горбун был занят. И я взял тебя. О чем сожалею. Дело в том, что господин Авилов – гость.

– Ну, так бы и сказали сразу! – пожимает плечами Маврикий. – То-то я смотрю, у него фасад обветшал… А вы что, хотите скормить его цыпляткам?

Я стискиваю зубы. Гады. Я все запомню. Я жизнь положу на то, чтобы вас вытравить. Ульку я вам не прощу. И дурня этого, Маврикия, тоже. Там, в спецвойсках, мы все были братьями. Нужно было стоять живыми пограничными столбами между двух взбесившихся свор – стояли зажмурившись и сцепив руки. Нужно было лететь в вертолетах в самую сердцевину воздушной свары, чтобы бортами расталкивать плюющиеся лазерами боевые машины – летели. Можно было отвечать огнем на огонь – отвечали, да так, что чертям становилось тошно. И никто не знал, что найдется сволочь, которая исхитрится развести нас по разные стороны и натравить друг на дружку. Такая вот сволочь, вроде той, что сидит заглотив аршин рядом со мной и ни хрена меня не боится…

– Нет, – говорит Люцифер. Помолчав, добавляет: – Возможно, мне придется скормить им тебя.

Маврикий пыжится и всем корпусом подается вперед, имитируя служебное рвение.

Заброшенный участок туннеля незаметно меняется. На стенах появились концентрические утолщения наподобие ребер. Пол скруглился в виде желоба. Исчезли насыпи пустой породы, словно кто-то все же взял на себя труд продолжить прерванное на полдороге строительство.

– Почему вы не спросите, кто благоустраивает этот участок туннеля? – неприветливо осведомляется Люцифер.

– Потому что меня это не волнует.

– Напрасно. Здесь поработали инкубы. Мы приближаемся к цели нашей экскурсии.

Маврикий плавно тормозит. С легким хрустом элкар опускается на колеса, плавно отходит толстая дверь.

– Имейте оружие в руках, – говорит Люцифер. – Вообще-то, оно вряд ли понадобится. Но береженого бог бережет.

– Все – до первого раза, – не выдерживает Маврикий. – Статистика… Мне идти с вами? – спрашивает он выжидательно.

– Нет. Сиди в кабине, света не зажигай, но фары не гаси. И держи дверь приоткрытой. Возможно, нам придется прыгать на ходу. Вам приходилось прыгать на ходу, Авилов?

– Даже на лету, – усмехаюсь я.

Выходим из элкара. Я привычно – все же, на вражеской территории, хотя и в статусе гостя! – шагаю вперед, но Люцифер небрежно отстраняет меня. В одной руке он держит «люгер-рекорд», в другой – маленький фонарик с притушенным лучом.

– Прошу молчать, – предупреждает Люцифер. – Ступать осторожно. Стрелять только с моего позволения. Если прикажу – бежать очертя голову, если, конечно, голова имеет для вас какую-то ценность. Иначе гарантия безопасности утрачивает силу…

Мрачно киваю. После небольшой паузы Люцифер прибавляет:

– Вы должны знать: мне не доставляет никакого удовольствия происходящее. Я невеликий охотник таскаться в логово к нечисти. Но Малый Круг решил, что вы должны нам помочь. Поэтому вам следует увидеть то, что не видел еще никто из живущих наверху. Следует отметить также, что я терпеть не могу ктырей во всех их разновидностях. Отсюда следует, что я вряд ли стану самоотверженно бороться за вашу жизнь, если вы вдруг вздумаете ею поиграть. В конце концов, Маврикий расскажет лишь то, что я ему позволю рассказать…

– Не волнуйтесь, – говорю сквозь зубы. – Меня от вас тоже блевать тянет.

Люцифер отвешивает короткий поклон, благодаря за понимание.

Он идет не оборачиваясь, аккуратно ставя ступни на хрусткий щебень и временами, чтобы не потерять равновесие, упираясь локтем в вогнутую стену. Хобот туннеля ощутимо сужается, и становится понятно, почему элкар не может следовать дальше. Вскорости ширина хода остается достаточной лишь для того, чтобы им мог пройти не сгибаясь в три погибели человек среднего роста. Или инкуб тех же габаритов. Что касается меня, то я давно уже вынужден пригибать голову, чтобы не расцарапать макушку о каменные своды.

Люцифер резко притормаживает, и я с разгону тычусь грудью в его предупредительно выставленную ладонь.

– Осторожно, – шелестит пекельник. – Тут провал.

Он гасит фонарь и отступает в сторону, пропуская меня.

Туннель обрывается в кромешной – как мне кажется с отвычки – темноте, и впереди ощущается огромная затхлая пустота. Ни единого звука, ни слабейшего тока воздуха. Я стою на краю пропасти, изо всех сил напрягая зрение. Мало-помалу обнаруживается, что глаза привыкают и начинают различать сначала отдельные детали, а затем и общие контуры того, что пекельники называют Инкубатором. Очевидно, здесь все же есть скрытый источник света. Если только не светится сам Инкубатор…

Каменный мешок имеет форму слегка сплюснутой с полюсов сферы, дальний край которой теряется во мраке. Вся внутренность его, не исключая потолка, плотно выстлана не то коконами, не то яйцами полутора-двухметровой величины. Кое-где между ними можно видеть свободные промежутки. Приглядевшись, я понимаю, каким образом яйца удерживаются на покатых склонах и потолке Инкубатора. Сверху к ним льнет крупноячеистая сеть из толстых белесых нитей – будто тенета, раскинутые чудовищным пауком.

– Да сколько же их?!

– Сначала было немного. Сейчас же около сорока тысяч. Но это не единственный Инкубатор. Просто этот ближе всего к жилой зоне.

– Но ведь он совершенно не защищен! Если уж вы опасаетесь такого соседства, что стоит забросать его бомбами, отравить, залить напалмом?

– Применение бомб под землей недопустимо! – шипит Люцифер. – Нужно быть кретином, чтобы даже предлагать такое. Мало того, что обрушатся жилые этажи Пекла, но и Гигаполису перепадет по первое число… Что же до прочего, то, поверьте, мы не пацифисты. Мы пять раз – пять! – выжигали внутренность Инкубатора подчистую. И всякий раз это выливалось в необъяснимое приумножение его содержимого. Как если бы даже пепел этих личинок имел способность к самовоспроизводству… И потом, вы зря полагаете, что Инкубатор не охраняется. Обратите внимание на цепочку выходов по его периметру.

Я и сам уже вижу круглые черные отверстия, расположенные на одинаковом удалении друг от друга на том же уровне, что и окончание хода, в котором мы сейчас пребываем.

– Это те же туннели, – продолжает Люцифер. – Но пробитые не нами. Куда они ведут, чем оканчиваются – мы не знаем. Но в каждом из них есть охранник.

– Что же, мы любуемся Инкубатором, в то время как инкубы любуются нами?!

– Так и есть. По какой-то причине они терпят наши нечастые визиты. Если, конечно, мы не проявляем намерений сызнова экспериментировать с огнеметами. Иначе инкубы стали бы обороняться.

– Дурнина какая-то, – я трясу головой, и это немедля отзывается колючей иглой в затылке. – Фантастика… Не могу поверить, что такое вообще возможно.

– А в домовых вы верите? – скалится Люцифер. – А в банши, улюлюкающих по ночам в неосвещенных подъездах? А в мохнатых спригганов, что задирают юбки запоздалым дамочкам?.. Никакая это не фантастика. Это реальность, до которой мы удостоились сомнительного удовольствия дожить.

– Ну хорошо. Ладно. Инкубатор. Яйца эти внавал… Что здесь творится-то такого, что вы ищете нашей помощи?

– Нет, трижды прав Азраил: брать нужно было комиссара. Не латыша, конечно, а вашего, прямо из «Башни смерти». Только не тупого, как колун, трассера… Поймите вы, наконец: мы не ищем вашей помощи! Мы предлагаем вам свою! В крайнем случае, мы-то можем сорваться отсюда и откатить в другие местности, подальше от этого гадюшника под Гигаполисом. Мы можем даже купить архипелаг в теплых морях и жить там! Но вас сорок два миллиона, и вы останетесь. Останетесь один на один с этой заразой! А когда она сожрет вас и захватит ваши дома, то начнет расползаться по всему миру. И доберется до нашего архипелага. Поэтому мы решили начать чуть раньше, чем это произойдет.

Люцифер смолкает, успокаиваясь.

– А происходит здесь вот что, – говорит он ровным голосом. – Из каждого такого яйца по истечении достаточно солидного срока вылупляется цыпленочек. О двух ногах и двух руках. И сам, наощупь, вслепую, по паутине добирается до ближайшего лаза, где пропадает на какое-то время. И полку инкубов прибывает. Пока их не очень много – по нашим оценкам. Полагаю, это связано с малой выживаемостью. И они хотят лишь взорвать Кактус-Кампус. Но скоро их будет миллион. И они могут захотеть очистить этот мир от нас.

– Но зачем, зачем?!

– Я не знаю, – сердито отвечает Люцифер. – Никто не знает. Вам хорошо, если нам плохо. Нам хорошо, если прижмет вас. А им хорошо, если прихватит и нас и вас. Например, если жахнет Кактус-Кампус… Когда мы лишь наблюдали за происходящим, порой приключались странные вещи. Иной наш наблюдатель вдруг узнавал в новорожденном инкубе старого своего приятеля. Либо пропавшего безвестно, либо давно скинувшего тапочки… умершего. Это было… неприятно.

– Я помню. Азраил намекал на что-то похожее.

– Намекал! – передергивает плечом Люцифер. – Он своего брата здесь повстречал, спустя двадцать лет после его похорон! Эта земля беременна нашими мертвецами и способна рожать только мертвецов. И рожает – нам на погибель… Ну, будет, пойдем в машину.

Бросаю последний взгляд на Инкубатор.

– Никто мне не поверит, – говорю уныло. – Я и сам бы не поверил.

– Я презентую вам видеодиск, – обещает Люцифер. – Оч-чень любопытного содержания. Экспертиза – если ваши эксперты хоть на что-то годны – покажет подлинность записи.

Как и в прошлый раз, он идет впереди, светя под ноги фонариком.

Поэтому первый выстрел приходится по фонарю. А уж все остальные, целая очередь из тяжелого машин-гана – Люциферу в живот.

2. Серафим Ерголин

На посадочной площадке у парадного подъезда «Башни смерти» меня уже дожидаются два элкара с трассерами. Должно быть, это самые здоровенные и злые трассеры округа. Юный громила Авилов рядом с ними выглядел бы школьником. Я даже и не подозревал, что в Департаменте могут работать парни с такими рожами и такими кулаками…

Сажусь на переднее сидение.

– В «Инниксу».

Летим молча.

Примерно тем же маршрутом, что несколько дней тому назад летели Гафиев с Авиловым, надеясь спокойно перекусить в свободную минутку и совершенно не предполагая, каким содомом обернется это их невинное намерение. Точно так же их машину обступали башни Гигаполиса, сверху давило свинцовое небо Гигаполиса, и сам Гигаполис пытался подчинить их волю своим недобрым чарам.

Сердце колотится о ребра, будто желает взломать их изнутри…

Элкары рушатся на замусоренный пятачок перед забегаловкой.

– Двое к заднему выходу, остальные с оружием наизготовку – в оцепление. В течение пяти минут выпускать всех.

Мысленно повторяя: «Сволочи… сволочи…», чтобы к предстоящему бенефису создать необходимое душевное состояние – и, честное слово, для этого не требуется больших усилий! – стремительно вхожу, а точнее – врываюсь в зал.

– Внимание! – ору противным, хамским голосом. – Криминальная служба! Всем пять минут на то, чтобы расплатиться и уйти! Затем возможны неприятности.

Ко мне спешит кто-то из официантов, чтобы вступить в переговоры. Мол, только что удалось восстановить нормальную атмосферу после недавнего инцидента, а тут на тебе… так и вовсе клиентуру можно растерять.

– Что непонятно?! – рявкаю я на молодца в белой сорочке с галстуком «кис-кис» и тщательнейше отглаженных черных брюках.

Он шарахается от меня, как от спидюка.

С тихим ропотом немногие посетители «Инниксы» начинают расползаться.

И вот из-за тростниковых шторок возникает лично Тунгус. Следом за ним, ссутулившись и отклячив задницу на манер гориллы, трехает бодигард Леша Тигай, по прозвищу Зверь-Бегемот.

– Надеюсь, господин инспектор знает, что делает? – учтиво осведомляется Тунгус.

– Старший инспектор! – рычу я. – Старший инспектор Ерголин, отдел по борьбе с тяжкими преступлениями!..

– Полагаю, господин старший инспектор не будет в претензии, если я свяжусь с адвокатом? Ибо повышенный интерес криминальных служб к моему скромному заведению в последнее время впрямую угрожает финансовому благополучию, а, как известно, государство и закон стоят на защите интересов частного бизнеса…

– Сначала ты выслушаешь меня, – говорю я зловещим шепотом. – И уж после решишь, с кем тебе лучше связаться. С адвокатом, с лечащим врачом или с Пеклом…

Желтое лицо Тунгуса обращается в абсолютно непроницаемую маску.

– Это наглое, ничем не мотивированное обвинение, – заявляет он хладнокровно. – При свидетелях. И кое-кому придется отвечать за свои слова…

– Так вот, – продолжаю я. – Ты знаешь, что довольно долго мы были в перемирии с Пеклом. Вы не мешали нам, мы не трогали вас. Если кто-то не борзел сверх меры… Но Пекло захватило наших людей. Запомни их имена: Игорь Авилов – тот, что был здесь с убитым трассером… и Индира Флавицкая. Она была здесь со мной позавчера.

– Мне нет нужды запоминать это. Я не имею ничего общего с каким-либо Пеклом…

– Если у тебя плохая память, запиши на бумажке. И даю тебе час на то, чтобы Пекло узнало эти имена и вернуло наших людей. Живыми и невредимыми.

– Подите вы к черту! – возмущается Тунгус. – Не знаю я ничего! Оставьте меня в покое с этими грязными делами, дайте спокойно работать!

– Слушай, Тунгус, – я хватаю его за отвороты накрахмаленной шелковой сорочки, и та издает жалкий треск. – Ты сволочь. Гнида. Звероложец. И если ты торчал здесь все эти годы, то не потому, что закон тебя охранял, а потому, что я тебя терпел!..

Леша Тигай с глухим ревом тянет чудовищную свою лапу, чтобы оторвать меня от хозяина и стереть в мелкий порох. Сейчас ему наплевать, что я инспектор. Важно лишь то, чтобы никто не посягал на лучезарную личность его шефа.

Я отпускаю Тунгуса. В моей руке сам собой возникает шок-ган. И ослепительно-синяя искра бьет Лешу в распяленную ладонь, чем-то похожую на ковш экскаватора. Бодигард завинчивается юлой, потом опрокидывается на задницу и воет. Так выл бы Кинг-Конг во время кастрации.

– С-сука! – завывает Леша. – Запомни, ктырь, ты враг мне!..

– Ты мне тоже! – ору я и тычу стволом в его перекошенную рожу. – Ненавижу вас паскудных! Откуда вы взялись, кто вам позволил?!.. Загадили всю нашу землю, истоптали своими дерьмовыми копытами!

Из подсобки бесшумно выплывает просторная тень. Должно быть, второй бодигард. Не глядя палю из шок-гана в его сторону. Тень пропадает, как и не было.

– Я ничего не знаю, – упрямо бормочет Тунгус. Он потрясен. – Я не понимаю, что вам нужно…

– Один час на то, чтобы вы вернули Авилова и Флавицкую! – говорю я раздельно. – Не управишься – трассеры, что стоят в оцеплении, начнут расчищать территорию. Такая у них нынче оперативная задача.

– Если бы вы дали мне часа три, – начинает он торговаться, – возможно, мне и удалось чем-то посодействовать вам…

– Видимо, ты снова не понял, – мой голос превращается в змеиный шип. – Здесь будет ровное место. Позже построят домик. Поселят людей. Жилья не хватает людям… А в катакомбы, что под Гигаполисом – я слышал, есть такие, – сначала напустят газа, чтобы потравить всякую нечисть. Потом зальют бетоном. Чтобы Гигаполис не проседал. А может быть, сразу зальют, чтобы газ не расходовать… Понимаешь, Тунгус, я – Ерголин. Не слыхал про меня? Я самый смирный, самый незлобивый, самый трусоватый инспектор ДЕПО. Такая у меня слава. Поэтому к тебе послали меня. Другие вызывались, а послали все же меня, Ерголина. Говорят: вот если Ерголин не договорится с Тунгусом по-хорошему, тогда уж мы пойдем… Ну, все, Тунгус, время затикало.

Я покидаю забегаловку. Ноги слегка подсекаются, но никто не должен этого замечать… Иду прямо, не сворачивая. Мебель, что попадается на дороге – столы, кресла, все летит вверх тормашками. Напоследок старательно хлопаю дверью.

Похоже, бенефис удался.

Сажусь в элкар рядом с водителем.

– Ждем аплодисментов.

– Что?! – изумляется тот.

– Я хотел сказать – ждем результата.

Водитель тычет пальцем в один из множества экранов и экранчиков, которыми оснащена кабина (и как только трассеры в них ориентируются?!):

– В объекте заработал фонор с незарегистрированным номером. Глушить?

– Нет, пускай поболтают.

Сердце понемногу отходит.

И наступает тягучее, тошнотворное, всю душу выматывающее ожидание.

3. Игорь Авилов

Я падаю на дно лаза одновременно с Люцифером. С трудом подавляю в себе почти рефлекторное желание отвечать огнем на огонь. Потому что все переменилось, сместились привычные полюса, и вот я прикрыт телом собственного смертельного врага. А значит, того, кто вогнал в Люцифера пол-обоймы, по всем статьям следует полагать союзником. Кем бы он ни был – десантом «кайманов», брошенным на выручку угодившему в беду коллеге, кодлой ли пекельников, избравшей момент для сведения счетов с конкурентом, или даже дозором инкубов, которым вдруг обрыдли незваные гости…

– Суки, – ясным голосом говорит Люцифер. – Подстригли-таки меня. Почему? Такого еще не бывало.

– Кто это был? – отваживаюсь наконец на вопрос, хотя грешно расспрашивать о чем-то человека, густо нашпигованного пулями.

– Инкубы. Спятили они, что ли?

Люцифер пытается извлечь из-под себя фонарь и впервые издает стон. До этого момента он, казалось, не испытывал страданий.

– Паршиво, – бормочет он, смахивая с лица разбитые окуляры. – Кажется, сейчас отъеду.

– Куда? – не понимаю я.

– На тот свет, естественно… Не пучь глазки, ктырь, мне не больно. У всех, кто входит в Малый Круг, заглушены болевые реакции. Чтобы, значит, не отвлекаться в трудную минуту. Десес… седен… десенсибилизирующая терапия.

Он стискивает зубы, рычит, гримасничает, но вытаскивает-таки фонарь.

– Вот что, Авилов… К элкару пойдешь один. На разговоры не откликайся, лупи из своей кочерги на звук. Если они не грохнули Маврикия – он доставит тебя на поверхность. Иначе врубишь «кошачью память». Найди у нее режим, закриптованный паролем «Вальхалла». Запомнил? Повтори.

– «Вальхалла».

– Перепутаешь хотя бы буковку – полный тебе блис. Ссука, не надо бы отдавать вам нашу машину. И чего они взбеленились?.. Ну все, вали отсюда. Не забудь про видеодиск.

– Ага, – говорю я. – Сейчас повалю.

Привстаю на колено и чиркаю лучом фонаря по клубящемуся мраку перед собой.

– Эй! – кричу я. – Здесь инспектор Авилов!

И тут же откатываюсь в сторону.

Над моей головой, шевеля волосы на самой макушке, проходит тугая череда пуль и растворяется в Инкубаторе.

Не мешкая ни секунды выпускаю несколько пуль наугад, каждый раз смещая ствол чуть ниже и вбок. Видимо, попал – промахнуться в тесном лазу мудрено, – потому что впереди с шумом рушится что-то тяжелое. На четвереньках возвращаюсь к Люциферу и, поднатужившись, взваливаю его на плечо.

Люцифер хрипит.

– Трассер… сука… охренел, что ли? Бросай меня, дай спокойно отбиться, тарань стенку один…

– Я так не умею…

Согнувшись почти до земли, приникая к стене, я понемногу продвигаюсь вперед. Через пару десятков шагов натыкаюсь на тело инкуба, грудой тряпья лежащее поперек прохода. В пыльной густой темноте мерещатся смутные тени, доносятся слабые голоса.

Я утираю рукой с зажатым в ней «швессером» потный лоб. Липкие струи ползут и по спине, щекоча между лопаток, но это, кажется, вовсе не пот. Люцифер, до того бормотавший какую-то невнятицу на варварском жаргоне пополам со сквернейшей бранью, молчит уже несколько минут. Не хотелось бы думать, отчего это он вдруг притих.

– Трассер, – доносится до меня глуховатый голос. – Не стреляй пока.

– Чего тебе? – спрашиваю утомленно.

– Надо кое-что тебе объяснить.

Набираю в грудь побольше мертвого, застойного воздуха.

– Ладно, покажись…

В дохлом лучике фонаря, словно родившись из камня стены, возникает плоская тень. Я палю навскидку в самую середку тени, инкуб опрокидывается на спину и больше не шевелится. Жмурюсь, ожидая ответной пальбы. В меня не так хитро попасть сейчас… Но тоннель безмолвствует.

Элкар стоит на прежнем месте, спокойно горят фары, сквозь щель из-за приоткрытой двери пробивается безмятежный желтый лучик. «Вот мудак, сказано же было – не жечь свет…» Я хромаю к кабине, тяну руку к двери – и застываю.

«Знаем мы такие фокусы! Сейчас открою дверь, и – привет из гроба…»

Стараясь не производить шума, опускаю Люцифера на грунт, привалив спиной к бронированному боку. На цыпочках обегаю машину и заглядываю в круглое смотровое окошко, похожее на иллюминатор. За толстым слоем непробиваемого стекла отчетливо различим профиль Маврикия – тот сидит на прежнем месте, загодя держа руки на руле. «И такие фокусы нам знакомы. Водитель якобы готов тронуться в путь, подходи-садись, но за его спиной маячит этот… как его?.. зарф с ганом наизготовку и ждет-пождет, когда клюнет рыбка!» Я возвращаюсь, крепко стиснув влажной ладонью рукоятку «швессера», и левой рукой резко толкаю дверь.

Маврикий даже не шевелится. От толчка голова его вскидывается и неестественно заваливается назад, оголяя глубокий страшный срез с почти запекшейся уже кровью.

«Ясно…» Я сгребаю водителя за рукав и волоку наружу. Склоняюсь над Люцифером – тот не дышит. «Ясненько…»

– Трассер… выслушай…

Оборачиваюсь и дважды стреляю на голос. Рывком вскакиваю в кабину, тянусь, чтобы задвинуть дверь. И тут же получаю пулю в предплечье. Рука заламывается до хруста и сразу немеет. «Говорят, Гафиева они убили отравленным зарядом. Если так – мне конец». Дверь закрыть все же удается. Пули, словно градины, долбят по бортам, по крыше, высекают искры из узких смотровых полос. Я перемещаюсь на самый краешек напитавшегося кровью водительского кресла и отыскиваю пульт «кошачьей памяти». Тычу пальцем в сенсор загрузки.

– Enter password, please[21], – поет нежный девичий голосок.

Болезненно скривившись, набираю на клавиатуре слово «walhalla».

– Password denied, – щебечет «кошачья память». – First attempt accounted. Reenter, please[22].

– Холера, – бормочу я.

И наобум выстукиваю: «walgalla».

– Second attempt accounted. Remember, you’ve got the last chance. Reenter, please[23].

– Вежливая, гадюка…

Стрельба прекратилась. В призрачном свете фар неуклюже, будто сомнамбулы, расхаживают инкубы. В просторных мешковатых одеждах, все как один – в надвинутых на лица шляпах. Бессмысленно, почти растерянно слоняются вокруг элкара. Заглядывают внутрь, складывая ладони подзорными трубами.

– Трассер… выйди…

Лихорадочно прокручиваю в уме все возможные варианты написания проклятого пароля – насколько мне достает фантазии в рамках небогатых языковых познаний. Ничего нового на ум нейдет. «Чье же это слово? Немецкое? Скандинавское? Небось, с какой-то закорючкой под буквой в самом неожиданном месте. Или, что еще подлее, над буквой. Затейники у них тут, в Пекле. Полиглоты сраные…»

Еще раз набираю первый вариант. Но разноображу его тем, что ввожу слово с заглавной буквы.

– Password accepted, – объявляет чертовка. – Relax and have a pleasure[24]…

И салон наполняется нежными звуками «Прощания с Родиной» Огинского.

Серые фигуры, обступившие машину, шарахаются врассыпную.

Элкар уносится прочь.

Какое-то время я еще пытаюсь удержать ускользающее сознание. Таращу глаза на мелькающие закоулки потайных дорог. Запоминаю надписи на указателях, которые тотчас же и забываю. Безуспешно отслеживаю по наручным часам длительность пути и подъема по спиральному ходу. В общем, стараюсь до конца исполнять профессиональный долг.

Сначала мне мерещится, что сзади необъяснимым образом очутился Люцифер. Я даже перекидываюсь с ним парой слов по поводу пережитого и жалуюсь на сложность доступа к «кошачьей памяти», а собеседник не слишком охотно обещает к следующему разу заменить весь ее словарь на русский. Исключительно ради тупых трассеров… Затем без особого перехода Люцифера сменяет Улька Маргерс. «Подонки, – бранится Улька, по обычаю своему расставляя ударения на каждом слоге. – Канальи. Вообрази, Гоша, ночью в ваших отелях нельзя найти даже початой баночки пива. Вообще ничего не найти, кроме шлюх, да и то весьма подозрительных в аспекте СПИДа… Но я не об этом хотел тебе рассказать, Гоша». – «О чем, Уля?» – «Мне не понравился ваш город. Ты здесь живешь, и это хорошо. Но это единственное, что хорошо, остальное плохо. В таком городе нельзя жить. Не город приспосабливается к человеку, а человек подстраивается под город. Разве можно в таком городе ходить улыбаясь? Разве можно на его улицах назначать свидания? В нем можно только спешить по делам, толкаясь и грубя окружающим…» – «Неправда, Улька! Мы живем, мы улыбаемся и гуляем с девушками. Из нас никакими силами, никакими экспериментами не вытравить человека. Я сам не знаю, как такое возможно. То, что с нами делают, трудно даже выдумать. Хотя кто-то все же выдумывает… Нас впихивают в консервные банки домов. Травят и душат всякой дрянью. Насылают на нас мутантов и этих… инкубов. А мы все живем и даже улыбаемся…»

… Уже над утренним Гигаполисом меня покидают и враги, и друзья.

4. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

Мы возвращаемся в Гигаполис.

Справедливости ради нужно заметить, что мы его и не покидали. Свалка, наше временное убежище, расположена в одном из периферийных округов, каком – я и сам не скажу, но все же в черте города. Вообще это не такое простое дело – покинуть Гигаполис. Можно часами лететь в любую сторону света, и все равно потребуется терпение, чтобы вырваться из его привязчивых щупалец.

Так или иначе, мы держим путь в округ Старый Город, где в одном из административных корпусов упрятан секретный объект Кактус-Кампус.

Индира сидит рядышком, смиренно сложив руки на коленях, собранная, прямая. Так и хочется поверить, что она отказалась от сопротивления и отныне и навек сделалась моей преданной ассистенткой. Если кому и удастся увидеть нас из пролетающего мимо элкара, он так и подумает: зрелых лет джентльмен с юной супругой.

Хочется расслабиться, откинуть руку на спинку соседнего кресла, выпустить из сведенных судорогой пальцев, кажется, приросший уже к ним «уонг».

Но она только того и ждет…

– Красиво, правда? – спрашивает вдруг Индира.

Я бросаю взгляд в ее сторону.

Зрелище и впрямь впечатляющее. Стройные ряды сияющих стен, протирающиеся снизу доверху, вершинами утопающие в тяжелых облаках. Такое ощущение, что мы летим в колоссальном туннеле…

Я с трудом отвожу взгляд, но отнюдь не ствол пистолета. Тот всегда, при любом раскладе нацелен с моего колена в голову милой спутнице.

Передо мной раскинут сплошной океан серого цвета любых мыслимых оттенков. Внизу серые постройки без конца и края, всех эпох, всех времен и народов. Будто бесчисленная мышиная стая, несущаяся по узкому коридору невесть куда… Вверху – мертвенный свинец небес. В той дали, куда устремлен мой взгляд, они сливаются и становятся нерасторжимым целым.

Так бы и лететь ни о чем не думая, не будоража мозг и сердце пустыми амбициями. Плюнуть на все. Бросить управление. Отвалиться на спинку кресла, прикрыть глаза, подремать в тепле и покое…

– Стоп! – ору я себе.

Индира глядит на меня. В ее совиных глазах ни тени изумления. Одно лишь выжидательное внимание.

– Ведьма! – рычу я. – Змеища! Думала, поддамся, закайфую?! Слышал я про эти штучки с гипнозом Гигаполиса, но не на того ты напала!..

Обозленно шарю вокруг себя в поисках чего-нибудь хотя бы отдаленно сходного с веревкой. Бечева с ящика, который подкинули мне хлопотуны-благодетели в фетровых шляпах – вот что мне сейчас пригодилось бы. Связать эту сучку, туго, до крови из запястий. Надавать ей по щекам, чтобы сидела, хлюпала носом и вовек думать зареклась посягать на здоровье и волю Зомби… Натыкаюсь на какую-то дверцу и с силой вырываю с мясом.

Да это лучше, чем бечева!

Наручники из легкого, невесомого пластика, который при всем том прочнее легированной стали. Маленькие, аккуратные, самозащелкивающиеся. Устроенные таким образом, чтобы доставить минимум удобств своему носителю и максимум свободы окружающим. Правда, без ключа. Но ключ нам вряд ли понадобится.

– Руки.

– Нет! – протестует она. – Ни за что…

– Руки давай, гадюка, не то тебе абзац!

Плотно обхватываю ладонями рукоятку «уонга» и направляю ей в лоб. Надеюсь, она сумеет прочесть в моем взгляде полную готовность исполнить угрозу при слабейшей попытке перечить мне в такую минуту.

– Ты что, думаешь, я не выстрелю?!

Ее лицо искажается. Ничего от очаровательной дикарки, этакого Маугли в юбке, в ней не остается. Теперь это совершенная Баба-Яга. Разъяренная, безобразная, отвратительная. Ее уста льют чудовищную хулу в мой адрес. Никогда не думал, что такие слова можно произносить женскими губками. Обычный прием всех шлюх – исторгать бранные слова в момент оргазма, что должно придавать совокуплению дополнительную пикантность и грубый эротизм. Но сейчас нечто другое. Так сквернословили бы шекспировские ведьмы…

Теперь она должна заметить подергивание моего указательного пальца на курке.

Из ее груди вырывается не то стон, не то рык. Пантера обнаружила, что угодила в капкан. Это больно, но тут ничего не поделать.

Я с удовлетворением наблюдаю, как она сама себя заковывает.

– Умница. А теперь запомни: хотя бы один звук без моего позволения – и ты будешь вульгарнейшим образом избита. Как потаскушка, застуканная в частной лавчонке.

– Будь ты проклят! – шипит она.

Наотмашь, не сдерживаясь, бью ее тыльной стороной кулака с пистолетом куда придется.

Наконец-то можно хоть чуть-чуть расслабиться!..

В эту минуту кабина наполняется слабым шорохом. Я растерянно верчу головой, пытаясь обнаружить источник звука. Мне это удается: шорох исходит из маленького круглого динамика над пультом управления.

И кабину наполняет голос:

– Привет, Зомби. Как спалось?

– Кто, кто это?! – ору я.

– Здесь инспектор Терехов, служба наружного наблюдения. Мы сопровождаем тебя минут пять. Нет ли желания приземлиться и побеседовать в спокойной обстановке?

Такого желания, увы, нет. Но есть острое желание расколотить чертов динамик вдребезги. Однако же подавляю этот эмоциональный и потому бессмысленный порыв. Поболтать с ктырем – это всегда извлечь полезную информацию.

– Спасибо, Терехов. Мне и здесь хорошо. У меня приятная компания…

– Мы это видим. Ты поступил разумно, не нанеся вреда нашей сотруднице. Но нам не понравилось, как ты вел себя с ней минуту назад.

Я быстро оглядываюсь. Так и есть: почетный эскорт. На хвосте висит здоровенный элкар, размалеванный черными и желтыми полосами и, судя по всему, битком набитый «пастухами». Дьявол, еще один всплывает снизу и пристраивается слева… Что справа? Даже два! Хотя один сразу вырывается вперед, и теперь я вынужден трястись в остающемся за ним следе разреженного воздуха.

– Полагаю, вам достанет ума не сбивать меня?

– Мы тоже рассчитываем на твой здравый смысл. Что бы ты ни задумал – упаси тебя Господь хотя бы пальцем задеть Индиру.

– Терехов, а как ты отнесешься к тому, что я сейчас, на твоих глазах, распрягу ее и трахну?

– Мы посмотрим на это с раздражением, Зомби. Когда мы возьмем тебя, то выкроим минут пять, чтобы побеседовать без адвоката. Нет, бить мы тебя не станем, но твоя половая функция будет необратимо нарушена…

Я издевательски смеюсь. Не отпускаясь от управления, тяну свободную руку к вороту платья Индиры. Она пытается вскинуть скованные руки, чтобы защититься, но с криком боли роняет – запястья в наручниках замысловато и весьма болезненно перегибаются. Рывком разрываю на ней платье до пояса. Запускаю ладонь под лифчик.

Удовольствия никакого – сплошная боль в паху. Сцепив зубы, держусь сколько могу. А болезненная гримаса на лице издали вполне сойдет за похоть.

– Зомби! Мы предупредили тебя.

– Плевал я на ваши предупреждения! Вы не можете мне помешать. Я волен делать что хочу и лететь куда хочу. Вы же не захотите навредить вашей подружке, не так ли?

Терехов зловеще молчит. Потом говорит тихим, ровным голосом:

– Чтобы ты знал, Зомби. У тебя ничего не выйдет. Кактус-Кампус нашпигован «кайманами». На каждом этаже и в подвале их не меньше десятка, и у всех задание стрелять по тебе без предупреждения. Если ты надеешься, что кто-то будет стараться упаковать тебя живым, то заблуждаешься. Такого распоряжения не было. Как ты оцениваешь свои шансы?

– Чтобы попасть в меня, сначала им придется продырявить эту девочку, – отвечаю я слегка озадаченно.

– Дальше: аннигиляционный процессор заглушен. Если тебе так уж хочется что-то взорвать, отправляйся на свалку, где ты провел ночь, и взорви какое-нибудь озерко из дерьма. Получится куда более эффектно, чем ты рассчитываешь добиться в Кактус-Кампусе. Заодно и примешь душ…

Они все знают. Они все предусмотрели. И даже если это наполовину блеф, «пастух» прав: шансы мои невелики. «Ты взвешен на весах и найден очень легким…»[25]

Может, и впрямь бросить эту затею?

– Что еще скажешь, Терехов?

– Чтобы проникнуть в Кактус-Кампус, тебе неизбежно придется выйти из кабины. В первую же секунду один снайпер отстрелит тебе руку с пистолетом, которым ты грозишь Индире. Второй влепит пулю точно между глаз.

– Похоже, я буду выглядеть сущим уродом!

– Да ты и сейчас как жопа с ушами… Вот что, Зомби. Мы большие дяди и нам надо договариваться. Взывать к твоей совести я не стану. Хочется тебе взорвать Гигаполис, погубить миллионы женщин и детей – дело твое. Бога, видно, не боишься. Тем более, что я уже разъяснил всю абсурдность этой затеи. Мы все равно тебя возьмем. На входе ли, на выходе ли… Не станешь же ты куковать внутри здания, дожидаясь взрыва? Или ты еще не обдумал процедуру отхода?

– Все я обдумал…

– Захотелось, видно, пощекотать себе нервишки, застоялся старый конь? Давай сделаем так. Ты отпускаешь Индиру и один входишь в Кактус-Кампус. Со всеми своими цацками, но один. Никто тебя не тронет, мои гарантии. И я там буду тоже один. Сыграем в американскую дуэль в пустом тридцатиэтажном здании, а? Такого случая тебе больше не представится.

– А что будет, если я соглашусь?

– Тебе – масса впечатлений. Нам – сэкономленные силы.

– Я хочу спросить, что будет, если я выиграю?

– Ах, это… Можешь катиться на все четыре стороны. Мы уважаем профессионалов. Но тебе никогда не выиграть. Ты отяжелел, обрюзг, и колени твои уже не гнутся как прежде. И суставы похрустывают. И геморрой с запорами…

– Заткнись, Терехов! Нашел дурака… Я действительно взрослый человек, а не пацан, чтобы играть с тобой в кошки-мышки. Я профессионал. Я решил сделать и сделаю то, что задумал! Даже если вы загоните в Кактус всех своих дармоедов и самое «Башню смерти» впридачу!

Мы подлетаем. Я вижу почти стометровую свечу Кактус-Кампуса. Она растет, надвигается, нависает надо мной. Все окна зашторены, мертвы. Ни единого огонька. Жутко.

Невольно кошусь на Индиру, будто ищу у нее поддержки. Она сидит молча, прикрыв глаза, стянутыми руками неловко придерживая разорванное платье.

– Зомби…

– Что тебе, Терехов?

– Не трогай Флавицкую. И… мой тебе совет: сдавайся.

– Мой совет тебе, Терехов: иди к черту!

Эскорт отваливает, оставляя меня один на один с Кактус-Кампусом. Они ждут, что я начну снижаться. Верно, у них и вправду кругом полно снайперов. В том здании… и в том… и на каждом углу…

Но я поступаю вопреки их планам: элкар набирает высоту и, в падении сбрасывая скорость реверсом, пробивает окно одного из средних этажей!

5. Серафим Ерголин

Размахивая личной карточкой над головой, прорываюсь сквозь тройное кольцо оцепления. Мне помогает то, что впереди тараном идут мои трассеры, с которыми я только что отбомбился в «Инниксе». Самые здоровущие и страховидные трассеры Гигаполиса… Но за пятьдесят метров от главного входа в Кактус-Кампус (он же Институт физики высоких энергий) не встретить уже ни единой живой души. Огромное современное здание очищено под метелку и обесточено. Кажется, из него удалили даже крыс.

Демонстрирую неподобающую моему возрасту прыть: вбегаю в вестибюль. Пусто.

Не совсем еще выйдя из роли, сыгранной мною какой-то час назад, ору во всю мочь:

– Старший инспектор Ерголин, к комиссару Сполоху, проводить жива-а!

Откуда-то возникают приземистые фигуры в черных комбинезонах с кольчугами поверх и пластиковых шлемах. Отбрасывая за спину машин-ган, один манит меня пальцем. Другой, не таясь даже из соображений приличия, целится мне в живот. С выставленной впереди себя карточкой покорно иду на зов. С «кайманами» шутки плохи. Всадят очередь в кишки, а после сам же доказывай, что не верблюд…

Первый молча изучает карточку. Лица под керамитовым забралом не видно, отчего он делается похож на астронавта в нештатной ситуации, а все происходящее – на сцену из старинного фантастического фильма.

– Назовите личный номер, – говорит он приглушенным голосом.

Я называю.

– Благодарите бога, что трассеры нас уведомили, – ворчит «кайман». – Имеем распоряжение стрелять без предупреждения.

Хорош же я был со своими барскими замашками минуту назад!.. Достаю носовой платок и вытираю пот со лба. Кажется, «кайманы» разглядывают меня с иронией. Первый отпускает короткую и абсолютно неразборчивую фразу в фонор и спустя минуту получает такой же невнятный ответ.

– Идемте, господин старший инспектор, – говорит он.

Следую за ним по неосвещенной широкой лестнице, ведущей, по всей видимости, в подвал. И на каждом шагу мне мерещатся смутные тени.

– Где он? – слышу я сиплый, посаженный голос Сполоха.

– Я здесь, Сергей.

– Степаныч, черт тебя сюда принес! Зачем?! Здесь же военные действия, и если достаточно сильно рванет на тридцатом этаже, перепадет всем!.. Кстати, почему ты без шлема?

Я растерянно пожимаю плечами:

– Как-то так сложилось…

Не видно ни зги, только чувствуется движение воздуха и едва различимы фигуры расплывчатых очертаний, перемещающиеся с места на место.

– Эй, у кого-нибудь есть запасной шлем?

– Возьмите мой, – говорит кто-то рядом. – С условием вернуть по первому требованию.

На меня грубо нахлобучивают теплую, пахнущую чужим потом кастрюлю. И я сразу обретаю зрение. Должно быть, в забрала этих шлемов встроены инфрасканы. Сполох – его отличает по довольно высокий для рядового «каймана» рост – обнаруживается сидящим за низким круглым столиком с разложенными там сканерами, лаптопами, палмтопами и прочей бижутерией. Трое «кайманов» в полной экипировке сидят на корточках у стены, угнездив между колен тяжелые машин-ганы, из тех, что снабжаются разрывными пулями со смещенным центром, убивающими при любом, даже самом легком касании. Чтобы, значит, наверняка. Еще один, без шлема, в матерчатой маске, полулежит в кресле, вытянув ноги и прикрыв глаза. На бедре под рукой у него покоится небольшой боевой лазер системы «соренсен».

– Простите, Сергей, но ваш фонор не отвечал…

– Мог бы связаться через Китаева, – продолжает брюзжать Сполох.

– Откуда мне было знать, что вы сменили секретаря? – раздраженно парирую я.

– Что выяснил?

– Тунгус вертелся и юлил как мог. Но с Пеклом все же связался.

– Сдал-таки линию связи, свиняка! – злорадно восклицает Сполох.

– Сдал, причем по дешевке… Через полчаса после нашей с ним беседы посыльный принес ответ. Тунгус, понятное дело, рассыпается в уверениях, что все произошло совершенно случайно, через толпу посредников, которых он и знать-то не знает, то-се… В общем, Пекло и впрямь не ведает, что творит Зомби. И этим раздражено.

– Что и требовалось доказать.

– И чему еще нужно поверить…

– Хорошо. Где Авилов?

– Авилова они вернули. Точнее, он вернулся сам, потому что его сопровождающие нарвались на засаду кадавров. Но отношение пекельников к нему там было самым лояльным.

– Если и били, то не до смерти…

– Парень тоже ранен, потерял много крови. Половина того, что он говорит, смахивает на бред. Но элкар из Пекла – добыча весьма солидная. Я бы даже расценил это как жест доброй воли и приглашение к сотрудничеству.

– Воображаешь заголовок в «Гигаполис-экспрессе»? – фыркает Сполох. – «ДЕПО и Пекло – близнецы-братья»…

– Ну, насколько я могу судить, они готовы сотрудничать с нами в одном лишь деле: борьбе с кадаврами. В машине мы нашли один любопытный видеодиск… А у вас какие новости?

– Зомби раскрылся. Терехов ведет его над Биржевым проспектом и пытается убедить сдаться.

– Индира?..

– Жива. Но ей там достается от этой сволочи.

– Господи, помоги ей, – шепчу я.

– Видимо, Зомби все же будет прорываться в здание. Каким способом – мы пока не знаем. Впрочем, как и то, что он намерен делать, если прорыв удастся. Хотя верится в это с трудом. Все подступы намертво перекрыты снайперами. От него требуется лишь одно – выйти из элкара…

– А сам объект? Он перекрыт?

Сполох морщится и косится на дремлющих «кайманов».

– Процессор работает, – отвечает он неохотно. – Его нельзя остановить, как обычный электрический движок. Поэтому угроза сохраняется…

– Внимание! – разносится под низкими сводами подвала металлический голос. – Цель на подходе. Полная тишина. Полное радиомолчание. Полная готовность.

«Кайманы» в шлемах пружинисто поднимаются, вразнобой подпрыгивают, проверяя экипировку, и бесшумно исчезают. С нами остается лишь тот, что кемарит в кресле. На предупреждение он и ухом не повел, будто его не касается. Очевидно, в его задачу входит оборона подвала и лично господина комиссара Сполоха. А надежды на то, что Зомби проберется именно сюда, практически нет.

– Сергей, – говорю я. – А этот… процессор… Он где?

Сполох тычет пальцем себе под ноги.

– Здесь. В пяти метрах.

Я понимающе киваю. Хотя на душе делается скучновато. Но вовсе не от того, что чудовищной разрушительной силы агрегат спокойно работает в устрашающей близости от меня.

Если Зомби имеет план Кактус-Кампуса, то как раз сюда, в наш подвал, скромный и даже уютный закуточек тридцатиэтажного здания, он и станет пробиваться с боем.

Видимо, и сквозь разделяющие нас шлемы Сполох ощущает мою слабинку.

– У Зомби ничего не выйдет, – говорит он уверенно. И повторяет: – Ничего не выйдет.

От того, что он повторяет эти слова, мне становится ясно: Сполох вовсе не так уверен, как хочет показать.

– Господи, – бормочу я себе под нос. – Господи, помоги нам всем… Господи, помоги Индире…

Где-то над нашими головами раздается страшный удар. С улицы доносится оглушительный звон многометровых пластов обрушенного стекла. Я невольно приседаю.

– Что это?! – вопит Сполох в свой фонор.

– Пост наружного наблюдения «Эпсилон» сообщает: Зомби пробил элкаром окно двенадцатого этажа, – доносится до нас возбужденный голос. – Он внутри здания!

– Сволочь! – рычит Сполох. – Хитрая сволочь!.. Покрамович, сколько человек на двенадцатом?

– Здесь комиссар Покрамович. На двенадцатом этаже десять «кайманов». Они пока не могут действовать: Зомби прикрывается заложницей… Остальные подтягиваются к смежным этажам.

– Что он задумал? – спрашивает Сполох сам себя. – Что?

Потом вдруг вспоминает обо мне:

– Степаныч, что он задумал?

– Ничего он не задумал, – отвечаю я медленно. – Наверняка привязал к себе взрывной заряд большой силы, активатор которого держит в руке. Перед собой он гонит Индиру. И так намеревается пройти эти двенадцать этажей до самого подвала.

– Он что – спятил?!

– Конечно, спятил… Он ни за что не пройдет все этажи, на каком-то непременно напорется на пулю. И взорвет себя и Индиру. А может быть, и весь Кактус-Кампус.

– Но должен же у него сохраниться инстинкт самосохранения! Неужели он не имеет плана, как отсюда выбраться?

– Возможно, и не имеет. Хотя… Сумел же он проникнуть внутрь. – Я испытываю огромное желание стащить душный, а главное – бесполезный шлем ко всем чертям и глотнуть чистого воздуха. – Он перехитрил нас, Сергей.

– Этого не может быть! – упрямо возражает Сполох. Снова хватает фонор: – Покрамович, не стрелять в Зомби. Есть предположение, что он сам себя заминировал!

– Понял вас, комиссар. Постараемся упаковать чисто…

С раздражением бросаю косой взгляд на «каймана» в кресле. Его олимпийское спокойствие действует на меня с обратным знаком, то есть напрочь выводит меня из равновесия. Да жив ли он?!

Будто уловив мои мысли, тот подбирает под себя одну ногу, устраивается с еще большим удобством и даже подкладывает ладонь под щеку. Бесчувственная скотина…

– Здесь Покрамович. Зомби прошел на одиннадцатый этаж.

– Сволочь, – говорит Сполох тусклым голосом.

Подношу к самому лицу руку, пытаясь разглядеть циферблат часов. Бесполезно. Такое ощущение, что мы торчим здесь несколько лет.

– Зомби прошел на десятый этаж.

– Сволочь, – снова роняет Сполох.

Он достает из кармана свой шок-ган и слабыми, неуверенными движениями старается проверить ресурс батарей. Для этого ему требуется как-то избавиться от фонор-карты, и он долго соображает, что для этого нужно. В конце концов он решает положить фонор на стол и вместо этого роняет его.

– Зомби прошел на девятый этаж.

Я вижу, каких трудов стоит Сполоху удержаться, чтобы снова не выругаться.

Это какая-то странная, нелепая игра. То, что происходит, нельзя воспринимать серьезно. Что-нибудь вроде телеконкурса. Толпе зрителей необходимо поймать кролика в степи прежде, чем он выроет себе норку и станет недосягаем. Или некая дурнина в этом роде… И оружие у нас бутафорское, и правила игры бестолковые. А когда истечет время, отпущенное на потеху, все участники отправятся пить пиво за счет спонсоров.

6. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

Давно я не испытывал такого счастья, как сейчас!

Кажется, я сбросил с плеч и забыл, как дурной кошмар, весь груз этих проклятых лет, который незримо и с прирастающим усилием вжимал меня в могилу. Да, я старел, но я никогда не хотел стареть! Субъективно я ни на минуту не переставал ощущать себя шестнадцатилетним пацаном, уже утратившим девственность, но не ставшим еще мужчиной, у которого позади все необходимые ритуалы инициации, но зато впереди – целая жизнь. И все эти бытовые сценки минувшего, со всеми их прелестями и передрягами – затхлые коридоры Университета, изысканные интриги Внешней разведки, ломовые наскоки околопекельных дел – все это лишь мелькание теней на угасающем экране видеосета, до которого никому нет дела, потому что за окном открывается реальный, осязаемый мир!

Активное действие. Настоящая опасность. Миллион врагов вокруг. И я – один против всех.

Только бы не угас и этот экран, только бы подольше продержаться…

Индира ведет себя будто тряпичная кукла Даша – тихо, скромно, безвольно. Полагается бы насторожиться. Но я на таком душевном взлете, что ни на миг не сомневаюсь: ничего она мне теперь не сделает. Я сломал ее. Я подавил ее своей уверенностью в успехе. И нет больше никакой своенравной и, черт подери, опасной ктырицы Индиры, а есть лишь живой, но вполне управляемый щит в моих могучих руках.

Я даже начинаю питать к ней нечто вроде благодарности.

У зажатого в зубах контакта активатора мины гадкий металлический привкус.

Мы движемся по ярко освещенному, насквозь простреливаемому пространству коридора. В приглушенных лучах утреннего солнца пляшут пылинки. Мысленно отмечаю: очень верно, что я начал штурм на рассвете. Здесь, на верхних этажах, огромные окна, которые никак не зашторить. И поэтому не удастся взять меня в темноте, как слепого крота. Иное дело внизу, в подвале. Там мне понадобится шлем ночного видения. Которого у меня нет и о котором следовало позаботиться загодя. Если бы все не пошло кувырком, через пень-колоду… Значит, шлем мне еще предстоит добыть. И это не худшее из зол. Шлемы ночного видения растут здесь на каждой клумбе, как сорняки. Подходи и срывай.

Забавное решение приходит мне в голову: что если переодеться «кайманом» и вот так просто, внаглую, спуститься до самого подвала, приветливо кивая своим врагам в ответ на обращенные взгляды? Это было бы заманчиво. Но попробуй подберись к жертве вплотную… А издали, наудачу – мой «уонг» против их доспехов слабоват. Ничего, пройти бы эти нескончаемые коридоры и этажи. Там посмотрим. Либо пофартит, либо придется ввязаться в дуэль. Без права на поражение.

У меня есть преимущество. Они не станут стрелять в мой живой щит. Даже если я выйду на финишную прямую, и передо мной будет главная цель.

Или все же станут?..

Лопатками ощущаю смертоносные взгляды их машин-ганов. Нет, как ни хорохорься – годы берут свое. По крайне мере, уже трижды они могли бы взять меня без особого ущерба для себя… и для Индиры. Как профессионал, я вынужден признать этот прискорбный факт. Если бы вон за тем углом была устроена засада, и «кайман» догадался бы присесть на корточки, а я как раз не допер бы кинуть первый взгляд именно книзу… или в вентиляционной трубе припрятан был бы флэш-генератор и в нужный момент влупил бы мне по глазам и ушам, чтобы я все поронял из рук и не чаял бы, куда деться от рвущего мои глаза напрочь света и высверливающего мой череп изнутри звука… или на той пожарной лестнице, которую я заметил с ба-альшим опозданием, примитивно, неизобретательно угнездился бы снайпер и всадил бы мне разряд из шок-гана в нервный узел…

Они бы упаковали меня.

Почему же этого не происходит?

Неужели прав этот паскудник… как его?.. Терехов, и они играют со мной в американскую дуэль? Причем на каждом шагу давая мне фору, отчего сама дуэль обращается в постыдное – для меня, для супер-профи! – подобие поддавков.

Молокососы. Засранцы.

Есть, есть у них в каждой дыре флэш. И снайпер куковал на лесенке, бесшумно сгибая-выпрямляя затекшие ноги. И «кайман» сидел на корточках, посмеиваясь на старым пердуном Зомби, который вот-вот вывернется из-за поворота, одышливо искосив рот. Но сказано было: «Отбой, парни. Очень уж легко и скучно получается. Ни себе, ни людям не в радость. Пускай этот хрен поживет еще. Посмотрим, как он рассчитывает дойти до подвала. Хватит ли ему дыхалки и нервов. Авось он и сам скоро свалится лапками кверху, как мышь от разрыва сердца…»

Вижу мелькнувшую в дальнем конце коридора тень. Плавно выдвигаю Индиру перед собой. Жду – сердце бухает, как баба копра. Тень рассасывается, как и не было ее. Ни пальбы, ни свиста брошенного сюрикена[26], ни даже шороха. Ничего.

Они смеются надо мной.

И я слышу этот смех всей кожей.

Удовольствие от опасной игры быстро выветривается, и нахраписто, вязко наваливается гнет похабных моих лет. Затравленным взглядом окидываю необъятное пространство, что раскинулось передо мной. Как мне преодолеть его? Где взять силы?

Зачем все это?

На противоположной стене мелом размашисто, с тем расчетом, чтобы я непременно увидел, написано: «Зомби, ты козел. Сдавайся».

Едва успеваю совладать с лицом. Потому что Индира не должна видеть моей слабости.

А вот что это за любопытная дверца впереди? Череп и кости на ней намалеваны явно не через трафарет, а как бы шутейно. И сделано это не нашими добрыми затейниками, «кайманами», а кем-то из обитателей здания, и довольно-таки давно. Например, под Рождество, смеху ради. То есть «кайманы» наверняка подумали, что за оной дверцей спрятан распределительный щит…

Но я-то вижу, что это не так!

Сгибом левой руки с «уонгом» зажимаю горло Индиры, чтобы не трепыхалась, а правой бережно, стараясь не производить шума, тяну дверцу на себя.

Против ожиданий она легко поддается.

Ловушка? Не похоже…

Заглядываю внутрь.

Нет, судьба-матушка все же любит старичка Зомби.

7. Серафим Ерголин

– Зомби прошел на шестой этаж.

– Как ему удалось проскочить сразу три этажа?! – взрывается Сполох.

– Он нашел грузовой лифт с автономным энергопитанием. Мы вовремя успели его обесточить.

– Вовремя? – нервно смеется Сполох. – Что вы называете «вовремя»? Еще один такой сюрприз, и мы будем принимать его в подвале!

– Сюрпризов больше не будет, комиссар…

Кто-то осторожно дергает меня за рукав. Я едва не подпрыгиваю на месте.

– Шлем, – смущенно говорит «кайман». – Отдайте, пожалуйста, мой шлем.

– Тихо, – вдруг шепчет Сполох и поднимает указательный палец. – Тихо…

И я отчетливо слышу доносящиеся откуда-то с огромной высоты, искаженные тысячами уголков и закоулков, раздробленные в мелкие брызги этажными пролетами и шахтами лифтов звуки выстрелов.

Я зажмуриваюсь. Сейчас должен быть взрыв. Сейчас. Вот-вот, сию секунду…

– Все, – говорит Сполох, стягивая с головы круглый марсианский шлем. – Кончилось.

Открываю глаза, выпрямляюсь. Медленно, трясущимися руками избавляюсь от своего шлема.

Действительно. Все кончилось. На сей раз, кажется, кончилось.

… Я старый человек. Говорят, в таком возрасте даже летают в космос, но ко мне это не относится. У меня слабое сердце. Стыдно проверять, но не удивлюсь, если у меня мокрые штаны. Все эти игры не для меня. Я хочу покоя, хотя бы немного покоя в остаток моих дней.

Как я устал. Боже мой милостивый, как я устал!..

Мне невыносимо трудно удержать вертящийся на языке вопрос. Не то психологический барьер, не то какая-то подзабытая примета… Но я поддаюсь искусу и все же задаю его:

– Как ты думаешь, Индира жива?

Сполох молчит. В его руке зажата фонор-карта. Просто чудо, что он до сих пор не скомкал ее как обычную бумажку.

Он боится. Ему всего-то и нужно, что набрать код вызова кого-нибудь из «кайманов» – хотя бы того же Покрамовича! – и задать нехитрый вопрос. Но у него нет на это ни мужества, ни сил.

8. Индира Флавицкая

… Не успев поравняться с полом очередного этажа, квадратная платформа грузового лифта резко останавливается.

– Догадались, – бормочет Зомби. – Молодцы.

Речь его невнятна, потому что зубами он принужден сжимать витой проводок активатора. И упаси его бог разжать челюсти.

Он выталкивает меня в метровой высоты щель – я падаю неловко и, похоже, разбиваю колено. Какое это может иметь значение сейчас?.. Он уже рядом, и его пистолет приложен к моему затылку. Такое впечатление, что Зомби ухитряется смотреть сразу в нескольких направлениях. Чуткий, как зверь. Хитрый, как дьявол. И злой, как все черти ада сразу. Хорошо, что он остался в одиночестве. Окажись таких целая свора – ни за что нам с ними не совладать.

Это что еще за упадочные настроения?!

– Зомби! – окликают его.

Он спиной бросается на стену, грубо хватая меня за шею и прижимая к себе. И я снова лопатками чувствую холодный металлический цилиндрик, пристроенный у него на животе. Мина… Какие-то секунды Зомби соображает, откуда идет голос.

– Аюшки! – отвечает он ласково. Получается: «Аюхки!»

– Я тебя вижу.

– И как, нравлюсь?

– Не очень. Ты похож на кусок свиного дерьма.

Похоже, такие ни на секунду не прекращающиеся примочки от «кайманов» страшно выводят его из себя. Он мужик до чрезвычайности самолюбивый. Это его недостаток, и ребята пытаются использовать его в полной мере. Полощут злыдня во все корки… К сожалению, пока – без особого успеха.

И на сей раз Зомби реагирует на издевку длинным ругательством. В ответ слышится ядовитое ржание. Ничто так не раздражает себялюбца, как невозможность парировать оскорбление. А все, чем ни отвечает Зомби, вызывает у «кайманов» приступы безудержного веселья.

И, как мне чудится, он теряет уверенность.

Хотя ему удалось преодолеть уже половину пути к цели!

Бормоча себе под нос: «Туда нам нельзя… попробуем сюда…», он по стеночке движется к дальней лестнице. Какой идиот выдумал неперекрывающиеся лестничные пролеты? Попробовал бы Зомби так же пошустрить в «Башне смерти» – охрана во мгновение ока обрушила бы по всем направлениям броневые плиты и пустила газ… На лестнице, понятное дело, устроился «кайман» с огромным машин-ганом.

– На счет «три» эта девушка схлопочет пулю, – говорит ему Зомби. – Раз… два…

– Да я что, – невозмутимо пожимает плечами тот. – Могу и отойти. Раз ты такой псих. Должно быть, на почве раннего неторчания.

И, насвистывая «Что ты прячешь между ног», поднимается на один пролет вверх.

Волоча меня, как соломенную куклу – выясняется, что он силен, как робот! или это аффект? – Зомби боком приближается к лестнице. И тут его ожидает первый сюрприз. Лестница перекрыта. Поперек нее лежат мешки, видимо, с песком. Разумеется, их можно раскидать. Но для этого Зомби должен выпустить меня, спрятать оружие, поплевать в ладони и с хаканьем приняться за погрузочные работы.

– Здорово мы тебя натянули? – весело спрашивает невидимый «кайман».

Зомби издает приглушенное горловое рычание.

– Ты, ублюдок! – кричит он, насколько позволяют ему сцепленные челюсти. – Скажи своему мастеру: если через десять минут сами не разберете завал, я грохну вашу ктырицу! Мне терять нечего!

– Сейчас кинемся, – глумливо отвечает тот.

– Время пошло! – рявкает Зомби и отступает назад в коридор.

Я успеваю заметить черную фигуру в дальнем его конце. Еще один «кайман». Фигура тотчас же исчезает. Неудачно у них складывается.

Может быть, потому что они рассчитывают на мою помощь? А я до сей поры и пальцем не шевельнула…

Зомби аккуратно, двумя пальчиками извлекает проводок изо рта и переводит дух.

– Тебе нравятся наши игры? – спрашивает он участливо.

– Я в восторге.

– Заметь, что я еще ни разу не пустил в ход оружие!

– Они – тоже.

– Им и не положено. Таковы правила. Я сейчас для них человек-мина. Любое попадание в меня смертельно для окружающих. А они так беспокоятся о твоем здоровье, да и о своем… Ничего. Скоро я отменю собственный мораторий.

– Ну и что дальше? – говорю я апатично. – Допустим даже, доберешься ты до объекта. Все едино он заглушен, и твоя мина ему как мертвому припарка…

– Слабо верится. Чего бы им тогда устраивать баррикады? Не-ет, процессор работает, и они будут его охранять.

– По-моему, у них совсем иная задача.

– Какая же? – с нескрываемым любопытством спрашивает Зомби.

– Просто «кайманы» устроили учения. У них мало опыта по захвату террористов такого класса, как ты. Можно сказать, ты им подвернулся как подарок небес.

– Ничего не скажешь, – скалится он. – Приятно слышать.

Черта лысого ему это приятно! Я сразу отмечаю, как на краткий миг остановился, поплыл его взгляд… Нужно развить эту импровизацию.

– Кстати, ты думал, как получить обещанную мзду?

– Какое мне до этого дело сейчас?

– Забавно! – не могу сдержать недоуменный смешок. – Ты зачем все это затеял? Из спортивного интереса? Вот идиот-то!

И получаю оплеуху.

– Мы, кажется, договорились, что ты мне больше не хамишь! – шипит он.

Я облизываю разбитые губы.

– Идиот, – повторяю спокойно. – И плебей. Бить даму… по лицу… руками… Корчишь из себя аристократа. Фамилию придумал звучную. Дешевые мочалки, наверное, от одной фамилии укладываются внавал. А по манерам за версту видно, что никакой ты не Зонненбранд, а Говночистов или Бздюлев…

Задела! Я задела его за живое, потому что впервые за все время Зомби напрочь теряет самообладание. Не то слово: он просто сатанеет!

– Коблуха! – орет он. – Лахудра пархатая! Откуда ты… Да я тебя…

Он лупит меня наотмашь, от души, обеими руками. Я едва успеваю зажмуриться и хоть как-то прикрыться выставленным плечом, и под сомкнутыми веками вспыхивают белые искры. Рот наполняется соленой влагой. От удара в живот обрывается дыхание, и я, скорчившись, сползаю по стене.

– Я заткну твой поганый рот!..

Он пинает меня, будто собачонку. Это не так больно, как обидно. Но и больно, впрочем, тоже… В голове сами собой возникают нелепые, неуместные мысли. «Только бы не потерять сознание. На бедре будет страшенный синяк. И зубы придется вставлять. Давно собиралась, а все повода не было. А ведь он меня забьет насмерть».

– Зомби… – всхлипываю я. – Миленький…

Опешив от неожиданной смены декораций, он прекращает свое занятие.

– Теперь будешь послушной девочкой, – говорит он, тяжко дыша, и под локти поднимает меня с пола. – Как негритянская рабыня. Читала «Хижину дяди Тома»?

– О-ох… – вырывается у меня.

Жалкое это зрелище – поколоченная женщина.

На мне нет ни единого здорового местечка. Я вся – сплошная ноющая язва. Пытаюсь вздохнуть полной грудью – и не могу. Будто длинная раскаленная игла втыкается в легкие. Поломал он меня, мерзавец.

С трудом разлепляю налитые кровью веки.

Он легонько, левой ладошкой треплет меня по щеке, одновременно стараясь удержать в вертикальном положении, запустив другую руку – ту, что с «уонгом» – мне под мышку.

То есть обе руки у него заняты, витой проводок болтается наотлет, и ничего не происходит.

Ну ничегошеньки!

Все верно. Так и должно быть. Зомби лишь играет в отчаянного парня, в камикадзе, в живую мину, с достойным берсеркера пренебрежением к жизни рвущуюся к цели. На самом деле это блеф. Он слишком сильно любит себя, слишком дорого ценит свою жизнь, чтобы так рано прекратить торговать этим товаром и скинуть его по дешевке. А уж тем более рисковать им по пустякам.

Мина у него за пазухой не активирована.

Ведь я же говорила, что возьму его.

Со всем остатком сил зажимаю пистолет под мышкой – боль неимоверная, но сейчас это не имеет ни малейшего значения.

В его глазах вспыхивает неподдельный, сотой пробы ужас. Он понял, что попался! И понял, что попался с потрохами!

Не выпуская «уонга», рывком разворачиваюсь от него, как говорил мой инструктор по бодигардингу, в противофазе… больно – сдохнуть можно!.. скованные запястья хрустят… локоть его идет на излом, а сам Зомби с размаху вклеивается рожей в стену. И тогда – не то с криком, не то со стоном, и уж во всяком случае с искрами из глаз – делаю обратный разворот, возвращая тем самым его в прежнее положение, и – «Н-на, сука!» – провожу свой коронный удар коленом по детородным органам.

В пике формы мне таким образом доводилось ломать трехдюймовые доски.

Сейчас эффект достигается не меньший. Ведь он должен еще помнить мой предыдущий удар.

Мина выскакивает у него из-за пазухи и с жестяным бряком катится по полу. «Уонг» остается у меня под мышкой. Сам же Зомби, сложившись пополам, отлетает на середину коридора.

– Не стреляйте! – кричу я.

Вернее, пытаюсь кричать. Потому что в эту минуту не то что издавать звуки, а и дышать для меня пытка невыносимая.

И «кайман» в дальнем конце коридора меня не слышит.

Звук работающего машин-гана наполняет собой весь этаж и молотом бьет по мозгам.

Голова Зомби превращается в огрызок яблока.

Я отворачиваюсь.

И без сил стекаю на пол.

Все, финиш.

На душе легко, потому что с Зомби покончено. И в то же время тяжко, потому что покончено только с Зомби.

Мне нужно как-то умостить в покое измолотые наручниками руки, побитые ребра и всю ту рухлядь, что безо всякого основания называется телом. И я не нахожу лучшего положения как просто лечь на спину и вытянуться…

9. Сергей Сполох

Перед тем, как расстаться, я должен сообщить Ерголину одну неприятную вещь, которая несколько охладит его эйфорию. Если такое понятие вообще применимо к Ерголину.

– Степаныч, на столе у меня лежит кляуза. Тунгус на тебя жалуется. Чем-то ты его сильно обидел.

Ерголин молчит. Но я вижу, что он медленно звереет. Шерсть у него встает дыбом, как у взбешенной кошки. И это сильно не вяжется с его традиционным имиджем стареющего добряка и созерцателя.

– Ты что, бил его? – спрашиваю я осторожно.

Приходится выждать, пока Ерголин возвращается к обычному состоянию и делается вменяемым.

– Тунгус меня не понял, – выдавливает он наконец. – Что ж, придется мне его посадить. Лет этак на пятнадцать. Или, что для него одно и то же, пожизненно. Там же и закопают…

– А он на суде покажет, что ты ему оружием угрожал. И свидетеля найдет.

– Допустим, я и в самом деле угрожал… Я предъявлю запись его переговоров с Пеклом.

– Ты же знаешь, для суда это не аргумент.

– Знаю. Но мы приложим экспертизу голоса, подтверждающую его принадлежность Тунгусу. И обнародуем через свободную прессу. Если таковая еще сохранилась в Гигаполисе. Пускай не аргумент, а впечатление все равно произведет.

– Давай лучше купим его. И станем использовать. Как-никак, а ты расшифровал его как канал связи с Пеклом.

– Нет. Я его посажу, – упрямо твердит Ерголин.

– Так чем же ты его достал, Степаныч?

Ерголин загадочно усмехается.

– Я напомнил ему, какие они были – ктыри старой закалки. Их раньше «ментами» называли. Он таких уже не застал. Нет, застал, конечно, да позабыл. Вы-то совсем другие.

– Ну, тебе виднее… Спокойной ночи, «мент».

– Спокойной ночи, Сергей, – говорит Ерголин.

Теперь это уже совсем прежний Ерголин – тихий, застенчивый и вечно озабоченный своими производственными проблемами. Поэтому он не расстанется со мной без того, чтобы не подкинуть очередную головоломку.

– Никак не возьму в толк, – роняет он смущенно. – И зачем вам понадобилось убивать Зомби? Это был бы интересный собеседник.

– Убивать команды не было, – нехотя отвечаю я. – Подранить, обездвижить, пускай даже слегка покалечить – это пожалуйста, сколько влезет. Но «кайман» зачем-то вдул ему из машин-гана прямо в затылок.

– Да, загвоздочка…

Он долго, обстоятельно умащивается на сиденье старенького «жигана», проверяет дворники, тщательно закрывает двери, мигает позиционными огнями… И только исполнив все предписанные правилами воздушного движения ритуалы, взмывает в сумеречные небеса.

А я снова иду к Лариске.

– Боже, на кого ты похож! – восклицает она.

И мне вдруг, ни с того ни с сего, делается невыносимо жалко себя. Почти до слез.

– Лариска, я так устал, – причитаю я, пока она помогает мне избавиться от заляпанного всеми видами городской грязи плаща. – Они всю душу мне вымотали!..

– Кто – они?

– Да есть тут… контингент.

– Сполох, немедленно ступай в ванную. Сегодня в этом доме идет вода. И даже горячая.

– Я не хочу… не могу мыться. У меня нет сил.

– Сполох, я вымою тебя сама.

И Лариска действительно приходит меня мыть.

Какое-то время я еще ною и жалуюсь.

– Послушай, – бормочу я. – Это огромный город, город-страна! Что мы можем сделать? После того, как целое поколение было чуть ли не насильно выпихнуто в криминальные структуры! Самые умные головы – к ним. Самые крутые парни – к ним. Самые красивые девки – туда же. Они с детства их приручают, всякими конкурсами, шмотками, долларами… воспитывают валютных шлюх, выращивают себе живые грелки, чтобы всегда держать под рукой и сладко трахать, когда засвербит…

– А я? – возражает Лариска.

– Ты не в счет, ты исключение. Или вот Индира – тоже…

– Какая еще Индира?

– Это моя сотрудница. Умная, сильная, злая, как волчица… А что можем мы? Нас – горстка. Кучка, и даже не могучая. Мы носимся как угорелые. От витрины к витрине. От сейфа к сейфу. От трупа к трупу. Мы не успеваем. Нас топчут и эти вонючие демократы, и эти паршивые социал-националисты… или национал-социалисты… в общем, коммуняки. К нам никто не идет работать, во всяком случае – те, кто нам нужен. На каждого из нас приходится по сто нераскрытых дел, и некоторые мы просто выбрасываем в корзину… Когда-нибудь они сообразят это и просто вырежут нас поодиночке. Или всех скопом. И тогда город будет их…

– Опять эти загадочные «они»? Мафия, что ли?

– Ну, пускай будет мафия.

– Так нет же в Гигаполисе никакой мафии. Почитай газеты, посмотри видеосет – все в один голос твердят, что вы только пугаете народ, чтобы оправдать свое бездействие.

– Потому и мафия, что газеты пишут, видеосет поет, а Гигаполис рушится в тартарары…

Но стенать и сетовать на судьбу уже нет большого желания.

От меня ничего не требуется – только сидеть по уши в пене, блаженно смежив веки, и временами издавать хотя бы какие-то звуки, чтобы Лариска знала, что я еще не умер от неги.

– А где Фимка?

– В комнате. Выпивает с Борисом Ильичом.

Я прислушиваюсь. И вправду, за шумом воды слабо слышится Фимкин насморочный тенорок и скрипучий баритон древнейшего советского писателя. «Вы все время путаете, господин писатель из мезолита, деятелей искусства с деятелями культуры, а это говно совершенно иного порядка!» – «Возможно, и путаю, но что вы называете культурой? Вся культура при любом удобном случае норовит утечь из этой страны. И потому у нас в музыке, например, интеллектуальным взлетом является «Что ты прячешь между ног», а что рождается в литературе, я даже при вас погнушаюсь вымолвить вслух…»

– Господи, до чего все хорошо-то складывается! – вырывается у меня. – Я же боялся, что он уедет не простившись.

– Уедет он, жди! – фыркает Лариска. – Ему здесь интересно. Его в ближайшие недели из Гигаполиса поленом не вышибешь…

– Послушай, – страшное подозрение закрадывается в мою измученную душу. – А его ты сегодня тоже… мыла?

– Ну разумеется! – Лариска дергает плечиком, словно я сморозил какую-то несусветную и даже малоприличную глупость.

В общем, глупость и есть. Чего я, в самом деле, вздумал вдруг корчить из себя? Тоже мне – «Отелло рассвирепелло…» И потом, жена Цезаря вне подозрений. Ну, пускай не жена, а только любовница. Все равно.

– А как твой урох?

– Барином живет. Я ему в кладовку пряжи набросала, так он ее целыми днями мотает и перематывает.

Теплая Ларискина рука гладит меня по лицу, и я, улучив момент, целую ее в мыльную ладошку.

– Нет-нет, – протестует она. – Я пришла тебя вымыть, и я тебя вымою. Все остальное – ночью. Если не напьешься, как в тот раз…

Я разнежен и слаб, как дитя. Меня можно поддевать ножом и мазать на хлеб. Я даже не без предвкушения подумываю, а не жениться ли мне на ней. Почему бы и нет? Не школяры, чай. Давно знакомы, притерлись. Любить ее хорошо, она благодарная любовница. Все ее прежние связи я легко и непринужденно пресеку. В самом деле, сколько же можно?! Меня в последнее время окружают сплошные одинокие волки. И волчицы тоже. Я и сам такой же волк. Я разведен и даже не знаю, что происходит с моей прежней женой. Ерголин – вдовец. Индира – не то андрофоб, не то андрофаг, в общем – холостячка. Живем как выродки. С выродками боремся и сами стали… как они.

Ладно, успеется еще поразмыслить и об этой любопытной перспективе.

– Лариска, не могу ручаться. Может быть, и напьюсь. Хотя вряд ли опьянею. Эскорана нажрался…

– Ненормальный! – всплескивает она руками. – Сердце надсадишь!

– Мы пережили сегодня такое, что по справедливости на каждом углу Гигаполиса должна стоять бочка с бесплатной водкой.

– И я тоже пережила?

– И ты. И писатель твой. И урох. Все пережили. На этот раз.

– А что будет в следующий раз?

– Если бы знать, Лариска, если бы знать…

10. Новости Гигаполиса

Из новостей минувшего часа: криминальная хроника.

Как стало известно, этой ночью, примерно в 22.30 в аварии погиб старший инспектор отдела по борьбе с тяжкими преступлениями Департамента охраны порядка округа Старый Город Серафим Ерголин. Его элкар модели «Жигули-турбо» на огромной скорости почти отвесно врезался в землю в ста метрах от дома, где старший инспектор снимал квартиру. По утверждениям дирекции Департамента, Серафим Ерголин являлся одним из старейших и наиболее опытных сотрудников криминальной службы. Причиной аварии могла быть неисправность машины либо трагическая небрежность, допущенная при вождении. Не исключается версия о том, что Ерголин находился в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. Причастность к инциденту мифической «мафии», якобы существующей в нашем городе, специалистами, ведущими расследование, категорически отвергается…

В районе станции магнара «Архетип», под утро, найдено тело очередной жертвы, Дикого Хирурга. Следствие как всегда ведет бригада под руководством комиссара Сергея Сполоха.

Из Центра общественных объединений Гигаполиса сообщают.

Буквально в последние несколько дней мы стали свидетелями нового наступления определенных антидемократических сил на предпринимательство. Произвол творится под явно надуманным предлогом «ужесточения борьбы с мафиозными структурами». О каких структурах при этом идет речь, традиционно не уточняется. Кому это выгодно?

Общество устало жить в постоянном напряжении. Людей пугает сама мысль о насилии, грозящем вновь, как во время оно, выплеснуться на улицы Гигаполиса. Люди вправе требовать, чтобы никто и ни под каким, даже самым пряным соусом не посягал на их покой. Именно об этом вопиют плакаты в руках пикетчиков у мэрии и центрального управления Департамента охраны порядка. Нет – новой резне! Нет – новому культу сильной руки! Нет – нарушениям естественных прав личности!

Между тем, первые симптомы рецидива старой болезни уже отмечены. Так, объектом пристального внимания так называемых «компетентных» органов стал частный ресторан «Инникса», традиционное место отдыха трудящихся, пожелавших приятно провести время в уютной, домашней обстановке. Несколько раз туда врывались новоявленные рэкетиры из числа стражей порядка и учиняли настоящий погром… Без объяснения причин закрыт известный психотерапевтический салон «Парящая душа», чья добрая слава простерла свои светлые крылья далеко за пределы Гигаполиса… Ходят фантастические слухи о побоище, устроенном нашими, с позволения сказать, «правоохранительными органами» в одном из технологических корпусов округа Старый Город…

Этому должен быть положен конец. Мы живем в правовом государстве. И здоровые, демократические силы общества, стоящие на страже конституционно закрепленной свободы предпринимательства, внимательно проследят за тем, чтобы до юных ростков нового, свежего, справедливого мира не дотянулись серые лапы из застойного прошлого…

Новости культуры.

Впервые на экранах Гигаполиса – самый кассовый боевик этого года! Только в «России» и «Августе»! Арнольд Терминатор в фильме «Шварценеггер-2. Судная ночь»…

Биржевые вести.

Единственная в мире биржа биологических материалов «Интерплант» объявляет свой первый аукцион по продаже брокерских мест. Цена одного места – 1000 долларов США, 50 000 тугриков или эквивалентное количество денежных единиц в любой конвертируемой валюте…

Новости науки.

Советник мэрии по научно-техническому прогрессу, доктор астрологических наук Апостол Сфера уточняет свой прогноз экономического развития Гигаполиса на ближайшее столетие. По его словам, ожидается прирост дохода на душу населения в размере никак не менее десяти процентов, что позволит существенно отодвинуть черту бедности для подавляющего большинства трудоспособного населения. Господин Сфера ожидает также значительного снижения числа преступлений против собственности. В связи с этим возникает резонный вопрос: выгодно ли налогоплательщикам содержать за свой счет ораву дармоедов, именующих себя правоохранительными органами, в таких масштабах…

Синоптический прогноз.

Температура воздуха без изменений. Радиационный фон в пределах нормы. В Гигаполисе идет дождь.

Эпилог

Среда, 16 августа 2023 года

Игорь Авилов

– Тебя подбросить? – спрашивает мой напарник.

– Нет. Я немного пройдусь. Здесь недалеко.

– Ну, как знаешь…

Элкар отрывается от мокрого асфальта и полого уходит в черное небо. Некоторое время я различаю его призрачный силуэт на фоне подсвеченных изнутри арок и переходов. Потом он вливается в плотный поток пассажирских машин и пропадает из виду.

Волоча гудящие ноги, я бреду по Гигаполису. Мимо изукрашенных витрин, мимо дергано вспыхивающей рекламы товара, которого нет и не предвидится, мимо огромных щитов с биржевыми новостями, которые никому не интересны. Задерживаюсь у анимированной афиши кинотеатра. Какой-то дурной боевик: пальба, перекошенные рожи, состоящие в основном из челюстей, и, естественно, голые задницы… Сквозь стеклянную дверь кассы видно, что билеты есть на все сеансы, а вот зрителей, напротив, нет. Та кучка мелкой шпаны, что прячется от дождя под растрескавшимся бетонным козырьком, в расчет не идет. Боевик они видели уже сто раз – по пиратским каналам домашнего видео. Они ищут приключений. Но в такой промозглый вечер все напрасно. Шпана курит дешевые сигареты, временами гнусно гогочет, пихает друг дружку конечностями, неумело имитируя технику капоэйры. Должно быть, кончится тем, что скуки ради они передерутся меж собой и разбредутся-таки по домам, на радость папочкам-мамочкам.

Холодно. Я надвигаю на лицо капюшон, поглубже уталкиваю руки в карманы и сутулюсь. Мне тоже не хочется домой. Но больше идти некуда. И нет сил на приключения.

Сегодня было все, что только может выпасть на долю трассера. И травля расплодившихся крыс в теплосети. И оцепление вокруг мэрии. И бешеный кобольд в подъезде Биржевого союза. И освобождение частного дома от самовольно вселившихся многодетных мамаш из «отбойной волны». И черт знает что еще. Поэтому я ни на что больше не годен, кроме как пешком протащиться несколько кварталов, попутно проветривая затуманенные мозги, добраться до опостылевшего дивана и упасть там до утра.

Завтра будет то же самое.

Возле маленького бара с сомнительной репутацией мерзнут голоногие нимфетки. Нынче на них спросу нет. Какое-то время они шепотом обсуждают, имеет ли смысл привязаться ко мне. И вполне справедливо решают: нет, не имеет…

Сворачиваю с освещенной улицы в подворотню. Сразу за разнопестрой показухой офисов и маркетов начинается темень и грязь жилых кварталов. Никто не ремонтировал эти переулочки и дома за последние двадцать лет. Стены из проеденного кислотными ливнями кирпича. Стены из выщербленных панелей, ничем серьезным уже не скрепленных. Стены из разбитого стекла и рассыпавшегося в прах бетона. За ними живут. Точнее, пытаются жить. Латают дыры в стенах и потолках. Травят крыс и травятся при этом сами. Кипятком, фальшивыми излучателями пси-волн и липовыми бабкиными заговорами гоняют мутировавшую нечисть. Спят здесь, любят здесь, рождаются и умирают здесь. И при всем том каждое утро выходят из домов и идут на работу. Только поэтому и стоит еще Гигаполис.

Я и сам – один из них.

Может быть, зря все это?

Если в один паршивый день плюнуть на все и уехать… хоть куда, хоть к неграм в Африку… может быть, этот несуразный город рухнет, наконец, и рассеется, как богом проклятый Вавилон?

Двор совсем безлюден. Кому охота сидеть на лавочке в такую дрянную погоду? При тусклом свете окон (значит, дали-таки электричество! И на том спасибо власти родной…) старательно обхожу вонючие лужи, в которых плавают нечистоты и крысиная падаль. Вот и мой подъезд.

Перед тем, как открыть разбухшую от сырости дверь, оборачиваюсь.

Мне показалось, будто кто-то окликнул меня по имени.

И в самом деле, в тени давно умершего корявого дерева маячит плоская сгорбленная фигура.

Когда она отлипает от полусгнившего ствола, на лицо позднего визитера падает слабый лучик света из окна второго этажа. И я узнаю его.

Это Рим Гафиев.

Декабрь 1991 – январь 1992

Сноски

1

Laptop (англ.) – класс портативных компьютеров с дисплеем в виде откидной крышки.

2

«Это была ночь после трудного дня, и я работал, как собака. Это была ночь после трудного дня, и я должен был бы спать, как бревно…» (Битлз, «A Hard Day’s Night»).

3

Body-guard – телохранитель (англ.).

4

Omerta (итал.) – заговор молчания вокруг деятельности мафии.

5

– Есть проблемы? – Нет, ничего (англ.).

6

Outlaw (англ.) – «вне закона», законопреступник.

7

А. П. Чехов. Свадьба.

8

В пробирке (лат.).

9

Machine-gun (англ.) – автоматическое оружие, пистолет-пулемет.

10

Trip (англ.) – «путешествие», наркотический транс.

11

Конечно, не люблю. Это верно… (латышск.).

12

А. Вертинский. Джимми.

13

Б. Окуджава. Надежда.

14

Zarf (англ. сленг) – страхолюдина, здесь – террорист.

15

Крипта – подземное помещение, здесь – потайной ход.

16

Назад! (искаж. англ.).

17

Макивара – тренажер для отработки ударов в восточных единоборствах.

18

Прости, что опоздал (латышск.).

19

Action – действие (англ.).

20

Palmtop (англ.) – «на ладони», класс карманных компьютеров.

21

Введите пароль, пожалуйста (англ.).

22

Пароль отвергнут. Первая попытка зарегистрирована. Повторите ввод, пожалуйста (англ.).

23

Вторая попытка зарегистрирована. Помните, у вас остался последний шанс. Повторите ввод, пожалуйста (англ.).

24

Пароль принят. Расслабьтесь и получайте удовольствие (англ.).

25

Книга Пророка Даниила, гл. 5, 27.

26

Сюрикен (японск.) – самурайское метательное оружие в виде звездочки.

Content

Евгений Филенко
Гигаполис

Часть первая Четверг, 15 сентября 2022 года

1. Новости Гигаполиса

2. Рим Гафиев

3. Сергей Сполох

4. Рим Гафиев

5. Индира Флавицкая

6. Сергей Сполох

7. Индира Флавицкая

8. Серафим Ерголин

9. Индира Флавицкая

10. Из видеопротокола оперативного совещания у комиссара С. Сполоха

11. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

12. Сергей Сполох

Часть вторая Пятница, 16 сентября 2022 года

1. Новости Гигаполиса

2. Игорь Авилов

3. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

4. Серафим Ерголин

5. Сергей Сполох

6. Индира Флавицкая

7. Из видеопротокола оперативного совещания у комиссара криминальной службы ДЕПО С. Сполоха

8. Игорь Авилов

9. Индира Флавицкая

10. Игорь Авилов

11. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

12. Игорь Авилов

13. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

14. Сергей Сполох

15. Игорь Авилов

16. Игорь Авилов

17. Индира Флавицкая

18. Игорь Авилов

19. Серафим Ерголин

20. Игорь Авилов

21. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

22. Сергей Сполох

Часть третья Суббота, 17 сентября 2022 года

1. Игорь Авилов

2. Серафим Ерголин

3. Игорь Авилов

4. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

5. Серафим Ерголин

6. Иван Зонненбранд, по прозвищу Зомби

7. Серафим Ерголин

8. Индира Флавицкая

9. Сергей Сполох

10. Новости Гигаполиса

Эпилог Среда, 16 августа 2023 года

Игорь Авилов

Сноски