Александр Горский

Время смерти

Глава 1

14 июня этого года

Утро выдалось солнечным и безветренным. Утро! С понедельника по пятницу начало одиннадцатого уже никто не назвал бы утром, это был разгар рабочего дня. Но в субботу в это время утро только начинается. Она удобно устроилась на больших садовых качелях и с наслаждением потягивала кофе. Как же хорошо, где-то совсем рядом поют какие-то птицы, названия которых ей были неизвестны да и безразличны. Какая разница, кто именно скрывается в кронах деревьев, главное, что эти кто-то издают такие замечательные звуки. А вот эту птицу она знает. Она улыбнулась, услышав ритмичные удары по стволу дерева, это «пение» ни с чем не перепутаешь. Она допила свой кофе, отставила чашку в сторону и, зажмурившись от удовольствия, потянулась. До чего здорово, что в свое время она не пожалела денег и купила этот дом. Все-таки ни одна, даже самая лучшая городская квартира не может дать такого удовольствия, как загородная жизнь. Когда месяц назад в саду цвела вишня, она подолгу гуляла по своему просторному участку, наслаждаясь этой необыкновенной красотой, которую раз в год дарит природа. С участком, конечно, ей очень повезло, прежние владельцы вложили в него много сил, зато теперь густые заросли высоких кустов сирени вдоль ограды и разросшиеся кроны садовых деревьев позволяли, не опасаясь соседских взглядов, ходить по участку хоть в чем мать родила. Она иногда так и делала, точнее, могла себе позволить выскочить голышом из бани, пробежать несколько метров по траве и запрыгнуть в большой каркасный бассейн, стоявший посреди двора на солнечной лужайке. Поскольку сейчас водные процедуры запланированы не были, на ней была розовая шелковая комбинация, надетая на голое тело. Она любила розовый цвет, по ее мнению, он был ей к лицу. Окружающие говорили ей то же самое, впрочем, по мнению окружающих ее мужчин, к такому прекрасному лицу подошел бы любой цвет. А мнение окружающих женщин ее мало интересовало, хотя ей всегда было приятно, если удавалось заметить чей-то завистливый взгляд. Однажды она так и сказала Ленке:

— Я зависть задницей чувствую. И знаешь, что от этого происходит?

— Чего? — Подружка запихала в рот остатки гамбургера и уставилась на нее.

— Она от этого становится еще более упругой.

Ленка только удивленно покачала головой и присосалась к трубочке, торчащей из стаканчика с молочным коктейлем.

Как ни хорошо было утреннее безделье, ей надо было вернуться в дом. Во второй половине дня должны были приехать гости, а это означало, что надо хоть немного привести жилище в порядок. Она встала, вновь потянулась, изящно прогнув спину и даже успев мимолетно пожалеть, что никто не может оценить этот великолепный изгиб, взяла пустую чашку и направилась к крыльцу. Войдя в дом, она сразу прошла на кухню и, открыв кран, тщательно вымыла чашку. Шум воды на время заглушил все остальные звуки, и она слишком поздно поняла, что не одна в этом большом замечательном доме с толстыми стенами и тройными стеклопакетами на окнах. В доме, где она может в любое время дня и ночи танцевать, слушать музыку или петь караоке, не боясь быть услышанной соседями. А еще в этом доме можно было сколько угодно кричать, и крики эти останутся не услышанными никем, даже если этого будет хотеть сам кричащий.

Но схвативший ее за волосы мужчина вовсе не был настроен слушать ее крики. Он прижал острое лезвие к ее горлу и угрожающе прошипел прямо в ухо:

— Еще один крик, и все. Кричать будет нечем. — Затем чуть спокойнее добавил: — Если бы хотел убить, уже убил бы, так что не дергайся.

Если бы хотел убить, то уже точно убил бы, думала она, послушно ложась на пол и заводя руки за спину. Так пролежать ей пришлось достаточно долго. Появившийся в ее доме человек связал ее, но не какой-нибудь веревкой или скотчем. К ее удивлению, он, словно мумию, с головы до ног обмотал ее эластичным бинтом. Как женщине, на которую напали, ей конечно же было страшно, но ее мозг, мозг следователя, хладнокровно фиксировал все поступки мужчины. Поступков, правда, пока было немного. Связав свою жертву и надев ей на голову плотный тканевый мешок, мужчина оставил ее лежать на полу, а сам перебрался в гостиную. Женщина ничего не могла видеть, поэтому тщательно прислушивалась к звукам, доносившимся из соседней комнаты. Она так и не смогла понять, что именно делает там мужчина. Затем загудела дрель. От неожиданности она вздрогнула, но вскоре стало ясно, что непосредственно ей инструмент не угрожал, проникнувший в дом человек что-то сверлил в гостиной. Ненадолго стало тихо, затем послышались гулкие удары молотка. Ей показалось, что удары доносятся откуда-то сверху, словно кто-то бьет по полу второго этажа. Потом вновь наступила тишина. Она лежала на полу, вслушиваясь и пытаясь понять, здесь ли еще нападавший, или, закончив не запланированный ею ремонт, он уже убрался из дома. Однако мужчина был все еще здесь. Она услышала его шаги, а еще он что-то напевал себе под нос, какую-то знакомую песню, однако слов разобрать она не могла. Затем шаги послышались совсем рядом.

Когда свет вновь ударил в глаза, она на мгновение зажмурилась, а затем увидела его. Острие лезвия находилось буквально в двух миллиметрах от ее левого глаза.

— Пароль от телефона подскажи мне, пожалуйста.

Запинаясь, она назвала цифры.

Мужчина некоторое время копался в телефоне, как оказалось, он просматривал сообщения.

— Так ты, значит, гостей ждешь сегодня?

Кивнуть она не могла, поэтому моргнула.

Мужчина ее понял.

— Это хорошо. Я так понимаю, вы о времени еще не договорились. Смотрю, тебе Лена больше всех пишет.

Она вновь моргнула.

— Значит, сейчас позвонишь этой Лене, скажешь, чтобы приезжали к часу. И попроси не опаздывать. Если скажешь что-то не то, значит, нож будет последним, что ты сможешь видеть. Все понятно?

Ответа он ждать не стал. Ответ и так был ему понятен. Мужчина нажал вызов и поднес трубку ей к лицу. После того как разговор был закончен, он убрал телефон и вновь надел мешок ей на голову. Однако дальше лежать он ей не позволил. Сильные руки обхватили ее перемотанное бинтами тело, поставили вертикально, а затем и вовсе оторвали от пола и куда-то понесли. Несмотря на запрет, она уже собиралась закричать, когда ее ноги вновь коснулись твердой поверхности. Судя по всему, ее поставили на какое-то возвышение.

— Осторожно, не упади, — подтвердил ее выводы мужчина.

После этого она услышала, как он сам, кряхтя, забрался на что-то невидимое, а затем события стали развиваться с ужасающей скоростью. Да и сами они были ужасающими. Она почувствовала, как на шею ей что-то накинули, а затем опора под ногами вдруг куда-то исчезла. Петля больно стянула шею, но гораздо сильнее боли был страх. Все ее отчаянно не желающее умирать тело яростно извивалось в воздухе в тщетных попытках найти хоть какую-то опору, а широко распахнутый рот бессмысленно хватал губами воздух, который не мог попасть в легкие.

Неожиданно ноги вновь нащупали что-то твердое, натяжение петли немного спало, и она с трудом смогла сделать хриплый, полный слез и отчаяния вдох.

— Нет, это не пойдет. Слишком толстая, — услышала она голос мужчины и с ужасом поняла, что опоры под ногами вновь больше нет.

На этот раз она беспомощно провисела не дольше двух секунд. Пальцы ног вновь коснулись какой-то поверхности. Однако поверхность эта мало того что была неровной, находилась слишком низко, и стоять теперь она могла только на цыпочках. Руки мужчины коснулись ее шеи и немного ослабили натяжение петли. Теперь она могла нормально дышать, если только слово «нормально» можно было использовать в данной ситуации. Затем она почувствовала, что ее начинают развязывать. Однако прежде чем полностью снять бинты, мужчина защелкнул на ее руках наручники. Она почувствовала, как холодная сталь стиснула запястья.

— Ты бы их видела, — послышался довольный голос, — специально для тебя покупал. Розовые.

Распеленав свою жертву, мужчина бесцеремонно стянул с нее комбинацию. Стыда она не почувствовала. Не все ли равно, есть на тебе одежда или нет, когда на шее у тебя затянута петля. Когда мужчина снимал ночнушку, ему пришлось на мгновение расстегнуть наручники сначала на одной руке, затем на другой, однако он так сильно вывернул ей руки, что она даже не могла попытаться освободиться.

— Ну вот и славно. Красота же получилась?

Она промолчала. Возможно, мужчина ожидал какого-то ответа, а может быть, потому, что уже успел сделать все, что ему было нужно, но мешок с ее головы был снят. Она по-прежнему стояла на цыпочках, задрав голову вверх, насколько это было возможно, и напавшего на нее человека почти не видела.

— Ну все, пока! — попрощался мужчина.

Опора выскользнула у нее из-под ног, ударилась о паркет, немного подпрыгнула и отскочила в сторону. Обнаженное тело несколько раз судорожно дернулось, а затем некоторое время еще раскачивалось в воздухе, прежде чем окончательно замереть…

Ленка, как обычно, не стала дожидаться, пока муж достает из багажника машины упаковки с вином и закуской. Привычным движением она ловко открыла задвижку калитки, стремительно пересекла двор и махом взлетела по ступенькам невысокого крыльца. Когда спустя две минуты ее нагруженный пакетами супруг наконец появился во дворе, он увидел сидящую на качелях Ленку. Держа в одной руке зажженную сигарету, а другой прижимая к уху телефон, она произносила слова, смысл которых он понял не сразу:

— Говорит следователь Кравцова. Только что мною обнаружено тело Шнейдер Марии Анатольевны. Да, повешенной. Да, у нее дома. Пишите адрес и высылайте группу.

Полтора года назад

Натужно завывая сиреной, пожарная машина въехала во двор обувной фабрики. К ней тут же устремились люди, что-то крича и возбужденно размахивая руками. Зачем они это делали, было непонятно, пожарные и так все прекрасно видели. За то недолгое время, которое прошло с момента вызова, огонь успел набрать немалую силу. Из-под крыши склада, пристроенного к основному зданию фабрики, валил дым.

— Здесь становись, раскладываться будем. — Командир расчета угрюмо смотрел на поднимающиеся в небо клубы дыма.

— А чего раскладываться? — хмыкнул водитель. — У нас же воды в баке нет почти.

— Ты мне предлагаешь так в рапорте и написать, — еще больше нахмурился командир, — время прибытия в норме? В норме, ну, значит, раскладываемся, чего сидим? Диспетчер, — связался он с пожарной частью, — здесь все печально, высылайте еще машину, а лучше парочку.

Однако ни прибывшее следом подкрепление, ни появившееся чуть позже руководство пожарной части и города не смогли помешать огню делать то, что он любил и умел. К утру гигантское четырехэтажное здание фабрики выгорело почти полностью. Сгорело все, что могло сгореть: деревянная конструкция крыши, оборудование, запасы сырья и готовой к отгрузке продукции. Все то, что наполняло жизнью стены здания, было уничтожено. Остались лишь сами толстенные, в три кирпича, стены да бетонные межэтажные перекрытия.

Журбину было плохо. Еще с вечера он наглотался дыма в тщетных попытках докричаться до невозмутимых пожарных, разглядывающих гигантскую струю воды, бьющую из порванного рукава. Позже, махнув рукой и на пожарных, и на сам пожар, он наглотался водки. В два часа ночи, уже выпив целую бутылку, Журбин по пояс высунулся из окна служебной квартиры, расположенной всего в паре сотен метров от места его работы. Здание фабрики было полностью охвачено огнем. Толпа зевак упорно не желала расходиться, так, словно завтра была суббота и никому вскоре не надо было идти на работу. Их можно было понять. Огненное шоу по зрелищности в разы превосходило чахлый салют, ежегодно устраиваемый администрацией на День города. Что-либо сделать было уже невозможно, и Журбин захлопнул окно и лег спать.

К восьми утра он, мучаясь от похмелья и явно подскочившего давления, притащился во двор фабрики, точнее, того, что от нее еще осталось. Постепенно начали собираться и остальные сотрудники, и к девяти двор уже был полон растерянными, не понимающими, что с ними будет дальше, людьми. Не знал этого и Журбин. Ясно было одно: того благополучия, к которому он уже успел привыкнуть, больше не будет. Спокойной, сытой и вальяжной жизни пришел конец — это Журбин знал точно. Не знал он только одного: все произошедшее минувшей ночью — только начало. Начало ожидавших его неприятностей.

14 июня этого года

Жора откинул в сторону одеяло и вскочил с кровати. Солнце, нашедшее небольшую лазейку между неплотно задвинутых штор, освещало узкую полоску пола, пересекающую всю комнату и поднимающуюся вверх по стене. Мясоедов отдернул шторы и зажмурился. Утро явно обещало стать удачным продолжением такого чудесного вечера. Вечера, завершившегося так, как он мог только мечтать. То, что Вика согласилась сходить с ним в кино, а потом еще немного посидеть на одной из летних террас, где так приятно пить вино и разглядывать проходящих мимо людей, не было удивительным. Удивительным было то, что последовало потом.

— Хорошо-то как! — Он приоткрыл дверь на балкон.

В комнату потянул прохладный, еще не успевший нагреться за утро воздух.

— Что за дурная манера стоять голышом перед окном? — услышал он возмущенный голос.

— Я не перед окном, я перед дверью. — Жора широко улыбнулся вышедшей из кухни Вике. — И кто меня здесь увидит на восьмом этаже?

— Мне кажется, что из дома напротив, особенно с десятого этажа, видно все очень даже неплохо. — В одной руке Виктория держала кухонное полотенце, а в другой столовую ложку.

— Конечно, — усмехнулся Жора, — особенно если там сидит какой-то маньяк с биноклем. Или маньячка. Тебе как больше нравится?

Он подскочил к Вике и, не прикладывая заметных усилий, подхватил ее на руки и закружил по комнате. Она несильно стукнула его ложкой по лбу.

— Мне нравится, чтобы ты надел трусы, еще что-нибудь и приходил на кухню. Завтрак уже готов.

— Слушаюсь, мой генерал! — Жора осторожно опустил Крылову на пол. — Немедленно прибуду в ваше распоряжение.

— Поторопитесь, майор, иначе рискуете остаться без яиц. — Вика наконец улыбнулась. — Не делайте такое испуганное лицо. Я говорю про завтрак.

— Ну, если только на завтрак, тогда ладно, — прогудел Жора, озираясь по сторонам в поисках своей одежды.

Расправившись с завтраком, Жора решил выпить еще одну чашечку кофе. Он неторопливо потягивал горячий напиток, причмокивая губами от удовольствия, и разглядывал Викторию, пытающуюся отмыть заросшую жиром сковородку. Как считал сам Жора, кофе благотворно действовал на его мозговую активность и мыслительный процесс. Вот и сейчас с каждым новым глотком он чувствовал нарастающую потребность поделиться с Викторией своей новой идеей.

— Викусичка, — Жора подкрался к Крыловой и легонько укусил ее за ухо, — у нас ведь все хорошо?

— Если ты прекратишь жевать мне ухо, то все будет просто чудесно, — отозвалась Крылова, отставляя в сторону наконец отмытую сковородку.

— Конечно, конечно, — пробормотал Жора, поцеловав ее в шею, — я вот подумал, может, ты ко мне совсем переберешься? А что, — заторопился он, опасаясь возражений, — вдвоем гораздо удобнее. И квартиру ты тогда могла бы не снимать.

Виктория быстро обернулась и оттолкнула от себя Мясоедова:

— «Удобнее»? Интересное слово. Может быть, ты и встречаться со мной начал, чтобы тебе было удобнее?

— Вика, — опешил Мясоедов, — я, наверное, неправильно выразился.

— Наверное! — перебила его Крылова. — То есть ты даже не уверен, правильно ты выразился или нет. Знаешь, мне кажется, ты выразился правильно. Точнее, ты сказал то, что и хотел сказать, что думал на самом деле.

— Да что я думал? — Мясоедов тоже начал злиться. — Ничего я не думал. Я думал, раз нам хорошо вместе, то и жить вместе — это логично.

— Логично, — фыркнула Крылова, — что ни фраза, то шедевр. Логично и удобно. Что может быть лучше? По-твоему, я должна быть счастлива?

— По-моему, ты могла бы на меня не орать, а спокойно объяснить, что тебе не нравится, — угрюмо отозвался Жора.

— Хорошо, я объясню тебе, что мне не нравится. — Вика вытерла руки и отбросила полотенце в сторону. Оно скользнуло по краю столешницы и упало на пол. — Я уже, конечно, большая девочка и не так романтична, как десять лет назад, когда оканчивала школу. Но тем не менее, если ты это вдруг не заметил, я все равно девочка.

Мясоедов вопросительно поднял брови, за что был тут же вознагражден новыми обвинениями:

— Жора, какой ты все же кретин. Девочка — это не та, которая не спала с мужчинами. Девочка — это та, которая еще верит, что среди них ей встретится порядочный.

— Ясно, — кивнул Жора, — я так в принципе и думал. Только я, значит, непорядочный получаюсь. И в чем моя непорядочность?

— В том, Мясоедов, что ты думаешь только о своем удобстве. Это же так удобно: сводил девушку разок в кино — и вот тебе сразу секс, потом утром проснулся — завтрак готов, пока кофе пил, уже посуда вымыта. А еще я стирать умею, гладить и полы мыть. Ты прав, Жора! Это действительно удобно и логично.

Жора вздохнул и вновь уселся на табуретку.

— Вот насчет секса я тебя не очень понял. Мне казалось, что это было взаимное желание.

— Взаимное, Жора. Мне двадцать восемь лет, и я нормальная женщина. У меня тоже может быть желание. Но это не значит, что я не хочу, чтобы ты за мной ухаживал.

— Ухаживал, — хмыкнул Мясоедов.

— Да, Жора, ухаживал! Это когда дарят цветы, приглашают на свидания, делают какие-то сюрпризы. А какой сюрприз будет у тебя? Ты вынесешь мусорное ведро? Понимаешь, Жора, — Виктория наконец перестала кричать и говорила совсем негромко, словно разговаривала сама с собой, — я хочу встретить человека, который будет добиваться меня. Добиваться не секса со мной, а меня как женщину, с которой он хочет прожить всю жизнь. А человек, который думает о том, как ему будет со мной удобно, мне не нужен.

Она вышла из кухни в прихожую, оставив Мясоедова сидеть на табуретке. Квартира была совсем небольшая, и ему было прекрасно слышно, как Виктория одевается. Он хотел встать, чтобы проводить ее, но затем решил, что так увеличивает свои шансы выслушать еще порцию неприятных откровений. Хлопнула входная дверь, в квартире стало тихо. Лишь из соседней комнаты негромко доносились попадающие через открытую балконную дверь крики мальчишек, с самого утра гоняющих мяч по двору.

Глава 2

Полтора года назад

— Послушайте, Ольга Вадимовна, — горячился Журбин, — так же нельзя. Вы нас так подставляете.

— Вы сами себя подставили, Игорь. — Финансовый директор производственного объединения Никитина Ольга Вадимовна холодно смотрела на сидящего напротив нее Журбина. — Мало того что вы себя подставили, так еще и жену в это дело впутали. А теперь вы что хотите? Чтобы Белоусов и мне претензии предъявил?

— Но ведь деньги пошли на его же фабрику. Если бы мы не перекрыли крышу, я вообще не представляю, как бы мы работали.

— Если бы вы ничего не придумывали, вы бы прекрасно работали. Дырявая крыша гораздо лучше, чем сгоревшая, — язвительно отреагировала Никитина. — Сколько денег вы получили за аренду пристроя за все время? Миллионов десять, если не ошибаюсь, от силы двенадцать, а убытки от пожара уже за триста перевалили. Триста миллионов, вы понимаете, Игорь? А страховая вообще не горит желанием нам хоть что-то компенсировать, и, судя по всему, мы из них вытрясем максимум миллионов сто. А остальное?

— Это все понятно, но при чем тут я? Если бы пристрой сдавали официально, тогда что, пожар бы не случился?

— Игорь Иванович, — тон Никитиной стал еще более официальным, — разговаривайте о своих проблемах с Белоусовым, пытайтесь с ним договориться. Меня вмешивать в ваши дела не нужно. У меня и так проблем слишком много стало последнее время.

— Но вы же знали, куда идут деньги. — Журбин возмущенно смотрел на Никитину.

— Я знала? — Она негодующе фыркнула. — Ничего я не знала, и если вдруг дело на самом деле дойдет до суда, то я именно так и буду говорить. Вся эта аренда пристроя — это ваша инициатива, и куда вы деньги девали, одному Богу известно. Или кто там у нас за деньги отвечает?

— Ну и тварь же ты!

Журбин так резко поднялся, что Никитина испуганно схватилась за телефон.

— Или вы сейчас же уходите, или я вызываю охрану. — Голос ее испуганно дрогнул.

— Ухожу. Пока ухожу, — мрачно произнес Журбин, — но ты не сомневайся, Оля, еще увидимся.

Сев в машину, он с силой ударил по рулю, но легче от этого не стало. Прошло уже две недели, как фирма, зарегистрированная на его жену, получила иск от обувного холдинга. Холдинг требовал возврата денежных средств, полученных за аренду примыкающего к фабрике здания склада. Того самого, где начался пожар. Но денег ни у Журбина, ни у его жены не было — они были уже давно потрачены. Потрачены на ремонт протекавшей крыши главного здания.

Журбин не был ни бессребреником, ни фанатиком-идеалистом. Ему нравилась его работа, нравилось быть начальником крупного предприятия, человеком, которого в их небольшом городке почти все знали. Ему нравилось быть на хорошем счету у руководства холдинга и у самого собственника предприятия — Николая Белоусова. Вот только с каждым годом это становилось все сложнее и сложнее. Бизнес устроен так, что чем больше становится денег, тем больше их не хватает. Казалось бы, в холдинге появляются новые предприятия, растет число магазинов, товарооборот, а значит, должно становиться больше свободных денег, которых наконец должно хватить на то, что давно собирались сделать, но всегда откладывали. Однако происходит все совсем наоборот. Денег все больше не хватает. Ведь появляются новые и новые проекты, новые идеи, новые амбиции, на реализацию которых необходимо все больше и больше денежных средств. А это значит, что растет кредитная задолженность перед банками, что каждый месяц надо отдавать все больше миллионов по процентным платежам. Денег недостает катастрофически. Но раз решено построить или купить новую игрушку, значит, можно попытаться сэкономить на старых. Периодически созванивающиеся директора всех трех входящих в холдинг обувных фабрик соревновались друг с другом в рассказах о том, что и кому было урезано в текущем месяце. Где-то было отменено плановое обновление оборудования, которое, по мнению головного офиса, еще вполне могло протянуть год-другой, где-то убраны запланированные расходы на ремонт фасада. Уже который год подряд на всех предприятиях сотрудникам по три-четыре месяца в году на треть урезалась заработная плата, причем решение об этом приходило из головного офиса, а сообщать о нем персоналу приходилось управляющим фабрик, что конечно же не прибавляло им популярности и народной любви. Однажды Журбин с изумлением узнал, что группа работниц фабрики написала коллективное письмо Белоусову с просьбой разобраться с самоуправством директора, который третий месяц подряд не выплачивает людям полную заработную плату и при этом заставляет вкалывать на все сто.

— Царь добрый, бояре плохие, — усмехнулся Игорь, возвращая письмо работникам. — Отсылайте. Как ответ придет, мне расскажете.

Ответ так и не пришел, а вот Журбину позвонили. Позвонил ему финансовый директор холдинга Валерий Петрович Герасимов, человек решительно убежденный, что в графе издержки напротив всех статей расходов должны стоять одни нули, и искренне расстраивающийся от того, что это никак не случается. Валерий Петрович объяснил Журбину, что с письмом, написанным его работниками, руководство холдинга ознакомлено. Все руководство, подчеркнул Герасимов, очевидно намекая на самого Белоусова. Руководство также каким-то чудесным образом было в курсе, что Игорь ознакомился с письмом еще перед его отправкой, но никак этому не воспрепятствовал.

— Надеюсь, вы понимаете, — монотонно рассуждал Герасимов, — задача руководителя предприятия вести дела так, чтобы решать все возникающие внутри коллектива проблемы непосредственно на месте.

— Прошу прощения, но проблема снижения заработной платы возникла не внутри коллектива, она как бы занесена к нам извне, — иронично отозвался Журбин.

Валерий Петрович несколько секунд помолчал, то ли не зная, как реагировать, то ли удивленный тем, что его осмелились перебить. Наконец он сухо произнес:

— У нас есть еще две точно такие же фабрики, и у них действуют абсолютно те же регламенты выплаты заработной платы. Однако у них таких проблем нет, а если и есть, то директора справляются с их решением. Должен ли я понимать, Игорь Иванович, что вы со своими проблемами справиться не в силах?

— Я справлюсь, Валерий Петрович, — вздохнул Журбин, — я обязательно справлюсь.

Другого варианта ответа у него просто не было. Он это прекрасно знал. Знал это и Герасимов.

— Вот и хорошо, — смягчился финансовый директор, — вы поймите, Игорь Иванович, собственнику выгоднее платить высокую заработную плату одному директору, который будет на месте решать все проблемы, укладываясь в отведенный бюджет, а не раздувать этот самый бюджет до бесконечности. Вас же устраивают условия вашего контракта?

— Устраивают, — угрюмо согласился Журбин.

— Ну вот и замечательно, — Герасимов совсем повеселел, — тогда успехов вам, Игорь Иванович, у вас обязательно все получится. — Причмокнув губами так, словно поцеловал трубку, Герасимов вдруг добавил: — Мы все в вас верим, — и захихикал.

На этом разговор и прервался. Журбин держал в руках замолчавший телефон, а в ушах у него все еще раздавалось неприятное, дребезжащее хихиканье, в котором было больше насмешки, чем веселья.

Но недовольство сотрудников было хотя и серьезной, но не самой важной проблемой для Журбина. Как говорил сам Игорь, печально усмехаясь, у него текла крыша. Причем капитально.

На самом деле крыша капитально текла на главном фабричном здании. Здание это было построено более чем полвека назад, и, надо признаться, построено на совесть. Толстые железобетонные перекрытия и колонны, почти метровой толщины кирпичные стены. Как утверждали сами ветераны фабрики, особенно после того, как успевали принять на грудь в день получки, строили так для того, чтобы в случае начала третьей мировой войны работники могли не отрываться от производства во время ракетного удара. Ахиллесовой пятой всей этой монументальной конструкции была крыша. Обычная двускатная крыша с многочисленными слуховыми окнами, в советское время она была покрыта шифером, который за долгие годы пришел в полную негодность. В свое время, почти сразу после покупки здания, Белоусов даже лично поднимался на самый верх, чтобы понять насколько ситуация плачевна. В результате им было принято решение крышу перекрыть. И крышу действительно перекрыли. Теперь кровля стала металлической. Листы оцинковки радостно блестели на солнце, и наступившая весна впервые за долгие годы прошла без протечек, о чем и было доложено собственнику предприятия.

Однако появилась совсем другая проблема, которую никто не ожидал. Проблема эта возникла в середине марта, когда начало пригревать весеннее солнце, а Журбин вместе с женой только улетел на две недели в Таиланд, где солнце грело еще сильнее. Накопившийся за зиму тяжелый подтаявший снег лихо съезжал по гладкой оцинкованной поверхности и, пролетев около двадцати метров, с грохотом обрушивался прямо на тротуар. Установленные по периметру снегоудержатели лишь на время могли сдержать накопившуюся снежную массу, а затем она переваливалась через металлическое ограждение и устремлялась вниз. Чудом обошлось без жертв. Главный инженер фабрики, заодно выполняющий обязанности заместителя Журбина по хозяйственной части, Шиша-нов в ту ночь плохо спал, а на утро следующего дня пешеходное движение перед главным фасадом, выходящим на одну из оживленных улиц, было перекрыто. Десяток рабочих-гастарбайтеров был спешно отправлен на крышу счищать снег. Шишанов с детства боялся высоты, а скользких заснеженных крыш он боялся тем более, поэтому сам подниматься наверх не стал, объяснив боевую задачу во дворе фабрики. Свою задачу работяги выполнили, весь снег с крыши был полностью счищен. Работу осложняло то, что таявший днем снег за ночь подмерз и превратился в ледяную корку, покрывавшую всю кровлю словно скорлупа. Металлические лопаты с трудом брали эту корку. Выручало лишь то, что сообразительные южане подняли на крышу еще и несколько ломов. С ними дело пошло быстрее.

В тот год весна выдалась на удивление солнечная и сухая. Снег больше не падал на тротуар, и все были весьма довольны и собой и новой крышей. Больше всех был доволен Шишанов. Все это благополучие рухнуло в прекрасный день, точнее, ночь, когда первый майский гром гулко раскатился над городом, а затем забарабанил крупными тяжелыми каплями настоящей весенней грозы.

Грозу в начале мая, да, впрочем, и в любое другое время года, любят только поэты, ибо гроза позволяет им оправдать свое постоянное ничегонеделание и сидение у окна. Остальные нормальные люди вынуждены тащиться на работу по пузырящимся лужам, прикрываясь почти бесполезным зонтом и в страхе приседая с каждым новым ударом молнии. Владельцы автомобилей в ужасе гадают, стоит ли выводить своего железного коня на прогулку, ведь если отправиться своим ходом, то промокнешь насквозь, а если поедешь на машине, наверняка попадешь под град. В общем, гроза — это отнюдь не лучшее, хотя, несомненно, величественное явление природы. Примерно так, возможно, думал сам Журбин, глядя на потоки воды, стекающие на пол четвертого этажа с чердака фабрики. Вслух он этого говорить не стал. Вслух он говорил слова более краткие, емкие и доходчивые до сознания Шишанова, но так как они постоянно заглушались очередными раскатами грома, то слова эти мог слышать только сам Шишанов да еще несколько стоящих поблизости работников фабрики.

Дыры в металле залили битумом, что позволило кое-как пережить лето, но следующей весной потекло еще сильнее. Два года Журбин выкручивался как мог, латая дырявую кровлю. Денег на капитальный ремонт того, что совсем недавно отремонтировали, просить он не мог. Белоусов был человек вспыльчивый, и риск потерять хорошую работу был слишком велик.

На помощь пришел случай. В один из хмурых ноябрьских дней, когда небо щедро делилось с землей ледяной водой, Журбин пил кофе, сидя в своем кабинете и уставившись в окно. Он думал. Думал о том, сменится ли к вечеру холодный дождь снегом и будет ли утром на дорогах наледь. Яндекс уверял, что снега не будет и температура ночью задержится у нулевой отметки, но айфон в своем почасовом прогнозе погоды обещал к утру снег и минус три. В принципе Журбин довольно спокойно относился к капризам погоды, однако он до сих пор не сменил резину на зимнюю, и теперь возможный утренний гололед его немного беспокоил. Конечно, можно было уехать с работы прямо сейчас, взять зимнюю резину и отправиться на шиномонтаж, но в такой дождь лишний раз выходить на улицу не хотелось, а ведь пришлось бы где-то пережидать, пока ему будут переставлять колеса. Такими процедурами лучше заниматься в погожий день. Например, послезавтра.

Внутренний телефон издал негромкую трель. Журбин поднял трубку.

— Игорь Иванович, — услышал он голос секретаря, — к вам посетитель. Михеев Андрей Эдуардович.

— Зови, конечно, зови, — мгновенно отреагировал Журбин, — и, Катюша, сделай сразу кофе для гостя.

— Мне без сахара и с коньяком. — Гость, появившийся в дверном проеме, чувствовал себя весьма уверенно.

Андрей Эдуардович Михеев был одним из крупнейших предпринимателей Задольска. Как и многие, он начинал с торговли одеждой, привезенной из Китая или Турции. Стартовав с нескольких точек на местном вещевом рынке, под который был переделан недостроенный домостроительный комбинат, он смог создать обширную торговую сеть, далеко шагнувшую не только за пределы района, но и всей Владимирской области. Последние несколько лет Михеев активно начал развивать свое собственное производство. В созданных им цехах выпускалась самая разнообразная одежда, начиная от джинсов и футболок, заканчивая зимними куртками. По заказу Михеева было разработано несколько брендов, которые он успешно запатентовал. Венцом всех трудов Андрея Эдуардовича должна была стать новая фабрика, площадью около двадцати тысяч квадратных метров, которая строилась в пригороде Задольска.

Как это часто бывает, стройка пошла не по тому графику, что был изначально намечен. Приглашенные Михеевым столичные подрядчики отличались от местных лишь более пренебрежительным отношением к заказчику и хорошим умением объяснять ему, почему денег тратится почти вдвое больше, чем было заложено в первоначальные сметы.

— А что вы хотите, Андрей Эдуардович! — восклицал изредка приезжающий из столицы руководитель подрядной фирмы. — Кто вам эти расчеты делал? Местные умельцы? Ну так что от них можно было ожидать, они же не понимают нашу специфику.

В чем конкретно состоит специфика именно их организации, руководитель не объяснял, отделываясь общими фразами и стремительно исчезая на своем «мерседесе» сразу после того, как был согласован следующий транш платежей.

В итоге Михеев устал. Не имея до этого опыта ведения большого строительства, он тем не менее был человеком, умеющим решать проблемы своего бизнеса. Поэтому он расторг договор со столичным подрядчиком, нанял местную фирму и сам фактически поселился на стройке. Однако теплое время года было упущено, а вести зимой бетонные работы не представлялось возможным. Стройку пришлось фактически заморозить до весны. Это само по себе было неприятно, но неприятность усиливалась тем, что в свое время оптимистично настроенный Михеев заказал дорогостоящее новое оборудование, которое, как это ни странно, пришло точно в срок.

— Понимаешь, у тебя помещение идеальное, я знаю, я уже смотрел. Полы ровные, хороший свет, вентиляция. Мы со стройкой, будь она неладна, встряли капитально, дай бог, если к следующему Новому году сможем расставляться. А зачем мне год терять? Пристрой у тебя почти пустует, из трех тысяч квадратов ты от силы тысячу занимаешь. Если мозги напряжешь немного, то сможешь в основном здании уплотниться, а я пристрой у тебя полностью заберу на год минимум.

— Триста рублей квадрат, платежи за месяц вперед, — машинально отозвался Журбин.

— Значит, примерно миллион в месяц. Хорошо, — не стал торговаться Михеев, — вот визитка, скинь мне завтра проект договора. Если там все нормально, до конца недели сделаем первый платеж. Кстати, сколько тебе времени нужно, чтобы освободить помещение? Недели хватит? У меня оборудование вот-вот под разгрузку встанет.

— Недели две точно надо, — задумчиво протянул Журбин, — но мы постараемся за неделю уложиться. Мне от вас нужны планируемые мощности по оборудованию, чтобы инженер посмотрел.

— Постарайтесь, — подмигнул Журбин, — если в две смены работать, точно управитесь, а если в три, так и быстрее все выйдет. Мощности завтра тебе скину. Либо пришлю технолога, пусть он с твоим человеком походит, по месту все присмотрит.

Они пожали друг другу руки.

Когда Михеев ушел, Журбин еще долго сидел в одиночестве, раздумывая, как ему поступить. В конце концов, так ничего и не решив, он набрал номер главного бухгалтера производственного подразделения, которая курировала финансовые вопросы всех трех принадлежащих Белоусову фабрик. Идея Журбина особого восторга у Никитиной не вызвала. Будучи, как все бухгалтеры, человеком осторожным, она опасалась возможных последствий в случае, если информация дойдет до Белоусова.

Однако Журбин смог переубедить ее:

— Составим смету на ремонт, все затраты тоже задокументируем. Будет понятно, что все деньги потрачены на ремонт здания. У нас ведь этих доходов в планах не было. Нам на ремонт миллионов десять — двенадцать, я думаю, хватит.

— Ох, Игорь, не нравится мне вся эта затея.

— Вы поймите, Ольга Вадимовна, на четвертом этаже скоро работать будет совсем невозможно. Надо крышу перекрывать. А что я Белоусову скажу? Дайте денег? Так он меня в порошок сотрет и с работы выкинет.

— Вот если он узнает, что деньги за аренду пошли не на счет его предприятия, тогда точно выкинет, — фыркнула Никитина.

— А узнает он откуда? — ласково спросил Журбин. — Финансовый контроль ведь на вас замкнут.

— Надо мной вообще-то еще Герасимов есть, — все еще не поддавалась Никитина.

— Герасимов? Он такой ерундой разве будет интересоваться? Для него десять миллионов — это вообще не деньги. Они и для нашей фабрики не бог весть какие деньги. Но здесь же дело принципа, на повторный ремонт денег не выделят.

— Ну хорошо, — вздохнула Ольга Вадимовна, — попробуйте. Когда смета на ремонт будет готова, пришлите мне, я проверю.

— Вы золото, — восхитился Игорь, — золото, а не женщина.

— Да бросьте, — рассмеялась Никитина, — я лучше еще женщиной побуду. Женщиной в золоте.

— Намек понял, — отозвался Журбин, — целую ваши ручки, — и положил трубку.

Кто мог представить, что столь незамысловатая комбинация будет иметь столь непредсказуемые последствия.

На следующий день на фабрику прибыл представитель Михеева. Журбин предоставил Шишанова на весь день в полное распоряжение технолога. Однако главный инженер вновь появился в его кабинете уже спустя полтора часа.

— Мы все осмотрели, помещения им идеально подходят, — доложил Шишанов, — у нас даже разводка электричества на две трети соответствует их технологической схеме.

— А общее потребление мы потянем? — уточнил Журбин, оторвавшись от монитора.

— Потянем, почему нет? — улыбнулся Шишанов. — Мне их технолог примерную цифру назвал, — вводной кабель на пристрой выдержит. При установке оборудования еще раз пройдемся, сверим и, если по факту будет превышение, заведем туда еще один дополнительный кабель. Там не так много тянуть от подстанции, метров сто, не больше. Хотя, конечно, нагрузки у них серьезные, я ожидал меньше.

— А что ты думал, Михеев идет в ногу со временем, — вздохнул Игорь, — он мне кое-что в каталогах показывал из купленного оборудования, так я даже не знал, что такое существует, хотя, казалось бы, у нас близкий к ним профиль. Ладно, я тебя понял. Не забудь перед подключением оборудования все еще раз проверить.

— Обязательно, шеф, — усмехнулся Шиша-нов.

Шишанов не обманул и спустя две недели еще раз все пересчитал. По его вычислениям выходило, что сечения кабеля немного не хватало для того, чтобы длительное время выдерживать нагрузку всего установленного оборудования. Однако нехватка эта не была критичной, да и оборудование вряд ли может все одновременно работать, рассудил инженер. Опасности он не видел и поэтому доложил Журбину, что все в норме. На всякий случай он несколько раз делал замеры, которые показали, что он был прав. Кабель немного нагревался к концу смены, но нагрев этот был совсем незначительным.

Следующие девять месяцев необычайно радовали Журбина. Десятого числа каждого месяца, а иногда и на день-два раньше на счет фирмы, зарегистрированной на имя его жены, поступал миллион рублей. В июле, когда таких платежей было уже восемь, начался ремонт кровли основного здания. К октябрю работы были закончены. Журбин оставался должен подрядчикам еще около двух миллионов рублей, но договорился с ними на небольшую отсрочку, обещая закрыть остаток из предстоящих платежей Михеева.

Лето, выдавшееся в тот год исключительно жарким и засушливым, принесло Журбину еще один приятный сюрприз. Августовским субботним утром Игорь, проснувшийся раньше жены, сидел на веранде их небольшого загородного дома, доставшегося ему еще от родителей. Утро субботы, как считал Журбин, это лучшее время за всю неделю. Впереди целых два выходных дня, когда можно никуда не спешить. Кроме того, оно выгодно отличается от середины той же субботы тем, что все соседи еще спят. Не слышно воя газонокосилок, рева бензопил или вырывающегося из могучих колонок, установленных в чьем-нибудь дворе, хитов восьмидесятых годов. Сам Игорь не любил громкую музыку, а уж шлягеры тридцатилетней давности и вовсе не переносил, однако бороться с соседями не пытался, ибо считал, что взрослые люди не поддаются исправлению так же, как не поддаются восстановлению нервные клетки.

В начале восьмого его нервные клетки наслаждались соловьиными трелями, доносящимися из примыкавшей к участку Журбиных березовой рощи, а также запахом только что сваренного кофе.

Татьяна вышла из дома босиком и неслышно подошла к мужу. Она молча обняла его за голову и поцеловала в затылок. Игорь уткнулся лицом жене под грудь и ощутил, как бьется ее сердце. Он поднял голову и улыбнулся Татьяне. Жена, тоже улыбаясь, протянула ему узкую белую полоску. Как выглядит тест на беременность, Игорь знал прекрасно, как это знает любой уже восемь лет женатый мужчина, который никак не может дождаться рождения ребенка. Правда, последний раз он видел тест так близко лет пять назад. Тогда, увидев две тонкие розовые полоски, одна из которых была еле заметна, он еще уточнил у жены:

— А это точно?

— Точно, — встряхнула волосами Татьяна, — тест может иногда не показать то, что есть, но того, что нет, он точно не показывает.

И тогда он заорал. Он орал и прыгал вокруг жены, словно дикарь, впервые самостоятельно добывший огонь и теперь оповещавший своими воплями весь мир о том, что отныне именно он царь зверей.

Но счастье их было совсем недолгим. Спустя два месяца обследование показало, что развитие плода остановилось. Татьяна была вынуждена лечь в больницу, а вернувшись, она долго ни с кем не хотела разговаривать, даже с Игорем. А может быть, особенно с ним. На все его попытки поговорить с ней или хотя бы обнять она отвечала молчанием, а затем, освободившись от его рук, уходила в другую комнату и там, у окна, долго стояла неподвижно и плакала. Жена всегда плакала тихо, не в голос, со спины можно было только заметить чуть подрагивающие плечи. Лицо, залитое слезами, Татьяна мужу никогда не показывала. Наплакавшись и немного придя в себя, она уходила в ванную комнату, где приводила себя в порядок, а затем все так же молча шла на кухню, где как ни в чем не бывало принималась за готовку, и только покрасневшие глаза выдавали ее подлинное состояние.

Постепенно, очень медленно их семейная жизнь вошла в привычную колею. Татьяна начала улыбаться, общаться с мужем и немногочисленными друзьями. Но тесты на беременность она больше мужу не показывала, хотя Игорь несколько раз замечал в мусорном ведре выброшенную упаковку.

И вот сейчас его жена, его Танюшка, молча стояла рядом и протягивала ему такой знакомый тонкий кусочек бумаги. Он мог бы не брать его в руки и не смотреть на него, он и так уже понимал, что там увидит. Игорь протянул руку и взял тест. Две тоненькие линии неожиданно стали расплывчатыми и слились в одну. Он провел по лицу рукой и с изумлением понял, что ладонь стала мокрой. Он плакал. Плакал от счастья. Игорь повернулся к стоящей рядом жене и уткнулся лицом ей в живот. Она нежно гладила его по затылку и ласково повторяла:

— Мой маленький, все хорошо. Все хорошо, мой маленький.

На смену лету пришла осень. Работы, которой всегда было немало, стало еще больше. За последний год Белоусов настолько нарастил торговую сеть, что работавшие в две смены фабрики еле успевали отгружать продукцию к зимнему сезону. Неплохо шли дела и у Михеева. Сказать, что они идут хорошо, ему, как и год назад, не позволяло затянувшееся строительство. Сама стройка была почти уже закончена, однако возникли непредвиденные проблемы с подведением электрических линий. Привыкший быстро решать все возникающие проблемы Михеев самолично отправился в областные электросети, где присланный из Москвы руководитель заставил его почти час прождать на проходной, а затем еще столько же в приемной. К началу разговора не привыкший к подобному обращению Михеев был уже в ярости. К концу разговора, который наступил на удивление быстро, стороны уже ненавидели друг друга взаимно, причем одна из сторон была еще и облита кофе. Оставив мокрого директора Облэнерго на попечение причитающей секретарши, Михеев выскочил из кабинета, на прощание так шарахнув дверью, что без слов было ясно, возвращаться сюда он не намерен. Вопрос с подключением к энергосетям завис и на целых два месяца затормозил сдачу готового объекта до тех пор, пока в спор высоких сторон не вмешался губернатор.

Не желавший терять время Андрей Эдуардович завез на свое временное производство дополнительное оборудование, наконец полученное им из Кореи. Особого экономического смысла в этом не было. Он был уверен, что сразу после Нового года сможет наконец начать расставлять оборудование на новом предприятии, но неуемной натуре Михеева претило само слово «простой». К тому же все хлопоты по переездам ложились на плечи его подчиненных, ему оставалось лишь требовать с них результата. А требовать — это было любимым делом Андрея Эдуардовича. Так что новое оборудование было успешно установлено и выпускало продукцию почти круглосуточно.

Сам Журбин с утра до позднего вечера пропадал на фабрике, где кроме основной работы на него лег и контроль за ремонтом кровли. Наученный горьким опытом, Игорь больше не полагался на Шишанова. С каждым днем темнело все раньше. Сначала Журбин приезжал домой почти сразу после того, как солнце касалось вершин растущих возле дома берез, потом чуть позже заката, а еще через некоторое время у ворот дома его встречали темнота и ползущая из леса холодная сырость. И хотя первые ночные заморозки убили растущие на участке вдоль дорожек бархотки, счастье, переполнявшее Журбина, только набирало цвет. Оно росло одновременно с тем еще не родившимся комочком жизни, который до поры до времени прятался в животе его любимой жены.

В тот вечер Журбин вернулся домой чуть раньше обычного. Загнав машину в гараж, он вышел во двор и направился по дорожке к дому, расположенному в глубине участка. В окнах первого этажа горел свет, но Татьяну видно не было, скорее всего, она находилась на кухне. В кармане завибрировал уже переведенный на беззвучный режим мобильник. Журбин достал телефон. Звонили с поста охраны фабрики.

— Пожар, Игорь Иванович, горим, — услышал Журбин встревоженный голос.

— Сильно горим? — спросил он в надежде, что произошло что-то незначительное.

— Сильно, Игорь Иванович, огонь на крышу пристроя ушел, — отозвался охранник и добавил: — Пожарных уже вызвали.

— Еду.

Журбин сунул телефон в карман и зашагал обратно в сторону гаража. В дом он заходить не стал.

Въезд во внутренний двор фабрики был перекрыт полицией. Бросив машину в ближайшем дворе, Журбин прошел на территорию. Взглянув на дымящуюся кровлю здания, он вздохнул с облегчением. Из-под крыши валил светло-серый дым, который поднимался только с одной стороны пристроя. Казалось, что большого труда справиться с огнем не составит.

— Загорелось где-то на стене, под сайдингом, — начал объяснять появившийся из толпы Шишанов. — Сайдинг пластиковый, вот огонь по стене и пошел. А там кондиционеры висят. Похоже, что фреон в них вспыхнул и огонь рванул вверх, под кровлю. Сейчас, я думаю, обрешетка прогорает. Если они, — он махнул рукой на пожарных, — в чердак зайдут, то изнутри без проблем пламя собьют.

— А дышать там чем? — Журбин смотрел на неторопливо перемещающихся по двору пожарных.

— Так у них же костюмы должны быть жаростойкие, — неуверенно протянул Шиша-нов, — и баллоны с кислородом.

— Может, и должны, — пожал плечами Журбин, — пока похоже, что у них даже воды нет.

— Воды нет, — согласился Шишанов, — в гидрантах нет напора, водоканал не дает.

— Ясно, — Игорь не знал, что надо делать, и чувство беспомощности его злило, — а что там в стене было? От чего могло загореться?

Шишанов молчал, уставившись на дымящуюся крышу здания.

— Ау! Ты меня слышишь? — толкнул его Журбин. — Что могло загореться?

— Иваныч, там, похоже, кабель перегрелся, — предпочитая не смотреть на шефа, наконец ответил Шишанов.

— Кабель? — подпрыгнул на месте Журбин. — Ты же говорил, что все проверял!

— Проверял, — виновато согласился Шишанов, — но они же еще оборудование завезли. И работают почти в три смены. Вот и пошел перегрев.

Журбин почувствовал, как ноги наливаются тяжестью, а голова начинает все быстрее кружиться. Он присел на корточки и оперся одной рукой об асфальт.

— Иваныч, ты что? Тебе плохо? — засуетился Шишанов.

— Леша, уйди от меня, уйди Христа ради! — выкрикнул Игорь.

Он зажмурился, а когда вновь открыл глаза, Шишанова рядом не было. Пожарные, взобравшись на крышу пристроя по нескольким выдвижным лестницам, с грохотом рубили железную кровлю.

— Господи, что же эти идиоты делают? — пробормотал Журбин.

Не успели пожарные прорубить отверстие в кровле, как огонь, получивший кислород, которого так ему не хватало, вспыхнул с такой силой, что языки пламени взметнулись высоко вверх. Не ожидавшие подобного огнеборцы кинулись врассыпную, при этом один из них чуть не рухнул в образовавшийся провал. Пламя становилось все мощнее, оно жадно лизало стену основного здания, пока наконец одним из своих многочисленных языков не дотянулось до свежеперекрытой кровли.

— Это конец.

Журбин встал и, пошатываясь, отошел в сторону, подальше от горящего здания. В кармане завибрировал телефон. Звонила Татьяна. Журбин хотел ответить, но в этот момент к нему подошел человек в форме с погонами майора.

— Игорь Иванович? — Майор доброжелательно улыбнулся.

— Это я, — кивнул Журбин, понимая, что ласковая улыбка вряд ли сулит ему что-то хорошее.

— Инспектор пожарного надзора майор Гранин. Я буду вести дело по факту пожара. Вы что-то можете сказать о причине его возникновения?

— Пока нет, — настороженно ответил Журбин.

— В Интернете появилось много фотографий начала пожара. — Майор показал Игорю мобильник. — На снимках видно, что загорелась стена прямо под кондиционерами. Что это может быть?

Журбин непонимающе посмотрел на майора и пожал плечами:

— Откуда я могу знать, вы же здесь раньше меня, наверное, оказались, вы лучше все знаете.

— Ясно, — кивнул майор и еще раз улыбнулся. — Мы с вами тогда попозже пообщаемся, когда это все, — он обвел взглядом полыхающие здания, — закончится.

— Вы лучше со своими коллегами пообщайтесь, — зло сплюнул Журбин, — они же не тушат. Зачем они крышу вскрывали, если у них напора воды нет? Они же все уничтожили!

Майор сделал осторожный шаг назад.

— У них есть свой командир, он определяет порядок тушения. Если вы считаете, что они действуют неправильно, то имеете право обратиться в прокуратуру.

Журбин обреченно махнул рукой и отвернулся. Говорить было не о чем. Говорить уже было поздно. К утру фабрика выгорела полностью. Но для Журбина неприятности только начинались. Спустя две недели после пожара было получено заключение пожарного надзора о том, что возгорание произошло по причине несоответствия вводного кабеля подключенным мощностям, а также наличия горючих материалов фасада здания в непосредственной близости от силового кабеля.

Страховая компания, получив заключение, отказалась выплачивать компенсацию обувному холдингу, и разъяренный Белоусов лично прибыл в Задольск, чтобы на месте разобраться, что именно произошло.

Он долго бродил среди пепелища. Потери были огромны. Предстоящий ремонт здания только по приблизительным оценкам мог потянуть на сотни миллионов рублей, и это не считая стоимости нового оборудования, которое теперь предстояло купить. Все заказы были в срочном порядке переведены на две оставшиеся фабрики, которые начали работать в круглосуточном режиме, но все равно не успевали.

Журбин и еще несколько сопровождающих неотступно следовали за владельцем холдинга. Вернувшись наконец во двор, Белоусов взглянул на свои измазанные в саже ботинки и чертыхнулся, словно их вид расстроил его больше, чем сгоревшее здание.

— Я читал заключение пожарных, — он поманил к себе Игоря, — не пойму, чего там у вас с кабелем вышло?

— Так сайдингом еще семь лет назад здание обшили, еще до меня, — попытался оправдаться Журбин.

— Сайдинг ладно, не в нем дело, — поморщился Белоусов, — почему кабель воспламенился, что за нагрузка на нем была? У тебя ведь это здание полупустое стояло, я помню.

— Так мы его Михееву сдали, под обувное производство.

Журбин чувствовал, как с каждым словом у его ног раскрывается бездонная пропасть, и остается сделать совсем небольшой шаг, чтобы провалиться в нее.

— Михееву, значит… — Белоусов задумчиво потер подбородок. — Чего же он там, засранец, наподключал такого, что кабель не выдержал?

Журбин счел за лучшее промолчать.

— Вот что, — продолжил Николай Анатольевич, — в юридическую службу мне скинешь договор по аренде с Михеевым, у меня там девочки умные сидят, они посмотрят, может, мы сможем ему какие-то претензии предъявить.

— Так ведь, наверное, сгорело все, — выдавил из себя Игорь.

— Да ладно, в бухгалтерии дверь железная, должно было уцелеть, — возразил Белоусов, — да и если сгорело, у Михеева копию договора запросишь. Он ведь не здесь договор хранил, я так думаю, в головном офисе.

— Я понял, пришлю.

Игорь почувствовал, что шаг в пропасть уже сделан и выбраться из нее вряд ли возможно.

Вернувшись домой, он поцеловал жену, ласково погладил ее округлившийся животик и, отказавшись от ужина, вышел во двор. Было темно и достаточно холодно. Побродив несколько минут по выложенным плиткой дорожкам, Игорь понял, что придумать внятное объяснение для Белоусова вряд ли получится. В кабинете бухгалтерии, где хранилась касса и велась основная документация, действительно стояла прочная железная дверь, и все документы остались целы, только сильно вымокли от воды, которой нещадно проливали пылающие чердачные балки. А вот кабинету Журбина повезло гораздо меньше. Огонь, спустившийся с чердака по техническим проемам, выжег сначала деревянную дверь в приемную, а затем легко расправился с тонкой преградой, закрывающей путь в директорский кабинет. Когда Журбин смог попасть к себе на следующий день после пожара, он увидел лишь обгоревшие остатки мебели да кучи пепла там, где хранились документы. В том числе документы, подтверждающие расходование средств на ремонт крыши главного здания. Почувствовав, что совсем замерз, Журбин вернулся в дом, выпил рюмку водки и сел ужинать.

Спустя неделю после приезда Белоусова Журбин подал заявление на увольнение. К его удивлению, расчет он получил полностью, включая накопившиеся отпускные. Несколько дней он отсыпался дома в тщетной надежде, что для него вся эта история с пожаром наконец закончилась. Однако на пятый день отдыха ему позвонил начальник службы безопасности холдинга Герман Гуревич и пригласил на встречу во Владимир, подчеркнув, что в интересах Журбина от встречи не уклоняться. Когда Игорь приехал, в кабинете начальника службы безопасности кроме самого Гуревича находились еще финансовый директор холдинга Герасимов и Никитина. Разговор с самого начала не заладился. Гуревич, работавший когда-то в полиции, вел себя агрессивно, Герасимов и Никитина долгое время только слушали. По лицу Никитиной было понятно, что она с радостью бы покинула их общество, но такой возможности у нее не было.

— Ну хорошо, Игорь Иванович, — словно нехотя вступил в разговор Герасимов, — вы утверждаете, что потратили все полученные от предприятия Михеева средства на капитальный ремонт. Может быть, это и так, — он похлопал по руке уже собирающегося что-то возразить Гуревича, — хотя даже если это так, то все равно налицо факт, что деньги от Михеева вы получали незаконно и тратили их по своему собственному усмотрению, а не по распоряжению своего работодателя.

— Но в его интересах, — подчеркнул Журбин.

— Возможно, молодой человек, — кивнул Михеев, — возможно. Но в таком случае хотелось бы видеть документы, подтверждающие ваши слова. Вы свои расходы можете подтвердить документально?

— Нет, не могу, — признался Журбин, — все документы были в моем кабинете и сгорели во время пожара.

— Чего и следовало ожидать, — фыркнул Гуревич.

Журбин проигнорировал его и продолжил:

— Но была смета, и я утверждал ее у Ольги Вадимовны.

— Вот только не надо меня вмешивать в ваши дела, — Никитина покраснела от возмущения, — я была уверена, что это предварительные расчеты, с которыми вы хотите пойти к Николаю Анатольевичу. Все, что я могла сделать, это со своей стороны поддержать вас. А то, что вы провернули с Михеевым, у меня даже в голове не укладывается.

Ошеломленный Журбин не знал, что возразить. Доказать, что Никитина лжет, он не мог, еще хуже было то, что он не мог доказать, что сам говорит правду.

— Но ведь все видели, что крышу чинили, — растерянно пробормотал он, обращаясь к Герасимову.

— Все видели, что какие-то работы велись, — возразил Валерий Петрович, — но в каких объемах, этого не может сказать никто, а теперь, после пожара, это даже невозможно установить комиссионно. Все очень печально, молодой человек. Мне кажется, все гораздо хуже, чем вы себе это представляете.

— Так, может быть, вы мне это разъясните? — потребовал Игорь.

— А я сейчас разъясню, — подался вперед Гуревич, — я сейчас все тебе разъясню. Шеф по всей этой истории настроен очень негативно. Подтверждающих документов у тебя никаких нет. Факт присвоения денег налицо. Это статья, дружок. Ты понимаешь?

— Какая статья? — вскинулся Игорь.

— Сто пятьдесят девятая, — отчеканил Гуревич, — мошенничество, да к тому же в особо крупных размерах. Лет пять вполне можешь схлопотать, дружок.

— Я тебе не дружок.

Журбин медленно поднялся, сжимая кулаки. Гуревич тоже вскочил на ноги. Он был тяжелее Игоря килограммов на десять и явно был не прочь немного размяться.

— Господа, — вклинилась между ними Никитина, — пожалуйста, без крайностей. Все поговорили, высказали друг другу свою точку зрения. Давайте сейчас все разойдемся, а через пару дней, если Игорю Ивановичу будет что сказать, мы продолжим наше общение.

— Замечательное предложение, Олечка, — промурлыкал Василий Петрович, — что бы мы, мужчины, без женщин делали? Уже бы давно все перебили друг друга. — Он повернулся к Игорю: — Всего доброго, молодой человек. Но Ольга права, за ближайшие дни вам надо как-то обосновать свои действия. А иначе, — он щелкнул пальцами, — иначе эти разбирательства будут проходить уже в других кабинетах и, как сказал Герман, последствия могут быть для вас очень печальны. Так что до встречи, молодой человек.

Руку Игорю он протягивать не стал, ограничившись лишь кивком. Журбин кивнул в ответ и быстро вышел из кабинета. Когда он вернулся домой, то сразу почувствовал запах жареной картошки с грибами. Татьяна чем-то гремела на кухне и не слышала, как он отпирал дверь. Игорь прошел в ванную комнату, вымыл руки и сполоснул лицо холодной водой. Перед тем как насухо вытереться полотенцем, он некоторое время смотрел на свое отражение в зеркале. Говорят, что переживания отражаются на лице человека, но Игорь не заметил каких-либо изменений в своей внешности. Обычный сорокалетний мужчина. Немного уставший, немного полысевший, с начинающими седеть висками. Но если стричься покороче, то седина не будет бросаться в глаза. Да и мешков под глазами нет. Игорь удовлетворенно коснулся рукой своей щеки и неожиданно для себя самого негромко пропел:

— Ты добычи не дождешься, черный ворон, я не твой…

После чего снял с крючка полотенце и тщательно вытер лицо и руки.

Как оказалось, к картошке прилагалось еще и запеченное мясо, запах которого раскатился по всему дому, как только Татьяна приоткрыла духовку. К аромату самой свинины примешивались еще и запахи приправ, которые весело щекотали нос и пробуждали и без того почти не спавший аппетит.

— У меня не жена, у меня чудо-женщина! — воскликнул Игорь, обнимая Татьяну.

Та прижалась к мужу.

— Ты как раз вовремя. Мы уже по тебе соскучились.

Игорь погладил выпирающий из тонкого свитера животик, а затем наклонился и поцеловал его.

— Папка тоже по вас скучал. Кормите скорее своего папку, а то он вас самих сейчас съест.

Татьяна рассмеялась и, повернувшись к плите, начала раскладывать ужин по тарелкам. Журбин открыл холодильник и достал из него начатую бутылку водки.

Татьяна бросила на него недовольный взгляд:

— Ты не слишком зачастил? Нам нужен папка нормальный.

— Я чуть-чуть, — Журбин виновато улыбнулся, — устал с дороги. Буквально пару рюмочек.

— Ну хорошо, — согласилась Татьяна, — только пару, а то если ты больше пьешь, то пахнет сильно. Ночью в спальне дышать нечем. А нам нужен кислород. — Она улыбаясь провела рукой по животу. — Как, кстати, твоя поездка, все нормально?

— Да вроде бы, — не стал вдаваться в подробности Игорь, — поговорили, пошумели, разошлись.

— Все будет хорошо, верно? — Жена поцеловала его в губы.

— Может, не так хорошо, как раньше, но то, что хорошо, это непременно, — уверенно ответил он.

Через два дня Журбин позвонил Герасимову и сообщил, что у него нет никаких новых документов, подтверждающих расходование полученных от Михеева двенадцати миллионов.

С той же интонацией, что и во время недавней встречи, Валерий Петрович произнес, немного растягивая слова:

— Печально, молодой человек, очень печально. Я думаю, что Николай Анатольевич отреагирует очень жестко. Прощайте, Игорь.

Игоря несколько покоробило от сказанного напоследок «прощайте».

— Прощайте и вы, Валерий Петрович! — выкрикнул он, хотя отключившийся Герасимов уже не мог его слышать.

Спустя три дня, которые прошли абсолютно спокойно, наступил день, которого Журбин ждал каждый год, несмотря на то что уже давно был взрослым. Наступило тридцать первое декабря. Елка была заблаговременно, хоть и незаконно срублена Игорем в соседнем лесочке, продукты к новогоднему столу он тоже купил заранее. Так что можно было не суетиться. Хотя суетиться повода в любом случае не было. Впервые за несколько лет Игорь и Татьяна встречали Новый год вдвоем. Родители Игоря умерли один за другим еще несколько лет назад, а родители Тани, проработавшие много лет на Севере, перебрались в Краснодарский край, чтобы встречать старость в тепле. Так что родственников поблизости у них не было, а друзья семьи, которые в основном были друзьями Игоря, куда-то незаметно исчезли, перестав о себе напоминать. В один из дней, глядя на уже давно молчащий мобильник, Журбин взял его в руки и открыл телефонную книжку. В ней было несколько сотен номеров. Он пробежался по списку. Из этих сотен от силы было два-три человека, кому он сейчас сам хотел бы позвонить, и, судя по молчанию телефона, не было никого, кто хотел бы позвонить ему. Все это были не его друзья и знакомые. Это были друзья директора крупнейшей фабрики города, которым он больше не являлся. Не зная зачем, Игорь позвонил Шишанову, который ухитрился не попасть в немилость и остался работать на фабрике. После второго длинного гудка неожиданно последовали короткие. Вызываемый абонент вызов отклонил.

— Все логично, все так и должно быть, — пробормотал Игорь, выключая мобильный, — больше я никому не нужен. Все про меня уже забыли.

Как оказалось, он был не прав и забыли про него отнюдь не все. Почти сразу после новогодних праздников на адрес, по которому было зарегистрировано предприятие его жены, пришло письмо из юридического отдела обувного холдинга с требованием незамедлительно вернуть незаконно полученные двенадцать миллионов рублей. «В противном случае компания оставляет за собой право обратиться в судебные и следственные органы для привлечения к ответственности виновных в противоправных деяниях лиц и компенсации нанесенного нам ущерба». Журбин смял письмо и раздраженно бросил его на стол. Двенадцать миллионов — крупная сумма. Слишком крупная для него. Если он продаст свою «камри», то выручит миллиона полтора, не больше. Еще около миллиона можно получить за «короллу» жены. Дом вряд ли получится продать больше чем миллионов за пять, да и то это быстро не сделать. Оставалась еще небольшая двухкомнатная квартира, принадлежавшая Татьяне, но и она не могла стоить дороже двух миллионов рублей. По подсчетам Игоря выходило, что если они продадут все, что имеют, и добавят около миллиона, которые накопились на его счете, то им все равно не хватит денег, чтобы расплатиться с Белоусовым. Получалось, что и пытаться что-то выплатить не имело смысла.

Спустившаяся со второго этажа Татьяна развернула смятое письмо. На лице ее сначала отразилось удивление, а затем испуг.

— Как же так, Игорь? Мы же не брали этих денег.

— Не брали, но получали. — Он обнял жену и почувствовал, как часто бьется ее сердце.

— Но ты же потратил все на ремонт, ты же потратил все на эту дурацкую крышу! — воскликнула, вырываясь из его рук, Татьяна. — Зачем ты это сделал? Зачем? Кому стало от этого лучше?

Не зная, что ответить, Журбин опустился на диван. Спорить с Татьяной было глупо, он понимал, что сам подставил и себя и жену. Единственное, чего он не мог понять, так это что теперь делать дальше. Очевидно, не понимала этого и Татьяна.

— Ты же понимаешь, они все у нас отнимут, — она придвинула стул ближе к дивану и села прямо напротив Игоря, — и этот дом, и квартиру, и все остальное. И как мы тогда будем жить, Игорь, ты думал об этом? Ты хоть о чем-то тогда думал?

Она уткнулась лицом в ладони и зарыдала.

— Претензия идет на имя твоей фирмы, — наконец смог ответить Игорь, — у тебя ведь там нет почти никакого имущества, а по долгам предприятия ты отвечать не обязана. Если в ближайшие дни открыть новое юридическое лицо, то можно будет перерегистрировать договора аренды, и вы сможете работать как прежде, только под новым именем.

— Ты думаешь, что все так просто? — Татьяна ладонью растерла по лицу слезы. — Ты думаешь, Белоусов нас так просто отпустит?

— Не знаю, — Игорь опустился перед женой на колени и прижался щекой к ее животу, — но это хотя бы шанс. Надо попробовать.

— Надо попробовать, — машинально повторила Татьяна, гладя мокрыми от слез руками голову мужа.

Следующие несколько дней прошли в суете. Фирму Татьяны, которая состояла из трех небольших торгующих цветами точек, было решено перерегистрировать на одного из продавцов. Полдня Татьяна потратила только на то, чтобы убедить девушку, что это не сулит ей никаких неприятностей, а вот прибавку к зарплате она получит. Сама регистрация предприятия, открытие счета и переоформление договоров аренды потребовали гораздо меньших усилий. Все эти хлопоты были совсем необременительны ни для Татьяны, ни для Игоря. Они дали возможность наконец снова почувствовать, что от них что-то зависит, что они еще могут многое изменить. Игорю больше никто не звонил, но теперь молчащий телефон его совсем не расстраивал, наоборот, служил источником оптимизма. Гости, решившие навестить их морозным январским утром, тоже звонить не стали.

Громкий стук в дверь раздался, когда было еще темно. Ничего не понимающий Игорь взглянул на экран мобильника. Еще не было и семи утра. Кого могло принести так рано, он не знал, но почувствовал, как сердце забилось чаще. Стук в дверь повторился. Стучали явно кулаком, со всей силы.

— Кто это? — испуганно спросила Татьяна.

— Сейчас узнаем. — Игорь нашарил ногами тапочки.

— Может, не открывать? — Татьяна села на кровати.

— Будь здесь, я сейчас посмотрю, кто там.

Игорь вышел из спальни, перешел в соседнюю комнату и подкрался к окну. Из окна второго этажа был хорошо виден весь двор, на который падал свет установленного на доме соседа мощного прожектора. Хорошо были видны и люди, находившиеся во дворе. Людей этих было много, и, судя по всему, люди эти были полицейскими.

Дверь содрогнулась от новых, еще более сильных ударов, и Журбин поспешил вниз, крикнув жене, что ей лучше одеться. Когда он, отодвинув засов, распахнул дверь, то был сразу же ослеплен мощным лучом фонаря. Чьи-то сильные руки бесцеремонно оттолкнули его назад и прижали к стене.

— Журбин Игорь Иванович? — услышал он молодой женский голос.

— Да, — с трудом смог выдавить Игорь, — у меня жена беременная, не напугайте ее.

— Мы вроде не такие и страшные. — В женском голосе отчетливо слышалась насмешка.

Рука с ярко-розовыми аккуратными ногтями поднесла к лицу Журбина удостоверение.

— Капитан Шнейдер Мария Анатольевна, следственное управление, — представилась дама.

Точнее, представилась она как-то значительно длиннее, но Игорь не смог запомнить названия отделов и управлений, перечисленных ею.

— У меня постановление на обыск, ознакомьтесь. — Она протянула ему лист бумаги и небрежно приказала: — Да отпустите вы его, он уже весь трясется. К вашим соседям уже пошли, так что понятые скоро будут, — вновь обратилась она к Игорю, — а где у нас Татьяна Алексеевна?

— Таня? — глупо переспросил Игорь и, поняв, что да, Таня, крикнул неожиданно высоким голосом: — Танечка, спустись вниз, пожалуйста!

Один из вошедших в дом мужчин с автоматом сделал было шаг к лестнице, но Шнейдер, небрежно махнув рукой, остановила его:

— Да спустится она, не суетись.

Действительно, не прошло и минуты, как Татьяна медленно спустилась по лестнице. Одну руку она держала на животе, другой опиралась о перила.

— Игорь, что здесь происходит? — Она испуганно смотрела на вооруженных людей.

— Здравствуйте, Татьяна Алексеевна, — Шнайдер шагнула навстречу Татьяне, — вы проходите в гостиную, присядьте на диван, сейчас мы с вами побеседуем и я вам все объясню. Вы, Игорь Иванович, — обернулась она к Журбину, — тоже рядом с супругой присядьте, пожалуйста.

С появлением смущенных соседей начался обыск, продлившийся более двух часов. Полицейских было много, они одновременно заполнили собой все комнаты дома и, громко переговариваясь между собой, начали разрушать все то, что было домом четы Журбиных. Конечно, они ничего не ломали в прямом смысле этого слова, но все, к чему они прикасались, становилось для Игоря и Татьяны чужим, испачканным той грязью, что отмыть уже невозможно. Все время, пока длился обыск, Татьяна и Игорь просидели молча на диване в гостиной. Татьяна откинулась на спинку дивана и сидела, закрыв глаза. Можно было подумать, что она спит, если бы не руки, периодически поглаживающие живот.

Распотрошив дом, полицейские изъяли оба ноутбука и мобильные телефоны. Татьяна и Игорь поочередно подписали протоколы и акты об изъятии, надеясь, что люди, так рьяно копающиеся в их жизни, наконец уйдут.

— А теперь, Татьяна Алексеевна, ознакомьтесь вот с этим документом. — Шнейдер предъявила Татьяне еще один лист бумаги.

Журбина пробежала глазами текст и уронила лист на пол. Игорь наклонился и поднял документ. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы все понять.

— Она задержана? Почему? — Он схватил жену за руку, словно надеясь этим защитить ее.

— Так же нельзя, — прошептала Татьяна, — так нельзя. Так же нельзя делать! — неожиданно закричала она так, что крик ее был слышен во всем доме.

Побледневшая соседка закрыла глаза и уткнулась лицом в плечо мужа.

— Вот только не надо здесь орать, — неожиданно зло произнесла следователь, — что, животом прикрыться надумала? Не выйдет. У нас и беременные есть, и родившие, у нас кого только нет. Все условия созданы, дорогая.

— Но она же здесь вообще ни при чем, — вскочил с места Журбин.

Очевидно, Шнейдер испугалась его резкого движения, так как отступила в сторону. Игорь увидел, как один из стоявших рядом с ней полицейских вскинул автомат.

— Вы что? Вы с ума все сошли? — Журбин замер.

— Так, эту уводите. Будет дергаться, наручники наденьте, — нервно скомандовала Шнейдер, — а с вами, Игорь Иванович, мы побеседуем, но чуть позже. И непременно разберемся, кто и в чем виноват. Можете не сомневаться, ваша роль в этом деле тоже будет оценена по достоинству.

На улицу Игорю выйти не позволили. Через оконное стекло он мог видеть, как Татьяна шла по заснеженной дорожке, окруженная несколькими полицейскими так, словно они опасались того, что она может перемахнуть через забор и броситься бежать. Уже рассвело, и Игорь неотрывно смотрел Татьяне в затылок, который иногда появлялся из-за спин полицейских. Он все ждал, что жена обернется, но этого так и не произошло, и ее фигура скрылась внутри заехавшего к ним во двор микроавтобуса.

Допрос длился долго. Татьяна никогда не представляла себе, что так долго можно разговаривать о том, о чем почти ничего не знаешь. Очевидно, что следователь придерживалась прямо противоположного мнения и раз за разом прогоняла Татьяну по одному и тому же кругу вопросов, иногда немного меняя их последовательность и форму. Предоставленный Журбиной дежурный адвокат откровенно скучал, не вмешиваясь в их затянувшуюся беседу.

В конце концов Татьяна не выдержала:

— Вы чего от меня хотите? Чтобы я заявила: да, мы украли эти деньги? Получили их на счет моего предприятия, затем обналичили и потратили на себя любимых?

— А разве не так все было? — вопросом на вопрос ответила Шнейдер.

— Не так! И вы знаете это прекрасно, а если не знаете, то тогда вообще непонятно, что вы за следователь такой и зачем вы тут сидите.

— Спокойнее, Татьяна Алексеевна, не следует давать волю эмоциям.

Голос адвоката прозвучал настолько неожиданно, что Татьяна с удивлением повернула к нему голову, несколько мгновений внимательно смотрела на предоставленного ей защитника, затем вновь повернулась к следователю. Шнейдер явно была недовольна ее последней репликой.

— Ну что же, Татьяна Алексеевна, сотрудничать со следствием вы, как я вижу, совсем не хотите. Значит, пока мы прервем наше с вами общение. Через пару часов в суде будет рассмотрен вопрос об избрании вам меры пресечения на ближайшие два месяца. Так вот знайте, следствие будет настаивать на вашем аресте.

— А следствие — это вы, верно? — уточнила Татьяна.

— А следствие — это я, — поставила точку в разговоре Шнейдер.

Только когда она оказалась одна в помещении для задержанных и села на жесткую деревянную скамью, то поняла, как устала. А еще она почувствовала, что боится. Боится этих решеток, этих лязгающих железом замков, этих людей в форме с угрюмыми лицами, а больше всего она боится своего будущего.

— Будущее страшно неопределенно, но определенно, что страшно, — пробормотала Татьяна и уткнулась лицом в колени.

Она попыталась успокоиться, однако это ей никак не удавалось. Боли внизу живота, которые она почувствовала еще во время допроса, никак не отпускали и даже понемногу усиливались. Поначалу она не придала им большого значения, но сейчас ей неожиданно стало тревожно. Будь она дома, то, конечно, позвонила бы своему врачу, но что делать сейчас, она не знала. Позвать на помощь? Попросить вызвать скорую? Люди, которых она видела в течение всего дня, были очень не похожи на тех, к кому стоило обращаться за помощью.

Татьяна замерла. Она расстегнула одну застежку купленного недавно специального комбинезона для беременных и сунула внутрь руку. Коснувшись под одеждой чего-то влажного и теплого, она выдернула руку и с ужасом уставилась на свои пальцы. Они были в крови. Ее отчаянный крик заставил заскучавшего дежурного вскочить на ноги.

Женщина стояла неподвижно. Лицо ее было абсолютно спокойно, порой даже казалось, что она улыбается, во всяком случае, уголки ее губ немного подергивались. На вопросы она отвечала выборочно, иногда достаточно подробно, а иногда лишь молча качала головой, давая понять, что сказать ей нечего. В конце концов она укоризненно посмотрела на врача.

— Васенька уже устал, ему надо покушать и спать ложиться. — Она ласково посмотрела на ребенка.

— Конечно, конечно, — засуетился врач, — я сегодня вас не буду больше беспокоить, зайду завтра.

Когда доктор вышел из палаты, женщина легла так, чтобы было удобнее кормить малыша грудью. Через несколько мгновений на лице у нее появилось умиротворенное выражение счастливой матери, дающей своему ребенку все то, что она может и должна ему дать. Общение с врачом сильно утомило ее. Она закрыла глаза и незаметно для себя уснула. Свет ламп, казалось, совершенно ей не мешал. Она спала на левом боку, поджав ноги и прижимая к груди подушку, дышала она очень тихо. Ее дыхание можно было услышать, лишь замерев совсем рядом и прислушавшись. Спала женщина очень чутко, готовая в любой момент проснуться, если Васенька заплачет. Однако Васенька сегодня, так же как и все предыдущие дни, не плакал. Ведь в палате, кроме Татьяны, не было никого. Даже Васеньки.

Глава 3

2 июня этого года

Водитель не сразу нашел нужный адрес. Дом, возле которого он наконец остановился, был расположен на окраине дачного поселка и казался заброшенным. «И для чего им такая большая машина понадобилась? Ко мне в будку весь их курятник влезет». Шофер протяжно посигналил. Вскоре он увидел, как из дома вышел мужчина в синем рабочем комбинезоне и поспешил открыть покосившиеся деревянные ворота.

— Сдавай задом! — крикнул мужчина.

Тяжелый грузовик, осторожно маневрируя, со второй попытки смог въехать в узкий просвет и подъехал настолько близко к дому, насколько это было возможно. Участок был пустой, неухоженный, и движению ничего, кроме зарослей крапивы, не мешало.

— Шеф, поможешь диван вынести? — поинтересовался заказчик. — Тебя как зовут, кстати?

— Чего ж грузчиков не наняли? — Водитель явно не горел желанием принимать участие в погрузке. — У меня спина не казенная.

— Будь человеком, я пятихатку накину сверху, — мужчина явно выглядел растерянным, — брат жены обещал приехать и подвел, гаденыш.

— Оно всегда так, — хмыкнул водитель, — родня жены — это не твоя родня. Чуть что, так сразу в кусты. Ладно уж, показывай свой диван. Серега меня зовут.

Они прошли в дом. Заказчик вежливо посторонился, пропуская перед собой водителя. Проходя через грязную захламленную веранду, тот еще раз подумал о том, что же такого ценного может быть в этом доме, из-за чего стоит тратиться на грузоперевозки. Шагнув внутрь дома, он понял, что не из-за чего. Но было уже поздно.

Что-то твердое и холодное, судя по всему, какой-то кусок железа уперся ему в затылок.

— На колени. — Голос клиента уже не просил. Он приказывал. — Заведи руки за спину.

Водитель грузовика — высокий здоровый мужик с круглым лицом и синими прожилками на носу — был силен, и силой своей прихвастнуть любил, особенно выжимая лишние деньги из прижимистых клиентов. Вот и сейчас он наверняка мог бы одним ударом тяжелого кулака выбить всю дурь из башки этого полоумного, который тыкал в него какой-то железякой, вот только что-то останавливало его от подобной попытки. Это что-то звалось одним простым и коротким словом — «страх», но в принципе из уважения к себе его вполне можно было заменить на слово «осторожность».

Впрочем, водителю сейчас явно было не до лингвистических нюансов. Он медленно, стараясь не нервировать стоящего сзади него человека, опустился сначала на одно колено, затем и на другое, так же медленно завел руки за спину. В запястья тут же впились наручники, то, что это именно они, было понятно и не глядя.

— А ты молодец, соображаешь. Я боялся, бы-ковать начнешь. — В голосе стоящего за спиной человека послышалось одобрение. — Я тебя сейчас свяжу, и ты тут полежишь тихонько пару часов. Я пока одолжу твою машинку на время. — Не теряя времени, мужчина стягивал руки и ноги Сереги широким скотчем. — Хорошая вещь скотч, лучше веревки, — комментировал он свои действия, — в детективах вычитал. И растягивается меньше, и узлы не развяжутся. Тебе как, нормально? — полюбопытствовал он то ли всерьез, то ли в шутку.

— Нормально, лучше некуда, — раздраженно бросил связанный.

— Точно! — обрадовался мужчина. — Я же про рот забыл. Ротик я тебе сейчас тоже заклею. Вот только, друг мой, ты мне назови пароль к своему телефону. Да не мнись, — он отвесил увесистую оплеуху молчащему парню, — вернется к тебе твой телефон. Я как все дела сделаю, так с твоего номера позвоню, скажу, где искать тебя. Кому позвонить, кстати? Жене, маме?

— Маме не надо, у нее сердце, — вскинул голову водитель.

— Ну, значит, маме не будем, я ж не зверь какой, — успокоил его мужчина, — у жены как с сердцем, нормально?

— Не жаловалась, — буркнул Серега.

Это были его последние слова. Широкая полоска скотча закрыла ему рот и лишила возможности сказать еще что-либо. Возможности двигаться он был уже полностью лишен за минуту до этого.

Мужчина в комбинезоне взглянул на часы: 18:40. Он завел мотор, дизельный двигатель корейского грузовичка уверенно затарахтел. Машина, конечно, была совсем не новая, но, как он уже успел убедиться, на ходу чувствовала себя более чем уверенно и хорошо набирала скорость, не обремененная тяжелым грузом. Грузовик стал на парковке у небольшого двухэтажного магазина, расположенного на выезде из города. Дорога из кабины была отлично видна, и человек, сидящий внутри, не беспокоился, что пропустит нужный ему автомобиль. Благодаря стараниям владельцев магазина расположенный прямо перед магазином пешеходный переход был оборудован двумя так называемыми лежачими полицейскими, перед которыми вынужденно притормаживали все проезжающие машины. Конечно, немецкий кроссовер разгоняется быстрее, чем корейский грузовик, но он знал: она спешить не будет. Она никогда не спешит. За рулем ожидаемой им машины была женщина.

18:43. Белоснежная «ауди» мягко накатилась колесами на первое препятствие перед переходом, затем ее кузов качнулся на втором уже после него. Из-под заднего бампера автомобиля вырвались сразу два облака дыма, и он начал плавно набирать скорость. Плавно, но быстро, быстрее, чем это было предыдущие несколько дней, когда он отслеживал свою жертву. Мотор грузовика надрывно заревел, машина выехала с парковки и влилась в поток выезжающих из города автомобилей. Поток этот не был очень плотным. По будням за город выезжало не так много народу в сравнении с пятницей, когда длинная вереница рвущихся на природу дачников вытягивалась на несколько километров, позволяя почувствовать себя жителем настоящего города. По средам все было гораздо спокойнее.

Он выжимал из грузовика все, на что была способна немолодая машина, и тем не менее чувствовал, что не успевает. До выезда на мост оставалось всего метров двести, а он все никак не мог поравняться с ускользающей от него добычей. Помогла собака. Обычная беспородная шавка, решившая перебежать дорогу в самом неподходящем для этого месте. На багажнике «ауди» зажглись стоп-сигналы, машина на мгновение притормозила, пропуская хвостатое недоразумение, и вновь ускорилась. Этого мгновения ему как раз хватило. За пятьдесят метров до моста обе машины поравнялись, а еще через сорок метров он с силой вывернул руль вправо.

Она не видела приближающийся грузовик до самого момента столкновения. Не видела она его и после. Машину неожиданно бросило в сторону, крутанувшийся руль с силой ударил по пальцам. Все произошло настолько быстро, что она даже не успела увидеть бетонные блоки ограждения моста, на которые ее белоснежный свежевымытый автомобиль налетел на полной скорости. От сильного удара капот машины мгновенно сморщился, в салоне сработали сразу несколько подушек безопасности, спасая хозяйку от гибели. Им это вполне удалось. У нее было несколько переломов, но она была жива и была в сознании все то время, когда ее машина, ведомая силой инерции, сделав сальто, словно гимнаст на арене цирка, перелетела через ограждения и, продолжая вращать устремленными в небо колесами, рухнула вниз. От этого падения подушки ее защитить уже не смогли.

После столкновения грузовик отбросило назад, в левый ряд. Машина завиляла, и в какой-то момент человеку в кабине показалось, что он не сможет справиться с управлением. Однако скорость взяла свое, и, выправившись, корейский грузовичок устремился вперед, с каждой секундой удаляясь от того места, где произошло преступление. Человек в кабине наконец смог взглянуть в зеркало заднего вида. Его никто не преследовал. Несколько автомобилей, ехавших почти сразу за «ауди», тут же остановились, очевидно, их владельцы пытались либо помочь пострадавшей, либо убедиться, что помогать уже некому. Интересно, что там получилось? Жаль, что нельзя самому посмотреть. Ну ничего, через полчаса, от силы час на местном интернет-портале уже наверняка будет заметка о происшедшем и фотографии. Много фотографий. Сейчас такие времена, что люди сначала фотографируют, а потом делают все остальное. Или только фотографируют. Ну а что, всегда можно оправдаться, сказать: я же не Юлий Цезарь, я не могу делать два дела одновременно.

Грузовик проехал еще два километра по шоссе и свернул на отворот, уводящий к многочисленным дачным поселкам. Проехав по этому ответвлению еще около километра, он съехал на грунтовую дорогу, ведущую к реке. Преодолев метров пятьсот по разбитому проселку, грузовик выехал на высокий обрывистый берег, его двигатель, напоследок недовольно фыркнув, затих.

Человек в кабине уже открыл дверь, собираясь спрыгнуть на землю, когда вспомнил про телефон. Он достал мобильный, который забрал у водителя. Найдя нужный контакт, мужчина быстро набрал короткую фразу: «Глупо все вышло. Прощай».

Отправив сообщение, он выпрыгнул из кабины и зашвырнул телефон в реку. Наверняка уже через минуту жена водителя будет пытаться дозвониться своему благоверному, но что поделать, не судьба. Довольно улыбнувшись, мужчина обошел грузовик и открыл кузов. Водитель грузовика лежал неподвижно, но, когда мужчина, ухватив его за ноги, потянул к себе, протяжно застонал.

— Ты извини, друг, не стал я тебя на той даче оставлять, — обратился к нему мужчина, — место заброшенное, мало ли чего с тобой приключиться может. Вдруг какие бомжи тебя нашли, представляешь? И съели бы. — Поставив Серегу на землю и прислонив его к грузовику, мужчина разрезал скотч у него на ногах, а затем и вовсе отодрал липкие полоски. — Идти можешь?

Не до конца пришедший в себя водитель кивнул и безвольно последовал за тянувшим его за рукав и не прекращающим болтать человеком.

— А со мной ты в полной безопасности. Тебя, конечно, помотало немного там, в будке, но извини. Ты же простишь меня?

На всякий случай водитель энергично кивнул несколько раз.

— Ну и славненько. Давай садись в кабину. Сейчас я тебе помогу. Так, давай пристегнемся. Пусть все по правилам у нас будет. — Одним резким движением мужчина сорвал скотч с лица водителя. — А хочешь водочки?

Серега отрицательно замотал головой.

— Выпей. Выпей немного, сразу легче станет. — Мужчина левой рукой поднес припасенную бутылку к губам ничего не соображающего водителя, а правой запрокинул ему голову. Он с удовлетворением смотрел, как судорожно дергается кадык пьющего человека. Затем бросил полупустую бутылку на пол кабины. — Ну молодец, молодец. А ты пить горазд! Не закусывая! Я бы так не смог, — весело болтал мужчина, — жене твоей я, кстати, уже сообщение отправил, так что скоро тебя будут искать. А потом найдут. Вот только не знаю, будут ли они этому рады.

Мужчина широко улыбнулся и потрепал водителя по голове. Затем его рука с силой обхватила затылок несчастного и дернула его голову вперед. Серега ударился лицом об руль, но не потерял сознание, а завыл от боли и страха. После второго удара об руль, еще более сильного, он замолчал и обмяк. Мужчина в комбинезоне удовлетворенно вздохнул, разрезал и содрал скотч с рук водителя. После этого он вновь завел грузовик. Управляться с машиной, когда на водительском месте находилось бесчувственное тело, было совсем неудобно. Грузовик дернулся вперед и заглох. Мужчина выругался и вновь повторил попытку. На этот раз у него все получилось. Тяжелая машина, набирая ход, покатилась к обрыву. За мгновение до того, как она рухнула в воду, мужчина выпрыгнул из кабины. У берега было достаточно глубоко, не меньше трех метров. В жаркие дни здесь любили нырять мальчишки из ближайшего поселка. Кабина грузовика полностью ушла под воду, над поверхностью торчала лишь задняя часть фургона.

Мужчина еще некоторое время постоял, глядя, как на поверхности воды появляются и тут же уплывают вниз по течению пузыри воздуха и масляные пятна. Водитель грузовика так и не всплыл.

Мужчина, широко шагая и немного сутулясь, направился по проселку туда, откуда он не так давно приехал. Сделав несколько шагов, он на мгновение остановился, оглянулся и, никого не увидев, удовлетворенно усмехнулся. Затем сунул руки в карманы и зашагал еще быстрее и еще чуть больше сутулясь. То, что он так быстро шел, вовсе не мешало ему негромко мурлыкать себе под нос:

Я люблю свою родину, ё-моё!

А кого же ещё, если не её…

И мобили ё, и дороги ё

Что-то есть в ней такое… совсем своё!

Так, негромко напевая, мужчина вернулся обратно к шоссе, дождавшись удобного момента, перебежал через полосу горячего асфальта и двинулся дальше по тропинке, ведущей через небольшую примыкающую к дороге березовую рощу. Если бы кто-то пошел вслед за ним, то увидел бы, как, пройдя ее по диагонали, на другом ее краю мужчина остановился и закурил сигарету. Курил он неторопливо, подставив лицо мягким лучам заходящего солнца. Сделав последнюю затяжку, он забросил окурок в кусты и завел двигатель, после чего неторопливо двинулся по колее, которую еще до него оставили неизвестные любители уединиться на природе. Но так как за мужчиной никто не шел, то никто не видел, куда мужчина кинул окурок и в какую сторону он потом уехал. Да и самого мужчину, если честно, никто не заметил.

3 июня этого года

Июнь выдался на удивление жарким. До отпуска был еще целый месяц или всего месяц, тут как посмотреть. Каждый из этих факторов в отдельности не способствовал плодотворной работе, а их сочетание убивало всякую возможность этой самой работы. Михаил и не работал. Он сидел, задумчиво уставившись в окно, выходящее прямо на городской парк, и смотрел на девушек. Если быть точным в терминологии, это были уже молодые женщины — мамочки с колясками, совершающие свой традиционный моцион в зеленом тенистом прямоугольнике. Переход через дорогу был расположен как раз напротив здания Следственного комитета, и Пахомову было прекрасно видно всех входящих в парк и выходящих из него. А посмотреть было на что. Многие мамочки очень быстро привели себя в хорошую форму после родов и сейчас радовали глаз фигурками в обтягивающих маечках и коротеньких шортиках или в таких же коротеньких юбочках. Пахомов взглянул на часы. До обеденного перерыва оставалось всего полчаса. Если по-тихому свалить домой прямо сейчас, то можно успеть и с женой побыть, и пообедать нормально, не мучаясь потом изжогой. И не боятся же, твари, так следаков кормить, подумал он о работницах местной столовой. Хоть бы кто дело на них завел. А Егорычу, судя по всему, из отдельной кастрюльки накладывают, так он всегда здешними обедами доволен. Михаил шевельнул мышкой и навел курсор в левый нижний угол монитора, намереваясь выключить компьютер. Но уйти по-тихому не получилось. Телефон противно затарахтел. Раньше он звенел как и все старые городские телефоны, установленные у сотрудников, но, по мнению Пахомова, звенел он чересчур громко, и местный айтишник по просьбе Михаила телефон разобрал. А затем собрал вновь, сделав так, что звук стал гораздо тише. Но теперь он напоминал предсмертный хрип курицы, которую пытаются, но никак не могут задушить. По общему мнению, звук стал еще хуже, чем был, но переделать обратно уже не получалось. Сняв трубку, Пахомов прекратил мучения несчастной птицы.

— Сейчас буду, — подчеркнуто бодро ответил он и с досадой бросил трубку на место.

Вот тебе и ушел. Егорыч — руководитель областного следственного управления Олег Егорович Разумов — ждал у себя в кабинете. За полчаса до перерыва на обед и за месяц до отпуска. Это явно не сулило ничего хорошего ни первому, ни второму.

Кабинет начальника располагался двумя этажами выше и также выходил окнами на южную сторону. В кабинете Разумова было целых три окна, поэтому лето здесь ощущалось даже сильнее. Когда Пахомов вошел в кабинет, полковник стол у раскрытого окна и смотрел на парк. Интересно, он природой любуется или тоже на девочек засмотрелся? Пахомов стоял, уставившись в спину своего начальника и ожидая, когда тот наконец соизволит повернуться.

— Как июнь-то хорошо начался, Миша. Красота ведь, верно? — не стал оборачиваться Разумов.

— Скоро пух полетит, — сам не зная зачем буркнул Пахомов, хотя в целом был с шефом согласен.

— «Скоро пух полетит», — передразнил его полковник, — эх ты. Все вы молодые чем-то недовольны.

— У меня на пух аллергия. — Михаил сделался мрачным, он знал, как шеф любит порассуждать на тему молодости.

— Аллергия! Знаю я твою аллергию. Чихнешь три раза, а шуму на все управление стоит. — Разумов наконец обернулся и теперь с усмешкой разглядывал своего подчиненного. — Может, у тебя не на пух, может, у тебя на работу аллергия? Ты мне скажи, я, может, лекарство тебе какое подыщу тогда.

— Никак нет, — вытянулся Пахомов, — к работе готов.

— Даже так? — Лицо полковника стало еще более насмешливым. — Похвально. У тебя же еще отпуск не скоро?

— Через месяц, товарищ полковник, даже чуть меньше, — возразил Михаил.

— Ну вот и я говорю, что не скоро, — улыбнулся полковник, — как раз тебе дельце небольшое нашлось, чтоб не скучно до отпуска было.

— Так ведь не управлюсь, Олег Егорович. — Пахомов знал, что спорить бесполезно, но не спорить тоже было глупо.

— А ты постарайся, — мягко возразил Разумов, усаживаясь в кресло, — сделаешь всю первичку, разберешься, что к чему, ну а в суд дело по возвращении готовить будешь. Да ты присядь, не маячь над головой.

Пахомов сел на ближайший к нему стул. Полковник подтолкнул к нему совсем тонкую картонную папку. Папка проскользила примерно половину расстояния от полковника до капитана и остановилась. Михаилу пришлось привстать, чтобы дотянуться до нее.

— Думаю, ты новости смотришь, вчера вечером на машине разбилась некая Никитина Ольга Вадимовна.

— Это которая на белой «ауди»? — уточнил Пахомов. — Тогда видел, в новостях фамилию не называли.

— Она самая, — кивнул Разумов, — ты папочку открой, не стесняйся. Там протокол осмотра имеется. И показания свидетелей. И эти самые свидетели говорят о том, что грузовик, который Никитину с трассы вышиб, вел себя странно.

— Странно, — пробурчал Пахомов, — в конце рабочего дня себя все странно ведут.

— И тем не менее, — продолжал полковник, — один из них однозначно заявил, что, по его мнению, водитель грузовика совершил столкновение преднамеренно.

— Машину установили? — уточнил Михаил.

— Номера никто не заметил, но всего в двух с небольшим километрах от этого места, за новосельским поворотом, в реке обнаружена грузовая машина. Рыбаки пошли вечером садки проверить, а там такой улов. Рапорт тоже у тебя в папке, потом почитаешь.

— А что водитель? Тоже в садке? — поинтересовался Пахомов.

Разумов тяжело вздохнул:

— Миша, откуда в тебе столько цинизма? Хотя здесь ты угадал. Водитель был в кабине. Это уже только сегодня утром установили, когда машину поднимать стали. Там в папочке, кстати, и фотографии его имеются, можешь полюбоваться.

Пахомов послушно открыл папку.

— Ты видишь, как ему лицо разнесло? Эксперт считает, что такие травмы могли быть получены при ударе о руль. Причем об этот самый руль долбанулся он не один раз.

— В принципе такое может быть при падении с обрыва.

— Может, все может быть. К тому же этот бедолага жене вчера вечером отправил сообщение со своего мобильника, что, мол, фигня вышла, прости-прощай.

— Так а при чем тут мы тогда, Олег Егорович? — удивился Пахомов. — Тут даже районным делать нечего, все понятно. Сейчас проведут экспертизу, окажется, что водила выпимший был. А даже если и нет, все равно картинка очевидна. Понял, что человека угрохал, испугался, ну, сдуру в речку и сиганул. Вместе с грузовиком — по привычке.

— Возможно, Миша, все так и было, — вздохнул Разумов, — вот только взгляни на фотографию кабины. Посмотри, как руль расположен. Понимаешь?

— Пока не очень, — честно признался Пахомов.

— Руль довольно низко, при ударе водитель, скорее всего, налетел бы на него грудной клеткой. И потом, Миша, открой глаза, ты что, не видишь, что там подушка безопасности сработала?

— Никогда не знал, что на грузовиках подушки безопасности ставят, — хмыкнул Пахомов. — В любом случае он, когда падал, думаю, по всей кабине кувыркнуться успел.

— В том-то все и дело, — задумчиво пригладил усы Разумов, — не мог он кувыркнуться, Миша. Пристегнут он был.

— Ну не знаю, Олег Егорович, все равно не могу понять, что вам в этом деле неясным кажется.

— И я не знаю, Миша, — пожал плечами Разумов, — не знаю ни одного водителя, который бы на таком грузовичке ездил, чтобы он пристегивался. Они все непристегнутые ездят, поверь мне. Все до единого. В общем, спорить тебе со мной не с руки. Берись за это дело и разберись, что к чему. Все ясно?

— Так точно, все ясно. — Пахомов вскочил довольный тем, что хотя бы не пропустит обеденный перерыв. — Вот только объясните мне одно, Олег Егорыч.

— Что именно? — поднял брови полковник.

— Если все это только вчера случилось, а машину вообще сегодня подняли, то как уже вся информация к вам попасть успела? Да и вообще, если честно, это же не вашего уровня вопрос.

— Не моего? — Разумов откинулся на спинку кресла. — Конечно, не моего, поэтому я тебе это все и отдаю. А насчет того, как успел, так вот и ты учись у старших товарищей, а то только можете, что в окно на девок засматриваться.

О том, что утром ему позвонил Белоусов, на которого работала погибшая Никитина и с которым Разумов дружил еще со школы, Олег Егорович скромно умолчал.

— Да когда такое было? — обиделся Пахомов.

— Миша, скажи мне, девушка высокая, блондинка в оранжевых шортиках и белом топике в парк проходила сегодня?

Пахомов кивнул и покраснел.

— Вот, — удовлетворенно протянул Разумов, поднимаясь из своего кресла, — она каждый день там ходит. И каждый божий день, когда из парка выходит обратно, видит, как на втором этаже в третьем от края окне маячит чья-то физиономия. Твое окошко?

— Мое, Олег Егорыч, — признал Пахомов.

— А девушка моя, — неожиданно рявкнул полковник. Видя изумленное лицо подчиненного, он рассмеялся: — Что вылупился? Невестка это моя. Живет в соседнем квартале. И каждый день тут моего внука выгуливает. Думаешь, я на кого в окно смотрел? Молодыми мамками любовался?

— Да я и не думал ничего, — растерялся Пахомов.

— В этом беда современных следователей. Вы слишком мало думаете. Ладно, — решил закончить разговор полковник, — иди поработай немного. Разберешься с этим делом — поедешь в отпуск.

— Так а если не успею?

— Свободен! — отрезал Разумов.

Капитан Пахомов считался следователем молодым и перспективным. Точнее, так думал о себе сам капитан. Будучи человеком с устойчивым мировоззрением, он не менял свою самооценку уже несколько лет, хотя последнее время мысленно добавлял к собственной характеристике слово «относительно». Относительно молодой и относительно перспективный. Относительно чего он таковым был, Пахомов сформулировать затруднялся. Очевидно, относительно некоего среднестатистического следователя из областного управления следственного комитета. Будучи человеком, опять же относительно, неглупым, он понимал, что молодость и перспективность понятия временные и имеют обыкновение тихо и незаметно уходить по-английски, растворяясь в тумане воспоминаний и старых фотографий. Как неглупый человек, он прекрасно понимал, что дело, которое ему только что поручил Разумов, явно не позволит перейти из категории перспективных в категорию успешных. Подумаешь, беглый аварийщик решил, что жизнь прожита зря, и наложил на себя руки. Что тут можно расследовать? Радует только одно: это дело не затянется надолго, а значит, он благополучно уйдет в отпуск. Даже если какие-то бумажки будут недооформлены, то этим можно будет заняться и по возвращении, хотя самым правильным будет, если дело передадут обратно в район. Это их уровень — такой ерундой заниматься.

3 июня этого года

Не поздоровавшись, мужчина прошел мимо пожилого вахтера. Мимо вахтера все проходили не здороваясь. Уже пожилой пенсионер целыми днями сидел в небольшом закутке, отделенном от холла стеклянной перегородкой, и смотрел телевизор. Его задача была не пускать внутрь наркоманов и бомжей, которые так и норовили воспользоваться бесплатным туалетом, в котором можно было заодно и помыться. Но чаще подобные попытки предпринимались зимой. Летом и в речке помыться можно, во всяком случае, вахтер был в этом уверен.

Мужчина неторопливо поднимался на четвертый этаж офисного крыла здания. Он никуда не спешил, да и тяжелая ноша не позволяла ему перепрыгивать через ступени. В одной руке мужчина крепко сжимал ручку коричневого кожаного портфеля, в другой нес большой желтый пакет, явно наполненный чем-то тяжелым. Во всяком случае, ручки пакета были натянуты до предела. Поднявшись на верхний этаж, мужчина не стал на нем задерживаться, а продолжил подниматься по лестнице. Старое здание было устроено так, что на чердак вел полноценный лестничный марш. Это удобно. Особенно он оценил это удобство две недели назад, когда взламывал навесной замок на двери в чердачное помещение. Сначала мужчина попробовал сделать это с помощью принесенной с собой монтировки. Однако замок оказался на удивление крепким, и сломать его не получилось, как он ни старался. Вторую попытку мужчина предпринял в тот же день. На сей раз он прихватил с собой только что купленную маленькую дисковую пилу с аккумуляторной батареей. Звук работающего инструмента, отраженный от бетонных стен, казался невыносимо громким, а когда вращающийся на бешеной скорости диск начал резать с трудом поддающийся металл, он стал еще громче. Однако шум этот никого не заинтересовал. Вахтер был занят просмотром очередного телесериала, да и шум на первый этаж долетал не так сильно, а обитателям многочисленных офисов и вовсе не было никакого дела до того, что происходит за пределами арендуемых ими квадратных метров. Спилив замок, мужчина убрал его в сумку, затем запихал туда же болгарку. Достав из сумки небольшой веничек и совок, он аккуратно смел с лестничной площадки все металлические опилки, не оставив никаких следов своей кипучей деятельности. После этого он извлек из кармана куртки замок внешне очень похожий на тот, что только что уничтожил. Замок занял место своего предшественника и защелкнулся. Все стало так же, как и было совсем недавно. За одним маленьким исключением. Теперь мужчина мог беспрепятственно попадать на чердак здания.

Конечно, был риск, что подмену могут случайно обнаружить, если вдруг завхоз или еще кто другой неведомо зачем потащится на чердак. Но вероятность этого была крайне мала. Во-первых, что делать на пустующем чердаке в начале лета? Туда обычно поднимались всего два раза в год. Весной, когда сливали отопительную систему, и осенью, когда ее вновь запускали. Во-вторых, даже если кто-то и соберется на чердак, то, скорее всего, он поднимется по лестнице, идущей с противоположного торца здания. Именно там расположены все административные помещения, в том числе кабинет техслужбы. Если все же кто-то попытается и не сможет пройти на чердак именно через эту дверь, то наверняка решит, что бирки к ключам просто-напросто перепутались. Никому и в голову не придет, что кто-либо мог сменить замок.

Однако осторожность соблюдать стоило. Поэтому все две недели, что мужчина приходил на чердак, он укладывал тяжелые пакеты и пластиковые бутыли, которые приносил с собой, в самые дальние и темные углы чердака, прикрывая их сверху уложенным на полу утеплителем. Обнаружить спрятанное можно было, только наступив на него, но кто будет ходить там, где скатная крыша опускается ниже человеческого роста?

Сегодня мужчина поднялся на чердак в последний раз. Он прошелся по темному помещению, собирая припрятанные бутылки с бензином, и расставил их на поперечных балках возле деревянных опорных колонн, на которые опиралась кровля. Последнюю пятилитровую бутылку мужчина открыл и прошелся вдоль всех балок, старательно поливая их бензином. Пролить надо было так, чтобы легковоспламеняющаяся дорожка нигде не прерывалась. От усердия мужчина даже приоткрыл рот и высунул язык. Полученный результат его вполне удовлетворил. Отбросив в сторону пустую бутылку, мужчина достал зажигалку и крутанул колесико. Несколько мгновений он смотрел на маленький, беззащитный язычок пламени, который можно было погасить легким дуновением воздуха.

Вернув на место замок, он начал спускаться вниз по лестнице. Настроение у него было просто великолепное, и если бы вахтер не был так увлечен сериалом, то наверняка бы услышал, как спускающийся по лестнице человек, лицо которого разглядеть было невозможно из-за надвинутой на лоб кепки, напевает себе под нос какую-то песню. Однако вахтер был слишком увлечен просмотром новой серии, чтобы обращать внимание на спускающегося по лестнице мужчину. Мужик. Вроде с портфелем. Такие здесь постоянно ходят. Так потом он и объяснил следователю.

Натужно завывая сиреной, пожарная машина въехала во двор обувной фабрики. К ней тут же устремились люди, что-то крича и возбужденно размахивая руками. Зачем они это делали, было непонятно, пожарные и так все прекрасно видели. За то недолгое время, которое прошло с момента вызова, огонь успел набрать немалую силу. Выбежавшие во двор работники фабрики испытывали ощущение дежавю, переживая по новой то, что им никогда больше переживать не хотелось. Только если почти полтора года назад вначале заполыхала пристройка и лишь потом, благодаря усилиям пожарных, огонь перекинулся на основное здание, то теперь пламенем была объята крыша основного здания.

— Огонь вниз не должен пойти, крыша выгорит, да и все. — Молодой мастер по ремонту оборудования деловито сплюнул и сунул в рот сигарету.

— Огонь, может, вниз и не пойдет, а вот вода — да. Сейчас пожарные заливать начнут, все здание насквозь вымочат, — отозвался стоящий поблизости технолог производства, — лучше бы эти идиоты совсем ничего не тушили. Выгорело бы потихоньку, и все. А так ведь все оборудование зальют.

— Ну а как иначе, им же зарплату надо отрабатывать, вот они и тушат, — развел руками наладчик.

— Толку от их тушения, — не мог успокоиться технолог, — я же прошлый раз тоже здесь стоял. Без них будет всю ночь гореть, а с ними только до утра.

Он тяжело вздохнул, еще раз чертыхнулся и тоже полез в карман за сигаретами. Изменить что-то ни он, ни кто-либо другой уже были не в силах.

Как и предсказывал технолог, крыша фабрики горела до самого утра, пока не обрушилась и не выгорела полностью.

5 июня этого года

Скрестив руки на груди, Журбин молча смотрел на закопченное здание. Как и в прошлый раз, огонь полностью уничтожил крышу обувной фабрики. Несколько расположенных на четвертом этаже окон оплавились, стекла в них полопались, наружные стены были почти полностью покрыты копотью, а кое-где на них выступили пятна влаги. С улицы Журбин не мог увидеть, какие еще повреждения зданию нанес недавний пожар, однако воспоминания о пережитом полтора года назад давали ему возможность хорошо представить, что творится сейчас на предприятии, которое он несколько лет возглавлял.

Наверняка почти везде с первого по четвертый этаж внутренние стены закопчены. Даже в тех помещениях, в которые, казалось бы, дым не проник, стоит устойчивый, не желающий выветриваться запах гари. Все полы залиты черной жижей, которую бесполезно пытаться оттереть. Она намертво въелась в полированные полы. Значительная часть оборудования и фактически все запасы сырья и готовой продукции испорчены этой грязной жижей. Впрочем, многое из оборудования еще можно спасти. Главное, как можно скорее разобрать его, как следует просушить и прочистить внутренности. Впрочем, это уже не было заботой Журбина. Теперь он не имел к фабрике никакого отношения. Ну или почти никакого.

Игорю стало грустно, и он неторопливо побрел по тротуару в сторону своей машины, припаркованной в паре сотен метров от здания фабрики. Он нащупал в кармане брелок и, когда до машины оставалось шагов десять, нажал кнопку. «Камри» с веселым писком подмигнула ему в ответ. А затем стало темно. Точнее, сначала стало темно, а затем стало больно. Кто-то, незаметно подкравшийся сзади, накинул Журбину на голову мешок из плотной материи, начисто лишивший его возможности хоть что-нибудь видеть, а затем этот кто-то, а быть может, его напарник от души врезал Игорю в солнечное сплетение. Журбин охнул и скрючился, прижимая к животу ладони. Следующий удар пришелся ему прямо в затылок. После этого удара, такого же сильного, как и первый, мешок был уже не нужен. Журбин и так не мог ничего видеть. Он потерял сознание.

Когда сознание наконец вернулось, мешок был по-прежнему на голове, а сам Игорь лежал на полу какого-то фургона. Во всяком случае, это явно была машина, причем достаточно просторная для того, чтобы на ее полу можно было лежать. И эта машина куда-то ехала. А еще в этой машине кроме него и водителя явно были люди, и настроены эти люди были весьма агрессивно.

— Ты зачем фабрику поджег, урод? — Сильный тычок, скорее всего, ногой в бок сопроводил вопрос.

— Это не я, — только и успел простонать Журбин, как его почти одновременно ударили сразу несколько раз. Очевидно, что били его двое или даже трое.

— Ты что там бормочешь? Еще раз спрашиваю, зачем поджог фабрику? Отомстить хотел?

— Я клянусь, — Журбин от страха заплакал, — это не я, я не мог.

На него вновь посыпались удары. Один из избивающих его людей ударил Игоря в пах, и он, поджав колени, завыл.

— Не скули, гнида, — удары на время прекратились, — либо говоришь как есть, либо забьем до смерти.

— Я скажу, я все скажу, — заторопился Журбин, — не бейте больше.

— Вот и славненько, — подобрел голос, — рассказывай все подробно.

— Вы знаете, когда начался пожар? Вы знаете время? Кто-нибудь знает время возгорания?

— В шесть тридцать две прошел вызов на пожарку, я точно знаю, — отозвался невидимый голос, но не тот, который звучал до этого.

— Вот, в шесть тридцать две, — снова заторопился Журбин, опасаясь новых ударов, — в шесть вечера я уже был в «Бирхаусе», посмотрите там камеры. Там же есть камеры! — выкрикнул он с отчаянием.

— Не ори, тварь. — Тот, кто разговаривал с ним с самого начала, вновь ударил Журбина ногой, но уже не так сильно, как прежде.

— И потом, я же ехал туда на такси. Меня вез таксист из дома, из Савватеевки. Можно же проверить через диспетчерскую. Проверьте. Меня не было, меня там не было, это не я. Не я, поверьте мне. — Слова так торопливо вылетали из горла, словно могли защитить от новых ударов.

— Не было, говоришь, — задумчиво протянул голос и поинтересовался у кого-то: — Все записал?

— Записал, конечно, — ответил молчавший до этого третий, — что делать с этим ушлепком будем?

— Сейчас с шефом переговорю, решим. Останови здесь, — приказал первый голос водителю.

Машина остановилась. Журбин услышал, как отъехала в сторону, а затем захлопнулась сдвижная дверь. Через пару минут эти же звуки повторились. Очевидно, получив инструкции, мужчина вернулся в машину.

— Ну что, Игорек, ничего нам больше поведать не хочешь? — ехидно поинтересовался невидимый собеседник. — Последний шанс тебе даю правду сказать.

— Я же вам все объяснил, — Игорь понял, что ему не поверили, — вы же можете во всем убедиться, вы же можете все сами проверить.

Удар в лицо заставил его замолчать. Сквозь гул в голове он с трудом разобрал слова:

— Скотч давай. И обмотайте его покрепче, чтоб дергаться не мог.

— Может, к нему что тяжелое привязать?

— Замотай покрепче, и все, этого будет достаточно.

«Достаточно для чего? — с ужасом подумал Журбин. — Неужели утопят?»

Гул в голове усилился, и Игорь вновь потерял сознание.

— Здравствуйте!

Жизнерадостный голос вывел дежурного лейтенанта на проходной областного управления внутренних дел из состояния послеобеденной дремы. Со стороны казалось, что дежурный, опустив голову, изучает какие-то документы, но на самом деле он по привычке, выработанной за годы несения службы, дремал, сохраняя сосредоточенное выражение лица. Открыв глаза, он с утомленным видом медленно сфокусировался на посетительнице — крупной женщине средних лет, одетой в яркое цветастое платье, обтягивающее ее пышную фигуру. Дежурный любил пышные формы, поэтому ответил несколько доброжелательнее, чем обычно:

— Что ж вы так орете, женщина? Я вас слышу.

— Слышишь, это хорошо, что слышишь, — обрадовалась тетка, — там вам посылку привезли, сходите заберите кто-нибудь.

— Какую посылку? — нахмурился дежурный. — На чье имя? Где она?

— На чье имя, родной, я не в курсе, — фыркнула женщина, — ты окорочка-то свои подними да сам сходи глянь. Как выйдешь на крыльцо, направо. Метров сто пройдешь, увидишь.

Дежурный машинально бросил взгляд на мониторы видеонаблюдения. Камеры, контролирующие фасад здания, ничего интересного не показывали.

— Ну ты долго сидеть будешь, тебя что, клеем к стулу приклеили? — возмутилась женщина. — Там же человек лежит.

— Какой человек? Что вы несете? Пьяный, что ли? Вы хоть понимаете, куда пришли? Это областное управление! Мы пьяными не занимаемся, — дал волю своим эмоциям полицейский.

— Сам ты пьяный, — обиделась посетительница, — я что-то не видела пьяных, в мешок упакованных. Вот мертвый, это похоже. Ну тебя, дурака, — махнула она рукой, — пусть лежит, мне что, больше всех надо?

Она добавила еще несколько нелестных выражений как в адрес персонально дежурного, так и всей полиции вместе взятой, но лейтенант их расслышать не смог, так как дама повернулась к нему спиной и направилась к выходу. Проводив ее неприязненным взглядом, который уже не могли смягчить даже округлые, покачивающиеся при каждом шаге бедра вздорной тетки, он потянулся к рации.

Двое полицейских осторожно подступили к здоровенному свертку, лежащему в сотне метров от здания УВД. Сверток лежал недалеко от автобусной остановки на газоне, прикрытый с одной сторону разросшимися кустами черемухи. По очертаниям свертка, туго перемотанного широким скотчем, было похоже, что это завернутое в мешок тело.

— Трупак, похоже, — пробормотал один из полицейских, — надо группу вызывать.

— Чего-то написано на нем, — отозвался второй и, присев на корточки возле тела, прочитал надпись, сделанную фломастером, на примотанном к свертку тетрадном листе: — «Это я сжег фабрику». Ничего себе, слышишь, — он обернулся к напарнику, — сжег, а потом расстроился и сознаться решил.

— Ага, а по дороге помер, — загоготал сержант, — и в мешок закатился.

Сидящий на корточках полицейский тоже засмеялся, но неожиданно, словно гигантская лягушка, отпрыгнул в сторону и схватился за автомат. Сверток неожиданно глухо застонал и шевельнулся.

— Живой, мать его, — пробормотал сержант и хлопнул по плечу испуганного напарника: — Живой он, разматывать надо.

14 июня этого года

— Ну что, Миша, чем порадуешь?

Разумов смотрел на капитана с иронией. Он догадывался, что Пахомов пока не преуспел в расследовании дела. В принципе, это не должно было радовать полковника, так как «обувное дело», разрастающееся, словно катящийся снежный ком, привлекало к себе все больше внимания сторонних наблюдателей, включая местных журналистов, депутатов и губернатора, с которым Разумов только что имел весьма продолжительный разговор. Судя по всему, губернатор перед этим разговаривал с Белоусовым, с которым был хорошо знаком. Разумову он этого не говорил, но полковник слишком долго работал простым следователем и слишком хорошо умел понимать чужие интонации, особенно интонации сидящих в больших креслах чиновников. Впрочем, этому он научился еще до того, как сам пересел в немалое по областным меркам кресло.

— Чем я порадую? — переспросил Пахомов, уныло разглядывая свои лежащие на столе руки. — Разве только тем, что алиби Журбина подтвердилось. Записи из «Бирхауса» подтверждают, он появился там незадолго до начала пожара. Минут за двадцать до того, как прошел вызов.

— Огонь же могли заметить не сразу. Чердак ведь. Да к тому же пламени нужно время, чтобы набрать силу. Может, он подпалил какую деревяшку, быстренько приехал в этот бар и спокойно пил пиво, пока все полыхало. Могло так быть?

— Могло, — кивнул Пахомов, — но не было.

— Миша, — рассердился полковник, — ты словами не играй. Что значит — могло, но не было?

— То и значит, — устало объяснил капитан, — у меня тоже появились такие подозрения. Я допросил таксиста, который вез Журбина в бар. Журбин живет в дачном поселке, за городом. Ехать не так далеко, но в любом случае минут двадцать потребуется. А вызов поступил в диспетчерскую службу, еще за десять минут до этого. И поступил он с номера Журбина, абонент при этом находился именно в поселке, я получил справку от оператора.

— А такси вызывал сам Журбин? — Разумов попытался ухватиться за последнюю ниточку.

— Сам, — поспешил порвать ее Пахомов, — сейчас все разговоры с диспетчером пишутся, и на записи его голос. Вот если бы он вызывал машину через приложение, то еще можно было бы сомневаться.

— Таким образом, фактически за час до возгорания он находился за городом, а потом все время был под присмотром.

— Именно так, — безрадостно согласился Пахомов, — а ведь от фабрики до поселка еще минут двадцать добираться. Так что Журбина мы никак к этому поджогу привязать не сможем. Хотя это было бы самым простым вариантом.

— А ты, Миша, еще не привык, что ты в Следственном комитете работаешь? — Разумов не скрывал своего раздражения. — У нас здесь, как правило, такие дела, что самые простые варианты ни к чему не приводят. Думай. Не заставляй меня сомневаться в твоей способности к мыслительному процессу. Кстати, как сам Журбин?

— Все нормально, — доложил Пахомов, — из больницы его уже выписали. Отделали его, надо сказать, капитально, но серьезных травм не оказалось. Повезло мужику. Сотрясение мозга было, конечно, но черепушка цела. Так что он дома.

— Пусть так, — кивнул Разумов, — если бы и он загнулся, это уже перебор был бы. Что по смерти Никитиной?

— Там как раз все ясно, товарищ полковник, — приободрился Пахомов, — анализ крови аварийщика показал, что он был изрядно выпимши. Бутылку из-под водки, кстати, в кабине грузовика обнаружили. Хорошо, что ее течением не унесло, к делу приложили. Осталось еще кое-что дооформить, и можно будет дело закрывать за смертью подозреваемого.

— Ну оформляй, оформляй, — Разумов почему-то не разделял оптимизма своего подчиненного, — а все же странно. Пьяный, зато пристегнутый. Ты у его жены спрашивал, он часто пил за рулем?

— Нет, как-то не подумал, — виновато опустил голову Пахомов, — могу ее, конечно, повторно допросить. Правда, жалко тетку дергать, она совсем горем убитая. У них, оказывается, грузовик был в кредит куплен. Теперь ни мужика, ни машины. Одни долги остались.

— Плохо, что не думал. — Разумов недовольно поджал губы. — Жалко не жалко, передопроси на всякий случай. Не нравится мне эта вся история. Сначала Никитина, потом фабрика. Плохие совпадения. Все связано с холдингом Белоусова.

— Я думаю, — пожал плечами Пахомов, — у бизнесмена такого масштаба, как Белоусов, недоброжелателей много. Начиная с конкурентов, заканчивая теми, кто его окружает.

— Значит, составь список этих недоброжелателей, и начнем его отрабатывать. По пунктам. Одного за другим. Всех без разбору!

Разумов с силой хлопнул ладонью по столу. Ладонь отчаянно заныла.

— Есть составить список. — Пахомов вскочил на ноги. Когда шеф был не в духе, отвечать следовало быстро, а уходить еще быстрее. — Разрешите идти?

— Вали, — махнул рукой Олег Егорович, — как список будет готов, сразу ко мне.

Только когда дверь за капитаном захлопнулась, полковник позволил себе потереть отбитую ладонь. При подчиненном он не мог показать свою слабость.

Глава 4

16 июня этого года

— Долго ходите, молодые люди, — поприветствовал Реваев вошедших в его кабинет Мясоедова и Крылову. — Я в ваши годы шустрее на зов старших по званию откликался.

— Ох, Юрий Дмитриевич, вы, как всегда, правы, но боюсь, в ваши годы у нас будут точно такие же воспоминания, — улыбнулся Мясоедов.

— Шутим, значит? Это хорошо, — Реваев тоже улыбнулся, — это значит — настроение хорошее, а сейчас станет еще лучше.

Майор Мясоедов и капитан Крылова внимательно слушали своего шефа.

— Поскольку сейчас лето, в столице жарко, душно и противно, мы с вами отправимся…

— Неужто в Крым? — не терял оптимизма Мясоедов.

— В Крым, Георгий, вы поедете за свой счет, если, конечно, захотите. У вас же отпуск, кажется, в октябре по графику? Там, конечно, уже свежо будет, но ничего, я думаю, вы вполне сможете омыть ноги в набегающих на берег волнах. А сейчас все гораздо прозаичнее и не так далеко от столицы.

— И куда же несет нас судьба и воля начальства?

— Воля начальства несет нас с вами во Владимирскую область, а точнее, в город Задольск. Это райцентр, примерно тридцать километров от Владимира. — Реваев надел очки и придвинул к себе лежащие на столе документы. — Рассказываю вкратце суть дела. В одном из поселков под Задольском в собственном доме обнаружено тело Шнейдер Марии Анатольевны.

— И чем примечательно тело Марии Анатольевны? — поинтересовался Жора.

— Тем, что при жизни это тело, а точнее, сама Мария Анатольевна доводилась нам коллегой, она следователь районного следственного управления.

— Ого, давненько у нас следователей не убивали, — удивился Мясоедов.

— Георгий, в ваших словах мне слышится сожаление. — Реваев укоризненно посмотрел на оперативника.

— Ну что вы, Юрий Дмитриевич, как можно, — смутился Жора, — вправду ведь редкое дело, чтобы со следователем чего приключилось.

— Редкое — это верно, — согласился Рева-ев, — вот поэтому мы с вами к нему и подключимся.

— А какие-то материалы по делу есть? — уточнила Крылова.

— Пока немного. — Реваев поправил очки и взял в руки лист бумаги. — Шнейдер обнаружена повешенной два дня назад. Следов насилия на теле не обнаружено, однако руки погибшей были скованы наручниками у нее за спиной.

— То есть самоубийство отпадает? — спросила Крылова.

— Пока ничего не отпадает, — усмехнулся Реваев, — ключ лежал на полу прямо под телом. Теоретически она могла сама надеть наручники. Кстати, изделие интересное, судя по тем фотографиям, что прислали, розового цвета, да еще с меховой оборкой.

— О, такие в секс-шопах продаются, — прокомментировал Мясоедов, — а что вы так на меня смотрите? Я заходил как-то раз посмотреть. Надо же знать, что это вообще такое. Вот видите, пригодилось.

— Но для чего ей это делать? — недоумевала Крылова.

— А чтоб не передумать, — разъяснил ей Жора, — умирать же страшно. Как петля затянется, так начнет дергаться, пытаться выбраться. Почти невозможно, но шанс есть. А когда ручки за спиной, то уже все. Обратной дороги нет.

— Ты прямо знаток нетрадиционного использования спецсредств, — неприязненно заметила Виктория.

— А я с таким случаем сталкивался, — невозмутимо отозвался Мясоедов, — давно, еще когда в районе работал. Участковый у нас один точно так же все провернул. От него жена ушла, вот он сдуру руки на себя и наложил. Петлю, точнее. И наручники нацепил. Но там сто процентов самоубийство было, потому что он письмо оставил. Здесь-то как, ничего не обнаружили?

— Увы, предсмертных писем не было, во всяком случае, пока ничего не обнаружили, — вздохнул Реваев, — ну ничего, завтра на месте еще раз все посмотрим. Кстати, хочу сказать вам, что, возможно, это дело будем рассматривать в контексте еще пары преступлений. Во всяком случае, такая версия есть, и мне ее уже озвучили.

— Умные люди, сидящие этажом выше? — усмехнулся Мясоедов, намекая на расположившееся на следующем этаже руководство следственного управления.

— Ты прав, Георгий, умные люди, — кивнул Реваев, — с другими я стараюсь не общаться. Так вот, во Владимирской области расположены основные производственные мощности холдинга «Обувь-Шик».

— Это те, которые «Мы обуем всю Россию»? — оживилась Крылова. — Их рекламу по телевизору крутят регулярно.

— Возможно, — поправил очки Реваев, — я мало смотрю телевизор. Я могу продолжать?

Крылова, словно школьница, сложила на столе руки и всем своим видом изобразила готовность слушать. Мясоедов последовал ее примеру.

Реваев чуть заметно усмехнулся и продолжил:

— Так вот, вокруг этого холдинга выстраивается цепочка непонятных событий. Вначале погибает в аварии главный бухгалтер, некто Никитина. Виновник ДТП, водитель грузовика, затем съезжает сам с обрыва в реку и тоже погибает. Буквально на следующий день сгорает обувная фабрика, расположенная в Задольске. Кстати, эта фабрика уже горела полтора года назад, тогда она выгорела полностью, и ее совсем недавно восстановили. И вот спустя десять дней после пожара на фабрике погибает следователь Шнейдер.

— А какая связь Шнейдер и обувного предприятия? — не выдержала Крылова и тут же под строгим взглядом полковника рукой изобразила ключ, закрывающий ее рот на замок.

Реваев еще несколько секунд строго молчал, затем благодушно улыбнулся:

— Хороший вопрос. После первого пожара, случившего полтора года назад, Шнейдер вела дело, связанное с некоторыми финансовыми злоупотреблениями на фабрике. Подробностей у меня пока нет, известно только, что там были замешаны бывший директор фабрики Журбин и его жена. И что очень важно, эта женщина, жена директора фабрики, была задержана, после чего у нее случился нервный срыв или не знаю, что еще, но, как результат, она потеряла ребенка, которым была беременна.

— Да уж, — пробормотал Мясоедов.

— Да уж, — согласился полковник, — мало того, сама эта женщина не перенесла все произошедшее и сейчас находится на излечении в психиатрической клинике.

— Господи, какой ужас! — Крылова прижала к щекам руки.

— Да, ситуация плохая, — кивнул Реваев, — после всего произошедшего холдинг забрал свое заявление и дело закрыли. Однако сам Журбин публично угрожал Шнейдер и даже набросился на нее прямо в следственном управлении. Дело против него возбуждать не стали, никто не хотел раздувать эту историю, да и Журбина пожалели. Однако теперь есть вероятность того, что он причастен ко всем трем эпизодам, которые я вам перечислил. Во всяком случае, в этом уверен сам владелец холдинга Белоусов.

— Вы уже и с ним успели пообщаться? — удивился Мясоедов.

— Нет, Георгий, — Реваев снял очки и положил их поверх бумаг, — как оказалось, двоюродный брат господина Белоусова является заместителем министра экономического развития.

— То-то их компания так хорошо развивается, — ухмыльнулся Жора, — был бы родной, еще бы больше магазинов наоткрывали.

— Так вот, вчера сам министр позвонил руководителю следственного комитета и попросил в этом деле как следует разобраться. Так что собирайте вещи, завтра утром выезжаем.

— Я так понимаю, — не унимался Жора, — задача стоит этого Журбина прижать как следует, чтобы не отвертелся.

— С чего ты взял? — удивился Реваев.

— Ну а как? Вы нам озвучили только одну версию. Значит, она приоритетная. Верно?

— Георгий, — Реваев сердито постучал пальцем по столу, — рассматривать будем все версии, какие у нас будут. Если парень виноват, значит, ответит. Если нет, значит, нет. Значит, будем искать того, кто виноват. Ты со мной уже не один год. Должен знать, что я по заказу не работаю.

— Да знаю, только вы один и не работаете. А я из-за этого никак автомобиль не могу обновить, — уныло отозвался Мясоедов.

— Тебя это так сильно огорчает? — еще больше нахмурился полковник.

— Ваша честность или старый автомобиль?

— Наша честность.

Реваев пристально смотрел на Мясоедова, но майора это нисколько не смущало. В глазах его проскакивали искорки смеха.

— Наша честность говорит мне о том, что я почти святой. А старый автомобиль говорит о том, что я идиот. Может, это одно и то же?

— Это у кого как, Георгий. В твоем конкретном случае пока нельзя дать однозначного ответа. — Реваев опять водрузил очки на нос и язвительно произнес: — Надеюсь, твой старый автомобиль нам неплохо послужит в ближайшее время.

— Что значит «нам»? — насторожился Жора.

— Знаешь, меня в нашем разъездном микроавтобусе все время укачивает, я от него отказался, — объявил полковник, — так что, Георгий, мы едем завтра на вашем чудесном авто.

— Ну-у-у, дела, — протянул Мясоедов, — предупреждать надо.

— Вот я и предупреждаю. — Реваев взглянул на Викторию и подмигнул ей. — Надеюсь, Георгий, вы вместе с капитаном Крыловой заберете меня из Бутова в восемь утра?

— Заберем, конечно, — кивнул Жора и запоздало спохватился: — С капитаном? Да она живет на другом краю города! Это ж мне во сколько вставать, чтобы к вам к восьми приехать?

— Знаете, Георгий, — Реваев встал, давая понять, что разговор окончен, — насколько я знаю Викторию, она непременно что-нибудь придумает, чтобы вам не пришлось так рано вставать. Я правильно говорю? — повернулся он к Вике.

Та неожиданно покраснела и, пробормотав невнятное «Так точно», выскочила из кабинета. Что-то ворчащий себе под нос Мясоедов последовал за ней. Реваев проводил их улыбкой.

— Тили-тили-тесто, — продекламировал он и, не закончив фразу, направился к подоконнику. Перед отъездом надо было убедиться, что все цветы, в изобилии растущие в кабинете, находятся в идеальном состоянии.

17 июня этого года

Без пяти восемь черный «лендкрузер» въехал на пустынную улицу коттеджного поселка на окраине Бутова и остановился возле дома полковника. Раздался протяжный сигнал клаксона.

— Вот что ты делаешь? — возмутилась сидевшая на заднем сиденье Вика. — А если тут люди еще спят? Удивительно, что ты у меня во дворе сигналить не начал.

— Уже восемь, все приличные люди на работу едут. А некоторые даже работают, собирая по городу всех кого ни попадя.

— Здесь наверняка полно пенсионеров. А кого ни попадя, это меня и Юрия Дмитриевича? — уточнила Крылова. — Я ему передам твое мнение о нас.

— Вот только не надо обобщать, — возразил Жора, — и откуда здесь пенсионеры, у них денег на такие дома не хватит.

— Но ведь у тех, у кого хватит, у них же могут быть родители?

Дискуссия была прервана появлением Реваева. Полковник вышел из ворот, неся в каждой руке по тяжелой сумке. Жора выскочил из машины, чтобы уложить вещи в багажник. Пожав Реваеву руку, он поинтересовался:

— А вы не слишком много с собой вещей понабрали, Юрий Дмитриевич?

— Нормально, — улыбнулся Реваев, — лето ведь у нас переменчивое. Сегодня жара, завтра холод. Да и почему-то мне кажется, что мы не на три дня едем.

— И откуда столь печальные мысли? — Мясоедов опустил крышку багажника.

Реваев пожал плечами:

— Всего лишь интуиция. Может быть, я и ошибаюсь.

— Может быть.

Мясоедов уселся за руль. Он прекрасно знал, что интуиция редко подводила полковника.

Кольцевая вяло ползла против часовой стрелки, то немного ускоряясь и вселяя надежду, то вновь сбрасывала скорость почти до нуля. Мясоедов несколько раз перестроился из ряда в ряд, затем поняв, что толку от этих метаний не будет, занял крайнюю левую полосу. Медленно ездить он не любил, однако немного утешало то, что внутренняя часть кольцевой автодороги вообще стояла намертво.

Реваев некоторое время созерцал заднюю дверь плетущегося перед ними «ренджровера», затем обернулся к Крыловой:

— Ну, Виктория, что вы молчите? Поведайте, что рассказал вам Интернет о наших фигурантах.

— А вы так уверены, Юрий Дмитриевич, что мы с ним на эту тему общались? — улыбнулась Крылова.

— Не смеши мой руль, Вика. Что мы, тебя не знаем? — влез в разговор Жора. — Да ты по-любому как домой пришла, так сразу к ноутбуку рванула. Еще не факт, что ужинала. Верно я говорю?

— А вы бы, товарищ водитель, смотрели за дорогой и не отвлекались. А то чего доброго у вас руль отвалится, — недовольно фыркнула Виктория, — у вас неверное представление о моей личной жизни.

— Как могут быть представления о том, чего не существует?

Жора поправил зеркало заднего вида, так чтобы в отражении видеть Викторию.

— Георгий, будьте осторожнее, — улыбнулся Реваев, — вы оскорбляете чувства верующих.

— Главное — не оскорбить нашего аналитика, — Мясоедов бросил взгляд на зеркало, обращенное к Крыловой, — а то воткнет мне в спину шпильку какую-нибудь, и все, нет майора Мясоедова.

— Мне кажется, майора Мясоедова одной шпилькой не проймешь, но если сейчас же не умолкнет, то я попытаюсь провести эксперимент. Может, что и получится, — окончательно рассердилась Вика.

— Все, все, — Жора вернул зеркало в исходное положение, — умолкаю. Хотя меня тоже мог бы кто-нибудь похвалить. Я вчера машину помыл и даже чистку салона сделал. Знаете, сколько все это стоит? Но, конечно, кому такие мелочи интересны?

— Если вы закончили, то я позволю себе повторить вопрос. — Реваев добродушно улыбнулся Крыловой. — Что есть по нашим фигурантам?

— Кое-что есть, — Виктория пересела за спину к Мясоедову, так чтобы полковнику было ее видно, — о бывшем директоре Задольской фабрики информации мало, кроме той, что уже была прислана вам в справке. Директором он проработал четыре с небольшим года, до пожара претензий к нему не было. Через пару недель у них с женой будет девять лет со дня свадьбы.

— Думается, отмечать дату он не будет, — прокомментировал Жора, — хотя кто знает, может, еще кого грохнет.

— Детей у них нет, — сухо продолжила Крылова, — жена сейчас помещена в областную психиатрическую больницу. По диагнозу информации нет, надо будет уточнить на месте. Журбин с момента увольнения из обувного холдинга нигде не работает. Живет в частном доме в загородном поселке под Задольском. Пока это все. Теперь информация по Белоусову. Он фигура достаточно публичная, всегда стремился к популярности. «Обувь-Шик» они создали вместе со своим компаньоном Баженовым еще в первой половине девяностых. Надо будет, конечно, запрашивать выписки, но, судя по той информации, что я нашла, изначально они были равноправными партнерами, но затем Белоусов сумел отодвинуть Баженова от управления и последние годы все решал именно он. Так что у Баженова могут быть основания недолюбливать своего партнера.

— От любви до ненависти один шаг, — пробормотал Мясоедов.

Виктория сделала вид, что его не услышала.

— А откуда они пришли в бизнес? — поинтересовался Реваев.

— Они оба бывшие сотрудники. Работали в одном отделении милиции во Владимире. Баженов был оперативником, а Белоусов — инспектором по делам несовершеннолетних.

— Я всегда думал, в ПДН мужики не работают, — удивился Мясоедов.

— Ушли со службы они почти одновременно в девяносто третьем. И почти сразу открыли небольшой обувной цех и первый собственный магазин.

— Капитальчик, значит, был уже, — продолжал разговаривать сам с собой Жора.

— Сейчас их торговая сеть выросла уже до трехсот магазинов, а производство сосредоточено на трех собственных фабриках, две из которых во Владимирской области, а одна в соседней Рязанской. Сам Белоусов из Владимира давно перебрался в столицу, но значительную часть времени проводит за границей — в Европе или Гонконге. Кстати, семья его — жена и сын Николай — осталась во Владимире. Фактически они не живут вместе уже пять лет, по документам развелись только два года назад. Никаких подробностей на эту тему я не нашла. Областная пресса пишет о нем только хорошее. А столичной он не сильно интересен.

— Либо хорошо, значит, либо никак, — подытожил Жора, — а жена тоже могла свой интерес иметь, кстати.

— Вполне возможно, — согласился Рева-ев, — о ней есть какая-то информация?

— Нет, о ней вообще ничего не известно, кроме того, что она моложе мужа на шестнадцать лет, после окончания института нигде не работала, занимается воспитанием сына.

— Еще бы ей работать, с таким-то мужем, — вздохнул Мясоедов.

— Мне кажется, или в голосе нашего водителя слышится зависть? — поинтересовалась Крылова.

— Ну что вы, я замуж не собираюсь, — вздохнул Жора, — а как у вас Виктория, какие планы?

— Аналогично, — процедила Крылова, — не вижу достойных претендентов.

— Ну вот и славненько!

Пробка рассосалась, и Жора прибавил скорости. Немного подумав, он прибавил и громкость музыки. Реваев не стал возражать, посильнее откинул спинку кресла и закрыл глаза. Однако спать он не собирался. Полковник думал, однако, думал он не о деле, которое им предстоит расследовать. Он думал о людях, с которыми он сейчас ехал в одной машине. И от этих мыслей на губах его играла улыбка.

Реваев не любил первые дни командировок. Каждый раз, пожимая руку руководителя местного следственного управления, он видел в глазах хозяина кабинета одни и те же эмоции. Обида, недоверие, иногда к ним примешивался еще и испуг. Причем испуг этот не всегда означал, что местным сыщикам есть что скрывать или они понимают, что зашли в тупик. Нет, это был традиционный русский испуг перед всяким должностным лицом, приехавшим издалека, из самого центра, наделенного неизвестно какими полномочиями. Хотя полномочия Реваева были вполне известны и касались в основном проведения вполне определенных следственных действий, но тем не менее от людей, приезжающих из столицы, всегда ждали какого-то подвоха.

Как ни крути, приезд сотрудников центрального управления — жест, выражающий определенное недоверие, и было вполне естественным, что недоверие это взаимно. Если на месте Реваеву попадался человек умный, то на второй или третий день это недоверие если и не проходило полностью, то становилось совсем незаметным. Если же честолюбие местного руководителя превышало его умственные способности, то полковник попросту максимально обрезал все возможное общение.

Судя по всему, руководитель областного управления полковник Разумов был человеком толковым. Напоив Реваева чаем, расспросив, насколько это возможно, о новостях главка и рассказав пару уместных баек, он перешел к сути дела.

— Юрий Дмитриевич, не буду делать вид, что вы меня осчастливили своим приездом, — Разумов аккуратно провел пальцами по своим чуть седоватым усам, — но человек я, смею надеяться, разумный, готов вам в работе максимально содействовать. Кабинет вам для работы будет сейчас предоставлен. По жилью, конечно на ваше усмотрение, у нас есть отличный вариант: две служебные квартиры в одном подъезде совсем рядом с управлением. Двушка и трехкомнатная. Но, если хотите гостиницу, воля ваша. Что касается самого дела, у нас его ведет Пахомов Миша, парень еще достаточно молодой, но толковый, а уж энергии так вообще через край.

— Через край, пожалуй, не надо, — усмехнулся Реваев.

— Верно, тоже верно, — вновь погладил усы Разумов, — я думаю, ему полезно будет с вами поработать. Я ведь могу рассчитывать, что работа будет вестись совместной следственной группой?

— Вполне, — согласился Юрий Дмитриевич, — чем быстрее мы все вместе во всем разберемся, тем раньше мы освободим и кабинет, и жилплощадь.

— Кстати, насчет «разберемся», — усмехнулся Олег Егорович, — я же в органах давно, с молодых лет, повидал всякое, но, как правило, столичные приезжают, если дело буксует или в том случае, когда опасаются, что местные могут быть как-то заинтересованы в необъективном расследовании. Однако убийство Шнейдер произошло всего три дня назад, и говорить о том, что мы буксуем, пока рано. Я верно понимаю?

— Олег Егорович, я следователь, не более того. Соответственно, о том, по каким мотивам принимается то или иное решение, сказать вам ничего не могу. Но о том, что у Белоусова двоюродный брат заместитель министра, вы, я думаю, в курсе. Было кому обратиться к руководству комитета, сами понимаете.

— Я в курсе, — Разумов задумчиво кивнул, — вся область в курсе. Я, кстати, сам с Белоусовым давно, еще с детства, знаком, не буду от вас скрывать. Но хочу вам сказать, что его идея фикс о том, что во всех преступлениях виноват бывший директор его фабрики, не то чтобы не имеет оснований, она опровергается фактами. Я не адвокат Журбина, отнюдь, но если поставлена задача его закопать…

— Нет, — голос Реваева прозвучал настолько резко, что Разумов непроизвольно вытянулся, — у нас нет задачи кого-то убрать, откопать или, наоборот, закопать, как вы изволили сейчас выразиться. Задача — внимательно все проверить. Если теория этого вашего Белоусова подтвердится, ну, значит, так тому и быть. Если появятся другие версии, значит, мы их отработаем. Надеюсь, все ясно, и к этому вопросу мы больше возвращаться не будем. Со своим следователем беседу проведете сами, я не хочу повторно возвращаться к этой теме.

— Юрий Дмитриевич, вы не серчайте, — улыбнулся Разумов, — лучше все сразу в первый день выяснить глаза в глаза, чем потом за спинами друг у друга догадки строить. Вы сказали, я вас услышал. Вопрос закрыт.

Он встал и протянул Реваеву руку. Юрий Дмитриевич тоже поднялся со своего места.

— Ну что же, — он пожал протянутую ладонь, — зовите своего молодого и энергичного. Да и моих ребят надо пригласить. Будем браться за дело.

Вскоре в кабинете стало тесно, как и в любом помещении, где появлялся Мясоедов. Крылова, представившись Олегу Егоровичу, скромно заняла место с краю стола. Пахомов, занявший место по правую руку от своего руководителя, перебирал документы дела, время от времени бросая взгляды на столичных гостей. Два полковника наконец вернулись от окна, где хозяин кабинета показывал Реваеву только распустившийся антуриум. Оба оказались заядлыми цветоводами, и им было что обсудить кроме лежащего на столе дела.

— Время смерти установлено с точностью до пятнадцати минут, — продолжал докладывать Пахомов, — такое, конечно, редко бывает, но здесь все сошлось. Во-первых, тело обнаружили в течение часа после гибели, кроме того, в доме Шнейдер толстые стены из газобетона и стеклопакеты, температуру можно считать постоянной, во всяком случае, на коротком отрезке времени. Ну и, в-третьих, то, что тело было обнажено, позволило легко определить изменение температуры за единицу времени.

— Прям задача для учебника криминалистики. Только цифирки в формулу подставить, и дело сделано, — усмехнулся Мясоедов и покосился на сидевшего во главе стола Разумова. Привыкший свободно излагать все свои мысли, он не знал, как к этому отнесется местный руководитель. Однако, судя по всему, Разумова в настоящий момент субординация интересовала меньше всего.

— Так вот, — продолжил Пахомов, — установленное время смерти двенадцать часов двадцать минут. Плюс минус десять минут. И то, как сказал эксперт, по десять минут это они для перестраховки заложили. Поскольку автоматически всплыла версия с Журбиным, мы первым делом допросили его, хотя он и жаловался на головные боли.

— А что с ним? — поинтересовался Реваев.

Разумов бросил недовольный взгляд на подчиненного, было очевидно, что он не собирался затрагивать эту тему.

— Некоторое время назад Журбина сильно избили, — деваться было некуда, и полковник начал рассказывать, — это произошло на второй день после того, как сгорела фабрика. Со слов самого Журбина, неизвестные напали на него прямо на улице, когда он подходил к своей машине, надели мешок на голову и запихали в какой-то фургон, после чего его катали по городу, пытаясь выбить из него признание в поджоге фабрики.

— Я так понимаю, не выбили, — прищурился Реваев.

— Не выбили, — согласился Разумов, — он сумел убедить похитителей, что у него есть алиби на момент поджога. Кстати, мы позже проверили, алиби действительно есть, он никак не мог быть причастен. В итоге напавшие на него люди связали Журбина, напоследок еще избили его и выбросили без сознания недалеко от здания Управления внутренних дел.

— И письмо приложили, — пробормотал Пахомов.

— И письмо приложили, — кивнул Олег Егорович, — текст короткий: «Это я сжег фабрику». Я так думаю, Журбин смог заставить их сомневаться, поэтому его отпустили. Однако, на всякий случай, они решили подтолкнуть полицию в нужном им направлении, чтобы проверили его слова.

— Ну и как, подтолкнули? — полюбопытствовал Мясоедов.

— Я бы не сказал, что они нас куда-то подтолкнули, — серьезно ответил Разумов, — версия с причастностью Журбина у нас была и без этого. Но еще раз замечу, его алиби действительно подтвердилось, если вас заинтересуют подробности, Михаил вам позже расскажет.

— А что по поводу напавших на Журбина? Их нашли? — наконец вступила в разговор Крылова.

— Официально нет, — покачал головой Разумов, — место, где Журбина выбросили из машины, на камеры со здания УВД не попадает, там, где на него напали, камер тоже нет. Нашли одного свидетеля, который видел, как тело выбрасывали из белого микроавтобуса, но никаких примет он не запомнил, номеров на машине не было. Белый «форд-транзит». У нас таких половина маршруток в городе.

— А неофициально? — уточнил Реваев.

— Неофициально, — Олег Егорович тяжело вздохнул, — я звонил Белоусову и предупредил его, что если с Журбиным еще что-то случится, то ему это тоже аукнется. Здесь гадать не надо, народных мстителей у нас нет. На Журбина напали люди из службы безопасности белоусовского холдинга, в этом я уверен, хотя Николай Анатольевич и заверил меня, что он абсолютно непричастен. В общем, мы с ним договорились, что расследование должно идти в правовом поле. Как результат — он обратился за помощью к брату. А тут еще и смерть Шнейдер.

— И вот мы здесь, — пробормотал Жора.

Разумов кивнул и безрадостно улыбнулся:

— И вот вы здесь, верно.

— Ну хорошо, ситуация мне понятна, — Реваев положил очки на стол и потер переносицу, — так что с допросом Журбина? Мы, кажется, на нем остановились? — Он повернулся к Пахомову.

— Да, Журбина мы допросили. Он подробно описал нам первую половину того дня, когда обнаружили Шнейдер. С утра он был дома, это подтвердить никто не может, однако, по его словам, примерно в одиннадцать он поехал за покупками в торговый центр «Гигант». Мы проверили записи с камер наблюдения. Действительно, в одиннадцать двадцать, — Пахомов бегло взглянул в свои записи, — в одиннадцать двадцать две, он заехал на парковку. После чего выпил кофе на фудкорте, купил билет и пошел в кинотеатр. Сеанс в двенадцать десять. Во время сеанса из зала он не выходил, это точно. Около двух после фильма он спустился на первый этаж и купил продукты в супермаркете, после чего уехал. К этому времени тело Шнейдер было уже давно как обнаружено.

— Вы уверены, что он не выходил из кинотеатра? — Реваев крутил в руках очки. — От торгового центра до дома Шнейдер большое расстояние?

— Расстояние небольшое, — усмехнулся Пахомов, — это же Задольск. Там все небольшое. Но из кинотеатра он не выходил. У них прямо в залах установлены камеры, чтобы следить за порядком и с умниками бороться, которые фильмы с экрана снимают. Так вот Журбин был все время в зале, его хорошо было видно.

— А что значит — снимают фильмы с экрана? — удивился Юрий Дмитриевич.

— Приходят на сеанс и снимают фильм тихонько на камеру, — снисходительно пояснил Пахомов, — делают пиратскую копию, а затем пишут на диски и продают. Либо в Интернет выкладывают. Обычно как раз на утренних сеансах такое бывает, когда народу немного и можно камеру удобно расположить.

— Чего только не придумают, — покачал головой Реваев и водрузил очки на нос, — я предлагаю наш разговор пока прервать и выехать на место смерти Шнейдер. Задольск ведь недалеко?

— Прямо сейчас поехать хотите? — удивился Пахомов.

— А вы не хотите? — иронично отозвался Реваев. — Время, как правило, работает против следствия. Так зачем ему позволять это делать? Кстати, Олег Егорович, мне, точнее, моей коллеге, — он кивком указал на Крылову, — требуется постановление на обыск по месту работы Никитиной.

— Обыск? В компании Белоусова? — Брови Разумова удивленно поползли вверх. — Но на каком основании?

— Ну как же, — усмехнулся Реваев, — ваш Белоусов так настаивает на том, что за всеми преступлениями стоит один и тот же человек, что дело Никитиной мы тоже решили изучить более внимательно. А если речь идет об убийстве главного бухгалтера такого крупного предприятия, то сам бог велел взглянуть, что у них там в бухгалтерии творится. Не бойтесь, мы не собираемся парализовать их работу. Но посмотреть почту Никитиной, последнюю документацию, а может, и бухгалтерскую базу придется. Если выделите Виктории человека в помощь, буду вам очень признателен.

— И это все из-за простого ДТП? — изумился Пахомов.

Реваев лишь улыбнулся и кивнул на прощанье Разумову.

Глава 5

Все еще 17 июня

Два черных автомобиля один за другим остановились на тихой улочке дачного поселка в пригороде Задольска. Дач в старом понимании этого слова здесь уже давно не было. Добротные, в основном, недавно построенные дома за добротными высокими заборами. Никто никого не видит, никому ни до кого нет дела. Пахомов, выйдя из машины, первым сунул руку в небольшую щель, вырезанную в калитке. Пошарив рукой, он нащупал задвижку, калитка распахнулась.

— Если не знать, то так просто не откроешь, — пояснил он подошедшему Реваеву.

Полковник кивнул и обернулся. Виктория, чуть замешкавшись, выбиралась с заднего сиденья «лендкрузера», она что-то говорила Мясоедову, но слов слышно не было. Майор сидел за рулем с каменным лицом, словно и не собираясь покидать машину. Реваев несильно хлопнул по капоту. Жора, вздрогнув, виновато улыбнулся и мгновенно выскочил на улицу.

Они прошли через зеленый, усаженный многочисленными вишнями и яблонями двор к коттеджу. Реваев глубоко вдохнул. Пахло природой, и в дом заходить совсем не хотелось. Он еще раз втянул в себя аромат летнего сада и поднялся на крыльцо. Пахомов уже успел сорвать пломбу и открыть дверь.

— Как я вам говорил, тело обнаружила подруга Шнейдер, тоже следователь. Так что в доме до приезда следственной группы ничего не трогали.

— Первой или второй? — Реваев стоял на пороге, внимательно осматривая гостиную.

— Не понял, — обернулся Пахомов.

— Я спрашиваю, первой или второй группы? Ведь сначала, я так понимаю, приехали из района.

— Да, сначала приехали местные ребята, но мы прибыли всего на час позже, — замялся Пахомов.

— Ясно, — кивнул полковник, — к вашему приезду тело уже, конечно, сняли.

— Конечно, — подтвердил капитан, — наш эксперт провел повторный осмотр тела на месте, затем мы забрали его на экспертизу. Но то, что местные быстро приехали, это хорошо. Мы знаем фактически точное время смерти, минут десять — пятнадцать погрешность.

— Надо же.

Реваев посторонился, пропуская вперед Крылову, которая незамедлительно начала все фотографировать.

— Когда обнаружили тело Шнейдер, оно было еще теплым, несмотря на то что она было полностью обнаженной. Пижама валялась вот здесь. — Пахомов указал рукой на пол. — Эксперт измерил внутреннюю температуру тела и заявил, что смерть наступила не больше, чем за час-полтора до его прибытия. А группа была на месте через полчаса после звонка Кравцовой.

— То есть смерть наступила совсем незадолго до того, как тело было обнаружено?

— Получается, что за полчаса, от силы час. Приехали бы пораньше, может, ничего бы и не было, — вздохнул Пахомов.

— А если они и приехали пораньше? — Реваев наконец прошел вглубь комнаты.

— Это вы сейчас о чем? — растерялся капитан. — Да вы что, товарищ полковник, это ж Кравцовы.

— А что с ними не так? — приподнял брови Реваев. — Чем они от других отличаются?

— Ну как же, Ленка тоже следователь, а Мишка, муж ее, он замначальника по розыску в местном отделе полиции.

— Значит, эту версию вы не отрабатывали?

— Товарищ полковник, поверьте, нет там никакой версии. Не может там ее быть, — растерянно горячился Пахомов.

— Я вас понял, — кивнул Реваев, — значит, по этой версии мы поработаем без вас. А вы, товарищ капитан, завтра на утренней планерке доложите мне о числе преступлений, совершенных сотрудниками следственных органов и органов внутренних дел, отдельно расскажите о совершенных ими убийствах и насильственных преступлениях. Надеюсь, вы в состоянии подготовить мне справку.

— Есть подготовить справку, — процедил капитан.

Реваев сделал вид, что не заметил недовольство Пахомова. Он подошел ближе к стоящей посреди комнаты деревянной табуретке и присел на корточки. Затем поднял голову вверх: крюк, вкрученный в потолочную балку, находился строго над табуреткой.

— Здесь все как было, с точностью до миллиметра, — прокомментировал Пахомов. — Книга тоже лежала именно на этом месте, — он указал на толстые тома комментариев к уголовному и уголовно-процессуальному кодексу, — до петли с табуретки она не доставала, подложила еще книги. А потом, очевидно, сбросила их ногой. И все. Конец.

Опершись рукой на колено, Реваев медленно поднялся.

— Я так понимаю, вы сторонник версии с самоубийством? И на чем вы основываетесь? Не робейте, мне действительно интересно ваше мнение, — подбодрил он капитана.

Пахомов на несколько мгновений задумался, затем начал говорить:

— На теле нет никаких повреждений. Совсем никаких, нельзя же человека повесить против его воли так, чтобы не было вообще никакой борьбы.

— В наручниках бороться ей было бы проблематично, — заметил Реваев.

— Да, но ноги у нее были не связаны. Как поставить сопротивляющегося человека на стул и засунуть в петлю? Если бы она понимала, что сейчас умрет, то боролась бы до последнего. К тому же в телефоне у нее был открыт сайт с инструкциями по вязке подобных узлов.

— Вы сумели разблокировать ее телефон? — удивился Реваев.

— Нет, с айфонами все непросто, но мы обратились к провайдеру, он предоставил нам всю историю ее активности в Интернете за последнее время.

— Хорошо, — кивнул Реваев, — потом покажете эти данные капитану Крыловой.

— И еще мы обнаружили книгу, — продолжал уже успокоившийся Пахомов, — книга, это конечно громко сказано, брошюра, изданная еще в девяностых, когда печатали все подряд бесконтрольно. В этой брошюрке описываются некоторые способы безболезненного самоубийства, некоторые строчки были подчеркнуты. Конечно, определить, кто именно подчеркивал, невозможно, но отпечатки на книге именно Шнейдер, причем отпечатки многочисленные.

— Где находилась книга?

— На втором этаже, в спальне, сейчас я вам покажу.

— Хорошо, покажете, — согласился полковник, — а что, она ремонт делала?

Реваев подошел к обшитой гипсокартоном стене. Несколько декоративных решетчатых панелей, за которыми скрывались трубы канализации, были откручены и аккуратно отставлены в сторону.

— Судя по всему, собиралась менять канализацию, вон сколько труб привезла, — подтвердил Пахомов.

— Судя по дому, здесь все достаточно новое, а пластик много лет прослужить может, — приняла участие в разговоре Крылова.

— Это, конечно, верно. — Реваев задумчиво разглядывал валяющиеся на полу оранжевые канализационные трубы, одна из которых была уже распилена на три части. — Я думаю, она решила поставить новые трубы большего диаметра, чтобы засоров не было. Видишь, как трасса проложена? Через всю гостиную, а труба довольно узкая. Явно часто забивается. Вы, кстати, нашли сантехника? Судя по всему, он был в доме недавно, но работу бросил, ничего не доделав.

— Ищем, распечатку всех звонков получили, отрабатываем номера, — отрапортовал капитан, — но пока ничего не обнаружили. Если она с ним через мессенджер общалась, то и не обнаружим.

— Почему же не обнаружим? — улыбнулась Крылова. — Телефон раскодируем и все увидим.

— Я же говорю, там айфон, — в свою очередь улыбнулся Пахомов.

— И что такого, — пожала плечами Виктория, — мы уже с прошлого года можем с ними работать. У Израиля закупили разработку. У них есть такая компания — Cellebrite, так вот они нашли какую-то уязвимость в защите, причем яблочникам говорить отказываются, и те пока не могут понять, что надо исправить.

— Надо же, — удивился Пахомов, — одни евреи других обхитрили. Нам, кстати, про это никто и не сообщал.

— Вам никто и не сообщит, — отозвалась Крылова, — комплекс закупили всего один, и в основном с ним ФСБ работает, но в данном конкретном случае можно к ним пробиться. Если Юрий Дмитриевич заявку подпишет. — Она ласково коснулась локтя Реваева.

— Подпишу, куда деваться, — согласился Реваев, — давайте поднимемся на второй этаж, там посмотрим.

На втором этаже Реваева почти ничего не заинтересовало, он задержался только в спальне. Уточнив у Пахомова место, где именно лежала подозрительная брошюра, он попросил Крылову отфотографировать прикроватную тумбочку. После некоторого раздумья он попросил сфотографировать и вторую тумбочку, стоявшую с противоположной стороны кровати и заваленную всякими мелочами. Увидев, что Мясоедов топчется без дела, Реваев попросил его поискать строительный уровень.

— Дом недавно построен, года два как, наверное. Обычно после стройки у хозяев остается что-нибудь подобное. Посмотри, может быть, в гараже валяется. Во дворе стоит теннисный стол. Если не найдешь уровень, но подвернется шарик от настольного тенниса, можно его взять.

Мясоедов кивнул и устремился вниз по лестнице. Когда все остальные вновь спустились в гостиную после осмотра второго этажа, Жора вернулся в дом, неся метровый, весь испачканный в застывшем цементе строительный уровень.

— Руки бы поотрывать таким работникам, — Мясоедов продемонстрировал уровень Реваеву, — как был в цементе, так и бросили, даже не протерли. Я низ очистил, так что можно пользоваться. Кстати, в теннис тоже можно играть, — он похлопал себя по карману, — шарики нашел, и ракетки в гараже тоже есть.

— Ракетки нам точно не понадобятся, — улыбнулся полковник, — хотя люблю я это дело.

Реваев взял уровень из рук Мясоедова и присел на корточки. Было слышно, как скрипнуло у него в коленях. Полковник приложил уровень к полу, водяной пузырик скользнул в сторону, немного покачался и наконец застыл посреди делений.

— Вроде ровно, — прокомментировал Мясоедов.

— Юрий Дмитриевич, ну что вы делаете? — Крылова опустилась на корточки рядом с полковником. — У этого уровня все равно погрешность будет, у меня в телефоне есть приложение, гораздо лучше работает.

Она несколько раз коснулась своего смартфона, а затем положила его на пол экраном вверх. На экране появился зеленый круг. Красная точка немного пометалась по экрану, но затем замерла, точно совпав с обозначением центра круга. Рядом появились понятные символы.

— Ноль градусов, нет уклона ни в одну сторону, — объявила Крылова, — так что строители хоть и неряхи, но пол положили ровно.

— Может, это разные бригады были, — недовольно буркнул Мясоедов.

— Забавно, надо мне такую программку тоже поставить, — Реваев удовлетворенно смотрел на экран смартфона.

— А теперь на табуретку, — скомандовал он.

— Мне? — не поняла Вика.

— Нет пока, — Реваев рассмеялся, — телефон.

Виктория положила смартфон на табурет. Красная точка вновь забегала внутри круга и замерла.

— Да, небольшой наклон есть, но всего два градуса, — Виктория непонимающе обернулась к полковнику, — но что нам это дает?

— Пока ничего, — Реваев потер кончик носа, — сейчас мы еще кое-что проверим.

Полковник взял табуретку и перевернул ее ножками вверх. Затем попробовал подкрутить завинчивающиеся ножки. Две из них не поддались, они и так были вкручены до упора. Зато две другие спокойно могли сделать полтора-два оборота и уйти в гнезда глубже на пару миллиметров.

— Табуретку сюда откуда-то принесли. Либо она стояла на неровной поверхности, либо, ножки выкрутили специально, чтобы сделать уклон.

— Но для чего это нужно? — удивился Пахомов. — Даже если рассматривать версию убийства, то какой в этом смысл?

— Не знаю, пока не знаю, — задумчиво ответил Реваев и смущенно улыбнулся, — мы пока только изучаем и фиксируем все обстоятельства происшедшего. Мы же не можем вот так сходу взять и во всем разобраться. Мы пока даже не играли на скрипке.

— На скрипке, — опешил Пахомов, — при чем тут скрипка?

— Читайте классиков, коллега, — Реваев направился к выходу из дома, — великие сыщики, прежде чем раскрыть сложное дело, непременно играют на скрипке.

Когда дверь за полковником захлопнулась, Пахомов непонимающе обернулся к Крыловой:

— Он у вас что, еще и на скрипке играет?

— Во всяком случае, я этого ни разу не слышала, — улыбнулась Крылова, — но то, что Реваев сыщик от Бога, в этом можете не сомневаться.

— От Бога, значит, ясно, — покачал головой Пахомов, — а мы тут от кого будем?

— А это, как говорится, покажет время, — Жора дружески хлопнул капитана по спине, отчего тот качнулся вперед и чуть не упал, — пошли, не будем заставлять шефа ждать.

К общему удивлению, Реваев решил ехать к сгоревшей обувной фабрике. Пахомов взглянул на часы. Рабочий день был уже на исходе, и, судя по всему, домой он попадет совсем поздно. Предъявив удостоверения, они поднялись на выгоревшую крышу здания. К их удивлению, там все оставалось в том же состоянии, как было наутро после пожара. Как объяснил немного заикающийся от волнения главный инженер, возникли какие-то разногласия со страховой компанией, которая до сих пор не дала своего согласия на разбор завалов и начало ремонтных работ. Подробностей он не знал, но полковника они не очень интересовали. Реваев долго бродил по пепелищу, не обращая внимания на то, что его ботинки и нижняя часть брюк уже были безнадежно испорчены. Крылова делала одну фотографию за другой, переходя от панорамных кадров к съемкам отдельных фрагментов. Как это ни странно, некоторые балки выгорели не полностью и сейчас лежали почерневшие и растрескавшиеся. Реваев недолгое время смотрел на одну из таких обугленных конструкций, затем вытащил из кармана телефон и сам ее сфотографировал, чем немало удивил Крылову.

— Скажите, а вы присутствовали при ремонте крыши после первого пожара? — поинтересовался Юрий Дмитриевич у неотступно следовавшего за ним Шишанова.

— Конечно, все при мне было. — Главный инженер настороженно нахмурился, так, словно его в чем-то обвинили.

— А вот эти штуки вами для чего использовались? — Реваев кивнул на закопченные, но вполне сохранившиеся куски металла.

— Даже не подскажу, — Шишанов наклонился и близоруко прищурился, — нам такие вроде и не нужны были.

— Ясно, — полковник убрал телефон в карман брюк и обернулся, — мне нужна отвертка.

— Отвертка? — переспросил удивленный Шишанов.

— Отвертка, — кивнул полковник, — здесь же фабрика, у кого-то должна быть отвертка.

Большую часть времени по пути во Владимир все молчали. Негромко игравшее радио не мешало каждому предаваться своим собственным размышлениям. Когда «лендкрузер» наконец въехал в город, Крылова решила побеспокоить полковника:

— Юрий Дмитриевич, я так понимаю, вы версию самоубийства отвергаете?

Реваев обернулся к ней и хитро прищурился:

— Я очень удивлюсь, если окажется, что это самоубийство. Во всяком случае, эту книжечку, о которой говорил нам капитан, Шнейдер явно подбросили.

— Как вы это определили? — удивилась Крылова.

— Посмотрите фотографии. Кстати, Вика, надеюсь, вы не такая неряшливая хозяйка, какой была Шнейдер.

18 июня этого года

Игорь сделал погромче. Музыка вырывалась из открытых окон автомобиля и заполняла собой все пространство парковки перед зданием городского центра здоровья. Басы вырывались из многочисленных динамиков внедорожника и нещадно били в уши. Можно, конечно, было сделать потише, но зачем делать тише такую чудесную песню? Игорь открыл дверцу «кадиллака» и легко соскользнул вниз с высокого сиденья, не коснувшись автоматически выдвинувшейся подножки. Пока Коля был на занятиях в бассейне, Игорь успел съездить на мойку, и теперь белоснежная машина сияла на солнце. Игорь любил, когда машина идеально выглядит, он при первой возможности намывал свое личное авто, что же касается служебного «эскалейда», тот бывал на мойке минимум дважды в неделю, а то и чаще.

Игорь потянулся, разминая мышцы. Сейчас отвезет Кольку домой и все, смена закончена. Можно и в зал. Железо потягать. Он скользнул взглядом по огромному плакату, украшавшему фасад спортивного комплекса: «Владимир — город чемпионов». На плакате были изображены неизвестные ему дети с медалями и счастливыми лицами. Игорь вздохнул. Когда-то и он был таким же счастливым ребенком, выигрывавшим одно соревнование за другим. «Будущий Андрианов!» — так говорил родителям его тренер по гимнастике, так считал он сам. До тех пор, пока однажды на молодежном первенстве России неудачное приземление после опорного прыжка не вычеркнуло его из числа подающих надежды. Восстановившись после травмы, он еще пытался тренироваться, пытался доказать, что его поезд вовсе никуда не ушел. Но страх перед новым хрустом в колене и пронзительной болью не позволял Игорю выполнять упражнения высшей категории сложности. «Парень, у тебя проблема не в колене, у тебя в голове проблема!» — бился с ним тренер, но так и не смог ничего сделать. В конце концов со спортом пришлось завязать. Тогда это казалось трагедией. Теперь это выглядело далеким прошлым. И без спорта можно жить припеваючи, особенно если Колька в раздевалке сильно задерживаться не будет.

Колька и не задержался. Он выбежал на крыльцо, бодро перескочил через несколько ступенек и, обернувшись, помахал приятелям, после чего устремился к Игорю.

— Дядя Игорь, ты же так оглохнешь! — крикнул он водителю.

— Что? — переспросил Игорь, открывая заднюю дверь «кадиллака».

Коля с улыбкой похлопал себя по ушам и забрался в машину.

— Сейчас тише сделаю, — понял Игорь.

Но тише сделать он не успел. Что-то коснулось шеи Игоря прямо за правым ухом, а затем ужалило так, что он рухнул на асфальт, сильно ударившись затылком. Напавший на Игоря человек не знал, от чего тот потерял сознание, от действия шокера или от удара об асфальт, да это его и не интересовало. Он быстро обшарил карманы неподвижного водителя, брелок от машины был в правом кармане пиджака. Из наплечной кобуры он извлек пистолет охранника. Все это заняло у него не больше трех-четырех секунд. Напоследок мужчина еще раз ткнул Игоря шокером и быстро запрыгнул в машину. Заблокировав двери и убавив громкость радио, он обернулся и увидел испуганное лицо ребенка.

— В таких случаях, пацан, убегать надо, — наставительно произнес мужчина, — запомни на будущее. Он запустил двигатель и негромко добавил перед тем, как переключить скорость: — Если конечно оно у тебя будет.

Тяжелый «кадиллак» сорвался с места, белоснежным бегемотом вывалился на проезжую часть и умчался прочь раньше, чем пришедший в себя Игорь смог встать на ноги.

— Ну что, дамы и господа, — Реваев благодушно оглядел собравшихся, — какие у нас есть версии по убийству Шнейдер?

— Вы настаиваете на убийстве? — Пахомов не скрывал своего недовольства.

— Нет, не настаиваю, — усмехнулся Рева-ев, — но поймите, Михаил, самоубийство — это то, что мы будем рассматривать, лишь когда отвергнем все другие возможные варианты. Ведь что собой представляла Шнейдер? Ответьте мне.

— Шнейдер? — задумался Михаил. — Ну, во-первых, следователь. Неплохой следователь. В следующем году ее перевели бы в областное управление — сто процентов.

— Хорошо, — подбодрил его Реваев.

— Она женщина, — неуверенно продолжил Пахомов.

— Несомненно, — согласился Реваев, — я бы добавил, женщина красивая, сильная и уверенная в себе. Верно?

— Верно, — кивнул Пахомов.

— Ну а раз верно, то что же вы так запинаетесь? У вас же есть характеристика Шнейдер от ее подруги, этой Кравцовой, и от коллег тоже. Я так понимаю, у нее был мужчина, с которым она встречалась.

— Был, некто Романов Константин, но он сейчас не в России. Уже две недели, как в Штатах, но завтра, кстати, должен вернуться, у него там что-то по бизнесу, — быстро ответил Пахомов.

— Он предприниматель? — уточнил полковник.

— Да, что-то связанное с компьютерами, точнее, с программным обеспечением. Весьма успешный товарищ. Шнейдер, кстати, только таких мужчин и предпочитала.

— Охотница, значит, — ухмыльнулся Жора.

— Я бы так утверждать не стал, — Михаил почувствовал потребность заступиться за коллегу, — но она всегда любила мужиков сильных, уверенных в себе. Ну а такие, как правило, и успешны.

— Ясно, — кивнул Юрий Дмитриевич, — разрыва отношений у них не было?

— Нет, — покачал головой Пахомов, — Кравцова рассказала, что Шнейдер говорила ей о том, что ждет какой-то подарок из Штатов, что именно, не уточняла, но что-то очень ценное. Обещала показать сразу, как подарят.

— Ну вот видите, — вздохнул Реваев, — молодая успешная женщина, у которой все складывается. И карьера, и отношения. Как все это вписывается в образ самоубийцы?

— Я сам об этом думал, — признался Пахомов, — не думайте, товарищ полковник, что я эту версию так защищаю, потому что не хочу другие рассматривать. Вовсе нет. Машка, простите, Мария была коллега наша, я был с ней немного знаком, и если вдруг ее вправду убили, то я первый буду стараться найти убийцу. Но ведь есть факты.

— Какие факты?

— Она заходила на сайт, где учат вязать узлы, причем рассматривала именно тот узел, на котором и была повешена. Далее…

— Подождите, — перебил его Реваев, — мы не можем быть полностью уверены, что на сайт заходила именно она. Если все же убийца был и смог заставить жертву влезть в петлю без всякого сопротивления, то он мог получить и доступ к ее телефону. Кстати, в какое время это было?

— Без четверти одиннадцать. Кстати, примерно в это же время она звонила Кравцовой.

— Получается, что именно в это время молодую и преуспевающую женщину охватили мысли о самоубийстве. Вы у провайдера брали выписку только за этот день?

— Есть еще за три предшествующих.

— Уже хорошо, — хмыкнул Реваев, — вы, кстати, много успели сделать за такое короткое время. Так вот скажите, предыдущие дни Шнейдер просматривала сайты, связанные с темой самоубийства или хотя бы этих самых узлов?

— Нет, — признал Пахомов, на которого похвала полковника подействовала благотворно, и он уже не был так напряжен, — но ведь у нее была книга. Эта брошюра о способах самоубийств. Я думаю, она ее и читала перед сном в кровати.

— Уверяю вас, Михаил, она ее перед сном в кровати не читала, — усмехнулся Реваев и повернулся к Крыловой: — Вы посмотрели фотографии? Поняли, что я имел в виду?

— Да, Юрий Дмитриевич, поняла, — почему-то смутилась Вика, — хотя, если бы вы не сказали про неряху, наверное, не догадалась бы. — Она включила планшет и подтолкнула его к Пахомову. — Вот, посмотрите сами, Шнейдер спала на одной и той же стороне кровати, видите, с этой стороны на тумбочке лежит всякая ее мелочевка. Так, кстати, почти все люди спят, если кровать слишком большая. Возможно, на второй тумбочке что-то клал из своих вещей этот Романов, если он, конечно, приезжал к ней ночевать, но, во всяком случае, уже недели две, даже, на мой взгляд, и больше, ею никто не пользовался. И пыль на ней тоже никто не протирал.

— Что-то я не улавливаю, — признался Мясоедов.

Пахомов напряженно молчал.

— Если бы ты пыль протирал иногда, то улавливал, — заметила Виктория, и, неожиданно покраснев, затараторила: — Смотрите, вся поверхность покрыта ровным толстым слоем пыли. Мне так кажется, ее уже месяц как не смахивали. Если бы книгу регулярно читали, то на тумбочке остались бы следы, пыль была бы размазана и не лежала таким ровным слоем. Но этого мы не видим. Книгу положили, причем раскрытую, я так понимаю, на нужной странице, а после этого ее эксперт аккуратно поднял во время осмотра. Так что на тумбочке остался лишь один отпечаток от разворота книги. Причем видите, пыль вдавлена, то есть книгу положили сверху на уже скопившийся слой. А значит, это было сделано совсем недавно, можно предположить, что в день смерти.

— Ничего себе, — ошарашенно пробормотал Жора, — это ж прям дедукция! Крылова, ты меня удивляешь. Ты в моих глазах растешь прям на глазах, — он широко улыбнулся и, словно что-то вспомнив, добавил: — Хотя это же все Юрий Дмитриевич тебе подсказал, сама бы ты никогда не додумалась.

— Но ведь книгу Шнейдер могла читать где угодно и только в последний день положить на ту тумбочку. — Пахомов внимательно рассматривал фотографии, но не спешил соглашаться с выводами Крыловой.

— Теоретически могла, — кивнула Вика, — но ты вспомни спальню, она небольшая, а кровать огромная. С той стороны, где спала Шнейдер, книгу класть негде, там все завалено и на тумбочке, и на туалетном столике. А обходить кровать не очень удобно — там узкий проход от стены, да и с той стороны ничего нет, зачем ей туда вообще идти? Проще было бросить книгу на кровать, но тот, кто ее положил, хотел именно создать впечатление, что книгу читали и перечитывали. День за днем, пока не остановились на нужной странице. В общем, человек в стремлении сделать все правдоподобно немного перестарался.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел полковник Разумов. Вид у него был мрачен. Он несколько мгновений стоял посреди кабинета, сунув руки в карманы и внимательно разглядывая сидящих за столом офицеров. Затем, словно касаясь придающего силы амулета, провел рукой по усам и произнес:

— События развиваются. Причем сказочно. Только что сообщили. Похищен сын Белоусова. Возле городского бассейна охранника вырубили электрошокером и угнали машину вместе с ребенком. Машину уже нашли, — Разумов вздохнул, — ребенка в ней нет.

Глава 6

23 июня этого года

Мужчина молча сидел на деревянном ящике и смотрел на забившегося в угол ребенка.

Мальчик так же молча смотрел на мужчину.

Лицо человека на деревянном ящике почти не было видно из-за широкой рыжей бороды, которая начинала расти прямо из-под огромных темных очков. Когда несколько дней назад мальчик впервые увидел это странное лицо, он жутко испугался. Сначала, конечно, он испугался из-за того, что Игорь упал на землю и лежал неподвижно, словно вдруг решил среди бела дня уснуть, а затем испуг стал еще сильнее, когда неожиданно усевшийся на водительское сиденье бородатый человек повернулся к нему и сказал:

— В таких случаях, пацан, убегать надо.

Но бежать было уже поздно, пассажирские двери были заблокированы, и Коля лишь сильнее вжался в сиденье. За прошедшие несколько дней он успел понять, что этот немногословный мужчина не собирается делать ему больно. Он вообще не делал мальчику ничего плохого. Привозил ему еду, воду и даже соки. Привез матрас и теплое одеяло. Но того, что этот человек не позволял ему уйти, не позволял вновь увидеть маму, было достаточно, чтобы Коля не переставал его бояться.

Мужчина, глубоко задумавшись, опустил голову к полу, со стороны могло показаться, что он уснул. Тяжелый вздох, вырвавшийся из его груди, больше походил на стон. На всякий случай Коля отодвинулся еще дальше в угол и почувствовал, как спина коснулась холодного бетона. Мужчина поднял голову, но на ребенка уже не смотрел, словно бы его и не было поблизости. Он достал откуда-то из-под одежды пистолет, снял с предохранителя и передернул затвор. Мужчина встал. Сейчас сидящему на полу мальчику он казался просто огромным.

— Ну все, пацан, прощай!

Тяжелая металлическая дверь в подвал с грохотом захлопнулась. Щелкнул закрывающийся замок, и в подвале стало тихо. Абсолютно тихо.

Баженов вошел в кабинет. Белоусов неподвижно сидел в кресле, уставившись в окно, он даже не повернул голову к своему компаньону. На мгновение Баженову стало его жалко, но только на мгновение, пока Белоусов не заговорил.

— Ну и чего ты приперся? Я же просил меня не беспокоить.

— Извини, — Константин Афанасьевич уже давно привык к хамской манере общения своего компаньона, — надо поговорить.

— Ну говори, раз тебе надо, — раздраженно бросил Белоусов.

Константин Афанасьевич подошел вплотную к креслу, наклонился и прошептал прямо в ухо Белоусову:

— Надо поговорить так, чтобы менты не услышали. Это очень важно. Для тебя важно, Николай.

Белоусов удивленно обернулся, он хотел что-то спросить, но Баженов не дал ему этого сделать.

— Сейчас молчи, — вновь зашептал он, — жду тебя на крыльце через десять минут.

Баженов выпрямился, убрал руку с плеча Белоусова и громко произнес:

— Я вижу, ты, как всегда, не в духе. Я, пожалуй, позже зайду. Когда-нибудь. Когда ты будешь в настроении, — после чего вышел из кабинета.

Белоусов проводил его тяжелым взглядом, достал из шкафа бутылку виски и сделал несколько больших глотков прямо из горлышка.

— Я не в духе, — пробормотал он, — как всегда, видите ли. А с чего мне быть в духе-то? Скажите мне кто-нибудь?

Не дождавшись ответа, он сделал еще глоток и убрал бутылку обратно. После чего взглянул на часы и засек время. Десять минут пошло.

Десять минут спустя Белоусов вышел на крыльцо принадлежащего ему офисного здания. Баженов уже прогуливался неподалеку, пуская изо рта дым своего любимого «Винстона», который курил еще со студенческих лет. Белоусов подошел к своему компаньону, и они неспешно зашагали по дорожке, ведущей в сторону многочисленных складов.

— Ну, — не выдержал Николай Анатольевич, — чего звал?

Баженов выпустил длинную струю серого дыма и бросил сигарету в сторону урны, но промахнулся. Не терпевший беспорядка Белоусов поморщился, но ничего не сказал.

— Как ты думаешь, нас сейчас слушают?

Константин Афанасьевич заложил руки за спину и вышагивал с таким видом, словно он находился не на территории складского комплекса, а где-то на набережной в Монако или Ницце.

— Кто нас слушает? — не понял Белоусов.

— Как кто? Менты. Твой телефон они по-любому прослушивают, кабинет, скорее всего, тоже. Поэтому я и вытащил тебя на улицу.

— Не думаю, — Белоусов оглянулся, — они же не считают меня подозреваемым. Хотя, — он задумался, — у этих идиотов мозги набекрень, непонятно, что им в голову взбрести могло. Может, у тех двоих, что в машине сидят, и есть эта штука, с которой на расстоянии разговоры слушать можно. Но она в любом случае только в прямой видимости работает.

— Кстати, эти двое идут за нами.

Баженов указал на огромное сферическое зеркало, закрепленное на углу склада, для того чтобы водителям фур было удобнее разъезжаться.

— Да они везде за мной ходят, — вздохнул Белоусов, — уже могу на своей охране сэкономить. Так ты чего хотел?

— Сейчас, — Баженов дождался того момента, когда они свернули за угол и скрылись от глаз приставленных к Белоусову топтунов, — мне в кабинет звонил человек, который представился похитителем Коли. Он хочет поговорить с тобой, но так, чтобы о вашем разговоре никто не знал.

— Ты уверен, что это действительно похититель? — Голос Белоусова задрожал, и у Баженова где-то в глубине души вновь проскользнуло чувство жалости. Проскользнуло и снова исчезло.

— Ни в чем я не уверен, — Константин Афанасьевич нервно оглянулся, сопровождающие еще не появились из-за угла, — но все может быть. Он сказал, что позвонит ровно через час, — он взглянул на часы, — а прошло уже двадцать семь минут. Значит, через полчаса ты должен быть в моем кабинете, но так, чтобы эти двое об этом знать не знали. Секретаря я тоже отпущу, так что в приемной никого не будет.

Они продолжали неторопливо идти вокруг огромного складского здания. Николай Анатольевич о чем-то напряженно думал.

— А почему он тебе позвонил? — наконец спросил он Баженова.

— Потому что он не идиот, чтобы звонить тебе напрямую, — пожал плечами Баженов, — а мой рабочий номер есть в каждом справочнике города.

— В каждом справочнике, — задумчиво повторил Николай Анатольевич и остановился, — я тебя понял, я буду.

Он хлопнул Баженова по плечу и быстро зашагал в обратную сторону, подошел к остановившимся в замешательстве оперативникам, перебросился с ними парой коротких фраз и пошел дальше. Постояв немного, сопровождающие двинулись следом. Вскоре все трое скрылись за углом здания.

— Придет он! Еще б ты не пришел. Мог бы хоть спасибо сказать.

Баженов сплюнул и, достав из кармана сигареты, вновь закурил.

Полчаса спустя Николай Анатольевич появился в кабинете партнера. Он плюхнулся в низкое кожаное кресло и закинул ногу за ногу.

— Еще не звонил?

Баженов отрицательно покачал головой. Он с удивлением разглядывал Белоусова, одетого в комбинезон грузчика и грязную синюю бейсболку с логотипом «Обувь-Шик».

— Тебя никто не видел?

— Вроде нет, — Белоусов раздраженно снял бейсболку и кинул ее на пол, — Гуревича я предупредил, чтобы меня не искали.

— А твои соглядатаи?

— Я через склад сырья прошел и в подвал спустился, — усмехнулся Белоусов, — сам знаешь, какие там лабиринты. Думаю, они до сих пор в них гуляют.

Телефонный звонок оборвал их беседу.

— Баженов слушает. — Константин Афанасьевич поднес трубку к уху.

— Да, он здесь. — Он кивнул. — Да, один. — Он снова кивнул. — Да, я выйду.

Он передал трубку вскочившему на ноги Белоусову и вышел в приемную, плотно закрыв за собой дверь.

Белоусов несколько секунд стоял неподвижно, сжимая в руке кусок черного пластика, потом, наконец, собрался с силами и произнес:

— Белоусов у телефона.

Не успел он произнести эту фразу, как услышал в ответ испуганный детский голос:

— Папа, у меня все хорошо, только сделай, как тебе дядя скажет.

— Коля, Коленька! — закричал Белоусов, мгновенно потеряв над собой контроль.

— Ну что ты так орешь? — Мужской голос звучал приглушенно, словно говоривший обмотал трубку толстым шарфом. — Это была запись, чтобы ты понимал, что я именно тот человек, с которым ты должен говорить и которого ты должен слушать.

— Я слушаю. — Белоусов почувствовал, что в горле у него пересохло, он огляделся и, увидев графин с водой, схватил его и поднес ко рту.

— Ты что там делаешь, пьешь, что ли? — Голос звучал недовольно.

— Воду, воду пью. — Белоусов не помнил, когда он оправдывался в последний раз. Но сейчас ему почему-то совсем не хотелось злить человека, с которым он разговаривал.

— Ах, воду, ну, воду можно, — разрешил голос, — главное, чего покрепче не пей, тебе сейчас еще за руль садиться.

— За руль? — не понял Николай Анатольевич.

— Ну да, за руль, — подтвердил голос, — ты же за ребенком поедешь?

— Конечно, конечно, поеду! — воскликнул Белоусов.

— Да что ж ты так орешь все время? — возмутился голос. — Значит, слушай внимательно. Пусть твой дружок Баженов сходит в кассу оптового склада и возьмет там десять миллионов рублей.

— Десять? — удивился Белоусов. — Но там может столько не быть.

— Слушай, ты, умник, — захрипел голос, — ты можешь перебивать меня сколько хочешь. Но каждый раз это будет стоить твоему сыну пальца на руке или на ноге. Тебе ясно?

— Ясно, — выдохнул Белоусов.

— Значит, Баженов идет в кассу и берет деньги. Для вас это обычная выручка к концу смены. Затем вы с ним выезжаете с территории складов на его «порше» так, чтобы охранник на выезде тебя не видел. Ясно?

— Ясно, — словно робот повторил Николай Анатольевич.

— Значит, выезжаете из города, за мостом его высадишь и дальше поедешь один. Скажешь ему, чтобы ждал тебя на месте, ты через час за ним вернешься. И пусть на связь ни с кем не выходит. Все понятно?

— Можно вопрос? — робко спросил Николай Анатольевич.

— Спрашивай, — разрешил голос.

— А если он не согласится?

— А если он не согласится или еще что-то пойдет не так… — Трубка помолчала. — Значит, мальчик умрет. Кстати, ты его Колей в свою честь назвал? Ты знаешь, что это явный признак мании величия?

— Имя красивое, — только и смог выдавить из себя Белоусов.

Трубка презрительно фыркнула.

— Так себе имя, я бы другое выбрал. А как ты его зовешь? Ник Ник?

— Коленька, — прошептал Николай Анатольевич, зажмурившись. Он почувствовал, что больше не может говорить, что огненный шар раздирает ему горло, а слезы готовы вот-вот вырваться из-под сжатых век. — Коленька! Отдайте мне Коленьку, — отчаянно закричал Белоусов и тут же замер в растерянности.

В трубке послышались короткие гудки.

Белоусов стоял, глядя на сжатую в руке телефонную трубку, и не мог поверить, что разговор оборвался. Что делать теперь, он не представлял. Из состояния ступора его вывела все та же телефонная трубка. Она вновь зазвонила. Николай Анатольевич поспешно принял вызов.

— Ты успокоился? — сухо поинтересовался приглушенный голос. — Если ты так орать будешь, то точно Коленьку не увидишь. Еще одна истерика, и я отключусь насовсем.

— Я понял, я все понял, — затараторил Белоусов, — не отключайтесь только.

— Теперь запоминай, что ты будешь делать после того как высадишь Баженова.

Белоусов покрепче прижал телефон к уху.

Когда разговор был окончен, Белоусов вышел из кабинета в приемную. Баженов сидел в одном из кресел для посетителей и смотрел телевизор.

«Интересно, что он слышал? — Белоусов хмуро смотрел на партнера. — Как я орал, нельзя было не услышать. Когда все кончится, надо будет его совсем на пенсию отправить, нечего ему тут маячить».

— Пообщались? — Константин Афанасьевич выключил телевизор.

— Пообщались, — угрюмо отозвался Белоусов, — значит, так, Костя, сейчас идешь в кассу оптового склада, получишь деньги. Десять миллионов. Если им будет что-то непонятно, набери меня. И тащи деньги сюда в темпе.

Баженов молча кивнул и вышел. Казалось, его совсем не удивило услышанное.

Николай Анатольевич запер дверь и, усевшись в кресло, вновь включил телевизор, где жизнерадостные ведущие любовались достопримечательностями одной из стран Южной Америки. Белоусов уставился в экран, глаза его были устремлены на шевелящих губами путешественников, однако, что они говорят, он не слышал. Он слишком был погружен в свои мысли. Подумать действительно было о чем. Звонивший человек много знал. Слишком много. Так много не мог знать человек со стороны, а значит, это был кто-то свой. Кто-то из тех, кто на него работал. Именно на него. Давно ушли в прошлое те времена, когда кто-то работал с ним. Теперь даже Баженова он воспринимал как подчиненного, который по какому-то досадному недоразумению владеет пусть и не большой, но долей в компании. Его компании. Точно, Баженова надо гнать на пенсию. Пусть уедет куда-нибудь в Италию и там сидит, пьет вино. Там самый подходящий климат для пенсионера. Тоже мне, совладелец нашелся. Кстати, он даже не спросил, зачем столько денег. Хотя, конечно, здесь и так все ясно, но все же. Мог хотя бы вид сделать, что удивился. А он словно знал, что именно так все будет. Словно знал? Или просто — знал? Белоусов возбужденно потер ладонями щеки. Ничего, он разберется. Десять миллионов — это копейки, это просто ничто. У него машина дороже стоит. Сейчас главное — Кольку вернуть. А потом он разберется, кто такой умный с ним поиграть решил.

— Я разберусь, — заскрежетал зубами Белоусов, — я со всеми разберусь. А Колька пусть в Англии учится. В Англии тоже бассейны есть. Пусть там плавает. Точно, так и будет!

Белоусов вскочил на ноги и заметался по маленькой приемной. К нему вернулось хорошее настроение. Оно всегда приходило, когда он знал, что делать. Послышался звук вставляемого в замочную скважину ключа. В приемную вошел Баженов, держа в руках ярко-синий пакет с логотипом их компании.

— Вот деньги, — он протянул пакет Николаю Анатольевичу, — что теперь?

— Теперь, Костя, нам прокатиться надо. — Белоусов провел рукой по волосам и, вспомнив, что бросил бейсболку в кабинете, направился за ней. — Ты сегодня на чем приехал? На кабрике?

— Да, — кивнул Константин Афанасьевич, — а ты откуда знаешь?

— Да об этом, Костя, все знают, — хмыкнул Белоусов, не став ничего объяснять. — Пошли, покатаешь меня немного.

— Пошли, — не задавая лишних вопросов, согласился Баженов.

Они спустились на служебную парковку торгового центра. Белоусов шел сзади, наклонив голову и ссутулившись. Больше всего он опасался, что кто-нибудь, захотев поговорить с Баженовым, подойдет слишком близко и узнает его лицо, скрытое под козырьком рабочей бейсболки. Но никто к ним не подошел. Только сев в кабриолет, Белоусов почувствовал некоторое облегчение. Крыша девятьсот одиннадцатого была поднята, и разглядеть, кто сидит в низкой машине, было почти невозможно. Когда машина подъехала к вахте, охранник предупредительно поднял шлагбаум, не дожидаясь, пока Баженов приложит карту к пропускному устройству.

Девятьсот одиннадцатый, словно вырвавшийся из клетки зверь, почувствовал свободу и рванул вперед.

— Ты не молчи, — Константин Афанасьевич толкнул Белоусова локтем, — ты дорогу показывай.

— Давай пока к выезду из города, на Судогодское шоссе.

Ярко-синий автомобиль проехал мост через Клязьму и остановился на обочине.

— Дальше я сам. — Белоусов выскочил из машины и, стремительно обежав ее, собирался занять место водителя.

— Сам? — похоже, Баженов не очень хотел пускать кого-то за руль совсем нового автомобиля.

— Да, Костя, сам. Вылезай. Ничего с твоей тачкой не случится. А если и случится, я тебе новую куплю, еще лучше этой.

— Это топовая комплектация, — обиженно проворчал Баженов, выходя из машины.

— Ну, значит, точно такую же и куплю, не дрейфь, топовый ты наш, — Белоусов хлопнул партнера по плечу, — и телефон давай.

— Телефон-то тебе мой зачем? — не понял Баженов.

— Так надо. Я свой у себя в кабинете оставил, чтоб менты не отследили, — объяснил Николай Анатольевич.

— Николай, у меня там все контакты. — Баженов неуверенно протянул свой смартфон.

Белоусов нетерпеливо выхватил его.

— Контакты все у тебя в облаке, не тормози. Вернется к тебе твой телефон. Пароль какой?

— Так он же лицо считывает, — растерялся Баженов.

— У всех лицо считывает, Костя, — рассердился Белоусов, — пароль ведь все равно есть!

— Действительно, — согласился Константин Афанасьевич, — что-то я растерялся. Два восемь, восемь два, четыре шесть. Запомнил?

— Запомнил, будь здесь. Тут пляжик недалеко. Вернусь, заберу тебя. Все, до скорого.

Синий «порше» стремительно рванул с места, обдав Баженова пылью. Тот махнул рукой вслед удаляющемуся Белоусову и пробормотал:

— Может, и до скорого. Ты бы не зарекался, Коля.

Но Белоусов его не слышал, он на полной скорости гнал по шоссе. Отъехав километров на двадцать, он сбросил скорость. Скоро должен был быть поворот на Гнилое озеро и Борковские карьеры. Увидев нужный указатель, Белоусов решительно свернул с трассы. Около километра еще был неплохой асфальт, но после развилки асфальтированная дорога уходила левее, в сторону озера и дачных поселков. Белоусов тяжело вздохнул и повернул вправо, на грунтовку, ведущую к заброшенным карьерам. Девятьсот одиннадцатый был одной из машин, идеально неподходящих для бездорожья. Николай Анатольевич вовсе не переживал за саму машину, он боялся застрять в какой-нибудь яме и не добраться до оговоренного места встречи. К его счастью, дождей не было уже неделю, дорога была сухая, и «порше» медленно продвигался вперед, периодически цепляясь за кочки. Пару раз по днищу что-то сильно проскрежетало, но двигатель работал уверенно, и Белоусов не стал обращать на это внимание.

На телефон пришло сообщение. Белоусов посмотрел на экран. Это были какие-то координаты, которые прислали с неизвестного номера, и короткая фраза: «Костя, поторопись». Судя по всему, сообщение было адресовано Баженову, что оно означало, он не знал, поэтому продолжил движение. Вспомнив о полученных инструкциях, Николай Анатольевич нажатием кнопки на ходу убрал складную крышу. Теперь похититель мог точно быть уверен, что в машине только Белоусов. Оставалось проехать еще метров пятьсот, но дорога становилась все хуже, и машина двигалась вперед не быстрее пожилого пешехода. Наконец, еще пару раз ударившись днищем о камни, Белоусов добрался до Борковского карьера.

Точнее, карьеров было несколько. Когда-то здесь добывали щебень, но уже несколько лет, как выработка прекратилась, заброшенные карьеры потихоньку заполнялись водой и зарастали камышами. Белоусов вышел из машины, чтобы размять ноги. Вокруг было тихо. Он подошел к краю ближайшего котлована. Воды внизу видно почти не было, заросли камыша заполнили собой почти всю поверхность, кое-где протянули вверх тонкие ветви молодые побеги ивняка. Если сюда тело бросить, то ведь и не найдет никто! Он пожалел, что не захватил с собой оружие. Мимо пролетела огромная стрекоза, чуть не ударив Белоусова по носу. Он отшатнулся и пошел обратно к машине. Откуда-то из-за деревьев послышался негромкий стрекот моторчика. Понять, откуда именно доносится звук, поначалу было невозможно. Белоусов напряженно оглядывался по сторонам. Наконец между соснами мелькнуло что-то красное, и к карьеру выехал мотоцикл с сидящим на нем человеком в шлеме. Мотоцикл остановился в нескольких метрах от автомобиля.

Голос из-под шлема звучал приглушенно:

— Деньги привез?

— Привез. — Белоусов кивнул на «порше». — Где Коля?

— Давай сюда деньги, — потребовал неизвестный.

— Где мой сын? — повторил Белоусов и сделал шаг вперед по направлению к мотоциклу.

— Подожди, — вскинул руку человек в шлеме, — сейчас все будет, подожди минуточку.

Белоусов послушно остановился. Неизвестный открыл небольшую сумку, висевшую на ремне, перекинутом через голову, и достал из нее пистолет.

— Давай деньги. — Черный ствол пистолета выразительно качнулся.

— Где мой сын? — Белоусов сделал еще шаг вперед и упал.

«Оказывается, вокруг было столько птиц. Как же я их не замечал до этого? А теперь они вон расшумелись. Никак не угомонятся. Шуму-то от них сколько. Или это не от них? Господи, при чем тут вообще птицы?» Белоусов открыл глаза. Если вначале боль от пули, попавшей куда-то вниз живота, была столь сильна и внезапна, что он на несколько мгновений потерял сознание, то теперь было просто очень больно. Так больно ему не было никогда, и все же эту боль можно было терпеть.

«Если он сейчас заберет деньги и уедет, то я выживу. Я обязательно выживу». Белоусов не знал почему, но был в этом уверен. Он чувствовал, что рана не смертельна.

Человек в мотошлеме подошел к кабриолету и достал лежавший на заднем сиденье пакет. Открыв его, он, очевидно, остался удовлетворен увиденным, так как не говоря ни слова убрал пакет в небольшой кофр, закрепленный на багажнике мотоцикла. Деньги пересчитывать он не стал. Николай Анатольевич надеялся, что сейчас этот страшный человек наконец уедет, однако этого не случилось. Неизвестный направился прямо к лежащему на земле Белоусову.

— Что, больно?

Лица человека с пистолетом не было видно, однако голос его казался знакомым.

— Где Коля? — вновь повторил Белоусов.

— Ну что ты заладил, Коля да Коля. — Мужчина присел на корточки совсем близко и с силой ткнул стволом прямо в рану на животе.

Белоусов застонал и скрючился от невыносимой боли.

— Больно? Я спрашиваю.

— Больно.

Белоусов тяжело дышал. Сейчас он хотел только одного. Чтобы этот человек в шлеме как можно скорее уехал и оставил его здесь одного. Он уже не был уверен, что у него хватит сил добраться до города. Но это было уже не так важно. Лишь бы наконец остаться одному.

— Кстати, дай-ка сюда телефон.

Неизвестный протянул руку.

Белоусов с трудом извлек из кармана брюк смартфон. Каждое движение причиняло ему резкую боль. Не дожидаясь следующего вопроса, он сам продиктовал пин-код.

— Какой ты стал покладистый, всегда бы так!

Сидящий перед Белоусовым на корточках человек приподнял закрывавший лицо тонированный щиток мотошлема.

— Так это ты, — прохрипел Белоусов, — ах ты, гнида.

Еще один выстрел заставил его закричать. Вторая пуля попала в левую ногу и раздробила бедренную кость.

— Нет, Николай, гнида — это ты, — насмешливо произнес сидящий на корточках человек, — и я тебя раздавлю, Коля. Раздавлю прямо сейчас. Потому что ты жадный, Коля, ты слишком жадный. Кстати, ты знаешь, почему я не привел твоего сына?

Белоусов был не в силах ответить, он мог только стонать от невыносимой боли. Однако все еще мог слышать и понимать то, что ему сейчас говорят.

— Я не привел его потому, что вести больше некого. Его больше нет, Коля. Ник Ник попрощался с нами.

Звериный, полный отчаяния вой вырвался изо рта умирающего человека. Этот вой рвался наружу с такой силой, что сидящий на корточках убийца даже отшатнулся. Этот вой ринулся навстречу летящей в лицо Белоусову пуле, и две яростные, дикие силы столкнулись на мгновение в воздухе. А потом пуля полетела дальше, а вой оборвался.

Человек в мотошлеме вскочил на ноги и прислушался. Птиц, разлетевшихся еще после первого выстрела, слышно не было. Не было слышно вообще никого. Человек медленно поворачивался из стороны в сторону, словно надеясь увидеть кого-то еще, но так никого и не увидел. Тихо выругавшись, он направился к своему мотоциклу.

Вечером того же дня

— Константин Афанасьевич, я понимаю, вы крайне низкого мнения о сотрудниках следственных органов, но неужели вы думаете, что я могу поверить в весь этот бред, что вы сочинили? — Пахомов закинул руки за голову и откинулся на спинку кресла. — Ну хорошо, вы отдали свой телефон Белоусову. Кто прислал на ваш номер сообщение с координатами места убийства, вы не знаете, и «вопрос закрыт» тоже не вы в ответ посылали.

— Именно так, — устало подтвердил Баженов, — я понимаю, что ваш мозг не в состоянии воспринимать такую сложную информацию, но вы все же напрягитесь. Или вам это не нужно, и обвинительное заключение уже готово. Хотя, о чем я? — Баженов, презрительно скривился. — У нас в стране обычную драку по полгода расследуют. Убийством вы, наверное, года два заниматься будете?

— Константин Афанасьевич, — адвокат заерзал на стуле, — прошу вас, не стоит нагнетать конфронтацию со следствием. Михаил Андреевич пытается во всем разобраться. Ведь верно, Михаил Андреевич?

Иван Антонович Зуевич был одним из опытнейших адвокатов в городе. С Пахомовым он уже был знаком давно и прекрасно знал, что тот, хотя и не глуп, но крайне не любит отступать от однажды выбранной версии.

— Да уж, Константин Афанасьевич, прислушайтесь к словам своего адвоката, — усмехнулся Пахомов, — вы так увлеченно делаете из меня своего врага, что, не ровен час, у вас это получится. Только вряд ли от этого вам станет лучше.

— Надеюсь, вы сейчас не угрожали моему подзащитному? — Зуевич воинственно поправил очки.

— Что вы, Иван Антонович, я, наоборот, пытаюсь объяснить вашему подзащитному, что мы с ним хотим одного и того же, поэтому должны быть в общении друг с другом максимально откровенны. Вы же хотите, чтобы убийца Белоусова был пойман?

Пахомов повернулся к Баженову. Тот угрюмо смотрел в пол.

— Мне все равно, если честно, — холодно отозвался Баженов, — но если это нужно, чтобы вы оставили меня в покое, то, пожалуйста, найдите этого убийцу.

— Я так вижу, вы не очень горюете по безвременно ушедшему, — Пахомов вглядывался в лицо Константина Афанасьевича, тщетно пытаясь увидеть там какие-то эмоции, — но с этим разберемся позже. Сейчас вы мне объясните, как телефон, который якобы был у вашего убитого компаньона, вновь оказался у вас?

Баженов долго молчал, а затем медленно покачал головой:

— Я не знаю, не знаю. Это выше моего понимания. Когда Николай уехал, я спустился к реке, посидел некоторое время на берегу. Затем подумал, что он на «порше» не сможет ко мне проехать. А с дороги меня видно не было. Белоусов такой человек, он спокойно может, мог, точнее, остановиться на обочине, немного постоять и уехать. А потом сказать, что не нашел меня. И тогда я пошел обратно к дороге. На насыпь я подниматься не стал. Сел внизу, чтобы было видно, если Белоусов появится, и так сидел довольно долго. А потом телефон стал звонить.

— Какой телефон? — ласково уточнил Пахомов.

— Мой телефон, тот, который я отдал Николаю. Он лежал в траве недалеко от меня, метрах в десяти, и звонил. Я еще не сразу понял, что это звонок с моего телефона, думал, где-то рядом машина остановилась, и музыка доносится. А когда встал, гляжу, машин не видно поблизости, а звук вроде с земли идет. Ну так и оказалось, телефон недалеко от меня на земле был, только ближе к дороге.

— Угу, — кивнул Пахомов, — ближе к дороге. И откуда он там взялся, ваш телефон?

— Да не знаю я, — Баженов наконец оторвал взгляд от пола и взглянул на следователя, — я сидел задумавшись, кто-то мог подбросить.

— Угу, — повторил Пахомов, — подбросить, а вы, конечно, ничего не заметили?

Баженов снова уставился в пол.

— Если бы я что-то видел, я бы обязательно вам сказал. Или вы что, хотите, чтобы я что-то сочинил? Да это проще простого. Остановилась какая-то белая машина, марку не разглядел, но седан — это точно, и из нее выкинули телефон, а машина уехала. Так устраивает? На мосту, кстати, камера есть, можете проверить, по-любому какая-нибудь белая машина в это время проезжала.

— Мне это записать как ваши официальные показания? — невозмутимо поинтересовался Пахомов.

— Делайте что хотите, вам правда все равно не нужна, — махнул рукой Константин Афанасьевич. Рука его, не закончив движение, замерла в воздухе. — Подождите. Я вспомнил. — Он вскинул голову и улыбнулся Пахомову, а затем Зуевичу. — Останавливался человек на мотоцикле или мопеде, ну или как там это сейчас называется.

— На скутере, — подсказал Зуевич.

— Знаете, скорее всего, это был мотоцикл, мне его плохо видно было, только что-то красное. Но, когда он потом отъезжал, мотор так ревел громко, мне кажется, скутер так не может. Он остановился помочиться. Ну в смысле парень, вы поняли?

— Продолжайте, — поторопил его Пахомов.

— Я не знаю, может, он меня не видел, а может, ему все пофиг было, но он встал прямо лицом в мою сторону и начал штаны расстегивать.

— Вы лицо видели? — перебил его Пахомов.

— Не видел я ничего, — отрицательно покачал головой Баженов, — он в шлеме был, и стекло там такое темное лицо закрывало. Он как начал молнию руками дергать, так я и отвернулся, чтоб на него не смотреть. А повернулся уже только тогда, когда телефон зазвонил.

— Сколько времени прошло с того момента, как вы отвернулись?

— Точно не скажу, — пожал плечами Константин Афанасьевич, — минут пять, не больше.

— В какую сторону потом уехал мотоцикл, вы, конечно, тоже не видели? — вздохнул Пахомов.

— Нет, не видел. Но сидел я по ходу движения в сторону города.

— Проверим камеры на мосту, — Пахомов задумчиво потер рукой подбородок, — хотя у всех этих мотоциклистов номеров отродясь не было. Плохо это, Константин Афанасьевич, очень плохо, — он подмигнул Баженову, — если бы это и впрямь белый седан был, то мы бы хозяев по номерам нашли. А так шансов мало, и это при условии, — он сделал паузу, — что вы мне сейчас правду говорите.

— А вы в этом судя по всему очень сомневаетесь. — Радость от того, что он смог что-то вспомнить, уже исчезла с лица Константина Афанасьевича.

— Работа такая, знаете ли, во всем сомневаться.

Пахомов придвинул к себе бумаги и принялся заполнять протокол допроса.

Глава 7

24 июня этого года

— Здравия желаю, товарищ полковник. — Пахомов излучал хорошее настроение и был не прочь поделиться им с окружающими.

Реваев покосился на вошедшего Пахомова и, не предлагая ему присесть, недовольно спросил:

— Вы Баженова вчера зачем задержали?

Пахомов замер. Улыбка медленно сползла с его лица.

— В смысле как «зачем», товарищ полковник? У меня, как у следователя, ведущего это дело по убийству Белоусова, есть все основания предполагать, что именно Баженов является убийцей своего компаньона. Я, конечно, понимаю, Юрий Дмитриевич, что вы, очевидно, придерживаетесь другой точки зрения, но прошу прощения, вы ведь ведете дело Шнейдер. Никаких оснований объединять эти дела нет, а раз так, я, как следователь, являюсь фигурой процессуально самостоятельной и имею полное право задержать подозреваемого. Кстати, суд только что поддержал мою правоту и вынес постановление об избрании меры пресечения подозреваемому в виде ареста сроком на два месяца.

— Ты слышал, Георгий? — Реваев с усмешкой обратился к Мясоедову. — Он фигура! Прямо ферзь! Я бы хотел, товарищ капитан, узнать, какие именно основания у вас были для задержания Баженова, — это раз, посмотреть протокол его допроса — это два.

— Извините, товарищ полковник, сначала я должен получить разрешение моего руководства.

Мясоедов удивленно уставился на капитана, словно на моську, которая в порыве безумия облаивает слона, каковым в его системе измерений был Реваев.

— Капитан, ты бы не тупил, — выдохнул Жора.

— Я бы вас попросил, товарищ майор! — вспыхнул Пахомов.

— Успокойтесь, — вмешался Реваев, — если это вам действительно необходимо, обратитесь к своему начальству. Я думаю, Олег Егорович возражать не будет. В любом случае сообщите, пожалуйста, мне его ответ сегодня. Хорошо?

— Разрешите идти? — кивнул Пахомов.

— Да, пожалуйста. — Реваев проводил капитана долгим взглядом, а когда дверь за ним закрылась, пробормотал: — Амбиции… страшная штука в нашем деле, Георгий.

— Ага, особенно когда они мозги заменяют, — усмехнулся Мясоедов.

— Ладно, не будем тратить на это время, давайте займемся делом Шнейдер. Сегодня прилетает ее кавалер, я не ошибаюсь?

— Все правильно, — Виктория потянулась к планшету, — уже прилетел, борт сел пятнадцать минут назад. Думаю, еще минут сорок у него уйдет на прохождение контроля и получение багажа и около трех часов на дорогу. Я с ним вчера списалась, его будет встречать машина. Как только Романов приедет в город, то свяжется со мной.

— Хорошо. Очень хорошо, — похвалил Реваев, — как только он объявится, с ним надо встретиться и обстоятельно поговорить.

— Но ведь, со слов Шнейдер, в их отношениях все было хорошо. Думаете, он может быть как-то причастен? Вы будете кофе?

Крылова встала и направилась к стоящему в углу кабинета на небольшом столике чайнику.

— Нет, не думаю. Да, буду.

Реваев потянулся и почувствовал, что и вправду хочет кофе.

— Я тоже буду.

Мясоедов обернулся к Вике. Она, ничего не ответив, придвинула третью чашку.

— Мне с сахаром.

Дождавшись, когда чайник перестал шуметь и Вика разлила кипяток по чашкам, Реваев объяснил:

— Отношения людей — материя сложная, и то, что один из партнеров видит в розовом цвете, для другого может выглядеть совсем иначе. Романов, конечно, не женат, и связь со Шнейдер вряд ли могла ему чем-то помешать. Но кто знает, может быть, он уже начал тяготиться этой дамочкой.

— Настолько, что заказал ее убийство?

Крылова задумалась, класть ли ей в кофе второй кусочек рафинада, но все же решила ограничиться одним.

— Пока мы только обозначаем все возможные версии, которые имеют малейшую возможность быть реализованными, — Реваев подул на кипяток и сделал малюсенький глоток, — вычеркнуть их мы всегда успеем. Пообщаться с Романовым надо в любом случае, может быть, он что-то знает, чего не знали остальные знакомые Шнейдер. Может быть, ей все же кто-то угрожал.

— Вы имеете в виду еще кто-то, кроме Журбина? — уточнила Крылова.

— Я же просил с сахаром, — в голосе Мясоедова звучала обида, — неужели так трудно?

Он раздраженно встал и так резко схватил свою чашку, что пролил немного кофе на стол.

— Георгий, спокойствие, — полковник, улыбаясь, поднялся из кресла, — идите за сахаром, а я пока стол протру. Вот у меня салфеточка есть. Да, возможно, у нее были конфликты с кем-то, кроме Журбина. К тому же прошло больше года со всей этой ужасной истории с его женой. Время, может, и не лечит, но ощущения притупляет. Так что вполне возможно, что за прошедший год у Шнейдер появились новые недоброжелатели.

Жора со все еще недовольным выражением лица наконец вернулся к столу. Реваев бросил мокрую салфетку в мусорное ведро и вернулся в свое кресло. Ему показалось, что он заметил промелькнувшую на губах Крыловой улыбку.

— Еще на что хочу обратить ваше внимание, друзья-кофеманы. — Реваев постучал по столу карандашом. — Как уже установлено, Шнейдер позвонила своей приятельнице Кравцовой в десять сорок пять и попросила приехать раньше, чем они до этого договаривались. Примерно в это же время она заходит на сайт, где узнает, как же можно завязать такой чудесный узел, чтобы в него сунуть голову. О чем это может говорить?

— О том, что без четверти одиннадцать она либо испытала некий эмоциональный стресс, который подтолкнул ее к неожиданному самоубийству, либо в это время ее кто-то заставил совершить эти действия.

— Верно, — согласился с Крыловой полковник, — но с учетом явно подброшенной в спальню книжки более вероятной представляется вторая версия. Без четверти одиннадцать убийца был уже в доме Шнейдер и контролировал ее действия. Так что, скорее всего, он появился в ее доме еще раньше.

— Меня смущает незавершенный ремонт в доме, — Вика открыла в планшете нужную фотографию, — смотрите, какой бардак. Но ведь получается, что мастер в этот день к ней не приходил.

— Это ты как определила? — хмуро поинтересовался Жора, допивая свой кофе. — Может, притащился с утра пораньше, часиков в восемь. Потом оказалось, что какой-то фигни не хватает, у них всегда, у мастеров этих, чего-то не хватает. Он сказал, что докупит нужное и придет завтра. Так?

— Нет, Жора, не так, — упрямо покачала головой Крылова, — насколько мы знаем, Шнейдер следила за собой, правильно питалась. Я заглядывала в шкафчики на кухне, там полно овсянки и спортивного питания.

— И что? — не понял Мясоедов.

— И то, что если бы она встала рано, то непременно бы позавтракала. Я думаю, либо кашей, либо хотя бы выпила протеиновый коктейль. А если бы ты посмотрел результаты вскрытия, то увидел, что она с утра выпила только чашку кофе, причем это было не ранее чем за пару часов до наступления смерти. То есть примерное время десять двадцать, что, кстати, вполне согласуется с возможным временем появления убийцы, если мы берем десять сорок пять за основу.

— Может, она при сантехнике завтрак готовить постеснялась, вот только кофе и выпила, когда он ушел?

— А ходить при нем в ночной сорочке она не постеснялась, — фыркнула Крылова, — ты же видел, на первом этаже была только ночнушка, вся остальная одежда оставалась в спальне. Ее с утра не надевали.

— Женская логика, — вздохнул Жора, — признаю, убедила. Но, если мастера не было в этот день, тогда все совсем непонятно. В гостиной все так разбросано — и трубы, и инструменты, словно он на пять минут отлучился. Так разве что таджики бросают, но сантехнику в домах обычно местные мастера делают, а те, как ни крути, поаккуратнее будут. Все бы в уголок сложили.

— Особенно с учетом того, что Шнейдер ждала гостей. — Реваев задумчиво нарисовал на листе бумаги круг, а затем изобразил посреди него знак вопроса. — Такое ощущение, что весь этот ремонт затеян лишь для того, чтобы нас подтолкнуть в каком-то неправильном направлении.

— В каком? — поднял брови Мясоедов. — Что убийца — сантехник? Но тогда был бы хоть какой-то намек на его личность. А здесь даже отпечатков на инструментах нет.

— Возможно, наоборот: весь этот бардак был нужен, чтобы скрыть от нас что-то важное.

Реваев встал и подошел к окну. Две молодые мамочки с колясками, что-то весело обсуждая, вышли из парка и переходили дорогу, поток машин, едва дождавшись, когда они покинут зебру, вновь устремился вперед, наверстывая потерянное время. Реваев нахмурился. Ему показалось, что он сейчас увидел что-то важное, имевшее отношение к тому делу, загадку которого он никак не мог решить. Но что именно, он не понял, и с каждым следующим мгновением понять это было все сложнее.

— Ну хорошо, — Юрий Дмитриевич отвернулся от окна, — так как у нас есть новая вводная точка времени, а именно: десять сорок пять, то, значит, мне есть чем вас озадачить.

— Кто бы сомневался. — Мясоедов открыл блокнот и приготовился записывать.

* * *

Реваев вновь стоял у окна, пытаясь вызвать в себе то ощущение понимания, которое возникло у него утром, однако у него ничего не получилось. Раздраженный, он стукнул по подоконнику костяшками пальцев, за что был сразу же наказан резкой болью в руке. Реваев поднял руку, медленно распрямил пальцы, потом вновь сжал их в кулак. Последние годы он начал замечать, что любой случайный ушиб локтя или колена оборачивался затем длящейся по несколько дней болью в задетом суставе. Сейчас наверняка пальцы будут ныть следующие два дня. Реваев опустил руку и вздохнул. Раньше с ним такого не было, но, похоже, полковничьи погоны бессильны перед возрастом. В противном случае маршалы бы жили вечно, мелькнула глупая мысль, и Реваев грустно улыбнулся.

Радоваться было нечему. Общение с Константином Романовым ясности не добавило. Романов, невысокий пятидесятилетний мужчина с аккуратной бородкой и небольшим пивным животиком, был растерян и на вопросы Реваева отвечал хотя и многословно, но абсолютно неинформативно. Все, что Реваев смог выяснить, так это то, что в отношениях со Шнейдер у Романова все было безоблачно до такой степени, что он купил ей в Лос-Анджелесе кольцо, которое и собирался подарить по приезде. О каких-либо неприятностях своей подруги, а уж тем более о том, что ей кто-то угрожал, он никогда не слышал. Судя по всему, Шнейдер старалась не посвящать своего кавалера в рабочие проблемы. Романов продемонстрировал привезенное с собой кольцо и даже зачем-то предложил Крыловой его примерить, от чего она вежливо отказалась. Романов был настолько потрясен всем происшедшим, что, подписав протокол допроса и направившись к выходу, забыл на столе кольцо. Когда Реваев окликнул его, бизнесмен удивленно обернулся, не сразу поняв, что хочет от него следователь. Увидев забытое украшение, он попытался улыбнуться, но у него получилась лишь кривая ухмылка.

— Ах, это. Что мне с ним делать-то теперь? — Он тяжело вздохнул и все же сунул кольцо во внутренний карман пиджака. — Как все вышло неправильно. Глупо. — Романов остановился у двери и беспомощно смотрел на Реваева. — Понимаете, Машка, конечно, стерва была та еще. Но в ней всегда кипело столько энергии. Я, когда ее встретил, уже совсем потухший человек был. С женой развелся давно, сын вырос, сейчас в Австрии живет. Бизнес весь отлажен, давал неплохо, а больше мне и не надо было. Мне, понимаете вы меня, вообще ничего не хотелось уже. А с ней я как помолодел. Она меня, извините, не только в постели гоняла, она мне и в бизнесе такое ускорение придала, я бы сам никогда на этот уровень не полез. Не то, чтобы не смог, она ведь в моих делах не понимала ничего, не захотел бы. А тут меня такой азарт охватил. Хотелось доказывать каждый день, что я лучший, что я еще не сдулся. А теперь для чего все это? Кому доказывать?

Он пожал поникшими плечами и, не ожидая ответа, вышел в коридор.

— Ему бы собаку завести, — оторвался от подоконника молча просидевший там во время допроса Жора.

— Собаку? Ты что несешь, Жора? — возмутилась Виктория.

— А что я несу? Человек, он если не чувствует, что кому-то нужен, то он уже и не совсем человек получается. У него тогда смысл жизни теряется. Женщина появится или нет, неизвестно, а собака — это, знаешь ли, друг, к ней можно домой торопиться.

— Ты-то откуда знаешь? Словно у тебя самого собака есть, — фыркнула Крылова.

— Нет, — тряхнул головой Жора, — но будет. Вот вернемся в Москву, и заведу обязательно. Хватит бобылем жить.

— Устал от одиночества? — съязвила Крылова. — Ты уверен, что с ней тебе будет удобно?

Мясоедов, ничего не говоря, направился к двери. Виктория не могла слышать, как, уже выйдя в коридор, он тихо пробормотал: «Уверен» — и похлопал себя по карманам, забыв о том, что уже больше месяца, как не курит.

Реваев взглянул на часы и тоже поднялся.

— Что-то наш капитан не спешит с ответом. Навещу-ка я, пожалуй, нашего уважаемого Олега Егорыча.

Реваев неторопливо прошел по длинному коридору управления. Мясоедова нигде видно не было. Юрий Дмитриевич поднялся по лестнице и вновь двинулся по точно такому же, окрашенному в бежевый цвет коридору. В дверях приемной он столкнулся с выходящим из кабинета Разумовым.

— Вы ко мне, Юрий Дмитриевич? — Разумов крепко пожал протянутую руку, а затем взглянул на часы.

— Спешите? — уточнил Реваев. — Я могу зайти позже.

— Ничего, подождут, — решил полковник, — прошу. — Он распахнул дверь перед Реваевым. Зайдя в кабинет, Олег Егорович заговорил раньше, чем успела закрыться дверь: — Слышал, слышал о вашем конфликте с Пахомовым. Юрий Дмитриевич, вы уж простите дурака молодого, они нынче один другого хлеще. Я ему мозги уже вправил, так что, думаю, больше никаких нареканий не будет.

— Меня, собственно, сам Пахомов не очень интересует, — Реваев уселся в предложенное ему кресло и непринужденно закинул ногу на ногу, — меня интересует дело по убийству Белоусова и по похищению его сына. Я так понимаю, эти дела вместе рассматриваются?

— Эти дела? Да, вместе.

Разумов, как мог, пытался продемонстрировать беззаботный вид, но это у него плохо получалось.

— Я хотел бы ознакомиться с последними материалами. Меня интересует протокол допроса Баженова, доказательства, на основании которых он был задержан, да и вообще все, что появилось в деле за последние два дня.

— Материалы, значит, — задумался Разумов. — Юрий Дмитриевич, проблем нет, я сейчас дам распоряжение Пахомову. Но объясните мне, старому дураку, какая связь есть между делом погибшего следователя и делом Белоусова, в котором уже есть очевидный подозреваемый? И этот подозреваемый к Шнейдер отношения никакого не имеет, насколько я информирован.

— Олег Егорович, — Реваев был доволен тем, что ему не пришлось долго уговаривать полковника, — давай сделаем так: я ознакомлюсь с материалами дела, затем мы сядем и все подробно обсудим. Есть там связь, нет там связи. Может быть, там вообще никакой связи нет, а может оказаться и так, что эти дела объединять придется.

— Даже так? — помрачнел Разумов. — Ну что же, я полагаюсь на ваш опыт, Юрий Дмитриевич.

Не став развивать бессмысленную дискуссию, Разумов потянулся к телефону. Через две минуты капитан Пахомов уже стоял перед полковниками. Реваев даже не удостоил вошедшего взглядом, уставившись на проплывающие за окном маленькие белые облачка.

— Присядь, чего замер, — махнул рукой Олег Егорович, — к тебе Юрий Дмитриевич обращался по поводу материалов дела Белоусова? Обращался, знаю. Так вот ты предоставь все материалы, какие у тебя есть. Впредь держи Юрия Дмитриевича в курсе. И не тяни, прямо сейчас можно все и посмотреть, чего ты там нарасследовал.

Удивленный Пахомов хотел что-то возразить, но послышавшееся негромкое жужжание заставило его взглянуть на экран мобильного и обратиться к Разумову:

— Товарищ полковник, это из розыскного бюро звонят. Отвечу?

Разумов только кивнул в ответ.

Пахомов принял звонок, и через несколько секунд на его лице заиграла довольная улыбка.

— Отлично! Выдвигайтесь туда. Я сейчас вызову группу захвата и тоже подъеду. Только не засветитесь раньше времени сами. Да знаю я, что вы не первый день, поэтому и напоминаю.

Разговор закончился. И Разумов, и Реваев понимали, что Пахомов получил информацию, судя по всему, приятную, и ждали объяснений.

Он возбужденно сунул телефон в карман и вскочил:

— Олег Егорыч, надо ехать срочно. Засветился номер, с которого выходили на связь с Баженовым в день убийства. Причем знаете где?

— Ну не томи, выкладывай, — потребовал Разумов.

— В торговом центре Баженова. Сейчас туда спецы из розыскного бюро выдвигаются с аппаратурой.

— Ты рано радуешься, — привычным жестом пригладил усы Разумов, — как бы это не привело к новым неприятностям. Он же не просто так телефон активировал.

— Ну вот сейчас и узнаем. Олег Егорыч, я побежал?

— Беги, торопыга, — усмехнулся Разумов, — штаны не потеряй.

— Мы едем с вами, — поднялся с места Реваев. — Не беспокойтесь, мешать не будем, — улыбнулся он растерявшемуся капитану.

Разумов молча кивнул, и Пахомову пришлось смириться.

— Тогда прошу не отставать, — сухо кивнул Михаил и стремительно выскочил из кабинета.

Реваев поспешил за ним, на ходу вызванивая своих сотрудников. Когда они спустились во двор, черная «камри» уже стояла у подъезда. Пахомов смерил взглядом богатырскую фигуру Мясоедова и с недовольным видом предложил:

— Садись вперед, иначе не поместимся. — Очевидно, он сам собирался сесть рядом с водителем.

— Да мы на своей, — отказался Жора, — прямо за вами и поедем.

— Время дорого. Отстанете, ждать не будем, — предупредил Пахомов.

— Ничего, мы как-нибудь по навигатору доберемся, — усмехнулся Мясоедов.

Две черные машины одна за другой выехали из двора Следственного комитета. На втором перекрестке «камри», неожиданно ускорившись, успела проскочить на желтый сигнал светофора и на полной скорости устремилась вперед. Жора чертыхнулся и, не сбавляя хода, нажал какую-то кнопку на панели приборов. Реваев и Крылова вздрогнули от неожиданного рева сирены. «Лендкрузер» миновал перекресток и с оглушительным ревом помчался в погоню за машиной Пахомова.

— Жора, а откуда у тебя спецсигнал? — полюбопытствовала Крылова.

— Вместе с машиной купил, — довольно улыбнулся Мясоедов, — иногда пригождается.

— А разве так можно? — удивилась Вика.

— Ты себе такой хочешь? — Улыбка Мясоедова стала еще шире. — Боюсь, тебе это не поможет. Зеленый смарт на спецтранспорт никак не тянет.

— Я такими глупостями не увлекаюсь, у меня нет раздутых комплексов, — фыркнула Крылова, — к тому же за это, насколько я знаю, прав лишают.

— Машина же наша, следкомовская, — наконец объяснил Жора, — они каждые три года автопарк обновляют, вот я и прикупил удачно. На ней раньше зампред ездил. А спец сигнал в гараже списали, так что мне достался. У меня еще и маячки за решеткой стоят. — Жора счастливо, словно большой ребенок, улыбнулся, довольный тем, что смог наконец похвастать, но тут же грустно добавил: — В Москве, конечно, так не поездишь, и впрямь права отберут.

Мясоедов догнал «камри» и теперь следовал прямо за машиной областного управления.

— Мы, кстати, уже подъезжаем, — Вика смотрела на экран смартфона, — через два перекрестка будет поворот направо на парковку.

— Это хорошо. — О чем-то думавший и не принимавший участия в разговоре Реваев повернулся к Жоре: — Немного отстань и на парковке встань в стороне. — Затем он повернулся к Крыловой: — Ты же записала телефон этого Пахомова? Позвони ему, скажи, пусть работают так, словно нас нет. Если будет надо, мы сами подойдем.

— Хорошо.

Вика нашла нужный номер, но по ее лицу было видно, что она не понимает Реваева.

Полковник дождался, когда она закончит разговор со следователем, и продолжил:

— Теперь слушайте меня оба, что вам нужно делать.

Черная «камри» остановилась возле микроавтобуса розыскного бюро. Парковка перед относительно небольшим по современным меркам торговым центром была почти пустая. Пахомов вышел из машины. Сдвижная дверца микроавтобуса отъехала в сторону, и на асфальт выпрыгнул невысокий и худощавый офицер в очках с толстыми стеклами. Это был капитан Ватрич, руководитель группы оперативно-розыскного бюро. Он поздоровался с Пахомовым и сразу перешел к делу. Судя по показаниям приборов, сигнал телефона шел не из основного здания торгового центра, а из находящейся по соседству двухэтажной офисной постройки.

— Причем сигнал идет из подвала. — Ватрич указал на серую металлическую дверь, к которой спускались обшарпанные бетонные ступени.

Скрипнули тормоза. Пахомов обернулся. Рядом с ними остановился еще один микроавтобус, на котором прибыла группа захвата. Сколько было выходов из подвала, Пахомов не знал, и это усложняло ситуацию. Он колебался, не зная, стоит ли сразу оцепить здание, или для начала попробовать узнать план здания. В итоге он решил сделать и то и другое. Командиру группы захвата приказал выставить по человеку возле каждого выхода из подвала, которые они заметят, а приехавшего с ним оперативника отправил в торговый центр.

— Тащи сюда старшего охраны и кто там у них главный вообще есть.

— Так главный и так у вас сидит. — Ватрич обнажил в улыбке ряд мелких неровных зубов.

Пахомов раздраженно отмахнулся. Сейчас ему было не до смеха.

— Кто там сейчас главный, администратор, управляющий, тащи сюда. И пусть ключи возьмут, у них же должны быть запасные. Что там сигнал, на месте? — крикнул он в микроавтобус.

— На месте, с тех пор как засекли, так и не движется. Спит он там, что ли? — послышалось в ответ.

— Ну и пусть спит. Сейчас разбудим, — пробормотал Пахомов.

Вскоре на парковке появились старший смены охраны и администратор, молодая напуганная девушка, непрерывно повторявшая одну и ту же фразу о том, что она ничего не знает.

— Да мы не за тобой, успокойся, — подмигнул ей Пахомов, у которого уже начинала болеть голова, — сколько выходов из подвала?

— Три. — Девушка все еще не могла прийти в себя.

Пахомов ей ободряюще улыбнулся:

— Ну вот спасибо за помощь следствию. Все на улицу выходят или из подвала можно подняться прямо в здание?

— На улицу, только на улицу, — оживилась девушка. — Вон второй выход, ближе к торцу, а третий с обратной стороны.

Пахомов дал команду перекрыть все выходы из подвала и вновь повернулся к администратору:

— Запасные ключи есть?

— Есть, — закивала она и протянула небольшую связку. — Это как раз от подвала, от каждой двери по ключу. Мы ближе ко второму входу, вот на ключе бирка.

— Как входить будем? — Пахомов обернулся к командиру группы захвата.

— Нас немного, да и со всех сторон смысла нет вваливаться. Если откроют огонь, можно не разобраться, где кто есть. Так что входим с одной стороны, остальные двери ребята держат под прицелом.

— Как скажешь, — согласился Пахомов, — надо только постараться войти тихо.

Но тихо войти не получилось. К замку не подошел ни ключ под номером два, ни остальные ключи из связки. Тот же результат последовал и у других дверей.

— Ключи точно те? — возмущенно рявкнул Пахомов.

— Точно, — администратор вновь начала впадать в отчаяние, — должно быть, они сами замки сменили, а нам ничего не сказали. Вы поймите, я же не знала ничего, — опять запричитала девушка.

— Хватит орать, — разозлился Пахомов, — постучи в дверь, может, тебе откроют.

Девушка боязливо приблизилась к запертой двери. Однако ее усилия результатов не дали. Ни на стук, ни на ее просьбы открыть никто не откликнулся.

— Все ясно, — вздохнул Пахомов, — пускать нас явно никто не хочет, надо вскрывать. У вас что есть? — повернулся он к командиру группы захвата.

— Болгарка есть, но она проводная. Двести двадцать тянуть надо.

— Электрик у вас тут имеется? — спросил он администратора.

— Есть, конечно, есть.

— Ну, значит, гони его сюда, нам нужна розетка, и как можно быстрее.

Дверь вскрыли только через полчаса. Когда ее наконец распахнули, подвал встретил вошедших в него полицейских темнотой и тем отчетливым запахом заброшенности, который есть в любом помещении, которым долго никто не пользуется. Один из бойцов нащупал выключатель и включил свет. Лампы зажглись сразу во всех помещениях. Все замерли. В подвале было тихо. Настороженные полицейские постепенно переходили из одной комнаты в другую, готовые к любым неожиданностям. Внезапно боец, шедший первым, насторожился и вскинул руку. Движение прекратилось. Несколько секунд все вслушивались в тишину, а затем за закрытой деревянной дверью раздался тихий непонятный звук. Через несколько мгновений странный звук вновь повторился. Держа указательный палец на спусковом крючке левой рукой, боец осторожно толкнул дверь. Она оказалась не заперта. Одного взгляда офицеру было достаточно, чтобы опустить оружие и броситься вперед, туда, где в дальнем углу на полу из-под зеленого шерстяного одеяла торчали маленькие, обутые в сандалии ноги. Мужчина осторожно стянул мешок и увидел их. Глаза. Глаза, полные слез. Глаза живого ребенка.

Реваев, предъявив удостоверение, спустился в подвал уже после того, как мальчика вынесли оттуда на руках. Видимых повреждений у ребенка не было, но напуган он был чрезвычайно и не переставал плакать, даже после того, как оказался на воздухе. Пахомов выходить из подвала не стал. Сначала он вызвал врачей, чтобы они осмотрели ребенка, а уже затем стал звонить его матери. Мобильный в подвале работал на удивление хорошо, и выходить на улицу ему не потребовалось. Полковник не стал дожидаться, когда Пахомов закончит разговор, и поинтересовался у стоящего рядом Ватрича:

— Телефон нашли?

— Еще нет, — покраснел капитан, — ребенком занимались да проверили, что других людей в подвале нет. Сейчас телефон будем искать.

— У вас же есть нужный номер, — Реваев поправил очки и задумчиво огляделся, — так наберите его.

— Точно, что-то я растерялся немного, — еще больше смутился капитан, — не так часто детей освобождаем. Первый раз, точнее. Для меня первый раз.

— Все нормально, — понимающе кивнул полковник, — это же дети. И во второй раз переживать будете. К этому разве можно привыкнуть? Но вы звоните, звоните, — поторопил он Ватрича.

Телефонный звонок послышался откуда-то из соседнего помещения. Реваев и капитан поспешили туда. Старенький недорогой телефон лежал на деревянном перевернутом вверх дном ящике.

— Может, повезет и на нем окажутся отпечатки? — Ватрич нажал отбой на своей трубке, монотонное пиликанье телефона прекратилось.

— Отпечатки? — удивился Реваев. — Ну что вы, если бы он хотел сдаться, то просто пришел к нам, а он пока этого не хочет.

— Пока? — недоуменно переспросил подошедший Пахомов.

— Ну конечно, — Реваев оглядел пустую комнату, в которой, кроме ящика, ничего не оказалось, — точнее, он, может быть, и хочет, но пока сам этого не понял. А вы понимаете? — Глаза Реваева сквозь толстые стекла очков внимательно смотрели на Пахомова.

— Пока не очень, — честно признался Михаил.

— Ну ничего страшного, — успокоил его полковник, — я думаю, когда удастся поговорить с тем, кто все это сделал, он сам все объяснит.

Он вышел из комнаты, оставив Пахомова в недоумении, которое, впрочем, довольно быстро уступило место удовлетворению от проделанной работы.

— Вот вы все такие умные, — процедил капитан, уверенный, что Реваев его уже не может услышать, — а ребеночка-то я нашел. И убийцу тоже я задержал. Значит, кто молодец? Я молодец! А вы умничайте дальше.

Если бы Пахомов видел себя в это мгновение в зеркало, то наверняка бы сильно удивился, насколько злая гримаса смогла исказить его в общем красивое мужественное лицо, которое обычно так нравилось женщинам. Но в подвале зеркал не было.

Реваев, выйдя на парковку, повернулся к солнцу и зажмурился, дожидаясь, когда Мясоедов и Крылова подойдут к нему. Когда на лицо ему упала тень, он приоткрыл глаза и с улыбкой продекламировал:

— Отойди, ты закрываешь мне солнце!

— Лавры Диогена вам не светят, — усмехнулся Жора, — у нас не тот климат, чтобы жить в бочке.

— В пифосе, — поправил его полковник.

— В где? — вытаращил глаза Жора.

— В пифосе, это такой огромный глиняный горшок, — объяснил Реваев. — Диоген жил в пифосе. Древние греки не делали бочек.

— Все-то вы знаете, Юрий Дмитриевич, боюсь, скоро нас с Викой выгоните за ненадобностью, будете сами все дела раскрывать.

— Не бойся, Вику точно не выгоню. Давай рассказывай, что узнал интересного.

— Немного, но узнал: камера, которая на этот вход смотрит, — Мясоедов кивнул на распахнутую дверь в подвал, — уже неделю как не работает, похоже, те, кто в подвал заселился, они же и камеру из строя вывели. Чинить ее никто не спешил. Здесь, оказывается, такая система хитрая. Видеонаблюдение торгового центра, офисов и белоусовского складского комплекса осуществляется централизованно. Так когда-то давно сделали, когда хозяева еще большими друзьями были. Всю территорию охраняет тоже непосредственно охранное предприятие, входящее в холдинг. А поскольку Баженов в холдинге был уже не на главных ролях, то и заявку по замене камеры выполнять никто не спешил. А так у них система наблюдения серьезно смонтирована, два человека постоянно на мониторах сидят. Кстати, у них там же в пункте наблюдения установлена телефонная станция. Через нее работают все номера в зданиях складского комплекса, центра и офисов. Когда же мы пришли, один из охранников вначале кого-то по рации стал вызывать, а затем сам рванул за начальством. Вот тот, что остался, эту АТС и показал, нормальный мужичок оказался, говорливый. Забавная штука, кстати, с нее можно все разговоры абонентов прослушивать. Представляете? И в складах, и в офисах, и в торговом центре. Все городские номера. Так вот, один интересный момент есть.

Мясоедов увидел приближающегося Пахомова и растянул губы в улыбке:

— Главное, что пацан жив-здоров! Верно говорю, Михаил? Ты у нас сегодня герой!

— Верно, — словно нехотя согласился Пахомов, но все же не смог сдержать горделивую улыбку.

Глава 8

24 июня этого года, вечером

— Ну что, дорогой наш Константин Афанасьевич, — Пахомов ехидно улыбнулся, — вы по-прежнему не желаете облегчить работу следствию и признаться во всем, что наворотили?

— Вы знаете, в моей позиции за последние дни ничего не изменилось, абсолютно ничего, — Баженов с грустью смотрел на следователя, — а вот вы прямо сияете от радости. Вам майора дали?

— Скоро дадут, не беспокойтесь, — Пахомов достал из папки бланки протокола допроса, — мы ведь мальчика-то нашли.

— Вы нашли Колю? — обрадовался Баженов. — Это же замечательно.

— Конечно, замечательно, — согласился капитан, — я бы даже сказал, замечательно-примечательно! Особенно примечательно то, что мальчика мы нашли в подвале принадлежащего вам торгового центра. Точнее, в здании по соседству, оно ведь тоже ваше.

— Где вы его нашли? — Радость на лице Баженова угасла.

— А то вы не знаете? Там, где вы его оставили, там и нашли.

— Послушайте, как вам не стыдно, — закипел Баженов, — у меня были серьезные разногласия с Николаем, и я честно скажу, не сильно расстроен из-за его смерти, но вмешивать в наши отношения ребенка не стал бы никогда. Это уже за гранью.

— Убить — значит, это не за гранью, а вот ребенка похитить — это уже за. Интересно вы грани проводите, Константин Афанасьевич, прямо неэвклидова геометрия какая-то получается. — Пахомов взял со стола ручку и уже сухим официальным тоном спросил: — По факту обнаружения похищенного ребенка в принадлежащем вам здании что можете пояснить?

— Под протокол я вам никаких показаний давать не буду, хотя бы адвоката пригласили, — нахмурился Константин Афанасьевич, — но если вы соизволите со мной нормально разговаривать, то, возможно, я на какие-то вопросы смогу вам ответить.

— Хорошо, — согласился Пахомов, — давайте побеседуем. Ребенка нашли в подвале под офисным зданием. Администратор сказала, что подвал недавно арендовали под рекламную фирму, но договора не было, так как они платили наличными. Что вы об этом скажете? Никаких следов рекламной деятельности мы не обнаружили.

— Так и есть, — подтвердил Баженов, — буквально две недели назад пришла женщина, сказала, что хочет арендовать весь подвал целиком. Естественно, я обрадовался: там низкие потолки, и помещение сдать почти невозможно. Оно больше года пустовало. Ну а когда она предложила оплачивать наличными, так мы ей сразу же ключи и отдали.

— Женщина, значит. Это прелестно, — Пахомов постучал по столу ручкой, — а документы какие-то эта женщина вам предоставила? На предприятие или свои личные.

— Она дала карточку предприятия, — ответил Баженов, — по сути это просто листок, на котором указаны реквизиты фирмы: счет, юридический адрес. Рекламное агентство «Лидер», если не ошибаюсь.

— Где этот листок?

— Он был на столе в моем кабинете. Данные по арендаторам, с которыми мы работаем за наличные, я не передаю менеджеру.

— Вам достаточно такого листочка, чтобы отдать ключи от помещения? — недоверчиво спросил Пахомов.

— Мне достаточно предоплаты, — Баженов грустно улыбнулся, — в наше время это гораздо важнее. А помещение все равно пустое стояло, украсть там нечего.

— И много у вас таких арендаторов? — ехидно поинтересовался Пахомов.

Константин Афанасьевич медлил с ответом.

— Уж не мнитесь, — усмехнулся Пахомов, — вам статья за убийство светит и за похищение ребенка в придачу. А это я так, из любопытства интересуюсь.

— Есть несколько, но немного, — наконец ответил Баженов, — после той истории с Журбиной, ну вы, наверное, в курсе…

Пахомов кивнул.

— К нашим предприятиям слишком пристальное внимание областной налоговой.

— А чего вы хотели? — развел руками Пахомов. — Вы же сами, точнее, Белоусов ваш, и привлекли это внимание. Кстати, вот скажите так, между нами, могло быть так, что Журбин и вправду деньги на фабрику тратил? Или это из области фантастики?

— Между нами? — повторил Баженов и вздохнул: — Сказать по правде, я думаю, что Николай погорячился с обвинениями против Журбиной. Из-за пожара на фабрике потери на сотни миллионов были, вот он и пошел на принцип.

— Ну да, — усмехнулся Пахомов, — вы, кстати, в курсе, что Журбина, после того как ребенка потеряла, совсем с ума сошла? Мы хотели как-то допросить ее, но так ведь нельзя теперь, нет возможности. Стоит весь день у окна, раскачивается из стороны в сторону и все талдычит: Васенька, Васенька.

— Какой ужас, — вздрогнул Баженов.

— Да черт знает что, — кивнул капитан, — я бы так ребенка никогда не назвал. Я, когда еще пацаном был, у нас кот жил, Васькой звали. Так у меня с тех пор имя Васька только с котами ассоциируется, я б человека так никогда не назвал.

— Вы сейчас серьезно? — Баженов недоумевающе смотрел на следователя. — А у меня дед был Василий. Василий Григорьевич.

— Бывает, — подмигнул ему Пахомов, — видите, как я с вами откровенен. Хотелось бы взаимности.

Баженов закрыл лицо руками и глухо произнес:

— Я не хочу с вами больше разговаривать. Не хочу и не буду. Я буду писать вашему руководству и требовать замены следователя.

— Вот что ты несешь, Баженов? — Капитан зло уставился на подследственного. — Какой замены? Фильмов насмотрелся?

Врезать бы ему, так ведь нельзя, эти столичные везде свой нос суют. Наверняка завтра сами захотят с этим умником пообщаться.

— Ну ничего, я думаю, когда суд тебе лет двадцать выпишет, мозги немного вправятся, а может, наоборот, выправятся. А так все и будет, Баженов. Я в твои сказки не верю напрочь. И суд не поверит. Кстати, ты же сейчас в двухместной камере? — Пахомов нажал кнопку вызова конвоира.

— В двухместной, — растерянно подтвердил Константин Афанасьевич.

— Считай, ты еще в заключении не был, — ехидно оскалился следователь, — вот в общую камеру попадешь, там вам веселее будет. Кстати, скажу по секрету, не любят урки тех, кто с детьми пошалить любит.

В комнату для допросов вошел конвоир.

— Я ни с какими детьми никогда дел не имел.

Баженов возмущенно поднялся, лицо его побледнело. Он хотел еще что-то сказать, но, покосившись на сержанта, уже привычным движением заложил руки за спину.

— Так это же урки, — усмехнулся Пахомов, — никогда не знаешь, что им в голову прийти может. До свидания, Константин Афанасьевич.

25 июня этого года

Реваев пожал руку вошедшему в кабинет Пахомову:

— Капитан, спасибо, что зашли. Я бы хотел побеседовать сегодня с Баженовым. Организуйте, пожалуйста, его доставку.

— Хорошо, сделаю, — кивнул Пахомов, — только с ним говорить без толку. Как лось упирается, признавать ничего не хочет. Я вчера на него целый час потратил безрезультатно, а в конце он мне и нахамил в придачу.

— Вчера? — Полковник холодно смотрел на Пахомова. — Вы успели вчера допросить Баженова?

— Да. — Пахомов почувствовал себя неуверенно.

— Быстрый вы, однако. Когда только все успеваете, мне интересно. И о чем вы с ним говорили? — Тон полковника стал сухим и требовательным. — Дайте мне протокол допроса.

— У меня его нет, — Пахомов неожиданно для себя самого почувствовал, что краснеет, — мы так пообщались, неофициально.

— Очень интересно, — Реваев снял очки и повернул их к свету, разглядывая какое-то видимое только ему пятнышко на линзе, — и о чем же вы с ним неофициально общались?

— Как — о чем? Я допросил подозреваемого с целью получить объяснения по факту обнаружения похищенного мальчика в подвале принадлежащего ему здания.

Реваев поморщился:

— Пожалуйста, не разговаривайте со мной словно сотрудник пресс-службы с журналистами. Говорите нормальным языком.

— Я что-то сделал не так? — решился на вопрос Пахомов. — Мы же должны были узнать от владельца здания, откуда там ребенок. Вот я и попытался это сделать. Он мне наплел о каких-то мифических арендаторах, у которых даже документы не взял. Я лично, товарищ полковник, ему не верю. Ни одному его слову не верю.

— Кто-то же заботился о ребенке все время с момента задержания Баженова, — Реваев тщательно протер линзу и вновь поднял очки к свету, — кто-то включил телефон и оставил его в подвале. Какие-то люди там, значит, были. Как минимум один человек.

— Кто-то был, — согласился капитан, — понятно, что у Баженова есть соучастник.

— А вы не думали, что это может быть человек, абсолютно не связанный с Баженовым?

— С чего вдруг? — удивился Пахомов.

— С того, что человек может стать негодяем в силу обстоятельств, но идиотом ему стать гораздо сложнее. А судя по тому набору доказательств, что мы имеем, Баженов разом превратился и в негодяя, и в идиота. С чего бы это?

— Что вас смущает? Он не какой-то матерый преступник. Хотел отомстить Белоусову за то, что тот выдавил его из бизнеса, вот и наделал глупостей.

— Может быть, вы правы, — Реваев вернул очки на нос, — только напомните мне, а когда именно Белоусов оттеснил своего партнера от основного бизнеса?

— Где-то лет восемь назад, — уверенно ответил Пахомов, — они провели перерегистрацию бизнеса, и все производство ушло на предприятие, которое контролировал Белоусов. Баженову остался только торговый центр, но вы же его сами видели, он даже по нашим меркам не бог весть что.

— Месть, которую вынашивали восемь лет, обычно бывает более продуманной, — усмехнулся Реваев, — организуйте доставку Баженова ко мне и предупредите меня заранее о времени, когда его повезут.

— Будет сделано.

Пахомов кивнул и вышел из кабинета, скрывая улыбку. Разговор прошел не так уж и плохо.

Капитан вновь возник на пороге кабинета Реваева меньше чем через полчаса. Весь его растерянный вид красноречиво говорил о том, что произошло что-то непредвиденное. Пахомов в нерешительности замер на входе и, возможно, так там и стоял бы еще долгое время, но неожиданно, получив сильный тычок в спину, буквально влетел в кабинет. Вслед за ним появился Разумов, который и придал небольшое ускорение своему подчиненному. Реваев с удивлением смотрел на них обоих, ожидая, что они сами объяснят причину столь странного появления. Заговорил Разумов. Одернув китель, он доложил:

— Проблема у нас, Юрий Дмитриевич. Неприятность, скажем так.

Реваев по-прежнему молчал.

— В общем, из изолятора сейчас сообщили, Баженов умер. Судя по всему, инфаркт, но точно узнаем только после вскрытия.

— Печально, очень печально, — пробормотал Реваев.

— Это еще не все, — вздохнул Разумов, — вчера вечером Баженов написал письмо дочери. Письмо не окончено, но, судя по тексту, вчерашнее общение с капитаном Пахомовым изрядно повлияло на состояние Баженова. Посмотрите сами, здесь довольно много написано. Похоже, он весь вечер трудился.

Разумов пошел к столу и протянул Реваеву несколько клетчатых тетрадных листков, исписанных аккуратным убористым почерком. Реваев поправил очки и погрузился в чтение.

«Люда, здравствуй. Решил написать тебе это письмо. Возможность поговорить появится не скоро, да и я сильно сомневаюсь, что она вообще появится. С каждой минутой у меня все сильнее ощущение того, что я никогда не выйду отсюда. Первые часы мне было просто страшно, сейчас этого страха нет, есть полное безразличие к себе и той судьбе, что мне осталась. А кажется, что осталось немного. Этой ночью я видел очень странный сон. Я сижу в камере, только не такой, как на самом деле, а очень большой и темной, под потолком на проводе висит одна слабенькая лампочка, которая освещает лишь небольшой круг на полу посредине это огромной камеры. Иногда я выхожу из темноты, встаю в этот круг и так стою, закрыв глаза, представляя, что я где-то на море, под южным солнцем. Лбом я ощущаю исходящее от лампочки тепло. А затем, так же молча, как и появился, я ухожу в темноту, туда, ближе к стене, где с утра до вечера и потом с вечера до утра валяюсь на старом ватном матрасе. Так проходят день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Иногда гремят замки, дверь ненадолго открывается, потом вновь захлопывается. Меняются мои сокамерники, приходят новые люди, затем куда-то исчезают. И лишь у меня ничего не меняется. Постепенно я начинаю понимать, что меня все забыли, я стал никому не нужен, даже следователю. Может быть, стоит постучаться и попросить, чтобы меня выпустили? Но зачем? Ведь если я не нужен совсем никому, то тогда для чего туда идти? Зачем? Ведь там ничего нет. А здесь у меня есть хотя бы лампочка.

А потом вдруг в один из дней лампочка перегорает. Я даже не знаю, день это или ночь, потому что окон в нашей камере нет вовсе. И становится темно. Абсолютно темно. Кто-то кричит, кто-то начинает колотить в железную дверь, требуя, чтобы нам принесли новую лампочку. А я лежу тихо на своем матрасе, свернувшись в клубок, и думаю о том, что лампочка тоже не вынесла одиночества. Ведь ее окружали только грязные серые тела, бессмысленно мечущиеся из угла в угол, а ей, должно быть, хотелось, чтобы кто-то светил ей в ответ.

И вдруг в этой абсолютно черной непроглядной тьме чьи-то руки находят мое горло и стальной хваткой сжимаются на нем. Я начинаю задыхаться, но сил, чтобы вырваться, у меня нет. И я умираю. После этого я проснулся весь в поту, сердце так колотилось, казалось, сейчас лопнет, а еще оно жутко болело. Я долго лежал, глядя в потолок нашей небольшой камеры, и уже не мог уснуть до самого завтрака.

Поначалу я испугался этого сна, а теперь я хотел бы увидеть его снова. Мне не страшно того, что я опять умру в этом сне. Единственное, чего я бы хотел, — это потом не просыпаться. Нет, я вовсе не собираюсь брать на себя последний грех и накладывать на себя руки. Просто мое предчувствие скорой смерти все сильнее, и оно меня уже совсем не пугает. Наоборот, я жду его, как уставший путешественник ждет припоздавший автобус.

Сегодня следователь сказал, что не верит ни одному моему слову. Если до этого меня обвиняли в убийстве Николая, то теперь они считают меня виновным в похищении его сына. С убийством Никитиной они еще не до конца определились, но, очевидно, это вопрос недолгого времени и мне тоже будет предъявлено обвинение. Ну а из слова «суд» образуется только слово «осудить». Слово «оправдать» там никак не получается. Наше государство профессионально умеет уничтожать своих граждан. Всю жизнь мне казалось, что я могу противостоять ему, но нет, вот и меня оно пожирает.

При нашей последней встрече ты сказала, что сильно во мне разочарована, что я не человек, а кусок асфальта. Наверное, ты права. Я не пытаюсь сейчас оправдаться, но хочу, чтобы ты хоть немного меня попыталась понять. Всю жизнь я боролся, точнее, нет, борьба подразумевает наличие правил. Я всю жизнь дрался. В детдоме я дрался, чтобы выжить, потом год это продолжалось в армии. Второй год я тупо мстил за первый, ну и еще за детский дом в придачу. В тот год молодым пришлось очень несладко. После армии пошел работать в милицию. Там тоже надо было драться, и драться без правил, если хочешь пробиться наверх. А потом пришли девяностые. Из людей, которых уважали, мы превратились в непонятно кого, в нищих с пистолетами. В свободное от основной работы время мы порой охраняли тех, кого ловили на этой самой основной работе. Точнее, должны были ловить. Так и жили. Тогда я первый раз почувствовал, что перестал уважать себя. А еще я понял, что всей нашей системе глубоко на нас всех наплевать. Но тогда я был еще молод, я еще мог бороться, мог драться. Я решил уйти из органов. Белоусов подбил меня открыть фирму. Веселое было время. Мы ничего толком не понимали в обуви, но у Николая была тетка, которая работала технологом на обувной фабрике. С ее помощью мы смогли открыть цех. Вначале своих моделей было мало, торговали и привозным. С Николаем по очереди в Турцию за товаром мотались. Постепенно дело пошло, стали производить столько, что уже чужой товар был не нужен. Тогда Николай проявил себя первый раз. Тетке он изначально обещал долю в предприятии, и мы ей платили исправно, правда, все время большую часть денег вкладывали в развитие. А затем, когда вместо первого цеха открыли новый, уже гораздо больше, и оформили новое предприятие, он сделал ее наемным директором. Точнее, не он, а мы. Он предложил, а я не стал спорить. Зарплата у нее была неплохая, но ведь это совсем не то, что совладелец. Не то, что было обещано. Она уже умерла семь лет назад, а мне до сих пор перед ней стыдно. Ты спрашивала, не стыдно ли мне перед Журбиным, что я за него не заступился? Наверное, тоже стыдно. Я не решился спорить с Николаем, когда-то он поступил со мной так же, как поступил со своей теткой, лишив меня доли в производстве и торговой компании. Тогда я первый раз уступил без драки. Точнее, уступил впервые по-крупному. По мелочи уступал уже давно. И Николаю, и многим другим. Ты уже взрослая, но ты все еще веришь, что можно вести дела по-другому, не так, как делаю я. Дочь! Здесь просто нельзя вести дела. Никак. Никакие.

Следователь, который ведет мое дело, изображает из себя этакого представителя закона, стоящего надо мной и такими, как я, и вершащего наши судьбы. На самом деле они все шакалы, всю жизнь бегающие где-то рядом и при первой возможности кусающие нас за ноги. Все до единого ненасытные шакалы. И главное с ними — это не упасть, потому что тогда за ноги они кусать не будут. Тогда они вопьются тебе в горло.

За все долгие годы, что я в бизнесе, ни один, поверь мне, ни один проверяющий не ушел от нас, не взяв денег. Пожарные, потреб-надзор, технадзор, торговый отдел, наши бывшие коллеги менты, прокуратура. Уже не помню, кто еще. Все они приходили только для того, чтобы взять с нас денег, ну и еще заполнить бумаги, из которых следует, что они приходили совсем за другим. Уже прошло много лет, но я все не могу забыть один случай. В нашем первом магазине к продавщице пришел муж, взял деньги из кассы и ушел, потом она закричала, что деньги выхватил кто-то незнакомый. В то время еще никаких камер не было, но мы с Николаем почуяли, что дело темное, поузнавали об этой продавщице и поняли, что нас просто кинули. Тогда мы поехали к ней домой. А прошло уже дня три-четыре. Они были дома оба, во всем признались, но денег уже у них не было, все потратили. Я помню, врезал мужику этому пару раз со злости да по холодильнику шибанул ногой, но ничего страшного мы с ним не сделали. Поорали да укатили.

А через пару дней за мной из милиции приехали. Эти граждане не знаю, как додумались, но написали на меня заявление, что я их избивал, повредил имущество и убить угрожал обоих. Я этому лейтенанту все объясняю, как было на самом деле, а сам ведь начальника розыска из этого отдела хорошо знаю. Говорю, вызови его, пусть послушает. Тот вышел, через несколько минут возвращается и говорит, мол, начрозыска в отъезде и будет дня через три, не раньше, а он за три дня должен или дело завести, или отказную написать. И смотрит на меня так ласково и говорит: ну ты же сам наш, ты же все понимаешь. А самому ему, засранцу, лет двадцать пять, не больше. Так хотелось ему в рожу съездить. А вместо этого пришлось ехать за деньгами и штуку баксов ему отдать. Для нас тогда это серьезные деньги были. Сначала нас обокрал сотрудник, а потом менты. Оба раза свои.

Я, когда Белоусову об этом рассказал, он рассмеялся и ответил: а что ты, мол, хочешь. Никаких своих нет. Ты один против всех. И знаешь, он прав. В бизнесе только так, и в жизни, наверное, тоже, во всяком случае, в моей жизни так вышло. Меня всегда окружали люди, которые либо стремились просто у меня что-то отнять или украсть, либо те, которые тупо завидовали тому, что у меня еще не все отнято. Ты знаешь, что у нашего торгового центра земельный участок очень мал и половина примыкающей к нему земли принадлежит Белоусову? Он давно собирается на этой территории расширить свой складской комплекс. Но тогда наша парковка уменьшится вдвое да и заезд станет не таким удобным. Арендаторы побегут, а значит, придется снижать аренду. Он держит, вернее, держал меня за горло. Поэтому я не заступился за Журбина и за его жену. Боялся. Боялся пожертвовать остатками нашего благополучия. А сейчас единственное, о чем я переживаю, — это как сложится твоя жизнь. Я не могу тебя учить, да и вряд ли ты будешь слушать мои советы, но лучшее, что ты можешь сделать, это продать все, что у нас есть, и центр в том числе, и уехать. Уехать из этой страны, где все смотрят на тебя голодными глазами, причем самые голодные глаза у тех, кто больше всех уже сожрал. Я не хочу, чтобы для тебя жизнь обернулась таким же разочарованием, как это вышло со мной».

— Печальное письмо, — Реваев снял очки и положил их на стол, — безысходное, я бы сказал.

— Да уж, — вздохнул Разумов, машинально проведя рукой по усам, — а с учетом того, как все обернулось, совсем невеселая история выходит.

— Вы уже сообщили его дочери?

— Пока нет, — покачал головой Разумов.

— Мне кажется, Олег Егорович, что лучше, если это сделаете вы лично, — Реваев положил ладонь на исписанные листы бумаги, — во всяком случае, капитану Пахомову этого делать не стоит.

— Хорошо, Юрий Дмитриевич, — кивнул Разумов.

— Вы меня ради бога извините, — вмешался в разговор Пахомов, — не слишком ли мы драматизируем? Умер подследственный. Это не есть хорошо. Но он умер сам, его не пытали, не били, с ним вообще ничего страшного не делали. То, что он обижен на следователя и весь мир заодно, так это нормальное состояние в его положении. Разве нет? А что касается письма, то дочери его передавать мы не обязаны. Цензура в изоляторе вообще такие письма не пропускает. К делу приобщать его тоже не обязательно. Здесь не самоубийство, и нет ничего касающегося непосредственно расследования. Ну и дело, если честно, теперь даже проще закрыть будет. За смертью подозреваемого. Вряд ли дочь будет требовать передачи дела в суд.

— Пошел вон. — Реваев произнес эти слова совсем негромко, даже не глядя на Пахомова.

— Не понял, — побледнел капитан. Взгляд его перебегал с лица одного полковника на другого.

— Что вы не поняли, капитан? — уже громче спросил Реваев. — Выйдите вон из кабинета.

Разумов коротким наклоном головы показал своему подчиненному, что спорить не стоит.

Не говоря ни слова, Пахомов встал и вышел из кабинета. В последний момент нервы его не выдержали, и дверь хлопнула о дверной косяк сильнее, чем следовало. Но Реваеву это было безразлично. Он вновь надел очки и принялся перечитывать письмо Баженова.

Разумов некоторое время молча наблюдал за своим столичным коллегой, затем негромко кашлянул:

— Вы, конечно, Юрий Дмитриевич, и меня можете из кабинета выгнать, я не обижусь, пойму. Но все равно скажу. Как бы ни было это грустно признавать, Пахомов во многом прав. Я говорю о том, как нам стоит распорядиться этим письмом да и всем этим делом тоже.

Реваев оторвался от чтения и посмотрел на Разумова поверх очков:

— Возможно, прав, не буду спорить. Подлецы часто бывают правы. Вот только от этого они не перестают быть подлецами.

— То есть вы считаете, что нельзя закрывать это дело в связи со смертью подозреваемого?

— Не знаю, — пожал плечами Реваев, — я же говорю, может быть, Пахомов и прав. В любом случае мне надо подумать. Сегодня мы вряд ли придем к какому-то решению.

— Я вас понял, Юрий Дмитриевич, — кивнул Разумов, — думаю, торопиться не стоит.

— Я больше думаю о том, — Реваев с грустью взглянул на Олега Егоровича, — неужели Баженов прав?

— Прав в чем? — уточнил Разумов.

— Да во всем. Во всем, что он написал.

Разумов пожал плечами и сунул руки в карманы.

— Знаете, Юрий Дмитриевич, когда я был ребенком, я никак не мог понять, как это Вселенная может быть бесконечна. Помню, пришел к отцу, он посмеялся и говорит: «Ну вот представь, что ты великий космонавт и добрался до края Вселенной». Я говорю ему: «Так и будет, папка!» Он опять смеется и спрашивает: «А что там, за краем?» Я к чему это говорю, — Разумов, как всегда в минуту волнения, провел рукой по усам, — есть вопросы, на которые ответов, наверное, нет, а даже если они есть, лучше о них не думать, иначе с ума сойти можно.

— Как сказать, — Реваев посмотрел на полковника снизу вверх и добродушно улыбнулся, — иногда мне кажется, что мы слишком о многом предпочитаем не думать. Но это все философия, отношения к делу не имеющая, — Реваев встал, — наверное со стороны наша беседа выглядит забавно. — Он подошел к Разумову и дружески похлопал его по плечу. — Не в тех чинах, не в тех годах мы уже, чтоб такие беседы вести. Я сегодня собирался навестить госпожу Белоусову, так что пора мне ехать, она уже ждет.

— Удачи, — пожал ему руку Разумов.

Глава 9

25 июня этого года

— Благодарю. — Реваев придвинул к себе чашку кофе.

Это была уже третья чашка за день, а ведь он еще даже не обедал. Боль, появившаяся в висках, пока еле заметно пульсировала, но полковник знал, что скоро она станет сильнее. Особенно если он выпьет еще кофе. Он сделал маленький глоток, поставил чашку на блюдце и посмотрел на сидящую перед ним женщину. Женщина была очень красива, причем красива именно тем типом сдержанного очарования, который так нравился Реваеву. Никаких кричащих цветов в одежде, никакой короткой юбки или глубокого декольте. И тем не менее эта женщина была удивительно сексуальна. Каждое движение ее мягкого и в то же время подтянутого тела будило желание протянуть руку и прикоснуться хотя бы кончиком пальца к ее такой нежной и гладкой коже.

— Скажите, Ирина Викторовна, что, если мы не будем гадать, кто мог хотеть вам зла, ведь это могут быть совершенно посторонние для вас люди. Верно?

Белоусова напряженно кивнула.

— Давайте сделаем наоборот, скажите мне, кому из людей, окружающих вашего мужа, вы безоговорочно доверяете?

Выслушав ответ, Реваев удовлетворенно угукнул и вновь потянулся к чашке. Чтобы не отвлекаться на все остальное, он решил сконцентрироваться на руках сидящей напротив него женщины. Ее руки с длинными изящными пальцами, один из которых украшало изящное золотое кольцо с одним-единственным, зато достаточно крупным камнем, тоже были необыкновенно хороши. Правую руку Белоусова положила себе на бедро, левую опустила на лежащую рядом с ней диванную подушку. Поколебавшись, Реваев решил сосредоточить свой взгляд на левой руке.

— Как вы думаете, ваш супруг ответил бы на этот вопрос так же? Или у вас были расхождения в оценке его окружения?

— Наверное, да, — Белоусова вновь кивнула, но уже более расслабленно, — последнее время я не так много общаюсь с сотрудниками предприятия. Если честно, то и до развода это общение было минимальным. Я занималась иногда какими-то благотворительными мероприятиями, бывала на общих праздниках, но не более того. Сейчас я тоже иногда принимаю участие в каких-то делах, связанных с благотворительностью в масштабах области. Но теперь это происходит совсем редко. А каких-то личных отношений я ни с кем из сотрудников не поддерживаю. Когда была жива Олечка, я говорю про Никитину, мы иногда с ней любили посидеть, поболтать, винца выпить. Можно сказать, что с ней мы дружили.

— Николай Анатольевич в городе, я так понимаю, бывал нечасто? — уточнил Реваев.

— Он и в Москве бывал нечасто, — усмехнулась Белоусова, — мне кажется, его в Шанхае было проще встретить, ну а большую часть времени он проводил в Италии. Как сам говорил, искал вдохновение. Он же большую часть моделей придумал сам, ну или где-то подглядел, не берусь точно утверждать.

— Простите за нескромный вопрос, а как урегулирована финансовая сторона ваших отношений?

— Она урегулирована так, как решил Николай, — Ирина закинула ногу на ногу, тонкая бежевая ткань лишь подчеркивала изящный изгиб бедра, — мы и когда вместе жили, все вопросы, касающиеся денег, решал он самолично, и когда разводились, он тоже все решил сам.

— Я так понимаю, на половину имущества вы не претендовали?

— Я вообще ни на что не претендовала, — покачала головой Белоусова, — понимаете, мы разошлись достаточно спокойно. Я бы даже сказала, что оба были довольны тем, что теперь мы друг друга не ограничиваем. Ему же всегда хотелось быть свободным от всяческих обязательств. Николай — собственник, но терпеть не может, когда кто-то предъявляет права на него самого.

— А вы? — Реваев сделал еще глоток и допил кофе. Боль в висках постепенно усиливалась.

— А я уже давно об этом не думала, — после некоторого размышления отозвалась Белоусова. — Когда-то я гордилась и Николаем, и собой, и нашим браком. Потом стала понимать, что уж мне-то здесь точно нечем гордиться. Повзрослела, наверное, поумнела немного. — Она качнула изящной ногой и грустно усмехнулась. — Тогда я сосредоточилась на сыне, на том, чтобы как следует воспитать его. Это не значит, что я махнула на себя рукой, нет. Это значит, что я ни с кем и ни за что не соревнуюсь.

— Так как же все-таки был решен вопрос с финансами? — бестактно напомнил Реваев.

— Там все просто, есть соглашение, по которому я ежемесячно получаю фиксированную сумму, там даже прописано, что если с Николаем что-то случится, то деньги в том же размере продолжит выплачивать компания.

— Но если что-то случится, а оно, увы, случилось, то ваш сын унаследует все предприятие, я правильно понимаю?

— Да, но принимать решения он сможет лишь по достижении совершеннолетия, а до тех пор предприятием будет руководить совет директоров.

— А список этого совета я могу увидеть? — Реваев потер виски, чувствуя, как боль становится нестерпимой.

— Да, у меня все есть. И список совета, и все входящие в холдинг компании. Но я не храню документы в доме, все соглашение, включая этот список, хранится в моей банковской ячейке. Если хотите, я сделаю вам копию и вышлю на мейл.

— Замечательно, я вам буду очень благодарен. — Реваев нашарил во внутреннем кармане пиджака визитку и пластинку капотена. Достал визитку и протянул ее Белоусовой. — Только если возможно, сделайте это завтра.

— Почему же завтра? Я все пришлю вам уже сегодня, сразу после обеда. — Белоусова улыбнулась и взяла визитку, коснувшись руки полковника.

Реваев отчего-то смутился и почувствовал, что краснеет. Выйдя на крыльцо, Юрий Дмитриевич распрощался с хозяйкой дома и направился к ожидавшей его машине. Он вновь сунул руку в карман и достал таблетки. Обычно он рассасывал половинку, но сейчас сунул в рот таблетку целиком. С трудом открыв дверь, он упал на сиденье.

— Жарко, Юрий Дмитриевич, — забеспокоился Жора, — сейчас кондиционер посильнее сделаю.

— Все нормально. — Реваев откинул спинку посильнее и попросил: — Давай отъедем немного и постоим, хорошо?

— Юрий Дмитриевич, вам плохо?

— Нет, все нормально. — Реваев вяло махнул рукой. — Мне просто надо немного подумать. Останови здесь где-нибудь, и постоим малость, помолчим. И сделай потише музыку.

Мясоедов пожал плечами и припарковался к обочине. Реваев притих в кресле, и через несколько минут Мясоедов мог уверенно сказать, что полковник уснул. Жора проводил взглядом прошедшую по противоположной стороне брюнетку в короткой юбке и вновь взглянул на Реваева, чтобы убедиться, что тот точно спит. К его удивлению, глаза полковника были открыты.

— Я тебе давал задание проработать вопрос по водителю грузовика, — голос Реваева совсем не походил на голос только проснувшегося человека, — ты что-то выяснил?

— Выяснил, — Жора неожиданно почувствовал себя виноватым, — я же с самого утра мотался в диспетчерскую.

— Ну а чего не докладываешь? — Реваев зевнул, запоздало прикрыв рот ладонью. — Разморило меня что-то, старею, наверное. Рассказывай, что узнал.

27 июня этого года

Когда Крылова вернулась в предоставленную ей служебную квартиру, часовая стрелка на изящных, подаренных ей родителями на двадцатипятилетие часиках изрядно перевалила за восемь. Можно было сказать, что она уже подбиралась к цифре «девять». Разувшись и вымыв руки, Виктория устало опустилась в огромное кресло, стоявшее в гостиной, и некоторое время сидела неподвижно, закрыв глаза. В последнее мгновение поняв, что засыпает, она сумела остановиться на той зыбкой грани, отделяющей усталое забытье от настоящего сна, и открыла глаза. Часы уверенно говорили о том, что она так просидела более получаса. Вика вздохнула и, выбравшись из глубины мягкого кресла на самый краешек, протянула руку к стоящему рядом журнальному столику, на котором была брошена косметичка. Смочив ватный диск средством для снятия макияжа, Виктория тщательно вытерла лицо и взглянула на себя в небольшое привезенное ею с собой зеркальце. Очевидно, увиденное не очень ее удовлетворило, так как она тяжело вздохнула и потянула руку за вторым ватным диском.

Выйдя из душа и накинув на голое тело тонкий халат, она направилась на кухню, где щелкнула кнопкой электрического чайника, а затем распахнула дверцу холодильника. Уже было смытое в душе плохое настроение вновь прыгнуло на нее с пустых решетчатых полок. Крылова грустно усмехнулась. Она так устала, что даже забыла забежать в магазин. Конечно, это было еще совсем не поздно сделать, к тому же супермаркет находился прямо на первом этаже соседнего дома, но ни сил, ни желания вновь выходить на улицу у нее не было. Овсянку есть совсем не хотелось. Вика сделала себе кофе и распечатала пачку печенья с фруктозой. Дымящуюся чашку она поставила справа от раскрытого ноутбука, а печенье положила слева. Такое расположение показалось ей оптимальным. Можно было продолжить работу.

28 июня этого года

— Что-то мы буксуем, Юрий Дмитриевич. — Жора высыпал в сковородку нарезанные сосиски, затем отправил туда же несколько помидоров черри и перемешал все деревянной лопаткой. — Пахомов уже скоро орден получит. А мы что? Нагоняй от руководства?

Вооружившись большим кухонным ножом, Мясоедов одно за другим разбил четыре яйца и, посолив их, принялся терпеливо караулить момент, когда глазунья будет готова.

Заселившись вместе с полковником в просторную трехкомнатную квартиру, Жора добровольно возложил на себя обязанности по приготовлению завтраков для себя и Реваева. Крылова, живущая этажом ниже, завтракала у себя, предпочитая овсяную кашу яичной диете своих коллег. Завтраки, выходящие из-под рук Мясоедова, и вправду не отличались разнообразием. Вариантов, собственно, было всего два: омлет и глазунья. В качестве изыска предлагалась еще консервированная фасоль в томатном соусе, но Реваев фасоль не любил, и поэтому Мясоедов расправлялся с закупленными впрок консервами самолично.

— Тебе так нужен орден? — машинально спросил полковник, не отрываясь от экрана установленного на кухне небольшого телевизора.

— Мне бы лучше премию, а то, боюсь, на новую машину не хватит. — Выключив плиту, Жора ловко разложил завтрак по тарелкам. — Кушать подано! — громогласно провозгласил он. — Что вы там такое смотрите с утра пораньше? Культура? О господи, у меня от этого канала зубы ноют.

— Посмотри, тебе ничего это не напоминает?

— А что это мне должно напоминать? — Мясоедов удивленно взглянул на экран, где пожилая женщина в очках очень увлеченно что-то рассказывала ведущему на фоне висевшей на стене картины. Судя по надписи на экране, женщина была директором Музея изобразительных искусств имени Пушкина. — Тетка какая-то.

— Смотри на картину, — бросил Реваев.

— И там тоже тетка, — Мясоедов подошел вплотную к телевизору, — и мужик.

— А если добавить веревку?

— Мужику или тетке? — уточнил Мясоедов.

— Девушке. Все дело в девушке. Мужчина просто на нее смотрит.

Телевизионный сюжет завершился, и Рева-ев отвернулся от экрана, внутри которого одетые в черные фраки мужчины начали настраивать свои инструменты.

— А еще представь, что вся эта конструкция будет на табуретке, которая стоит под наклоном?

— Мать моя женщина, — пробормотал Жора, до которого наконец начал доходить смысл сказанных Реваевым слов, — это ж сколько она так простоять смогла?

— Теперь ты понимаешь, что получается?

— Я понял, — кивнул Жора, отодвигая тарелку. Аппетит у него полностью пропал. — Получается, что время смерти Шнейдер и время, когда произошло ее убийство, не совпадают.

14 июня этого года

— Ну вот и славно. Красота же получилась?

Она промолчала. Возможно, мужчина ожидал какого-то ответа, а может быть, потому, что он уже успел сделать все, что ему было нужно, но мешок с ее головы был снят. Она по-прежнему стояла на цыпочках, задрав голову вверх, насколько это было возможно, и напавшего на нее человека почти не видела.

— Посмотри-ка сюда, — окликнул ее мужчина.

Она опустила глаза. Он стоял прямо напротив нее и держал в руках большой электронный будильник.

— Я часики ставлю так, чтобы ты могла их видеть. Мы с тобой сыграем в игру. У тебя под ногами на табуретке лежит кусок трубы. Стоять, конечно, на ней неудобно, но можно. Сейчас почти одиннадцать. Ровно в полдень я вернусь. Ты должна простоять так час. Если сможешь выдержать, значит, будешь жить. Если нет, значит, вини только себя. Условия понятны? Играем?

Она молчала, с трудом балансируя на куске толстой пластиковой трубы. Обычно такие трубы используют в домах для прокладки канализационных стоков.

— Что ты молчишь? — спросил он недовольно. — Если не хочешь играть, так и скажи, тогда я не буду возвращаться.

— Хочу, — прошептала она и тут же с ужасом почувствовала, что теряет равновесие, однако мужчина успел подхватить ее.

— Ну что ты такая корявая? Так у нас игры с тобой не получится, — укоризненно приговаривал он, обхватив руками в тонких хлопчатобумажных перчатках ее ноги. — Успокойся, стой ровно, и все у тебя получится. Ну что, попробуем еще раз? — спросил он. — Внимание, отпускаю.

Мужчина отошел в сторону и несколько мгновений стоял неподвижно, разглядывая ее.

— Смотри на часы и стой спокойно. Через час я вернусь. Выстоишь — будешь жить. Ну все, пока.

Она услышала, как хлопнула входная дверь. Стоять было неудобно, но все же возможно. Если держаться совершенно прямо, то труба не выскочит из-под ног. Проблемой было то, что стоять надо было немного приподнявшись на носки, иначе петля начинала сдавливать шею. Пальцы быстро затекали и немели. Через пятнадцать минут ноги начали предательски дрожать, а через полчаса она уже их вовсе не чувствовала. Там, где у нее должны были быть ступни, пульсировали два очага невыносимой боли, которую с каждым мгновением терпеть становилось все тяжелее. И все же чувство более сильное, чем эта адская боль, позволяло ей держаться. Страх. Не жажда жизни, а именно страх смерти. Все ее естество отчаянно кричало «Нет!» самой мысли о том, что смерть может прийти прямо сейчас, в любую секунду. Этот крик «Нет!» позволял ей держаться до тех самых пор, пока электронное табло не показало двенадцать часов ровно, этот отчаянный вопль «Нет!» позволил ей простоять еще почти двадцать минут.

Последней ее мыслью было: «Как же он мог меня отпустить, если я знаю, кто он… Дура».

Пластиковая труба выскочила у нее из-под ног, ударилась о паркет, немного подпрыгнула и откатилась в сторону. Обнаженное тело несколько раз судорожно дернулось, а затем некоторое время еще раскачивалось в воздухе, прежде чем окончательно замереть.

28 июня этого года

Звонок в дверь заставил Жору выйти из состояния задумчивости и вскочить на ноги. Когда он, не глядя в глазок, открыл дверь, то с удивлением обнаружил на лестничной площадке Викторию, которая всегда утром приходила сразу в управление либо дожидалась их с полковником во дворе возле машины, в том случае, если на утро была запланирована поездка.

— Какой сюрприз, — удивился Мясоедов, — с чего бы это?

— Прямо здесь рассказать или все же запустишь, — Крылова решительно отстранила его и прошла внутрь, — есть кое-что интересное.

— У нас вроде тоже, — Жора задумчиво потер затылок, — шеф на кухне, проходи, не стесняйся.

— Господи, до чего у вас тут яичницей воняет, — Виктория подошла к окну и распахнула форточку, — вот это есть еще будете или можно выбросить?

Мясоедов есть не хотел, но, возмущенный таким неуважительным отношением к результатам своих утренних трудов, придвинул к себе тарелку.

— Воняет ей, видите ли. Яичница не может вонять, яичница пахнет. В отличие от твоей еды непонятной, в которой ни вкуса, ни запаха.

— Вы именно для этого здесь все собрались? — иронично полюбопытствовал Реваев. — Чтобы о еде поговорить?

— Так ведь кухня, Юрий Дмитриевич, — промычал с полным ртом Жора, — самое место о еде говорить. А чего ты с утра пораньше? Рассказывай, — кивнул он Крыловой.

— Можно? Спасибо! — фыркнула Виктория и повернулась так, чтобы не видеть жующего Мясоедова. — Я изучила документы, которые прислала Белоусова. В числе прочего там есть список компаний, входящих в холдинг, и которые унаследует сын Белоусова. Список довольно большой, но почти все компании в нем мне уже были известны.

— Почти? Обнаружилось что-то новое? — заинтересовался Реваев.

— То, что обнаружилось, на мой взгляд, не так важно. Важнее то, чего в списке не оказалось. Я изучила движение денежных средств с двух предприятий, генерирующих основной денежный поток. Это розничная сеть и оптовое подразделение. Выяснилась интересная картина. Оба предприятия выводят значительную часть прибыли на счет некой компании Shoe-man Investment, зарегистрированной в Эмиратах. Выводят под предлогом оплаты за разработку новых моделей обуви, изучения мировых рынков и прочих эфемерных исследований. Здесь, конечно, работы для налоговой немерено, но меня смутило то, что этой компании нет в списке, который предоставила Белоусова.

— То есть этих денег ее сын не получит?

— Нет. Когда я увидела такое движение средств, то стала проверять все перечисления именно на эту фирму. Так вот, они начались три с половиной года назад, почти сразу после регистрации Shoeman Investment. Причем за последние три года туда было переведено больше пятидесяти миллионов. Долларов.

— Вот кому-то счастье перепало, — присвистнул Жора, — знать бы еще кому.

— Если Юрий Дмитриевич позвонит руководителю управления, то пограничники дадут ответ в течение суток, — хитро улыбнулась Крылова, — хотя сейчас счета можно открывать и удаленно, но, я думаю, в данном случае владелец счета летал в Эмираты лично. Достаточно проверить членов совета директоров, ну и саму Белоусову на всякий случай.

— Да у нас все, кому не лень, в Эмираты греться летают. — Мясоедов сомневался, что все окажется так просто.

— Вот и узнаем, кому не лень, — отрезала Крылова. — Юрий Дмитриевич, вы же сделаете запрос?

— Хорошо, — кивнул Реваев, — сделаю.

— Замечательно, — Крылова удовлетворенно улыбнулась, — но это еще не все.

30 июня этого года

В кабинете вице-президента, а ныне исполняющего обязанности руководителя обувного холдинга, на взгляд Виктории, всего было чересчур. Чересчур броско, чересчур современно, чересчур бездушно. Чересчур огромным был и стол из стекла и металла. Сидящий за ним Герасимов казался Крыловой несуразно маленьким. Она подумала о том, что и он ее, очевидно, воспринимает именно так. Маленькой и беспомощной. Примерно так она сама себя и ощущала.

— Я посмотрела ваших контрагентов, Валерий Петрович, интересная получается ситуация. В Эмиратах зарегистрирована компания Shoeman Investment. Судя по названию, компания инвестиционная. Однако, насколько я могу видеть по движению средств, переводятся они только из предприятий холдинга, а не наоборот. По сути, это кубышка.

— Что из того? — нисколько не смутился Герасимов. — Вы же видите только внутренние счета предприятий группы и те движения средств, которые связаны с этими счетами. Есть несколько сотрудничающих с нами компаний в разных странах мира, средства между которыми перемещаются в зависимости от текущих потребностей.

— Под «сотрудничающими компаниями» вы подразумеваете собственные заграничные счета холдинга, зарегистрированные на аффилированных лиц?

— Я бы не стал формулировать именно так.

— Почему? Хорошая формулировка. Четкая. А главное, соответствует действительности.

— Я не буду с вами спорить, — вскинул руки Герасимов.

— Не надо. А зачем так много фирм за рубежом, неужели одной-двух недостаточно?

— Мы работаем со множеством иностранных поставщиков из самых разных стран мира, — пояснил Валерий Петрович, — нам удобно, когда деньги уже находятся в странах наших контрагентов, это упрощает расчеты.

— Допустим. Но никогда не слышала о том, что в Эмиратах занимаются обувью. Разве оттуда вам что-то поставляют? А денег туда уходит почти столько же, как и в Шанхай. Странно, не правда ли?

— Не правда, — Герасимов недовольно скривился, — вы слышали про такое понятие, как международный финансовый центр? Так вот международный финансовый центр — это уже не Гонконг и не Лондон. Это Дубай. Именно там идет большинство расчетов за нефть, золото, алмазы.

— Китайские босоножки, — подхватила Крылова.

— И китайские босоножки. Вы напрасно иронизируете. Эти самые китайские, как вы говорите, босоножки, производят компании, сопоставимые по размаху с нашими естественными монополиями. А может быть, и крупнее. И многие из них имеют представительство в Эмиратах и счета в местных банках. Китайцы, знаете ли, тоже не хотят хранить все деньги под крылом своей любимой компартии.

— А вы тоже, значит, не хотите?

— Что именно? — не понял Герасимов.

— Ну как, что? Хранить под крылом.

— Нет, знаете ли, не горю желанием. Вы уж меня извините, но сегодня утром ты под крылом, а к вечеру уже в коготках. Лучше летать подальше от крупных птиц.

— Понятно. А кому принадлежит Shoeman Investment? Кто контролирует счет?

— Этого я вам не скажу. Именно для того и существуют эта и подобные ей компании, чтобы иметь возможность не разглашать бенефициаров.

— Секрет, значит… Я так и думала. А Никитина имела доступ к этому секрету?

— С чего бы вдруг? — вскинулся Герасимов. — Это совершенно не в ее компетенции.

— С чего? Но она ведь входила в совет директоров, — в свою очередь удивилась Крылова.

Дребезжащий смех отразился от полированной стеклянной поверхности стола.

— Совет директоров является, точнее, являлся до гибели Николая Анатольевича сугубо декоративной конструкцией. Был собственник, который решал все ключевые вопросы. Остальные работали в рамках своих полномочий. Не более того.

— А не могло быть так, что кто-то свои полномочия немного превысил и Никитина об этом узнала?

— И ее за это убили, — продолжил ее мысль Герасимов. — Знаете, это уже перебор. Наше предприятие всегда старалось беречь свои маленькие секреты, но говорить о том, что за них кого-то могли убить, это уже нонсенс. Я больше не буду продолжать с вами эту беседу, она идет в очень странном направлении.

— Это ваше право, Валерий Петрович. Так же, как у меня есть право пригласить вас в Следственный комитет, где вам придется продолжить этот неприятный для вас разговор. Можете быть уверены, этим правом я обязательно воспользуюсь, причем в самое ближайшее время.

— Тогда до встречи, — мрачно отозвался Герасимов, — надеюсь, что сейчас вы покидаете наш офис?

— Не угадали. У меня есть еще пара вопросов к руководителю службы безопасности. Вы, случайно, не знаете, ваш друг на месте?

— Гуревич? Понятия не имею, — пожал плечами Валерий Петрович, — должен быть на месте, но он часто уезжает. И с чего вы взяли, что он мой друг?

— Ну как же, вы ведь так любите с ним вместе летать в Дубай, — усмехнулась Крылова, увидев, как побледнел Герасимов, — несомненно, в рамках своих полномочий. Где, кстати, его кабинет?

— В этом же здании, этажом ниже. Спуститесь по лестнице и налево. Все левое крыло это служба безопасности, — холодно процедил Герасимов.

— Вы очень любезны, Валерий Петрович, — улыбнулась ему на прощание Крылова, — а ведь странно, да? Такая большая служба безопасности, а опасности прямо на каждом шагу. То пожары, то убийства, то похищения. Недорабатывает безопасность ваша, Валерий Петрович. Встряхнуть их надо, как вы думаете?

— Я непременно над этим подумаю. — Герасимов не мог дождаться, когда говорливая посетительница наконец покинет его.

— Подумайте, Василий Петрович, подумайте. Ну до встречи! До скорой нашей с вами встречи.

Крылова была уверена, что, как только она вышла из кабинета, Василий Петрович немедленно позвонит Гуревичу. Это ее нисколько не смущало. Звонок Герасимова в данном случае будет означать только одно: Гуревич начнет нервничать на две минуты раньше. Может быть, это именно то, что ей сейчас нужно.

Последовав совету Герасимова, она спустилась на один этаж и повернула по коридору налево. Почти все левое крыло здания было отсечено стеклянной матовой перегородкой, на которой висела серебристая металлическая табличка. «Служба безопасности и контроля», — прочитала Крылова и нажала кнопку переговорного устройства.

— Вы к кому? — донеслось из динамика.

— Мы к господину Гуревичу. — Виктория поднесла к глазку видеокамеры свое удостоверение.

— Минуту, — отозвалось переговорное устройство.

Крылова убрала удостоверение в сумочку и от нечего делать начала считать. На тридцати восьми замок негромко щелкнул и дверь приоткрылась.

— Вы очень, очень любезны, — помахала она рукой дежурившему на входе охраннику, — какой кабинет Германа Юрьевича?

— Последний кабинет по коридору, — указующе махнул рукой охранник.

Виктория неторопливо двинулась по коридору. Не успела она пройти и несколько шагов, как дверь дальнего кабинета распахнулась, и навстречу ей вышел сам руководитель службы безопасности.

— Виктория Александровна, здравствуйте, мне сказали, что вы хотите со мной пообщаться.

— Валерий Петрович сказал? — усмехнулась Крылова, — здравствуйте, Герман Юрьевич.

— Так ведь охранник сообщил, — не стал признаваться Гуревич, — лучше просто Герман.

— Ясно, охранник, — не стала спорить Вика, — что же, ведите в свои апартаменты, если вы не против. Действительно хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Прошу вас. Может быть, кофе? Я как раз собирался выпить чашечку.

— Почему бы и нет?

Они сели в кресла возле небольшого кофейного столика и некоторое время разглядывали друг друга. Лицо Гуревича не выдавало его эмоций. «А ведь он красив, очень красив. Один подбородок чего стоит», — отметила Виктория. Она уже видела Гуревича на фотографиях, но в жизни он был еще лучше. Уверенный взгляд, прямой нос, четко очерченные крупные чувственные губы и ямочка. Ямочка на волевом подбородке, которая наверняка вскружила не одну женскую голову.

— Так чем я могу быть полезен Следственному комитету? — улыбнулся Герман, обнажив ровные белые зубы. — Постараюсь ответить на все ваши вопросы, насколько это будет в моих силах, естественно.

— Вот хотела спросить, Герман, почему вы с такими данными в кино не снимаетесь? — улыбнулась в ответ Виктория. — Мне кажется, на большом экране вы смотрелись бы великолепно.

— Так ведь не зовут, Виктория Александровна, — добродушно рассмеялся Гуревич, — да и мне такая мысль в голову, признаться, не приходила.

— А жаль, вы могли бы быть главным героем какого-нибудь фильма. Или наоборот, главным злодеем. Это всегда интересно, когда отрицательный персонаж хорош собой.

— Возможно, — Гуревич неторопливо почесал мочку уха, — если честно, никогда над этим не задумывался. Наверное, это женский взгляд на кинематограф. Но вы ведь здесь не ради того, чтобы говорить о кино. Я прав?

— И красив, и умен, — вздохнула Крылова, — вы правы, Герман, абсолютно правы. Говорить мы будем с вами отнюдь не о кино. Разговор у нас будет более жизненный. Разговор будет о смерти.

— О смерти? И о чьей же смерти мы будем беседовать?

— Для начала о смерти Ольги Никитиной. А потом и о смерти господина Белоусова. Хотя возможно, что придется говорить и том и другом одновременно.

— Но какая связь? — удивился Гуревич. — Никитина ведь погибла из-за банальной пьяной аварии. А потом и этот идиот сам разбился. Насколько я знаю, даже дело уже закрыто в связи со смертью подозреваемого.

— Герман, вы же взрослый человек, да и сами работали в нашей системе. Вы же знаете, чтобы вновь открыть дело, и повод не всегда нужен, достаточно одного желания.

— Знаю, — кивнул Гуревич, — это одна из причин, почему я ушел из розыска. Возможно, со временем и вам это уже не будет так нравиться.

— Я бы не сказала, что мне это нравится. Но в данном конкретном случае, чтобы вновь открыть дело, повод есть, причем достаточно весомый.

— И какой же, если не секрет? — подался вперед Гуревич.

— Нет, уже не секрет. Вы знаете, что перед тем, как совершить аварию, в которой погибла Никитина, водитель приезжал на вызов в какое-то садоводство, кажется, «Родник», но я точно не помню. Это не так важно. Водитель работал через диспетчерскую, и мы установили адрес, откуда пришел заказ. Но что интересно, по этому адресу никто не проживает. Там заброшенный участок с полуразвалившимся домом. Мы навели справки, оказывается, хозяйка умерла еще лет пять назад, а сын ее работает где-то на Крайнем Севере. Уж не знаю, почему он не приедет, чтобы продать имущество, но это его дело.

— Всякое бывает, — пожал плечами Гуревич, — брошенных участков, кстати, не так мало. Я сам живу за городом, у нас неплохой поселок. Порой выйдешь прогуляться, идешь и удивляешься. Дом хороший, забор еще лучше, а людей нет. И видно, что их уже несколько лет нет. Где они, непонятно. Может, у вас?

— Может, и у нас, смотря на чьи деньги дома себе строили, — согласилась Крылова, — но вернемся к нашему водителю. Он приехал на вызов туда, где никого нет и быть не могло. Там нечего было вывозить, даже если бы кто-то решил обокрасть этот дом. После этого он приезжает к выезду из города, полчаса стоит на парковке магазина, а когда мимо проезжает Никитина, устремляется за ней в погоню, сносит ее с моста, а потом разбивается сам. Странная история, вам не кажется?

— Отнюдь, — усмехнулся Гуревич, — вполне в духе национальных традиций. Мужик обломался с заказом, дело было к вечеру. Накатил водки на выезде из города. Ну а потом, наверное, потерял контроль и начудил. Я думаю, после аварии на мосту он вообще гнал как сумасшедший, не представляя, куда едет. Так что финал вполне логичен.

— Да, логичен, — повторила Крылова, — любите вы, мужчины, чтобы все логично было.

— Мне кажется, сотрудники Следственного комитета любят то же самое, — рассмеялся Гуревич, — это входит в их должностные обязанности.

— Возможно, — кивнула Крылова, — а еще мы любим, чтобы логические построения подкреплялись, так сказать, доказательной базой. Ну или минимум не опровергались. Кстати, Герман, а где вы сами были в то время, когда случилась авария?

Вопрос нисколько не смутил Гуревича.

— Это же около семи вечера было, верно? Я был уже дома. В тот день я во второй половине дня много мотался по городу и, когда закончил с делами, в офис возвращаться уже не хотелось. Надеюсь, вы меня не выдадите Герасимову. Только между нами, он иногда бывает настолько занудным, что нет сил терпеть.

— Не беспокойтесь, обещаю Герасимову ничего не рассказывать. У меня вот только возникает вопрос. Если вы были дома, то кто же тогда в это время мог приезжать в садоводство на мотоцикле, который принадлежит вашему сыну? Сам Сергей не мог, он ведь у вас в Москве учится, приезжает только на выходные. Я правильно говорю?

Лицо Гуревича застыло, словно каменная маска.

— С чего вы взяли, что там был мотоцикл моего сына?

— Ох, Герман, в каком веке живем? Сейчас никогда нельзя быть уверенным, что тебя не снимают. Я, конечно, понимаю, никто не ожидал, что мы будем так глубоко копать, как вы выразились, банальную пьяную аварию. Мы бы и не стали, но слишком много всего закрутилось одновременно. Если бы Белоусов был убит хотя бы на месяц позже, все было бы совсем иначе. А так, знаете ли, суп стал слишком густым, превратился в кашу. Пришлось взять вилку и покопаться.

— Какой суп, какая каша? — не выдержали нервы у Гуревича. — Что вы вообще несете?

— Ну вот, вы нервничаете, весь образ испортили, — расстроенно протянула Виктория, — в кино злодей на вашем месте должен быть хладнокровен, должен совершить что-то необычное, что-то дерзкое… и потом погибнуть от руки главного героя.

— Вот только не надо делать из меня злодея, — вспыхнул Гуревич, — главное, вы сами сильно в образ не входите, а то и впрямь пристрелите меня здесь для достоверности. Героиня вы наша.

— Мне не из чего, — простодушно призналась Крылова, — я оружие, как правило, не ношу.

— Это радует, — Гуревич утомленно провел рукой по лбу, — но вы мне так и не сказали, с чего вы взяли, будто там был мотоцикл моего сына?

— Так ведь садоводство не такое уж и заброшенное. Если проезжать вахту, то третий дом от нее вполне даже ничего. Там дядечка один живет, он на зиму в квартиру перебирается. А чтоб за домом присматривать, он повесил четыре камеры. Две в доме и две во дворе. А рекодер, представляете, у него в подвале спрятан, за железной дверью. Пока до него доберешься, уже десять раз сигнализация сработает, и группа захвата приедет. Кстати, говорит, уже два раза дом его обокрасть пытались. Бомжи зимой ведь где только не лазят, сами знаете.

— Не знаю, — фыркнул Гуревич.

— Лазят, представьте себе. Так вот, этот дядечка, он еще любит зимой куда-нибудь на теплые моря улетать недельки на три-четыре. Счастливый человек, может себе позволить. В связи с этим он в свой рекодер такой жесткий диск поставил, чтобы памяти хватало на все время его отпуска. Во всяком случае, на месяц хватает, это точно. Представляете, у всех памяти дня на три, на неделю максимум хватает, а у него на месяц. И вот на записи с одной из уличных камер мы увидели мотоцикл. Он проехал в сторону заброшенного участка примерно за час до грузовика. А обратно не выезжал вовсе. Странно, верно? Я думаю, обратно он уехал в фургоне. Позже его сгрузили в укромном месте. К сожалению, по камере нельзя определить, кто едет на мотоцикле, человек был в шлеме, но сам аппарат идентифицировать можно.

— Скажите еще, что номера разглядели, — с иронией произнес Гуревич.

— Нет, номеров на нем не было, так же, как и на том мотоцикле, на котором катается ваш сын.

— Тогда это, конечно, улика. — Ирония в голосе Гуревича превратилась в неприкрытую издевку. — В городе вообще редко мотоцикл с номерами встретишь. Мотопатрулей у нас нет. Так что гоняться за ними некому, вот и борзеют.

— И ведь что интересно, мотоцикл-то красный.

— В этом что может быть интересного?

— В этом интересно то, что господин Баженов рассказывал на допросе про то, как рядом с ним останавливался мотоциклист, и мотоцикл у него был именно красного цвета. Я говорю про день убийства Николая Белоусова.

— К чему вы клоните? В городе полно мотоциклов, из них, наверное, половина красные. Вы ведь не станете утверждать, что это я заманил Белоусова на карьер. Куда он поехал, не мог знать никто, только Баженов.

— Ну насчет «не мог» я бы не стала утверждать так категорично. У вас в здании установлена замечательная телефонная станция, с которой можно прослушивать все разговоры подключенных к ней абонентов. Вы не стали стирать записи наблюдения за тот день, возможно, и правильно, если бы стерли, это насторожило бы меня еще больше.

— Что же там такого интересного показывают ваши записи? — Гуревич закусил губу, было видно, что он нервничает все сильнее.

— Саму станцию они не показывают, однако видно, что вы пришли в помещение охраны сразу после того, как Белоусов сообщил вам, что похититель хочет с ним связаться. Как только разговор Белоусова и неизвестного нам пока человека окончился, вы выбежали из комнаты охраны, прямо в коридоре сделали звонок Герасимову, после чего поспешно уехали. О чем вы говорили с Герасимовым?

— Я уехал домой, предупредил Герасимова, что меня не будет. Что здесь странного?

— Судя по записи, разговор был несколько длиннее и эмоциональнее, чем вы описываете. В чем вы правы, так это в том, что действительно вы поехали домой. Но только для того, чтобы переодеться, взять мотоцикл и отправиться на место встречи Белоусова с похитителем. Ведь ваш дом находится в том же направлении от города. Вам было очень удобно, был приличный запас времени, пока Баженов ходил за деньгами.

— То, что мой дом расположен на том же выезде, вообще ни о чем не говорит.

— Само по себе это ни о чем не говорит, но если мы посмотрим фото, которое сделано с записи, полученной в поселке, и сравним его с фотографией, которую ваш сын выкладывал прошлым летом в Инстаграм, то увидим интересное совпадение. Уж очень мотоцикл хорош. В городе не так много красных БМВ такой модели. И вряд ли в городе найдется еще один подобный, на котором размещена эмблема прошлогоднего московского байкерского фестиваля. Эмблему на записи видно очень плохо, но силуэт полностью идентичен. А если в придачу отпечаток протектора мотоцикла совпадет с тем, что мы зафиксировали на месте убийства Белоусова, то получается совсем плохая история. Получается, что вы замешаны сразу в двух убийствах. А ведь это пожизненное. Что делать будем, Герман? — улыбнулась Виктория. — Сдаваться?

— А что еще остается?

Не вставая, Гуревич выбросил руку вперед и ударил ребром ладони ей в горло. Вика не могла не то что кричать, она с трудом могла глотать воздух. Инстинктивно она обеими руками схватила себя за горло, словно пытаясь расстегнуть слишком тугой воротник. Поэтому она не смогла защитить себя и от второго удара, уже кулаком, после которого она, дернувшись всем телом, упала на пол и потеряла сознание. Придя в себя, она не сразу поняла, где находится и что только что произошло. Голова нестерпимо гудела, а начавшее отекать горло затрудняло дыхание.

— Он ушел, — с трудом прохрипела она, — вы слышите, он уже ушел.

Виктория попыталась встать. Ухватившись рукой за кресло, она кое-как поднялась на ноги и сделала шаг по направлению к двери. Но как только она отпустила спинку кресла, как запертая дверь метнулась куда-то в сторону, а в лицо ей бросилась столешница с так и недопитыми чашками кофе. Только вернувшееся сознание вновь сжалось до размеров маленькой светящейся песчинки и вдруг погасло. Виктория не могла ни видеть, ни чувствовать, как жизнь утекает из нее вместе со струйкой льющейся откуда-то из-под волос крови.

«Он ушел. Вы слышите, он уже ушел», — прохрипело в динамике. В это же мгновение Мясоедов выскочил из машины и, на бегу доставая пистолет из наплечной кобуры, бросился ко входу в офисное здание. Реваев, как мог, поспешил за ним. Вахтер, увидев вооруженного человека, остолбенел. Жора удивительно легко перемахнул через турникет и ворвался в закуток охранника.

— Следственный комитет. Отвечаем быстро. Гуревич уже спустился?

— Гуревич? Спустился, — пожилой вахтер взволнованно кивал после каждого слова, — вот только что. Через служебный выход прошел. На парковку. Вон та дверь. — Он услужливо показал рукой.

Мясоедов метнулся к служебному выходу. На мгновение он обернулся и крикнул Реваеву:

— Его кабинет проверьте. Что с Викой.

Реваев предъявил удостоверение ничего не понимающему охраннику, а затем, пройдя через турникет, поманил его рукой:

— Пойдем-ка со мной. Покажешь дорогу.

Осознавая, что спорить бессмысленно, охранник тяжело вздохнул и поспешил к полковнику.

Когда Жора выбежал на служебную парковку, черный «туарег» как раз проезжал под автоматическим шлагбаумом. Мясоедов не успел прицелиться, как машина свернула за угол. Жора бросился обратно в здание. Когда он пробегал мимо вахты, на первом этаже уже никого не было. Он выскочил из подъезда и в несколько гигантских прыжков преодолел расстояние до своей машины. Внедорожник с ревом рванул с места, чудом не зацепив парковавшийся по соседству белый универсал. На удачу Мясоедова, на выезде основной парковки образовался небольшой затор, и он смог увидеть, как черный «туарег» вливается в городской поток и уходит вправо. Включив спецсигнал, Жора направил машину на выезд по полосе въезда. Он видел искаженное лицо водителя встречной машины, он почти физически почувствовал его отчаянные попытки затормозить, он даже успел понять, что именно кричал ему, беззвучно шевеля губами за закрытыми стеклами автомобиля, этот человек. Затем искаженное страхом и негодованием лицо исчезло, «лендкрузер» благополучно выскочил на дорогу и устремился вслед за набиравшим скорость «фольксвагеном».

Жора, кое-как управляя машиной одной рукой, нашел в телефонной книжке номер Пахомова и нажал вызов. «Туарег» резко свернул на второстепенную улицу. Повторяя его маневр, Жора выронил телефон, но звонок уже перешел на громкую связь.

— Слушаю, — раздался недовольный голос Пахомова.

— Слушай внимательно, — скомандовал Мясоедов, — объявляй в перехват черный «туарег», номер «Аня, три семь семь, Катя, Катя». Вторая «Катя» не точно, плохо видно, но скорее всего. Сейчас идем, — он бросил быстрый взгляд на навигатор, — по Горького на выезд из города. Я на «лендкрузере» ноль ноль третий. Пусть не вздумают меня тормозить. Ты все понял?

— Я понял. Удачи, — коротко ответил Пахомов и отключился.

«Туарег», не сворачивая, прошел последнюю развязку и вырвался за пределы города. Откуда-то сбоку, с объездной, сверкая иллюминацией, выскочила патрульная машина. К удивлению Мясоедова, небольшой «форд» бодро держал скорость, не позволяя «туарегу» оторваться. Однако догнать Гуревича тоже не удавалось. На бешеной скорости они промчались километров десять. Шоссе было относительно свободно, и машины стремительно маневрировали, обгоняя нечастые попутки. Не сбавляя скорости, Гуревич пошел на обгон фуры, с трудом разминувшись со встречным автобусом. «Форд» сунулся было за ним, но в последний момент водитель дал по тормозам и вернулся в свою полосу. Жора, не желая терять время, пошел на обгон по бровке, оставляя после себя клубы желто-серой пыли. «Туарег» свернул влево, уходя с трассы. Не думая, Мясоедов изо всех сил вывернул руль и проскочил встречную полосу, в считаных сантиметрах разойдясь с тяжелым грузовиком.

— Да сколько можно, он же так убьет меня, — пробормотал Жора, опуская водительское стекло.

Стрелять левой рукой, да еще в подпрыгивающей на ухабах машине, было неудобно. Жора выстрелил дважды, но без всяких видимых результатов. «Туарег» не сбавлял скорости. Патрульный «форд» безнадежно затерялся сзади, не решаясь гнать по разбитой дороге. Майор крутанул руль и съехал с проселка. Теперь он мчался по зеленому полю, которое, к его радости, оказалось гораздо ровнее разбитой колеи. Он быстро набрал скорость и сблизился с «туарегом». С такого расстояния он должен был попасть, даже стреляя левой рукой. На всякий случай Мясоедов вновь выстрелил дважды. «Фольксваген» дернулся и чуть было не пошел в занос, но Гуревич сумел удержать машину на ходу и свернул к лесу.

— Вот неугомонный. — Еще двумя выстрелами Жора пробил переднее колесо внедорожника.

«Туарег» вильнул и остановился. Держа оружие наготове, Мясоедов выскочил из машины. Он находился чуть сзади «фольксвагена», поэтому не мог видеть Гуревича сквозь затонированные стекла его автомобиля.

— Выходи медленно и держи руки на виду. — Жора медленно смещался так, чтобы оказаться сбоку от водительского места.

Гуревич выстрелил прямо через затонированное стекло. Мясоедов не понял, где именно прошла пуля, да и не пытался понять. Услышав выстрел, он бросился в сторону, неудачно ударившись локтем о землю, перекатился через себя и вновь дважды нажал на спусковой крючок. В водительской двери «туарега» на небольшом расстоянии друг от друга появились два аккуратных отверстия.

— Попал? Не попал? — пробормотал Жора и, не поднимая головы, крикнул: — Попал?

Водительская дверь распахнулась, однако из машины никто не вышел.

— Попал, — простонал Гуревич, — врачей вызывай.

— Врачей успеем, ствол брось, — скомандовал Жора.

Что-то черное вылетело из внедорожника и упало в траву. Мясоедов осторожно поднялся и подошел к «туарегу». Обе его пули попали Гуревичу в левое бедро. Он сжимал руками раненую ногу и скрежетал зубами от злости.

— Куда бежал, дурачок? Бежать ведь некуда, Земля маленькая. Поверь мне, я глобус видел.

Гуревич протяжно застонал.

— Что еще оставалось? Кто мог подумать, что вы мотоцикл опознать сможете.

— Ну вот и набегался.

Мясоедов не стал говорить Гуревичу, что половина выложенной ему Крыловой «информации» была чистой воды блефом, и все, что они знали, так это то, что мотоцикл действительно был. Прочих подробностей запись, сделанная черно-белой камерой низкого разрешения, им сообщить не смогла.

— Кровищи-то сколько, — протянул Жора, — надо тебя перевязать, наверное, а то ведь до врачей не дотянешь.

— Вызови же скорую, — скривился от боли Гуревич.

— Сам себе вызови, я телефон уронил, — буркнул Мясоедов.

Пока Гуревич безуспешно пытался окровавленными пальцами разблокировать телефон, наконец, осторожно преодолевая ухабы, подъехал патрульный «форд». Из него с оружием на изготовку выскочили двое полицейских. На всякий случай Жора достал из кармана удостоверение и выставил его перед собой, словно щит.

— Спокойнее, здесь уже все на сегодня отстрелялись. И вызовите этому засранцу скорую. Не дай бог, помрет, а ему еще показания дать надо. Аптечка у вас есть? Жгут дайте, пусть ногу себе перетянет. Бинт тоже тащите.

— Я так понимаю, если бы не показания, ты бы меня здесь добил. — Гуревич бросил на сиденье измазанный в крови смартфон.

— Да ладно, не выдумывай, — усмехнулся Мясоедов, — это для тебя слишком хороший вариант был бы. Я же как? Я за справедливость. А разве справедливо, когда человек наворотил делов, а потом раз, пулю в лоб схлопотал, и нет его. А помучаться? Так что мы тебя сейчас перевяжем, врачи тебя подлатают, а потом у тебя будет много времени, я бы сказал, бесконечно много, чтобы предаваться размышлениям о смысле жизни.

Полицейский принес из машины бинты и жгут. Жора некоторое время наблюдал за тем, как Гуревич пытается перетянуть себе раненую ногу, затем в сердцах сплюнул:

— Ну кто так перетягивает? Так ведь и вправду помрешь. Дай сюда. — Перетянув рану и наложив повязку, он выставил вперед окровавленные руки и повернулся к патрульным: — Ребята, тащите воду. У меня в багажнике бутылка лежит. А то я как маньяк какой-то.

Кое-как отмыв руки, Жора вытер их о траву. Гуревич был совсем плох, однако сознание не терял. Сильно побледнев от потери крови, он негромко стонал. Мясоедов посмотрел на него, хотел что-то сказать, но только покачал головой и направился к «лендкрузеру». Открыв дверь, он нашарил на полу свой телефон и набрал номер Крыловой. Связь с абонентом установить было невозможно. Жора чертыхнулся и позвонил Реваеву. Полковник ответил почти сразу.

— Как она? — коротко спросил Жора.

— Нормально, — отозвался Реваев, — небольшой отек горла, пару дней будет пить бульоны.

— Бульоны — это хорошо. Бульоны — это полезно, — улыбнулся телефону Мясоедов.

— А что у тебя? — поинтересовался полковник.

— Все живы, — отрапортовал Жора, — но если врачи не поспешат, то ситуация может измениться.

— Хотелось бы все же с ним пообщаться, — мягко намекнул Реваев.

— Юрий Дмитриевич, — взмолился Мясоедов, — я его на своей не повезу, потом ведь сиденья вовек не отмыть. А мне машину продавать скоро. Я и так сегодня на ней как на скачках прыгал.

— Я на тебя надеюсь, Георгий. — Реваев отключился.

— А я на себя нет, — вздохнул Жора и убрал телефон в карман.

Широким шагом он подошел к «туарегу», возле которого по-прежнему в ожидании прибытия «скорой» топтались полицейские. Гуревич уже не стонал, нога его благодаря наложенной повязке кровоточила гораздо меньше, однако кровь все равно выступала сквозь марлю. Мясоедов обхватил Гуревича за плечи и начал вытаскивать из машины. Тот испуганно дернулся, не понимая, что происходит. Жора уложил раненого на спину рядом с машиной, так что его ноги остались в салоне «фольксвагена», приподнятые над землей.

— Так, пожалуй, лучше будет, — удовлетворенно пробурчал Мясоедов.

— И охота тебе с ним возиться, — с усмешкой бросил один из патрульных.

— Очень уж с ним следователь пообщаться хочет, — развел руками Жора, — вода-то осталась? А то пить охота, сил нет.

Полицейский принес бутылку, в которой оставалось немного воды. Жора открутил крышку и приложился к горлышку. Вода была теплой и невкусной. Он сделал пару глотков и прислушался. Где-то вдалеке, постепенно приближаясь, завывала сирена.

— Похоже, «скорая» едет, — поднялся на ноги сидевший на корточках второй патрульный, — быстро сегодня, повезло. Порой час ждать приходится.

— Повезло, — задумчиво повторил Мясоедов, глядя, как белый микроавтобус с красной полосой на борту медленно съезжает с шоссе, — повезло.

Глава 10

3 июня этого года

Все две недели, что мужчина приходил на чердак, он укладывал тяжелые пакеты и пластиковые бутыли, которые приносил с собой, в самые дальние и темные углы огромного помещения, прикрывая их сверху уложенным на полу утеплителем. Обнаружить спрятанное можно было, только наступив на него, но кто будет ходить там, где скатная крыша опускается ниже человеческого роста?

Сегодня мужчина принес последнюю партию песка, насыпанного в прочный желтый пакет. Этот песок, так же как и весь тот, что он приносил сюда раньше, мужчина заранее тщательно просеял через мелкое сито. Он не мог допустить, чтобы невесть откуда взявшийся камушек или комочек глины спутал все его планы.

Прикрыв за собой дверь, мужчина принялся за работу. Он забрался на горизонтальную балку, соединяющую опорные столбы, и при помощи шуроповерта прикрепил точно к такой же балке, только расположенной наверху, металлический ролик, а в полуметре от него — еще один, точно такой же. Затем он пропустил через них тонкий, но достаточно прочный канат. После этого он прошелся по чердаку и собрал в кучу все спрятанные им ранее пакеты с песком. Вскоре весь песок, ровно пятьдесят килограммов, был пересыпан в один большой мешок, который затем был накрепко перевязан одним концом каната. Подергав веревку, мужчина удовлетворенно вздохнул, он не зря провел время в Интернете, разглядывая морские узлы. Дальше предстояло самое сложное. Мужчина потянул на себя свободный конец каната и с трудом поднял тяжелый мешок на самый верх, вплотную к ролику, после чего определил нужное расстояние и завязал в этом месте толстый узел, просунув в него небольшой обрезок арматуры. На некотором расстоянии от узла он привязал тонкий прозрачный пакет, который прямо перед этим наполнил бензином из одной из бутылок. Отрезав лишний кусок каната, он выпустил его из рук. Мешок с песком тут же полетел вниз, кусок арматуры и пакет с бензином взлетели вверх. Металлический штырь звонко ударился о ролик и застопорил дальнейшее движение. Мешок с песком повис в воздухе в нескольких сантиметрах от нижней балки.

На всякий случай мужчина попробовал приподнять мешок руками. Наполненный желтоватой жидкостью пакет плавно заскользил вниз. Оставалось совсем немного. Он еще раз прошелся по чердаку, расставляя на поперечных балках пластиковые бутылки с бензином. Каждая бутылка стояла возле опорной колонны. Этого должно было хватить, чтобы вспыхнуло все разом. Мужчина видел, что все деревянные конструкции пропитаны огнезащитной жидкостью, от чего имели бледно-розовый цвет. Однако он прекрасно знал, что подобная обработка защищает только от инспектора пожнадзора, но никак не от возгорания. Он открыл одну из бутылок и прошелся вдоль нижней балки, как следует проливая ее бензином, который моментально впитывался в древесину.

Мужчина достал зажигалку и крутанул колесико. Настало время зажечь свечи. На всякий случай он зажег сразу три и как следует закрепил их на нижней балке прямо под пакетом с бензином. Свечи были хорошие, толстые. В прилагаемой этикетке было указано, что время горения не менее пяти часов. Он проверял, вышло даже больше. Но так много и не понадобится.

В мешок с песком была вделана маленькая металлическая воронка, наподобие дозатора, который надевают на бутылки бармены. Мужчина осторожно, чтобы не повредить мешок, выдернул заглушку. Тонкая струя песка полилась на пол. Время пошло. У себя в гараже он несколько раз проделывал этот эксперимент. Результат все время был разным, но разница была совсем невелика. Две-три минуты. Так что он мог довольно точно предсказать будущее. Примерно через один час двадцать минут мешок с песком опустеет, а пакет с бензином двинется вниз и коснется пламени свечи. А дальше огонь сделает свое дело. Огонь знает, что ему нужно делать. Огню не впервой.

Мужчина поспешно уложил в портфель шуроповерт и покинул чердачное помещение.

2 июля этого года

— Ты знаешь, что Реваев — гений? — Вика захлопнула дверь «лендкрузера» и откинулась на спинку сиденья.

— Кто бы сомневался? — усмехнулся Мясоедов. — Рассказывай, что раздобыла. И вообще, что мы тут делали?

— Ты помнишь, Реваев приказал нам походить по парковке и незаметно поснимать людей, которые там находились?

— Помню, конечно, особенно слово «незаметно» мне запомнилось, — недовольно фыркнул Жора, — с моими габаритами трудно быть незаметным.

— Так вот, — Вика не обратила никакого внимания на недовольство Мясоедова, — я просмотрела все записи и прогнала их через программу распознавания лиц.

— И что, неужели кого-то обнаружила?

— Нет, — покачала головой Крылова, — никого.

— Вот я и говорю, — вздохнул Мясоедов, — как два дурачка там бродили, и все без толку.

— «Дурак» — это слово мужского рода, ко мне отношения не имеет, пора бы вам, товарищ майор, это усвоить. — Виктория приняла гордый вид, словно сидящая на троне императрица. — Я еще просмотрела записи камер на парковке.

— Мы их все просматривали, лица заходившего в подвал человека не видно.

— Это понятно, — небрежно отмахнулась Крылова, — на это я и не надеялась. Я смотрела на машины.

— Так он же пришел и ушел своим ходом, — удивился Жора.

— Господи, Мясоедов, как ты мог стать оперативником? — простонала Виктория. — Ну где хоть искра интеллекта?

— Вот только не надо, — рассердился Мясоедов, — я в нашем выпуске самый искрящий был, чуть не отчислили за яркость.

— Видать, давно это было, постарели вы, товарищ майор. — Крылова ехидно улыбнулась.

— То, что я для тебя старый, это я уже понял, — разозлился Мясоедов, — не надо мне об этом постоянно напоминать. По делу тебе есть что сказать?

Жора в очередной раз пожалел, что в машине нет сигарет. Ему страшно хотелось курить. Еще больше ему хотелось высадить Крылову из машины и умчаться куда-нибудь за город, туда, где нет других машин, нет светофоров, а главное, нет других людей, и нет этой совсем обнаглевшей девицы. Он машинально нажал кнопку стеклоподъемника и опустил стекло, в салон ворвался горячий пыльный воздух. Все так же машинально Жора поднял стекло, а затем вновь опустил.

— Не сердись, — пальцы Виктории коснулись его руки, — Жора!

— Что «Жора»? — Мясоедов резким движением отдернул руку. — Вернемся из командировки, попрошу перевести меня в другую группу. Хватит с меня выкрутасов.

Он замолчал. Его широкая грудь с шумом выталкивала и вновь вбирала в себя воздух. Крыловой захотелось на миг прижаться к этой сильной груди и, затаившись, слушать, как она дышит, как бьется где-то внутри ее такое могучее, такое большое сердце.

— Тебе дальше рассказывать? — сухо спросила она.

— Говори уж, — не поворачивая головы, отозвался Мясоедов, — работа есть работа.

— Так вот, я отсмотрела все машины, которые были на парковке, и нашла одну, из которой никто не выходил.

— В смысле?

— Без смысла. Машина приехала еще до нашего появления, встала на парковке так, что из нее было все видно, и уехала почти сразу после того, как из подвала вынесли мальчика.

— И что это за машина? — заинтересовался Мясоедов.

— Это такси, я сейчас как раз встречалась с водителем в диспетчерской.

— И что, он был один или с пассажиром? Он смог кого-то опознать?

— С пассажиром, но опознать он сам никого не смог бы, сказал, что лица пассажиров вообще не запоминает. Но, на наше счастье, его пару раз грабили прямо в машине.

— Бывает, — кивнул Мясоедов, — когда-то по такому делу работал, давно, правда. По ночам особенно клиенты веселые попадаются.

— Так вот, после того как этого мужичка второй раз ограбили, он вмонтировал в козырек видеорегистратор, который снимает все, что происходит в салоне. Как сам говорит, регистратор, если не знать, заметить невозможно.

— То есть он пассажира этого снял? — уточнил Жора, и без того понимая ответ.

— Снял, — Вика продемонстрировала флешку, — вот запись. Еще я стоп-кадр распечатала, — она торжествующе улыбнулась, — смотри. Узнаешь?

Через двадцать минут «лендкрузер» Мясоедова въехал в тихий двор старого дома еще сталинской постройки, в котором находились предоставленные в распоряжение квартиры.

— А Юрия Дмитриевича ведь нет, — вспомнила Крылова, — его Разумов в гости позвал.

— И что, будем звонить ему или подождем, когда он вернется? — Жора не глушил двигатель и сидел, положив руки на руль.

— Не думаю, что стоит суетиться, до завтра ничего не случится. К тому же и эта запись не является прямой уликой. Приезжал человек на парковку, ну и что такого? Таксист понял, что была договоренность с кем-то о встрече, но никто не пришел. Не так просто будет доказать причастность к похищению.

— Ты права. — Мясоедов задумчиво смотрел сквозь лобовое стекло.

— Права в чем, Жора?

Вика смотрела на профиль сидящего рядом мужчины и думала о том, что ему надо побриться. Да и постричься тоже не помешает.

— Во всем, — коротко ответил Мясоедов, — ты извини, я хочу немного прокатиться, развеяться.

— Жора, ты же не будешь писать заявление о переводе? — осторожно спросила Виктория.

— Давай не сейчас?

Он повернулся к Крыловой. Его небритое лицо было совсем рядом, можно было протянуть руку и коснуться его щетины. Виктория вздохнула и протянула руку. Открыв дверцу, она обернулась. Мясоедов уже отвернулся и вновь уставился куда-то на лобовое стекло. Она вышла из машины и с силой захлопнула дверцу. Автомобиль сорвался с места, оставив после себя только неприятный запах горелой солярки.

4 июля этого года

— И все же, Игорь Иванович, я хотел бы приехать к вам, — настаивал Реваев, — как это ни покажется вам странным, но мне есть чем вас обрадовать, а возможно, даже удивить. Хорошо, я буду у вас во второй половине дня.

— Вам есть что ему сказать? — засомневался Мясоедов.

— Если честно, то нет, — Реваев задумчиво крутил в руках телефон, — но знаешь, почему-то есть желание пообщаться. После всего, что ему досталось, я думаю, мне стоит к нему приехать, может, даже извиниться.

— Ясно, — кивнул Мясоедов, — надо давать выход своим желаниям. Моя какая задача? Держать руль, слушать радио?

— Примерно так, — честно признался Рева-ев, — и не гони, как обычно. Хотя, — он выдвинул ящик стола, — чтоб тебе скучно не было, возьмем это с собой.

Когда Мясоедов припарковался у ворот Журбина, то увидел, что калитка, ведущая на участок, приоткрыта. Реваев, выйдя из машины первым, толкнул калитку и, сделав пару шагов по выложенной плиткой аккуратной дорожке, увидел спешащего ему навстречу Журбина.

— Юрий Дмитриевич? Здравствуйте! — Журбин опасливо посмотрел на появившегося на участке Мясоедова. — Вы пройдете в дом или в беседке поговорим? Погода позволяет.

— Давайте все же зайдем в дом, если вы позволите.

Не дожидаясь ответа, Реваев двинулся по дорожке. Журбину ничего не оставалось делать, как последовать за ним. Мясоедов остановился посреди двора и осмотрелся, однако внимание его ничто не привлекло, и он, пожав плечами, тоже направился в дом.

От машинально предложенного хозяином кофе Реваев отказываться не стал. Пока Журбин возился с кофеваркой, полковник неторопливо разглядывал полки с многочисленными безделушками, привезенными из разных стран мира.

— Какая у вас интересная коллекция, — повысил голос Реваев, чтобы перекрыть шум кофеварки, — первый раз такое вижу.

Журбин выглянул в гостиную, чтобы понять, о чем говорит полковник.

— Ах, это. Знаете, случайно началось. Лет восемь назад, если не больше, подарили мне на день рождения сразу два письменных набора. И в каждом, представляете, песочные часы были. Потом буквально через неделю поехали в Таиланд в отпуск, и оттуда привезли еще одни. С морским песком. Ну и пошло-поехало.

— Забавные вещицы. — Реваев одни за другими перевернул сразу несколько экземпляров коллекции и теперь наблюдал, как песчинки неслышными потоками проскакивают через узкую горловину и падают вниз. — Глядя на них, понимаешь, как уходит время.

— Только здесь если в одной половине убывает, то в другой прибавляется. Можно перевернуть опять и начать все заново. В жизни не так.

— Иногда и жизнь можно начать заново, — тихо возразил Реваев, — хотя, конечно, молодым вновь, увы, не станешь.

Журбин поставил поднос с чашками на стол.

— Так что вас привело ко мне, господин полковник?

— «Господин полковник» — нечасто услышишь подобное обращение, — улыбнулся Реваев, усаживаясь за стол, — честное слово, приятно. Я понимаю, Игорь Иванович, вы не очень рады видеть сотрудников следственных органов после всего, что произошло за последнее время, но тем не менее я посчитал нужным приехать к вам. Я думаю, вы догадывались, некоторое время вас подозревали в причастности к ряду преступлений, связанных с вашим последним местом работы. Так вот, могу вам сообщить, что в настоящее время нами установлены лица, которые на самом деле организовали и осуществили эти преступления. Мы пока не совсем разобрались, но уже точно знаем, кто именно причастен к убийству Ольги Никитиной и вашего бывшего работодателя Белоусова.

— Удивили. — Рука Журбина дрогнула, и он чуть было не разлил кофе. — И кто же это?

— Мы имеем все основания предполагать, что оба убийства осуществил начальник службы безопасности Белоусова Гуревич, ну а организатором этих преступлений и еще кое-каких афер был господин Герасимов, которого вы тоже, очевидно, знаете.

— Ох, ничего себе! Пожрали, значит, пауки друг друга.

Было очевидно, что Журбин о погибших нисколько не сожалеет.

— Я знаю, к Никитиной вы симпатий не питали, но все же ее я бы пауком точно не назвал. — Реваев сделал небольшой глоток, кофе был еще слишком горячий. — Судя по всему, она стала догадываться о некоторых махинациях Герасимова и рассказала о своих подозрениях Гуревичу, не подозревая, что тот тоже в них замешан. После этого она была обречена.

— Возможно, вы правы, этого она не заслужила. — Журбин задумчиво смотрел на свое отражение в кофейной чашке, затем так же задумчиво начал размешивать сахар, стирая свое лицо с кофейной глади. — Интересно, что теперь с компанией будет? Баженов один вряд ли потянет.

Реваев переглянулся с Мясоедовым и вздохнул:

— Вы, судя по всему, не в курсе, хотя информация нигде и не афишировалась. Баженов умер. Прямо в следственном изоляторе. Не выдержало сердце.

Журбин угрюмо молчал, продолжая машинально водить ложечкой по кругу.

— Кстати, Баженов перед смертью написал письмо дочери, в котором выражает сожаление, что не заступился за вас перед Белоусовым.

Журбин наконец прекратил терзать уже остывший кофе и положил ложку на стол.

— Вы знали его дочь? — поинтересовался Реваев.

— Катю? Да, знал, мы с ней в школе учились вместе, даже, можно сказать, были увлечены друг другом. Ну а дальше все как у всех, жизнь развела. Я поступил в местный технологический, она — в столицу, в универ. После университета папа и вовсе ее за границу услал дальше учиться, он к тому времени уже хорошо взлетел, мог себе позволить.

— Если не ошибаюсь, она единственная наследница Баженова. Конечно, в свое время Белоусов очень сильно выдавил его из всех активов, и тем не менее у него есть небольшой пакет акций холдинга. Так что она будущая совладелица вместе с сыном Белоусова.

— К чему мне эта информация, господин полковник? — Журбин держал чашку обеими руками так, словно пытался об нее согреться.

— Вам же нужна работа, — Реваев внимательно смотрел на своего собеседника, — думаю, Екатерина могла бы посодействовать. В руководстве холдинга сейчас много вакансий.

— Работа? — неожиданно зло рассмеялся Журбин. — А зачем мне работа? Скажите, для чего мне нужна работа? Мне кажется, без нее мне гораздо лучше. Я реже вижу людей, это на меня благотворно влияет.

— Не думаю, что у вас есть большие накопления, — как ни в чем не бывало возразил Реваев, — деньги вам понадобятся. И вам самому, да и о Татьяне надо заботиться. Если вы заберете ее домой, то есть шанс, что ей станет лучше.

Журбин окаменел. Реваев видел, как губы его подрагивают, а руки сжимаются в кулаки.

— Вы смеете говорить о Татьяне? — хрипло спросил Игорь. — Как вы смеете говорить о Татьяне? Вы, ваша контора сделали ее такой. Она не узнает меня больше, понимаете, она никого не узнает. Целыми днями она стоит у окна и смотрит в одну и ту же точку. Знаете, что она там видит? Она видит там сына. Нашего неродившегося сына! Она назвала его Васей. Васенькой. Не хотела назвать, понимаете? Она так назвала его. Потому что она его видит, и если с кем и разговаривает, то только с ним.

Мясоедов отложил в сторону журнал и внимательно наблюдал за возбужденным Журбиным.

— Я разговаривал с главным врачом больницы, он считает, что вы не должны опускать руки.

— Я не должен? Это вы не должны лезть больше в нашу жизнь! — гневно выкрикнул Игорь. — Вам мало того, что вы наворотили? Вы говорите, что ловите преступников. Так вы лжете. У вас один ни в чем не виноватый человек потерял ребенка и сошел с ума, а другой и вовсе умер. Гуревичу надо было брать вас в партнеры, вы бы вместе всех перебили, кто вам мешает.

— Разговор зашел не туда, — вздохнул Мясоедов.

— Это вы оба зашли не туда, — процедил Журбин, — и если у вас вопросов больше нет, то давайте прощаться. Я ведь правильно понял, теперь меня никто ни в чем не подозревает? Вы все дела раскрыли. А коли так, то и говорить нам больше не о чем.

— Не все так просто, — вздохнул Реваев, — убийца Шнейдер так и не найден.

— А вы так уверены, что она была убита? Даже в местной газете писали о том, что она покончила с собой.

— Газеты, они такие, — усмехнулся Рева-ев, — они еще те фантазеры. Казалось бы, в наше время так много информации, так ведь нет, оказывается, не хватает. Поэтому часто за информацию выдают слухи. Скажите мне, кстати, как вы относитесь к Пикассо?

— К Пикассо? — удивился неожиданному повороту разговора Журбин. — Никак не отношусь. Я к живописи достаточно равнодушен. Особенно ко всякому авангардизму, или как там это у него называется.

— А жаль, мне кажется, у него есть неплохие работы, которые вам пришлись бы по вкусу. Я думаю, они и так вам нравятся, но вы просто из скромности об этом умалчиваете.

— И что же это за работы такие, интересно мне знать? — нервно спросил Журбин.

— Ну, например, «Девочка на шаре» — красивая вещь, правда?

— Возможно, — пожал плечами Журбин, — на любителя.

— А на мой взгляд, очень оригинально. И знаете, есть в ней какой-то смысл, в этой картине. На днях как раз была передача про Пикассо. Я смотрел, и знаете, о чем думал?

— Даже не представляю. — По лицу Журбина было видно, что ему вовсе не интересно узнать, что думает немолодой следователь о творчестве давно умершего художника.

— Я пытался понять, сколько она может так на этом шаре балансировать, — Журбин поднялся со стула, — наверное, достаточно долго, может быть, даже целый день. Как вы думаете?

— Честно, мне такие мысли в голову никогда не приходили. Понятия не имею.

— Ну да, каждому в голову приходят именно его мысли. И вот представляете, мне пришла такая мысль: а что, если бы все было сложнее? Если, к примеру, ей руки застегнуть за спиной наручниками, смогла бы она держаться на этом шаре? И если смогла, то сколько?

— У вас странные фантазии, господин полковник. Вам не кажется? — холодно спросил Журбин.

— Ну уж какие есть, — развел руками Рева-ев, — работа, знаете ли, накладывает свой отпечаток. Но вы правы, нам действительно пора уезжать. Спасибо за кофе.

Реваев первым вышел из дома. Мясоедов, обернувшись и подмигнув вставшему из-за стола Игорю, последовал за полковником. Сбежав с крыльца, он чуть не врезался в спину полковника, стоявшего посреди дорожки.

— Мы уходим или вы остаетесь? — полюбопытствовал Мясоедов.

— Какой гараж огромный, в него целый грузовик загнать можно. — Реваев разглядывал высокую, обшитую сайдингом постройку.

— Там когда-то грузовик и стоял. У отца своя машина была, — прокомментировал появившийся на крыльце Журбин.

— Интересно, очень интересно, — пробормотал Реваев, направляясь к гаражу. — Мы посмотрим? — обернулся он к Журбину.

— На что там смотреть?

Журбин явно был не в восторге от того, что незваные гости решили еще задержаться, но Реваев, не обращая на него никакого внимания, уже зашел в гараж и, нащупав выключатель, включил свет. Два светильника, закрепленные на высоко расположенной балке, тускло освещали просторное помещение. В гараже стояли две машины — белая «королла», на которой раньше ездила Татьяна, и «камри» самого Журбина.

Реваев поднял голову и восхищенно заметил:

— Просторно, высоко. Лампочки только менять неудобно, если свет перегорит.

— Есть стремянка. — Журбин кивнул в сторону стоящей в углу складной лестницы.

— Слушайте, здесь же свободно можно второй этаж делать. Достаточно по балкам полы настелить и все, гостевой дом готов.

— У меня не так часто бывают гости. К тому же здесь не Москва, до города за пятнадцать минут доехать можно. Пробок не бывает, так что ночевать не остаются.

— Вот как? А я бы от такого гаража не отказался, — улыбнулся Реваев, — я сам живу в пригороде, но гараж совсем маленький, одна машина еле помещается. Вроде и расширить охота, а некуда, участок тоже не бог весть что. Игорь Иванович, — неожиданно сменил тон Реваев, — я попрошу вас выгнать из гаража машины. Хотя «королла» не мешает, можно ее оставить.

— Не понял вас, — нахмурился Журбин.

— Ну что вы не поняли? Выведите машину из гаража, я хочу кое в чем убедиться. Поверьте, это в ваших же интересах.

— Я так понимаю, скоро мне предложат лечь в могилу, и все это будет в моих интересах, — недовольно пробормотал Журбин, — сейчас, ключи возьму.

Через пару минут он вернулся, сел в машину, недовольно хлопнув дверцей, и с пульта открыл ворота. «Камри» выехала на дорогу и остановилась в нескольких метрах от гаража. Когда Журбин вернулся в гараж, он увидел Мясоедова, устанавливающего стремянку по центру помещения. Жора осторожно начал подниматься по ступенькам.

— Юрий Дмитриевич, вы там придерживайте, что-то лестница хлипковата, мне кажется.

— Это ничего, Георгий, — оптимистично отозвался Реваев, — главное, что вы у нас крепкий. Представляете, если бы я оттуда упал?

— Я понял. Меня вам не жалко, — усмехнулся Мясоедов, — здесь толком не видно ничего. Сейчас посвечу.

Жора извлек свой смартфон и, включив встроенный в него фонарик, начал внимательно осматривать балку.

— Дайте-ка мне эту штуку, я приложу, проверю. Точно, оно совпадает! — торжествующе воскликнул Мясоедов, сжимая в руке переданный ему Реваевым такелажный ролик. — Вот одно место крепления. А вот здесь было другое.

— Жора, — неуверенно окликнул Реваев.

— Вы прям провидец, Юрий Дмитриевич.

— Жора, — повторил полковник более настойчиво.

— Да? — опустил вниз голову Мясоедов.

— Жора, он уехал. Журбин уехал.

Реваев выглядел настолько растерянным, что Мясоедову на мгновение стало смешно.

— Да что за дело такое? — возмущенный Мясоедов поспешно начал спускаться. Добравшись до середины лестницы, он мягко спрыгнул вниз. — Объясните мне, что это за дело, я не пойму. Что ни подозреваемый, то в бега бросается. А мне гоняться. У меня ведь машина на продажу выставлена.

— Жора, — поторопил его Реваев.

— Да понял я. Надо говорить: Жора, фас, — бросился к «лендкрузеру» Мясоедов.

Выжимая все, что можно, из своего внедорожника, он чуть не проскочил поворот. Точнее, проскочил, боковым зрением увидев исчезающую за деревьями «камри». Журбин решил воспользоваться знанием местных проселков, для того чтобы уйти от преследования. Тяжелый «лендкрузер» клюнул носом и остановился. Мясоедов сдал на несколько метров назад и свернул на узкую, уходящую в лес грунтовую дорогу. «Камри» уже не было видно, и Жоре оставалось только надеяться, что он сможет нагнать беглеца раньше, чем дорога начнет разветвляться. Действительно, через несколько минут он увидел, как впереди зажглись стоп-сигналы, «камри» притормозила перед очередной ямой. Сам Мясоедов перед препятствием сбрасывать скорость не стал. Машину ощутимо тряхнуло. Еще через несколько сотен метров лес неожиданно кончился, и теперь дорога тянулась вдоль старого полуразрушенного бетонного забора. Почему-то здесь ям почти не было, и «камри» ощутимо прибавила скорость.

Мясоедов увидел, как впереди вновь зажглись стоп-сигналы, однако теперь машина Журбина не просто затормозила, а остановилась. Водительская дверь распахнулась. Журбин выскочил из машины и, метнувшись к стене, исчез из виду.

Мясоедов чертыхнулся. Он отчетливо видел, что убегающий мужчина держал в руках предмет, удивительным образом похожий на охотничий карабин.

— И этот при оружии? Дурдом какой-то.

Мясоедов сбавил скорость и остановился метрах в двадцати от машины Журбина. Достав оружие, Мясоедов выскочил из внедорожника. Как оказалось, беглец побежал не к самой стене, а к здоровенным железным воротам, перекрывавшим дальнейший проезд, одна створка которых была наполовину распахнута. Ворота были почти полностью покрыты ржавчиной, похоже, последний раз их красили лет тридцать назад, если не больше. Пробегая мимо, Жора разглядел слабый след огромной пятиконечной звезды на одной из створок. Судя по всему, дорога привела их к давно заброшенной воинской части.

Миновав ворота, Мясоедов на мгновение замер. Между двумя полуразрушенными кирпичными зданиями, когда-то служившими казармами, мелькнула спина убегающего человека. Жора бросился вперед и тут же угодил в заросли высоченной, в человеческий рост, крапивы. Не сбавляя скорости, он стремительно промчался через них, выставив вперед локти и прикрывая лицо. Мясоедову оставалось сделать всего несколько шагов, чтобы наконец выбраться на покрытый бетонными плитами плац, когда он споткнулся о торчавшую из земли арматурину. Жора упал, выставив руки вперед, и тотчас же, отчаянно матерясь, вскочил на ноги. Обожженные крапивой ладони мгновенно покраснели и нестерпимо горели. Наконец выбравшись из зарослей, Жора еще раз осмотрелся, но уже никого не увидел. Он пробежал вперед еще метров сорок до угла здания, возле которого он последний раз заметил Журбина, и, остановившись, прислушался. Пару секунд он стоял в полной тишине, а затем из ближайшей к нему казармы донесся неясный звук, словно что-то металлическое упало на бетонный пол и покатилось по нему, периодически позвякивая. Мясоедов заскочил в ближайший оконный проем, но никого внутри не увидел. Промчавшись через все пустое здание, Жора выскочил с его противоположной стороны и успел заметить Журбина, забегающего в соседнюю казарму. Бежать через полуразрушенные постройки приходилось, чтобы вновь не оказаться в густых зарослях крапивы, обильно разросшейся на всей территории заброшенной воинской части. Журбину, одетому в рубашку с коротким рукавом, продираться сквозь жалящие со всех сторон кусты не хотелось.

В несколько прыжков преодолев расстояние между зданиями, Жора заскочил в следующую казарму. Почти все внутренние перегородки в ней были давно разломаны, и бежать по полу, заваленному обломками кирпичей и бетонных блоков, было неудобно.

— Журбин, стой! — выкрикнул майор и выстрелил в огромную дыру в прогнившем межэтажном перекрытии.

Пуля, не встречая на своем пути никаких препятствий, достигла кровли здания, пробила шифер и унеслась в небо.

Журбин остановился. Однако остановился не сразу. Он сделал отчаянный прыжок в сторону и замер за обломком бетонной плиты, который никак не мог упасть, упираясь одним своим краем в стену, а другим в бетонную колонну.

— Выходи, я тебя вижу, — усмехнулся Мясоедов, делая шаг к загнанному в угол беглецу.

— Я тебя тоже.

Пуля ударила в колонну совсем рядом с головой Мясоедова. Бетонный осколок с силой ударил в ухо, и Жора почувствовал, как теплая струйка крови поползла по его шее. Он поспешил укрыться за колонной. Несколько раз набрав полные легкие воздуха и медленно выдохнув, Жора выставил пистолет из-за колонны и, не целясь, дважды выстрелил в сторону Журбина. Судя по всему, это не произвело особого впечатления на беглеца. Почти в то же мгновение, когда Жора делал второй выстрел, пуля, выпущенная из карабина, ударила в колонну чуть выше руки, сжимавшей рукоять пистолета.

— Он еще и снайпер, — пробормотал майор, плотнее прижимаясь к защищавшему его бетонному монолиту. — Мама, за что мне все это?

Он почувствовал, как сердце бьется в груди с такой неистовой силой, что его удары отдаются в ушах. Жора вновь несколько раз глубоко вздохнул и попытался заставить свое сердце биться медленнее. После пятого выдоха, поняв, что ничего не получается, он выкрикнул:

— Журбин, давайте без глупостей. Я, конечно, крупная мишень, но и сам стреляю неплохо.

Журбин молчал, затаившись в своем укрытии.

— К тому же вы ведь убиваете только тех, кому мстите. Верно? А мне мстить не за что. Я вам ничего плохого не делал.

— А что же вы делаете сейчас? — нервно выкрикнул Журбин. — Мне, кажется, ничего хорошего ваше общество не сулит.

— Сейчас я пытаюсь с вами договориться, чтобы вы положили карабин, и тогда мы с вами поедем в Следственный комитет, где сможем нормально пообщаться. Без оружия.

— Вы же знаете, что если я с вами пойду, то уже никогда не выйду на свободу. Никогда!

— Не драматизируйте, — Мясоедов осторожно выглянул из-за колонны, но Журбина увидеть не смог, — я думаю, суд учтет ваши мотивы.

— Что он учтет — мотивы? Вы шутите? Вы даже не захотели учесть беременность моей жены. Если бы ее не арестовали, у нас сейчас уже был бы ребенок. Вы слышите? У меня был бы сын.

Мясоедов сделал осторожный шаг вперед, пытаясь увидеть Журбина. Под ногой что-то негромко хрустнуло, и Жора отпрянул назад, под защиту бетона.

— Послушайте, того, что случилось с вашей женой, никто предусмотреть не мог. Ее ведь даже не арестовали, наверняка суд отправил бы ее домой, под подписку.

— То есть мы сами во всем виноваты, я правильно понял?

— Я не говорил этого, Журбин.

— Разве? А что же вы тогда говорите?

— Не знаю, я не большой мастер по разговорам, — Жора опустился на бетонный пол и сел, прижавшись спиной к колонне, — но слишком много людей погибло во всей этой истории. Слишком много, вам так не кажется?

— Мне кажется, эти люди были сами виноваты в своей смерти.

— И Баженов?

— Баженов, возможно, и нет. Но и я этого не хотел. Моей вины здесь нет тоже.

— Не хотели? Или не думали, что такое возможно? Вы же специально спрятали ребенка в подвале здания. Хотели, чтобы мы его помурыжили немного? А что у него сердце слабое, не знали. А он раз — и умер. Белоусов ведь тоже не думал, что так все обернется. Он только хотел получить свои деньги.

— Не смейте меня с ним сравнивать! — разъяренно выкрикнул Журбин. — Не смейте сравнивать меня с этой мразью. Из-за него я лишился ребенка. Мы столько лет его ждали. А Таня? Вы видели, что стало с Таней? Она не узнает меня! Она уже никогда не будет нормальным человеком. Она никогда больше не улыбнется мне, не назовет по имени. Никогда, понимаете вы это?

— Знаете, Игорь… Вы же не против, если я буду звать вас Игорь? Меня, кстати, Георгий зовут. А то мы уже столько общаемся, а даже не познакомились. Так вот, Игорь, у меня ощущение, что вам не столько Таню жалко, сколько себя самого.

— Неправда, — быстро отозвался Журбин.

— Ну как неправда? Вас лишили, жены, сына. Наверное, вас лишили репутации. Это все верно. И Белоусов, возможно, негодяй, спорить не буду.

— Там и не о чем спорить.

— Вот я и не буду. Но вы-то сами, когда начали убивать, вы разве не стали таким же?

— Нет, — в голосе Журбина слышалось отчаяние, — нет. Я имел на это право. Имел!

— Право? Какое право?

Жора сел на корточки и вновь выглянул из-за колонны. Журбина он по-прежнему не видел.

— Право мести. Только оно у меня и осталось. Даже вам его у меня не забрать.

Мясоедову показалось, что он увидел, как шевельнулся еле различимый темный силуэт.

— У Шнейдер, конечно, детей нет и мужа тоже. Так что, по вашей логике, это право перешло к ее родителям.

Журбин не стал ничего отвечать.

— А дочь Баженова? Теперь она тоже должна мстить? А ведь она хорошо к вам относилась.

Журбин долго не отвечал. Жора размышлял над тем, стоит ли попытаться преодолеть шесть метров, отделяющих его от следующей колонны. Тогда до укрытия, за которым прячется Журбин, останется всего двенадцать метров.

— Вы спрашиваете, чем я отличаюсь от Белоусова, — голос Журбина звучал устало, — я вам отвечу. Я смог остановиться. Я ведь тоже просил его остановиться, но он не захотел. Это он убил моего ребенка. А я его сына убивать не стал. Я ведь именно для этого и хотел с Белоусовым встретиться, чтобы сказать ему, что его ребенок мертв. Так же как и мой. Но потом я понял. Понял, что не смогу, что это уже за гранью. И поехал домой. А уже вечером узнал, что Белоусова кто-то застрелил.

— Ваше счастье, что мы мальчишку вовремя нашли.

— Нашли? — Журбин хрипло рассмеялся. — Кого вы нашли? Сигнал включенного мобильника? А кто его включил, вы подумали?

— Поэтому вы стояли на парковке? Вы хотели видеть, как заберут ребенка?

— Заметили, значит. Странно, я думал, всем будет не до этого. Хорошо работаете.

— Стараемся. Кстати, а как вы сняли подвал? Кто эта женщина, которая приходила к Баженову?

— Не важно. — Журбин немного помедлил с ответом. — Она ничего не знала. Я дал ей денег и попросил договориться с Баженовым. У нее получилось.

— Пусть так, — не стал спорить Жора. — Игорь, то, что вы ребенка отпустили, это хорошо. В любом случае это будет отражено в деле, можете мне поверить. Уверен, и суд все учтет.

— Да уж, наши суды умеют учитывать.

— Игорь, если у вас хватило сил остановиться и больше не мстить, то надо остановиться и сейчас. Даже если вы уйдете от меня сегодня, то сколько вы так пробегаете? Какой в этом смысл?

— Вы правы, Георгий. Я себе каждое утро задаю этот вопрос: какой в этом смысл? Какой смысл был в этом утре, в этом дне? Во всем, что вокруг меня происходит? И знаете, что я вам скажу? Его нет! Нет никакого смысла. — Интонация Журбина вдруг переменилась: — Скажите, если человеку выстрелить прямо в сердце, он сразу умирает?

— Не знаю, не пробовал, — буркнул Жора, — а кому вы там в сердце собрались стрелять? Может, хватит уже?

— Вы правы. Хватит.

Выстрел не показался Мясоедову слишком громким. Возможно, оттого, что ствол карабина был плотно прижат к груди, а может быть, потому, что за мгновение до того, как пуля вылетела из ствола, Жора понял, что именно произойдет. Он бросился вперед, туда, где на бетонный пол вначале упал выпущенный из рук карабин, а затем тяжело рухнуло беспомощное тело.

Журбин был жив. Он лежал неподвижно, очевидно потеряв сознание от болевого шока, однако Жора слышал его тяжелое дыхание. Мясоедов присел на корточки и поднял с пола оружие. Несмотря на размеры, карабин показался ему совсем легким. Мясоедов отставил его в сторону, прислонив к бетонной плите, и шагнул к раненому. Журбин пришел в себя и застонал.

— Живой? Стрелялка картонная! — Мясоедов достал телефон и, присев на корточки, осветил лежащего на полу человека. Грудь Журбина была залита кровью. — Потерпи, сейчас скорую вызову.

Журбин снова застонал и, с видимым усилием оторвав от пола правую руку, схватил Мясоедова за ладонь.

— Не надо. Не надо скорую, — он говорил отрывисто, делая большие паузы после каждой короткой фразы, — прошу тебя. Так будет правильно.

— Ну ты что, дружок, так правильно быть не может, — покачал головой Жора, — правильно — это когда по закону.

Оперативник осветил искаженное гримасой боли лицо Журбина. Телефон предупреждающе пискнул. Заряд батареи был на исходе. Надо было поторопиться вызвать врачей. Журбин изо всех сил вцепился в руку Мясоедова. Сил этих оставалось совсем немного, и Жоре ничего не стоило разжать слабые пальцы или просто отдернуть руку.

— Пожалуйста. Не хочу всю жизнь в клетке сидеть. Это же не жизнь вовсе. Это хуже смерти. Отпусти меня. Пожалуйста. Я же отпустил мальчика.

Телефон еще раз пискнул и погас. Мясоедов сидел на бетонном полу рядом с умирающим человеком и думал. Он думал о том, что телефон можно зарядить в машине, что если он прямо сейчас встанет, то через две минуты уже будет в салоне «лендкрузера», а еще через пару минут телефон вновь заработает и можно будет вызвать скорую, хотя она, скорее всего, уже ничем помочь не сможет.

Пальцы Журбина становились все слабее. Перед тем как совсем отпустить руку Мясоедова, Игорь жалобно произнес:

— Холодно. Холодно мне.

Рука его разжалась и соскользнула на пол. Мясоедов наклонился к Журбину, пытаясь услышать его дыхание. Несколько мгновений он ничего не слышал. Потом из губ умирающего вырвался тихий вздох, и он прошептал:

— Танюшка.

Вновь стало тихо. Мясоедов коснулся рукой шеи Журбина, попытался нащупать артерию. Ему показалось, что он ощутил легкий толчок. Он подержал руку еще некоторое время, но больше ничего не почувствовал.

Только встав на ноги, Мясоедов понял, как сильно замерз, пока сидел на бетонном полу. Пока он шел к машине, чувство холода немного ослабло, но все же, оказавшись в салоне, он сразу включил подогрев сиденья и только потом подсоединил провод к телефону. Экран ожил быстро, почти мгновенно. Мясоедов немного поколебался, кому первому позвонить — Реваеву или в дежурную часть, затем набрал полковника.

Реваев ответил почти сразу:

— Сейчас я вызову местную бригаду, и мы вместе приедем. Жди нас.

— Куда я денусь?

Жора нажал отбой и устало закрыл глаза. Полковник, конечно, будет недоволен. Он уже недоволен из-за того, что не сможет допросить Журбина, а когда узнает, как все было, будет недоволен еще больше. Можно, конечно, опустить подробности, они все равно ничего уже не изменят. Хотя, наверное, лучше сказать все как есть. Так проще.

Жора отключил обогрев сиденья и вновь протянул руку к телефону. Если уж говорить все как есть, то тогда все стоит сказать не только Реваеву.

В этот раз на звонок долго не отвечали. Наконец после очередного гудка в трубке послышалось усталое: «Слушаю».

— Я вот подумал и хочу сказать… — Жора крепко зажмурился и на мгновение затаил дыхание. А затем выдохнул: — Крылова, выходи за меня замуж.

Два года спустя

Мальчик бегал по двору и громко смеялся. Ему было всего три года, и для того чтобы смеяться, ему не был нужен особый повод. Достаточно было того, что есть двор с аккуратным стриженым газоном, ярко светит солнце, а из окна на него, улыбаясь, смотрит мама.

Ребенок подбежал к растущей посреди двора березе и остановился. Пожелтевший лист неожиданно оторвался от ветки и начал медленно, нехотя падать вниз, к ногам переставшего смеяться мальчугана. Мальчик внимательно следил за недолгим полетом желтого воздухоплавателя. Когда полет был завершен и лист замер прямо у ног ребенка, малыш подобрал его и обернулся к матери:

— Мама, лист упал почему? Мама!

Она вздрогнула и открыла глаза. За окном был тот прекрасный осенний день, когда обычно становится особенно грустно от того, что понимаешь: завтра погода уже испортится. Бабье лето долгим не бывает. Во дворе никого не было, лишь невысокая, молодая береза, словно оплакивая ушедшее лето, неторопливо роняла на землю свои желтые слезы.

Она отошла от окна, села на незаправленную кровать и так долго сидела молча, глубоко задумавшись. Иногда она, нахмурившись, касалась пальцами лба, словно пыталась вспомнить что-то важное, но никак не могла. Потом она закрыла глаза и тихо, так что никто не мог услышать, прошептала:

— Игорь.

Content

Александр Горский
Время смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10