Валерий Махов

Сезон мести

Предисловие

Роман Валерия Махова — достаточно характерный образец психологического триллера, с его стремительной динамикой развития сюжета, с контрастным монтажом эпизодов, широким применением приемов усиления конфликтного действия и при всем этом — тщательно разработанными характерами персонажей, с их достоинствами, недостатками, привычками, слабостями, которые и создают рельефность, заставляющую верить в подлинность изображенных человеческих натур.

Одним из несомненных достоинств романа является детальная разработка фона основного действия, с его типичными, а потому легко узнаваемыми коллизиями, присущими именно постсоветской эпохе, и никакой другой. Этот фон не только оттеняет образы основных героев, но и придает их поступкам то логическое обоснование, без которого они бы не нашли должного отклика в нравственной позиции читателя, который с болью ощущает свою уязвимость перед силами зла и жаждет увидеть героя, который в самый критический момент придет и сурово накажет тех, на кого, казалось бы, нет управы.

Автор выстраивает четкую линию сквозного действия, неуклонно направленного на достижение идейной цели произведения: «Зло должно быть наказано». И не когда-нибудь, в момент эфемерного торжества державной справедливости, а сейчас, немедленно и зримо, так же зримо, как это зло правит бал, упиваясь своей безнаказанностью.

При этом многочисленные «свинцовые мерзости» современной жизни, достаточно выпукло представленные в романе, не оставляют ощущения безнадежности, безысходности, того, что присуще так называемой «чернухе». Напротив, при всей своей силе и масштабности Зло представлено автором как всего лишь нездоровая аномалия, которую ждет совершенно неотвратимое уничтожение. Именно уничтожение, потому что, как писал известный австрийский ученый Отто Вейнингер в начале особо чреватого Злом ХХ столетия, «с дьяволом не договариваются: либо ему покоряются, либо его уничтожают».

Роман «Сезон мести» дарит надежду на победу в борьбе с дьяволом, и это, пожалуй, одно из самых значительных его достоинств, как, впрочем, любого произведения художественного творчества гуманистического направления.

В романе неоднократно и тем не менее неизменно удачно применяется прием, называемый «болевым эффектом», — когда носители зла своими действиями настолько превышают меру допустимого, что читатель нетерпеливо жаждет возмездия в самом радикальном его проявлении.

Классическим примером «болевого эффекта» служит фрагмент романа Ф. Достоевского «Братья Карамазовы», когда Иван Карамазов рассказывает Алеше о том, как один помещик приказал затравить собаками ребенка, а затем спрашивает, что бы тот предпринял в таком случае, на что благочестивый Алеша отвечает, дрожа от гнева: «Расстрелял бы!»

Не следует забывать при этом, что главный герой романа, сталкиваясь лицом к лицу с явными злодеями, причем весьма неплохо подготовленными для ведения боевых действий и не имеющими никаких нравственных запретительных барьеров, действует на собственный страх и риск, к тому же голыми руками. На его месте в подобных обстоятельствах американский полицейский офицер не колеблясь применил бы табельное оружие, после чего получил бы поощрение за свои решительные действия.

Герой всегда предоставляет злодею последнюю возможность одуматься, остановиться перед атакующим прыжком, но… если бы тот действительно был способен одуматься, то не был бы злодеем.

Со Злом не договариваются, его не увещевают, не грозят ему пальчиком и не сажают за решетку в слепой надежде на исправление, которое не наблюдалось никогда в течение всей истории человечества. Как сказал древний мудрец Эзоп, «исправить злого человека невозможно, он может изменить только вид, но не нрав». Обратное утверждают лишь те, кому это выгодно.

Главные герои романа Махова хорошо осознают справедливость эзоповской позиции и не обольщаются насчет эффективности мирных переговоров с беспределом Зла. Они действуют, рискуя, попадая, казалось бы, в совершенно безвыходные ситуации, и тем не менее выходят из них победителями благодаря собственным достоинствам и поддержке людей, настроенных, в принципе, не столь радикально, но обладающих элементарно здоровыми нравственными установками, которые в критические моменты заставляют человека вдруг оставить позицию безучастного наблюдателя и, переступив через застарелые стереотипы, совершить поступок, продиктованный честным сердцем, возможно, даже вопреки оппортунистическому рассудку.

Вселенский закон возмездия реализуется не только посредством природных катаклизмов, но и — в большинстве случаев — руками людей, не приемлющих Зло и без колебаний принимающих сторону Бога в Его извечной борьбе с дьяволом.

Видимо, вовсе не случайно волею автора герой и героиня романа, в силу реалий бытия вынужденные решительно игнорировать евангельский постулат относительно щеки, подставленной под удар, как, впрочем, и многие иные постулаты, в итоге соединяют свои судьбы перед церковным алтарем с искренней верой в будущее, «залитое беспределом рассветов и произволом закатов».

С верой в Добро.

В. Гитин, вице-президент

Ассоциации детективного и исторического романа

Пролог

В большой холодной женской спальне образцово-показательного детского дома номер двадцать три стояло пронзительно жутковатое зловоние. Только извращенец-токсикоман мог получать удовольствие, вдыхая запах, исходивший от неухоженных и давно не мытых детских тел. В спальне обитали тридцать пять воспитанниц — от восьми до семнадцати лет. И все они были несчастны. Несчастье их состояло в том, что, будучи сиротами и полусиротами, девочки были лишены детства и являлись личной собственностью администрации детского дома. Если мальчики с утра до вечера пахали на стройках, в садах и огородах своих учителей, то девочки были секс-рабынями. Физрук, трудовик, историк, врач, охранники, завхоз — каждый из этих мужчин имел по несколько наложниц. Все об этом знали. Все было в порядке вещей. И детям, свыкшимся со своим бесправным положением, оставалось только ждать — либо усыновления, либо совершеннолетия.

Семнадцатилетняя девочка по прозвищу Белка (именами и фамилиями здесь не пользовались) в эту ночь не спала, так как ожидала вызова к директору. Она была любимой игрушкой директора, и ей многие завидовали. Директором образцово-показательного детского дома номер двадцать три был депутат облсовета, заслуженный учитель страны Антон Семенович Макаров.

Он считал педагогику и педофилию родными сестрами. Причем педофилия была старшей. Он с любовью отбирал маленьких девочек и развращал их до появления первых половых признаков — растительности на лобке и под мышками и начала менструального цикла. Как только появлялись месячные, он терял к девочке всякий интерес и она тут же становилась всеобщим достоянием. Это значило, что ею могли пользоваться не только мужики-преподаватели, но и мальчики-детдомовцы. А они это делали, как правило, грубо и коллективно. Белка росла красивым, ушлым и коварным ребенком. Она видела, что ожидает тех, кто пробовал бежать, жаловаться и не подчиняться. Беглецов ловили и жестоко наказывали. Жалобщиков заставляли прилюдно, прямо на линейке, есть кал и запивать его мочой. А непокорных усмиряли голодом и побоями.

Белка не походила на остальных. Увидев один раз, как восемь мальчиков водили «хороводы» вокруг десятилетней девочки, она дала себе слово в этих «танцах» не участвовать. Для этого из всех зол она выбрала большее. А большим как раз и оказался Антон Семенович. Разузнав у подружек по секрету, в какие игры он любит играть, она сумела стать его постоянной любовницей. В одиннадцать лет она называла пятидесятилетнего извращенца «любимым мальчиком» и предлагала разнообразить их игры. Дело в том, что Антон Семенович любил играть в «дочки-матери», в «больницу», в «военнопленных» и прочие «безобидные» детские игры. Только до Белки он играл один на один с очередной жертвой, а Белка постоянно придумывала новые варианты игр, внося в них огромное разнообразие. Постепенно она стала незаменимой для директора, то есть его первым заместителем по секс-досугу. К тому же Белка приобрела огромное влияние на жизнь и быт детского дома. От нее теперь многое зависело. С ней считались, ее дружбы искали. Она сумела стать фавориткой, ее любили и ненавидели.

Впервые попав к Антону Семеновичу, как и все, в десять лет, она, стерпев боль и унижение, вместо слез и просьб о пощаде сильнее прижалась к взрослому мужчине своим маленьким детским телом и начала шептать на ухо уроду нежные и загадочные слова, смысл которых сама до конца не понимала. Она так возбудила и удивила своего «учителя», что он с нетерпением и любопытством ожидал следующего раза. Следующий раз был лучше предыдущего — и так постоянно. В двенадцать лет она предложила позвать еще одну девочку, чтобы попробовать втроем, потом двух девочек, чтобы Антоша получил двойное удовольствие, а она бы посмотрела…

Чтобы не погружаться глубже в эту выгребную яму, а дна там, увы, нет, Белка, удивляясь самой себе, сумела из военнопленной стать главным надзирателем в советском образцово-показательном сексуальном концлагере. У нее одной были красивые платья и белье. Своя косметика и бижутерия. Отдельный угол у окна в общей спальне и отдельный стол со спецпитанием в столовой.

Контролирующие органы всегда были довольны результатами проверки, так как в подсобном хозяйстве юные натуралисты выращивали кроликов для столовой обкома партии.

И вообще, Антон Семенович был очень гостеприимным хозяином и умел удовлетворять все гастрономические и эротические фантазии своих гостей, таких, как, например, завоблоно, которая была женой крупного партийного функционера и известной в городе лесбиянкой. А так как все оргии снимались им на пленку, то у него скопилось достаточно компромата и на начальство, и на силовиков, тоже не брезгующих «свежатинкой». Поэтому лозунг «За твердую макаренковскую линию в советской педагогике!», висевший на фасаде здания, был выполняем и всегда актуален.

Трудовой коллектив образцового детского дома был довольно сплоченным.

Если и попадались непонятливые преподаватели, то им быстро объясняли, что к чему. И они либо подчинялись общим правилам, либо исчезали бесследно. Один журналист молодежной газеты, осмелившийся описать быт и нравы детского дома по-своему, трагически погиб в автокатастрофе, а юная выпускница педагогического института повесилась в котельной из-за «несчастной любви», не оставив даже прощальной записки.

Таким образом, жизнь в образцово-показательном детском доме текла размеренно и спокойно. Практически без эксцессов и ЧП. А если кто-то из детей умирал — так все мы смертны…

Преподаватели регулярно получали премии и благодарности, а дети на смотрах и конкурсах благодарили партию и правительство за свое «счастливое» детство.

Белка не то чтобы была счастлива — она еще не знала, что это такое, — но, приняв условия этой игры, умудрилась выиграть. Став лживой и коварной, она сумела выбиться в лидеры, не дав себя растоптать. С десяти до семнадцати лет, участвуя в этом изнурительном марафоне на выживание, Белка набралась такого жизненного опыта, которого иным хватило бы на десять жизней.

Она понятия не имела, что такое хорошо, так как хорошего в своей ранней сиротской доле видела мало. Но зато что такое плохо, она узнала сполна. И прекрасно научилась разбираться в людях и экстремальных ситуациях. Она точно знала, как будет выстраивать свою дальнейшую жизнь и что в этой жизни будет главным, а что второстепенным.

Господи! Спаси и сохрани!

Глава 1

Один раз в месяц, в последнее его воскресенье, Порфирий Степанович Мамин вот уже много лет подряд выполнял один и тот же приятный и очень важный для себя ритуал. В своем небольшом частном доме на окраине города он зашторивал окна, отодвигал книжную полку, доставал из сейфа, вмонтированного в стену, пухлые папки и проводил инвентаризацию прошлого. В некоторых папках хранились документы и фотографии, касающиеся непосредственно его самого, а в некоторых были картотеки, содержащие досье на интересующих его людей.

Голицын Антон Януарьевич, кличка Князь. Капитан милиции, старший оперуполномоченный. Двадцати восьми-тридцати лет. Высокий, спортсмен, красавец, умница, любит жизнь, свою работу. Правильный мент, впереди длинная и счастливая жизнь.

Кротов Николай Иванович, кличка Крот. Капитан милиции, старший оперуполномоченный. Язва желудка, гипертония, разведен, алиментщик, год до пенсии. Любит только свою работу и ни с кем ей не изменяет. Правильный мент.

Дубцов Иван Иванович, кличка Дуб, кличка Ваня-Ваня. Майор милиции, начальник убойного отдела. Любит свою семью, ненавидит «висяки» и самоотверженно сражается с ними. Будучи опером, неоднократно применял неформальные методы ведения дознания. Отчаянно смел в засаде и безумно боязлив в приемной начальника. До пенсии меньше года — дотянуть любой ценой.

Порфирий Мамин знал о своем городе и его знаменитых людях все и даже чуть-чуть больше. Учившийся в школе весьма посредственно, не служивший из-за плоскостопия, отчисленный с первого курса театрального института по профнепригодности, а не из-за диссидентства, как он всем говорил, Порфирий много лет работал свободным художником, то есть курьером.

Мало кто знает, какая интересная и опасная эта работа. Сколько необходимо мужества, творчества, смекалки и многих других личных качеств для доставки ценного и опасного груза, секретной и важной информации. В детстве Порфирий воодушевился, прочитав о первом красном курьере Иване Загубанском, о товарище Нетте — «пароходе и человеке», о пионере-герое Вите Черевичкине, разводившем в Ростове почтовых голубей для нужд подполья:

Жил в Ростове Витя Черевичкин,

В школе он отлично поспевал,

И в свободный час он, как обычно,

Голубей на волю выпускал.

Голуби мои вы милые,

Улетайте в солнечную высь.

Голуби вы сизокрылые

В небо голубое унеслись…

Но потом в город пришли немцы и, очевидно, сразу смекнув, что пионер-герой разводит голубей не из гастрономических соображений, а для связи подполья с очень большой землей, решили отнять пернатых курьеров и уничтожить голубятню. Словом, фашисты, что с них взять. Будучи солистом школьного хора, каждый раз доходя до последнего куплета песни, Порфирий плакал над героической судьбой юного пионера.

…Долго Витя им сопротивлялся,

Голубей фашистам не давал,

Но вдруг голос Витин оборвался,

И убит был Витя наповал.

Припев:

Голуби мои вы милые,

Улетайте в солнечную высь.

Голуби вы сизокрылые

В небо голубое унеслись…

Отношения Порфирия с Иваном Загубанским не сложились, так как последний водил дружбу с одесским бандитом Лимончиком, а Порфирия с детства учили великие дела делать чистыми руками. Что же касается товарища Теодора Нетте, то, поскольку о его героическом прошлом Порфирий знал мало, ему самому приходилось рисовать эти подвиги в своем воображении. Порфирий часто представлял, как окруженный предателями бесстрашный коммунист товарищ Нетте, который вез дипломатическую почту, прижимал к пронзенному сердцу письмо Владимира Ильича Ленина к Инессе Арманд и спрашивал у своего убийцы: «И ты, Брутто?» Так как в жизни добро всегда сопровождает зло, Порфирий не мог представить товарища Нетте без товарища Брутто.

Весь день Порфирий носился по городу, разнося пакеты, коробочки, конверты. Доставляя сверток от зубных техников к дантистам, он представлял себя народовольцем масштаба Николая Желябова и Софьи Перовской. Переправляя пакет из канцелярии градоначальника в горБТИ, он знал, что в данный момент судьба всех архитектурных излишеств города в его руках. За годы работы Порфирий смог стать корифеем доставочно-курьерского бизнеса. Его услугами пользовались многие учреждения и частные лица, заинтересованные в качественной работе — своевременной и аккуратной доставке своего груза. И никто в целом мире не знал о том, что старый чудаковатый городской курьер собирает компромат на всех более или менее влиятельных в городе людей.

Каждое последнее воскресенье месяца суперкурьер Порфирий Мамин проводил так называемый общегородской воскресник. Он доставал из сейфа, надежности и крепости которого могли бы позавидовать хранилища американского резервного банка, досье на интересующих его горожан и перебирал, добавлял и подытоживал информацию. Бытует мнение, что все беды человечества от недостатка информации. Порфирий Мамин этим не страдал; вот и сейчас, разложив на столе папки с досье, он просматривал личные дела интересующих его людей, снабжая все персоналии необходимыми комментариями и внося уточнения в характеристики.

Потапов Валерий Иванович, кличка Потап, кличка Дед. Начальник райотдела, полковник милиции. У Деда друзей нет, есть только хорошие подчиненные и плохие. Для хороших — все, для плохих — устав и условия для неполного служебного соответствия. Любит свою семью, свою собаку, свою работу. Не любит философию Ницше, музыку Шнитке и поэзию Рильке. Мысль о пенсии нагоняет тоску и исчезает так же внезапно, как и появляется. Очень правильный мент.

Стороженко Сергей Сергеевич, кличка Сторож. Старший лейтенант милиции, на третьем году службы нажил прободную язву и лег в больницу на операцию. После операции будет комиссован и сопьется на хрен. Очень любил свою работу, был правильным ментом.

Кукушкина Елена Сергеевна. Стажер. Натуральная рыжая, безумная красавица, редкий случай, когда формы полностью соответствуют содержанию. Пока не замужем — не потому что не берут, а потому что нет достойного. Между чувством долга и личной гигиеной выбирает второе, считая, что женщина не должна дежурить сутки в составе опергруппы. Любит свою работу, экзотические фрукты, экстремальный секс и томатный сок. В людях превыше всего ценит надежность, обязательность и чувство меры. За каждую веснушку на ее лице можно отдать не только жизнь.

Мухин Александр Петрович — судмедэксперт, веселый, добрый, умный, простой, доступный, любому может занять деньги, сам же скорее сгорит со стыда, чем попросит. Хронический холостяк. Прошлое — тайна. Личная жизнь — тайна. Заядлый болельщик футбола и коллекционер антиквариата.

Рябинов Игорь Анатольевич — кандидат медицинских наук, врач-психолог, руководитель Центра детекции лжи. Хороший семьянин, душа компании, страстный рыбак, коллекционер антиквариата.

Курилко Владлен Натанович — врач-патологоанатом, рафинированный интеллигент, мужчина энциклопедических знаний, самодостаточен, не женат. Его религия — его работа. С любовью относится к жизни и с уважением к смерти. Он еще нас удивит…

Голицын Януарий Филиппович — доктор медицинских наук, профессор, главный врач ЦГБ, заядлый рыбак, умница, хирург милостью Божьей. Коллекционер антиквариата.

Голицын Вадим Януарьевич — банкир, председатель совета директоров «Омега-Банк», преуспевающий бизнесмен.

Голицына Галина Петровна — стареющая прима оперетты.

Шмидт Лазарь Исаевич — директор мясокомбината. Жирный хасидский боров, веселый и жадный. Стареющий плейбой, коллекционер.

Бояринов Анатолий Павлович — главный режиссер оперетты, бывший тенор, герой-любовник. Молодящийся, красящий хной остатки волос. Рыбак, коллекционер.

Глава 2

Профессор Голицын собрал у себя на даче всех самых близких друзей накануне своего дня рождения. Он поступал так каждый год, называя эту акцию «предбанником». То есть день рождения у него был на следующий день, но завтра придет много разных людей — хороших и не очень, званых и незваных, официальных и проходных. А сегодня на традиционном мужском «предбаннике», как всегда, собрались лишь самые близкие. Те, с кем связывала не только многолетняя дружба, но и память о прошлом, таком далеком и разном. Среди гостей были судмедэксперт Саша Мухин, директор мясокомбината Лазарь Шмидт, главный режиссер театра оперетты Анатолий Бояринов и главный патологоанатом города Владлен Курилко.

Мужики крепко выпили, все, кроме Курилко. Хорошо закусили. Серьезно попарились в русской баньке и теперь, сытые и довольные, негромко разговаривали, развалившись в удобных кожаных креслах.

— Я пригласил вас, господа, — громким пьяным голосом начал Мухин, — чтобы рассказать пренеприятнейшую историю.

— К нам едет ревизор? — почему-то без улыбки на лице спросил Курилко.

— Нет, но в городе стали, как вам известно, исчезать коллекционеры, а эта безобидная страсть как раз всех нас и объединяет, — закончил Мухин уже не так радостно.

— Ну, положим, нас объединяет не только это, — негромко, но очень внятно и членораздельно сказал Курилко. Все присутствующие, на которых поровну разделилась эта фраза, мгновенно притихли и переглянулись. Курилко продолжил, нарушив опасную тишину: — Я имел в виду нашу многолетнюю дружбу.

Мужчины тут же облегченно вздохнули, и каждый наполнил свою рюмку.

— Лучше бы ты пил, Натанович, как все нормальные люди. А то непонятно, в какие дали может завести тебя твой порошок, — со вздохом произнес Лазарь.

— Друзья мои, оставьте его в покое. Мы уже в том возрасте и в том статусе, когда привычки менять поздно, — вступился за Курилко Бояринов.

— Да, особенно такие, как у тебя, — тут же парировал Лазарь, имея в виду, очевидно, бисексуальность Анатолия Павловича.

Бояринов вспыхнул, хотя его пристрастия были тайной Полишинеля, и, ничего не ответив, картинно отвернулся.

— Пацаны, пацаны, не ссорьтесь! — Голицын примирительно поднял руку. — Дело серьезное. Коллекционеры исчезают, менты с ног сбились, обыватель напуган, и мы должны быть уверены в том, что нам это не грозит.

— Уверенным в собственном бессмертии может быть только одноименный Кощей. Да и то, как выяснилось, напрасно. А нам, многогрешным, уверенность эта липовая и вовсе ни к чему, — невесело пошутил Курилко. — Господа! Мы молоды, трахаем красивых телок, здоровы, и по меньшей мере недержания мочи у нас сегодня не наблюдается. Так чего нам, молодым и здоровым, собирать морщины на лбу? Что было — мы знаем, что будет — Бог знает, а знание, как известно, сила. А посему предлагаю закончить наш предбанник на этой мажорной ноте. Давайте выпьем и, простите, нюхнем за молодых, здоровых и сильных.

Глава 3

Утро было таким богомерзким, что от одной мысли о том, что нужно вылезать из постели, становилось муторно и тревожно.

Антон поежился, убрал под одеяло раскрытые во сне ноги, укутался с головой и, моментально согревшись, вновь почувствовал себя счастливым. «Как все-таки мало нужно человеку для счастья», — светом неонового благополучия озарила сознание довольно-таки оригинальная мысль. Если еще немножко понежиться, то можно и до поисков смысла жизни опуститься. Странно, а почему не подняться? Да потому что поднимаются к вершинам, а опускаются к пошлостям и банальностям. Поэтому, как там у Визбора: «Вставайте, граф, уже рассвет полощется». Применительно к данной ситуации все верно, кроме титула.

Вчера действительно был безумный вечер, за ним — ураганная, практически бессонная, ночь и, как следствие, «утро туманное». И был в том вечере детективный вестерн с погоней и стрельбой. И была продавщица молочного отдела местного супермаркета, которую хотели ограбить и изнасиловать трое горячих парней с южных окраин некогда могучей империи. Они долго не желали покоряться империи, а покорившись, решили остаться на ее территории всерьез и надолго. И вели себя эти представители гордых и малых народов не как гости, а как завоеватели. Трое суток они грабили родной город Антона и обращались с его дочерьми как с наложницами. Пока, на беду, не нарвались на самого Антона. Возвращаясь домой, он увидел, как в похожий на разыскиваемый за грабежи и разбой автомобиль грузят очередную жертву. В общем, говоря казенным языком, лица кавказской национальности, в количестве трех кинжалов, усаживали в машину блондинку, которая после работы останавливала такси, чтобы попасть домой, а не в кавказский аул.

Быстро и без лишней суеты приближаясь к автомобилю со стороны переднего пассажирского сиденья, Антон автоматически отмечал места расположения объектов и выбирал оптимальную позицию для атаки. Так, один за рулем. Часто и нервно оглядывается на заднее сиденье. Торопится, пытаясь попасть ключом в замок зажигания. Отвлекается на мгновение, нетерпеливо всматриваясь в подозрительного субъекта, который подходит с правой стороны и, как-то по-идиотски улыбаясь, наставляет на него пистолет на манер двух кольтов… Еще один уже наполовину в салоне. Мостится на заднее сиденье, стараясь затащить девушку в машину. Дура! Он тянет ее за ремешок сумки, которую та ни за что не хочет выпускать из рук… Ключ в замке, сейчас повернет… Третий, особо не церемонясь, грубо пихает девушку, одновременно отпуская подзатыльники. Вот это спинища! Крупный экземпляр, грех промахнуться… Ключ!

Антон, продолжая улыбаться, на долю секунды заглянул в салон, подмигнул водителю и расслабил руки, словно у его кольтов закончились патроны. Выиграл секунду.

Резко выпрямившись, в противоходе, буквально вкинул правую ногу в салон в надежде сломать ключ прямо в замке зажигания. Уже поворачиваясь к «спине», Антон услышал, как вскрикнул рулевой, и зафиксировал поток брани, где встречались и «наши» местоимения.

Обладателю широкой спины надоело, казалось, церемониться с этой «кобылой», и он, обхватив своей ручищей ее шею под основанием черепа, сильно надавил пальцами. Девушка, сжав плечи, заверещала, но по-прежнему, правда, уже одной рукой, продолжала держаться за свою сумку. Высвободив ногу из салона машины, Антон отступил на полшага назад и что есть силы, не заботясь о последствиях, пнул гордого джигита левой ногой. Носок туфли с жесткой кромкой еще не обтертой подошвы точно вошел в углубление под копчиком. Верзила разжал хватку и резко выпрямился. Натяжению и прогибу его спины могли бы позавидовать лучшие танцоры фламенко. Остекленевшие глаза, полные слез. Плотно, до белизны сжатые губы. Хочется орать… Но гордость не позволяет. Антон хорошо помнил эти ощущения еще с первого класса, когда на веселых зимних каникулах, катаясь с горки, вылетел из санок и наткнулся копчиком на поджидавший именно его камень. В общем, на минуту-две ступор обеспечен.

Воспользовавшись моментом, Антон подскочил к девушке, все еще держащейся за сумку, и недолго думая резко ударил костяшками пальцев по запястью. Девушка негодующе вскрикнула и разжала руку. Не поймешь этих женщин, неужели сумочка дороже собственного здоровья? Любитель женской атрибутики, потеряв опору, провалился в салон и, видимо, мимоходом задел локтем рулевого, потому как с переднего сиденья возобновился поток ругательств с новыми местоимениями, но уже в адрес соплеменника. Недавняя жертва нападения, вдруг спохватившись, бросилась обратно в салон и таки вырвала из рук ублюдка свою собственность. Отбежав на безопасное расстояние, она не покинула места события и, выудив из сумочки телефон, стала лихорадочно набирать какой-то номер…

Так, девчонка в стороне, у водилы разбиты пальцы — отлично, жаль только, что ключ не сломался. Этот уже отошел от шока… ты смотри, быстро, а тот дебил через пару секунд вылезет из машины. Все, пора работать… «Спина» получил классическую «двоечку» в могучий подбородок и боковой слева в орлиный клюв. Это было слишком самонадеянно. Струйка крови из носа, не более того. Зато ответная оплеуха чуть не впрессовала самого Антона в открытую машину. Благо, что этому помешал вылезающий из нее любитель сумочек, не смирившийся, вероятно, с потерей. Матерясь уже по-нашему, он снова провалился в салон.

Хватит очки набирать… упаковываем. Удар в пах долгожданно отозвался во всем теле могучего горца. Он обеими руками схватился за промежность и с неподдельным ужасом в глазах, глотая воздух широко открытым ртом, рухнул на колени. Антон наступил на пятку, выворачивая ее внутрь, послышался хруст, и верзила заорал. Ну наконец…

Второго неудавшегося медвежатника (специалиста по мохнатым сейфам) Антон вытащил из машины, просто схватив за волосы. Встретил коленом. И еще раз. Ткнув его носом в асфальт, поддал ногой по ребрам. Не туда. Пнул в другое место. Лежащий закашлялся. Хорошо.

Сзади зашелестел стартер… Так, третий… Мотор взвыл… Черт!.. Скрежет коробки передач… Не успел.

Тот, что был за рулем, вовремя сообразив, что к чему, включил форсаж и рванул с места приключения на юг по направлению к Военно-Грузинской дороге. Как обычно, сразу же после драки подъехавший патруль приступил ко второму действию — оформлению, предоставив Антону третье, заключительное, действие «марафонского балета» — погоню. Инстинкт охотника моментально превратил безнадегу в мечту. Двумя яркими васильковыми зарницами призывно полыхали в конце его холостяцкого тоннеля испуганные глаза укротительницы йогуртов и плавленых сырков. «А продаются ли еще плавленые сырки? — подумал Антон. — И если да, то как они сегодня называются? Наверное, “Дружба”». Увидев, как пуля, совсем не из водяного пистолета потомка свободолюбивого Мцыри, разбила вдребезги левое боковое зеркало, Антон, резко уйдя вправо, высунулся из окна и выстрелил по колесам. Арбу джигита занесло, закружило и остановило. Антон в два прыжка покрыл расстояние, отделявшее его от заслуженного отдыха, а его визави от возможности в тиши казенной кельи перечитать, а заодно и переосмыслить судьбу лермонтовского героя.

А потом были слезы благодарности спасенной продавщицы и ночь — бурная, ненасытная, как будто продавала она не топленое молоко, а сырое мясо, которое пожирала прямо с ножа, пренебрегши термической обработкой. Одинокие женщины могут совершенно точно определить, женат их партнер или нет. Вне зависимости от возраста и опыта. Всю ночь, гоняя выжатого Антона по периметру огромной, размером с небольшое футбольное поле, кровати, Ольга — так звали приз за победу в вечернем марафоне — сквозь хрипы, всхлипы и стоны прозрачно намекала, что не прочь узаконить эти гладиаторские бои без правил. И, уйдя рано утром на работу, оставила своему последнему герою завтрак, записку и ключи. Завтрак Антон съел, записку прочитал, а вот от ключей благоразумно отказался, так как понимал, что бесплатный сыр даже у продавщицы лучше всего сохраняется в мышеловке.

Все было правильно в песне Визбора: «И кстати, там вчерашняя молочница уже поднялась, полная беды». Кроме титула. Антон был князем. Фамилия его была Голицын. И, как утверждал его златоустый отец, род их шел чуть ли не от Рюриковичей. И если после тысяча девятьсот семнадцатого года родовитые и столбовые Ивановы, Петровы, Сидоровы вели свои генеалогические ветви от корней Путиловских заводов и Морозовских мануфактур, то после 1991 года изо всех щелей, словно любопытные тараканы на яркий свет, повылазили Шереметевы, Оболенские, Дашковы, Воронцовы, Волконские и другие. Многочисленные ряженые обормоты стали грустить об утраченной монархии и невинно убиенной царской семье. Как будто это не потомственный дворянин, князь Львов, ведомый неврастеником Пуришкевичем, принимал отречение от государя императора. Как будто это не сын действительного статского советника дворянина Ильи Ульянова в семнадцатом заварил кровавую кашу! Кашу, которую нашему поколению по сей день приходится уже не хлебать, как тем недоноскам, а расхлебывать.

Антон не любил отца. Даже вчера на его день рождения Антон не соизволил явиться, отговорившись, что по уши загружен работой. Казалось бы, все, что нужно сыну, он получил сполна. Но, в отличие от своего старшего брата, ставшего банкиром, он пошел «не тем путем». С блеском окончив юридический факультет и отказавшись от всех выгодных предложений, Антон выбрал ментуру и стал простым опером. Побывав в нескольких «горячих» точках, выйдя целым и невредимым из ряда кровавых бань и саун, он в какой-то момент понял, что можно быть порядочным человеком и у себя дома, и на своей работе.

Антон также понял, что его война — это его жизнь. И если победить в ней нельзя, то побороться, покуражиться и кайфануть можно. И чем ярче будет эта борьба, тем желаннее будет победа. А трудности и неудачи — это еще не поражение! Это пусть фальшивая и, возможно, бездарная, но увертюра к победе!

Вот таким безнадежным оптимистом был старший оперуполномоченный уголовного розыска тридцатилетний капитан милиции Голицын Антон Януарьевич.

Глава 4

Пасмурное, сопливое, ОРЗэшно-чахоточное, пневмонийно-туберкулезное утро. Кто бы знал, как не хочется вылезать из-под теплого одеяла. Особенно когда тебе двадцать с небольшим довесочком лет. Ты молодая и, если не врут зеркала, вызывающе красивая рыжая секс-революционерка. Почему революционерка? Да потому что в этом возрасте революционеры все. Контрреволюционеры — это секс-меньшинства. А если у тебя все в порядке с ориентацией и тебе двадцать лет, ты — новатор, ниспровергатель, а с годами созидатель, если повезет.

Так или примерно так думала, ворочаясь в постели и весело напевая в гоблинской интерпретации Интернационал, Кукушкина Елена Сергеевна.

Вставай, виагрой утомленный,

Не будь голодным и рабом.

Кипит мой разум возмущенный,

И организм на все готов.

Сладко потянувшись до мелодичного хруста и набрав в легкие достаточное количество воздуха, она во всю их юную мощь выдохнула: «Припев!»

Это есть наш последний

И решительный секс.

В Интернационале

Передерем мы всех!!!

Внутренняя свобода рыжей Багиры этим утром входила в крутые противоречия с некоторыми внешними факторами. Как, например, с первым выходом на работу. Лена приняла душ, высушила и уложила волосы, еще раз с радостью отразилась в зеркалах и быстро оделась. В одежде она выглядела не менее соблазнительно, но более загадочно. Строгий серый деловой костюм и белая псевдомужская сорочка не только не скрывали, а казалось, еще больше подчеркивали совершенство ее форм. Бросив на себя последний оценивающий взгляд и сделав губами движение, которое должно было окончательно примирить их с помадой, Леночка быстро выбежала во двор. Сев в красивую маленькую машину класса «земля-земля-небо», она поехала на свою первую в жизни работу, к исполнению самой заветной в мире мечты.

Глава 5

«…А черт, что за запах в квартире, опять, наверное, в кухне что-то горит. Господи, за окнами двадцать первый век, а я живу в таком усеченном и ограниченном пространстве. Кухня, ванная и туалет в коммуналке общие. Нигде в мире люди не поймут, как может быть общим отхожее место?! Как можно с утра во исполнение личных надобностей выстоять очередь?! Как можно идти в туалет со своим стульчаком? Ведь если повесить его на гвоздь в самом туалете, как это делают некоторые смелые, но недальновидные соседи, — им обязательно воспользуются».

С этими веселыми и приятными мыслями старший оперуполномоченный капитан милиции Кротов Николай Иванович просыпался практически каждый день. Разница состояла только в музыке, которую с шести утра врубали одни, и запахе жарки от других. Свою трехкомнатную квартиру Кротов при разводе оставил жене и двум сыновьям, а в коммуналке, оставшейся после смерти бабушки, уже несколько лет жил один. А если бы родная бабка не пожалела внука и не умерла, жить бы грозе насильников и бандитов в общаге. Тогда и спальня была бы общей. Кротова мало интересовал быт. Все свое время он проводил на работе, а дома только ночевал. Скоро пенсия, и тогда можно будет подумать и о быте, и «о свечном заводике в Самаре». А пока пахать до полного и окончательного искоренения преступности во вверенном ему районе. И тут уже, господа хорошие и плохие, не до санти-МЕНТОВ: свой, чужой — на дороге не стой. Как в той детской считалочке, а? Кто не заховался, я не виноват. Начинаю искать…

Глава 6

Все счастливые мафиозные семьи на свободе счастливы одинаково, а каждая находящаяся в тюрьме несчастлива по-своему. Все смешалось в общей камере номер тридцать один в первом корпусе городского централа. Или СИЗО номер один, находящемся по адресу Прохладная Гора, 99.

Так или примерно так написал бы сегодня царь литературных зверей конца позапрошлого и начала прошлого веков о происходящих в нашем городе событиях. А волнение в камере началось из-за того, что некоторых сидельцев начал вызывать к себе для профбеседы кум — начальник оперчасти СИЗО, майор Орехов. Он косил под тонкого интеллигента и редко бил зэков днем. Даже если он и позволял себе эти плебейские развлечения, то исключительно во время своих ночных дежурств и только для разрядки. Орехов получил университетское образование, много читал и стал жандармским ротмистром по чистому, как ему казалось, недоразумению. Он хлестал водку с другими операми, но в отличие от них не напивался до потери человеческого облика, а лишь бледнел и молчал. Он перетрахал всех красивых контролерш и телефонисток и сейчас волочился за новенькой прапорщицей, еще не успевшей прогнить и скурвиться.

Находясь в небольшой камере, так называемой «сексотной», где стояли только стол и два табурета, он шлифовал в уме комбинацию, в результате которой только что «заплывший карась» должен был выпрыгнуть из трехкомнатной квартиры. Эту комбинацию придумал не он, а райотдел. Ему осталось только дожать. В доле были несколько человек: участковый, нарывший эту хату, паспортистка из ЖЭКа, которую драл участковый, опера, подбросившие бичу наркоту, и, естественно, он. У шустрого участкового с паспортисткой в доле были риэлторша и начальник райотдела. У оперов — прокурорские, а у него — начальник СИЗО. Вся эта веселая и вечно голодная семья в ожидании сидела за большим, так сказать, столом и била ложками по тарелкам, требуя «оросить их хищные клювы».

Схема отъема была проста и элегантна. Паспортистка сообщала участковому о том, что по такому-то адресу проживает одинокий человек. Участковый приходил на профбеседу, знакомился с условиями жизни, спрашивал, все ли в порядке, не нужна ли какая-нибудь помощь. Если человек был пьющим, а одинокие люди, как правило, именно такие, то он собирал у охочих до жалоб соседей заявления, что в квартире «притон», и заводил ОРД.

Дальше бравые опера с дрессированными понятыми делали обыск и «находили» наркоту и патроны. При аресте «бич», естественно, «оказывал сопротивление» и т. д.

В начале задержания его оформляли на сутки и прессовали в ИВС, объясняя перспективу, и, если жертва была тупая и несговорчивая, отправляли в СИЗО. Здесь, наконец, приходил адвокат, который тоже был в доле (но в общей) и предлагал свободу в обмен на квартиру. Согласитесь, это была красивая и, что самое главное, гуманная комбинация. Однако же попадались гуманоиды, которые не верили своему счастью. Странные люди. Опера ведь могли вывезти дурака за город, например в Знаменку, и держать его в подвале на цепи вместе с московской сторожевой по кличке Маклер до тех пор, пока не надоест доедать после собаки. Потом человек подписывал все доверенности — и… «бурные воды навсегда скрывали его в своей черной бездне».

Орехова передернуло от нарисованной картины. Однако же это лирика, а проза состояла в том, что бич (бывший интеллигентный человек), вот уже две недели находясь под прессом, только сегодня сообщил о своем желании поговорить «по душам». Дверь открылась, и на пороге появился бывший преподаватель музыкального училища, спившийся после смерти жены. Только по одному взгляду, мельком брошенному на зэка, Орехов понял, что тридцать первую камеру не зря называли филиалом горБТИ. Орехов широко улыбнулся, предложил зэку сесть и быстро достал бумаги. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели». Вовремя и в правильном направлении.

Глава 7

Авторитет по кличке Бес, в миру Беспалый Юрий Сергеевич, «заехал» в тридцать первую хату именно в тот день, когда большая, устойчивая и хорошо организованная бандитская группа работников силовых структур заканчивала вытряхивать из трехкомнатной квартиры одного лоха. Лохом оказался спившийся скрипач с консерваторским образованием. Бездетный, вдовец, не сумевший пережить скоропостижный уход жены. Именно на таких «ушастых оползней» и охотились добровольные помощники участковых — бдительные консьержки и старухи-общественницы. Денег за это они не получали, но зато сколько удовольствия! Только охотник, идущий по лесам и болотам за подранком, может понять совкового добровольного помощника (или помощницу).

Из пятидесяти пяти прожитых Бесом лет он отсидел тридцать. К тому же местные «портные» подшивали ему еще червонец, итого в сухом остатке виделось Бесу при таком раскладе встретить счастливую старость не в хорошем доме с красавицей женой, а на киче у «хозяина». Впрочем, такая перспектива его не пугала. В конце концов, если подфартит и к одиннадцати выпадет десять, а не туз, то можно будет еще покуролесить и на воле! Впрочем, зэк предполагает, а прокурор располагает.

Только лишь переступив порог огромной камеры, Бес поздоровался с терпигорцами, уверенно прошел в угол к окну и, спросив, есть ли в хате люди, представился сам. Услышав его погонялово, в углу зашевелились и подвинулись. Бросив скатку и сидор куда положено, Бес присел, закурил и стал интересоваться, кто в хате смотрящий и чем хата живет. В общем, всего через час из прогонной ксивы блаткомитет тридцать первой хаты узнал все про Беса и единодушно поставил его смотреть за хатой!

И начались для терпигорцев правильные, с точки зрения понятий, и тяжелые для администрации дни.

Глава 8

Если милицию при советской власти любовно называли госстрах, то КГБ — госужас. Проезжая мимо огромного здания, в котором размещалось облуправление этой беззаветно и безответно любимой народом организации, Антон вдруг подумал: «Какой огромный штат и немыслимо раздутый секретный бюджет, сколько спецбольниц и поликлиник, школ, санаториев, домов отдыха и других спецобъектов — и все это предназначено для многочисленной армии раскормленных бездельников, ездящих на спецмашинах, начиненных спецаппаратурой, а на выходе — ноль». Огромный бублик, дырка которого и есть его главное достоинство. За семнадцать лет независимости пойман и официально осужден только один шпион. Несчастный полковник Тарас Бублик, бравший деньги у какого-то иностранца за какие-то сомнительные сведения. Да и погорела эта сладкая парочка не благодаря бдительности и высокому профессионализму спецслужб, а из-за коррупционного скандала самого несчастного фирмача. Менты никогда не любили своих старших братьев чекистов. И Антон, как профессионал, с первым глотком конфискованной операми водки впитал это великое чувство. Но, поскольку в последнее время на их территории участились случаи серийных убийств, поневоле приходилось со старшими братьями сотрудничать. Хотя какие они теперь старшие? Так, скорее двоюродные. Все сотрудничество сводилось к тому, что опера, работавшие на земле, рыли эту землю носом и прочими чувствительными, приспособленными для рытья органами, а потом собранную информацию докладывали руководству, которое тут же сливало ее чекистам. Толку от этого «неравного брака» было с гулькин нос, так как своими наработками чекисты не делились ни с кем. Поэтому умные опера (дурак опер — это извращение, как женщина-космонавт или женщина-депутат) тоже старались неотработанной информацией не делиться. Антон, взявший, как ему казалось, все лучшее от Жеглова и Шарапова, держал своих семенов тузиков, николаев векшиных и других добровольно-принудительных помощников в такой тайне и на такой прикормке, что опера, сидящие с ним в кабинете, только дивились его осведомленности, считая, что на Князя работает (в смысле стучит) весь район. Он умело пользовался несколькими правилами Глеба Жеглова, то есть, улыбаясь, располагал человека к себе и в разговоре легко переходил на близкую для собеседника тему, что вызывало у последнего эмоции — не важно, положительные или отрицательные, — которые помогали добиться поставленных целей. При этом в действиях его не было беспредела, а в методах фанатизма. Жеглов, будучи его любимым персонажем, не был для него идолом. Сакраментальное «Вор должен сидеть в тюрьме» Антона не возбуждало. Другое дело — зло должно быть наказано. Вот за этот постулат он готов был и лечь поздно, и встать рано.

Сейчас, в это раннее дождливое утро, проезжая мимо огромного серого здания СБУ, Антон зябко поежился и отвернулся. Он ехал в центральную городскую больницу, где лежал его коллега, опер Сергей Стороженко. Хороший малый, которого сегодня должен был оперировать отец Антона, главврач ЦГБ Голицын Януарий Филиппович, профессор и доктор медицинских наук.

Глава 9

Город все больше и больше становился, как Москва или Киев, городом одного маршрута. Особенно его исторический центр. Раньше, когда у витрины магазина «Рапсодия» стояли элегантные коричневые «Победы» и черные представительские «ЗИМы», слово «пробка» имело одно приятное историческое значение. Автолюбителям тех лет в кошмарном сне не могло присниться, что, выехав из дому с Ковельской в девять ноль-ноль, они доберутся на работу в район Тракторного завода не раньше двенадцати!

Сегодня длинные узкие центральные улицы с качеством дорожного покрытия, которому позавидовали бы зарубежные недоразвитые автобаны с односторонним — вот дураки! — движением, были полны сюрпризов, когда замена колеса при пересечении трамвайных линий была одной из самых невинных старинных народных забав. Многие улицы были украшены серебристыми рельсами внучатого племянника конки — трамвая. Главные трамвайщики на деньги городской громады постоянно пополняли дряхлеющий парк свежевыкрашенными бэушными монстрами. От грохота и звона этих электромясорубок болели уши и слезились глаза. В час пик, приняв на остановке в задние двери людей, они срыгивали через передние невообразимый людской фарш. С этим нужно было срочно что-то делать. Но что? Поэтому трамвай грохотал все громче, спецсигналы звучали все решительнее, а сирены «скорой помощи» выли все отчаяннее и жалостнее.

Господи! Куда мы идем?! Боже мой, куда мы едем?!

Глава 10

Рабочий день начальника райотдела милиции начинался рано. Поскольку практически все прожитые им дни были рабочими, он с ранних лет приучил себя вставать в шесть ноль-ноль утра, как бы поздно ни лег накануне. Валерий Иванович Потапов был педантом. Он любил точность и конкретику во всем. Будучи точным и конкретным, он того же требовал от окружающих. Эта черта его характера не граничила с самодурством, а скорее была доброй и правильной. Он считал, что коллеги по работе — это продолжение его семьи, и любил их как родных, принимая участие в личной жизни каждого. Но было одно непременное условие: он впускал в свое сердце только того, кто безоговорочно признавал в нем отца и главу семьи. При малейших попытках усомниться в его старшинстве и правоте Валерий Иванович замыкался, становился черствым и казенным в отношениях, неумолимым и жестким в решениях. Он знал, что за глаза его называют Дед, и привык к этому прозвищу. Несколько поколений его фамилии верно служили сначала короне, а потом и строю. Соответственно и будущее своих детей он не мыслил без этого. Если существует государство, то в нем должен быть порядок. А какой же порядок без силовиков? Вот во имя его величества порядка и вставал ежедневно в шесть ноль-ноль полковник милиции Потапов Валерий Иванович. Он запретил водителю пользоваться спецсигналом, поэтому, как и все жертвы научно-технической революции, вынужден был ждать в огромных пробках. Его, кстати, это не раздражало, а наоборот, давало возможность, закрыв глаза, спокойно сосредоточиться и подумать о производственных проблемах. А их на сегодня хватало!

В городе объявился необычный маньяк. Стали погибать и бесследно исчезать коллекционеры. Продажные СМИ поднимали желтую пену, картинно заламывая страницы: «Куда смотрит милиция?!» Начальство разрывало на себе лионские кружева, требуя результатов. А какие могут быть результаты, если люди просто выходили ненадолго из дому и исчезали? И никто ничего не видел, не слышал и не знал.

Господи, прости и помилуй нас, грешных!

Глава 11

Бледный, небритый, неухоженный и задумчивый, оперуполномоченный Стороженко лежал на смятой казенной постели в седьмой палате хирургического отделения городской больницы. Напротив него, словно отражаясь в кривом зеркале, стоял высокий, красивый, холеный старший опер Антон Голицын в небрежно наброшенном поверх дорогого спортивного костюма халате.

— У тебя, Сережа, был выбор. Или как я, или как Крот. Ты выбрал Крота. Так о чем мы грустим?

— Понимаешь, Антон, и первая, и вторая модель по-своему привлекательны. Мне сначала хотелось опуститься на самое дно, чтобы на личном опыте убедиться, что лучше вверх, чем вниз. Я думал сначала нырнуть поглубже, а потом воспарить повыше.

— Да расслабься ты, Серый, язва — это не смертельно. Отец — опытный хирург, все будет хорошо.

— Да брось ты, Антон. Ты сам-то веришь тому, что говоришь? Три года жратвы всухомятку, ежедневных пьянок по случаю удачного задержания, быстрого раскрытия, очередного звания или взыскания. А сколько нашептала погода?.. Хорошая — повод, плохая — грех не напиться.

— Да что ты, Серый, как баба, сопли распустил? Тебя послушать, так все менты не красные, а синие. Нет, мы — красные, а синька — это так, для колорита, для форсу ментовского, что ли. Ладно, побегу, мне еще с невидимыми и потусторонними силами встречаться. Ну, пока, выздоравливай.

Белка взрослела, бурела и матерела не по дням, а по часам. Детство и юность, проведенные в условиях экстрима, наложили тяжелый и уродливый отпечаток на ее характер.

Чем красивее и совершеннее год от года становилось ее тело, тем чернее и уродливее делалась ее ни в чем не повинная душа. Лишенная, как и все сироты, родительской заботы, защиты и тепла, она сполна узнала, что такое человеческая подлость, предательство и обман.

Самым жестоким и коварным извращенцем в детдоме был завхоз. С виду обходительный, добрый и интеллигентный, в сексе он был отъявленным садистом. Ему нравилось, когда девочкам было больно. Днем он ходил по детдому, исполняя свои непосредственные обязанности, и при этом щедро раздавал направо и налево сладости, которыми были набиты огромные карманы его халата. А ночью он засовывал в половые органы девочек всякие разные предметы. И еще он любил тушить окурки о маленькие чувствительные соски. Одна тринадцатилетняя девочка, беженка из Закавказья, которую он изнасиловал в первую же ночь по прибытии ее в детдом, через несколько часов выбросилась из окна и разбилась насмерть. Другая умерла то ли от потери крови, то ли от заражения, когда он порвал ей все внутренности, запихивая в анал ручку от вантуза.

И когда несколько девочек обратились к Белке за помощью, она, двенадцатилетняя, придумала, как извести садиста.

В очередное свое дежурство завхоз, как всегда, вызвал одну из девочек. Он был уже изрядно навеселе, и девочка дрожала от страха, как листочек на ураганном ветру. Белка успокоила подружку и пошла к завхозу вместе с ней, напросившись «посмотреть». То ли потому, что фавориткам не отказывают, то ли от предвкушения новых ощущений завхоз согласился. Пока он истязал ребенка, Белка незаметно прижгла себе окурком левый сосок, после чего закатила истерику, и ее насилу успокоила прибежавшая медсестра.

На следующий день, ублажая директора, Белка разрыдалась и рассказала, что пьяный завхоз, несмотря на сопротивление, овладел ею, а затем, не обращая внимания на ее слова, что она любит директора, заявил, что всех видел в гробу, что у него на каждого есть компромат и что сегодня он безнаказанно трахнет ее, а завтра, если захочет, и самого директора. В доказательство Белка предъявила своему «любимому» изуродованную грудь.

На другой день при загадочных обстоятельствах завхоз утонул в озере во время рыбалки. Грудь зажила, авторитет Белки вырос до неба. Мадам де Сталь ушла в монастырь, а маркиза де Помпадур возглавила комитет охраны нравственности и морали в самом пуританском городе на Земле — Париже…

Глава 12

Человеку, тем более эмоциональному, свойственно верить в приметы. Раньше, в те счастливые времена, когда в СССР не было секса, а детей либо приносили мудрые аисты, «надежные, как весь аэрофлот», либо находили в капусте любознательные мичуринцы, первой и самой главной приметой было большое скопление народа у какой-нибудь торговой точки. Видя эту радующую глаз картину, каждый человек понимал: если очередь, значит, что-то дают, значит, выбросили очередной дефицит. При этом «выбросили» — это совсем не на помойку, а «дают» — не значит что бесплатно.

Януарий Филиппович Голицын, профессор, доктор медицинских наук, руководил центральной городской больницей. Многие известные в городе люди были благодарны ему за спасенное здоровье, а некоторые и за жизнь. Будучи блестящим хирургом и успешным человеком, Януарий Филиппович наслаждался жизнью во всех возможных ее проявлениях. Он был заядлым коллекционером, любителем футбола и тонким знатоком и ценителем женской красоты. И только одна странность доставляла проблемы его родным и близким — он был суеверным. Если по пути на дачу дорогу ему перебегала черная кошка, он останавливался как вкопанный и был готов ждать до темноты, пока какое-нибудь транспортное средство самоотверженно пересечет роковую черту. Однажды, чтобы не заночевать в чистом поле, отдав детей на растерзание комарам, пришлось будить пьяного тракториста и платить ему за вечернее дефиле по проселочному подиуму. Будучи помеченным какой-нибудь страдающей диареей птичкой, он радовался, как ребенок, и весь день ходил обосранный, не давая стирать с себя этот верный признак скорого обогащения. Если накануне серьезной операции у него чесалась левая рука, он не сомневался, что операция закончится успешно, а если правая, то с такой же уверенностью мог утверждать, что денег за нее не заплатят.

В этот день по всем приметам все должно было быть хорошо. Он удачно прооперировал язву желудка приятелю своего сына, потом дождался звонка от коллекционера Милославского. Тот сказал, что готов обсудить детали предстоящей сделки. Суть ее состояла в том, что Милославский наконец согласился продать ему портсигар с монограммой, которая указывала, что ранее он принадлежал Григорию Ефимовичу Распутину, а подарен был государыней императрицей Александрой Федоровной. Терпкости этой истории добавлял тот факт, что вещица, «старинная» и «цены немалой», досталась Милославскому от потомков Феликса Юсупова, а он, как известно, видел Распутина последним. Получалось, что именно за этот портсигар была тщательно вымыта экстрактом ромашки красавица жена Феликса и именно из-за него, а не из-за идеи, погиб великий старец.

Подойдя к своей машине, профессор чуть было не расстроился, так как увидел, что его породистая немецкая овчарка класса «Мерседес-Бенц» заблокирована какой-то южнокорейской дворовой шавкой. Длинно и уныло матерился клаксон, медленно и печально тянулось время, и вдруг… Ох уж это счастливое вдруг! Она появилась так же неожиданно, как первая капля слепого дождя в яркий солнечный день. Внезапная, светлая, нереальная! У профессора засосало под ложечкой, вилочкой и всеми остальными предметами его уже много лет бывшего в употреблении чувствительного сервиза. Через минуту она извинилась. Через минуту и десять секунд была прощена, а через полчаса они уже обедали в одном из самых дорогих ресторанов города под названием «Бухара». Все получалось в этот день у Януария Филипповича. И даже на прощание Инга, так звали его внезапную любовь, позволила обнять себя, потрогать и длинно, как в юности на вылазке у костра, поцеловать. Момент истины, по просьбе той же Инги, был назначен на ближайшую среду. О счастье! Если это не ты, то и не надо тебя вовсе!

Глава 13

Владимир Наумович Милославский был известным в городе кинокритиком и искусствоведом. Но главной любовью его жизни было коллекционирование. Он собирал живопись и серебро. Говорят, что любить можно что-то одно. Владимир Наумович в своей страсти был бисексуален. Он с одинаковым упоением и восторгом мог часами бродить среди своих картин и перебирать серебряные портсигары и табакерки. А еще, будучи барином и душкой, он любил молодых певичек и всячески их патронировал. Поговаривали, будто с женой он развелся потому, что она была равнодушна к искусству. А еще болтали, что у него где-то есть тайный подвал, в котором хранятся бесценные раритеты и в который он всегда, подобно скупому рыцарю, спускается один. Но мало ли про нас говорят! Милославский разменял уже седьмой десяток. Жил он в спальном районе города, в огромном частном доме, построенном по специальному проекту великих архитекторов, братьев Кумарницких. Владимир Наумович был завсегдатаем всех городских культурных и околокультурных тусовок. В последние дни, когда кто-то с усердием, достойным лучшего применения, начал мочить коллекционеров, тусовки стали проходить значительно реже. Вот и сегодня вначале позвонили и предложили встретиться в Доме художника на какой-то выставке, а потом перезвонили и извинились, сославшись на перенос. Все были изрядно напуганы, и каждый коллекционер думал: кто же следующий?

Глава 14

В жизни майора Дубцова ничего выдающегося не происходило. Это был спокойный, насколько может быть спокойным начальник убойного отдела, уравновешенный, как рабочая атмосфера лабораторий Института метрологии, человек. Без крика и истерик, вдумчиво и добросовестно он ежедневно выполнял свою работу. Иван Иванович всегда удивлялся, почему о людях других профессий, в отличие от работников милиции, так мало пишут, снимают и говорят. Он с детства очень любил природу и, считая волка не хищником, а санитаром леса, когда-то мечтал о работе лесничего. И хотя мечта его не сбылась, он честно старался защищать вверенный ему участок тайги огромного мегаполиса от всякой нечисти и скверны.

Еще будучи молодым опером, Дубцов по наводке сексота дождливым и холодным ноябрьским утром залез в домик на детской площадке и просидел там в засаде двое суток без сна и пищи, поджидая преступника. И когда тот появился, вступил с ним в тяжелую схватку, результатом которой были перелом двух ребер, выбитый зуб и благоприобретенный ревматизм. Единственный раз за двадцать четыре года работы в милиции Иван Иванович удивился, когда утром следующего дня увидел в дежурке героически задержанного им преступника. Тот получал назад свои шнурки, отобранные у него при обыске лично Дубцовым. Вот этими-то шнурками Иван Иванович Дубцов по прозвищу Дуб, будущий начальник убойного отдела, майор милиции, навсегда и намертво зашнуровал свою душу, честно делая свою рутинную повседневную работу, мечтал о скорой пенсии и надеялся, что позже жизнь рассчитается сполна. Небольшой домик в деревне на берегу красивой и чистой реки, лес, где каждое дерево, каждый куст и травинка будут ему рады… А дальше воображение рисовало такие идиллические, вплоть до фотоохоты, картины, что слезы застилали глаза, а обильный поток слюны мешал дышать. Это был тот случай, когда он не сплевывал, а глотал слюну. Делал он это не потому, что, как утверждают древние китайцы, выделяемая слюна в возбужденном состоянии является ценным ферментом, жизненно необходимым организму, а из боязни, что о его сокровенной тайне смогут случайно узнать эксперты Института судебно-медицинской экспертизы имени академика Бокариуса.

Глава 15

Сегодняшняя утренняя сводка происшествий по городу провонялась трупами. Но совещание у начальника убойного отдела началось, как ни странно, с юмора. Опера катались по полу, обсуждая подробности происшествия, которое было бы грустным, если бы не было смешным.

Дело в том, что два райотдела города были поделены рекой, мелкой, грязной и вонючей, которая, впрочем, никогда не доставляла убойщикам хлопот. Но этим утром жители района, расположенного на одном из берегов реки, обнаружили всплывший труп. Как выяснилось, это был мужчина средних лет, без определенного места жительства и, слава богу, без видимых причин насильственной смерти. Попросту говоря, случайно утонувший пьяный бомж. Но проблема состояла в том, что всплыл он на территории Ленинского райотдела. Жители ближайших домов позвонили в милицию, и прибывшие из местного отделения опера, воспользовавшись тем, что ранним утром людей почти не было, вооружились длинными палками и стали выпихивать труп на территорию Октябрьского района.

Жители домов, что напротив, были удивлены, увидев, как несколько прилично одетых молодых людей, не найдя себе спозаранку другого развлечения, сплавляли труп на другой берег. Они, естественно, тоже позвонили в милицию, чтобы узнать, что это за новая экстремальная забава. Приехавшие опера Октябрьского района с тем же энтузиазмом принялись толкать труп обратно, на его историческую родину — территорию Ленинского района.

Изумленные жители — теперь уже двух районов — стали с интересом наблюдать за этим занимательным соревнованием и, наверное, заключать пари и делать ставки.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не появилось большое начальство. Необычные соревнования по переталкиванию плавсредства, очень похожего на труп, были приостановлены, однако, именно в тот момент, когда оно оказалось на середине реки.

Далее встал вопрос, как его оттуда достать. Никто из оперов лезть в холодную воду не хотел. На помощь пришла оперская смекалка и человеческая жадность.

В толпе зевак, с интересом наблюдавших за соревнующимися сторонами, были замечены несколько бомжей, товарищей несчастного утопленника. Один из них за бутылку водки и двенадцать гривень ассигнациями согласился помочь доблестным правоохранительным органам. Только водку он просил в предоплату, а деньги по исполнении задания. Делать нечего, условия хоть и кабальные, но вполне приемлемые. Бомжу выдали бутылку водки, и он ее тут же выпил. Дальше разыгралась трагикомедия — самый популярный в нашем городе жанр правового искусства. Бомж бросился в воду и… тоже утонул. И когда всем стало ясно, что произошло, опера, кроме высокого начальства, бросились в воду и вытащили уже два трупа, добросовестно разделив их между двумя районами. Так или примерно так произошло это событие.

Глава 16

Проводя совещание убойного отдела и заметив в проеме дверей фигуру начальника райотдела, Дубцов вскочил и заорал дурным голосом:

— Товарищи офицеры!

Все моментально вскочили, встав по стойке «смирно». В кабинет, пропуская вперед себя высокую, умопомрачительно красивую рыжеволосую девушку, вошел полковник Потапов.

— Вольно, садитесь. Вот, дорогие товарищи убойщики, представляю вам нового коллегу. Тьфу, черт, кажется, глупость сказал. Прошу не любить и не жаловать — избави бог нормального человека от ваших любви и внимания. Прошу отнестись с уважением и научить нашего стажера правильно работать. Тьфу, черт, стажерку. Ну, в общем, не важно, Кукушкину Елену Сергеевну. А вас, Елена Сергеевна, прошу, если что не так… народ здесь, сами понимаете… разный, обращаться прямо ко мне!

— Спасибо, товарищ полковник, но до сегодняшнего дня со своими проблемами я разбиралась сама, поэтому по пустякам, — последовала пауза, во время которой цепкий, оценивающий взгляд красавицы скользнул по всем присутствующим, — беспокоить не буду.

— Вот и славно. А ты, Иван, зайдешь ко мне после совещания. И прихвати материалы по «серийщикам».

— Есть.

— Продолжайте.

После ухода начальства Дубцов достал свой восьмой свежести платок и вытер испарину со лба.

— Итак, Кротов, за неделю все свои дела сдай Костромину и дуй на заслуженный нами от тебя отдых. Голицын, подтягивай свои «хвосты», нужно срочно нести Деду материалы по «серийщикам», а мне ему пока, кроме собственной жопы, показать нечего.

— А начальник еще и проктологией увлекается? — шепотом спросила стажерка.

Антон и рядом сидевшие опера незаметно улыбнулись.

— Ну а вы, Елена Сергеевна, вникайте, разбирайтесь, прислушивайтесь, присматривайтесь. После обеда я скажу дежурному, чтобы дал машину: езжайте в больницу проведать Стороженко. Вы будете принимать его дела, пока я не найду ему замену. Ясно? А теперь все дружно скинулись на передачу для боевого товарища. Стыд и позор, за неделю никто, кроме Голицына, Сторожа не проведал.

Один из оперов, оправдываясь, сказал:

— Так ведь, Иван Иванович, дел выше маковки, я уже забыл, как родная жена пахнет.

— Коклетами с чесноком, судя по тебе, она пахнет. А вот как пахнет «ряженка» из ночного ларька, ты точно не забыл. Все, кончен базар. По пони.

— Что он сказал? — тихо спросила Кукушкина у Голицына.

Дубцов, услышав, громко ответил:

— В нормальных боевых частях легендарные командиры, обращаясь к прославленным воинам, командуют «По коням!», а эти еще до коней не доросли. Так что пока еще только «По пони!».

— Ясно, товарищ майор, тогда уж позвольте и мне воспользоваться моим маленьким иноходцем. В дежурке, наверное, своих проблем хватает.

— Вот это правильно, лейтенант, вот это по-нашему. Хвалю!

— Служу трудовому народу за нетрудовые доходы.

Глава 17

В коридоре Антон, поравнявшись с Кукушкиной, негромко сказал:

— Вы там, на совещании, о чем-то меня спросили? Я готов ответить на любой вопрос. И вообще, я на все готов.

— Как говорят в плохих американских фильмах, «даже не вздумай подумать об этом».

— О чем?

Кукушкина наклонилась, чтобы услышал только Голицын.

— Ни казановы районного масштаба, ни голубокровные жиголо областного значения меня не интересуют. Колеса на своей машине я умею менять сама, а короткая юбка придает этому действию даже чуть-чуть экстрима. Поэтому крутую пирамиду наших с вами отношений будем выстраивать так: во главе угла не смазливая баба с широко раздвинутыми ногами, а профобязанности, чувство долга и просто чувства, если ненадолго.

Кукушкина не спеша продефилировала по направлению к выходу. Все живое, даже рыбки в аквариуме, с восхищением провожали ее взглядами.

Зачарованный Антон застыл с полуоткрытым ртом, словно сельский дурачок, и только после довольно продолжительной паузы осведомился:

— Вам что, мужчины совсем не нравятся?

— Нет, отчего же, нравятся. И, скажу вам по секрету, с некоторыми из них я даже сплю. Но те мужчины, которые размер собственного достоинства измеряют в сантиметрах, не мой идеал.

— Так что, размер не главное?

— Дело не в размере, а в том, что, собственно, считать мужским достоинством. Достоинство линейкой не измеришь. Высота и истинность мужского достоинства прямо пропорциональны высоте пьедестала, который он воздвиг для своей женщины. Засим простите, что отняла ваше время. И прошу понимать меня буквально, когда на прощание я говорю «Честь имею».

И Кукушкина, резко повернувшись, продолжила идти к выходу.

— Стерва, — восхищенно прошептал Антон.

«Нарцисс», — мысленно улыбнулась Кукушкина.

С первого взгляда на Антона Лена всем своим извращенным нутром амазонки почувствовала, что влюбилась, а значит, пропала. По накалу и глубине этого чувства она также поняла, что бороться с ним бесполезно. Единственное, что можно сделать, это упорядочить и возглавить этот «девятый вал» по шкале Айвазовского и «девятый круг» по шкале Данте Алигьери.

Глава 18

Любопытство, по мнению Антона, было великим чувством! Любопытство в человеке, несомненно, сильнее ненависти и любви. Человек способен справиться с любым чувством, кроме любопытства. Антон это знал наверняка, потому что испытал на себе.

С первого вздоха, с первого осознания себя как человека Антону было все любопытно. Почему небо голубое? Почему нельзя пальцы в розетку? Почему у мальчиков не так, как у девочек? А кстати, если не так, то как?..

И вообще, все началось с любопытства. Создателем четко и ясно было сказано, что можно, а что нельзя. Можно было все. Нельзя только одно. И мужик, создание примитивное и покладистое, принял правила этой игры. Но Ева, существо само по себе сложное и загадочное, решила разгадать тайну древа познания. Любопытство, обычное женское любопытство, толкнуло Еву на безумный шаг. Да ладно бы сама, но она еще и Адама спровоцировала, и он согласился стать ее подельником. Ева, до тошноты наевшись райских яблок, дала откусить Адаму. И этот наивный влюбленный безумец надкусил, но так и не смог до конца распробовать и проглотить злосчастный кусок, который застрял в горле адамовым яблоком (девичья фамилия — кадык).

С тех пор женщина не только распробовала вкус запретных плодов, но и, узнав все тайны бытия, умудрилась стать его главной тайной!

Сделанная из ребра Адама для его увеселения, она сумела стать главной радостью и бедой мужчины. Смыслом и целью его жизни. Он толком не понял, как очутился под ее изящным каблучком, но с ужасом и восторгом осознал, что ему там комфортно и уютно. Ну а дальше у каждого своя история…

Антон любил женщин. И ему всегда было любопытно, о чем они на самом деле думают. Эти загадочные, желанные, непредсказуемые существа, способные легко и изящно сделать любого мужика как самым несчастным, так и самым счастливым… Антон легко сходился и легко расходился с женщинами, искренне считая, что время для серьезных отношений еще не пришло. «Просто ты еще в чужих руках ни разу не усирался», — как-то с грустью сказала ему очередная его пассия при расставании.

И только с появлением Лены Антон осознал всю справедливость ее пророческих слов.

Лена, казалось бы, никаких усилий не приложила. Не кокетничала, не флиртовала. Она ровно и по-товарищески отнеслась ко всем в отделе. Но Антон ясно осознал, что он в торбе. И что ему из этого волнореза только два пути: или он ведет ее в загс, или она его в психбольницу. С этого момента он стал преданным и верным Ленинцем.

Глава 19

В черном кожаном пиджаке на атласной подкладке шаркающей походкой автолюбителя четырнадцатого числа весеннего месяца мая под колоннаду здания областной администрации вошел первый заместитель прокурора города Исямов Шахматула по прозвищу В-садик-без-головы. Прозвище свое он заслужил за фанатическую любовь поиздеваться над растениями. Как известный селекционер из романа Войновича о солдате Иване Чонкине, Исямов в своих садах и огородах истязал деревья и кусты, считая, что народный академик Лысенко был прав в своих революционных опытах над злаками и плодовыми, вот только не дожил до светлых дней! И, являясь продолжателем дела Лысенко, он мечтал вырастить морозоустойчивую клубнику и пьяную еще на ветке вишню.

В криминальном мире города Шахматулу Мамедовича Исямова за глаза называли еще Шах и Мат. И совсем не потому, что он хорошо играл в шахматы. А за скорость и легкость, с которыми главный законник санкционировал аресты. «Тебе, жирный урюк, хоть бы недельку на киче позагорать», — сказал ему как-то один старый зэк.

И умер в тюрьме.

Глава 20

В подъезде старинного Бекетовского дома, расположенного в самом центре города, на сырой, заплеванной и неосвещенной лестнице между третьим и четвертым этажом, старший оперуполномоченный капитан милиции Антон Голицын внимательно слушал доклад своего осведомителя Порфирия Мамина…

Порфирий Петрович Мамин шел на вербовку сам. В его жизни явно не хватало событий. Не то чтобы с ним ничего не происходило, нет, но события были какими-то будничными, пресными. Утром он знал, что съест за обедом, а в обед знал все про ужин. Единственным разнообразием была работа. Будучи курьером, Порфирий встречался со многими людьми и искал приключений. Правда, люди интересовались прежде всего доставкой своего груза и корреспонденции, так что приключения были только во сне.

Но один раз, возвращаясь поздно вечером домой, он стал случайным свидетелем драки с поножовщиной. Трое парней выясняли отношения, и одного из них пырнули ножом. Любопытный Порфирий подошел к раненому, перевернул его, вытащил из тела нож и, закрыв рукой рану, попытался остановить кровь.

Кто-то вызвал милицию, и приехавшие опера, увидев перепачканного кровью Порфирия, а также валяющийся рядом нож, забрали его с собой.

Естественно, первым подозреваемым в этой классической схеме был Порфирий Мамин. Он провел в обезьяннике райотдела двое суток, проклиная тот день, когда решил пройтись по этой улице. Кроме того, его били, ожидая услышать «чистосердечное признание». В конце вторых суток, после «ласточки» и «слоника», Порфирий во всем сознался. А так как потерпевшего он совсем не знал, то в качестве мотива рассматривалась попытка ограбления. То, что покойный, к слову, спившийся алкоголик, был неоднократно судим, никого не смутило. На третьи сутки Порфирию стало плохо, и его вывезли под конвоем в больницу. От усердия оперов у него открылось внутреннее кровотечение, и его срочно прооперировали.

Операцию делал профессор Голицын. Порфирий был ему интересен, и он попросил своего сына, молодого оперуполномоченного Антона, разобраться. Сам же позвонил прокурору и договорился, что Порфирий до полного выздоровления пробудет хоть и под охраной, но у него в стационаре. Антон, вникнув в суть дела, сразу же понял, что это самооговор. Он обратился к своему шефу майору Дубцову с просьбой о более тщательном расследовании. Майор сначала отказал, ссылаясь на то, что убийство — это дело прокуратуры, но, учитывая связи семьи Голицыных, согласился дать Антону несколько дней на выяснение обстоятельств, при которых было совершено преступление. Антону понадобилось два дня, чтобы через свою агентуру и всевидящих пенсионеров, подробно описавших убийц, раскрыть это дело. Порфирий написал, что претензий к работникам отдела дознания не имеет, перед ним извинились и отпустили. То есть сняли конвой в палате.

После этого случая Порфирий возненавидел костоломов Мюллера и полюбил интеллектуалов Шелленберга. Но больше всего он возненавидел преступность — и непредвиденную, как в случае с ним, и организованную, как в случае со страной. И дал себе обет беспощадно с нею бороться! Он сам предложил своему спасителю Антону сделать его негласным осведомителем, то есть секретным сотрудником. Сексотом. Ничего личного. Хотя формулировка неверная. Все личное!!!

— …Ошибаетесь, дражайший Антон Януарьевич, ошибаетесь. Ну а о руководстве вашем и говорить нечего. О них в свое время один неглупый юрист сказал: «Узок круг этих революционеров, далеки они от народа». Маньяк наш, батенька, не из-за сокровищ их нафталиновых кровушку им пускает. Тут дело в другом. Коллекционеров в нашем городе пруд пруди. А коллекционеров с прошлым — единицы.

— Что это вы, Порфирий Степанович, заладили: «Прошлое, прошлое»? Либо обоснуйте свои выводы, либо идите сами знаете куда и не возвращайтесь, покуда чего-нибудь не нароете.

— Тихо, тихо, голубчик, успокойтесь, так недолго и в больницу на соседнюю коечку со Стороженко угодить. Сей же час все обосную, да еще пристыжу, а не ровен час и сатисфакции потребую. Ну так вот, после убийства коллекционера, как правило, исчезает либо вся коллекция, либо самые дорогие и ценные для хозяина экземпляры. А у нас, заметьте, еще ни один не выплыл. Ни на таможне, ни у перекупщиков, ни у других собратьев по цеху. Наши коллекционеры еще не так развращены, как ихние, чтобы украсть Джоконду из Лувра и каждый вечер в подвале самому до самой смерти любоваться, будучи счастливым оттого уже, что не надо разгадывать тайну ее улыбки. Какая разница, все равно ведь улыбается только для меня. Наши, батенька, они из другого теста. Такой заприметит вещицу, неделями не ест, не спит, торгуется до хрипоты, руки заламывает, пену с губ дрожащих сбивает, ну а уж ежели купит, куда все и делось. Фуфаечку-телогреечку, молью траченную, валеночки катаные, шашелем битые, на дубленочку канадскую да туфельки «саламандра» меняются. И сам осанистый и хлебосольный — ну чисто композитор Мусоргский в последние годы жизни, — и жена в прическе новой. В общем, что твой павлин и цесарочка вокруг вещицы желанной петельки так и набрасывают. А друзья, собратья по диковинному, недавно еще полуподпольному бизнесу, охают да ахают, цены сложить не могут. На бутербродики фуршетные да водочку дармовую так и налегают. И каждый про себя, небось, думает, отрыжку сытую в кулачок пряча: «Какой, к черту, Фаберже, какой Овчинников, Хлебников, Постников, какие братья Грачевы? В лучшем случае братья Знаменские, а то и вовсе сестры Зайцевы». Господи прости, хе-хе-хе. Вот и видится мне, что со следу сбивает вас и начальство ваше нервное, душегубец окаянный.

Но Порфирия Мамина, художника сыска, на фу-фу не возьмешь!

— Я, душа моя, Антон Януарьевич, — продолжил Порфирий, — представитель старой школы провокаторов. Я идейный борец с тайной. Для сыска, если он профессионален, тайны вообще быть не может.

— Что это вас на лирику потянуло, мы от темы уходим.

— Эх, Антоша, Антоша. Вы позволите вас так называть? Ни от какой темы мы не уходим, а чтобы легче было углубиться, позвольте немного истории собственного, так сказать, грехопадения. Вы, Антон, человек молодой и не представляете, какая это сладость — предать. Да, да, да — не удивляйтесь. Сейчас все объясню на собственном примере. Еще в детском саду, будучи совсем маленьким, я вдруг отчетливо понял, что шептать лучше, чем говорить громко. Нет, нет, вы не смейтесь, а выслушайте. Другого раза так поговорить, может, и не выпадет. Опять же, для пользы дела. Так вот, еще в раннем детстве я заметил, что орать, плакать, закатывать истерики — гораздо хуже, чем шептать. Как я мечтал стать вровень с шептунами! Войти в этот избранный круг особ, посвященных и приближенных к уху воспитательницы. О это всеслышащее ухо! Оно потому всеслышащее, что на него пашут сотни всевидящих глаз. Никогда не забуду первую «Иудину» конфету. Как музыкально шуршал фантик, как сладко елось! Да и половое созревание, доложу я вам, было окрашено в необычные тона. Я трижды кайфовал, в отличие от моих жертв. Они ЭТО делали раз, да и то воровато, быстро, сомнительно. А я балдел, подсматривая за ними, когда они во время дневного сна играли в «больницу». Потом невообразимый, ни на что не похожий кайф — донести на несчастных. И наконец апогей, пик, так сказать, коммунизма, высшая точка наслаждения — увидеть финал и узнать, что «зло наказано» и что это твоя заслуга. Это по твоей воле сейчас льются слезы и разбиваются судьбы. Ну а затем советская школа — кузница сексотов и провокаторов. И Павлик Морозов здесь отнюдь не самый яркий пример. Но и там были свои нюансы. Дураки и недоноски совковых идеологических догм рвали глотки на собраниях, били себя в цицки до гематом, клеймя и выявляя. А мы, шептуны, всегда были незримой пятой колонной строя. Правдолюбцы и крикуны надорвали себе глотки и сгинули в небытие, а шептуны — они любому строю нужны и желанны. Вот вы своих осведомителей говорунами зовете, так почему бы лучших из нас шептунами не назвать? А это, доложу я вам, верх несправедливости. Пушкин, написавший «Я помню чудное мгновенье…», так не дрожал, как я над каждым чистым листом дрожу, когда, возбуждаясь от любой буквы, начинаю старательно выводить «Выполняя Ваше задание, источник сообщает…». Источник, милейший Антон Януарьевич, это то, что утоляет жажду познания, источник — это великолепно, это звучит гордо. Как сказал когда-то один очень большой друг всех источников. Ну да бог с ней, с лирикой. Давайте о конкретике.

В это время где-то на первом этаже началась какая-то возня. Послышался женский крик о помощи, который тут же был заглушен, очевидно, чьей-то рукой.

— Господи, даже на нашем прикормленном месте появились браконьеры. Вы останьтесь, а я вниз. Если что-нибудь нароете — дайте знать.

Одним махом преодолев четыре лестничных пролета, Антон едва успел схватиться обеими руками за перила, чтобы не скатиться кубарем на нижнюю площадку.

Справа от лестницы, в затемненном углу подъезда, он увидел, как двое молодчиков удерживали находящуюся в состоянии абсолютной паники от страха и потому вяло сопротивляющуюся женщину. Антон быстро присел и прижался к стене. Черт, нужно выждать. Ну, секунд пять хотя бы.

По характерно сломанному носу у одного и гладким вдавленным ушам другого Антон понял, что перед ним бывшие спортсмены. Их намерения по отношению к женщине были очевидны…

Стоящий за спиной жертвы ублюдок с физиономией питбуля и ломаными ушами крепко держал ее под руки, периодически встряхивая оседавшее тело так, что, казалось, у несчастной вот-вот оторвется безвольно болтающаяся голова. Второй недоносок с продавленным носом, стоявший перед ней, остановил эту болтанку, схватив ее за волосы. Женщина зажмурилась и шумно втянула воздух сквозь сильно сжатые от резкой боли зубы.

Борец, надавив сзади, заставил несчастную жертву опуститься на колени, а боксер уже доставал свое «хозяйство», намереваясь познакомить несчастную со своим богатым внутренним миром в извращенной форме.

— Не вздумай ор поднять, сука. Поняла?

Женщина, глотая обильные слезы, лихорадочно закивала, потом вдруг взвыла, неистово мотая головой и рискуя оставить добрую прядь волос в руке насильника.

— А ну тихо, тварь…

Жертва тут же получила ощутимую затрещину и обмякла, обреченно ожидая момента осквернения.

— Ща отсмакотуришь нам по-быстрячку — и вали куда шла. Делов-то… А будешь вякать, по стене размажем, тока жопа одна останется… Рот открой… На меня смотри, куда уставилась?

Отрешенно подняв голову и скользнув безучастным взглядом по подъездной реальности, женщина сквозь опорную решетку перил вдруг заметила присевшего на ступеньках лестничного пролета молодого мужчину, который подавал ей знак прижатым к губам указательным пальцем. Но она, к сожалению, была не в том душевном состоянии, когда можно более или менее хладнокровно контролировать собственные эмоции. Глаза широко раскрылись, наполнились слезами, надеждой и, что самое тяжелое, мольбой. «Не уходи! Не уходи!.. — кричали глаза. — Подними шум, только не уходи… пожалуйста… не уходи…»

Антону больше ничего не оставалось, как встать в полный рост, тем более что на него обратили внимание и любители извращений в ограниченном пространстве.

Странные вещи происходят в нашем несовершенном мире. Еще совсем недавно страна рыдала, прощаясь с улетавшим в московское небо олимпийским Мишкой, и миллионы горячих сердец стучали в унисон: «О спорт, ты — мир!» Во всех спортивных школах и секциях юношей и девушек воспитывали в духе дружбы и взаимовыручки. Куда подевались эти воспитанные на идеалах строителей коммунизма спортсмены? Лучшие из них ушли в рэкет, а неудачники спились и сгинули. Как бывший спортсмен, Антон готов был поддержать любого единомышленника, применявшего свои навыки и умения во благо, и ненавидел уродов, умножавших и плодивших зло…

Антон вздохнул и, продолжая смотреть в заплаканные глаза, стал спускаться вниз. «Не уйду я, не уйду», — взглядом говорил он испуганной женщине. Потревожили волков за их любимой забавой? Впрочем, разве это волки? Только морды страшные, а в душе так, гниль одна. Шакалы и те благороднее выглядят по сравнению с этими падальщиками. «Не бойтесь, все будет нормально…» Засунув руки в карманы брюк, Антон нарочито медленно преодолел последние три ступени и, слегка поеживаясь, словно его знобило, вышел на площадку.

Полностью осознавая свое преимущество над простым обывателем и будучи уверенными в своей безнаказанности, «чемпионы» особо не всполошились. Подумаешь, придурок какой-то. Не вовремя, правда… Ну так сам виноват, туда ему и дорога…

«Питбуль» отпихнул ногой стоящую на коленях женщину, освобождая себе дорогу для возможной потехи, но жертву пока не отпускал, держал одной рукой за воротник куртки, а большего и не требовалось. По-прежнему стоявший спиной к Антону «боксер» спокойно заправлял свои причиндалы в джинсы. Презрительно сплюнув, бросил через плечо:

— Че, хочешь к ней присоединиться?

Физиономию «питбуля», который оценил шутку приятеля по достоинству, исказила жутковатая гримаса, по всей вероятности улыбка.

— Ну давай, становись. Будь спок, и тебя угостим, не обидим, — продолжал «боксер».

Антон прекрасно понимал, с кем имеет дело и как вести себя в подобных обстоятельствах. Выезжая с опергруппой на задержание, он не раз сталкивался с этим контингентом и знал, на что они способны. Прогнившие внутри, эти бывшие спортсмены не стали менее опасными, а наоборот, еще более циничными и наглыми. Но сегодня Антон оказался один на один с преступниками, и даже плана, более или менее четкого, у него не было. Была простая, как мир, необходимость действовать. А еще — абсолютная уверенность в том, что падальщики, во-первых, должны жрать падаль и, во-вторых, — подальше от людей.

— Я успокоюсь после того, как ты, гнида, сам себе в рот кончишь, — не повышая голоса, произнес Антон. — И собственный член сожрешь, а потом своим же дерьмом все это заполируешь.

Нет, сегодня он никому не будет зачитывать права… Пленных, решил Антон, сегодня не брать.

— Не, ты понял?! — делано удивился «боксер», обращаясь к напарнику.

— О как! — посочувствовал «питбуль».

— Ну ладно, ты ее паси, а я щас-с-с. — Двигаясь спиной к Антону, «боксер» тянул время. — Только не перекорми ее тут без меня.

Шутка удалась, и оба заржали. От хохота «боксер» чуть ли не сложился пополам. Прижимая руки к животу, он повернулся к Антону, на мгновение поднял голову, мельком взглянув на него, и снова согнулся, на этот раз отведя локоть правой руки чуть назад. Любимый, отшлифованный за многие месяцы маневр. Резко отталкиваясь правой ногой, бросаешь корпус вверх, чуть скручиваешь влево и досылаешь правую руку фраеру в подбородок. Обычно сантиметров на пятьдесят отрываются от земли и падают метра за два. Мешком. Проверять не надо. Некоторые, уже в нокауте, обсыкаются. Щас этого запустим… Однако туфля на ноге фраера неожиданно хлестнула «боксера» по лицу, потом еще раз и еще. Ах, сука, бровь поползла. Ну ладно, козел…

Не надеясь свалить этого борова сразу, башка которого что тебе казан чугунный, Антон ловил момент, когда «боксер» выпрямится. Тот вскочил, сжав кулаки, но бросился не сразу. Пришлось обтирать левый глаз, залитый кровью из рассеченной брови. В этот самый момент Антон что есть силы бросил ему в лицо горсть мелочи, которую достал из кармана брюк еще на лестнице. «Боксер», шипя от боли, машинально схватился за правую сторону лица. Видимо, какая-то монетка попала-таки в цель. Когда он убрал руку, стало видно, что правый глаз обильно слезится, вынуждая его часто моргать. Антон, воспользовавшись этим обстоятельством, сделал быстрый шаг навстречу и сильно ударил «боксера» правой рукой в уже разбитую бровь, почувствовав при этом, как она еще шире расползается под костяшками пальцев…

— Ну, педрила, — зарычал «боксер».

Сейчас он походил на раненого зверя, готового зубами разорвать обидчика. Кровь, боль и злость застилали глаза, но, несмотря на это, он оставался очень опасным противником. Мышечная рефлекторика сработала мгновенно. Не видя перед собой четкой картины, «боксер» работал в силуэт. Левый «джэб» достиг цели, привычно и даже приятно заныло запястье, но правый боковой, брошенный на откате, от второго попадания в бровь ушел в воздух…

После удара Антон сделал шаг в сторону, и в этот момент у него в голове разорвалась фосфорная граната. Мириады ослепительных звезд рванулись наружу, грозя разнести черепную коробку на мелкие кусочки. Сильно саднило в переносице, а в затылке, казалось, заволновался встревоженный термитник. «Джэб», угодивший Антону в лоб, едва не опрокинул его. Хорошо, что помешала опорная решетка лестничных перил, о которую он больно ударился спиной. Гудящая голова резко дернулась, и в шейном отделе позвоночника что-то хрустнуло. По-видимому, это «что-то», смещенное при лобовом ударе, стало на свое место, так как сразу прояснился взгляд и сквозь набат, гремящий в голове, начали просачиваться посторонние звуки извне. Термитник под затылочной костью всколыхнулся и посыпался вниз по позвоночнику, обжигая спину уколами множества невидимых мелких иголок. А на смену ему откуда-то снизу вместе с тошнотой поднялась ЯРОСТЬ…

Что было потом, Антон помнил лишь урывками. Что-то узнал из протокола, записанного со слов пострадавшей, что-то рассказали коллеги омоновцы, почти вовремя прибывшие к месту событий. Ужасно болели спина и ребра, раскалывалась голова. От металлического привкуса во рту разыгралась изжога.

Сам он помнил только то, как испытал неописуемую радость, когда взгляд его сфокусировался на окровавленной морде «боксера», и как остро захотелось сию же минуту, уперев колени в спину, оторвать ему башку…

Из показаний потерпевшей, и одновременно свидетельницы, он узнал еще об одном, о-ох да не очень приятном моменте. Оказывается, Антон, изловчившись, умудрился проскочить за спину «боксера», дотянуться до его головы и вцепиться пальцами в уголки рта на манер загубника для лошадей.

— Ну что, Гуинплен, посмеемся? — торжествовал Антон, растягивая «боксеру» рот, в то время как его самого нещадно обрабатывал «питбуль». — Ни разу в руках настоящих компрачикосов[1] не усирался?..

Антон не помнил, когда и каким образом его сорвали со спины «боксера» и как тот, прижимая ладонь к порванному рту, скрючился под лестницей. Не заметил он и то, как безликой тенью мимо него из подъезда выскользнул Порфирий. И тем более не мог слышать сигналы «SOS», посылаемые им по мобильнику.

Помнил только, как колотил затылком в харю «питбуля», сцепившего задний захват. Главное было не дать себя бросить. А если бы удался «прогиб» или «мельница»… Пожалуй, это было бы окончанием его карьеры благородного рыцаря, а заодно и его последним выходом в свет. Потом… Загремели двери подъезда, шум, крики, топот… Шипение, кажется, рации. «Питбуль», схватив женщину за волосы, размахивал зажатым в свободной руке ножом и орал:

— Не подходите, суки!

— Брось нож! Брось!.. Быстро! — дурными голосами наперебой кричали сразу несколько человек. Чья-то спина и затылок перекрыли Антону обзор.

— Брось его… Нож брось, или открываем огонь!.. Отпусти ее! Отпусти ее и бросай нож!.. Голицына уберите отсюда!..

— Не подходите! Я ей башку отрежу! Отвечаю, отрежу!

— Да брось нож, дебил! Внимание всем! Огонь по моей команде… Бросай!.. Перед собой бросай! Пихни его ногой… Сюда!.. Отпусти женщину!.. На пол лег, быстро… Мордой вниз!.. Мордой вниз, сказали тебе… Замри! Давайте браслеты и этого, улыбчивого, пакуйте. А где Голицын?

Антона, бредущего без всякой цели, догнали, усадили в «ГАЗель», заставили выпить водки и отвезли домой. Потом разберутся.

В борьбе за каждый прожитый день Белка и не заметила, как превратилась в росомаху. Животное красивое, грациозное, но безумно хищное.

Когда пришло время взрослой, самостоятельной жизни, она, получая аттестат об окончании школы и направление в институт, вдруг неожиданно для себя узнала, что у нее есть мать. Будучи неизлечимой душевнобольной, она многие годы находилась в психбольнице. Первая их встреча была ужасной по неимоверно эмоциональному накалу со стороны Белки и полной апатии со стороны матери.

Бесконечно долгие месяцы потратили девушка и врачи психбольницы для того, чтобы мать наконец-то узнала и восприняла свою дочь. Белка терпеливо приходила в больницу, кормила, купала, расчесывала — в общем, как могла ухаживала за этим дорогим для ее сердца существом. И на третьем году этих титанических усилий произошло чудо. Начались минуты просветления. Хоть и ненадолго, но мать стала узнавать свою дочь и кое-что ей рассказывать. За несколько дней до своей смерти, а умерла она перед самым окончанием Белкой института, женщина поведала историю своей страшной болезни и сказала дочери, где спрятан ее дневник. Умерла она тихо, улыбаясь, прижимая руки Белки к своей груди. Заснула и спокойно ушла. Так уходят праведники и мученики.

Господи, Твоя воля.

Глава 21

Главный судмедэксперт города Александр Петрович Мухин был человеком веселым, добрым, отзывчивым. Он слыл хорошим товарищем, верным другом. С такими людьми, как он, ходили не только в разведку, но и выходили из окружения.

Работа не сделала его циником, и он продолжал радоваться дружескому застолью, красивым женщинам и дорогим старинным вещам. Все в этом человеке радовало глаз. И полная фигура, и широкая улыбка на открытом русском лице, и круглосуточная готовность прийти на помощь. Сегодня на работу ему позвонил его друг, директор мясокомбината Лазарь Исаевич Шмидт, и очень расстроил, сообщив о том, что в городе стали исчезать коллекционеры.

Работая в системе МВД, Мухин не мог не слышать об этом, но иначе как слухи все эти разговоры не воспринимал. Из милицейской практики он знал, что заявление об исчезновении человека принимают у членов семьи через три дня. И таких заявлений в милиции на сегодняшний день было пять. Всех исчезнувших коллекционеров Мухин знал, так как сам имел небольшую коллекцию старинных монет. Честно говоря, до разговора со Шмидтом он не придавал этим событиям большого значения. Препарируя и переваривая полученную информацию, Мухин расстроился окончательно. Дело в том, что все пропавшие были пожилыми людьми и загулять, в общепринятом смысле этого слова, вряд ли могли. Расспросив своих друзей-силовиков, Мухин выяснил, что прокуратурой создана следственно-оперативная группа, в состав которой входили и его знакомые, и она месяц уже топчется на месте.

Чтобы хоть как-то развеяться, Мухин заехал в апелляционный суд к своему другу, судье Старикову, и предложил расписать пулю по «маленькой». Компания подобралась быстро. Третьим согласился быть их общий приятель, судья Коровинский Сергей Германович. Игра задалась, настроение улучшилось, и Мухин, выиграв немного денег и выпив промышленное количество водки, поехал домой. По дороге его развезло, и он остановился. Напротив, в витрине свадебного салона, горела реклама, на все лады расхваливающая подвенечные и выпускные платья.

Союз Нерушимый Республик Свободных… Боже, как давно это было. Где он? Сплоченный, казалось, и вправду на века. Оказалось, что вечными могут быть только небеса, как праздничный торт всевышнего именинника, хаотично утыканный свечами своих, тоже невечных, звезд.

Середина восьмидесятых. Одна шестая часть суши держит в напряге весь земной шар. Частые смены дряхлеющих вождей оставляют всему миру слабую надежду на то, что они не только поднять, но даже открыть ядерный чемоданчик, в силу своего почтенного возраста и критического состояния здоровья, не смогут.

Весна. Наркотический дурман сирени, смешавшись в воздухе с пьянящим угаром акаций и черемухи, делает старшеклассников взрослыми и счастливыми. Проснувшись утром в статусе выпускника, ты вдруг отчетливо понимаешь, что свершилось какое-то чудо. Теперь ты уже не крепостной, бесправный и бессловесный раб системы среднего образования, а взрослый самостоятельный человек, который сам выбирает свою дорогу в жизни. А то, что жизнь будет долгой и счастливой, никто из советских людей не сомневался. Ведь мы всегда были лучше всех, выше всех, быстрее всех и т. д. Теперь все в жизни будет только хорошим и праздничным. Вот, например, школьный выпускной бал. Первый бал в начинающейся взрослой жизни. И хоть задачи у девочек и мальчиков совершенно разные, сегодня все у всех сбудется и получится.

Мухин закрыл глаза и провалился в сон. Ему приснился школьный выпускной бал и он, Саша Мухин, сегодняшний — седой, лысеющий, в белом медицинском халате. С огромными пятнами еще свежей крови, дирижирующий двумя скальпелями духовым оркестром, который исполняет прощальный выпускной вальс. И будто бы его закадычный друг, Курилко Владлен Натанович, но еще тот, семнадцатилетний, высокий, стройный и красивый, подходит и говорит: «Саша, тебе так идет ее кровь!»

Мухин захрипел, вздрогнул, открыл сначала двери, потом глаза, и его начало выворачивать наизнанку.

Глава 22

Взгляды, которые Антон бросал на Лену, были настолько красноречивыми, что даже русалка, сбросив чешую, с готовностью раздвинула бы плавники. Но Лена, казалось, не замечала страданий своего коллеги по работе. Она так сумела поставить себя в коллективе, что у оперов сложилось впечатление, будто все они находятся в центре ее внимания. Она практически на равных пила с ними по поводу и без повода. Участвовала во всех совместных акциях оперского досуга и вскоре, будучи красивой девушкой, стала своим тельняха-парнем.

Что касается Антона, то, как говорили классики, налицо были все пошлые признаки влюбленности. Он понимал, что долго так не протянет, но сделать с собой ничего не мог.

Один раз, подсаживая Лену в служебный «уазик», он как бы случайно подсадил ее не по уставу и получил такой холодный и презрительный взгляд, что долго потом не мог опомниться и прийти в себя. Самое страшное, что все это замечали, и постепенно Антон стал мишенью для острот и шуток всего отдела. С этим надо было что-то делать, но что именно, Антон не знал.

Вот и сегодня, выезжая на задание, Голицын чувствовал себя не в своей тарелке. Им нужно было арестовать на наркопритоне человека, который уже несколько лет находился в розыске.

Дело обычное, но Антон почему-то волновался, как в первый раз.

«Не дрейфь, Князь, справимся», — успокаивал его Кротов. Но легче от этого не становилось. «Лучше бы ее вообще не было», — бросив взгляд на Лену, зло подумал Голицын и отвернулся.

Они подъехали к старинному дому на окраине города и, спрятав машину, вошли в подъезд.

Подойдя к двери, Лена сделала условный звонок: хозяин притона был у Кротова на связи и потому все прибамбасы барыжной конспирации опера знали. Дверь открыл сам хозяин и тут же, для убедительности, получил от Кротова в «грызло». Маруха хозяина с криком «Шары, менты!» бросилась на Лену, но, получив резкий удар в челюсть, мешком упала на грязный пол. Лена нагнулась, чтобы застегнуть на ней наручники, а Антон, вместо того чтобы броситься на цель их визита, зачарованно уставился ей под юбку. Воспользовавшись этим пикантным обстоятельством, разыскиваемый преступник, оттолкнув Антона, выскочил из квартиры. И ни быстро налаженная погоня, ни система «перехват» уже не помогли. Преступник сбежал, оставив опергруппу ни с чем. Несколько случайных наркоманов и пара галлонов опийного экстракта — вот и весь незавидный улов. После этой неудачи Антон понял, что так дальше нельзя. Надо что-то делать. А вот что?!

Глава 23

Средства массовой информации в нашем городе всегда были какими-то вялыми. На заре перестройки у нас появился первый в стране коммерческий телеканал, который продержался какое-то время на энтузиазме и таланте ведущих. Один из них вскоре стал депутатом, а другой уехал в США.

Была еще газета «Ориентир», которую власти закрыли, а редактора за несговорчивость и ершистый нрав не мудрствуя лукаво посадили. Спасибо, что не убили!

На этом, пожалуй, свободная мысль и закончилась. Остальные СМИ стали рупорами либо власти, либо толстых кошельков, что в конечном счете одно и то же. Любое событие, происходящее в нашем городе, освещается дозированно и тенденциозно. Наш город вообще какой-то странный. Иногда кажется, что он и не живет вовсе, а так, существует понарошку. По договоренности с Киевом, по согласованию с Москвой.

Говорят, что тоска зеленая. В нашем городе даже тоска другая. Она серая. А это самая страшная тоска. У нее нет перспективы. Зеленая — она как листва, может вылинять, пожелтеть, опасть, в конце концов, под ветром, дождем и снегом перемен. А серая — она навеки. Да и бог с ней, с серой, лишь бы не почернела!

Откуда только Нобелевские лауреаты по трое и в ряд здесь берутся? От тоски, наверное…

Вот бы от тоски и безнадеги СМИ наши серые не чернели, а полыхнули бы радугой перламутровой! Перестали бы обслуживать всякую нечисть подобно представительницам древнейшей профессии и стали бы свободными! Я бы подписался на все газеты, смотрел бы все наши каналы и понял бы наконец, что свобода слова — это не осознанная необходимость прислуживать нуворишам всех мастей, а возможность говорить Правду, даже если Правда — это чей-то приговор!

С этими невеселыми мыслями Антон употребил самую многотиражную городскую газету по ее прямому назначению, застегнул штаны, вымыл руки и, дружески подмигнув своему отражению в зеркале, пошел на совещание к руководству, получать очередной втык за блестяще проваленную операцию по задержанию известного рецидивиста.

Глава 24

Рабочая окраина города была грязной и безнадежно больной. Болела она неизлечимой усталостью и хронической нищетой.

Тракторный завод, некогда флагман советской индустрии, уже многие годы разваливался на куски. Бездарное руководство сменяло другое, еще более бездарное, и завод уже не дышал, а удивленно смотрел на ладан, ожидая логического конца.

Рабочие жили в барачных общагах, в домах под названием «Титаник» и перебивались случайными заработками. Мужики крепко пили, а бабы бегали, стояли в очередях, готовили, стирали, не забывая при этом оставаться объектами домашнего насилия. Потому что секс после побоев — это не любовь, а какие-то странные рабоче-крестьянские забавы.

А после того, как заботливое правительство объявило в стране кризис, жить в районе стало еще интереснее и небезопаснее. Криминогенная ситуация и раньше была едва ли терпимой, а после объявления кризиса стала просто невыносимой. Кражи, разбои, грабежи, убийства — вот далеко не полный перечень того, чем активно занимались выброшенные на помойку люди.

Приказом начальника УВД из служащих всех райотделов города формировались оперативные бригады для скрытого патрулирования проблемного района с целью выявления преступности и борьбы с ней.

Антон не любил эти плебейские развлечения. Но с появлением в отделе Лены любое задание становилось более интересным и содержательным. И когда на совещании у Дубцова зачитали состав патруля, куда вошли он, Кукушкина и Костромин, Антон обрадовался.

Особенно он был доволен тем обстоятельством, что в их боевом составе будет Костромин, безоговорочно претендующий на роль третьего лишнего. Старший лейтенант Костромин Игорь, далекий от всего, что не касалось напрямую живописи и поэзии, был вообще человеком не от мира сего. Попав в органы после окончания Худпрома, он с завидным энтузиазмом кинулся в оперскую работу. Но вместо уголовной романтики попал в такую непролазную грязь, что замкнулся, ушел в себя и оживал только на пьянках и пикниках, когда доставал свою гитару и пел, ублажая подвыпивших оперов приблатненной «Муркой».

Несмотря на то что работал он вяло, показатели были в норме и начальство терпело его странности. К тому же Игорь оформлял сцену на День милиции и выступал со своими песнями и стихами. Руководство его ценило, секретарши любили. Антон порадовался такому составу, но чуть не сошел с ума от того внимания, которое Лена неожиданно уделила Костромину. Они шли впереди, держась за руки, и читали друг другу стихи. Со стороны это напоминало влюбленную пару и сопровождающего их маньяка.

Ты явление с продолжением,

Ты событие по наитию,

Появляешься с наслаждением,

Исчезаешь так удивительно.

Ты на мясо забьешь мечту мою,

Все испортив улыбкой грустною,

Ты комедия, когда думаю;

И трагедия, когда чувствую.

Ты исчадье чужого комикса,

Сказок детская очарованность,

Группа риска и группа поиска,

Ты неловкость моя и скованность.

Беспредельно отняв законное,

Ты мне шанса не дашь, наверное,

Вслед за чувствами силиконовыми

Наступают разлуки нервные.

За разлуками начинается

Пустота, а за ней — беспамятство,

Разум мой помутился, кажется,

Святотатство приняв за таинство.

Набекрень нимб, в экстазе съехавший,

Я поправлю рукой дрожащею,

От любви твоей не до смеха мне,

А до омута до ближайшего.

Из маниакально-параноидальной задумчивости Антона вывел восхищенный возглас Лены:

— Игорь, неужели это твои стихи?

— Да, — смущенно ответил Костромин, — мои, а что, правда понравились?

— Если посвящены мне, то да, если нет, то графомания, — игриво ответила тонкая ценительница поэзии.

Антон был на грани нервного срыва. Он мечтал о том, чтобы из темных извилин промозглой городской окраины повыскакивали бы бандиты и насильники. Вот тут бы Лена и увидела, кто настоящий, а кто слегка обиженный художник.

— А как тебе вот это? — прижимаясь к Костромину, поинтересовалась юная инквизиторша.

Антон мысленно снял с предохранителя табельное оружие и ускорил шаг.

Лето уйдет, зови не зови,

И не вернется к нам.

Осень моей непростой любви

Делит все пополам.

Это тебе, ну а это — мне,

Это возьмем вдвоем.

И побреду, как слепой во тьме,

С пьяным поводырем.

Я не хотела, видно, сама,

Чтоб ты ушел в тот раз.

Подкараулит где-то зима

И спеленает нас.

Даже в веселых и смелых снах

Цепи нам не порвать…

Как я хочу, чтоб скорей весна

Третьей легла в кровать.

— Королева, я в восхищении, — голосом мистического булгаковского персонажа проворковал Игорь.

Антон, не помня себя от злости, собрал в кучу остатки снесенной этим поэтическим ветром крыши, неожиданно для самого себя забежал вперед и, загородив коллегам дорогу, на одном дыхании выпалил свой искрометный экспромт:

Поэты что наркоманы,

Зависимые от дозы.

Дерьмом набиты карманы,

Фальшивы слезы и позы.

И если на боль и чувства

Реальных ответов нет,

У творчества и искусства

На паперти спит поэт.

И мысленно снова поставил на предохранитель свое табельное оружие. Шекспир заскучал.

— Злой ты, Антон. Уйдем мы от тебя… — Лена еще сильнее прижалась к Игорю.

Дежурство прошло спокойно, без всяких эксцессов. Всю дорогу домой Лена не проронила ни слова. У дома бросила «пока» — и растворилась в подъезде, оставив Антона один на один со своей неразделенной страстью.

Господи, дай мне силы.

Глава 25

В кабинете председателя совета директоров Голицына Вадима Януарьевича раздался звонок. Удивление в голосе секретарши вывело хозяина кабинета из философски сонливого состояния, заставив отказаться от созерцания такой прозрачной и открытой личной жизни рыбок в аквариуме.

— Вадим Януарьевич, вас спрашивает некто Гаджиев. Я сказала, что у вас совещание, но он требует срочно соединить.

Вадима передернуло. Он совсем забыл о том, что сегодня должна быть встреча с этим неприятным типом, и коротко бросил секретарше:

— Соедините.

На том конце невидимого провода трубка зафонтанировала восточными прибаутками:

— Здравствуй, дорогой, здравствуй! Передай своей секретарше, что орел с любой высоты видит певчую птичку. Если меня с ней не познакомишь, кровным врагом на всю жизнь, слушай, будешь! Аллах свидетель, голос у нее, как ручей горный, чистый и светлый. Вай-вай, Вадим, какой ты счастливый, какой счастливый!

— Успокойся, Джахар, успокойся, она свидетельница Иеговы, им по вере нельзя знать других мужчин, кроме мужа!

— Эх, Вадим, Вадим! Ты знаешь, почему утро правоверного мусульманина начинается со слов молитвы: «Благодарю тебя, Аллах, за то, что не создал меня женщиной»? Чтобы с того момента, как проснулся, и до того момента, пока не уснул, мог бы служить им верой и правдой! Да и что это за вера такая, что любить не разрешает? Неправильная вера, жестокая.

— Ладно, ладно, Джахар, о вере мы еще поговорим, давай о деле.

— Вот всегда так. Ну ладно, ладно, давай. Жду тебя сегодня в «Бухаре» в четырнадцать ноль-ноль. Пить вино будем, плов, шашлык кушать будем, о деле, о любви, о вере говорить будем. Будь здоров, дорогой.

Вадим положил трубку, нервно закурил и, прикрыв глаза, вспомнил тот первый роковой день, когда выдал своему другу Саше Суворовцеву так называемый «ночной» кредит. Между банкирами-профессионалами существует такая форма взаимовыручки. Пока идет проверка одного банка — другой дает ему наличные активы на время этой проверки. После проверки их благополучно возвращают обратно. Но случилась трагедия. Сашку убили, и тайна «ночного» кредита ушла с ним в могилу. В хранилище образовалась «дыра», и Вадим чуть не сошел с ума, пока ему кто-то не подсказал обратиться к чеченской диаспоре. Джахар отнесся к проблеме с пониманием и дал нужную сумму на достаточный срок под небольшой процент. А взамен попросил о небольшой услуге, практически не криминальной. Трудоустроить пару родственников. И с этого дня жизнь Вадима превратилась в кошмар. Начальником кредитного отдела его банка стал человек, принятый на работу по рекомендации Джахара.

Вскоре и начальником службы безопасности стал человек с той же рекомендацией. А в дальнейшем заработала очень интересная схема по выкачке денег у акционеров банка. Банк стал выдавать кредиты под залог недвижимости и гарантии третьих лиц. Допустим, кто-то хотел продать недостроенный дом, либо хороший частный коттедж, либо приличный участок земли с небольшим строением — не в этом суть. Важно другое. Если реальная стоимость объекта составляла, к примеру, сорок-пятьдесят тысяч долларов, то приходившие к хозяину оценщики искусственно надували ее в три-пять раз больше и говорили: мы покупаем ваш дом, но у нас не хватает денег и придется взять кредит. В банке оформляли кредит на сто двадцать-двести тысяч долларов под залог этого дома и пачку документов фирм-гарантов с миллионными оборотами, которые на самом деле были фиктивными. Получив кредит, пару-тройку месяцев аккуратно платили процент, после чего предоставляли банку возможность разбираться с лицом, оформившим на себя кредит (а это, как правило, был человек без определенного места работы). К тому же банк становился счастливым обладателем неликвидной недвижимости. И кому после этого предъявлять претензии? У службы безопасности нет сыскного отдела, чтобы проверять надежность фирм-гарантов. А у кредитного отдела нет рентген-аппарата, чтобы проверить, будет ли платить этот конкретный клиент.

Дальше — еще интереснее. Джахар нашел военных с очень большими звездами и очень широкими лампасами. Одни соглашались продать оружие, а другие готовы были отправить его из Одессы под видом гуманитарного груза голодающим африканским детям. Финансирование этой схемы шло через банк Вадима. Но тут все взорвалось в прямом и переносном смысле этого слова. Первый взрыв прогремел в Вербной, на военных складах, когда нечем было перекрыть нехватку оружия и боеприпасов. Второй в Одессе, когда в порту начался скандал из-за дебилов диджеев, которые провожали отходящие от причала корабли красивой музыкой из кинофильма «Титаник».

И наконец третий, когда пираты Сомали, не разобравшись толком в ситуации, захватили судно с грузом, который им же и предназначался. И пока ублюдки депутаты всех мастей сыто пиарились в различных политических ток-шоу, а часовые, охраняющие на улице Банковой дом с химерами, стояли по колено в слезах матерей и детей моряков, взятых пиратами в заложники, Вадим с ужасом искал выход из этой ситуации. И чем больше он об этом думал, тем отчетливее понимал: выхода нет. Вернее, он есть — это смерть самого Вадима. Но такой выход его не устраивал. Более того, Вадим хотел не только выжить, но и освободиться из «кавказского» плена. И чем больше он размышлял об этом, тем больше склонялся к тому, что помочь ему может только один человек — его брат Антон.

Неприятности вместе с гениальными идеями витали в воздухе. Только одни, вдыхая идею, выдыхали открытие, а другие, вдыхая неприятности, — выдыхали проблемы.

Одной из таких проблем для Вадима были его взаимоотношения с Антоном. Дело в том, что эта вялотекущая проблема имела односторонний характер и касалась только Вадима.

Антон был человеком легким и привык довольствоваться малым, постепенно своим трудом и упрямством превращая это малое в большое.

Вадим всегда люто завидовал брату. И в детстве, когда Антон не задумываясь влезал в любые драки и разборки дворового и районного масштаба, и в юности, когда одна девица сменяла другую в ярком калейдоскопе его личной жизни. И сейчас, когда завидовать, казалось бы, и вовсе нет причин. Вадим — крупный банкир, известный меценат, видный общественный деятель. А Антон просто мент. Но все равно зависть — великое чувство, и оно не покидало Вадима. Отказ брата организовать совместный семейный бизнес вначале просто раздражал Вадима. А теперь, когда Вадим заигрался в опасные игры с поставками оружия через «УкрСпецЭкспорт продакшн» в Судан, что было строжайше запрещено Советом безопасности ООН, наличие рядом такой серьезной фигуры, как брат, было для Вадима вопросом жизни и смерти!

Используя свои оперативные возможности, а консультантом Вадима по вопросам безопасности был бывший полковник КГБ, полжизни прослуживший в девятом управлении, он узнал о появлении в жизни Антона такого прекрасного стимула, как Лена Кукушкина. Через начальника райотдела Потапова ему удалось сделать так, чтобы Лена привезла в его банк какие-то бумаги.

Когда секретарша доложила о посетительнице, Вадим, заранее подготовившийся к разговору, поднялся навстречу гостье.

— Я много слышал о вашей красоте, но то, что я вижу, потрясло мое воображение, — рассыпался он в комплиментах. — В последнее время стало модным, когда милиционеры получают титул Мисс Мира, но видеть Мисс Вселенную в своем кабинете, признаться, выше моих сил.

— Я тоже слышала, что два яблока, вне зависимости от спелости, катятся от яблони в разных направлениях, но чтобы в настолько разных и так далеко, вижу впервые.

— Очень двусмысленный комплимент, — делая ударение на слоге «мент», ответил Вадим.

— Что-нибудь еще? — спросила Лена, кладя папку с документами на стол.

— Только надежду, — с мольбой в голосе ответил очарованный Вадим.

— Надежда, как вы понимаете, умирает последней. Так пусть же наша умрет тихо, быстро и без агоний. Чтобы мы по очереди не выносили из-под нее судно и не врали ей, что она обязательно выживет. Пусть она не будет обузой ни вам, ни мне. И еще. В следующий раз, когда вам понадобятся бумаги, воспользуйтесь фельдъегерской службой, я все-таки опер, а не разносчик пиццы. Всего вам доброго, Вадим Каинович.

И Лена быстро вышла из кабинета.

Из глубокой задумчивости Вадима вывел звонок мобильного телефона. Звонила любовница Вадима — как всегда, не вовремя. Бесшабашная, безумная, безмозглая кукла по имени Варвара, или Варби.

— Вадик, мне скучно. Если ты не приедешь сегодня, мне опять придется наложить на себя руки. За ту неделю, что мы не виделись, они болят у меня, как у швеи-кружевницы.

— Варя! Я же просил не доставать меня, пока сам не позвоню.

— Вадик, ты странный какой-то. У меня вчера закончились деньги. Я и так, сутки живя впроголодь, не трогала тебя. Если ты сегодня не приедешь, я на ручке душа сделаю татуировку твоего имени и утоплюсь в слезах.

— Варя, угомонись. Не до тебя.

И Вадим выключил телефон.

По дороге в ресторан Вадим попытался просчитать, сколько у него времени на ответную многоходовку, и по всем подсчетам получалось немного. Всего пара-тройка недель. «Успею, — стирая эмаль металлокерамики, медитировал Вадим. — До корней сотру, а успею!»

Глава 26

Вадим позволил себе приехать в «Бухару» с небольшим опозданием. Навстречу ему, радушно раскрыв объятия, поднялся высокий мужчина ярко выраженной кавказской наружности.

— Здравствуй, дорогой, здравствуй!

— Здравствуй, Джахар, рад тебя видеть.

— А почему один, без секретарши? Я тут Коран приготовил, хотел ей подарить.

— Ладно, Джахар, времени мало, давай о деле поговорим.

— Слушай, дорогой, зачем обижаешь? Что я сделал тебе плохого? Что ты, не съев со мной куска хлеба, не выпив глотка вина, решил сразу о деле говорить? Посмотри на этот шашлык. Моложе этого баранчика только подснежники на нашем столе. Вкуснее этого плова только манна на небесах, а слаще этого изюма, Аллах свидетель, только улыбка твоей секретарши.

Человек, немного меньше знавший Джахара, чем Вадим, принял бы весь этот восточный чес за чистую монету. Но Вадим видел, как из-под косматых бровей его насквозь буравят два черных холодных зонда джахаровских глаз.

Вадим молча налил себе бокал водки и, не глядя на собеседника, залпом, как воду, выпил. Не успел он откинуться на подушки, как воздушное облако в парандже с потрясающим упругим животиком и множеством черных косичек принесло горящий кальян и незаметно растворилось в другом облаке, но уже из дыма.

В воздухе разлился аромат двойного арабского яблока. Джахар несколько раз затянулся и тихо спросил, совсем без акцента:

— Ты что, серьезно хочешь выйти из дела?

— Нет, Джахар, я просто хочу закончить дела с тобой. Я тебе ничего не должен. Сегодня я уволил начальника кредитного отдела, начальника службы безопасности и ту уборщицу, которая натыкала жучков даже в моем туалете. Если у тебя есть вопросы ко мне, задай их сейчас, потому что за этот обед каждый заплатит сам. Я свою долю, а ты свою.

— Вадим, ты что, угрожаешь мне? Может, ты забыл, какие люди стоят за нашими проектами?!

— Нет, Джахар. Я все хорошо обдумал, и решение уже принято, поэтому наедайся всласть и накуривайся впрок. Я не сирота, за меня есть кому слово сказать. Все остальные темы, если они возникнут, будем обсуждать через оптику.

Вадим встал. Бросив на стол сто евро и не попрощавшись, он вышел из ресторана. Джахар взял купюру, спрятал в карман и задумчиво прошептал:

— Ты ошибся, шакал и сын шакала, сто грамм водки столько не стоят. Ты ошибся!

Звонок Антона застал Вадима, когда он подъезжал к банку…

Глава 27

Часом позже в салоне своего внедорожника Вадим Голицын тихо беседовал с прокурором Исямовым.

— Значит, условия такие: двадцать тысяч долларов на текущие расходы и место начальника службы безопасности в моем банке с окладом семь тысяч долларов, когда вас вышибут из прокуратуры.

— Ну зачем так мрачно, Вадим Януарьевич? Мы еще повоюем. Но хочу сразу предупредить. Двадцать тысяч — это аванс. Много разных непредвиденных расходов. Скажем, пятьдесят тысяч — это вместе с моим небольшим гонораром. И своим трудоустройством я занимаюсь сам. С этими деньгами я могу смело гарантировать вам, что в ближайшие дни он будет арестован (еще не знаю, за что именно) и водворен в СИЗО. И поверьте моему опыту, ему там не понравится!

— Вы что, издеваетесь надо мной? Что значит «ему там не понравится»? Да он должен испытать животный страх и за пару-тройку дней потерять человеческий облик! Он должен превратиться в растение, в пыль на сапогах надзирателей! И когда это произойдет, появлюсь я, белый и пушистый, чтобы вытащить его из этого дерьма. Если за этот срок его задница потеряет анатомическую девственность, а он сам — мужское и человеческое достоинство, это, надеюсь, только пойдет ему на пользу.

— Это ваш выбор. Когда я смогу получить деньги? Дело в том, что нужно некоторое время на подготовку.

— Завтра у меня в офисе, в двенадцать.

Через полгода после смерти матери, вступив в права наследия, Белка поселилась в двухкомнатной квартире, где среди прочих важных и не очень бумаг отыскала старую общую тетрадь с красивой каллиграфической надписью на обложке: «Дневник выпускницы». Впившись в него глазами, Белка открыла для себя такую страшную тайну, что сразу же отчетливо и ясно поняла: весь смысл ее дальнейшей жизни будет подчинен только одному желанию, только одной страшной, но великой цели — ОТОМСТИТЬ!!!

И еще до того как она перевернула последнюю страницу, в ее красивой и коварной головке сам по себе выстроился четкий и оригинальный план этой мести. А детали этого плана, как обычно, должен был подсказать главный учитель и экзаменатор одиноких мечущихся душ — жизнь.

Глава 28

Депутатам нашего города очень не везло с избирателями. Какие-то странные они все были. Старики почему-то были крепкими и сразу же после выборов не умирали! Хотя, казалось бы, порядочный человек, исполнив свой долг и проголосовав, должен был уйти подобно мавру. Молодежь и среднее поколение по наивности и тупоумию требовали исполнения предвыборных обещаний. Это ж надо, какие дураки! Обещать — это ведь не жениться! Когда же люди наконец-то поймут, что человек сам кузнец своего счастья? И если девушка приходит с кузнецом на сеновал, то юноша будет счастлив. Так игриво думал, заканчивая прием избирателей, депутат райсовета Бояринов Анатолий Павлович, главный режиссер местного театра оперетты.

Анатолий Павлович отцветал. Прожив большую часть своей жизни пустоцветом, к старости он вообще потерял интерес ко всему, что напрямую не касалось его самого. Ему приходилось все время — и с годами все менее талантливо — играть разные роли. Роль друга, любовника, начальника, подчиненного, покупателя, продавца и т. д. Некогда пышная шевелюра поредела, глаза, в молодости голубые, стали водянисто-серыми, а живот и красные прожилки на лице свидетельствовали о ночных возлияниях и проблемах с пивом. Ляжки разжирели, что создавало, особенно летом, серьезные неудобства из-за натирания при ходьбе и «благоухания».

Император Веспасиан, кажется, автор фразы «деньги не пахнут», знал, что говорил. Ведь именно он, первый придумавший общественный туалет, решил пополнять свою казну за его счет. Но детище нашего просвещенного века, так называемый биотуалет, напоминал кунсткамеру зловоний. Вот и сегодня, идя на встречу с избирателями, Анатолий Павлович вынужден был воспользоваться ненавязчивым, социально доступным муниципальным сервисом. В этой рваной нирване токсикоманских утех нельзя было находиться больше минуты без тяжелого скафандра.

Бояринов, вылетев из пыточной кабинки, чуть не сбил с ног бабушку, которая обилечивала несчастных токсикоманов. Она профессионально могла бы поспорить с императором о его весьма сомнительном постулате. Извинившись, Бояринов как можно дальше отбежал от этого муниципального нарыва и вошел в Центральный городской парк. В студенческие годы, в те старые добрые времена, в этом парке под огромным столетним дубом, называемым в народе «Баобабом», напротив цивилизованного общественного туалета на лавочке собиралась местная городская рафинированная интеллигенция, то есть секс-меньшинства. Там, в этом туалете, Анатолий Павлович впервые и узнал тайные прелести мужской любви.

Тогда за мужеложество сажали, поэтому гомосексуалисты, как и коммунисты-подпольщики, были конспираторами.

Сегодня, проходя через парк, Анатолий Палыч загрустил о таком далеком и прекрасном прошлом. Дело в том, что, будучи бисексуалом, Бояринов до сих пор не определился, что все-таки лучше — плюс или минус. Он одинаково приятно ощущал себя и в роли мужчины, и в роли женщины. Сегодня у него было прекрасное настроение, так как ему наконец удалось склонить к сожительству юного выпускника хореографического училища в обмен на обещание одной из главных партий в готовящейся в скором времени премьере.

Скверный мальчишка сам шел на контакт. Он выписывал такие пируэты, так вертел своей аппетитной попкой, что у Бояринова кружилась голова. Проблема состояла в том, что родная сестра этого парня, солистка балета и выпускница того же училища, тоже нравилась Бояринову и как будто была совсем не прочь стать фавориткой. Но в этой гражданской войне брат победил сестру и на время полностью овладел и мыслями, и гениталиями Бояринова.

«Почему Бог дал мне возможность быть таким счастливым?! Ведь это только богоизбранным дано понять все тайны мироздания», — ласкал свои залитые спермой извилины старый куртизан, предвкушая встречу со своей новой пассивной пассией…

Прием заканчивался. Бояринов устало врал очередной жертве демократии о том, что ее текущая крыша — это его, депутата, головная боль, как вдруг дверь кабинета открылась и существо, скорее космическое, чем земное, превратило казенную приемную в альков Людовика XIV.

Рванувшись из-за стола навстречу своей судьбе, Бояринов вытолкал за дверь испуганную старуху, по дороге назначив ей на завтра свидание на крыше, и застыл, пораженный увиденным.

Девушка была такой красивой, что уже давно отвыкший от естественного и натурального, лживый и искусственный Бояринов почувствовал вдруг, что готов сейчас на все, готов даже сказать правду. Вернись сейчас та бабка с дырявой крышей и спроси у него, который час, он без заминки бы ответил: семнадцать ноль-ноль.

— Что с вами? — спросила секретарша, увидев разительные перемены, случившиеся с ее патроном. — Вам плохо?

Дура! Знала бы она, как ему хорошо!

— Нет, Евгения Прокофьевна, все в порядке. Что вам угодно, девушка?

— Ой, я, кажется, ошиблась дверью, — прошептало смущенное чудо и исчезло, оставив в память о себе такой запах, вдыхать который Бояринову хотелось остаток своих дней.

Догнав ее в коридоре, Бояринов, волнуясь и от этого страшно потея, вручил девушке приглашение на завтрашнюю премьеру.

Глава 29

Ночи в это время года уже приобретают тот голубой колдовской окрас, когда влюбленным и поэтам не хочется выбираться в серость рассвета.

Две эти категории ночных небожителей родственны во всех своих проявлениях. И те и другие не любят толпу, яркий свет и громкий шум. Все перечисленное отвлекает их от главного — любви! Ночи весной пробуждают все лучшее в человеке и все главное в природе.

Курилко любил это время года. Ему казалось, что природа в большом долгу перед весной. Зима ему виделась спящей красавицей, просыпающейся от первого, робкого и горячего, поцелуя солнечного луча, бесконечно влюбленного в холодное совершенство. Лето он представлял в виде сытой ленивой доброй «путаны», готовой всех согреть и приласкать. Осень видел дородной, пожилой, щедрой многодетной мамашей, спешащей всех одеть и накормить.

И все-таки природа в большом долгу перед весной. Все начинается с пробуждения. Ведь, когда спишь, ты тоже как бы живешь? Во сне и любишь, и летаешь, и борешься, и страдаешь, и просыпаешься то потным, то озябшим, понимая иногда с радостью, а иногда с грустью, что все это только приснилось.

Курилко Владлен Натанович считал себя человеком состоявшимся. Он был хорошо образован и пришел в профессию не от безнадеги, как бывает со спившимися хирургами, а по желанию, по собственному желанию! Некоторые патологоанатомы стесняются своей специальности. Курилко же всегда хотел стать патологом и стал им. Его всегда интересовали проблемы добра и зла, жизни и смерти. Он очень осторожно и уважительно относился и к тому, и к другому. За годы работы в своем ремесле он пришел к Богу. Потребность посещать храм появилась очень давно. Вначале, как у всех, просто интерес. Скорее детский, стадный, чем осознанный. Потом, в юности, ему вдруг стало интересно, почему в храме летом прохладно, а зимой тепло. Позже, когда повзрослел и погряз в сомнениях и грехах, облегчение наступало только после исповеди и молитвы. Он не был образцом веры и послушания, но его стремление раскаяться и смириться было искренним и глубоким!!!

Господи! Ты все видишь!

Узнав о том, что Антон Семенович, выйдя на пенсию, перенес инфаркт, Белка встретилась с его лечащим врачом. Она подробно расспросила о состоянии его здоровья, узнала, что ему можно, а что нельзя, и еще раз поблагодарила доктора за верность клятве Гиппократа. После этого она навестила старика и наговорила ему кучу приятных вещей о том, как хорошо он выглядит сейчас и каким отменным самцом был раньше. Ее огромные хитрые глаза лучились восторгом и желанием. Макарова вновь накрыло такой приятной волной, что он еле-еле сдержался, чтобы не наброситься на нее прямо на лавочке в больничном парке. Все понимающая Белка предложила небольшую прогулку на природу. Ничего личного. Просто погулять подальше от людских завистливых глаз, вспомнить счастливые давние времена. Макаров купил в ближайшем магазине водку, закуску, и они поехали за город.

Через полчаса Белка вывела Макарова на очень живописную поляну, находящуюся недалеко от воды. Юбка на Белке была такая короткая, а декольте таким глубоким, что бывший плейбой даже не знал, с чего начать. Все понимающая Белка быстро разделась и оказалась в таком крохотном купальнике, что близорукий человек мог не заметить его, а дальнозоркий оценил бы по достоинству.

Антон Семенович бросился на Белку, но с ужасом понял, что возраст и болезни не дадут ему больше властвовать над этим податливым и желанным телом. В отчаянии он налил себе стакан водки и молча выпил его до дна. Пока он хрустел огурцом, мысленно проклиная себя за то, что согласился поехать на этот позорный для него пикник, Белка снова налила водки, на этот раз не забыв и о себе, и ласково сказала:

— Успокойся, Антоша, ты не стайер, ты спринтер. Ты долго запрягаешь, но зато быстро и хорошо едешь. Не нужно волноваться, просто расслабься, а я все сделаю сама.

И, странное дело, он успокоился. Как тогда, много лет назад, когда Белка, будучи ребенком, командовала им в постели, а он с радостью подчинялся, сдавался, покорялся… Они выпили, и водка не показалась ему горькой.

Вместо закуски она впилась в его губы страстным поцелуем, и он вдруг почувствовал такое томление в низу живота, как будто не было ни возраста, ни болезней, ни строгого предупреждения врачей о недопустимости стрессов и нагрузок.

Дальше был королевский, умопомрачительный минет и давно забытая твердость того, что он уже несколько лет незаслуженно обзывал катетером.

— Давай растянем наше удовольствие, — неожиданно предложила Белка.

— Давай, — задыхаясь, согласился Макаров.

Белка сняла микстурную резинку, которой были туго стянуты в хвост ее волосы, и перехватила ею его мошонку. Потом, резво оседлав его, она поскакала галопом к Фудзияме сладострастия.

Поначалу Макаров старался поспевать за ней, и у него это неплохо получалось. Затем он засбоил, стал отставать, а вскоре и вовсе остановился, с ужасом осознавая, что уже приехал…

В следующий миг в груди его что-то рвануло, в глазах потемнело, и с последней, такой важной для него мыслью: «Неужели не кончу?» — он закончил свое земное существование.

Князь Андрей, лежащий со знаменем в руках на Праценской горе, найденный изумленным Наполеоном, не был так счастлив, как Антон Семенович в последний миг своей никчемной и пустой жизни. «Учитель, умирая, живет в своем ученике…»

Глава 30

Однажды, после того как Антон предпринял тщетную, но честную попытку не смотреть лишний раз в сторону Кукушкиной, а то и, если сил достанет, вообще игнорировать ее пристально-вопросительный взгляд, а заодно и придурковатую улыбку Кротова, он был самым решительным образом остановлен на улице, прямо возле райотдела.

— Послушай, Антон, что с тобой? — Голос прозвучал неожиданно, но от этого не менее приятно.

Лена подходила медленно и плавно. В форме она была еще привлекательнее и желаннее, чем в платье. «А я ведь еще не видел ее в платье», — почему-то подумал Антон. Следом за Леной, улыбаясь — кто бы сомневался? — подходил Кротов.

«Да что им всем так весело?» — раздраженно подумал Антон.

— Ты что, меня игнорируешь?

— Я? Почему?

— Да потому, что не отвечаешь. Итак, повторяю вопрос: Антон, что с тобой?

— В каком смысле?

— Да в самом прямом.

Неловкую паузу нарушил гнусавый голос Кротова:

— «Он молчал невпопад и не в такт подпевал».

— Да хоть ты заткнись, и без того тошно! — вспылил Антон.

Как ни странно, Кротов не стал задираться, а, спрятавшись за Лену, сказал только:

— Я же говорил тебе, что он не в адеквате. Наверное, узнал о своем страшном диагнозе.

— Каком еще диагнозе? — неподдельно испугалась Лена.

— Как, ты не знаешь? Да весь отдел только об этом и говорит. Но это служебная тайна.

— Какая тайна, если весь отдел говорит? — улыбнулась Лена.

— Дай страшную клятву, тогда скажу, — продолжал упираться Кротов.

— Век поля не пахать, честное фермерское. Урожаем будущего года клянусь. Пусть иссякнут закрома родины, если совру. Ну говори, Крот, не томи.

— Ладно, скажу. Он влюбился.

Антон вдруг покраснел и разозлился, будто бы его застали за чем-то очень непристойным.

— У тебя, Крот, старческий маразм прогрессирует на фоне быстро приближающейся пенсии. А тебя, Лена, я не игнорирую, просто задумался.

— Обо мне?

Антон покраснел и понял, что этот спарринг он снова проиграл, но тут прозвучал спасительный телефонный звонок. Звонил брат Вадим и просил о срочной встрече.

Последнее время у Вадима, преуспевающего банкира, были какие-то проблемы, но он о них не рассказывал, и Антон особенно не переживал. Однако сейчас голос брата казался взволнованным и настойчивым, и Антон, извинившись перед Кротовым и Леной, поехал на встречу с ним. В зеркало заднего вида он наблюдал, как Лена, разговаривая с Кротовым, узким носком туфельки вычерчивает параболы на горячем от возбуждения песке.

За что мне это, Господи?!

Глава 31

Антон встретился с братом в одном из центральных ресторанов с многообещающим названием «100 пудов». Это место славилось не только хорошей кухней, но и красивыми малолетками, которые каждый вечер слетались сюда, как бабочки-однодневки на яркий свет и вкусный запах. С появлением в его жизни Лены охотничий пыл немного угас, и Антон просто платонически любовался этой свежестью и красотой, находя в своем философском созерцании много ярких и неожиданных красок. Вадим же, напротив, вовсю сыпал комплиментами, бросая налево и направо плотоядные взгляды.

Разговор шел ни о чем и явно не клеился.

— Что ты ходишь, как цирковая лошадь по кругу? Говори прямо, зачем позвал, — не выдержал Антон.

— А что, родные братья уже не могут просто так посидеть и «о делах своих скорбных покалякать»? — задиристо взбрыкнул Вадим.

— Посидеть и покалякать не грех, если забыть, что один из калякающих директор банка, а другой мент, тоже с полной задницей проблем, — парировал Антон и повторил: — Говори прямо, зачем звал? Если опять затянешь свою песню неизвестного акына о семейном бизнесе, то скажу сразу: мы одна семья, я люблю тебя как брата. Но совместного бизнеса у нас не будет. Из меня бизнесмен, как из тебя участковый. А идти к тебе в охрану и корчить из себя Кевина Костнера я не хочу. Да и ты не очень похож на Уитни Хьюстон.

— Антон, успокойся. Ты не прав. Я разговаривал с отцом и матерью. Они очень беспокоятся за тебя. Сколько можно топтать грязную землю? Сколько можно сражаться с ветряными мельницами? Кому и что ты пытаешься доказать? Сейчас такое время, когда каждый за себя. Порознь из этого окружения выходить трудно. Давай выбираться вдвоем. Попробуй. Если не получится, ты всегда можешь вернуться в свой убогий — прости, убойный — отдел. Уголовные дела что рукописи — не горят. Они веками хранятся в архивах своих петровок и лубянок. Поверь, твои преступники не успеют соскучиться по тебе, как ты снова будешь в строю. Если, конечно, не получится. Ты уже достаточно повоевал. Теперь попробуй себя в мирном созидании. И кстати, девочка эта… как ее зовут, кажется, Лена… очень дорогая, по-моему.

Антон при упоминании Лены сразу изменился в лице.

— Слышь, златоуст медовый, а Лену ты откуда знаешь и чего сюда ее приплел?

— О, сразу проснулся, реакция, как у Брюса Ли. Не бойся, я тебе не конкурент, она не в моем вкусе. Просто недавно она привезла мне на работу бумаги, связанные с теми компьютерами, которые мой банк в виде шефской помощи передал вашему райотделу, — успокоил его Вадим.

Но Антон почему-то не успокоился, а наоборот, напрягся, замкнулся и скомкал разговор. А затем, сославшись на срочные дела, бросил на столик деньги за выпитый чай и быстро ушел из бара. Вадим, явно расстроенный, покачал головой и серьезно о чем-то задумался, не замечая больше заинтересованных взглядов красивых малолеток, сосущих свои коктейли. «Опять мимо, — сверлила голову неприятная мысль. — Что за срань?!»

Глава 32

Лена позвонила сама, и это был салют победы над поверженным в прах рейхстагом Антоновых чувств. Поболтав пять минут ни о чем, она легко дала себя уговорить встретиться сегодня возле метро имени знаменитого в прошлом и изящного архитектора.

Ту би ор нот ту би… Этот сакраментальный вопрос хотя бы раз в жизни задавал себе каждый мужчина. Странно, а почему женщины этим не страдают? Да потому что они задают этот вопрос ежедневно по сто раз на дню. Совершая покупки, проезжая на перекрестке на запрещающий сигнал светофора, делая зачастую неправильный выбор между старым, но богатым и молодым, но бедным любовником и так далее.

Под видимым легкомыслием и безответственностью женского выбора на самом деле скрыт глубокий, загадочный и великий смысл. Но понятен он, конечно, далеко не каждому. Понять женщину может только женщина.

Вот и сегодня Лена, собираясь на первое свидание с Антоном, долго не могла сделать правильный выбор. Начиная с белья и макияжа и заканчивая решением идти или не идти. Нутро амазонки подсказывало ей, что нужно прийти, увидеть и, естественно, победить. Но внутренний голос истосковавшейся по нежности и любви женщины подсказывал ей, что, однажды придя, она уже никогда не сможет уйти.

Антон при всей его внешней «казановости» на самом деле казался ей ранимым и беззащитным перед простыми и добрыми человеческими отношениями.

У героя секс-труда Казановы на самом деле за всю его долгую и беспутную жизнь было всего-то сто двадцать две любовницы. В наше время даже выпускник ПТУ может похвастаться такими же, если не более высокими показателями.

Лена любила Антона, наверное, даже больше, чем Антон любил Лену. Но у нее были проблемы гораздо более важные, чем устройство личной жизни, и она боялась, что, дав Антону себя увлечь в это дальнее и бесконечное плавание под названием Любовь, она потеряется и растворится в нем.

Поэтому, когда за полчаса до назначенного ею же самой срока раздался телефонный звонок майора Дубцова с требованием седлать своих недоразвитых лошадей и скакать, бросив все, на работу, Лена даже обрадовалась и решила для себя, что это судьба.

Глава 33

После звонка Лены Антон принял душ, побрился и вылил себе на голову ведро дорогого французского одеколона в виде шляпы Наполеона с многообещающим, как ему перевели, названием «Я пришел».

Его приятель руководил вторым ГОМом на крупнейшем в Европе вещевом рынке, поэтому прикид от Армани достался Антону почти даром.

Один раз, придя к приятелю на работу, Антон застал интересную картину, достойную кисти классиков эпохи возрождения малого и среднего бизнеса. В длинной очереди в дежурную часть ГОМа стояли очень специфические клиенты. Почти всех их Антон знал в лицо. Это были представители сложной и уважаемой в преступном мире профессии — карманники. Эти люди пришли, как позже выяснилось в разговоре с другом, не за тем, чтобы написать явку с повинной, а чтобы сдать в дежурку паспорта, удостоверения личности, права и другие личные документы граждан, которые они якобы «случайно нашли». А дело было вот в чем. Здешние менты, не в состоянии справиться с таким распространенным явлением, как кража, приняли чисто большевистское решение: возглавить его! Мало того что они получали свою долю, так еще строго-престрого следили за тем, чтобы «щипачи» сдавали документы обворованных ими лохов. Расчет был правильный. Деньги — дело наживное, а документы — головняк. По радио на рынке то и дело звучали объявления: «Товарищ такой-то, утерянные вами документы находятся в отделении милиции. Просьба зайти и забрать!» Радостный облапошенный фраер, задрав подрезанный «мойкой» подол, срочно бежал в милицию и благодарил сердобольных стражей порядка за проявленные ими бдительность и чуткость. Никому и в голову не приходило писать заявление об ограблении. Да и были ли деньги? Кто знает?

Дело было так хорошо поставлено, что даже видавший виды Антон удивился. А впрочем, способность удивляться в наше время сродни чувству юмора. Это одно из немногих чувств, составляющих нашу защитную оболочку. Ведь гнев делает нас безрассудными, любовь — беззащитными, ненависть — уязвимыми… А удивление и чувство юмора — защищенными.

Итак, прикинувшись денди, Антон за полчаса до назначенного времени с букетом красивых роз, отобранным им лично у неимоверно жадной цветочницы, мужа которой, пьяницу и садиста, он не раз задерживал и приводил в чувство, стоял на площадке у странного памятника под названием «Влюбленным». Дело в том, что на постаменте были весьма бездарно изображены две бесполые, очевидно в детстве сильно переболевшие рахитом фигуры, которые слились в прощальном поцелуе. Издали эти два равносообщающихся глиняных сосуда мало напоминали радостных влюбленных, а вблизи и вовсе были похожи на крах. Глядя на них, Антон вдруг с ужасом понял, что Лена не придет.

И как бы в подтверждение его страшной догадки зазвонил телефон и начальник отдела Дубцов, будь он сто лет счастлив в браке, сообщил об очередном убийстве на их территории. Антон возложил цветы к траурному монументу своих внезапно рухнувших надежд, перезвонил Лене и уехал в райотдел.

Глава 34

В квартире коллекционера Борисова был страшный бардак. Домработница старика, которая и сообщила о случившемся, тихо всхлипывала на кухне и в третий раз пила валокордин. Капитан Кротов уже который раз пытался поговорить с ней по душам, но она только плакала и ничего толком сказать не могла. Все ценные вещи были как будто целы, но разгром в квартире свидетельствовал о том, что здесь что-то искали. Следов взлома на двери обнаружено не было. Похоже, Борисов сам открыл дверь своему убийце или убийцам. Тело старика удобно, даже чуть вальяжно — оказывается, и так можно встретить смерть — полулежало в кресле, словно он принимал гостей и о чем-то с ними беседовал. Глаза были закрыты, а на уже слегка окаменевшем лице застыло спокойное и умиротворенное выражение. И если бы не маленькое пятнышко уже запекшейся крови, проступившее на дорогом китайском стеганом халате, можно было бы подумать, что он заснул.

— Судя по трупным пятнам, температуре тела и другим непонятным для вас признакам, смерть наступила около суток назад. Причина смерти — пулевое ранение в область сердца. Более точное время и причины покажет вскрытие, — сказал, закончив предварительный осмотр, Мухин.

— Да… — Майор Дубцов зябко поежился. — Не разбой, так заказуха. Что за работа такая?! Ни выходных, ни проходных. Когда все это кончится?

— Преступность неистребима, товарищ майор. Нам безработица не грозит, — успокоил Дубцова Кротов.

— Тебе хорошо зубоскалить, ты почти на пенсии. А мне еще год это дерьмо разгребать. Давай не умничай, а иди, поработай с соседями. Сейчас прокурорские приедут, а нам и сказать нечего.

— Это почему же нечего? Вот его личный блокнот с телефонами и координатами родных и близких. Вот мобильный телефон, а вот домашний. Дверь открыл сам. Раз. Выходит, кому-то своему. Два. Вон домработница всхлипывает, что старик подозрительный был, даже показания счетчика снимать не давал. Три. Отсюда вывод: убил кто-то свой, — неестественно бодрым голосом подытожил Голицын. — Значится, пробиваем последние звонки ему и от него, потом работаем с блокнотом. Чай не «Капитал» Маркса, за пару дней одолеем. А если еще удастся узнать, что именно похитили, тогда вообще все просто. Правда, Лена?

— Не правда, Антон. Все настолько сложно, что я уже начинаю подумывать о теоретической, а не о практической криминалистике, — очень серьезно ответила Лена.

— Ну, будет вам. Нет темы для диспута. Кротов — к соседям. Антон — на АТС и к операторам мобильной связи. Лена, ты — к нашим коллекционерам. Пусть скажут, что пропало. Если, конечно, пропало. А я подожду надзирающий орган и постараюсь не выглядеть деревянным болваном. И это невзирая на фамилию. Все. По пони.

Глава 35

У Лазаря Исаевича Шмидта был очень плохой день. Вальщики и жиловщики взбунтовались. Если и бойцы к ним примкнут, работать на мясокомбинате будет некому.

Производство, которым руководил Шмидт, было вредным. Убивать несчастных животных было само по себе, мягко говоря, неприятно, а делать из них колбасы и консервы — вообще противно. Поскольку Лазарь знал процесс приготовления сосисок, сарделек и колбас изнутри, он был вегетарианцем.

Будучи человеком, верящим только в купюры с портретами президентов США, Лазарь тем не менее регулярно посещал синагогу и все культурно-массовые мероприятия своей общины. Он не знал Тору, как и не знал моральный кодекс строителя коммунизма или устав КП два С. Он вообще очень осторожно и недоверчиво относился к любым учениям и догмам. По-настоящему его занимали только две страсти — женщины и рыбалка. И еще он был заядлым коллекционером.

Предварительно всучив председателю профсоюза довольно плотный конверт, Лазарь быстро провел собрание трудового коллектива, пообещал создателям балыков и фарша больший доступ к готовой продукции и уехал из зловонных цехов на свежий и так высоко ценимый им воздух.

Близкий друг Лазаря судмедэксперт Сашка Мухин попросил его приехать на квартиру недавно убитого коллекционера Борисова, чтобы помочь ментам разобраться с остатками коллекции.

Лазарь не хотел влезать в то, что не касалось его напрямую, но это был случай особый. Во-первых, Мухин был его другом, а друзьям не отказывают. А во-вторых, он близко знал старика Борисова и многие картины из его коллекции были ему интересны. Кстати, от имени Мухина ему позвонила такая милая, судя по голосу, киска, что его рыжая, давно не глаженная шерсть вздыбилась, как в давние, почти забытые годы. Если бы юность давала, если бы старость брала…

К удивлению Лазаря, дверь ему открыл майор Дубцов, который был явно чем-то озабочен. Он рассеянно поздоровался с ним и попросил осмотреть картины.

С самого начала осмотра Лазарю показалось, что все на месте, но при более тщательном осмотре он заметил, что не хватает небольшого пейзажа Клода Моне. Это был, пожалуй, самый ценный экземпляр коллекции Борисова. И вообще, у Лазаря возникла мысль, что письма, бумаги, фотографии были разбросаны специально, чтобы создать видимость похищения, а на самом деле искали нечто иное.

Шмидт, хорошо знавший Борисова, был уверен, что денег, по крайней мере больших, тот дома не держал. Лазарь поделился с Дубцовым своими сведениями о коллекции, подписал протокол, быстро составленный еще молодым, но уже лысым следователем прокуратуры, и, уже уходя, спросил у Дубцова, а где та сотрудница, с которой он разговаривал по телефону. Дубцов успокоил Лазаря Исаевича, сказав, что шансов у него ровно столько же, сколько у прокуратуры, чтобы быстро раскрыть это убийство. И посоветовал не забивать себе голову несбыточными фантазиями, а ехать на работу и следить за тем, чтобы качество туалетной бумаги, попадавшей в колбасный фарш, соответствовало ГОСТу, а количество не превышало нормы.

Лазарь передал привет Мухину, глубоко вздохнул то ли в память о Борисове, то ли о своей судьбе, Тунгусским метеоритом летящей с неба, и уехал на работу.

Глава 36

Если человек — это тайна, то любовь — великое таинство. Чувство, никем не понятое до конца, необъяснимое, загадочное, мучительное, но тем не менее прекрасное.

Несчастная любовь заканчивается трагедией, а счастливая — простой привычкой.

Владлен Натанович Курилко был большим грешником. Тяжесть совершенного им в молодости преступления все последующие за этим годы давила на него, мешая жить.

Все в его жизни было как-то нескладно. Внешняя, глянцевая ее сторона была примером для подражания, а внутренняя — сплошным черным омутом. Побывав несколько раз в браке, он так и не встретил ту единственную, от которой хотелось бы загореться и полыхать, погаснув в один день. Успешный ученый, известный меценат, богатый человек, коллекционер, ценитель великого и изящного, он был привлекательной партией для соискательниц своего круга. Но среди многих, с кем он засыпал, не было ни одной, с кем бы ему хотелось просыпаться. Кот по кличке Суп и попугай по кличке Марик — вот два существа, к которым он был по-настоящему привязан. Это был очень странный треугольник, где все по-своему любили друг друга.

Владлен Натанович нюхал кокаин, поскольку был абсолютно равнодушен к спиртному и не признавал других способов расслабления. В белом загадочном порошке, доходившем до нас из далеких Колумбий и Боливий, он находил что-то мистическое, нездешнее. Во-первых, его привлекал так называемый управляемый кайф. Мужик в любую минуту должен был собраться и принять решение. Во-вторых, состояние абсолютного счастья, наступавшее после пары дорожек, было ни с чем не сравнимо и ни на что не похоже. Друзья-выпивохи, зная об этой его пагубной привычке, часто упрекали Владлена и жалели, обзывая наркоманом. Он не обижался, ибо не ведали они, что творили. Вначале он пытался объяснить им, что алкоголь — это тоже наркотик, так как вызывает зависимость и разрушает организм. И музыка любимая, и женщина любимая тоже наркотики, потому что без них не можешь. И когда они исчезают, начинается «кумар», «ломка» и так далее. Но друзья над ним смеялись и продолжали пить водку, а он их жалел и продолжал нюхать, ибо был немыслимо счастлив в этот момент. Даже в самом слове «кокаин» ему чудился мистический смысл. Он расшифровал в нем имя первого брата, пролившего первую ложь и первую кровь на Земле.

И вдруг в это воскресенье, выехав на работу по срочному вызову, он, кажется, влюбился. А как еще можно назвать то состояние необычайного волнения и легкости при виде изумительно красивой женщины, сопровождающей тело убитого накануне коллекционера? Она шла печальная, глядя невидящими глазами куда-то вглубь своего естества. Как будто ей были уже известны все тайны бытия и его окрестностей.

Господи, отведи чашу сию…

Глава 37

Владимир Ильич Ленин говорил, что социализм без почты и телеграфа — это пустой звук. Глядя в восемнадцатом году на страну, покрытую сетью электростанций согласно плану ГОЭЛРО, видя сто тысяч тракторов, вышедших в поля согласно программе коллективизации, он, к счастью, не мог предположить, что в недалеком будущем появится мобильная связь.

Менты ненавидели мобильные телефоны. С появлением этого вида связи выходные и отпуска превратились в нечто весьма условное. Начальство в любой момент, пользуясь этим иезуитским колокольчиком на шее рабов борьбы с преступностью, могло легко испохабить и выходные, и отпуск.

В воскресенье Кротов и судмедэксперт Мухин поехали на рыбалку, которую откладывали уже много раз. Погода была отличная. Утро раннее. Поклевка обещающая. Разговор мужской. Они выпили по первой и закинули удочки.

— Сань, а ты ведь хороший врач. К тому же у тебя был выбор. Почему экспертиза вместо частной практики?

— Понимаешь, Коля, столько микробов развелось, что жизни все равно не дадут. Не могу спокойно смотреть на криминальные трупы. Трупный запах, он ведь тоже разный. Когда человек умирает своей смертью, ну, к примеру, от старости, это одно дело. Все скорбно, печально, но торжественно, как-то спокойно. А когда жизнь забирают насильно, неожиданно, когда все рушится, летит в бездну и нет спасения и выхода, то это несправедливо. А я против любой несправедливости. Я ведь детдомовский, меня только в пятом классе усыновили. Не знаю, как в других домах было, разное слышал, а у нас директор Мария Ильинична блокадница была. Детдом был бедный. На праздники, под Новый год, когда сладости приносили, конфеты поровну делили. Я в детстве малокровием страдал, так воспитатели меня из своих домашних обедов подкармливали. А я все норовил в карманы спрятать, чтобы братву свою побаловать. Вот с малых лет и приучился все делить по справедливости. Не каждому по потребностям и от каждого по способности, а каждому по желанию и от каждого по возможности. Я за такую коммуну! Смотри, у тебя клюет!

Мухин кинулся к удочке, но в это время зазвонил мобильный телефон. Звонил начальник убойного отдела Дубцов. На их территории убили еще одного пожилого коллекционера, и нужно было срочно ехать в отдел.

Господи! Зачем ты создал воскресенье, если для ментов это все равно четверг?

Глава 38

В обезьяннике райотдела было накурено и смрадно. Несколько опустившихся бомжей громко спорили, не поделив табак. В дальнем углу, на узкой и очень неудобной лавочке, сидел мужчина средних лет, довольно прилично одетый. На его уставшем морщинистом лице застыло тоскливое выражение. Звали мужика Егором Батонским. Соответственно, погонялово в определенных кругах было Батон. Грустил он потому, что прихватили его на перепродаже антиквариата, к которому он по большому счету отношения не имел.

Батон был классическим карманником, а мелочишку эту антикварную, подсвечник и пару статуэток, обнаружил в сумке, которую случайно зацепил на местном «бону» у зазевавшегося на минуту фраера. Задержали его ломовские опера и крепко помяли, но он пока терпел, включив дурака с того момента, как оказался в ментовке. Документы у него были левыми, так как правыми были всегда только справки об освобождении. А паспортами он всю жизнь «тарился» не в паспортных столах, а у известных среди определенных лиц фотохудожников-«документалистов». Так ему было удобнее и быстрее.

На уровне райотдела «ксивы» проконали бы. Проблема была с пальчиками. Если скатают пальцы, тогда гаплык. Батон находился в розыске. За почетное право общаться с ним боролись сразу несколько правоохранительных органов трех республик бывшего Союза.

Батон с грустью размышлял о превратностях воровской судьбы, пока его не вызвали на допрос. Он очень удивился, почему ночью, и внутренне приготовился к самому худшему. Предчувствие его не обмануло. Следователь, молодой, лысый, неприятный и до тошноты вежливый и въедливый, терпеливо выслушал и записал версию Батона о том, как он случайно оказался не в том месте и не в то время. После этого, улыбнувшись, сказал:

— Фамилия моя Докучаев. Имя-отчество Павел Павлович. Я старший следователь прокуратуры по особо — заметьте, Батонский, — важным делам. В моем производстве находится дело об убийстве коллекционера Борисова. Вещи, найденные при вас, похищены из его квартиры. Так что расклад такой. Либо вы, как человек опытный, пишете мне подробную явку с повинной, получаете положенные за это бытовые и юридические льготы, и я на ближайший год становлюсь вашим ангелом-хранителем и обеспечиваю вам минимальный срок в суде. Либо я отдаю вас операм, и они в течение положенных по закону трех суток будут вести с вами разъяснительную работу, и потом то, что от вас останется, все равно напишет мне подробную явку с повинной.

— Не понимаю, начальник, ваших гнусных намеков и извращенных фантазий, — делано удивился Батон и развел руками.

— Не понимаете? Что ж, бывает. Сейчас зайдут специалисты, умеющие более квалифицированно работать с непонятливым спецконтингентом. И когда вам надоест запихивать обратно в рот собственную печень, потрудитесь позвать меня, чтобы мы продолжили нашу интересную беседу, но уже на более высоком предметном уровне.

Следователь встал, собрал бумаги в красную папку и, попрощавшись, вышел. Через минуту в комнату для допросов вошли два гориллообразных существа в масках на лицах. Что было потом, даже кошмаром назвать нельзя. Концлагеря ГУЛАГа показались бы Артеком, а изыски инквизиции — пасторальной картинкой. Когда уже не было сил ни кричать, ни дышать, Батон попросил позвать следователя.

Глава 39

Центр молодежного досуга под названием «Олимпиец» был популярен не только в районе Зеленой рощи, где он находился, но и во всем городе. Дело в том, что кроме прекрасной работы поваров и барменов (официанты были такими же ленивыми и гордыми, как и везде), это заведение было знаменито своим директором. Принадлежал этот клуб личности своеобразной и неординарной — абсолютному чемпиону мира по боям без правил. Как все сильные люди, Игорь был очень добрым и открытым человеком. Он сумел так поставить свой бизнес, что люди, приходящие в клуб, чувствовали себя как дома. Широта и радушие хозяина благоприятно действовали на гостей, и свободных мест в дни проведения массовых акций практически не было.

Антон любил встречаться в клубе со своими агентами. К тому же до появления в его жизни Лены он часто знакомился здесь с красивыми девушками. Сегодня в клубе у него была встреча с весьма непростым человеком. Недоучившийся студент художки, он был владельцем модного в городе художественного салона. Весь жиденький городской андеграунд находил себе прибежище в его стенах. Салоном, собственно говоря, была доставшаяся от родителей огромная трехкомнатная квартира в центре, на стенах которой и вывешивали свои «шедевры» непризнанные и непонятые гении местного художественного Олимпа. В квартире толклись и богатые люди, которые кое-что покупали, обеспечивая салону процветание. Если бы там не нюхали кокс и не курили шмаль, цены бы этому салону не было. Хозяин салона, как и Антон, был отпрыском старинного рода, правда, грузинского, и очень, в отличие от Голицына, этим гордился.

Антон как-то вырвал Сашу из рук обноновцев[2], которые, найдя у него пакетик кокса, повезли художника в отдел. Антон хорошо знал покойного отца художника и в память о нем решил не ломать парню жизнь, дав ему шанс. На другой день Саша позвонил и сообщил о том, что слышал, как жена одного нувориша ищет исполнителя, чтобы стать веселой вдовой. Антон послал к ней приблатненного опера, тот принял заказ и даже, гаденыш, получил аванс в виде ночи любви.

Нувориша предупредили о готовящемся покушении; тот сначала закатил истерику по поводу «мусорской» провокации, но в конце концов согласился участвовать в комбинации. Сломался он на том, что ему дали послушать диктофонную запись момента получения «аванса», сделанную умным опером, где «единственная» под крики и стоны умоляла исполнителя сделать так, чтобы муж умер в муках. Она просила сперва прострелить ему коленные чашечки и показать ее фотографию, а затем — контрольный в голову. Такая вот кровожадная супруга, прямо леди Макбет нашего подъезда.

Мужа загримировали, провели фотосессию, вдову взяли с поличным, но самое интересное было потом. Чудом спасшаяся жертва наняла самого дорогого адвоката, оплатила суды трех инстанций, и заказчицу осудили условно. Сегодня у них родился сын, и Антон не знал семьи счастливее.

Вот так он познакомился с Сашей Маргеладзе. Саша стучал по настроению, но зато любой его стук был точным.

Порфирий, к примеру, стучал потому, что не мог не стучать. Стук для него был такой же жизненной необходимостью, как и отправление естественных надобностей. Бывают же коровы, которые не доятся, и собаки, которые не кусаются. Но немычащих коров и негавкающих собак не бывает. Вот и Порфирий стучал, как дышал, да и бог с ним, с Порфирием.

Саша другой. Его стук девяносто шестой пробы, его стук — четыре девятки Иссык-Куля.

В этот раз Саша пришел без опозданий, заказал себе «Б52» и, как всегда, не глядя на Антона, стал рассказывать.

— Понимаешь, Хозяин (это было его любимое обращение к Антону), был я случайным свидетелем одного разговора. На днях заглянул я в театр Пушкина, должок с осветителя получить, да, видно, перебрал чуток: мы с ним хорошей травки курнули. Пошел я в туалет нос попудрить и отъехал на параше. Часов шесть просидел на унитазе в позе роденовского мыслителя. Проснулся оттого, что услышал в другой кабинке разговор странный. Вначале подумал, что два пидора заперлись, чтоб друг друга взбодрить, а потом различил голоса — один пожилой, а другой помоложе. И разговор совсем не о проблемах секс-меньшинств. Пожилой, короче, инструктировал молодого, как грохнуть какого-то старого пердуна и пейзаж Моне стырить. Но вот что странно. Перед тем, говорит, как грохнуть, покажешь ему фотки, причем обязательно. Сейчас получишь десять тысяч, а после исполнения еще сорок. За эти деньги, говорит, не только ногу вылечишь, но и пару-тройку лет проживешь безбедно. И еще. Пожилой предупредил, что старик тот очень подозрительный, из квартиры сам почти не выходит, поэтому он ему позвонит и представит парня как своего племяша, который якобы кое-что от него привез. «После того как супостата грохнешь, — сказал напоследок пожилой, — устрой в квартире бардак, но ничего не бери и уходи сразу. Вот тебе пистолет с глушителем, фотки и деньги. Остальное после исполнения». Молодой спрашивает: «Как мне вас, папаша, найти?» А тот отвечает, что сам, мол, его найдет и что этот заказ не последний. Потом старик ушел, а молодой — следом за ним минут через пять. Я второго запомнил, могу портрет нарисовать.

— Поехали, — едва сдерживая волнение, сказал Антон и, не расплатившись, выбежал из бара.

Глава 40

С портретом подозреваемого в убийстве коллекционера Борисова, нарисованного свободным от многих предрассудков художником Маргеладзе Александром Юрьевичем, Антон поехал к своему другу, профессору Яковцову Евгению Павловичу.

Хирург от бога, Яковцов, будучи главврачом большой больницы, администрированием занимался мало. В отличие от многих своих коллег, добившихся определенных успехов в карьере, он был назначен главврачом не за выдающиеся услуги, а за феноменальное мастерство хирурга, огромный авторитет среди своих коллег и заслуженное уважение пациентов. Он был моложе отца Антона, но для самого Антона значительно авторитетнее. Так как чисто по-человечески был гораздо добрее и бескорыстнее. Он не исповедовал правило «Лечиться даром — даром лечиться». Он был человеком широкой души и прогрессивных взглядов.

Ежедневно оперируя по несколько больных, Яковцов радовался, как ребенок, каждой удачной операции и воспринимал как личную трагедию каждую неудачу. При этом он был прекрасным мужем для своей красавицы жены, хорошим отцом своим детям и верным и преданным другом для своих друзей. Антон гордился дружбой с таким человеком и не уставал повторять, что если клятву Гиппократа придумал сам Гиппократ, то Пироговы, Амосовы, Шалимовы и Яковцовы, неукоснительно исповедуя ее как молитву, донесли до наших дней, не опошлив и не извратив ни одной буквы. На этих и других добросовестных людях держится сегодня вся наша многострадальная медицина.

Глава 41

Антон знал, что в милиции, где он уже много лет работал, людей, подозреваемых в совершении преступлений, бьют. Он знал и то, что некоторых даже пытают. Он только не мог понять одного. На календаре двадцать первый век. Загнивающие америкосы придумали электрический стул. Они же придумали и детектор лжи. Мало того, этот самый детектор лжи уже много лет стоит на страже закона и порядка. А у нас депутаты до сих пор не могут подвести под использование полиграфа законодательную базу.

Министры внутренних дел приходят и уходят, а показатели раскрываемости, будь они прокляты, остаются! Ведь все, казалось бы, предельно просто. Уберите показатели и сроки раскрываемости, расшифруйте каждому следаку понятие презумпции невиновности — и истязания сразу же уйдут в небытие. Оставьте прокуратуре единственную свойственную ей функцию — надзирать. Заберите у нее кормушку под названием «следствие», и будет порядок. Не только зачитывайте, но и дайте задержанным воспользоваться своими правами на защиту, и не будет беспредела! Все просто, все на поверхности, но до сих пор бьют, пытают, истязают, убивают даже — и ни одна сволочь за это не пострадала!

Весь этот правовой винегрет пронесся у Антона в голове, когда он увидел в обезьяннике дежурки Батона. Задержанный карманник с такой надеждой и мольбой смотрел на Антона, что тот не выдержал и попросил доставить Батона к нему в кабинет.

Когда Батона привели, Антон снял с него наручники и долго не мог успокоиться, глядя на избитого, измученного и сломленного человека. Под грязными ногтями некогда музыкальных пальцев запеклась кровь. Лицо было чистым, но все тело синим. Его били валенком, в котором была двухкилограммовая гантель. По словам Батона, мочился он кровью, так как одна почка поплыла, а щель между зубами была выпилена маникюрной пилкой.

Батон, задыхаясь от рыданий, рассказал Антону, что признался в нескольких убийствах и грабежах.

— Антон Януарьевич, вы же знаете, я «щипач». Я от мокрого так же далек, как натурал от пидора. Зачем мне на старости лет этот геморрой?! Завтра повезут на выводку, на хату коллекционера закреплять показания на камеру, и гаплык. Потом в суде не отмоешься. Загрузят, что сухогруз, мокрым дерьмом по ватерлинию, и плавай себе, Батоша, капитаном вечного плавания.

— Успокойся, Батон. Подбери сопли. Сейчас я пойду к руководству и договорюсь, чтобы тебя сегодня свозили на детектор лжи. Если на детекторе не обосрешься, я тебя вытащу. Только явок больше не пиши, Дарья Донцова хренова. За ночь столько накатаешь, что за годы потом не разгребешь. Все, Батон, успокойся. Черная полоса закончилась. За ней будет серая. Ну а до белой нам еще далеко, попыхтеть придется. Все, дуй в камеру, терпигорец. Мне еще многое надо успеть, чтобы все получилось.

Батон вытер слезы, прижал руки к груди и вслед за сержантом вышел из кабинета.

Глава 42

«Центр детекции лжи и подбора персонала» работал полулегально. С одной стороны, разрешающие документы были в порядке, с другой, законодательно детектор лжи, так называемый полиграф, не был разрешен. То есть он как бы не был запрещен, но закон о его применении при проведении оперативно-следственных действий потерялся в пыльных архивах Верховной Рады.

Рябинов Игорь Анатольевич, или Полиграф Полиграфыч, как его по-дружески называли коллеги и близкие, очень рано понял, что за детектором будущее. Будучи к.м.н. и довольно известным в городе психиатром, он бросил достаточно успешную частную практику и, слывя большим авантюристом, с головой ушел в новый бизнес. И, как выяснилось, не прогорел. На смену алкоголикам и наркоманам, которых никакая кодировка уже не брала, пришли те же алкоголики и наркоманы, только в наручниках. Теперь их не нужно было лечить. Не нужно было бегать с бубном и шаманить, заклиная их детьми и напастями. А нужно было узнать: да или нет. И Рябинов давал ответ с вероятной достоверностью девяносто семь процентов.

Кривая раскрываемости его друзей резко пошла в гору, методы дознания перестали походить на методы средневековых инквизиторов. И обе стороны были довольны. Кроме спецконтингента и толпы ревнивых жен, которые таскали сюда своих блудливых мужей и, заламывая унизанные перстнями пальцы, умоляли сказать имя соперницы.

Хитрые мужики за сутки до экзекуции прибегали в кабинет и на коленях за все золото мира молили Рябинова договориться с детектором. Игорь терпеливо объяснял им, что обмануть полиграф нельзя, и они, убитые и раздавленные, уползали к своим женам каяться и замаливать грехи.

В этот день позвонили знакомые опера и попросили Игоря провести тестирование серийного убийцы-маньяка. Они сказали, что уже поработали с ним и что он признался в нескольких эпизодах, но никак не вспомнит, где спрятал трупы и орудия преступлений.

Поэтому Игорь должен так составить вопросы, чтобы, во-первых, можно было бы с уверенностью подтвердить, что подозреваемый действительно маньяк, а во-вторых, привязать его хотя бы к одному эпизоду.

Случай серийного маньяка был первым в его практике с применением детектора лжи, и Игорь с интересом и азартом взялся за дело.

Сидя дома за столом, Белка красивым, ровным почерком составила список своих врагов. Это был не длинный, но страшный список. И первым номером в нем значился Он, самое слабое и неожиданно болезненное звено этой кровавой цепи.

…Ты не наказываешь, Господи. Ты испытываешь.

Глава 43

В большой черно-белой квадратной комнате руководитель центра детекции лжи Рябинов Игорь Анатольевич закончил тестирование следственно-арестованного. Трое оперов, надев на зэка наручники, вывели его в коридор. В комнату вошла стажер Кукушкина и своим роскошным низким голосом осведомилась у доктора:

— Могу я узнать результаты тестов?

— Они будут готовы через пару часов, но, признаться, должен вас разочаровать. Уже сейчас можно утверждать, что он попросту оговаривает себя. Он не убивал. Даже учитывая то, что сопровождающие его гориллоподобные опера не похожи на ночных сиделок дома для престарелых, что наручники передавили запястья и я не мог нормально измерить давление, и прочее, и прочее, и прочее… В любом случае я вынужден вас огорчить: он невиновен.

Кукушкина, прогнувшись Багирой и лениво улыбнувшись, неожиданно серьезно спросила:

— А почему вы думаете, что меня это огорчает?

Глава 44

В шикарной спальне дорогого загородного дома профессор Голицын, облаченный в кожу с заклепками, резвился с молодой длинноногой и длинноволосой девушкой в карнавальной маске. С игривостью в голосе она напоминала ему правила ролевой секс-игры:

— Яник, плохой мальчишка, твоя хозяйка недовольна тобой, репетируем в последний раз, а потом снимаем. Если сейчас все сделаешь, как я скажу, я гарантирую тебе вечную эрекцию и космическую поллюцию. Итак, у тебя скорбное выражение лица, как будто тот мент, которого ты сегодня резал, умер под ножом. Камера должна схватить всю боль утраты. Ты тяжело садишься в кресло, берешь ручку и разборчиво пишешь: «В смерти моей прошу никого не винить, кроме моего прошлого». Потом, не глядя на полку, берешь пистолет, подносишь к виску и нажимаешь на курок. После того как клацнет холостой выстрел, я выбегаю из-за ширмы и, увидев, что ты мертв, с криком отчаяния падаю на колени и исполняю последний минет. Звучит токката и фуга ре-минор Баха. По мере исполнения ты начинаешь дергаться и — о чудо! — кончая, оживаешь. Принцесс, вообще-то, в сказках будили поцелуем, ну а принцев пока добудишься… Все понял, Яник?

— Все, моя госпожа.

— Ты будешь послушным мальчиком?

— Яволь.

— Ну, тогда начали.

Девушка, уйдя за ширму, которая находится за камерой, незаметно меняет пистолет. Звучит Бах, Голицын устало опускается в кресло, пишет прощальную записку, а затем, не глядя на полку, берет маленький никелированный пистолет, подносит к виску и нажимает на курок. Вместо сухого щелчка раздается страшный выстрел. Вся стена сзади забрызгана кровью и мозгами. Девушка в маске медленно, с улыбкой выходит из-за ширмы и со словами: «Сцена три. Дубль два. Рабочее название “Возмездие”. Снято!» — покидает спальню.

Глава 45

Не будучи поэтом, но благодарным пациентом, Антон к юбилею Яковцова написал посвященное ему стихотворение. Он страшно стеснялся, но стихи были написаны искренне, от всего сердца. Сейчас, идя по длинному коридору к профессорскому кабинету, Антон про себя повторял любимые строки:

На душе, как на теле, раны.

Страшно даже порой уснуть.

Боль приходит всегда нежданно.

Доктор, делайте что-нибудь!

Доктор, только на вас надежда,

Мама ведь не переживет.

Между жизнью и смертью между

Я барахтаюсь целый год.

Боль из сердца прорвалась в душу,

Слухи, сплетни и грязь молвы…

Меня выслушать и послушать,

Доктор, можете только вы.

Смерть ведь это всегда нелепость.

Справедливость, скажите, где ж?

Вы последняя, доктор, крепость,

У последней черты рубеж.

Вы пред Богом в ответе, знайте:

Смерти я, как и все, боюсь.

Вы меня ей не отдавайте,

Я, очнувшись, вам отмолюсь.

Я еще не сыграл все роли,

Я еще не прошел весь путь.

Только не привыкайте к боли.

…Доктор, делайте что-нибудь.

Каждый втайне мечту имеет –

Лет до ста отложить свой час.

Жаль, что тоже врачи болеют

И уходят порой от нас.

Раз нам некуда, доктор, деться

И взаймы у судьбы не брать,

Надо просто придумать средство,

Чтобы вовсе не умирать.

Чтобы жизнь продолжала вечно

Бесконечный свой Млечный Путь,

И чтоб я вам орал при встрече:

«Доктор, делайте что-нибудь!»

Последнюю фразу Антон прокричал, уже входя в кабинет Яковцова и обнимая своего старшего товарища. Евгений Павлович был, как всегда, улыбчив, добродушен, гостеприимен.

«Ну не мужчина, а облако в штанах», — сказал бы Маяковский. Только облако было голубым (в хорошем — хирургическом — смысле этого слова).

— Что привело ко мне, несчастному клятвопреступнику, грозу не очень организованной преступности? — испуганно спросил Яковцов.

— Это почему же не очень организованной? — воскликнул Антон. — Как по количеству «висяков» и «глухарей», так очень и очень…

— На улице, дорогой Антуан де сент Лови-Бери, организоваться трудно. На улице голодно, холодно и неуютно. А вот в высоких и неприкасаемых кабинетах организоваться по интересам сам черт велел. Отсюда уличная преступность, на мой взгляд, организована из рук вон плохо. А в кабинетной тиши, покое, достатке и благолепии — чудо как хорошо! Поэтому первым борцом с организованной преступностью, по-моему, был Дон Кихот. Почему сегодняшние доны корлеоне могут спать спокойно? Да потому что бороться с ними вашими методами при ваших же возможностях и служебных окладах — все равно что воевать с ветряными мельницами.

— Так что же делать?! — спросил ошарашенный Антон.

— То же, что и всегда. Делать вид! — ответил добрый и мудрый профессор Яковцов. — Вот, к примеру, наш друг полковник Сердюк. Всю жизнь на переднем крае. Ну и что, победил он дракона? Нет. Преступность неистребима. Она будет жить, пока живет в людях зависть, жадность, злоба и страх. Даже такое великое чувство, как ревность, служит удобрением для преступных плодов. Я с ужасом, Антон, иногда думаю, что будет с нами, когда уйдут с передовой такие люди, как ты, Серега Сердюк, Ваня Дубцов, Валера Потапов и другие честные и нищие менты. Наверняка наступит эра равнодушия и прав будет не тот, кто прав, а тот, кто сильнее. И тогда — свой ли, чужой — на дороге не стой!

Антон неожиданно для себя тряхнул головой, будто бы сбрасывая какую-то тяжесть.

— Нет, Женя, Сердюки будут всегда. Я уже знаю маленьких Сердючат, которые на маршрутках за джипами гоняются. И догоняют! А если мы им хотя бы «Таврии» дадим — они горы свернут!

— Ладно, ладно, этот спор бесконечен. Создатель поровну разделил на земле добро и зло, и только человек выбирает, что ему больше надо. Ты ведь не на лекцию о правовом положении в стране ко мне пришел. Вероятно, кто-то нуждается в моей помощи?

— Да я вот нуждаюсь. Я принес тебе портрет человека. Он очень хромает и, по оперативным данным, недавно прооперирован. В больнице отца такого не знают, да и не обратился бы он в центральную больницу, а вот к тебе бы пришел. Места тут тихие.

— Ну что ж, давай посмотрим. Ты знаешь, Тоша, лицо знакомое. Но я его не оперировал. Может быть, Саша… — И Яковцов вызвал по селектору своего друга, доцента Александра Гаврикова.

Гавриков внимательно посмотрел на портрет и сказал, растягивая слова:

— Он в двести шестой палате.

У Антона потемнело в глазах, он покачнулся и, чтобы не упасть, сел в кресло.

Глава 46

Вызвав по мобильному телефону «кавалерию», Антон бросился на второй этаж, в двести шестую палату. Нужный Антону пациент спокойно лежал на койке возле окна и листал глянцевый журнал. Антон застыл у дверей как вкопанный. Сходство с портретом было абсолютным. Черные волнистые волосы, большой белый лоб, черные пронзительные глаза, умный, все понимающий взгляд. В палате были еще трое больных, и поэтому Антон, резко оттолкнувшись от пола и покрыв на бреющем полете расстояние, отделяющее его от киллера, немного попыхтел, прежде чем защелкнул наручники на его умелых руках.

Полеты во сне и наяву оказались незряшными, так как под подушкой больного лежал не градусник, а пистолет Макарова с полной обоймой. В мертвой тишине они долго сидели рядом на одной кровати, тяжело дыша и приходя в себя. Напротив, в открытой двери палаты, так же молча стояли Яковцов, Гавриков и дежурная медсестра с капельницей в дрожащей руке. Тишину нарушил хриплый голос Яковцова:

— Ты знаешь, Антон, после того как в соседнем корпусе несколько лет назад убили севастопольского преступного авторитета, я думал, что нашу больницу минует чаша сия.

— От чумы и кутерьмы не зарекайся, — устало успокоил профессора Антон. — Однако мы немного заигрались в казаков-разбойников, правда, господин Зарубин, или как там вас на самом деле? — обратился он к своему хромому визави. — Давайте не будем нарушать покой больных людей и покинем эти гостеприимные стены.

Он встал и, придерживая задержанного им киллера за руку, вывел его из палаты.

Зарубин, не сопротивляясь, похромал вместе с Антоном к выходу и спокойно сел в припаркованную возле больницы машину.

Всю дорогу до райотдела Зарубин молчал, Антон тоже не лез к нему с дорожными баснями, понимая его состояние и постепенно приходя в себя. Многое в истории с этим странным киллером было пока непонятно, но что-то подсказывало Антону, что с ним не все будет просто.

Сдав Зарубина в дежурку, Антон поднялся к себе в отдел, чтобы доложить Дубцову о неожиданном успехе. Выслушав подробный рапорт капитана Голицына, Дубцов забегал по кабинету, нервно расспрашивая подчиненного:

— А что у нас по большому счету на него есть? Борисов был застрелен из ТТ, а ты изъял у Зарубина ПМ. Пальчиков его на хате у Борисова нет. Входящим и выходящим из квартиры его никто не видел. Показания вора-гастролера, укравшего у него сумку на вокзале?! Так ведь сумка — это тебе не чемоданы радистки Кэт с пальчиками Штирлица, пережившие бомбежку и землетрясение. Он от нее откажется и все. Показания твоего агента — вообще не доказательство. Короче, оформляй его за незаконное хранение оружия и за сопротивление властям.

— Так не было же сопротивления.

— Как это не было, а синяки, ссадины?

— Какие синяки? — удивился Антон.

— На запястьях, дурья твоя башка, — ответил Дубцов и крепко схватил Антона за обе руки.

Антон от неожиданности дернулся, но хватка Дубцова оказалась железной, и кожа на запястьях покраснела на глазах.

— Через пару часов посинеет, — удовлетворенно глядя на творение рук своих, констатировал Дубцов.

— Зачем весь этот цирк? — раздраженно спросил Антон.

— А ты что, от дождя слепого родился или прямо с неба упал? А может, с пони рухнул головкой вниз? Ты что, не знаешь, что у судей сейчас легче секса выпросить, чем санкцию? Зарубин, судя по всему, мужик серьезный, его на фу-фу не возьмешь, это только в кино момент истины по команде наступает, а нам за правду побороться придется. А с твоими методами дознания, возможно, и не один день. Так что езжай к Мухину, снимай следы побоев, пиши новый рапорт на мое имя, потом — в суд за мерой пресечения. И дай мне явку, пострадавший ты мой, дай ее, любимую!

— Я вначале с ним так поговорю, без этих сложных наворотов, ну а если проколюсь, тогда будь по-вашему.

— Ох и упрямый же ты, Антон, прямо Евгений Базаров, нигилист хренов. Хочешь приключений на свою жопу, что ж, давай. Только я тебя подтирать не буду, сам на ковре у Деда обсыхать будешь.

— Понял, товарищ майор, не впервой.

— Ну а раз понял, по пони.

Антон вернулся в свой кабинет и позвонил в дежурку, чтобы ему привели задержанного.

Сняв с Зарубина наручники и усадив его на стул, Антон, честно говоря, не знал, с чего начать, ну а киллеру спешить было некуда. Беспрерывно звонил телефон, и Антон выдернул его из сети.

— Знаете, Николай Николаевич, как перед спектаклем в зрительном зале — нужно выключить мобильные телефоны и быстро развернуть конфеты, чтобы звук фантиков не заглушал слез Мельпомены.

— Да вы, я вижу, театрал-романтик. А бить начнете в антракте или сразу в первом отделении?

— А что? В десны вас целовать прикажете? Вы человека убили. И не в состоянии аффекта, и не превысив необходимую самооборону, а на заказ, за деньги. Так, знаете ли, мимоходом, чтобы «ногу вылечить и еще пару лет прожить безбедно».

Услышав цитату из монолога заказчика, Зарубин откинулся на спинку стула, глубоко вздохнул и как будто даже успокоился.

— Значит, старик, сволочь, сдал. Ну что ж, как написано в одной мудрой книге, «по делам их — узнаете их». Для установления благоприятного психологического контакта дайте сигарет. Мои в дежурке отобрали.

— Да не вопрос. — Антон протянул сигареты и зажигалку.

Зарубин глубоко затянулся и, улыбнувшись в первый раз, спросил:

— Так что, приступим к торгам?

— Смотря что вы понимаете под словом «торг».

— Да то, что и все в моем положении. Даже если дед раскололся, это только его позиция. Свидетельской базы у вас нет. На квартире Борисова меня никто не видел. Отпечатков и следов я там не оставил. Вещдоков у вас нет. Оружия вы не найдете. А пистолет, лежащий у меня под подушкой, чистый. Я нашел его этим утром на больничном дворе и собирался после выписки отнести в милицию. Так что, думаю, адвокат, заинтересованный в моем освобождении, добьется его без особых затруднений. Тем более что я лицо ранее не судимое и ни разу не привлекавшееся. В общем, или торг, или борьба. Вы что предпочтете?

— Я, честно говоря, за дружбу.

— Дружбу?! Странный вы какой-то, Антон, как вас по батюшке?

— Януарьевич.

— А по фамилии, извините, не Вышинский?

— Нет, что вы, все значительно прозаичнее. Я Голицын, старший оперуполномоченный убойного отдела. Но можете просто обращаться по имени. Меня все друзья называют Антон.

— Вы знаете, Антон, впервые «друг» предлагает мне пятнадцать лет строгого режима в обмен на сигарету «Парламент». Обмен хоть и дружеский, но, согласитесь, явно неравнозначный.

— Хорошо, Николай Николаевич, давайте начнем торги, только я не уверен, что ваши цены меня устроят.

— Давайте попробуем. Итак, лот номер один: свобода. Цена любая, беру без торга.

— Снимается с торга как нереальный.

— Хорошо. Лот номер два: минимальный срок плюс все льготы по содержанию. Я, знаете ли, люблю комфорт.

— Лот номер два обсуждается, но без фанатизма. — Антон улыбнулся. — Вы сдаете мне заказчика, потом мы вместе придумываем схему вашего поведения и дальнейших показаний, чтобы он был паровозом, а вы маленьким случайным вагончиком. При этом я создам вам льготные условия отсидки до суда и обеспечу хорошим и дорогим адвокатом. Ко всему этому плюс общая коррумпированность судов, плюс ваша первая судимость и ряд смягчающих обстоятельств. В результате заказчик получит максимум, а вы — минимум.

— Вернемся к цифрам, Антон Януарьевич.

— Ну, я думаю, от пяти до семи, не больше. И я, опять же, проконтролирую ваше попадание в хорошее учреждение закрытого типа и буду вас навещать. А там за хорошее поведение и успехи в боевой и политической подготовке — УДО. Так что дружба наша, дорогой Николай Николаевич, она не сигареты, она жизни стоит. А если добавить к этому, что, став моим другом, вы будете избавлены от многих прелестей подспудной, невидимой для проверяющих и омбудсменов[3] жизни милиции и тюрьмы, то дружбе этой цены нет.

— Под прелестями вы имели в виду допрос с пристрастием?

— И не только это. Еще есть пресс-камеры, неформальные отношения и так далее. Так что акции нашей дружбы растут, как чужие дети — быстро и достойно. Итак, заказчик.

— Видите ли, Антон, тут вам придется поверить мне на слово. Я вообще-то не знаю заказчика. Это старик благообразной наружности, без особых примет. Пожилой, седой, интеллигентный. Все. Мы познакомились в кафешке за кружкой пива. Просто так. Разговорились. Он поразительно умеет слушать. Ленин так не слушал ходоков под «Аппассионату», как он меня. Придя домой, я начал рассматривать фотографии, которыми снабдил меня Сан Саныч и которые я должен был перед смертью показать Борисову. Это было обязательным условием.

— И что на них было? — спросил Антон.

— Да ничего интересного. Блокадный Ленинград. Изможденные люди, везущие саночки с гробами, блокадные пайки хлеба и тому подобное. Причем я должен был показать их без комментариев, а после убийства забрать. У меня, Антон, естественно, был свой план. Я хотел рассказать Борисову всю правду о заказе и попросить у него денег в обмен на жизнь. Еще я хотел предложить ему до моего отъезда в Испанию где-нибудь спрятаться, чтобы все было натурально. А потом будь что будет. Но разговор сразу не задался. Борисов начал издеваться надо мной. Если бы он кричал и ругался, я, вполне готовый к этому, не обиделся бы. Но он так тихо, интеллигентно, презрительно уничтожал меня, что я начал терять самообладание. А потом, в тот самый момент, когда я показывал ему пистолет, он вдруг резко сунул руку в карман халата. Я инстинктивно дернулся, нажал на курок и перевернулся вместе со стулом на спину. Успев сгруппироваться, я тут же вскочил на ноги. Борисов сидел в кресле, засунув руки в карманы. Он был мертв. Я понял, что невольно выполнил заказ. Тогда я снял картину, устроил в кабинете бардак, прихватил еще какие-то вещи, инсценируя ограбление, и ушел. Потом, уже на вокзале, когда я собрался к сестре в пригород, у меня украли сумку с вещами, где были борисовские раритеты. Я думаю, что Сан Саныч — так представился мой заказчик — специально ходил по пивнушкам, ища исполнителя среди не очень опустившихся, но очень нуждающихся «бывших» людей. Ну вот, пожалуй, и все. Дело в том, что по профессии я военный. Вернее, по призванию. Люблю порядок, дисциплину, запах трудового пота, перемешанный с гуталином. Люблю хорошо смазанное, ухоженное и безотказное оружие, безукоризненную линию шеренги и щеголеватую выправку настоящих мужчин, защитников-добытчиков. Но, побывав «За речкой» и еще в нескольких «горячих» точках, получив контузию и два ранения вкупе с благоприобретенным афганским синдромом, я, к сожалению, не нашел свое место на так называемой гражданке. Помнишь, опер, прапорщика Сашку Дыгало из девятой роты Бондарчука? Он на гражданке умер то ли от инсульта, то ли от сердечного приступа, а ведь мог бы и от насморка, и от кашля загнуться, не важно. Люди, побывавшие там, в мирной жизни либо не приживаются вовсе, либо становятся, как я, наемниками и отщепенцами. При этом нам не нужны тепличные условия и какие-то особые привилегии и льготы. Мы, во-первых, нуждаемся в нормальном человеческом отношении, а во-вторых, мы не хотим, чтобы какая-то жирная, сытая тыловая крыса швыряла нам в лицо свое казенное равнодушное и презрительное «Я вас туда не посылал». Пулевые и осколочные ранения заживают достаточно быстро, а рана в душе гноится и не затягивается никогда. Ветераны Великой Отечественной войны знали, за что они воевали, поэтому у них нет никаких синдромов, а только чувство собственного достоинства и радость победителей, а мы, пролившие реки своей и чужой крови за чьи-то уродливые амбиции, так и остались неприкаянными изгоями на вашей сытой и равнодушной гражданке. Так что не тебе, опер, судить меня, я сам себя уже давно приговорил к высшей мере. Просто исполнение откладывалось до особого распоряжения.

— Ты мне своей упадочной философией мозги не насилуй. И я, и много моих друзей тоже в Афгане были и миротворцами послужили. И что такое интернационально-порнографический долг, не от Арины Родионовны узнали. Но тем не менее киллерами шестого разряда не стали, а все свое умение и весь свой опыт бросили на борьбу с этой нечистью. И громких слов о родине, верности присяге, чувстве долга ты от меня не услышишь. Мужик, если он нормальный, должен защищать тех, кто в этом нуждается. И мы по мере сил стараемся это делать. Хотя, общаясь с насильниками и убийцами, трудно остаться нормальным человеком, но мы стараемся… Впрочем, я тебе, Зарубин, не комиссар и в свою веру обращать тебя не собираюсь.

— Так чего же ты хочешь, опер?

— Дружбы и взаимопонимания, — с улыбкой ответил Антон.

— А твоя дружба вернет мне здоровье? Я ведь перенес несколько операций, но восстановиться смогу только после лечения в Испании. В той клинике, где недавно оперировал колено один политик, тонкий ценитель творчества Анны Ахматовой. На операцию нужны большие деньги, тридцать тысяч долларов. У меня их, естественно, нет. И вот Сан Саныч предложил мне эти деньги за исполнение заказа. Он сказал, что Борисов мразь и что я избавлю мир от гнусной твари. При этом я должен был забрать у него одну картину. Я немного поупирался, но потом согласился. Следующую встречу он назначил мне в театре Пушкина, где в туалете передал аванс, оружие и фотографии вместе с инструкциями. После выполнения заказа он должен был сам меня найти. Он знал, что я лежу в стационаре, знал и мой домашний адрес.

В этот момент дверь кабинета открылась и вошла Лена.

— Не помешаю?

— Помешаешь! — грубо ответил Антон.

— Подумаешь. — Лена повернулась к дверям и, уже уходя, бросила фразу, от которой у Антона чуть не остановилось сердце: — Я не знаю человека, который бы так пожалел о своем хамстве, как ты, Голицын. — И хлопнула дверью.

Словно сквозь сон Антон услышал взволнованный голос Зарубина:

— Николь Кидман… Тебе плохо, Антон?

— Мне звездец, — выдохнул Антон и сглотнул.

— Послушай, Антон, я мало разбираюсь в человеческих отношениях, но за счастье обладать такой женщиной я возьму на себя все «висяки» и «глухари» твоего отдела.

— Заткнись, Зарубин, — шумно выдохнул Антон. — Без тебя тошно… — Он нервно сглотнул и добавил: — Только что твоя хромая нога растоптала всю мою личную жизнь. Ладно, иди в камеру. Естественно, в отдельную. Я скажу, чтобы тебя покормили и дали сигарет. А мне нужно все это осмыслить и переварить.

И Антон вызвал конвой. Он отправился на доклад к Дубцову и очнулся уже в кабинете, где сидели все опера отдела. В комнате находились Кротов, Костромин и цель его сомнамбулического визита — Лена. Антон молча, как лунатик, пошел прямо к ней.

— Ты прости меня за грубость, я сам не знаю, как это получилось.

— Что ты, Голицын, обижаться нужно на людей, которые стоят твоих обид, людей ярких, неординарных. А на серо-фиолетовых, цвета выцветших чернил, я не обижаюсь. Я только жалею свое время, потраченное на интерес к этим людям. Вот Кротов, он человек яркий и близкий, правда, Крот?

Лена моментально взобралась к изумленному Кротову на колени, засыпав его перекошенное от восторга лицо рыжим Ниагаром.

— Что ты дрожишь, Крот, обними своего товарища по оружию. Ты же в разводе, я девушка свободная, а сейчас обеденный перерыв. Так что трудовую дисциплину мы не нарушаем. А если Костромин сбегает за пиццей и Голицын постоит на шухере, я тебе станцую танец живота.

Антон пулей вылетел из кабинета. Жить уже не хотелось. Хотелось открыть бутылку «Посольской» и послать всех к абстрактной матери.

Господи! Прости меня, грешного.

Глава 47

Из глубокой, провальной задумчивости Антона вывел звонок Дубцова.

— Так ты идешь ко мне или конвой за тобой прислать, чтобы доставить приводом?

«Очень смешно», — зло подумал Антон, а вслух сказал уставное:

— Слушаюсь.

Дубцов от нетерпения грыз ногти, что было поводом для шуток всего райотдела. «Хоть до локтей сгрызи, — мелькнула в голове Антона вялая мысль, — все равно, пока я не начну, ты не кончишь». И будто в унисон этой мысли шеф нетерпеливо взвыл:

— Ну, начинай уже! Хватит рок-оперу «Тишина» на брудершафт слушать!

— А что говорить-то? — медленно, как бы раздумывая, начал Антон. — Зарубин практически во всем признался. Проблема только с доказательной базой. Нам весьма трудно будет закрепить его признательные показания.

— Так, Антон, мне это все не нравится. Если ты решил довести меня до инфаркта, то инсульт уже начинается. Что это за рулады победные гробовым голосом?

Дубцов нажал на кнопку внутренней связи.

— Ну-ка, Кротов, захвати Кукушкину — и срочно ко мне. Сейчас все вместе будем дерьмо твое переваривать. Вместе оно как-то вкуснее.

Вошли Кротов и Кукушкина.

— Быстро садитесь и включайтесь в тему. Старый я, чтобы один эти шарады разгадывать.

Офицеры сели. Антон поднял голову, посмотрел на Лену и вдруг увидел на ее груди четкие отпечатки пальцев кротовских рук. Как будто грудь девушки кто-то обсыпал дактилоскопическим порошком. Антон тряхнул головой, и кошмар исчез.

«Интересно, какого цвета у нее соски? И как ее груди двигаются в момент акта — синхронно или каждая живет своей отдельной жизнью? А интересно…»

— Ты что, Голицын, окончательно нюх потерял? Ты сейчас дырку на ее рубашке прожжешь. Кукушкина, пересядь. А ты, отрок озабоченный, докладывай, а то я тебя быстро в чувство приведу. Совсем с ума посходили, не отдел убойный, а прямо улица Пиккадилли, где фонари от стыда такие красные, что аж разбитые. Итак!..

Пристыженный Антон, не поднимая глаз, словно робот, запрограммированный не нападать на своих создателей, сухим, бесцветным голосом доложил о результатах своей беседы с Зарубиным. В кабинете повисла тяжелая тишина, которую нарушил звонкий голос Кукушкиной:

— А где же пистолет?

— Что? — переспросил Антон.

— Где орудие преступления? — повторила Лена самый главный вопрос.

— Это не я старею, это опера мои мельчают, — громко заметил Дубцов. — Кукушкина права. Где ТТ, ты так и не выяснил. Что с тобой, опер? Вместо того чтобы душу его препарировать, ты бы лучше про тетешник спросил.

Антон понял, что прокололся, и опустил голову.

— Так, пошли все вон! Вначале разберитесь между собой, кто с кем, кто против кого, а потом ко мне с чистыми головами и свежими идеями. Еще не хватало, чтобы боевые опера умирали на боевом посту от спермотоксикоза. По пони!

Глава 48

В коридоре Лена взяла Антона за руку и, глядя на него невинными глазами, спросила:

— Скажи, Антон, неужели для тебя это так важно?!

— Лена, ты бредишь. Для него сейчас в этом весь смысл и, наверное, вся жизнь, — без всякого юмора в голосе констатировал Кротов. — Я, пожалуй, пойду, а вы сами здесь разберитесь, а то от вас такие искры летят, что можно в ожоговый центр попасть.

Кротов ухмыльнулся и ушел, оставив в коридоре двух несчастных от навалившегося на них счастья людей.

— Давай чего-нибудь съедим, — предложила Лена.

— И выпьем, — поддержал Антон.

Выйдя из райотдела, они отправились в кафешку, находящуюся напротив. Антон заказал себе водку и какую-то закуску, а Лена — греческий салат.

— Пойми, Антон, — осторожно начала Лена, — ты мне тоже нравишься. Но быть четвертой в пятом ряду я не хочу.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, это как на старых школьных фотографиях: людей много и все неузнаваемые. Прошлое ведь. Пока отыщешь ту, что когда-то любил… Я хочу, чтобы у нас с тобой был не служебный роман, а настоящие человеческие отношения.

Она накрыла своей ладонью его руку, и Антон моментально успокоился. С ней всегда было так: либо в небо, нарушая законы гравитации, либо в бездну, чтобы не нарушал.

Антону вдруг сразу перехотелось пить, зато аппетит разыгрался зверский. Он быстро доел закуску и заказал еще мясо.

— Ты что, солитера выкармливаешь? — без улыбки спросила Лена.

— Нет, хочу Зарубина покормить, — ответил он.

— Чтобы насчет тетешника разговорить?

— Слушай, Лена. Ты молодая девушка, в ментовке без трех минут час. Откуда в тебе столько цинизма?

— Учителя были хорошие.

— Это где? На юрфаке?

— И на факе тоже. Давай закроем тему. Лучше скажи, у меня есть шанс пригласить тебя, как говорят в доме два, на романтическое свидание?

— Отвечу тем же слоганом! — заорал на всю кафешку Антон. — «И мы счастливы».

С соседних столиков на них обернулись. Антон театрально поклонился, а Лена прыснула от смеха, прикрыв кулачком рот. Казалось, она слегка смутилась от проявления слабости, а может, симпатии — кто их, этих Лен, разберет?

Антон рассчитался, забрал горячее мясо, и они вышли из кафе.

Нетронутая водка тоскливо потела в графинчике, недоумевая, как эти двое могут быть счастливы и без нее.

Глава 49

Зарубин ел жадно, как будто голодал много дней. Давали о себе знать нервный срыв и крутой поворот судьбы. Антон, чтобы не мешать, вел локальные войны с компьютером и перебирал какие-то бумаги.

Закончив обед и сладко закурив, Зарубин зажмурился и мечтательно произнес:

— Сейчас бы вместо тебя, Антон, провела бы допрос та девушка, которую ты недавно выставил из кабинета, а потом можно было бы и умереть.

— Еще чего. — Антон недовольно поморщился. — Я, может, тоже хочу, чтобы она допросила меня с пристрастием, с применением неформальных методов ведения дознания…

Не успел он договорить, как дверь кабинета открылась и на пороге опять появилась Лена со своим сакраментальным вопросом «Не помешаю?».

— Мистика, — плотоядно улыбнувшись, сказал Зарубин.

— Фантастика, — в тон ему отозвался Антон.

— Послушайте, вы, братья Мудацкие, мне так и стоять в дверях?

Антон подпрыгнул выше головы и сделал приглашающий жест всеми действующими органами.

— Не только не помешаете, но и поможете, уважаемая Елена Сергеевна. Проходите.

Лена прошла и села, скрестив ноги так, что шансов выжить у мужиков практически не осталось. Антон убрал со стола грязную пластиковую посуду и сел в кресло, чтобы продолжить работу.

— Итак, Николай, давай оформим наши отношения официально.

— Речь, Антон Януарьевич, как я понимаю, идет о явке с повинной? Проскакали все овраги, да споткнулись на бумаге. Дом два вопрос, как говорили древние. Мясо я съел, сигарету выкурил, перед тем как спуститься в ад, увидел рай, так что давайте бумагу. И пусть Леночка не уходит как можно дольше, она будет моей музой.

— У музы один творческий вопрос: а куда делся пистолет ТТ, благодаря которому мы познакомились? — С этими словами Лена поменяла позу, подобно героине фильма «Основной инстинкт».

Зарубин вытер салфеткой испарину на лбу и с улыбкой ответил:

— А пистолет украли вместе с сумкой на вокзале.

Антон и Лена переглянулись. После чего Голицын, дав Зарубину бумагу и ручку, попросил описать все подробно, вплоть до ареста. Зарубин склонился над листом и стал, периодически вдохновляясь Лениными ногами, быстро описывать события последних дней. После того как явка была оформлена подобающим образом, Зарубина увели в камеру, а Антон с Леной еще долго молчали, погрузившись в раздумья.

— Итак, тупик, сыщик. Тупик… — тихо сказала Лена.

— Черт его знает. Если Зарубин не врет, а твои ножки сработали как детектор лжи, получается, что наш гастролер вооружен и очень опасен, — задумчиво ответил Антон.

— Но с Батонским так поработали, что он даже тетю под Красноярском и всех родственников, живших на оккупированной территории, вспомнил. Почему же про пистолет не сказал?

— Если Батон меня обманул, я его «обиженным» скормлю! — взорвался Антон.

— Успокойся, сыщик. Пока что ясно одно: без разговора с Батоном мы не сдвинемся с места.

— Ну, тогда не будем терять время. Ты, Лена, найди Дубцова и оформляй Зарубина в СИЗО. Я уже договорился с Уваровым об условиях его содержания. А сам поработаю с Батоном — и в этот раз шанса ему не дам.

Лена встала, послала Антону воздушно-капельный поцелуй (кстати, воздушный — это капелька надежды) и вышла из кабинета.

Антон подумал о том, что его личная жизнь постепенно набирает какие-то реальные очертания и что это хорошо. Ведь в случае с Леной от него практически ничего не зависело. Да и на работе теперь будет меньше проколов!

Глава 50

Батона привели в тот момент, когда Антон говорил по мобильнику, объясняя одной своей старой знакомой, что он полностью сменил ориентацию и что женщины теперь не интересуют его. С появлением в его жизни Лены такие звонки стали смертельно опасными.

Антон отпустил конвой в коридор, но наручники с Батона снимать не стал, что само по себе было плохой приметой.

— Что это вы, гражданин начальник, с «креста» меня насильно сняли? Долечиться не даете.

— Ты, Батонский, не Спаситель, чтобы на кресте висеть. А с больнички тебя выдернули потому, что правду ты мне не сказал.

Батонский прижал к груди скованные наручниками руки и, укоризненно глядя на Антона, стал клясться и божиться, что сказал правду, только правду и ничего, кроме правды.

— К тому же я прошел проверку на детекторе лжи, — победно закончил он.

— Да нет, Батоша, ты мне не всю правду сказал. Ты скрыл от меня одну важную деталь.

— Это какую такую деталь?

— Не испытывай, Батон, мое терпение, а то сегодня прямо с «креста», как ты упорно называешь тюремную больницу, поедешь в холодный подвал — так я любовно называю карцер. Ты почему про пистолет ТТ не сказал?

— А вы, гражданин начальник, про последний довод королей слыхали?

— Это про артиллерию, что ли? — усмехнулся Антон.

— Про тяжелую артиллерию, — уточнил Батон. — Ведь меня после лечения могут депортировать в одну солнечную республику, а на мне там много долгов перед ее суровым законом.

— Как я понимаю, это торги?

— Именно так, гражданин начальник. Вы человек слова. Я вам про «волыну» эту толкую, а вы меня крепите по любому, но одному эпизоду, на выбор. И — встать, суд идет. Я бы все равно перед этапом к вам попросился. У меня, кроме вас, порядочных ментов и нет больше. Клянусь здоровьем матери районного прокурора. Вы самый путевый мент в моей биографии.

— Что ж так слабо, Батон? Всю жизнь в этом бизнесе, а связями надежными не обзавелся.

— Опять вы за старое, гражданин начальник. Кому что, а оперу вербовка. Говорил же, о моих делах — сколько скажешь. О чужих — базар беспонтовый.

— Ну хорошо, Батон, считай, что договорились. Ты мне — «волыну», я тебе — наш народный суд и отсидку на родине.

— Заметано, начальник.

— Я тебе не начальник, а ты мне не подчиненный. Да и гражданином ты станешь только после решения суда. А пока ты хоть и подозреваемый, но товарищ. Так что я тебе или Антон Януарьевич, или товарищ капитан. Впрочем, назови хоть мешком, только коноплей не набивай. Итак, где «волына»?

— На вокзале. Вернее, не на вокзале, а за вокзалом, возле насыпи, я покажу, где она спрятана. Заодно и воздухом свежим подышим перед погружением.

— Смотри, водолаз, если «волыну» не найдем, для тебя воздух свежий несвежим станет.

— Что вы, товарищ капитан! Да нешто мы дебилы олигофреновичи, да нешто мы добра не помним? — заблажил Батон, валяя многострадального ваньку.

Они поехали на служебном «уазике». Батон всю дорогу развлекал конвой разными смешными историями про дураков следаков и умных зэков. Странно только, что дураки следаки дома с женами чай пили, а умные зэки на лесосеке срок отбывали. Приехав на место, они долго бродили вдоль железнодорожной насыпи, пока наконец Батон не показал нужное место. Сержант, нагнувшись, отбросил немного гравия и щебенки и из образовавшегося дупла вытащил целлофановый пакет. В нем находился пистолет ТТ и «фунт прованского масла», то есть маленькая бутылочка со смазочным материалом.

На радостях Антон обнял Батона и сказал:

— Проси что хочешь.

— Ну, сейчас бы пивка для зэка, а потом оставь меня на сутки в райотделе и организуй встречу с сожительницей.

— Видишь, Батон, сам в друзья набиваешься. Такие просьбы только для близких друзей.

— Ну, на нет и суда нет. Я и на ручнике пересижу, товарищ капитан, — делая ударение на слове «товарищ», зло ответил Батон.

— Да не серчай, Батоша, это я так, к слову. Что-нибудь придумаем. Победителей хоть и судят, но не так сурово, как побежденных. Что-нибудь придумаем.

Глава 51

В кабинете надзирающего прокурора сидел лысый и противный, враг всего человечества, старший советник юстиции Исямов Шахматула Магомедович. По кличке Шах и Мат. У дверей по стойке «смирно» застыли потный и красный майор Дубцов и совершенно невозмутимый капитан Голицын, которому, казалось, все было как с жирного гуся талая вода.

— Итак, повторяю в последний раз: преступник есть, он сознался, согласен сотрудничать со следствием. А посему бросайте ваши оперские задрочки и передавайте материалы по так называемым серийкам следователю прокуратуры Докучаеву Павлу Павловичу.

Зазвонил телефон, и Исямов, сняв трубку, небрежно бросил:

— Свободны.

Когда офицеры уже развернулись, Исямов срывающимся голосом вдруг крикнул:

— Задержитесь!

Офицеры, описав еще один полукруг, застыли на месте, бравируя своей окопной выправкой. Исямов, слушая, изменился в лице и тихо спросил у Голицына:

— Скажите, а ваш отец тоже был коллекционером?

Глава 52

Телефонный звонок застал Антона врасплох, он вздрогнул и поежился. Сейчас ему меньше всего хотелось с кем-нибудь о чем-нибудь говорить. Будучи сыном от второго брака, он все равно получал от отца не меньше внимания и заботы, чем первенец Вадим. Обостренно понимая, что его прежняя нелюбовь к отцу и их многочисленные ссоры так мелки, так незначительны в сравнении с той страшной новостью, о которой он недавно узнал от Исямова, Антон чувствовал, как нелепая и загадочная смерть отца тяжелой и страшной ношей легла на его плечи.

Больше всего на свете Антон ненавидел фальшивую жалость и сочувствие. Но телефон настойчиво продолжал звонить, и он все-таки взял трубку. Звонил Дубцов и, сказав в начале разговора все полагающиеся в таком случае слова, передал Антону решение полковника Потапова о том, что на время похорон и поминок он может считать себя свободным от служебных обязанностей.

— И вообще, Антоха, — уже теплым, не казенным голосом продолжил Дубцов, — отдыхай, приходи в себя. Я тебя по работе прикрою.

Антон, выждав небольшую паузу, так же тепло и неформально ответил Дубцову:

— Иван Иваныч, спасибо за поддержку и за добрые слова, но отпуск мне не нужен, я дома, между братскими вздохами и материнскими истериками, быстрее сойду с ума. А на работе и отвлечься можно, и развлечься, — грустно пошутил он.

— Да уж какие тут, между землей в полоску и небом в клетку, развлечения? Впрочем, поступай как знаешь, — подытожил Дубцов.

— Единственная просьба, Иван Иваныч, я сейчас еду в суд, к Зарубину на санкцию, а вы пока переговорите со всеми товарищами по табельному оружию, пусть не лезут ни в глаза, ни в душу с сочувствием и соболезнованиями. Это мое личное горе, и я быстрее переживу его сам.

— Хорошо, опер, будь по-твоему. Сделаем вид, что ничего не случилось.

Глава 53

В зале судебного заседания номер один среди группы подсудимых резко выделялся внешностью наемного убийцы и повадками лидера бывший прапорщик спецназа, прошедший в свое время не одну «горячую» точку. Увидев в зале Антона, он заметно оживился и сделал едва уловимый знак начальнику конвоя.

Тот подобострастно склонился к решетке и, выслушав указания, тут же подошел к Антону.

— Товарищ капитан, с вами хочет поговорить Зарубин.

— Передай ему, что я зайду в комнату арестованных в перерыве. И вообще, лейтенант, я все понимаю — маленькие зарплаты, коррупция во всех эшелонах и даже в литерных, — но все равно, ты ведь офицер, прости господи. В зале полно народу, что ты бегаешь, как шавка помойная? Держи себя с достоинством, а то я прикрою вашу лавочку по взаимодействию и взаимопомощи.

Лейтенант, бросив на ходу «Понял!», убежал к клетке.

В этот момент вошел уставший, но справедливый судья Стариков Владимир Вадимович.

— Встать. Суд идет.

Глава 54

Психоаналитик — это своего рода ассенизатор. Он прочищает извилины, забитые разным дерьмом. Быть психоаналитиком — это обречь себя на участь городской сточной ямы, куда каждый желающий за деньги может сбросить любые отходы. Если писатель — это инженер человеческой души, то психоаналитик — ее сантехник.

Человеческих отходов видимо-невидимо. С видимыми все просто. Из унитазов и писсуаров они по трубам попадают на очистительные сооружения, удобряя и облагораживая нашу флору и фауну. С невидимыми сложнее. Они колобродят в нас, не находя себе выхода из лабиринтов души после всевозможных стрессов и сердечных катаклизмов. А потому часто бывают причиной инсультов и инфарктов. И это еще не худший вариант.

Обыватели говорят, что, если Бог хочет наказать человека, он отнимает у него разум. Это неверно. Бог не наказывает — он испытывает. Наказываем себя, как правило, мы сами. И чем больше вина перед самим собой и теми, кого мы любим, тем страшнее и суровее наказание. Умалишенных на Руси всегда называли блаженными и душевнобольными. И это, пожалуй, самое страшное, что может случиться с человеком.

Антон не был профессиональным психологом, поскольку не имел специального образования. Но по части психоанализа среди коллег равных ему не было! Он часами мог выслушивать исповеди людей, совершивших то или иное преступление. Люди, находясь в экстремальной ситуации, потеряв свободу, семью, веру, очень нуждались в беседе «не для протокола». И Антон никогда не отказывал человеку в этой просьбе. Каждый такой разговор давал ему очень много. Нужно было не просто выслушать человека, а сделать это внимательно, не перебивая, не задавая вопросов и, самое главное, не посматривая украдкой на часы. В эти минуты Антон чувствовал себя как бы священником, исповедующим грешника, с той лишь разницей, что он не мог отпустить грехи. После каждого такого неформального общения он становился опытнее и мудрее. Да и человек, сняв тяжесть с души, чувствовал себя намного лучше!

Многие коллеги вначале посмеивались над Антоном, а потом привыкли и перестали обращать внимание на его методы. Антон же не уставал сам себе повторять, что опыт подобного общения и есть «сын ошибок трудных», а гений раскрываемости — не что иное, как самый «близкий друг парадоксов».

Антон не был гением сыска в силу своего молодого возраста. Но он любил свое дело и был ему бесконечно предан. И каждый раз, вступая в зримый или незримый поединок с человеком, которого подозревали в нарушении закона, он не чувствовал себя охотником. Слишком неравные шансы были у фигурантов по делу «охоты».

Антон был скорее защитником всех слабых и беззащитных, тех, кто в этой защите нуждался.

Осознание себя в профессии пришло само. И один раз придя, уже никуда не уходило. А интерес к психоанализу и изучение мотиваций того или иного человеческого поступка не только помогали ему в работе, но и, что греха таить, в личной жизни тоже.

В перерыве Антон подошел к комнате конвоя и нажал на кнопку вызова дежурного. Его узнали и пропустили внутрь. Солдаты конвоя, худые, измученные ночными нарядами, голодом и недосыпанием, выглядели осунувшимися и уставшими.

— А где начкар?

— Он в комнате для спецконтингента, сейчас позову, — ответил сержант.

Антон открыл дверь в туалет и скрылся за ней. Вдруг в комнате конвоя раздались крики и выстрелы. Послышался истошный, как у раненого зверя, вой: «На пол, суки! На пол, или всех положу!» Антон бросился на шум, на ходу досылая патрон в патронник. Перед дверью он чуть не упал, наткнувшись на тело только что убитого сержанта. Прапорщик-спецназовец, а это был он, уже стоя спиной к нему, открывал последнюю входную дверь. Не оборачиваясь, спиной почувствовав беду, Зарубин через плечо выстрелил в ответ на крик Антона: «Стоять!» Пуля, жарко лизнув бледность щеки, ушла в стену. Выбора не было, профи имел дело с профи. Тут не до инструкций, и Антон тоже выстрелил. Прапор еле заметно дернулся, так что в первую секунду Антон даже не понял, попал он или нет, а затем стал медленно, как бы неохотно сползать по двери. Антон подбежал и резким ударом ноги выбил пистолет, разворачивая прапора к себе. В глазах Зарубина, несмотря на дикое звериное сопротивление, медленно таяла жизнь. За миг до смерти он осмысленно посмотрел на Антона и как бы слегка удивленно, уже успокоившись, тихо-тихо сказал: «Пришел, дружище, не обманул».

Дальнейшие события стали развиваться с такой скоростью, что Антон потерялся во времени и пространстве.

Чудные дела Твои, Господи…

Глава 55

В холодильнике местного морга патологоанатом Курилко вместе с судмедэкспертом Мухиным заканчивали вскрытие тела профессора Голицына.

— Типичное самоубийство.

— Не возражаю, самоубийство, но при чем здесь этот маскарад? — сказал Мухин, брезгливо коснувшись кожаной одежды.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Но ведь ты всегда говорил, что знаешь его лучше всех.

— Выходит, не все знал. Мы же вскрываем тело, а не душу, а чужая душа — потемки. Да и что теперь говорить? Сейчас приедут дети и вдова, нужно продумать план действий, они такие разные, эти дети… И убери этот «Содом и Гоморру».

Тем временем в помещение, дожевывая гамбургеры, весело смеясь и громко разговаривая на английском, зашли два афроамериканских студента-практика.

— Гет зе хел аут оф хеа. Ин хеа итенети бикамс инфинити![4] — на хорошем английском языке, бледнея и задыхаясь, прокричал обычно сдержанный Курилко. — Энд вайп бред писес фром э биэд[5], — вдогонку, уже вполне спокойно, но тоже по-английски добавил Курилко.

Глава 56

— Да что же это за церковь у вас такая, что даже с мертвыми воюет? — убивалась вдова Голицына, картинно заламывая руки. — Он при жизни столько жертвовал на храмы, а они отказались его отпевать после смерти.

Родные и близкие, собравшиеся на поминках Голицына, стали наперебой ее успокаивать.

В перерыве между поминальными речами и заупокойными тостами к Антону подошел Вадим.

— Вадь, ну как ты думаешь? Почему? Чего ему не хватало?!

— Тоша, теперь сам Бог велел выполнить волю отца, раз она стала последней. Бросай эту чертову контору и иди ко мне в банк. У тебя красный диплом. Сколько можно держать всю семью в напряге? Думаешь, кто-нибудь скажет тебе спасибо за то, что ты делаешь? Посмотри на Сторожа или Крота, на эту пока еще живую наглядную агитацию с плаката «Ты успел добровольно уйти из милиции?». Пойми, из твоей конторы уходят или вперед ногами, или на носилках, или на инвалидной коляске, редко на «бентли». Не заставляй меня выполнить последнюю волю отца против твоей воли.

— Вадь, заткнись! Без тебя тошно.

— Тоша, а мне не тошно? — невольно скаламбурил Вадим.

Глава 57

От печальных мыслей Антона отвлек подошедший к нему пьяный Кротов.

— Считаешь, что я, бродяга с помойки, не понимаю тебя, профессорского сына, рожденного у теплого унитаза?

— Ну, во-первых, я уже профессорский сирота, а во-вторых, унитаз был не только с подогревом, а и со скоростным сливом.

— Не понял. Это позолоченная молодежь так шутит? Да ты с твоими широкими взглядами на профессию, с твоими детекторами лжи и прочими уродливыми гримасами прогнивших систем уже давно должен сидеть своей нежной задницей на сучковатом колу нашего правосудия. А слепая «провизорша», глухая и равнодушная к жизням и судьбам, должна вооружиться тупым мечом и свободной от аптекарских весов рукой делать обрезание твоим прогрессивным методам. Начитаетесь дурацких книжек, насмотритесь идиотских фильмов и думаете, что все будет по закону! Как твой друг Курилко без анестезии вскрытие не делает (чтобы душе не больно), так и ты, пока насильнику права не зачитаешь, наручники не достанешь.

— Крот, не нарывайся. Моя душа — не проходной двор и не привокзальный Дом колхозника. В ней нельзя гадить и остаться на одну ночь.

— Я тебе так скажу, товарищ будущий майор. Разница между нами — за век не обосрать. Ты думаешь, если система подотрется тобой или срыгнет в какой-нибудь Соликамский Белый Лебедь[6], ты выживешь? Да зуб даю, ни хрена. Ты даже не сможешь стать жемчужиной какого-нибудь козлячьего гарема. А будешь честно и скромно тянуть нелегкую лямку рядового секс-раба, эдакого смазливого мальчика по ночным вызовам.

— Заткнись, урод.

— Что, сука, проняло? Как в зеркале отразилось? — громко, чтобы слышали другие, спросил Крот. — А что за вонь? Кто-то обдрыстал себе ляжки? — Ухмыльнувшись, он выразительно посмотрел на Антона.

В тот же миг Крот повалился на пол от удара и инстинктивно выхватил пистолет. Остальные бросились их разнимать.

— Это из-за вас, дуболомов старых, нас называют легавыми! Это вы привыкли бить человека, когда он в наручниках, и затягивать смирительную рубашку, пока горлом не пойдет кровь! Вы предпочитаете пользоваться старым добрым, а главное проверенным другом всех оперов — противогазом вместо непонятного и безболезненного детектора лжи! — истерично кричал Антон. — А я не хочу лягаться с беззащитными и безответными. Если дуэль не на равных, то это и не дуэль вовсе, а убийство.

— Да пошел ты.

— Деда благодари, что еще жив.

В дверях появился начрайотдела Потапов.

— Вы что, детки, в солярии перегрелись или в джакузи перекупались? — сердито закричал Потапов. — Ну-ка, смирно! Привести себя в порядок! И помните, если хотите и дальше со мной работать, что офицер милиции, даже лежа под образами — на столе ногами к двери, — не должен забывать, кто он и что он. Завтра в десять оба в моем кабинете. Антон, прими соболезнования. Кротов, прими поздравления — твой рапорт об увольнении подписан.

Потапов ушел, ни с кем не прощаясь, декламируя себе под нос:

Он ругался и пил, я за ним по пятам.

Только в самом конце разговора

Я обидел его, я сказал: «Капитан,

никогда ты не будешь майором».

Глава 58

— Тоша, давай проедемся, — предложил Вадим, беря под локоть Антона.

На стоянке у ресторана было много машин, и братья не сразу отыскали шестерку Антона.

— Забыл спросить, что у тебя с лицом?

— Утром брился с бодуна, — отмахнулся Антон.

— Утром брился, а кровь только сейчас пошла. Ты что, прибалт?

— Я приболт. Я только сейчас понимаю, что на каждый хитро привинченный болт есть не менее хитро закрученная гайка, — ответил Антон, открывая перед Вадимом дверь машины. — Садись.

— Ты про шайбу забыл, — сказал Вадим, отпустив условным знаком руки свою машину вместе с охраной, и с брезгливой опаской опустился на пассажирское сиденье «ВАЗа». — Ты уверен, что справишься с управлением? — недоверчиво спросил он брата.

— Не волнуйся, справлюсь. Есть вещи, которые я могу делать в любом состоянии — драться, стрелять, водить машину и кувыркаться на заднем сиденье мне под силу даже в третьей стадии алкогольного отравления.

— Тоша, нам нужно серьезно поговорить.

— А почему здесь, а не в твоем «БелАЗе»? Там места много и комфорт, как в «шаттле».

— Ни в ресторане, в присутствии посторонних, ни в моей машине это невозможно.

— Неужели есть темы важнее, чем смерть отца?

— Не важнее, а страшнее, Тоша. Поехали, по дороге все расскажу.

Антон завел двигатель. Внезапно двое нищих труболетов, собиравших бутылки на стоянке, подошли к отъезжающей машине, и один из них стал просить у Антона милостыню, а другой с той же просьбой обратился к Вадиму. Грязные, оборванные, разящие жутким перегаром и давно не мытым телом, «бывшие» люди производили довольно жалкое впечатление.

Вадим достал мелочь и не глядя бросил попрошайке. Но монеты выпали из неловких рук бомжа и рассыпались по тротуару. Антон, чтобы не рисковать, дал несколько бумажных купюр. Услышав в ответ массу благодарностей и дождавшись, пока счастливая и довольная команда соберет всю добычу, братья отъехали от ресторана.

— Не интригуй, Вадик, рассказывай.

— Если коротко, то и моей, и твоей жизни угрожает опасность…

Пока Вадим говорил, Антона не покидало чувство смутного беспокойства. На подсознательном, ментовском, уровне он испытывал какой-то дискомфорт. От мыслей, ворочавшихся на горошине жуткого сомнения, становилось тревожно.

И не рассказ Вадима беспокоил Антона, а какие-то другие, с ним лично происшедшие события. И вдруг Антон понял, что было не так!

Ногти! Ногти оборванца, покрытые бесцветным лаком, и хорошо ухоженные, хотя и грязные, руки. Небритые, вонючие, опустившиеся люди с маникюром — это абсурд…

И в этот момент раздался громкий хлопок. Сработало взрывное мини-устройство, закрепленное магнитами на правом верхнем рычаге шаровой опоры. Опора вылетела, машина, полностью потеряв управление, трижды перевернулась с крыши на колеса и встала набок.

Глава 59

Антон очнулся от тишины. Такая тишина, наверное, бывает ночью в одиночной камере. Привидится же такое, прости господи. Но через секунду осознав, что он находится в больнице, Антон вспомнил все. На его крик тут же прибежала медсестра.

— Вам нельзя вставать. У вас травма головы и тяжелейшее сотрясение мозга. И при этом вы счастливо отделались.

— Где Вадим? Что с братом?

— С ним все в порядке, он в реанимации, — слишком быстро и радостно для того, чтобы это было правдой, защебетала сестра.

Антону вдруг стало смешно. Додуматься ж до такого! С человеком все в порядке: он в реанимации. Только у нас могут так шутить, хотя, с другой стороны, между кладбищем и реанимацией человек, скорее всего, выбрал бы второе.

Как только сестра ушла, Антон вытащил из вены иглу капельницы, встал и попытался выйти в коридор. Дверь ему преградил огромный прапорщик спецназа.

— Товарищ капитан, вам нельзя выходить из палаты. Вы временно задержаны. И мне с напарником приказано вас охранять.

«Не слишком ли много прапорщиков в один день?» — подумал Антон, а вслух спросил:

— Что значит задержан? За что? На каком основании?

Прапор бесцеремонно запихал Антона обратно в палату и, не стесняясь в выражениях, объяснил ситуацию:

— Послушай, капитан, мне насрать на ваши внутренние оперские разборки, но разозлил ты кого-то крепко. У тебя нашли алкоголь в крови. Пассажир твоей машины лежит в реанимации с переломом позвоночника, и шансов выкарабкаться у него нет. Машина твоя всмятку. Плюс Шах Мат дал санкцию на обыск твоего сейфа. В нем нашли кокс, герыч, марихуану, экстези и еще какую-то дрянь. Послушай, Голицын, твое счастье, что ты путевый мент и правильный мужик. То, что я сейчас рассказал, это максимум, что я мог для тебя сделать, чтобы не потерять уважение к самому себе. Веришь, иногда противно смотреть, как все друг друга трахают, как все кругом растаскивают. Уже не только за державу — за себя обидно, а перед детьми стыдно. Короче, Антон, мы в девятнадцать сменяемся. Тебя, наверное, увезут в СИЗО. Скажи, если надо к кому-то съездить и что-нибудь передать. Только на словах и один раз. Один раз, ты ж в курсе, это не про нас, один раз можно.

— Как тебя зовут, брат?

— Ты не поверишь — Антон.

Они улыбнулись и пожали друг другу руки.

Глава 60

Уверенной походкой, зная цену каждому своему движению, в кабинет надзирающего прокурора вошла секретарша Катенька. Хорошо поставленным голосом диктора Центрального телевидения она сообщила:

— К вам начальник СИЗО.

— Пусть зайдет.

Полковника Константина Константиновича Курочку за глаза называли Хозяин Вредной Горы. Но он не обижался. А чего обижаться, если ты и вправду хозяин. Хозяин судеб и жизней трех-пяти тысяч следственно-арестованных. Учитывая совершенство и гуманность пенитенциарной системы государства, люди, подобные Курочке, были для этой системы незаменимы.

Замордовать человека, превратить его в морального или физического урода, отнять у человека здоровье, разум, честь, а иногда и жизнь было для людей типа Курочки обычным делом.

В последние годы, когда пресловутая гласность проникла и за стены этого скорбного дома, работать стало значительно труднее. В закрытый режимный объект стали попадать и крикуны депутаты, и молчуны министры, которые столько же понимали в этой системе, сколько и во всем остальном. Курочку чуть было не разбил паралич, когда один дегенерат от юстиции вознамерился освободить наркобаронессу и фармазонщицу-аферистку, цыганку, камеру которой ему случайно открыли.

Второй раз кондратий едва не хватил Курочку, когда во время обеда по случаю удачных результатов проверки председатель комиссии потребовал, чтобы ему немедленно доставили с помазанки (кухни) зэковской баланды. Он послал своего помощника проследить, чтобы это была честно приготовленная баланда. Спасло Курочку то, что бухой помощник председателя, поскользнувшись на чьей-то блевотине, растянулся на железном полу и пришлось срочно бежать на «крест» (больничку), чтобы оказать раненому демократу помощь.

А пока ему бинтовали раны, баландеры срочно высыпали в зэковский котел три упаковки «Галина Бланка», а у всех дежурных попкарей поотнимали тормозки с курицами, которые тоже побросали в котел. В результате получился наваристый куриный борщ, который после отъезда комиссии благополучно съели попкари и хозяйственная обслуга.

Было в хозяйстве у Курочки и небольшое мебельное производство, которое нигде как бы и не числилось. Доску завозили практически бесплатно, а дармовые работники в три смены за пачку чая и пачку сигарет пахали, как немые. Было свое подсобное хозяйство и еще много-много чего.

Но основной источник доходов администрации — это продажа квартир и частных домов зэков. В этом искусстве Курочка и его режимно-оперативная служба добились выдающихся результатов.

Господи! Прости и помилуй нас грешных!

Глава 61

— Разрешите? — заглянул в кабинет Курочка.

— Что это у тебя, Костя, с лицом?

— А что?

— Да у тебя лицо помятое, как у непонятого гения, и повадки, как у только что разоблаченного гея. По сторонам озираешься, скрипа тележного боишься. Расслабься, здесь тебя никто не трахнет.

— С тобой, пожалуй, расслабишься. Да так, что потом и напрягаться нечем будет. Хе-хе-хе.

— А вот мы сейчас чайку организуем. У нас на Востоке без чая ни один вопрос не решается, — нажимая на клавишу селектора, сказал Исямов. — Катя, два чая. — Затем, подойдя к бару, долго боролся с собой, потому что — и об этом знал весь город — из двух одинаковых бутылок «Хеннесси парадиз» одна была заряжена. Переборов себя, он взял натурпродукт и пригласил гостя в комнату отдыха.

Курочка, напуганный еще больше, дребезжащим голосом взмолился:

— Прошу тебя, не мучай меня, скажи правду, какая тварь позавидовала и телегу накатала? Вчера всю ночь до утра глаз не сомкнул. Кошмары снились.

— А ты не воруй — и милиционеры сниться не будут. Ха-ха-ха. Я, как прокурор с многолетним стажем, всем силовикам советую, чтобы о камере с видом на «надежду» заранее побеспокоились. Может, я тебя за этим и позвал? А?!

— Если посадят меня, могу я рассчитывать на должность хотя бы завклубом? Я до армии киномехаником работал. Может, сгодятся навыки? Что ты молчишь?

Курочка достал из кармана валидол и положил под язык.

Исямов понял, что переборщил, и сменил тему:

— Все, все, пошутили и хватит. А теперь о деле. Сегодня в твое хозяйство привезут человечка одного. Говорю сразу как есть, привезут ненадолго. Очень хорошие люди, — Исямов закатил глаза, молитвенно уставившись в потолок, — попросили присмотреть за ним.

Курочка облегченно вздохнул и просиял:

— Так это мы сразу. Это мы мигом. Для вас с большим уважением.

— Тихо ты, ишь распушил перья. Знаем мы ваше уважение. И сколько квартир у зэков забрал и продал, и сколько на УДО уродов отпустил, которым и на пожизненном-то не место. Дальше рассказывать про ваше «уважение» или можно продолжить о деле?

Курочка облизал сухим и чужим, как полудрачевый напильник, языком жесткие, как наждак, губы, сглотнул виртуальную слюну и хрипло выдохнул:

— Продолжайте. Прошу прощения.

— Так вот, человек этот не фраер ушастый какой-нибудь, а уважаемый в городе мент. С деньгами и связями, но это пусть тебя не волнует. Это я беру на себя. Твоя задача — сделать так, чтобы он, завидуя мертвым, сам остался жив. Что молчишь? Задача выполнимая?

— Если честно, то проще несчастный случай и акт о списании. Контролеру — выговор, оперу — на вид, а нам — покой и порядок. А как фамилия?

— Чья?

— Ну, мента этого…

— Ах, мента! Голицын.

По кабинету разлилась такая густая и липкая тишина, что ее, казалось, можно было в три слоя намазать на пайку спецвыпечки, которую эти двое только что приготовили для Голицына.

Глава 62

Станция техобслуживания, куда по собственной инициативе решил заехать судмедэксперт Мухин, находилась рядом с мясокомбинатом. Директором мясокомбината был его близкий друг Шмидт Лазарь Исаевич, тоже коллекционер. Предварительно договорившись о том, что Лазарь познакомит его с хозяином СТО, Мухин тихо зашел в кабинет к Шмидту. Лазарь дремал за столом, свесив голову на грудь. Подойдя поближе, Мухин голосом Левитана произнес сакраментальное:

— Лазарь, встань!

Лазарь спросонку подхватился с места, опрокинув на себя остывший чай.

— Чтоб твоя мама не видела от тебя счастья! Чтоб твои дети выросли байстрюками! Чтоб все гои, с которыми ты пьешь водку, стали геями и таки все были активными! И чтоб я наконец-то открыл им глаза, что ты пассивный, причем в самом худшем смысле этого слова!

— Лазарь, я тоже тебя люблю, но прошу — останови этот Ниагар. Надеюсь, хозяин СТО твой соплеменник?

— Он такой же мой соплеменник, как скульптор Мухина — твоя мама. Но лучше бы он был евреем. Тогда я хотя бы понимал, почему этот шлемазел такой умный и практичный.

— Что ты имеешь в виду?

— Он еще спрашивает, что я имею в виду. Я уже давно ничего не имею. Если бы я еще имел что-нибудь ввести, то не спал бы в этом вонючем кабинете, а бегал бы, подобрав нижние манжеты на этих штучных брюках, и направо и налево делал бы всем непристойные предложения!!!

— Ликуй, Исаич! Мне с твоей исторической родины прислали лекарство от старости, виагра называется. Я тебя угощу.

— И шо, помогает?

— Будешь как солдат первого года службы, охраняющий женскую баню.

— А сколько нужно для счастья?

— «Достаточно одной таблетки». Но давай поговорим за СТО.

— Ах да! Павел Владимирович Мирославский — это фигура. Он знает все не только про двигатели внутреннего, но и внешнего сгорания. Маслом, которое он льет в мотор после отработки, можно поливать форшмак. Он поставил своим работягам автомат с кофе, так тот автомат только ему одному наливает норму, остальным сплошной недолив.

— Ладно, Лазарь, договорись, чтобы он меня принял и выслушал.

— Ой, не морочь мои бейцы, он уже час как тебя ждет.

— Так что я здесь делаю этот час?

— Этот час я морочу твои.

— Тогда я побежал. До завтра.

— Завтра меня не будет, я еду на рыбалку.

— Зачем?

— Все никак не поймаю золотую рыбку.

— Шоб зафаршировать? — кривляясь, спросил Мухин.

— Не, шоб выполнила три желания.

— А какие, если не секрет?

— Во-первых, чтобы того, что было с нами много лет назад, никогда не было.

— А во-вторых? — Мухин побледнел.

— Во-вторых, чтобы все еврейские мальчики рождались уже обрезанными.

— А это зачем?

— Им в жизни и так будет столько горя и боли, шо хоть от этого я их избавлю.

— Опасаюсь спросить про третье…

— Третье как раз самое простое. Шоб в Москве, на ВДНХ, возле фонтана Дружбы народов, на огромном пьедестале памятника «Рабочий и колхозница» работы скульптора Мухиной вместо никому не нужных фигур стояли бы наш ребе Мойша Соскович и герой Украины Роман Шухевич. И шоб в руках у них вместо эмблемы «смерть и голод», то есть «серп и молот», была бы большая надпись: «Все люди — братья».

Глава 63

На СТО «Мистер Хеппи Энд» все механики были злые и неулыбчивые и походили на наспех переодетых в комбинезоны разбойников с большой и очень разбитой дороги. Хозяин, моложавый симпатичный блондин, вопросительно посмотрел на Мухина.

— Я к вам, Павел Владимирович, и вот по какому делу, — изрек тот голосом Швондера.

— Я знаю, мне уже раз восемь звонил Лазарь. Дело в том, что напротив нас находится большая металлобаза, где утилизируют не поддающийся восстановлению хлам. Ну а я, естественно, покупаю эти бывшие машины и делаю свой маленький гешефт, — ответил Мирославский.

— Павел Владимирович, как вы думаете, что послужило причиной аварии и почему машину так быстро отправили на переплавку?

— На первый вопрос отвечу так: небольшое взрывное устройство, элегантно закрепленное магнитами на правый верхний рычаг. Устройство управлялось по радио, и, очевидно, убийца ехал сзади на небольшом расстоянии. Все рассчитав, он в нужный момент нажал на кнопку. Ну а почему так быстро на переплавку, то не будьте ребенком. Почему сомнительные криминальные трупы не хоронят, а кремируют? Я ответил на ваши вопросы?

— В полном объеме. Павел Владимирович, а вы не могли бы…

— Нет, не могу! При всем уважении… У меня двое детей и активная жизненная позиция. Поэтому никаких справок и официальных заявлений. Всего вам доброго.

Глава 64

«Стакан» автозака был тесным и темным. Машина медленно объезжала городские суды, подбирая несчастных и очень несчастных. В «стакане», с перевязанной головой, согнутый в три изгиба, сидел Голицын. Он был в состоянии, близком к помешательству. За последние несколько дней жизнь его круто изменилась. Потеря отца, авария, неопределенность с братом и, наконец, внезапный арест. Все это требовало серьезных размышлений и глубокого анализа. Из соседнего «стакана» раздался осторожный голос:

— Эй, сосед, ты тоже «обиженный»?

Антон моментально собрался, потому что вдруг отчетливо понял, что чья-то злая и могучая воля приготовила ему нечто очень страшное. Слабость и боль ушли моментально, как только он реально осознал, что уже одной ногой в капкане и рассчитывать может только на себя.

— Слышь, ты, урод. Это ты обиженный, а я твой обидчик. И завали хлебало, пока при памяти!

Конвоиры, сидящие напротив, удивленно посмотрели на Антона, и даже в общем пространстве «воронка», где ехали остальные, все стихло. Лишь один раз до Антона донесся чей-то шепот:

— Наверное, авторитета с нами везут, братва.

Так в тишине и тяжелых раздумьях приехали на Прохладную Гору, в СИЗО номер один. И когда за «воронком» в так называемом «конверте» закрылись ворота, Антон окончательно успокоился и четко понял, что выхода всего два — либо свобода, либо погост. А поскольку по ГОСТу ему было всего тридцать, он решил побороться. Сразу же, как только всех зэков выгрузили из «воронка», Антона увели в одиночную камеру. Он присел на узкую скамейку, подальше от вонючей параши, прислонился к бугристой стене и начал анализировать ситуацию. Через некоторое время маленькое окошко в двери, кормушка, приоткрылось и чья-то невидимая рука бросила пачку сигарет и спички. Антон немедленно закурил, и у него закружилась голова — от кайфа и счастья. Не успел он и пять минут побыть счастливым, как загремели засовы и пожилой вертухай повел Антона в новую жизнь.

Новая жизнь, как обычно, начиналась с обыска и медосмотра. В большой светлой камере было несколько человек в халатах, надетых поверх мундиров. Зэки по очереди подходили к длинному столу, раздевались догола и передавали вещи контролерам; те прощупывали каждую складку и бросали их на пол. После этого зэк открывал рот, потом поворачивался спиной, наклонялся и, раздвинув руками ягодицы, стоял так, пока палач не насладится этим шикарным зрелищем. Если же его анал вызывал подозрение или вожделение — вертухаев ведь не поймешь, — несколько раз приседал по команде самодеятельного проктолога, который, имея неполное восьмилетнее образование, получил столь неограниченную власть над людьми. Голицын решил для себя, что начнет ликбез для баранов сразу же, а там будь что будет. Но его почему-то не шмонали, а по фамилии вызвали к столу главврача. Главврачом оказалась довольно привлекательная, судя по фигуре, женщина, лица которой было не разглядеть из-за маски.

— Голицын? — не поднимая головы от его личного дела, спросила она. — Антон Януарьевич?

— Так точно.

— Вы, случайно, не родственник покойного профессора Голицына?

— А какое это имеет значение? Может, это предоставляет мне льготы не показывать задницу пьяным извращенцам? Если да, то я его сын.

Женщина перестала писать и заинтересованно посмотрела на Антона. Что-то неуловимо знакомое или даже родное промелькнуло в этом взгляде. Женщина опустила глаза и сухим казенным голосом спросила:

— Жалобы на здоровье есть?

— Нет.

— Травму головы привезли со свободы?

— Да.

— Одевайтесь. И можете быть свободны.

После медосмотра и обыска Антона затолкали в ту же пустую камеру. На душе опять стало тревожно. Антон снова закурил, и его зазнобило.

Глава 65

На берегу большого водохранилища, сплошь заросшего прибрежной травой и камышами, удобно расположился Лазарь Исаевич Шмидт с несколькими очень дорогими удочками. Кровавый шар солнца замер на мгновение перед тем, как нырнуть в воду. На берегу было так тихо, что он задремал. Внезапно вечернюю тишину нарушил какой-то звук. Все поплавки разом качнулись, но как-то неестественно тревожно. Лазарь, насторожившись, приготовился тянуть. В следующий миг он застыл, зачарованно глядя на воду.

Из воды выходила русалка. Солнце за ее спиной агонизировало каким-то слепящим светом. У девушки была необычайно хорошая фигура. В одной руке она держала довольно большую рыбу, в другой — ружье для подводной охоты. Картина была столь же красива, сколь и необычна. Предчувствуя возможность интрижки, Лазарь встал, втянул живот и, приготовившись рассыпаться в комплиментах, вдруг застыл, как парализованный. Что-то в облике девушки тревожило его, ибо было угрожающе опасным. То ли маска с трубкой, делавшая лицо искаженным до неузнаваемости, то ли плавная неторопливость походки, как будто она не выходила из воды, а шла по воде. Незнакомка приближалась, и уже можно было пересчитать все капли Сваровски, щедро рассыпанные по ее телу. Лазарю, несмотря на эту подводно-надводную красоту, вдруг стало страшно и захотелось бежать. Девушка подошла на расстояние цвета глаз и, резко дернув головой, сбросила маску.

— Привет из прошлого, — холодно произнесла она.

Потом, чуть приподняв свое оружие, не целясь выстрелила. И еще до того, как стрела подводного арбалета, порвав сонную артерию, насквозь пробила шею, Лазарь понял причину своего внезапного страха. Перчатки. Перчатки на ее руках были не свадебными, как ему показалось вначале, а выпускными. На какое-то мгновение ему стало легче оттого, что наконец-то исполнилось самое заветное, самое сокровенное его желание — он заплатил свой старый и страшный долг. И уже медленно оседая на песок, Лазарь с радостью увидел последний угасающий луч солнца, позолотивший рыбью чешую.

«Сбылось, — успел подумать Лазарь, — таки сбылось…»

Глава 66

Двери камеры с грохотом отворились, и контролер заговорщически, как показалось Антону, поманил его на выход. Антон с интересом последовал за ним по пустому коридору. Контролер опять привел его в смотровую камеру.

— Арестованный Голицын доставлен, товарищ майор, — доложил он, пропустив Голицына вперед.

Антон окинул взглядом уже знакомое помещение. За столом сидела та же женщина, главный врач, и что-то писала.

— Свободен, Коля, подожди за дверью.

— Татьяна Ивановна, так ведь…

— Я сказала — за дверью.

Контролер вышел, женщина бросила писать, озорно взглянула на Антона и, сбросив марлевую повязку, спросила:

— Ну что, спаситель, до сих пор не узнал?

Только теперь Антон понял, где и когда он видел эти кричащие глаза. Просто марлевая повязка и обстоятельства мешали углубиться в процесс узнавания. Антон грустно улыбнулся, вспомнив события, происшедшие совсем недавно.

— Видите, как полезно иногда быть рыцарем. Простите, не успела тогда вас поблагодарить.

— Я рад, что все обошлось.

— Понимаете, я ведь мужу так ничего и не рассказала. Я даже заплатила, чтобы тех уродов отпустили и не было огласки. Муж у меня с Востока, а там мужчины не только мудрые, но и горячие. От одной мысли, что мою грудь трогала чужая рука, он сойдет с ума. Доходит до смешного: он даже в общественном транспорте не разрешает мне ездить, чтобы об меня не терлись. Но это так, лирика. Давайте подумаем о вас. Я еще толком ничего не узнала, но до завтрашнего утра буду знать все. А пока, чтобы не рисковать, уложу вас в больницу. Я не только жена прокурора, но и местный главврач. И многое здесь в моей власти. Я переписала вашу историю болезни. У вас тут полная медицинская энциклопедия. У вас болит все, что не чешется, а что чешется — болит еще больше. Поэтому отправляйтесь в больницу, а завтра с утра я вас покормлю и начну интенсивно вытаскивать отсюда.

Антон прижал было руки к сердцу, но неизвестно откуда появившийся контролер скомандовал:

— Руки за спину, вперед!

Глава 67

В городском театре оперетты состоялась премьера нового спектакля. Аншлаг. Успех. Овации, цветы, а среди множества букетов — один самый дорогой и красивый, с номером телефона. Постановщик спектакля, главный режиссер театра Бояринов Анатолий Павлович, лениво перебирая карточки и визитки, заинтересовался именно этим номером. Ему так не хотелось идти в буфет на фуршет, где за его деньги, нажравшись и напившись, все эти непризнанные гении вначале будут хвалить, а потом сокрушаться и вспоминать обиды. Хорошо еще, если без мордобоя, а то утренний спектакль снова придется отменять. Повертев в руках карточку с незнакомым телефоном, явно принадлежащим женщине, Бояринов громко выдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и набрал номер.

Глава 68

Больница СИЗО.

Больничная камера оказалась сравнительно небольшой. Из десяти двухъярусных нар восемь были заняты, на одну из двух свободных залез Антон. Его появлению никто не обрадовался и не удивился. Никому вообще не было до него дела. Он лег не раздеваясь и сразу провалился в какой-то липкий кошмар. Разбудили его крики сокамерников:

— Голицын, с вещами на выход!

Антон удивленно открыл глаза, вещей у него никаких не было. Дверь камеры была открыта, и в дверях его ожидал пожилой контролер с обезображенным многолетним бездельем бабьим лицом.

— Давай, шевели копытами, — противным гнусавым голосом проскрипел ударник юмористического труда.

Антон уже привычно заложил руки за спину и двинулся навстречу своему светлому будущему.

Глава 69

Они увиделись в тот же вечер, в центре на набережной. Она поджидала его на своей машине и была так красива, что Бояринову стало нехорошо. Существо казалось неземным, и он бы очень удивился, узнав, что она ест обычную пищу и пользуется дамской комнатой не только для того, чтобы попудрить носик. Бояринов был бисексуалом, тонким ценителем и той, и другой красоты, о чем в городе ходило много сплетен и что послужило в конце концов причиной развода и потерей семьи. После первых восторженных комплиментов по поводу премьеры девушка призналась, что первая их встреча во время приема избирателей произвела на нее сильное впечатление и что она часто вспоминала Бояринова, а сегодня после спектакля просто влюбилась. Бояринову была приятна лесть, а запах, исходивший от поклонницы, кружил голову.

— Можно я вас украду до утра? — спросила девушка. — Если вы не будете сопротивляться и доверитесь мне, а я хорошо подготовилась, то незабываемая ночь вам гарантирована.

Бояринов, театрально откинувшись в удобном кресле, закрыл глаза и с радостью промурлыкал:

— Сбылось, я в вашей власти.

Они выехали за город и через некоторое время свернули с главной дороги в лес. Долго кружили в темноте, пока не очутились на берегу реки. Девушка остановила машину и глубоко вздохнула.

— Как мне вас называть? — оглядевшись, игриво спросил Бояринов.

— Хозяйкой ночи, — в тон ему ответила девушка.

Ночь была тихой, яркой, завораживающей. Казалось, этой ночью никто не должен умереть. Девушка достала из багажника сумку с продуктами, спиртным и, расстелив большую скатерть, быстро и умело стала накрывать поляну. Бояринов, с восторгом следя за ней, все время думал: «Господи, за что мне это счастье?» Когда все было закончено и он попытался обнять ее, она неожиданно отстранилась и низким певучим голосом строго произнесла:

— Здесь я режиссер. И все происходит по моему сценарию. Вначале пьем, потом…

Вдруг где-то рядом, совсем близко, послышались чьи-то шаги, и из леса к ним на поляну выскочили два вооруженных автоматами солдата. Они были страшны и голодны. А может, это ночь делала их такими.

— Глянь, земеля, как мы удачно вышли. Бухло, закуска, баба и тачка — полный фарш, — сказал один из дезертиров.

— А мужик? — спросил второй.

— Какой мужик? — вопросом на вопрос ответил первый солдат и нажал на спусковой крючок.

Короткая очередь, разорвавшая тишину, не оставила Бояринову никаких шансов. Он умер, так ничего и не поняв.

— Нет никакого мужика! — оскалился стрелявший. После этого, повернувшись к бледной, как молодая луна, девушке, спросил: — Все поняла?

Девушка быстро и нервно закивала.

— Значит, расклад такой: мы сначала пожрем и буханем, потом хорошо, в два смычка, оприходуем тебя. Если ты будешь смирной кобылкой, объездим тебя и отпустим. Но если хоть раз взбрыкнешь — нам терять нечего, мы уже постреляли, и пожизненное — это в лучшем случае. Ну а так хоть будет что вспомнить, да, земеля? Все поняла, тварь, или объяснить доходчивее? Булькни что-нибудь, жаба болотная.

Девушка снова закивала и быстро заговорила:

— Я все-все сделаю, мальчики. Все, как вы хотите.

— Ну вот, так-то лучше. Ты пока раздевайся, мы на товар посмотрим и пожрем заодно.

Дезертиры, не сводя с нее глаз, быстро выпили по стакану коньяка и начали жадно есть. Девушка торопливо сбросила платье и, представ перед ними в одном белье, сказала:

— Чтобы вы меня отпустили, сделаем так. Я сейчас стану рачком возле переднего пассажирского сиденья, один из вас сядет на водительское, и я буду делать ему минет, а второй будет брать меня сзади. А потом вы поменяетесь, хорошо? — Она игриво улыбнулась.

— Класс! — заорали оба. — А ну стань, мы посмотрим.

Девушка открыла переднюю дверь и прогнулась так, что у уродов пропал аппетит. Они вскочили и побежали к машине, на ходу раздеваясь и споря, кто где будет. Девушка, аппетитно вращая бедрами, достала из бардачка пистолет и тихо передернула затвор. Пока один открывал водительскую дверь, а другой сзади начал рвать на ней белье, она, просунув между ног ствол, выстрелила. Стоявший сзади, зажав руками остатки опрометчиво утерянного «хозяйства», завертелся на земле. Второй, уже открыв дверь, получил пулю туда же. Девушка встала, выпрямилась и, подойдя к каждому насильнику, помогла им успокоиться выстрелом в голову. Потом, аккуратно одевшись, собрала остатки трапезы, села в машину и уехала, оставив позади себя скорбную поляну несбывшихся желаний.

Глава 70

— Стоять! Лицом к стене! — скомандовал гермафродит в форме прапорщика.

Антон понял, что, если его перевели из больницы в другую камеру ночью, значит, что-то у доктора сорвалось или кто-то очень заинтересован создать ему проблемы. Антон попытался успокоиться. Впервые за время пребывания в тюрьме он задумался о том, что его не просто закрыли. Его прессуют или даже хотят слить, раз заступничество такой мощной фигуры, как майор Исямова, не помогло. А в искренности ее намерений сомневаться не приходилось. Дверь с грохотом открылась, и в лицо ударил резкий спертый дух советского спецобщежития.

— Проходите, коллега! — громко, чтобы все слышали, предложило бесполое существо.

Антон шагнул за порог и остановился. На него с любопытством, равнодушием, интересом и злобой смотрели десятки чужих глаз.

— Здорово, сидельцы, — ровным, чуть насмешливым голосом поздоровался он. Тишина стояла такая, что было слышно, как за дверью, тяжело кряхтя, подслушивает тот, кто должен тихо подсматривать.

— А кто это к нам пожаловал? — раздался противный гнусавый голос с верхних нар. — Да это же капитан Голицын, который полгода назад брал меня прямо у барыги на хате. Братва, кто еще крестники капитана, обзовитесь!

— Есть, есть, — раздались голоса из разных концов камеры.

«Ну все, приплыли. Конечная», — предательски пронеслось в голове, но тут же сработал надежный оперской инстинкт самосохранения. «Позиция правильная. Сзади дверь. Никто не обойдет. Если будут нападать по одному, пару минут продержусь, а там куда выведет. Главное — успеть вырвать пару кадыков, чтобы много кипишу и крови».

Медленно приближаясь, Гунявый, а это был он, перебрасывал заточку из руки в руку и противно напевал.

— Поинтересуюсь, а шо это за кент, ноги пусть рисует. Хата, это мент, я знаю. Ты у меня, красножопый, сейчас дрочить с двух рук, по-македонски, будешь.

Антон громко, чтобы услышали у окна, спросил:

— Люди в хате есть? Или одна шелупонь?

— А я сейчас людям твои уши и отнесу, — оскалился Гунявый, подходя вплотную.

— Засохни, сявка, — раздался негромкий голос, явно принадлежавший человеку, который не сомневался, что его услышат. — Кто там людьми интересуется? Людоеды интересуются людьми только перед обедом, когда выбирают для них соусы и приправы. А если вдруг сами попадают, посравшись с другими людоедами, в общий котел, быстро вспоминают, что до того, как стать людоедами, они тоже были людьми. Так, что ли, Голицын? Гунявый, проведи дорогого гостя. Хлеб-соль не обещаю, но перед тем, как ответит он за свое мусорское, пусть и на наше людское посмотрит.

Гунявый, услышав команду, спрятал заточку, а четверо его помощников исчезли, словно «ненавистный прокуратору город Ершалаим, как будто и не было его вовсе». Зэки расступились, и Антон, пройдя по образовавшемуся коридору к окну, остановился у последнего прохода. Там в углу сидели четверо урок, очевидно, самые авторитетные в камере. Среди них выделялся невысокий, седой, весь синий от татуировок арестант по кличке Бес. Он неторопливо перебирал четки и потягивал «Приму» из длинного многоцветного мундштука. Беса брали коллеги из ОБОПа, но Антон тоже имел к этому делу свой интерес.

— Ты хотел видеть людей? Вот люди. А поскольку люди в хате есть, значит, беспредела не будет. Сначала выслушаешь предъявы и ответишь на них, а потом, — Бес широко и весело улыбнулся железным ртом, — ответишь за каждую из них. Такая повестка вечера тебя устроит?

— Нет.

— Что?! Да ты, мусор, вообще берегов не видишь? Ты, красножопый, не врубаешься, что ответ держать придется не в управе на ковре, а в централе на пере. И это перо острое, но справедливое в руках одного из твоих крестников может легко распустить тебя надвое. Так что не испытывай терпение братвы. У нас, кроме тебя, еще дел невпроворот. Завтра этап на крытую, торбы собрать надо. Поэтому упади в канаву и зарасти травой, а хлеборезку открывать будешь только по моей команде.

— Нет, Бес, такого не будет. Если это беспредельная пресс-хата, тогда нехер ломать комедию, валите меня и край. Только люди потом могут спросить, даже и за мента, если выяснится, что мент правильный. А почему, спросят люди, мент, который должен был сидеть в БС-ной хате, вдруг «случайно» попадает в общую? Да к тому же туда, где сидит пять его крестников. Наверное, не без помощи кума. Так, значит, на руку оперчасти согласились сыграть, если мента, не разобравшись, с проходняка решили завалить? Вот так могут люди спросить, если они путевые, а мент правильный. Если рамс по понятиям разбрасывать, то предъявить мне здесь никто не сможет. Пусть крестники мои скажут и за базар ответят. Хоть кого-нибудь из них я щемил беспредельно? В наручники забивал до синевы, в «рубашку» тянул до обсира, в «слоника» или в «ласточку» с кем-нибудь играл? Чего притихли, терпигорцы? Расскажите хате за мой беспредел. На кого из вас эпизоды фуфлыжные вешал? Кому «висяки» нераскрытые сватал? Молчите. Тогда я скажу. Вот ты, Гунявый, заточку достал, когда меня увидел. А чего ж не расскажешь хате, что, когда тебя от ломки колбасило, я тебя дозой греванул, но ничего взамен не попросил? А ты, Рыжий, чего прячешься? Не тебя ли я на выводку возил, чтоб перед загрузкой с Марухой своей ты мог перепихнуться? Что-то Касыма не вижу. Мишаня, где ты? Не тебя ли я после разборок с прохладногорскими с кишкой пробитой на холке своей до «креста» донес? А потом еще крови литр, так как группа подошла, не из меня ли в тебя влили? Так что, выходит, не крестник я тебе, а кровник по масти получается. За остальных приколоть или ксивы разгонные по централу отпишем? Может, другие арестанты про меня что плохое знают? Так я вам вот что напоследок скажу, честные бродяги и порядочные арестанты. Нет на мне крови вашей, а что тюрьмы вами набиваю, так это работа у меня такая. Спокон веку были честные жулики и правильные менты. И хоть дела у них были разные, и хоть водку они вместе на малинах не пили и марух не драли, однако относились друг к другу всегда с уважением, понимая, что если есть один, то всегда будет и другой. Я все сказал, а вам, порядочным арестантам, решать.

— «Тебе бы, мент, книги писать, цены б тебе не было». Так складно отзвонил, что даже я заслушался. А слово мое будет такое: за тридцатку отсиженных лет никто не скажет про Беса, что он был беспредельщиком или ландскнехтом наемным. Никогда ни по мусорским, ни по козьим нотам песен не пел. Поэтому расслабься, мент, никто тебя в нашей хате не тронет, но и руки никто не подаст. Жмых и Гуня, раздвиньтесь, пусть возле вас скатку кинет. Да времени зря не теряйте, чую, недолго он у нас после таких раскладов пробудет. Тащите приговоры и объебоны свои, пусть юрист, в кои-то веки честный и грамотный, жалобы да касачки вам пишет.

И как в чифирь глядел смотрящий, не прошло и часа, как открылась кормушка и Голицына заказали с вещами. Провожая Антона до дверей, Бес незаметно передал ему бритву и сказал на прощание:

— Спрячь, мент, под язык. Это твой самый последний аргумент в борьбе даже не за свою жизнь, а за то, что для мужика гораздо важнее, — честь. Запомни, на централе три пресс-хаты. Две на нашем корпусе и одна на пятом. Как только тебя подведут к этим хатам, сразу вскрывайся и на руках и на ногах. Их может остановить только кровь, много крови. В пресс-хате с тобой разбираться никто не будет. Удачи тебе, Князь, ох как она тебе сегодня ночью понадобится.

— И тебе, Бес, не хворать.

Пройдя по коридору в сопровождении все того же бесформенно-бесполого контролера, Антон остановился у камеры, номер которой ему только что назвал Бес. Контролер широко открыл дверь и посторонился, пропуская Голицына. То, что увидел Антон, потрясло его воображение. В чистой, оклеенной красивыми обоями камере сидели всего пять человек. Трое огромных амбалов играли в карты за столом напротив двери, а двое, лежа на нарах, делали вид, что читают. Антона поразил не плазменный телевизор, не большой холодильник и прочие запрещенные режимом содержания вещи. Его поразила большая банка детского крема, стоящая на столе.

Так как арестованный замешкался, прапорщик попробовал подтолкнуть его. Антон, не оборачиваясь, схватил прапорщика за руку и неожиданно, сделав шаг в сторону, с силой толкнул его в камеру, резко захлопнул дверь и закрыл ее на два засова. Затем, не обращая внимания на крики и удары, доносящиеся из камеры, достал изо рта бритву, глубоко разрезал себе кожу на левом запястье, нажал на тревожную кнопку вызова спецназа, торчащую в стене, присел на корточки и истерично расхохотался. Антон не слышал грохота сапог бежавшего к нему спецназа. Он сидел, прислонившись к стене, и, продолжая тупо хохотать, пораженно смотрел, как из глубокого разреза мощными толчками вытекает красная от стыда и удивления кровь.

Глава 71

Кукушкина, Кротов и Мухин сидели в кафе в Центральном городском парке культуры и отдыха им. Пешкова.

— Ну и что мы будем делать, граждане менты? Суициды, убийства, аресты. Такое впечатление, что кто-то очень серьезно за нас взялся, — начал разговор Мухин.

— Ну, меня, например, это все не касается. Я коллекционер безопасный. За бутылочные этикетки еще никого не убили. И хотя у меня одна из самых больших коллекций в мире, людей все же интересуют наклейки на полных бутылках. Из конторы я почти уволен, дела сдал, вот только вытащу этого припадочного Князя из тюрьмы и поеду в тайгу, подальше от этого зверья, свой век доживать, — пьяно фантазировал Кротов.

Он налил себе и Мухину еще по стакану водки, Кукушкиной — остаток шампанского в пластиковый стаканчик, после чего встал и, слегка покачиваясь, произнес их любимый последний фирменный тост:

— «Побыть попробуй в милицейской шкуре, узнаешь жизнь всю наоборот. Давайте выпьем за тех, кто в МУРе, за тех, кто в МУРе и кто не пьет».

Они чокнулись и выпили, Кротова заметно повело и едва не стошнило на Кукушкину, но он сдержался. Лена, как самая трезвая, предложила выйти на воздух. На улице было свежо и приятно, над парком гремела постоянно повторяющаяся песня. Кто-то предложил покататься на «колесе обозрения». Всех их в одну кабину не пустили, и пришлось разделиться. Кротов сел один, а Лена, у которой внезапно закружилась голова, схватилась за Мухина, и они, пропустив несколько кабинок, поехали вместе. Нормальных людей в таком состоянии администрация парка и близко бы не подпустила к аттракционам. Но местных ментов знали в лицо. По дороге наверх мужчин совсем развезло. Когда достигли высшей точки, Лена показала позеленевшему Мухину, как внизу, наполовину перегнувшись через поручни, Кротов бархатным баритоном исполнял арию «Риголетто», не обращая ни малейшего внимания, на кого эта «ария» попадает. Сияло солнце, гремела музыка, Лена улыбалась так обещающе, что Мухин не знал, что и думать.

— Брось, Саша, не стесняйся, мы же взрослые люди. Хорошо согнись, вылезь из люльки, чтобы на нас не попало, заложи пальцы в рот и облегчись. А чтоб ты не комплексовал по этому поводу, как только закончишь, я тебя оботру своей влажной салфеткой и поцелую взасос, возможно, даже с язычком.

Мухин немедленно перегнулся через закрытые на задвижку двустворчатые двери и стал громко облегчать желудок. Но вдруг под тяжестью его тела из петли выскочил болт — видимо, скрепляющая его гайка потерялась. Створки дверей моментально распахнулись, и с высоты птичьего полета, нелепо раскинув руки, под звуки кем-то заказанного и раз за разом повторяющегося школьного вальса бесформенным мешком навстречу своей судьбе полетел хороший парень, рыбак, заядлый коллекционер, судмедэксперт Саша Мухин. Последнее, о чем он успел подумать, была мысль: «Ничего себе, с язычком». Он уже не мог видеть, как красивая женская рука незаметно выбросила в залитые кровью кусты ржавую гайку.

Глава 72

Начальник тюремного спецназа Сашка Уваров был другом Голицына, и многие бойцы знали Антона в лицо. Он же не узнал никого, так как все были в масках. Но поскольку его не били, не затягивали в наручники, а сразу остановили кровь, было понятно, что его узнали. Голицына трясло, он смутно помнил, что было потом. Помнил только, что, пока его перевязывали, дверь камеры открыли и, вместо того чтобы выпустить на УДО насмерть перепуганного контролера, туда вбежали несколько бойцов. Через минуту все, кто находился в камере, лежали в коридоре, убитые в кизяк и в наручниках. «Классно работают, профессионально», — теряя сознание, подумал Голицын.

Глава 73

Очнулся Антон снова в больнице, но уже в маленькой камере, где кроме него лежал только один больной. Рядом колдовала майор Исямова. На душе было тепло и спокойно, как будто все страшное осталось позади. Словно читая его мысли, Исямова сообщила, что в ближайшее время мера пресечения ему будет изменена на подписку о невыезде. Она приказала всем выйти и за секунду, казалось, состарилась на сто лет.

— Боже, мальчик мой. — Она гладила его по здоровой щеке и плакала почти в голос.

Антон не мог понять, как относиться к этому порыву. Как к материнскому — не хотелось, ведь у них была небольшая разница в возрасте. Как к чисто женскому — хотелось, причем очень, но вдруг… все не так? Антон был не против отблагодарить — разумеется, не по-сыновьи — доброго и милого доктора. А пока, чтобы не спугнуть это чудо, он лежал с закрытыми глазами и чувствовал себя слабым и беззащитным.

— Вы, Антоша, не представляете, сколько событий произошло за эти сутки. — Исямова сильно сжала его руку и раздельно произнесла: — Крепитесь, ваш брат умер, не приходя в сознание. Но это еще не самое страшное. Самое печальное, — склонившись к самому его уху, она перешла на шепот, — это то, что ваш покойный брат и заказал все ваши сегодняшние проблемы. Не спрашивайте у меня подробностей. Через пару дней на свободе, в каком-нибудь недорогом кафе, куда вы меня, надеюсь, пригласите, я дам вам послушать запись его разговора с моим мужем, который и санкционировал ваш арест. Детали этой тайной вечери рассказывать не стану. Напомню только, что благими намерениями дорога в ад выстелена. Первый раз в жизни мне помогла привычка моего мужа все свои игры записывать. Ну, пока все. Сейчас я проведу к вам ваших друзей. Они вас покормят, и вы пообщаетесь. Только прошу, чтобы недолго. Когда руководство СИЗО узнает, что я развожусь с мужем, карета моя сразу превратится в тыкву, а дальше вы знаете.

Исямова встала, грустно улыбнулась и вышла из камеры, оставив повредившегося умом Антона распрямлять свои вывернутые наизнанку извилины. Потеря отца, смерть брата, его предательство — не много ли для нескольких дней? А для одной жизни? А?

Господи, Твоя воля!

Глава 74

В кабинете начальника СИЗО сидел злой, нахохлившийся Курочка и слушал сбивчивый доклад начальника оперчасти майора Орехова.

— Володя, я так и не понял, почему ему этой ночью ни блатные в хате, где сидели пять его терпил, ни беспредельщики в пресс-хате сраку на немецкие кресты не разорвали? Ты что, Вова? Сам на старости лет хочешь как селезень у меня на «булыге» крякнуть?! Мне сейчас людям звонить, что я должен докладывать? Если я им скажу, что одним педерастом на земле этой ночью не стало больше, они подумают, что я ошибся, и будут относиться ко мне как к нетрахнутому пока петуху. Может, мне доложить наверх, что еще пять квартир у зэков забрали, а одного, который доверенность не хотел писать, начальник оперчасти лично в рубашке задавил? А я сактировал?! Может, про наши с тобой «деликатные» делишки доложить? За Нижним Тагилом, майор, скучаешь? Где этот Голицын сейчас? На больничке? Хорошо. Пока мне не позвонили, хватай двух оперов поотмороженнее, то есть любых, ноги в руки и переводите его в самую беспредельную хату. Пообещайте отморозкам варенье, печенье, вазелин, УДО, побег — в общем, все что угодно. Но сделайте мне из этого опера оперетту.

— А как быть с Исямовой? Она неровно дышит в его сторону.

— Да срать я хотел на Исямову! Силовой захват и принудительное водворение в пресс-хату. Исямовой скажешь, моя команда. А будет выступать, скажи, что шепнешь ее мужу, мол, она с блатными любовь крутит. Он такой зверь ревнивый, что она поверх формы паранджу носить будет. Как понял?

— Понял.

— Выполняй. Только в этот раз лично проследи, чтобы все по-человечески, в смысле… ну, ты меня понял…

Глава 75

В больничной камере Голицын, Кукушкина и Кротов помянули Мухина и стали ломать голову над бредовым планом по освобождению Голицына из неволи.

— Короче, Князь, если Дед с Дубом сегодня не решат, мы с Кукушкиной завтра с утра подмываемся экстрактом ромашки — правда, Лена? — берем большую банку вазелина — правда, Лена? — и идем… Куда идем?

— В загс, — попытался угадать Голицын.

— Дурак ты, Князь, дураком и остался. На ковер к генералу. В приемной мажемся вазелином — правда, Лена? — прорываемся к «самому», он видит, какие мы красивые, чистые, преданные делу, на все готовые и даже слегка подмазанные, и делает свой выбор. И вот кого он вые… тьфу ты, выберет, тот и спасает тебя ценой собственной чести или жизни. Правда, Лена?

— Правда, Кротов, — забрасывая две самые совершенные геометрические фигуры одна на другую, томно ответила Кукушкина.

С этого момента Голицыным овладело какое-то непонятное беспокойство. Только он долго не мог понять, почему именно. Вдруг в коридоре раздались звуки шагов, дверь в камеру резко открылась — и на пороге появились четыре офицера во главе с начальником оперчасти майором Ореховым.

— Почему в камере посторонние? Кто такие? Кто пропустил? — с порога не своим голосом заорал Орехов. — Уже баб с сутенерами к преступникам на больничку стали водить!

Кукушкина заплакала, чем не на шутку разозлила Орехова. Он заорал еще громче, обращаясь к контролеру:

— Майора Исямову ко мне, срочно! Пусть объяснит, почему режимный объект в дом терпимости превратился.

Внезапно забытый всеми Кротов, подскочив к майору, который был на две головы выше его, крикнул:

— Это кто же здесь сутенер? Ты, перхоть подзалупная! — И резко ударил его под дых.

Все вначале растерялись, а Орехов, согнувшись над соседними нарами, как археолог над античной амфорой, начал извергать недавно съеденный завтрак. Опомнившись, остальные опера бросились бить пьяного Кротова. Били долго, зло и тихо. В процессе этой свалки Кукушкина упала на Антона, и он, вдохнув ангельский перегар, успел шепнуть ей, чтобы она немедленно нажала в коридоре тревожную кнопку вызова спецназа. Неизвестно, сколько бы все это продолжалось, если бы на крики и шум не прибежала майор Исямова.

— Что вы себе позволяете? Ну-ка, вон отсюда! Пока я здесь хозяйка, никто в больничке командовать не будет.

Орехов, бледный и слегка покачивающийся, уже закончил и, чеканя каждое слово, ответил:

— На тюрьме один хозяин, и зовут его Бардак Беспределович. А поддерживаем его мы, опера и режимники, его верные слуги. Вас, майор Исямова, вызывает к себе начальник СИЗО, а Голицына мы забираем для профбеседы с последующим водворением в штрафной изолятор за нарушение режима содержания и членовредительство. Посторонних, допустивших развратные и хулиганские действия, препроводят в дежурку для дальнейшего разбирательства.

— Послушай, Орехов, мне известна твоя «честность» и «принципиальность», но всему есть предел. Только что, как говорит мой муж, ты нажил себе кровника в моем лице. Я сейчас иду к начальнику и даю тебе слово, что через десять минут он отменит свои дурацкие и преступные по отношению к Голицыну приказы. А пока я не вернусь, всем оставаться на местах. Ждать и бояться!

Резко повернувшись на каблуках, Исямова вышла из камеры, а вместе с ней в коридор просочилась и Кукушкина. Как только они вышли, Орехов, обращаясь к Голицыну, сказал:

— Послушай, капитан, давай лучше без эксцессов. Встань и иди за нами, а то хуже будет! А посторонних, — сказал он, повернувшись к контролеру, — нужно обшманать, вдруг что-нибудь запрещенное пронесли. — Он криво улыбнулся и подмигнул Кротову.

Голицын встал и, пошатываясь, стал медленно одеваться. Орехов заметно нервничал. В коридоре Кукушкина спиной изо всей силы давила на кнопку. Ничего не знающий, но все понимающий, пьяный Кротов снова попытался затеять драку, и его, быстро вырубив, уложили на носилки. Однако когда Голицына уже вели по коридору, на лестнице раздался громкий стук сапог спешащего на помощь спецназа. Опера, оценив обстановку, на всякий случай отшатнулись к стене. Орехов попытался было что-то вякнуть, но здоровенный двухметровый Уваров тихо шепнул ему на ухо, и начальник оперчасти смачно выругался и, быстро зашагав по коридору, бросил на ходу неизвестно кому:

— Дурдом, а не тюрьма.

Антона вернули в палату. Уваров на глазах у ничего не видящего контролера дал Голицыну свой мобильник и на всякий случай оставил у дверей двух своих кинг-конгов, сказав им:

— Пост номер один…

Глава 76

Ярким солнечным днем Дубцов, Кротов, Кукушкина и еще несколько оперов стояли у двери СИЗО, ожидая выхода Голицына. Дверь открылась, и наружу вышел огромный командир спецназа Уваров, а следом за ним растерянный и счастливый Голицын. Последней появилась Исямова.

Взгляды двух женщин встретились, и Исямова, трезво оценив свои шансы, быстро простилась и вернулась в СИЗО. Да оно и к лучшему. В таких учреждениях каждый хороший человек на вес золота. Вырвавшись из объятий оперов, Антон подошел к Лене.

— А почему ты меня не поздравляешь, не обнимаешь?

— Обнять тебя как боевая подруга я не могу. Мы уже это переросли. А по-другому при всех, да еще на фоне этого милого домика, нет никакого желания. Давай побыстрее уедем отсюда.

Прозвучала уже знакомая команда Дубцова:

— По пони! — И все расселись по машинам. Все, кроме Антона и Лены, которая молча бросила ему ключи от своей машины и покорно села на пассажирское сиденье. Сидящие в служебном «уазике» переглянулись и негромко засмеялись.

— Ну что, в хозяйство? — спросил водитель.

— Чтоб мне до пенсии в этом году не дожить, но это нужно отметить. Вперед, на природу, через подвластные, тьфу, подотчетные нам магазины, — сказал, захлопывая дверь, Дубцов.

Глава 77

Впервые в жизни Антон так сильно волновался. Все эти несколько ураганных дней, в которые спрессовалось столько эмоций, страстей и событий, что их хватило бы иным людям и на десять жизней, сделали Антона неузнаваемым. Оказавшись с Леной наедине, он вдруг занервничал. Пока всей толпой жарили мясо и пили водку на природе, обсуждали события последних дней, было еще ничего. Но, расставшись с друзьями и приехав к Лене домой, он скис и высыпался в носки. Куда девались его обычные напор и лоск? Он сидел в большом удобном кресле, не зная, что сказать и как себя вести. Лена тоже была полностью выжатой. Но Ева, составляющая стопроцентную суть каждой женщины, рванула штурвал инициативы на себя. Она молча раздела Антона, отвела его в ванную. Бережно, как ребенка, искупала, не замочив бинтов и насухо обтерев махровым американским флагом. Уложила в постель. Слова Лены хрустальными молоточками медленно и кайфово разрывали уже, казалось бы, неспособный ни к какому восприятию мозг Антона.

— Маленький мой, хороший. Я все сделаю сама.

И вместо страстного бурного желания Антон внезапно почувствовал себя слабым и беззащитным, как в детстве. Он как можно глубже зарылся в Лену и неожиданно для себя заплакал. И странное дело, Антон не стыдился этих слез. Именно в эту минуту, когда его адреналиновые рудники исчерпали свои запасы, душа вдруг выдала на-гора этот очистительно просветленный дождь. С каждым всхлипом, с каждой горячей каплей приходило облегчение. И в какой-то миг Антон ясно осознал, что наконец-то нашел человека, с которым ему легко и надежно. Впервые он встретил женщину, в которой ничего не раздражало и от которой хотелось иметь детей. И с этой последней мыслью, с мокрыми от слез глазами и счастливой улыбкой на губах он провалился в сладкое сексопомрачительное небытие.

Глава 78

Вор в законе Назар прибыл на городской централ поздно ночью. Этап задержался из-за поломки автозака, и конвой чуть не сошел с ума, думая, что все это подстроено и вот-вот начнется налет с целью освобождения преступного авторитета. По мобильникам и рации была вызвана подмога. Но другой «воронок» приехал только через несколько часов, и молоденькому лейтенанту, начальнику конвоя, пришлось дважды нарушать инструкции, выводя конвоируемых на улицу, до ветру, в прямом смысле этого слова. Поэтому, когда прибыла помощь, лейтенант нервно перекрестился и в душе посчитал себя заново рожденным.

Обычно поздние этапы по камерам не распределялись, их отправляли на «вокзал», огромную длинную транзитную камеру, где зэки находились не больше суток, ожидая распределения на ПМЖ. Если же тебе не везло и ты прибывал в пятницу вечером, то на «вокзале» можно было просидеть до понедельника. Все зэки стремились как можно быстрее покинуть «вокзал», поскольку даже зимой там было полно мух, не говоря уже о неимоверной грязи. В углу, возле зловонной, вечно забитой параши валялся мусор. Что касается фауны, то по количеству и разнообразию мух, тараканов, прусаков, опарышей, клопов, крыс и прочих милых обитателей «вокзала» эта камера могла сравниться разве что с городской заброшенной свалкой.

О приходе этим этапом Назара администрация знала, но то ли, как обычно, забыли, то ли из воспитательно-профилактических соображений решено было весь этап вместе с вором отправить на «вокзал». Зэки настолько вымотались и обессилели, что рады были куда угодно, только бы поскорее.

Вор в законе Назар — Назаренко Александр Александрович — из прожитых шестидесяти лет тридцать пять отсидел в лагерях. На вид это был довольно-таки бодрый, подтянутый, коротко стриженный, седой человек с очень выразительными чертами лица. Короновали его много лет назад в столице Колымского края, городе-изгое Магадане. Короновали очень известные авторитеты, которые давно уже ушли из жизни. Назар, будучи вором старой закалки, не имел ни семьи, ни квартиры, ни имущества — в общем, ничего, что могло бы тянуть его на волю и чем менты могли бы его шантажировать. В своих просветительских беседах с молодежью он никого не критиковал и никого не хвалил. Он говорил, что есть несколько моделей поведения. Одни окружают себя роскошью, другие живут подобно монахам. И та, и другая модель имеют право на жизнь, лишь бы люди не нарушали нормы христианской нравственности и жили по понятиям.

А жить по понятиям — это значит с пониманием относиться к окружающим, не обижать слабых, помогать тем, кто в этой помощи нуждается, и не допускать беспредела. Сам он жил на съемных квартирах, ел мало, пил умеренно, к наркотикам относился с презрением, постоянных марух не имел. Ездил по городам и весям, налаживал общак, грел тюрьмы и лагеря. Короче, занимался тем, чем и должен, по большому счету, заниматься авторитет, — делом. Единственное, в чем не мог отказать себе Назар, это карман. Он был классным, виртуозным карманником. Невзирая на возраст, руки его по-прежнему были быстрыми, а пальцы чувствительными. Вот из-за этой его страсти он периодически и топтал зону.

В этот раз он спустился «поработать» в час пик в метро, но его срисовали опера, зажали с двух сторон и отвели в милицию. Как только узнали, кто он, составили протокол с фальшивыми терпилами и свидетелями, а затем отправили в суд. А в суде еще быстрее, ведь там судят не по факту совершенного преступления, а за заслуги перед воровским движением. Поэтому сейчас, в ожидании приговора, Назар никаких иллюзий на свой счет не питал. Он точно знал, где проведет ближайшие пять лет.

После того как этап зашел в вонючий и холодный подвал, Назар негромко, но внятно спросил, есть ли в хате люди.

Из дальнего угла, где сидела компания из нескольких человек, раздался молодой нахальный голос:

— А чего тебя, дедушка, люди заинтересовали? Или пенсией поделиться хочешь?

— Я с тобой, гнида трикотажная, могу поделиться только своими анализами. Кто так этап встречает? Или здесь застряли, чтобы за кишки вольнячие да сало этапное подбиться? Ну-ка, выйди на свет, любитель чужих пенсий. Обзовись. Я, например, Назар, а ты кто будешь?

Наступила такая тишина, которой стены «вокзала» не знали с первой побелки.

— Назар, Назар, Назар… — шепотом прокатилось по всей камере.

В этот момент с грохотом открылась кормушка и грубый хриплый голос смотрящего за первым корпусом спросил:

— Братва, Шурик Назар в хате?

— А кто интересуется? — спросил Назар, с кряхтением усаживаясь на крайние свободные нары недалеко от дверей.

— Смотрящий за первым корпусом Толик Зверь, — четко, по-военному отрапортовал смотрящий.

— А что же ты за «вокзалом» не смотришь? «Вокзал» — это лицо любого города. А у тебя на корпусе какая-то помойная яма. Почему не интересуешься, что за люди на «вокзале» промышляют? И чем ты вообще интересуешься?

— Шурик, старший брат, прости великодушно, если что не так, я тут всего неделю. Самого от здешних мест кумарит. Ну да что это мы через кормушку базарим? Я с корпусным доболтался, сейчас хату раскоцают, я тебя до утра к нам в хату заберу, а по сахару обратно сюда заедешь. А пока ты у нас в хате будешь, здесь порядок шныри и зембурыги наведут идеальный.

— Ладно, будь по-твоему, только присмотри, чтобы этап покормили с помазанки чем-то горячим. Люди сутки не евши. Да чаем и курехой гревани, а то у братвы уши попухли, так, что ли, бродяги?

— Так, отец, так. Дай тебе Бог здоровья.

— И вам, бродяги, не хворать. А где этот комсомолец, что пенсиями интересуется?

Из угла на свет вышел здоровый молодой бычок с испуганным лицом и наглыми глазами.

— Дядя Назар, прости. Я рамсы попутал, дядя Назар.

— Я тебе не дядя, а Шурик Назар. А рамсы не ты попутал, а тот, кто тебя уму-разуму учил. Тот, кто внушил тебе, что жить надо по принципу: сила есть — ума не надо. Поэтому на первый раз тебе скащуха, а в следующий спрошу как с понимающего.

Дверь камеры открылась, и дежурный контролер негромко сказал:

— Назаренко Александр Александрович, без вещей на выход.

Назар медленно встал и вышел из камеры. Идти было недолго. Хата смотрящего оказалась напротив.

Назар со Зверем вошли в большую и чистую камеру. Чистую настолько, насколько может быть чистой камера внутреннего сгорания человеческих душ. Пройдя под окно, в отделенный простынями угол, Назар удобно расположился, сев на корточки.

— У знаменитого харьковского вора в законе Васи Коржа, упокой Господи его чистую душу, была такая же привычка. Он мог часами сидеть на корточках, не меняя позы. Он, кстати, один из тех, кто ко мне много лет назад в Магадане подходил. Посмотрим, как и чем живут его земляки.

— Да мы как все. Пайку жуем и горе мыкаем, — раздался старческий голос с верхних нар.

— Кто это там упадочническую философию разводит? Обзовись.

— Это я, Сиплый, Назарка. Мы с тобой в Соликамске в подвале чалились.

Назар просветлел лицом.

— А ну покажись, старик. Я думал, ты уже в аду, чертей за чифирь разводишь.

С верхних нар, кряхтя и охая, слез пожилой, лет шестидесяти пяти, сиделец. Назар встал и обнял Сиплого.

— Что ж это у тебя, смотрящий, уважаемые арестанты сигают, как павианы по пальмам? Цена любому обществу — это его отношение к старости. С каких это пор уважаемые и авторитетные урки на пальмах зависают? Он отсидел вдвое больше, чем ты прожил, и вместо почета и уважения — разряд по альпинизму?! С этой минуты ты, Сиплый, смотреть за корпусом будешь. А ты, Зверь, под ним походишь. Ума-разума наберешься. Что же ты за неделю не разобрался, кто, где и что почем? Мы не чиновники. Нам бюрократию разводить некогда. Чихнул-пыхнул — и на этап. Если «вокзал» уже хавает, то не грех и нам, люди добрые, хлеб-соль отведать. Да коньячком арестантским, чифирем, душу согреть. А пока шныри священнодействуют, приколите, что на централе происходит. Чей верх — наш или мусорской?

— Все тип-топ, Назар. Все по понятиям. Днем менты наворачивают, а ночью мы рулим. Только вот запутка одна вчера вышла. Ты про Беса Харьковского слышал? — спросил Зверь.

— Не только слышал, но и лично знаю. Он бродяга порядочный. Боков за ним не водилось.

— Так-то оно так. Да вот с мусорком одним непонятка вчера случилась. Заехал он к Бесу в хату, и, вместо того чтобы с него спросить, Бес его живым выпустил. А мусорок-то непростой, фильдеперсовый и с начинкой. Ему бы правилово по полной устроить. Тут его крестников полцентрала парится. А Бес заднюю включил. Братва меня ксивами завалила. Ну, слава богу, ты теперь свое слово скажешь.

— Ты, Зверь, лишака не наворачивай. Бес тебе не первоходка шуганый, он мужик авторитетный. Тут разобраться надо. Вот ты, Сиплый, и разберись. Тебе корпус у Зверя принимать. С этого и начни. Если набокорезил Бес — спросим, а если все путем, то и быть посему.

Назар сделал два традиционных глотка горячего чифиря и пустил кружку по кругу. Зверь подбежал к двери, долго о чем-то шептался с контролером, после чего, вернувшись назад, доложил о переговорах:

— Все путем, я доболтался с попкарем, сейчас приведут Беса.

И точно, через некоторое время дверь камеры открылась и на пороге появился заспанный Бес.

— Мир вашему дому, сидельцы. Зачем звали?

— Да вот цинк о делах твоих славных до нас дошел. Решили знакомство с тобой поближе свести. Пару коленцев перехватить, ума поднабраться. Нам-то, уркам старым, невдомек, как это с мусорами гламурными, чьи имена и погремухи у всех на слуху, можно хороводы водить да чаи распивать. В наше время их перьями щекотали да кровью их черной дорожки свои славные кропили.

Бес застыл у дверей и полез рукой в карман.

— А ну, кто там с меня спросить пытается? Пусть на свет выйдет. Я его предъяву ему же в глотку забью.

В камере все смолкло.

— Опять не прав ты, Бес. Что ни шаг, то и торба. А в этот раз торба с маргарином. Потому что спрашивает тот, кто право имеет. А ты, перед тем как глотки рвать, вначале глянь, чьи они. Может, эти глотки не по зубам тебе. Я — Шурик Назар. Мы с тобой в Житомире на крытой встречались. Лет восемь назад.

— Назар, братишка, прости за слова, не тебе сказанные! Я за эти сутки устал отписываться. Я уже всему централу этот рамс расшифровал. Вот только понимания как не было, так и нет. Ты, Назар, меня знаешь. Я крови не боюсь, а мусорской и подавно. Но Голицына, мусорка этого, ко мне опера не случайно подкинули. Они его специально ко мне запихали, думая, что я его грохну. Но в моей хате пять крестников его сидят. Они за него плохого слова не сказали. Я ксивы по централу разогнал, и все подтвердили, что мент он правильный и нашей крови на нем нет. Его после нас в пресс-хату засунули, так он попкаря рубанул и вскрылся на руках и на ногах, но опустить себя не дал. Видать, у них там свои мусорские терки, я в них не влез. И на руку оперчасти не сыграл. Чай с ним в хате никто не пил. Ты ж меня знаешь, я за все срока даже с завхозами не чифирил. Вот и весь мой сказ.

Бес достал из кармана заточку и бросил ее на пол.

— А теперь суди, Назар. Если это мой бок, я готов за него ответить. Хочешь, лично спроси, а хочешь, я сам себе кишку пробью.

— Если все так и было, то слово мое такое. Правильных и честных ментов единицы. То, что они, собаки легавые, за нами, волками, охотятся, так это работа у них такая. Болонки и пуделя хуже. Они любому руки лижут, кто их кормит и гладит. А эти псы хоть и опасны, зато не шакалят. Правильные менты понимают, кто мы и кто они. Такие уважения достойны. Их валить только в засаде можно. Нет у тебя боков, Бес. Ты свое имя играми мусорскими не замарал. Дай обниму тебя, браток, и садись, чифирни с нами. Так, что ли, Сиплый?

— Так, Назар. Твое слово верное, а значит, быть посему, — ответил Сиплый.

Вся камера шумно перевела дыхание и зажила своей обычной жизнью. Ожиданием.

Глава 79

За портсигаром Распутина гонялись все коллекционеры города. И каждый втайне друг от друга предпринимал отчаянные попытки любой ценой добыть его у Милославского. Знаменитые коллекционеры, которые на волне эмиграции конца шестидесятых — начала семидесятых годов прошлого века переехали в Москву, свои миллионы сделали на антиквариате и валюте. Одними из знаменитых горожан, кто покорил Москву, были такие известные в мире подпольного бизнеса фамилии, как Несвитенко, Бондаренко, Голомбик, Гордон и, естественно, Боря Перцович. Всем этим людям при жизни можно было бы поставить памятники — за их смелость и героизм. Они были пионерами свободной, яркой, красивой жизни. Зная о несчастной судьбе первого советского подпольного валютчика-коллекционера Рокотова, расстрелянного Хрущевым по статье, которая не предусматривала расстрел, эти люди, рискуя собственной жизнью, снимали эту самую жизнь не в павильонах Довженко и «Мосфильма», а на Голливудских холмах. Город славился сильными и интересными людьми. И вот сегодня, в двадцать первом веке, когда за сто долларов в кармане не дают восемь лет усиленного режима, а за десять тысяч — расстрел, коллекционеры все равно остались закрытым элитным клубом, живущим своей загадочной жизнью.

Владимир Наумович Милославский ходил по дому в хорошем настроении. Сегодня у него должен быть удачный день. Ему наконец-то удалось сломить сопротивление очередной жертвы, которая согласилась обменять Рембрандта на портсигар с доплатой. Почему жертвы? Ведь обмен как бы предусматривает обоюдную выгоду. Да потому что ни один коллекционер, побывавший в последний год в этом тихом уютном доме, не вышел из него живым.

Коллекционеры — народ скрытный. Поэтому Владимир Наумович не рисковал ничем, приглашая своих будущих жертв домой. Да и жертвы, естественно, никому не говорили, что, прихватив большую сумму наличных, идут покупать раритет или обменивать его на не меньшую ценность.

Глава 80

Владимир Наумович убивал своих собратьев по цеху не из жадности и тем более не из кровожадности. Он был человеком тихим, добрым, интеллигентным. Да и убивал он как-то странно. Он морил их голодом. Дело в том, что вся семья, все близкие родственники Милославского были из Питера. И в блокаду многие из них умерли от голода. Мать рассказывала, что их семья спаслась только благодаря большой коллекции антиквариата. А вот соседям повезло меньше, они спаслись тем, что дети пели раненым в военном госпитале, а взамен сердобольный завхоз разрешал им забирать с собой биоотходы, из которых варили блокадную похлебку. Хорошо и сытно жила только военная верхушка и партийная номенклатура, позорно провалившая подготовку к обороне города.

Среди жертв Милославского, уже замордованных в его доме, были два прославленных ветерана, которые в годы войны были офицерами СМЕРШа, и трое отставных энкаведистов. Все они благополучно дожили до наших дней, потому что у них в трудное время был хороший паек и теплое, безопасное место работы в глубоком тылу. Ветераны-фронтовики, окопники, не имели больших коллекций антиквариата. Одурманенные собственной боевой славой победителей, они тащили домой из покоренной Европы трофеи в виде аккордеонов, губных гармошек и, если повезет, крепдешиновых отрезов на платье своим дорогим женщинам. А смершевцы, генералы и энкаведисты вагонами вывозили старинные картины, фарфор, золото, бриллианты…

Сегодня, глядя на то, как власть издевается над ветеранами, как устраивает парады, унижая пожилых людей непосильной для их возраста и здоровья маршировкой под звуки духовых военных оркестров и сирен «скорой помощи», солдатской кашей и наркомовскими ста граммами, Милославский не мог оставаться спокойным. Он сравнивал окопных фронтовиков и ветеранов-энкаведистов. И отличие было разительным.

Владимир Наумович надел халат, зажег свечи на сервированном столе и пошел открывать дверь.

Гостем Милославского был седой, розовощекий, породистый старик, полковник внутренней службы, всю жизнь провоевавший на интендантских складах. Звали гостя Грибов Иван Николаевич, и знаменит он был тем, что, будучи помощником военного коменданта Дрездена, сумел, как говорили злые, но хорошо осведомленные языки, вывезти пару небольших картин кисти Рембрандта стоимостью, превышающей годовой бюджет города.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Иван Николаевич! Проходите, пожалуйста, заждался я вас, заждался. Позвольте чемоданчик. — И Милославский заботливо протянул руку к дипломату гостя.

— Что вы, не беспокойтесь, уважаемый Владимир Наумович, я сам. — Грибов резко отдернул руку с дипломатом.

Милославский понял, что опережает события, и расплылся в гостеприимной улыбке.

— Да я и не беспокоюсь вовсе. Просто я, как хозяин, хотел помочь. А нет, то… как вам будет угодно-с, как угодно-с, — затараторил Милославский, незаметно для себя перейдя на лакейский язык. — К столу, дорогой, к столу. Вначале закусим чем бог послал, а потом о деле.

Гость не стал возражать и удобно расселся в кресле, однако дипломат поставил под столом у себя между ног.

Стол был сервирован так, что графины с водкой, коньяком и домашней наливкой стояли по оба его края.

Каждый из двоих сидящих за столом мог не вставая ухаживать за собой.

— Вы что будете? — спросил Милославский. — Я — наливочку.

Каждый налил себе.

— Ну-с, за удачную сделку, — сказал Милославский и залпом выпил налитую в рюмку наливку.

Грибов выдохнул и маленькими глотками, явно смакуя, выпил свою водку.

— Хороша, мерзавка! — Милославский довольно мотнул головой.

— Ваша правда. — Грибов крякнул, хрустя огурчиком.

Они еще немного выпили, поговорили ни о чем, и в какой-то момент Грибов вдруг почувствовал легкое недомогание и сонливость. «Что за напасть?» — успел подумать он, прежде чем потерял сознание.

Очнулся он в довольно просторном подвале, на железном топчане. Ужасно болела голова, страшно хотелось пить. На стенах подвала висели старинные картины и гравюры. На застекленных полках стояли древние фолианты и свитки старинных рукописей. Освещение, вентиляция и температура воздуха свидетельствовали о том, что он находится в святая святых какого-то музея, в его запаснике. Грибов резко дернулся, чтобы встать, и с ужасом понял, что пристегнут наручниками за руки и ноги к железным трубам топчана.

— Не дергайтесь, Иван Николаевич, будет только больнее.

Грибов повернул голову и увидел Милославского, сидевшего в кресле напротив.

— Что все это значит?! — стараясь говорить громко и строго, произнес Грибов. Однако его охрипший голос прозвучал испуганно.

— Ничего особенного. Просто я пришел попрощаться с вами и обратить ваше внимание вот на эту полочку. — Милославский показал на табурет, стоящий рядом с головой Грибова. — На нем лежит кусочек черного хлеба. Это точная копия той, блокадной, пайки. Сто двадцать пять граммов. Я хочу, чтобы до тех пор, пока ты не сдохнешь от голода, или не сойдешь с ума от безысходности, от невозможности даже почесаться и оправиться, или задохнешься от вони собственного дерьма, ты насмотрелся и надышался этой блокадной пайкой, этим моим детским счастьем. И сдохнешь ты в окружении того, что любил всю жизнь, — антиквариата. Те пять упырей, что были здесь до тебя, сделали это быстро, без моей помощи. И ты тоже постарайся не задерживаться. Топчан один, а вас, проклятых, много еще осталось. Кстати, яма отхожая тебя уже заждалась.

И не обращая внимания на истошные мольбы Грибова, Милославский, тяжело поднявшись по ступеням, покинул подвал.

Наоравшись всласть и убедившись, что подвал звуконепроницаем, Грибов замолчал и попытался успокоиться. Он уже перенес два инфаркта, и лишние волнения были для него опасны. Кое-как взяв себя в руки, он постарался спокойно, насколько это было возможно в его положении, проанализировать ситуацию.

Плюс состоял в том, что он был еще жив, а минус — в том, что скоро умрет. Как при таком раскладе быть дальше?

Болела голова, от аритмичных ударов сердца саднило грудную клетку, но самое страшное было не в этом. Самым страшным для Грибова был запах черного свежего ржаного хлеба, который раньше был ему совсем не знаком. Он не возбуждал его аппетит. Грибову еще не хотелось есть. Он разрывал на части его мозг. Грибов понимал, что блокадная пайка будет последним, что он увидит в этой жизни. Как ни странно, эта мысль принесла неожиданное облегчение. Грибов расслабился, закрыл глаза, втянул ноздрями приятную муть хлебного дурмана и снова потерял сознание.

Глава 81

Изобретение колеса было для Порфирия Мамина гораздо более значимым событием, чем появление пороха. А когда между двумя колесами легли палка и цепь — прогресс праздновал свой очередной день рождения. Передвигаясь по городу на своем знаменитом велосипеде, Порфирий случайно в глубине улицы увидел знакомую фигуру коллекционера Грибова.

У Мамина была очень хорошая, как он считал, профессиональная привычка — никогда не здороваться со встреченным на улице знакомым. И наоборот, если человек был ему интересен, он следил за ним до последней точки его маршрута. А затем, имея на руках адреса, которые посетил фигурант, и фамилии людей, с которыми он общался, Порфирий вычерчивал в его досье схемы и писал формулы.

В этот раз Порфирию показались подозрительными и передвижения Грибова, и его поведение. Во-первых, тот постоянно оглядывался, а во-вторых, поднял воротник плаща и глубоко надвинул на глаза шляпу, как будто старался быть неузнаваемым. Но самое главное — это портфель. Преклонный возраст Грибова, позднее время для прогулки и дипломат явно указывали на серьезность его намерений. Грибов долго водил Порфирия безнадежными лабиринтами частного сектора, пока тот наконец не понял легенду маршрута извилисто-неисповедимых троп темных уродливых переулков рабочей окраины. Грибов шел к дому Милославского. Убедившись в правоте своих выводов, Порфирий на ближайшем пустыре нашел пару ящиков, соорудил из них удобное кресло и, достав из пристегнутой к раме сумочки заслуженный ужин, приготовился ждать. Ему было интересно, когда Грибов пойдет домой и, конечно, с пакетом или без.

Но время шло, Грибов не выходил, и Порфирий понял, что ждет зря. «Ничего, завтра зайду к нему домой и поинтересуюсь, чем это они там занимались», — вздохнув, решил Порфирий.

Глава 82

В Преображенском кафедральном соборе шла утренняя служба. В правом пределе склонились над аналоем священник собора отец Валерий и патологоанатом Курилко.

— Вы уже много лет у меня исповедуетесь, — говорил батюшка, — а тяжести со своей души так и не сняли. Я еще семинаристом наблюдал за вами во время службы, отмечая про себя, как тяжело, должно быть, на душе у этого человека. Ведь легкость сердца и чистота души зависят от искренности и глубины раскаяния. А я не могу взять на себя и отпустить вам грех, о котором не знаю. Я тоже мучаюсь оттого, что чувствую вашу боль, а облегчить ее не могу. Видите, сегодня я вам исповедался, а не вы мне. — Батюшка быстро благословил Курилко, поднес для целования крест и в смятении ушел. Курилко, еще больше расстроенный, приблизился к образам Богородицы и Спасителя, упал на колени и начал молиться.

— Пресвятая Пречистая Преблагословенная Славная Владычица, наша Богородица и присно Дева Мария. Заступись, спаси, сохрани и помилуй меня своей благодатью. Вразуми меня и наставь на путь истинный. Нет у меня больше сил жить с этой раной в душе. Либо помоги исцелиться, либо возьми меня к себе. И там, на Страшном суде, воздай мне за все вольные и невольные прегрешения мои. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Уже на выходе из храма, немного успокоенный и просветленный, он вдруг заметил красивую рыжую прихожанку, которую уже несколько раз видел у себя на работе и которая вызывала у него далеко не профессиональный интерес. Она стояла у образа святого Николая Чудотворца и истово молилась. Курилко невольно залюбовался отрешенной алтарно-фресковой красотой ее лица и безукоризненными формами фигуры.

Выйдя из храма, он сел на лавочку и приготовился ждать. Она появилась внезапно и потрясающе необыкновенно. Как будто воздух пропитался сначала розовым, потом нежно-голубым светом и, став наконец изумрудным, спустил ее на землю. Курилко вдруг понял, что если не она, то и никто. Если не сейчас, то никогда.

— Елена Сергеевна, — задыхаясь, выдавил он из фисгармонии своей груди. Голос был чужой и противный.

Внезапно она остановилась, улыбнулась и низким пиафовским голосом пропела:

— Жив, Курилко?

На мгновение ему почему-то стало страшно, как в детстве, когда вдруг, сильно испугавшись, хочешь бежать, а не можешь… Она приближалась, а он стоял, словно замороженно-заторможенный, хотя отчетливо понимал, кого сейчас напоминает. Еще бы колесо железное на палке и слюни до пояса… Надо что-то сказать. Помощь пришла неожиданно и вовремя. Девушка сама подхватила его под руку и быстро, беспрерывно болтая, повела к выходу. Он плохо понимал, что она говорит, но с каждой минутой становился счастливее. Это очень приятное и опасное состояние. Оно напоминает состояние воздушного шара. Тебя медленно надувают, надувают, ты кайфуешь, становишься большим, красивым, любимым и начинаешь понимать, что тут только два варианта — либо взлетишь, либо лопнешь. Курилко слишком хорошо знал оба, но состояние воздушной легкости и абсолютного, немыслимого счастья от близости и неизбежности этого рыжего цунами делало его беззаботным и покорным. Скажи она ему сейчас: «Давай устроим в морге День открытых дверей», — и он бы открыл не только двери, но и окна. Короче, в самом потаенном уголке его сердца заскребла своей когтистой лапой, заворочалась, замурлыкала нежданная, непрошеная, запоздалая, а потому и смертельно опасная ЛЮБОВЬ. В себя он пришел от настойчивого вопроса Кукушкиной:

— Так вы мне поможете или нет? Если да, то я найду способ вас отблагодарить, если нет — никаких обид, мы оба забываем этот разговор.

— Конечно, конечно. Я достану. Много не гарантирую, но чтобы хорошо расслабиться, нам хватит.

— Нам? Значит, вы тоже член нашего закрытого клуба? И не дрожите вы так. Возьмите себя в руки. Я обещаю вам неповторимый вечер, а ночь будет такая, как будто она последняя в нашей жизни. Вы мне тоже сразу понравились тогда, в морге. А сегодня, выйдя из храма, я подумала: «Это судьба». Но давайте не забывать, где мы работаем и какие люди нас окружают. Поэтому сейчас расползаемся в разные стороны, каждый на добычу. А вечером, скажем, часиков в семь, встречаемся у вас дома. Вы ведь живете один? Напишите мне ваш адрес. И тот, у кого будет больше и лучшего качества, загадывает желание. Хорошо? Тогда по пони!

Глава 83

В большом частном доме Курилко все — и снаружи, и внутри — было красиво, дорого, стильно. Кукушкина, стоя на пороге, восхищенно говорила:

— У вас потрясающий вкус и чувство меры, Владлен Натанович.

Курилко, счастливо улыбаясь, проводил ее в гостиную. Между двумя мягкими креслами стоял стеклянный журнальный столик. Елена, сев в одно из кресел, забросила ногу на ногу. В цирке их отношений, хотя они были еще в эмбрионном состоянии, этот номер все равно назывался бы смертельным. И Курилко, не выдержав, упал на колени и попытался поцеловать Лену. Она же, отстранив его руки, звенящим от возмущения голосом сказала:

— Если я здесь, это вовсе не значит, что меня можно лапать и облизывать, как дворовую девку, не дав мне даже отдышаться. А где комплименты? Где ухаживания? Где Шелли в подлиннике? Где Шекспир в переводе Пастернака? Где, в конце концов, то, из-за чего я здесь? Где белые стихи?

Курилко, поднявшись с колен и пробормотав под нос какие-то то ли извинения, то ли заклинания, сел в другое кресло и достал из коробочки, стоящей на столике, пакетик с белым порошком, две пластиковые карточки, а из стодолларовой купюры свернул трубочку.

— Хотите убить меня масштабами? — прищурившись, пропела Лена. — Давайте-ка введем легкий элемент состязательности в наши соревнования. Дело в том, что после кокса меня, как любого нормального члена профсоюза работников коксокосмической индустрии, пробивает на секс. Поэтому вначале каждый из нас нюхает пару своих дорожек, затем чужих, после чего мы определяем, чье качество лучше. Потом победительница идет в ванную и загадывает желание.

— Почему победительница, а не победитель?

— Ну, во-первых, потому что я уверена в своем коксе, а во-вторых, потому что еще больше уверена в своем сексе, а в-третьих, если хотите знать, в таких соревнованиях проигравших нет. Здесь каждый получит свое. — И она скрутила трубочку из пятисот евро. — Ну что? По пони?

— Вперед! — Быстро насыпав из пакетика кокаин на своем краю стола и разделив горку на две дорожки, Курилко замер, зачарованно наблюдая, как она медленно, явно заводя его, достала свой пакетик из того места, где восьмое и девятое чудо света расходятся в разные стороны. Сделав то же самое, что и хозяин, Елена сразу спрятала пакетик где-то в районе левого Эвереста. Заметив это, Курилко сказал:

— Расслабьтесь, здесь безопасно.

— Безопасно там, где нас нет, — отрезала рыжая бестия и одним вдохом втянула в себя две дорожки.

Когда она наклонилась над столом, Курилко понял, что не зря жил все эти годы. Он быстро разобрался со своими дорожками и стал ждать, что будет дальше. Фурия закурила и откинулась на спинку кресла. Курилко обомлел: она была без нижнего белья. Когда же девушка стряхнула пепел на ковер, его, повернутого на стерильной чистоте, это почему-то не привело, как обычно, в ярость. «Сколько нового предстоит испытать мне сегодня!» — с радостной плотоядностью подумал он.

— Чему вы смеетесь? — ангельским голосом спросила Кукушкина.

— Я хочу поскорее попробовать ваш кокс.

— То есть побыстрее загнать меня в ванную? — по-монашески потупив две ярких зеленых лампады, спросила инквизиторша.

«У беды глаза зеленые», — почему-то промелькнуло в голове попсовое заклинание. Курилко покраснел и закашлялся. Она опять достала пакетик и насыпала ему две дорожки. Только он не заметил, что пакетик был из-под другой груди, ибо ничем не отличался от первого. Курилко, в свою очередь, насыпал ей из своего и быстро, в одну тягу, вдохнул Ленин кокаин. Неожиданно в носу запекло больше обычного, а в голову ударила жаркая волна неимоверного кайфа.

— Что за кокс? Атом! Я в жизни такого не пробовал.

— И больше не попробуешь, — почему-то зло сказала Лена. Улыбка на ее лице больше походила на гримасу. А может, это галюны?

— Ты уверена, что это кокс?

— Да, и у него даже есть название. Он называется «Выпускной».

Стараясь перекричать иерихонские трубы, звучащие в голове, Курилко, тяжело ворочая языком, прошептал:

— Что за чушь? У кокса не бывает названия! Боже, почему так накрыло?

Ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание. «Надо выбираться из этого дерьма», — подумал он и вдруг увидел, что ее дорожки не тронуты. Он попытался встать, но ноги не слушались его. Еще до конца не осознав всего ужаса своего положения, Курилко почему-то отчетливо понял, что умирает. Лена с наслаждением курила и улыбалась. Боже мой, именно так и должна улыбаться смерть. Он, работая со смертью, относился к ней с уважением, хотя и считал ее чем-то будничным, повседневным. Можно сказать, что они даже были где-то коллегами. Смерть приходила к кому-то почему-то и не вовремя, а он всегда искал причины ее прихода. Но, изучив ее характер, повадки, вкусы и наклонности, он никогда не видел ее улыбки. И вот сейчас смерть улыбалась ему. Руки еще работали, и Курилко незаметно достал спрятанный в глубине кресла небольшой пистолет. Направив его на Лену и попытавшись улыбнуться, он сказал:

— Я немного испорчу твой праздник, и мы вместе пойдем туда, куда ты хотела отправить меня одного.

Лицо ее нисколько не изменилось. На нем не было ни испуга, ни разочарования, а только эта мерзкая, страшная улыбка, которую он сейчас сотрет, нажав на курок.

— Ты не выстрелишь, папа, — все так же улыбаясь, холодно произнесла Лена.

Ему показалось, что это галлюцинации.

— Что ты сказала, дрянь? Повтори!

— Ты помнишь, как называется кокс? А помнишь тот выпускной? А помнишь маму, которую ты своими стихами и кембриджским прононсом свел с ума и уложил в постель? А она была самой красивой девочкой не только в школе. Но, узнав, что она беременна и не хочет делать аборт, ты, испугавшись за свое светлое будущее, придумал и осуществил чудный план. Помнишь, папа, как вы все сказали родителям, что после выпускного поедете на пару дней к приятелю на дачу отмечать начало взрослой жизни? Бабушка отпустила маму, потому что очень тебе доверяла. Ну как же, такой культурный мальчик, из интеллигентной медицинской семьи! Маму не смутило, что в компании из пяти одноклассников едет только одна девочка. Ведь она ехала со своим будущим мужем, ребенка которого уже носила под сердцем. Ну а дальше — шампанское с сильнодействующими транквилизаторами и двое суток непрерывного кошмара, когда это голодное стадо насиловало маму, кто как хотел. Но и этого тебе было мало. Ты все предусмотрел. Ты не хотел в тюрьму. Будучи умным мальчиком, ты взял с собой фотоаппарат и магнитофон. На вторые сутки, когда все уже устали, ты, оставшись наедине с рыдающей девушкой, объяснил ей расклад. Ты показал несчастной еще мокрые фотографии, на которых эти уроды по одному, по двое, по трое насиловали ее. Причем лиц их видно не было, а были видны только половые органы и мамино лицо, счастливое и улыбающееся под воздействием транквилизаторов. Ты сказал ей, что с этого дня вы расстаетесь, а эти фотки она может оставить себе в память о приятно проведенном времени. А негативы, оставшиеся у тебя, будут твоей страховкой от неприятностей. Пацаны получили удовольствие, поэтому будут молчать, а она, возненавидев бывшего возлюбленного, сделает аборт. Таким образом, каждый получит свое. Еще ты добавил, что у ее мамы слабое сердце и оно не выдержит, если весь город будет заклеен этими фотографиями. «Поэтому, — сказал ты напоследок, — умойся, оденься, все забудь и поехали домой. Но только каждый своей дорогой». Все бы ничего, но только мама, молодая и красивая, не успев родить меня и выкормить грудью, тихо сошла с ума. Бабушка, не выдержав горя, умерла от разрыва сердца. Ну а о своем счастливом детстве в детдоме я распространяться не буду. Мама, так и не выздоровев, умерла в психбольнице. Но незадолго до смерти, в минуту просветления, завещала мне свой дневник. Главу из этого дневника я тебе сейчас пересказала.

Курилко опустил пистолет и охрипшим голосом спросил:

— Сколько мне осталось?

— Минут пять-семь, не больше.

Слизав струйку крови, вытекшую из уголка рта, он обратился к Лене:

— Открой секретер, там есть ручка и бумага, поторопись, я скоро уйду.

Лена быстро принесла ручку и бумагу. Курилко тяжело склонился над столом и начал что-то писать.

Лена снова закурила. Когда Курилко поднял голову, он был бледен и дрожал. В руках у него было две бумаги.

— Вот здесь завещание, в котором я все свое движимое и недвижимое имущество завещаю тебе, Кукушкиной Елене Сергеевне. А здесь — записка, объясняющая причины моего ухода. Только напоследок у меня к тебе просьба. А так как она последняя, постарайся ее выполнить. — Кровь пошла горлом, Курилко захрипел и задергался.

Лена наклонилась над умирающим, и Курилко еле слышно прошептал:

— Прости меня, дочень… — И умер.

Лена достала из-за пазухи пакетик с сахарной пудрой, смыла его в унитаз, бросила чужой пистолет в свою сумку, спрятала в секретер подписанное завещание и спокойно покинула эту юдоль запоздалой печали…

Глава 84

Одна головокружительная женщина как-то сказала одному солнцеподобному мужчине, что жизнь — это постоянный выбор между скукой и страданием. Ограниченность этого выбора на протяжении всей жизни преследовала Порфирия Мамина. Он скучал, когда не работал, и страдал, когда работал. Страдал, если разочаровывался в людях и влюблялся в свою очередную мишень, которую приходилось предавать. Томясь в ожидании Антона Голицына, Порфирий мучился от предвкушения развязки. Антон появился неожиданно, как пожар на торфяном болоте. Разница в возрасте позволяла Порфирию относиться к Антону как к сыну, и их многолетние отношения «Юстас — Алексу» давно уже переросли в странную дружбу, где один не мог без другого. Увидев перевязанного Антона, Порфирий вздрогнул и с удивлением спросил:

— Что это с вами?

— Да, в общем, ничего страшного. Изучал жизнь оборотня, временно лишенного погон.

— Вас что, уволили? — с ужасом спросил Мамин.

— Успокойтесь, меня сложно уволить. Проще убить. Я собирал материал для своей диссертации на тему «Выживание честного мента в условиях беспредельного экстрима» — и получил небольшую производственную травму. Но вы, слава богу, не участковый врач, а я не на приеме. Судя по вашему голосу, встрече нашей суждено стать эпохальной.

— Зря иронизируете, Антон Януарьевич, зря. Говоря языком ваших подопечных, порожняков гонять сегодня не будем. Кажется, я знаю, кто мочит коллекционеров.

— Ну, не томите, не томите, рыцарь нечаянного образа, тайный мой щит и незримый мой меч, Порфирий Степаныч, не томите.

— Да уж какие теперь томления, получите, как говорится, грузик ваш и распишитесь. Милославский, батенька, душегубец и есть, Милославский. Это к нему последнему заходил коллекционер Грибов.

— Ну и что, что заходил? Зашел один старик к другому, и сидят там, небось чаи гоняют.

— Экий вы быстрый, Антон. Как электросквозняк, право слово. Третьего дня Грибов к Милославскому зашел, третьего дня. Какое чаепитие в Мудищах может продолжаться три дня и три ночи? А сегодня с утра домработница Грибова заявленьице о пропаже в ваш департамент отнесла, дескать, ушел соколик и не вернулся.

— Информацию вашу, Порфирий Степаныч, я проверю, да только сомнения у меня есть насчет Милославского. Ну, больно ловок он, прямо-таки богатырь былинный, Илья Муромец.

— Да вы головку-то поднапрягите, голуба моя, Антон Януарьевич. Во-первых, не Илья Муромец, а согласно пятой графе Алеша Попович. А во-вторых, не один душегуб, а кто-то еще, видать, на него работает, — снисходительно улыбнувшись, сказал Мамин.

Глава 85

«Я воспротивлюсь любой силе, которая поставит себя против закона». Эта фраза, не вошедшая в анналы римского права, стала тем не менее оправданием Марку Юнию Бруту, предавшему своего принципала и благодетеля Гая Юлия Цезаря. Антон служил закону, но идти на предательство ради этого закона не был готов. Он вообще на многое не был готов ради закона. Потому что закон прежде всего должен служить на благо человеку, а не государству. Служа закону, он отстаивал права и интересы человека, самого простого, самого что ни на есть «пересичного», и делал это, как ему казалось, честно и добросовестно. И если ложился спать сам, то всегда спал спокойно. Коллеги из ОВБ в кошмарных снах не приходили. Он не был образцом милиционера в том виде, в каком его представляли себе замполиты. Не мечтал стоять в почетном карауле у гроба Дзержинского, не мечтал пострелять из маузера Ягоды, не мечтал поносить рукавицы Ежова и пенсне Берии.

С горячим сердцем проблем не было. Холодная голова, хоть по Гринвичу, хоть по Фаренгейту — сколько угодно. Для Антона голубое небо не означало его нетрадиционную ориентацию. Он не искал черных пятен на одиозном полотне Малевича. А вот чистые руки? Антон понимал, что, разгребая дерьмо с утра до ночи, вряд ли можно не испачкать руки.

Он не крышевал наркобаронов, не прощал насильников и убийц. Но к представителям так называемого малого и среднего бизнеса относился лояльно и имел много друзей среди коммерсантов. Они же никогда, в благодарность за дружбу (защиту), не отказывали ему в «шефской» помощи и «консультации». Антон не обкладывал данью торговые точки. Но если люди благодарили его от души, отказом их не обижал. Он не был ханжой, но и беспредельным халявщиком тоже не стал. Таким образом, умело балансируя между МОЖНО и НЕЛЬЗЯ, Антон для себя выработал тот кодекс чести, по которому жил сам и собирался воспитывать своих будущих детей. Вот и сегодня, после тяжелого разговора с руководством, которое его умоляло и стращало — вплоть до увольнения, — требуя назвать источник информации, он Порфирия не сдал. А наоборот, по его наколке завел ОРД, выписал ОМОН и, взяв ордер на обыск у Милославского, выехал по адресу.

Звонок на дверях напоминал ручку сливного бачка. Антон дернул и вместо шума воды с удивлением услышал звук колокольчика. «Интересный народ эти коллекционеры, чудить начинают с порога», — подумал он, доставая из наплечной кобуры пистолет. Дверь приоткрылась на цепочку — и сразу же вылетела под ударом омоновского ботинка. Спецы ворвались в дом и надели наручники на хозяина.

Услышав ритуальное заклинание о том, что «вы не имеете права и я буду жаловаться», Антон предложил хозяину добровольно выдать господина Грибова или на худой конец то, что от него осталось. Милославский, сразу же успокоившись, попросил убрать с пола ковер, и все увидели люк. Открыв ляду, Антон, Милославский и двое омоновцев спустились в бетонированный подвал. Посреди довольно большого помещения стоял железный топчан, на котором лежал распятый Грибов. Но больше всего Антона поразило не это. И даже не то, что стены были увешаны дорогими картинами. А то, что в подвале звучала музыка. Судя по всему, она звучала беспрерывно. Это была Седьмая, Ленинградская, симфония Дмитрия Шостаковича. Как только пленник увидел, что спасен, он из последних сил приподнялся на топчане и, счастливо улыбнувшись, прохрипел:

— Ну наконец… — И умер.

Глава 86

На городском кладбище, у скромной, хорошо ухоженной могилы, в черном строгом костюме сидела Лена Кукушкина и тихо разговаривала со своей матерью.

— Все, ласточка моя, все. Сегодня я прочла последнюю страницу твоего дневника. Последний черный ангел взлетел и застыл у подножия твоей ограды.

Кукушкина укрепила пятую фигурку черного ангела на острие ограды, тем самым завершив скорбную композицию.

— Теперь твоя очередь следить за моим ангелом-хранителем. Теперь я буду жить счастливо, потеряв смысл своей жизни, а ты — спокойно спать.

Глава 87

В этот ясный воскресный день в Преображенском кафедральном соборе шло торжественное венчание Голицына и Кукушкиной.

Твердой поступью верноподданные Гименея под пугающие мужской и ласкающие женский слух звуки марша Мендельсона, молодые, а они действительно были молоды, шли к алтарю.

— Кукушка, кукушка, сколько мне с тобой еще прожить осталось? — прошептал Антон.

— Если бы ты знал, Дятел, то сошел бы с ума, — так же шепотом ответила Лена.

И все, казалось, было хорошо на этом празднике бурной и счастливой жизни, если бы не взгляд двух серых внимательных глаз, не видимый ни Леной, ни Антоном, ни кем-нибудь из огромной пестрой праздношатающейся толпы. Если бы Лена или Антон случайно всмотрелись в эти глаза, они бы легко могли прочитать в них свое ближайшее будущее, до краев залитое беспределом рассветов и произволом закатов.

Господи! Дай нам силы!

Приложение

Страшный сон Антона Голицына о том, как вор-рецидивист Беспалый по кличке Бес в мантии Оксфордского университета читает лекцию всему личному составу УВД на тему: «Влияние блатной фени на величие и могущество русского языка».

Ангельский перегар — загадочный запах парфюма любимой женщины.

Архипелаг ГУЛАГ — часть суши, с четырех сторон обнесенная колючей проволокой. Венцом этого непревзойденного архитектурного ансамбля являются вышки бдительно смотрящих вертухаев.

Баланда — зловонная несъедобная накипь, приготовляемая по особым советско-иезуитским рецептам, над которыми ломали головы такие известные кулинары, как Дзержинский, Менжинский, Ягода, Ежов, Берия, Френкель и другие.

Барыга — умелый борец с дефицитом, скупщик всего благоприобретенного спецконтингентом.

Безнадега — пожизненное заключение.

Ботва — скурвившаяся братва.

БС-ная хата — камера, в которой содержатся до суда под следствием и колпаком.

Вертухай, полкарь — ничтожество обоих полов. В детстве, как правило, не евшее сладкого, обижаемое своими сверстниками, в юности не любившее, на свободе не умеющее ни украсть, ни посторожить. В условиях Архипелага получило неограниченную власть и безнаказанность, в свете которых и проявляются все «лучшие» черты его неординарной натуры.

Вор (свояк, жулик) — непререкаемый авторитет преступного мира, особа, избранная элитой преступного мира для пожизненного управления этим миром, решения спорных вопросов, толкования воровских традиций и понятий.

Вор-рецидивист — представитель самой уважаемой профессии преступного мира, неоднократно с разными сроками гостивший в архипелаге ГУЛАГ.

Выводка — закрепление на месте преступления на видеопленку или аудиозапись выбитых из зэка в тюрьме показаний.

Городской централ — центральное место в районе Прохладной Горы, где в нарушение всех санитарных норм и международных конвенций содержатся зэки.

Догнаться — пойти на поводу у подорванного «нарзаном» организма.

Дракон — онанист.

Дрочить по-македонски — онанировать двумя руками.

Жалоба — единственное, кроме голодовки и членовредительства, оружие зэка в борьбе за свои права.

Завалим с проходняка — убьем, не попивши чаю.

Завязать — ждать, пока переколбасит, и не идти на поводу у подорванного «нарзаном» организма.

Загрузка — приговор суда.

«Засохни, сявка» — сгинь, нечистая.

Заточка — остро заточенный металлический предмет, используемый в камере не только для нарезки хлеба.

Зэк — сиделец архипелага ГУЛАГ.

Зембурыга — нечистоплотный, неопрятный арестант, в детстве не читавший «Мойдодыр».

Играть «в ласточку» — связывать человека на допросе так, чтобы его рука за спиной была привязана к ноге, и подвешивать испытуемого в виде красивой птицы.

Играть «в слоника» — использовать противогаз, но не в момент ядерного взрыва для нужд гражданской обороны, а на допросе.

Камерный петух — великое изобретение Попова — радио.

Касачка — кассационная жалоба на несправедливый и суровый приговор.

Кипиш — шум, паника, крик, короче ЧП.

Кормушка — окошко надежды в двери, через которое подают не только баланду, но леветаны разносят приговоры, ответы на жалобы, касачки, помиловки и т. д.

Красножопый, красноперый, красный — боевая раскраска правоохранительных органов.

Красный Крест — Международная благотворительная организация, никакого отношения к описываемым нами событиям не имеющая.

Крест — тюремная больница.

Крестник — зэк, посаженный и разрабатываемый операми.

Кровник — брат по крови (на Кавказе кровный враг).

Крытая — тюрьма закрытого типа (будто бы бывают открытые), где зэки часть срока проводят в нечеловеческих условиях. (Пониженная норма питания, ограничение пространства, прогулок, общения, свиданий, передач и т. д.)

Крякнуть на булыге, разорвать сраку на немецкие кресты — лишить анатомической девственности.

Ксива — арестантская почта.

Купец — праздничный зэковский напиток. Не очень крепкий чай с сахаром и конфетами (в зависимости от гильдии купца).

Лапки колбасить — злоупотреблять некачественным алкоголем и дешевыми наркотиками, что зачастую приводит организм в состояние крайнего неудовольствия и возмущения. И тут только два выхода — либо догнаться, либо завязать.

Леветан — мент из спецчасти, разносящий документы по камерам.

Лох — терпила.

Люди — братва.

Малина — дом отдыха рискового человека.

Маруха — не декабристка, хотя похожа.

Мера пресечения — красивое слово, скрывающее за собой ужас тюремного содержания.

Надежда — жалоба на имя Генерального прокурора.

Надежда, умирающая последней — последняя жалоба на имя Генерального прокурора.

Намазанные вазелином — здесь: преданные делу.

Нары — спальное место.

«Никогда ни по мусорским нотам, ни по козьим песен не пел…» — ни к Мусоргскому Модесту Петровичу, ни к певцу Ивану Козловскому эта сентенция отношения не имеет.

Обиженный — пассивный гомосексуалист, искусственно выведенный вид в спецлабораториях ГУЛАГа.

Объебон — обвинительное заключение или точка зрения следствия на твое преступление.

Онанизм — не болезнь, а дурная привычка (см. «Здоровье» за 1975 г.).

Опер — мент, для которого работа есть смысл всей жизни. Работа — это его семья, его жена, его религия. Опер форму надевает либо в торжественных, либо в скорбных ситуациях. Как редкая птица долетает до середины Днепра, так и опер редко доживает до пенсии.

Оперчасти — бывшие сотрудники (менты).

Ответить за базар — быть логичным, правдивым и убедительным.

Паранджа — платье восточной женщины, скрывающее ее истинное лицо и формы. (Как только у них в 13 лет замуж выходят?)

Параша — отхожее место для зэков и спальное — для опущенных.

Пенсия — несбыточная мечта настоящего опера.

Перо — ножик или заточка.

Перхоть подзалупная — уничижительное обращение к касте особо презираемых зэков.

Побег — безусловно-досрочное освобождение на неопределенный срок.

Помиловка — не знаю, не получал.

Пост № 1 — пост у знамени тюрьмы.

Пощекотать пером — нанести проникающее ранение вплоть до летального исхода.

Правилово — спросняк, заканчивающийся оргвыводами.

Предъява — претензия, выражаемая в форме недовольства тем или иным действием зэка.

Пресс — создание условий, при которых зэк становится сговорчивее и покладистее.

Пресс-хата — камера, где при помощи откормленных и накачанных уродов администрация добивается желаемых результатов. Причем в пресс-хатах могут отнять не только жизнь, но и честь.

Приговор — итог (итого).

Прогон на массу — воззвание ко всем сидельцам ГУЛАГа с призывом к определенным действиям.

Прогонная ксива — арестантский документ, указ, постановление, которое обязательно исполняется, так как посылается авторитетом или вором.

Рамс — запутанная, спорная ситуация.

Сактировал — списал.

Скучать за Нижним Тагилом — видеть милиционеру страшные сны.

Свищ — проникающее ранение.

Сиделец — узник совести и узник, эту совесть потерявший, продавший, сменявший или выгодно вложивший.

СИЗО № 1 — следственный изолятор, или край напуганных, куда не ступала нога омбуцмена.

Складный звон — красивая убедительная речь.

Скок — побег.

Спецвыпечка — хлеб, больше пригодный для работы Родену, Эрнсту Неизвестному и Зурабу Церетели, чем зэкам в пищу.

Спецназ — откормленные, накачанные, хорошо натренированные гоблины, оттачивающие искусство рукопашного боя на беззащитных зэках.

Спросняк — собрание блатного комитета, на котором заслушивается персональное дело провинившегося зэка.

Терпила — лох.

Тюремные опера — фарисействующие тюремщики, играющие на судьбах зэков, как Моцарт на клавесине, Паганини на скрипке, Рихтер на рояле, Ростропович на виолончели… Короче, виртуозы тюрьмы.

Тянуть в рубашку — примерять на человека смирительную рубашку от таких известных кутюрье, как Дзержинский, Ягода, Ежов, Берия и др.

Убитые в кизяк — испытавшие на себе умение спецназа.

Урка — авторитетный зэк быстрого реагирования.

Феня — блатная, изящная словесность (жаргон).

Хлебало — хлеборезка, самое полезное место на голове, обеспечивающее функциональность всего организма. В быту называется рот.

Хозобслуга — зэки, уже осужденные на небольшие, как правило, сроки и согласные за подачки и объедки верно служить администрации СИЗО.

Чифирь — арестантский эликсир жизни. Зэковский многозвездочный коньяк. Крепкий чай.

«Чтобы все по-человечески!» — на тюремно-ментовском сленге: пленных не брать.

Шелупонь — ботва.

Шконки — нары.

Шмон — познание мира и удовлетворение самого древнего и самого сильного чувства — любопытства — посредством обыска.

Шныри — хозобслуга.

«Эпизоды фуфлыжные вешать» — обогащать преступную биографию зэка не совершенными им преступлениями, которые как нераскрытые числились в пассиве у оперов.

Этап — дорога из ада в ад.

На этом умопомрачительном открытии Антон проснулся в холодном поту, с удивлением и радостью осознавая, что сделал это у себя в постели, а не на параше…

Примечания

1

Компрачикосы — торговцы детьми.

2

Обноновцы — сотрудники отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

3

Омбудсмен — уполномоченный по правам человека.

4

Немедленно выйдите отсюда вон. Здесь вечность становится бесконечной!

5

И уберите крошки из бороды.

6

Одна из колоний для пожизненных заключенных в России.

Content

Валерий Махов
Сезон мести

Предисловие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Приложение

Примечания