Мари Бреннан

Халцедоновый Двор. Чтоб никогда не наступала полночь

Marie Brennan

MIDNIGHT NEVER COME

Печатается с разрешения автора и его литературных агентов, JABberwocky Literary Agency, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

Перевод с английского Дмитрия Старкова

Copyright © 2008 by Marie Brennan All rights reserved. © Д.А. Старков, перевод на русский язык, 2019 © ООО «Издательство АСТ», 2019

Пролог

Лондонский Тауэр,

март 1554 г.

Порывы студеного ветра судорожно рвались внутрь сквозь крестообразные окна Колокольной башни, а бездельник-огонь нимало сему не препятствовал. Освещены покои были скверно – лишь солнечным светом, сочившимся из оконных ниш, да пляшущими отсветами камина, что сообщало каменным стенам и скудной мебели особенно мрачный, гнетущий вид. Безрадостное место… однако Лондонский Тауэр для радостей и не предназначен.

Юная девушка, сидевшая на полу у огня, подтянув к подбородку колени, была бледна после долгой зимы и недавней хвори. Тонкое одеяло, наброшенное на плечи, согреться не помогало, но она словно бы и не замечала этого. Темные глаза ее с болезненной завороженностью взирали на пляску языков пламени, точно в попытках вообразить, каково оно, их прикосновение. Хотя ее, конечно же, не сожгут: костер – это для еретиков из простонародья. Ее, скорее всего, ждет усекновение головы. Быть может, и ей, как матери, пожалуют палача-француза, чей меч сделает дело чисто?

Быть может, да. Если Ее величество в своем милосердии удостоит ее этакой заботы. Если у Ее величества вообще отыщется для нее хоть толика милосердия…

Тех нескольких слуг, что оставались при ней, рядом не было: в гневе она отослала всех прочь, а после еще долго пререкалась со стражей, пока не добилась желанного уединения. Да, одиночество угнетало, очень угнетало, однако в сей мрачный момент даже мысли об обществе – о риске выказать слабость перед другими – казались невыносимыми. Поэтому-то, стоило ей, почувствовав рядом чужого, очнуться от забытья, душу вновь объял гнев. Сбросив с плеч одеяло, девушка вскочила и развернулась, готовая дать отповедь незваному гостю.

Однако слова замерли на языке, так и не прозвучав, и даже пламя в камине за ее спиной склонилось в низком поклоне.

Стоявшая перед ней оказалась не из служанок, не из смотрительниц, и вовсе не из тех, кого ей доводилось видеть прежде. Всего лишь женский силуэт, едва различимый во мраке… вот только стояла гостья в одной из ниш с завешенной, заткнутой одеялом бойницей…

…вдали от двери. И появилась в комнате без единого звука.

– Ты – принцесса Елизавета, – сказала незнакомка.

Голос ее был – что хладный дух, мелодичен, мягок, мрачен. Сама же она была высока ростом, даже выше Елизаветы, и более стройна, а одета в блестящее черное платье, плотно облегавшее торс, книзу расширявшееся, расцветавшее пышной юбкой, сверху же оканчивающееся высоким стоячим воротом, сообщавшим хозяйке весьма внушительный вид. На черной ткани то тут, то там, элегантно поблескивали темные самоцветы.

– Да, это я, – с достоинством отвечала Елизавета, выпрямившись во весь рост и расправив плечи. – И я не приказывала принимать визитеров.

Принимать визитеров ей и не дозволялось, но в заточении, как и при дворе, бравада многого стоит.

– Я не визитер, – ровным голосом поправила ее незнакомка. – Не думаешь ли ты, что это уединение – твоя собственная заслуга? Стража позволила тебе остаться одной, потому что так устроила я. Потому что мои слова предназначены только для твоих ушей.

Елизавета оцепенела.

– Кто же ты такая, чтобы распоряжаться моей жизнью с этакой бесцеремонностью?

– Друг. – Это слово не несло в себе ни нотки душевного тепла. – Твоя сестра намерена предать тебя казни. Рисковать, оставляя тебе жизнь, она не может: ведь ты – знамя всякого протестантского бунта и всякого недовольного дворянина, что ненавидит ее испанского муженька. Ей нужно избавиться от тебя, да поскорее.

Все это Елизавета уже высчитала и сама: пребывание здесь, в суровых стенах Колокольной башни, являло собой оскорбление для ее положения. Пусть даже пленнице, ей полагались бы куда более уютные покои.

– И ты, несомненно, явилась предложить мне путь к спасению. Однако я не веду переговоров с незнакомцами, вторгающимися ко мне без доклада, и уж тем более не заключаю с ними союзов. Быть может, твоя цель – толкнуть меня к опрометчивым поступкам, дабы мои враги смогли этим воспользоваться.

– Ты в это не поверишь… – Незнакомка сделала шаг вперед, в пятно неяркого серого света. Крестообразная бойница окна за спиною незваной гостьи превратилась в нечто вроде призрачного ореола, натужного подражания благодати Небес. – Ты не поверишь, но твоя сестрица и ее друзья-католики не станут иметь дел с такой, как я.

Тонкая, невесомая, словно дыхание, она должна была казаться безобразно, гротескно худой, но нет, об этом не возникало и мысли: лицо и тело незнакомки несли на себе печать неземного совершенства, безупречной симметрии и грации, столь же пугающей, сколь и завораживающей. Детство Елизаветы прошло в обществе ученых книжников, назначенных ей в учителя, за чтением трудов античных авторов, но знала она и сказания родной земли – предания о «малом народце», о «дивных», о «добром народе», удостоенном множества лестных эпитетов, дабы потрафить непредсказуемой, капризной натуре эльфов и фей.

Увидеть перед собою дивную – такое повергло бы на колени и зрелую даму, а Елизавете исполнился лишь двадцать один. Однако принцессе с самого детства пришлось пережить немало политических бурь, об руку с братом промчавшись по жизни от бесславного падения матери к собственному возвышению, но лишь затем, чтобы вновь пасть с вершины, когда на трон взошла сестра-католичка. Да, Елизавета была не только достаточно разумна, чтоб испугаться, но и достаточно упряма, чтоб не поддаться страху и до конца цепляться за гордость, раз уж ничего иного у нее не осталось.

– Ты думаешь, меня обморочить проще, чем сестрицу? Кое-кто говорит, будто ваше племя – падшие ангелы, а то и слуги самого дьявола.

Смех гостьи зазвенел осколками битого хрусталя, эхом отозвавшись под каменными сводами.

– Нет, дьяволу я не служу. Я предлагаю тебе договор о взаимной поддержке. Приняв мою помощь, ты не только покинешь Тауэр, но и займешь трон сестры. Трон своего отца. Отвергнешь ее – и жизнь твоя наверняка в скором времени подойдет к концу.

Однако, прекрасно зная, что такое политика, Елизавета даже не стала раздумывать над предложением, не выслушав его целиком.

– Ну, а взамен? Какой дар – несомненно, лишь мелкий, незначительный пустячок – потребуешь ты от меня?

Губ незнакомки коснулась едва заметная улыбка.

– О, это отнюдь не мелкий пустячок. Подобно тому, как я помогу тебе взойти на престол, ты поможешь взойти на престол мне. Когда же мы обе окажемся у власти, возможно, снова сумеем друг другу пригодиться.

Все трезвые, расчетливые инстинкты, вся природная недоверчивость натуры остерегала Елизавету от подобного соглашения. Однако над ней уже реял дух смерти, уверенность в ожесточении и ненависти сестры укреплялась день ото дня. Разумеется, у нее имелось довольно союзников, но где же они? Их нет. Стоит ли полагаться на то, что они спасут ее от плахи и топора?

– Ты еще не назвала мне своего имени, – сказала она, дабы скрыть сии мысли.

Фея сделала паузу.

– Инвидиана, – веско отвечала она.

Вскоре вернувшись, служанки Елизаветы обнаружили, что госпожа их по-прежнему сидит в кресле у камина, устремив взгляд в его огненный зев. В покоях опальной принцессы царила леденящая стужа, однако Елизавета не потрудилась укрыться ни плащом, ни одеялом. Тонкие, изящные руки принцессы мирно покоились на подлокотниках. Весь это день и в течение многих других, пришедших ему на смену, она держалась спокойно и тихо – настолько, что камеристки начали за нее волноваться, но, получив известие, что принцессе разрешено время от времени прогуливаться по стене и дышать свежим воздухом, немало воспрянули духом. Несомненно, – надеялись они, – будущее их госпожи, а значит, и их собственное будущее, наконец-то изменится к лучшему!

Акт первый

Узрев ее, остановило время ход,

День, месяц, год – эпоха перед ней покорно ждет.

Царить ей днесь, владычице, богине,

Пока светила вспять не повернут, и время не утратит имя.

Джон Дауленд.

Третья, последняя книга песен и мадригалов

Не тревожа безмолвия звуком шагов, он, далеко не столь юный, каким мог бы показаться с виду, плывет вдоль коридора, точно под ногами – не камень, а тот же сумрак, что окружает его со всех сторон.

Шепот его вьется в воздухе, отражается негромким эхом от отсыревшего камня стен:

– Любит… Не любит…

Плотный бархат и блестящая парча богатых, черных с серебром одежд, бледная кожа, десятки лет не видевшая солнечного света, не укрощенные, не завитые в букли волосы свободно ниспадают на плечи, лицо гладко выбрито – так нравится ей.

– Любит… Не любит…

Тонкие пальцы щиплют нечто невидимое, словно бы обрывая с ромашки лепесток за лепестком, чтоб тут же, позабытый, обронить его наземь.

– Любит… Не любит…

Идущий резко останавливается, всматривается во мрак, тянется дрожащей рукою к глазам.

– Она, понимаешь ли, хочет забрать их, – доверительно сообщает он тому, кого видит, или же думает, будто видит. За годы, проведенные здесь, мироздание сделалось для него субстанцией послушной, податливой, недолговечной, меняющейся ни с того ни с сего. – И сегодня опять говорила об этом. Забрать у меня глаза… Тиресий был слеп. А еще одно время – знаешь? – был женщиной. И у него была дочь. А у меня дочери нет.

Дыхание его прерывается, застревает в горле.

– Когда-то у меня была семья. Братья, сестры, мать с отцом… Я был влюблен. И вполне мог бы иметь дочь. Но ныне их всех уже нет. Есть только она – только одна она на всем белом свете. Об этом она позаботилась.

Не удостаивая вниманием грязь, пятнающую его роскошные одежды, он прислоняется к стене, сползает вниз, садится на пол. Вокруг – один из дальних подземных коридоров Халцедонового Чертога; хладный блеск дворцовых красот остался в стороне. Она позволяет ему гулять, бродить, сколько заблагорассудится, хоть и не отпускает далеко. Кому она делает больнее, держа его рядом – ему или себе самой? Ведь только он, только он один помнит, каким был этот двор в его ранние дни. Даже она предпочла об этом забыть – так зачем же тогда удерживает его при себе?

Ответ известен. И всегда неизменен, каким бы ни был вопрос. Власть, да еще – иногда – развлеченье. Иных причин ей не надобно.

– И что вверху, подобно тому, что внизу, – шепчет он незримому собеседнику, порождению своего больного разума. – А что внизу, подобно тому, что вверху.

Взгляд сапфировых глаз устремляется кверху, точно способен проникнуть сквозь каменную толщу и чары, скрывающие Халцедоновый Чертог от нежеланных взоров.

Там, наверху – утраченный им мир, прежний мир, что порой кажется только сном (вот он, еще симптом, еще один признак безумия). Людные, грязные улицы Лондона, кишащие торговцами и чернорабочими, благородными и ворами, иностранцами и деревенщиной; деревянные дома, узкие переулки, доки, великая Темза – человеческая жизнь во всем своем лубочном великолепии! И, разумеется, блеск верхнего двора, царственной Тюдор, Елизаветы Регины, королевы Англии, Франции и Ирландии, Глорианы с ее великолепной свитой.

Великое светило, что порождает великую тень…

А он сидит далеко внизу, в темноте, прислонившись спиною к стене и поджав к подбородку колени. Взгляд его падает вниз, и он вновь поднимает руки, словно вспомнив о позабытом цветке.

– Любит…

– Не любит…

Ричмондский дворец, Ричмонд,

17 сентября 1588 г.

– Подойди ближе, юноша, дай-ка взглянуть на тебя.

В покоях, отделанных резными дубовыми панелями, было полно народу – одни держались неподалеку, другие же сидели в стороне, играя в карты и тихо беседуя. Сидевший у окна музыкант наигрывал на лютне простенький мотив, а он, Майкл Девен, никак не мог избавиться от ощущения, будто все вокруг открыто или украдкой смотрят на него. Казалось, их пристальные взгляды сообщают всему телу неожиданную неловкость, вяжут по рукам и ногам.

К аудиенции он во всем, что касается внешности, подготовился с более чем обыкновенным тщанием. По заверениям портного, щегольская парча дублета[1] как нельзя лучше сочеталась с синевой его глаз, рукава рассекали вставки из белого шелка, каждая прядка тщательно уложенных волос знала свое место, а кроме того надел он и все свои драгоценности, какие только гармонировали друг с дружкой. Однако ж среди сего общества выглядел он лишь чуточку более, чем сносно, отчего каждый новый искоса брошенный в его сторону взгляд ложился на плечи новой унцией тяжкого бремени.

Но если ему не удастся произвести впечатления на даму, сидящую прямо перед ним, все эти взгляды – сущий вздор.

Смело, точно вокруг нет больше никого, выступил Девен вперед и как мог изящнее поклонился, ради пущего эффекта откинув в сторону край полуплаща.

– Ваше величество…

Стоя в этакой позе, он мог видеть лишь подол ее платья, украшенный искусной вышивкой – кораблями и ветрами. Память о недавней победе над Великой Армадой, сто́ящая больше, чем весь его гардероб… Остановив взгляд на доблестном английском паруснике, он молча ждал.

– Взгляни на меня.

Выпрямившись, о́н оказался лицом к лицу с той, что сидела на троне под балдахином.

Разумеется, он уже видел ее – издалека, на церемониях в честь годовщин коронации и прочих великих празднеств, блистательную, прекрасную, рыжеволосую, с безупречно белой кожей лица. Вблизи рукотворность сей красоты была очевидна. Никакая пудра, никакие румяна не могли полностью скрыть ни следов черной оспы, ни тонких костей лица, явственно проступавших сквозь старческую кожу, но взгляд ее темных глаз искупал все: внутреннее обаяние королевы с лихвой покрывало любые изъяны внешней красоты.

– Хм-м-м, – протянула Елизавета, откровенно изучив его снизу доверху, от полированных пряжек туфель до крашеного пера на шляпе, и уделив особое внимание обтянутым чулками ногам. Так смотрит барышник на лошадь в раздумьях, стоит ли та запрошенных денег. – Значит, ты и есть Майкл Девен. Хансдон говорил о тебе, но я желаю услышать ответ из твоих собственных уст. Чего же ты просишь?

Его ответ давно был готов – только и ждал своего часа на языке.

– Всемилостивейшего позволения Вашего величества служить при вас, чтоб охранять ваш трон и вашу особу от всех нечестивых врагов, кто вздумает угрожать вам.

– А если я отвечу «нет»?

Майкл сглотнул. Подбородок и горло под свеженакрахмаленным гофрированным воротником чувствительно зачесались. Нелегкая же это забота – одеваться согласно вкусам королевы!

– Тогда быть мне самым счастливым и самым несчастным из людей. Счастливым уже оттого, что добился такого, о чем большинство и не мечтает – удостоился чести, пусть на короткий миг, предстать пред царственные очи Вашего величества, несчастным же – потому, что должен буду покинуть вас и более не возвращаться. Что ж, тогда буду служить вам вдали и молить Господа, чтобы однажды служение королевству и его славной владычице вновь хоть ненадолго вознаградило меня тою же благодатью.

Эти витиеватые словеса он репетировал до тех пор, пока не смог произнести их, не чувствуя себя дураком, и все это время надеялся, что Хансдон не сыграл с ним злой шутки и придворные не разразятся хохотом, слыша сии непомерные похвалы. Но нет, смеяться никто и не думал, и напряжение меж лопаток отчасти унялось.

Уголки губ Ее величества дрогнули в намеке на улыбку. «Да ведь истинная цена наших славословий ей прекрасно известна», – подумал Девен, на краткий миг встретившись с нею взглядом. Впрочем, немудрено: Елизавета была отнюдь не из юных девиц, чьи головы можно вскружить сладкозвучными речами, и понимала всю несуразность высот, до коих возносили ее комплименты придворных. Гордыня Елизаветы тешилась лестью, а политический ум находил ей должное применение.

«Наши хвалы делают ее величие непомерным, и это прекрасно служит ее целям».

Однако сие рассуждение нимало не облегчало аудиенции.

– Ну, а семья? По-моему, твой отец – член Почтенной компании торговцев канцелярскими принадлежностями[2].

– И джентльмен, государыня, владеющий землями в Кенте. А также – ольдермен Фаррингдона Внутри[3], и с радостью служит Короне, печатая определенные религиозные тексты. Я же, со своей стороны, не наследую его ремесла, но состою в Грейс-Инн[4].

– Хотя учение твое, насколько я понимаю, не завершено. Ты бывал в Нидерландах, не так ли?

Щекотливый предмет, учитывая тамошние неудачи и, прежде всего, нежелание королевы отправлять туда солдат… однако его военные деяния в Нижних Землях, наряду с прочим, и позволили отличиться настолько, чтобы сегодня оказаться здесь.

– Именно так, государыня. Два года тому назад я служил в Зютфене, вместе с вашим дворянином Уильямом Расселом.

Королева, не сводя с него взгляда, рассеянно повертела в руках шелковый веер.

– Какими владеешь языками?

– Латынью и французским, государыня.

Освоенные начатки голландского упоминания не заслуживали.

Королева немедля перешла на французский:

– Случалось ли тебе бывать во Франции?

Оставалось лишь молить Господа, чтоб его выговор оказался удовлетворительным. Хвала небесам, она не выбрала латыни…

– Нет, государыня. Вначале я был занят учебой, затем же, с началом раздора, лишился такой возможности вовсе.

– И хорошо. Слишком уж многие из вас, из молодежи, вернулись оттуда католиками. – По-видимому, это была шутка: кое-кто из придворных добросовестно захихикал. – Ну, а стихи? Не пишешь ли ты виршей на досуге?

По счастью, Хансдон предупредил хотя бы о том, что королева начнет задавать вопросы, не имеющие ничего общего с формальной целью его прихода. «Всякий ее приближенный, – сказал лорд-камергер, – должен соответствовать определенным меркам. Он должен быть красив и обладать чувством прекрасного. Каковы бы ни были твои обязанности при дворе, изволь также украшать собою ее окружение».

– Нет, государыня, собственных не пишу, однако над переводами работать пытался.

Елизавета кивнула, словно сие разумелось само собой.

– Скажи, каких поэтов ты читал? Не переводил ли из Вергилия?

Изо всех сил стараясь поспеть за непоседливым умом королевы, так и скакавшим от предмета к предмету, Девен успешно отразил и этот, и прочие вопросы, и все – по-французски. Пусть королева и состарилась, но разум ее не выказывал ни малейшей медлительности. Мало этого, время от времени она шутила с окружавшими ее придворными, и не только по-английски, но и по-итальянски. Пожалуй, громче всего приближенные Елизаветы смеялись над итальянскими остротами, которых Майкл не понимал. Делать нечего: если он будет принят ко двору, итальянский придется освоить. Хотя бы ради самозащиты.

Без предупреждения оборвав допрос, Елизавета бросила взгляд за плечо Девена.

– Лорд Хансдон, – сказала она.

Означенный дворянин с поклоном выступил вперед.

– Скажи-ка: не опасно ли предавать свою жизнь в руки сего джентльмена?

– В его руках, как и в руках всех прочих джентльменов Вашего величества, – отвечал седовласый барон, – ваша жизнь в полной безопасности.

– Весьма обнадеживающе, – сухо заметила Елизавета, – учитывая, что Тилни совсем недавно казнен как заговорщик.

С этим она вновь устремила на Девена стальной взгляд. Едва сдержав порыв затаить дух, Девен мысленно взмолился о том, чтобы не показаться королеве похожим на прокатолического заговорщика.

Наконец Елизавета решительно кивнула.

– Он заручился твоими рекомендациями, Хансдон? Тогда – быть по сему. Добро пожаловать в ряды Благородных пенсионеров[5], мастер Девен. О твоих обязанностях тебе расскажет Хансдон.

Королева протянула Девену изящную руку с длинными пальцами (предмет ее особой гордости; руки Елизаветы неизменно изображались на многих ее портретах). Целовать ее пальцы… это казалось очень и очень странным, точно целуешь статую или одну из икон, которым поклоняются паписты. Коснувшись губами бледной кожи, Девен поспешил со всею возможной – лишь бы не преступить рамки учтивости – быстротой отступить назад.

– Покорнейше благодарю, Ваше величество. Молю Господа, чтоб моя служба никогда вас не разочаровала.

Королева рассеянно кивнула. Внимание ее уже было устремлено к другому придворному, и Девен, выпрямляясь, мысленно перевел дух.

Хансдон поманил его за собой.

– Кстати сказать, – заговорил лорд-камергер и капитан Благородных пенсионеров, – охрана монаршей персоны будет вовсе не главной вашей обязанностью. Разумеется, Ее величество никогда не бывает на войне лично, так что военных действий вам не видать, если только не отыщете их сами.

– Или испанцы не организуют более успешного вторжения, – добавил Девен.

Лицо барона помрачнело.

– Дай Бог, чтоб этого не произошло.

Вдвоем прошли они сквозь толпу придворных, собравшихся в Приемном зале, и вышли сквозь двери, украшенные великолепной резьбой, в Караульную палату.

– Новая четверть года начнется с Михайлова дня, – сказал Хансдон. – Тогда-то и приведем вас к присяге, так что времени на личные дела вам хватит. Срок службы продолжается три месяца, и вам, согласно уложению, полагается отслужить два срока каждый год. На практике, разумеется, многие из нашего отряда уговариваются с другими о подменах, и потому одни почти постоянно при дворе, а другие сюда и носа не кажут. Но в первый год я требую от каждого отслужить оба положенных срока.

– Понимаю, милорд.

Действительно, Девен искренне намеревался провести при дворе все положенное время, а если удастся, то и более. Повышения не добьешься, не заручившись благоволением тех, кто оным жалует, а пребывая вдали от них, на фавор рассчитывать глупо. Во всяком случае, без родственных связей – каковых, поскольку отец в среде джентри[6] был новичком, Девену самым отчаянным образом недоставало.

Что же до связей имеющихся… И в Приемном зале, и здесь, в Караульной палате, обители придворных, не пользующихся особым благоволением королевы, Девен смотрел вокруг во все глаза, но нигде не видел того, кого воистину надеялся отыскать – того самого человека, которому был обязан сегодняшней удачей. Да, королеве его, воспользовавшись привилегией капитана Благородных пенсионеров, рекомендовал Хансдон, однако мысль сия принадлежала отнюдь не лорд-камергеру.

– Прежде, чем начать службу, закажите одежды получше, – ни сном ни духом не ведая о Девеновых размышлениях, продолжал Хансдон. – Денег, если нужно, возьмите взаймы: в этом вас никто не упрекнет. Вряд ли хоть кто-нибудь здесь, при дворе, не должен той или иной особе некоторых сумм. Королева просто обожает модное платье – и на себе, и на окружающих. Безыскусный вид – лучший способ навлечь ее недовольство.

Действительно, единственный визит в Приемный зал, в это царство избранных, подтверждал истинность сего утверждения как нельзя лучше. Между тем Девен и без того уже пребывал в долгах: придворная карьера обходится недешево, путь к возвышению необходимо мостить дарами на каждом шагу. Похоже, придется влезать в долги еще глубже. Таков уж, как и предупреждал отец, его жребий – потратить все, что имеешь, и даже больше, ради надежд сторицей окупить все затраты в будущем.

Разумеется, выигрывал в этой игре не всякий. Однако… Дед Девена был почти неграмотен, отец же, возделывая ниву книгопечатания, добыл довольно богатств, чтобы примкнуть к рядам джентри, а сам Девен намеревался вознестись еще выше.

И у него даже имелась мысль, как это сделать – только бы отыскать нужного человека.

– Милорд, – заговорил Девен, спускаясь по лестнице на две ступени позади Хансдона, – не могли бы вы посоветовать, как мне найти господина главного секретаря?

– А? – Барон покачал головой. – Сегодня Уолсингема при дворе нет.

Проклятье! Однако Девен обуздал себя и сохранил внешнее подобие учтивости.

– Понимаю. В таком случае, мне, очевидно, следует…

Тут он осекся, не завершив фразы: внизу, в галерее, показались знакомые лица – Уильям Рассел, и Томас Вавасор, и Уильям Ноллис, и еще двое знакомых по битвам в Нижних Землях. Дождавшись поощрительного кивка Хансдона, все они испустили радостный вопль, бросились навстречу и принялись наперебой хлопать Девена по спине.

Намерение до наступления вечера вернуться в Лондон было растоптано в прах прежде, чем Девен успел его высказать. Борьба с гласом рассудка, продлившись не больше минуты, завершилась полной победой: в конце концов, отныне он, Майкл Девен – придворный, а значит, должен и даже обязан вкушать все радости жизни при дворе.

Халцедоновый Чертог, Лондон,

17 сентября 1588 г.

Отраженное от полированных каменных стен, эхо тихого ропота вперемежку с нечастыми взрывами леденящего душу резкого смеха уносилось вдаль, скакало среди филигранных панелей из хрусталя с серебром, заполнявших собою пространство меж сводчатыми арками. Холодные огни озаряли целое море фигур, высоких и низкорослых, уродливых и прекрасных. Нечасто ко Двору собирались такие толпы, однако сегодня все ждали неких событий. Каких? Этого никто не ведал (хотя слухов, как обычно, хватало), но ни один из тех, кто только мог прийти, пропустить их не пожелал.

Итак, дивные жители Лондона, собравшись в Халцедоновом Чертоге, циркулировали среди черно-белого мрамора флорентийских мозаик огромного приемного зала. Дабы попасть сюда, придворным быть не требовалось, и посему среди лордов и фрейлин имелось немало визитеров с окраин, по большей части – в том же будничном платье, в коем они ходили каждый день. На фоне их монолитной серости изысканные туалеты придворных сверкали ярче обычного. Платья из паутины и дымки тумана, дублеты из розовых лепестков, наложенных друг на дружку, точно чешуйки брони, драгоценные украшения из света луны и звезд, прочая эфемерная роскошь – ради великого приема при дворе дивные, звавшие Халцедоновый Чертог своим домом, принарядиться не поленились.

Принарядились, собрались, и теперь ожидали. Пустовало лишь возвышение у дальней стены приемного зала – то самое, на коем стоял трон. Его затейливое кружево из серебра и самоцветов могло показаться паучьей сетью, дожидавшейся возвращения своей прядильщицы. Никто не взирал на трон королевы открыто, но каждый из дивных, собравшихся в зале, нет-нет да и косился на него краешком глаза.

Каждый… а Лу́на – чаще всех. А если нет, то бродила по залу – безмолвная, одинокая. Слухи и шепотки разносятся быстро; пожалуй, о том, что она уже не в фаворе, стало известно даже живущим за пределами Лондона. Впрочем, возможно, и нет: из опасений, простиравшихся от вполне обоснованных до откровенно абсурдных, провинциальные дивные всегда старались держаться подальше от придворных. Но, в чем бы ни состояла причина, подол ее сапфирово-синих юбок лишь изредка касался чьего-то еще. Казалось, королевская немилость окружает ее незримой непроницаемой сферой.

И вот с дальней стороны зала загремело, зарокотало, точно удары волн о скалистый берег:

– Грядет! Грядет повелительница всех дивных Англии, от белых скал Дувра до камней древней стены! Дорогу королеве, владычице Халцедонового Двора!

Море дивных всколыхнулось внезапной приливной волной: все собравшиеся пали ниц. Самые скромные (и самые робкие) простерлись на черно-белом мраморе, отвратив лица в стороны и накрепко зажмурив глаза. Луна прислушалась. Вот мимо мерно, уверенно прогрохотали тяжелые шаги. За ними последовал призрачный шепот юбок. По залу пронеслось хладное дуновение – скорее воображаемое, чем ощутимое.

Минута, и двери в приемный зал с грохотом затворились.

– По повелению госпожи вашей поднимитесь и предстаньте пред ее очи! – пророкотал громоподобный голос.

Охваченные дрожью, придворные поднялись на ноги и повернулись к возвышению.

Недвижно восседавшая на троне, Инвидиана могла бы сойти за собственный портрет. Хрусталь и черный агат, украшавшие ее платье, составляли рельефные узоры, прекрасно гармонировавшие с узорчатой филигранью трона, в то же время являя собою резкий контраст с балдахином над возвышением. Безупречный лик королевы в обрамлении высокого, окаймленного бриллиантами воротника не выражал никаких чувств, но Луне казалось, что там, в глубинах ее холодных темных глаз, таятся искорки веселья.

Оставалось надеяться, что в сем она не ошибается. Не испытывая веселья, Инвидиана нередко впадала в гнев.

Размышляя об этом, Луна старалась не встречаться взглядом с особой, стоявшей подле королевы. Кавалерственная дама[7] Альгреста Нельт застыла, как каменный столп – ноги широко расставлены, руки сцеплены за могучей спиной. Казалось, тяжесть ее взгляда пригибает к полу. Где только Инвидиане удалось отыскать Альгресту и двух ее братьев? Об этом не ведал никто. Где-то невдалеке, на севере, хотя некоторые говорили, будто прежде они жили за морем, в землях альвов, пока за некие неизвестные преступления не отправились в изгнание. Так или иначе, за право возглавить личную гвардию Инвидианы троице великанов пришлось сойтись пред королевским троном в решительном бою, и Альгреста победила. Благодаря не росту, не силе, но жестокости, и Луна прекрасно знала, что великанша сделала бы с нею, будь на то ее воля.

Гибкий, точно змея, дивный в изумрудно-зеленом дублете, сидевшем на нем, точно вторая кожа, поднялся на две ступени ближе к трону, склонился перед королевой и повернулся лицом к залу.

– Дивный народ! Добрые феи и эльфы, – возвысив вкрадчивый до елейности голос, заговорил Валентин Аспелл, – сегодня мы принимаем гостей – сородичей, понесших трагическую утрату.

По слову лорда-распорядителя двери в приемный зал распахнулись. Опершись ладонью об острые грани колонны, Луна вместе со всеми повернулась навстречу гостям.

Ну и жалкий же вид имели вошедшие дивные! Грязные, изнуренные, простые одежды изорваны в клочья… Проковыляв в зал, все они замерли в благоговейном ужасе сельских жителей, впервые столкнувшихся с холодным великолепием Халцедонового Чертога. Придворные попятились в стороны, освобождая дорогу, но вовсе не уважение немедля открыло гостям путь к Инвидиане – напротив, на лицах многих отразилось деланное, ехидное сострадание. Дело было в ином: за чужаками, точно пастух за стадом, следовал брат Альгресты, сэр Пригурд. С терпеливой целеустремленностью подталкивая пришельцев вперед, он подвел гостей к подножию трона. Тут вышла недолгая заминка, прерванная раскатившимся по залу рыком Альгресты. Крестьяне, как один, встрепенулись, задрожали и бросились на пол.

– Вы преклонили колени пред королевой Халцедонового Двора, – допустив некоторую неточность (двое из незнакомцев вправду опустились на колени, но остальные попадали ниц) объявил Аспелл. – Поведайте ей и собравшимся здесь первым лицам ее королевства о постигшем вас горе.

Один из двоих преклонивших колени, коренастый дух-домовой, заметно утративший бодрую, жизнерадостную тучность, повиновался приказу первым. По счастью, ему хватило здравого смысла не подниматься.

– Ваш-вашество, блаародное величество, – начал он, – мы тут, тово… все потеряли, значить.

Последовавший за сим рассказ излагался на практически непостижимом сельском диалекте, и вскоре Луна оставила все попытки вникнуть в его подробности. Впрочем, общий смысл оказался достаточно ясен. Рассказчик-домовой служил некоему семейству с незапамятных времен, но вот недавно смертных вышвырнули прочь с их земель, а дом их сожгли дотла. Мало этого, подобные несчастья постигли отнюдь не его одного. Осушив окрестные топи, землю с пожарищем и всем остальным отдали под какое-то фермерское хозяйство нового вида, а крохотную деревеньку соединили дорогой с другой, покрупнее, в результате чего погиб местный хозяин дубовой рощи, а курган некоего дивного из малозначительных сровняли с землей.

По завершении рассказа снова возникла заминка. Тогда домовой пихнул локтем изрядно побитого жизнью, жалкого вида лесного духа, пака, дрожавшего на полу рядом с ним. Пак нервно, пронзительно вскрикнул и вынул откуда-то грубый холщовый мешок.

– Ваш-вашество, – повторил домовой, – мы тута вам гостинцев кой-каких принесли.

Аспелл выступил вперед, принял у домового мешок, один за другим вынул из него принесенные дары и передал их Инвидиане. Первой на свет появилась роза с рубиновыми лепестками, за нею – веретено, что вертится само собой, резная чаша из огромного желудя и, напоследок, небольшая шкатулка. Подняв крышку, Аспелл повернул ее к королеве. В зале поднялся шорох, половина придворных вытянули шеи, дабы взглянуть, что там, внутри, но содержимое шкатулки так и осталось для всех секретом.

Так ли, иначе, дарами Инвидиана осталась удовлетворена. Взмахом белоснежной руки отослав Аспелла прочь, королева впервые за все это время разомкнула уста.

– Мы выслушали повесть о ваших утратах, и дары ваши радуют наш глаз. Не бойтесь, новое жилье вам непременно подыщут.

Ее холодные, бесчувственные слова положили начало целому шквалу поклонов и расшаркиваний со стороны деревенских дивных; домовой, не поднимаясь с колен, вновь и вновь припадал лицом к полу. Наконец Пригурд поднял просителей на ноги, и гости с немалым облегчением, радуясь своему счастью, а также возможности наконец-то убраться с глаз королевы, засеменили к выходу.

Луне их было жаль. Злосчастные глупцы, несомненно, отдали Инвидиане все свои сокровища – и много ли им с того проку? Несложно догадаться, кем и какими средствами было затеяно сие благоустройство сельских угодий! Вопрос только, чем дивные из этих мест ухитрились так разгневать королеву, что та в отместку уничтожила их дома?

Хотя, возможно, все это – не более, чем средство достижения иной цели.

Инвидиана окинула взглядом придворных и снова заговорила. Возможно, прежде какой-нибудь оптимист и сумел бы различить в ее тоне едва уловимый намек на добродушие, но теперь от него не осталось ни следа.

– Когда ушей наших достигли вести о сих бедствиях, мы поручили нашему преданному вассалу Ифаррену Видару разузнать обо всем.

Тощий, точно скелет, Видар стоял на видном месте, у подножия трона, и в этот миг на губах его заиграла самодовольная усмешка.

– И что же? Верный слуга поведал нам нечто совершенно возмутительное – такое, что нашим скорбящим сельским собратьям и пригрезиться не могло.

Сдержанная любезность ее тона леденила кровь пуще всякого гнева. Охваченная дрожью, Луна прижалась спиной к острым граням колонны. «Луна и Солнце, – подумала она, – пусть это меня не коснется!» Разумеется, в тех возмутительных событиях она не участвовала и даже не знала, что произошло, однако это ровным счетом ничего не значило: в искусстве фабрикации обвинений по мере нужды Инвидиана с Видаром были отнюдь не новичками. Неужто королева уберегла ее, Луну, от Альгресты Нельт только затем, чтобы устроить ей эту ловушку?

Если так, ловушка столь хитроумна, что и не раскусить… История, изложенная Инвидианой, несомненно, была шита белыми нитками – один из дивных якобы решил отомстить другому, уничтожив земли собрата, – однако замешанной в ней особы, некоего мелкопоместного рыцаря по имени сэр Торми Кадогант, Луна почти не знала.

Обвиняемый сделал единственное, что мог бы предпринять на его месте любой. Не явись он ко двору, пожалуй, имело бы смысл бежать. Конечно, попытку найти убежище среди французских, шотландских либо ирландских дивных сочли бы изменой, но все же, сумев пересечь границу, он оказался бы спасен. Увы, он пребывал здесь, а посему, протолкавшись сквозь толпу, бросился ниц перед троном и с мольбою простер руки к королеве.

– Простите меня, Ваше величество, – с самой что ни на есть неподдельной дрожью в голосе взмолился он. – Не следовало мне так поступать. Признаюсь: да, я совершил преступление против ваших прав суверена, но сделал это лишь из…

– Молчать! – прошипела Инвидиана, и рыцарь осекся на полуслове.

Что ж, возможно, жертвой этой затеи действительно был Кадогант. А может, и нет. Без сомнения, он невиновен, однако сие не говорило Луне ни о чем.

– Подойди ко мне и преклони колени, – велела королева.

Дрожа, как осиновый лист, Кадогант взошел на возвышение и пал на колени перед троном.

Длинные пальцы Инвидианы скользнули к корсажу платья. Брошь, украшавшая центр низкого выреза на груди, отделилась от ткани, оставив среди затейливой вышивки зияющее черное пятно. Инвидиана поднялась с трона, и собравшиеся вновь преклонили колени, однако на сей раз взгляды всех, от Аспелла с Видаром до нижайшего безмозглого духа, были устремлены вверх – все знали: им надлежит видеть то, что последует далее. Оцепенев от страха, смотрела в сторону трона и Луна.

Драгоценная брошь даже по меркам дивных являла собою сущий шедевр ювелирного мастерства. Безукоризненно симметричная ажурная оправа из серебра, совлеченного на землю с самой луны, заключала в себе настоящий черный бриллиант – не из тех крашеных, что носят люди, но камень, таивший в себе темное пламя. Самоцвет окружали жемчужины затвердевших русалочьих слез вперемежку с бритвенно-острыми осколками обсидиана, но средоточием, источником силы, служил именно он.

Нависнув над коленопреклоненным Кадогантом, словно воплощение неумолимой жестокости, Инвидиана простерла руку вперед и приложила брошь ко лбу дивного, в точности между глаз.

– Прошу тебя, – прошептал Кадогант.

В мертвой тишине слова эти достигли самых дальних уголков приемного зала. Сколь бы ни храбр был сэр Торми, перед лицом королевского гнева, в надежде на чувство, заменявшее Инвидиане милосердие, он молил о пощаде.

Ответом ему был тихий щелчок, с коим из бриллианта выдвинулись, впившись в кожу рыцаря, полдюжины игольно-острых паучьих когтей.

– Торми Кадогант, – холодно и официально провозгласила Инвидиана, – сим налагаю на тебя запрет. Отныне в пределах Англии не носить тебе титулов и благородного имени. Не скрыться тебе и в чужой земле. Отныне бродить тебе по градам и весям, не проводя в одном месте более трех ночей, не высказать и не написать никому ни единого слова, вовек оставаться немым, безгласным изгнанником в собственных землях.

Почувствовав, как бриллиант полыхнул колдовской мощью, Луна прикрыла глаза. Подобные проклятия она видела не впервые и кое-что знала об их природе. Нарушение запрета влекло за собой только одно.

Смерть.

Не просто изгнание, но и невозможность общаться… Должно быть, Кадогант замышлял какую-нибудь измену. А кара – намек для его соратников, настолько тонкий, что адресаты поймут все вмиг, тогда как несведущие даже не заподозрят о существовании заговора.

Дрожь вновь прокатилась волной по всему телу. Такая же участь могла постичь и ее, разгневайся Инвидиана на ее неудачу хоть сколько-нибудь сильнее.

– Ступай! – прорычала Инвидиана.

Луна не открывала глаз, пока неверные, шаркающие шаги не стихли вдали.

Но вот Кадогант ушел, а Инвидиана садиться не торопилась.

– Что ж, с этим делом покончено… до поры, – сказала она.

Ее слова несли в себе зловещий намек на то, что Кадогант, может статься, отнюдь не последняя жертва. Но, что бы ни случилось дальше, случится оно не сейчас. Собравшиеся вновь опустили взгляды к полу, королева стремительно покинула зал, и когда двери за ней, наконец, затворились, все дружно перевели дух.

Словно бы порожденная ее уходом, под сводами зала зазвучала меланхолическая, траурная мелодия. Бросив взгляд в сторону трона, Луна увидела светловолосого юношу. Вольготно расположившийся на ступенях, музыкант покачивал флейтой и перебирал клапаны ловкими пальцами. Подобно всем смертным игрушкам Инвидианы, он получил имя, взятое из преданий древних греков, вовсе не без причины. Незатейливая музыка Орфея не просто напоминала о горестях сельских дивных и о падении Кадоганта. Кое-кто из злорадствовавших нахмурился, и взоры их исполнились раскаяния. Некая темноволосая фея начала танцевать, ее стройное тело заструилось, точно воды ручья, придавая музыке облик. Дабы не угодить в силки Орфея следом за нею, Луна поджала губы и поспешила к дверям.

В дверях, привалившись плечом к косяку, скрестив на груди костлявые, туго обтянутые шелком предплечья, стоял Видар.

– Понравилось ли вам представление? – спросил он все с той же самодовольной ухмылкой на губах.

Как же Луне захотелось ответить на это какой-нибудь великолепной остротой, сбить с него спесь и посмотреть, твердо ли он уверен, что пребывает в фаворе у королевы, а она, Луна – нет! В конце концов, дивным нередко случалось впадать в немилость, а после оказывалось, что это – лишь часть некоей сложной интриги. Однако ее, не защищенную никакими интригами, остроумие подвело. Видар ухмыльнулся шире прежнего. Молча протиснувшись мимо, Луна покинула зал.

Слова Видара – а может, судьба Кадоганта, или же бедных, горемычных сельских пешек – встревожили Луну до глубины души. Оставаться у всех на глазах и воображать, будто все сплетники вокруг смакуют ее опалу, было просто невыносимо. Вместо этого Луна со всей поспешностью, какую только могла себе позволить, направилась сквозь лабиринт коридоров к себе.

Затворенная за собою дверь даровала иллюзию убежища. Обставлены обе комнаты были роскошно и куда мягче, уютнее общедоступных залов Чертога: пол покрывал толстый слой камыша, на стенах висели гобелены со сценами из мифов о величайших дивных. С ее появлением в мраморном камине, озарив покои теплым сиянием, вспыхнул огонь, и по полу протянулись длинные тени пары стоявших у камина кресел. Пустых, разумеется: в последнее время гостей Луна принимала нечасто. Дверь в дальней стене вела в спальню.

По крайней мере, эти покои, ее убежище, еще оставались при ней. Возможно, она и впала в немилость, но не настолько ужасно, чтобы ее выставили прочь из Халцедонового Чертога бродить в поисках новой обители, подобно тем злосчастным ублюдкам. И уж тем более не настолько ужасно, как Кадогант…

При одной мысли об этом по телу вновь пробежала зябкая дрожь. Расправив плечи, Луна прошла через гостиную к столику у дверей в спальню, на коем стоял хрустальный ларец.

Зная, сколь жалкое зрелище ее ждет, крышку Луна подняла не сразу. Внутри хранились три лакомых кусочка, три ломтика хлеба невесть какой давности, однако для Луны – такого же свежего, как в ту минуту, когда какая-то крестьянская женка выложила ковригу на порог, в дар дивным созданиям. Три ломтика хлеба на случай, если произойдет самое худшее – если Луне велят покинуть Халцедоновый Чертог, удалиться в мир смертных.

Впрочем, надолго эти три ломтика ее не уберегут.

Захлопнув крышку ларца, Луна смежила веки. Нет, этому не бывать. Она найдет способ вернуть себе милость Инвидианы. Возможно, на это понадобятся годы, но, пока суд да дело, достаточно всего лишь не навлечь на себя нового гнева королевы.

И не предоставить Альгресте повода явиться по ее душу.

Пальцы на гладкой поверхности крышки ларца задрожали – возможно, от страха, возможно, от ярости, как знать… Ясно одно: просто сидеть сложа руки и ждать удобного случая нельзя. Так при Халцедоновом Дворе не выживешь. Удобный случай нужно изыскивать, а еще лучше – создать самой.

Вот только как это сделать, будучи столь ограниченной в средствах? Три ломтика хлеба здесь не помогут, а большего Инвидиана опальной придворной не пожалует.

Однако же пищей смертных можно разжиться не только у королевы…

Тут Луну вновь охватили сомнения. Для этого придется покинуть Халцедоновый Чертог – то есть использовать один из оставшихся ломтиков. Либо отправить письмо, что будет еще опаснее. Нет, рисковать нельзя: за пищей придется отправиться лично.

Молясь о том, чтобы щедрость сестер оправдала ее ожидания, Луна вынула из ларца ломтик хлеба и поскорее, дабы не передумать, устремилась к дверям.

Ричмонд, затем Лондон,

18 сентября 1588 г.

«Так вот она какова, жизнь придворного», – мрачно подумал Девен, неловко накрывая крышкой стульчак.

Казалось, правое плечо состязается с головой, споря о том, что сильнее болит. Накануне вечером новообретенные братья по Отряду благородных пенсионеров учили его искусству теннисной игры в покоях с высокими стенами, возведенными специально для этой цели в саду. Непременная плата за вход заставила внутренне содрогнуться, но, едва оказавшись в стенах теннисного ристалища, он взялся за дело с энтузиазмом, пожалуй, значительно превышавшим меру разумного. За этим последовала выпивка и карты – до поздней ночи, так что Девен почти не помнил, как оказался здесь, в кровати Вавасора, тогда как их слуги улеглись на полу.

Только неотложная надобность в облегчении и заставила Девена подняться, Вавасор же продолжал мирно похрапывать под одеялом. Протирая глаза, Девен поразмыслил, не последовать ли примеру товарища, но не без сожаления решил провести время с большей пользой. Иначе он проспит до полудня, а после его вновь подхватит и закружит хоровод светской жизни, а затем уезжать будет поздно, и посему придется остаться здесь еще на ночь, и так далее, и тому подобное, пока в один прекрасный день он не уползет прочь со двора, окосевшим от пьянства и дочиста разоренным.

Впрочем, проверка кошелька побудила исправить последнее соображение. Судя по вчерашнему везению за карточным столом, возможно, и не разоренным, однако подобными выигрышами жизни при дворе не оплатить. Хансдон был прав: придется влезать в долги.

Подавив желание застонать, Девен принялся трясти Питера Колси. Лакей, развлекавшийся накануне в обществе прочих слуг, пребывал едва ли в лучшем виде, чем он, но, к счастью, по утрам был неразговорчив. Поднявшись с матраса, слуга ограничился лишь устрашающим взглядом на туфли обоих, хозяйский дублет и все остальное, имевшее наглость требовать его заботы в столь ранний час.

В это время дня лицо дворца оказалось совсем иным. Вчера утром Девен, целиком поглощенный предстоящей аудиенцией, этого и не заметил, но теперь, пытаясь мало-помалу проснуться, принялся оглядываться по сторонам. По коридорам спешили слуги в королевских ливреях и в ливреях различных знатных семейств. Снаружи донеслось кудахтанье кур и голоса, спорившие о том, кому сколько должно достаться. Затем во дворе загремел конский топот, но вот перестук копыт резко утих: очевидно, то прибыл гонец с известиями. Девен готов был поставить весь свой вчерашний выигрыш на то, что Хансдон и прочие главы Тайного Совета уже на ногах и заняты государственными делами.

Колси принес ему кое-чего съестного на завтрак и вновь удалился – распорядиться седлать коней. Вскоре оба под чрезмерно ярким утренним солнцем отправились в путь.

Первые несколько миль проехали молча. Только остановившись затем, чтоб напоить коней, Девен заговорил:

– Что ж, Колси, сроку нам – до Михайлова дня. Затем я обязан вернуться ко двору, а до того времени мне приказано приодеться получше.

– Выходит, пора мне выучиться чистить бархат, – проворчал Колси.

– Да уж, пора, – согласился Девен, оглаживая шею вороного скакуна, дабы успокоить животное. Конечно, ездить на боевом коне каждый день глупо и неудобно, однако необходимо для поддержания видимости, будто Благородные пенсионеры – все еще военная сила, а не вооруженная банда, в которую волею случая затесался кое-кто из военных. Три коня, двое слуг… Хочешь не хочешь, придется подыскать в помощь Колси еще одного, но даже это обстоятельство не уберегло Девена от сердитых взглядов лакея.

После полудня дома, мимо которых лежал их путь, начали ближе и ближе тесниться друг к дружке, сгрудились плотной шеренгой вдоль южного берега Темзы, вытянулись вдоль дороги, ведущей к мосту. У одной из саутуаркских таверн Девен остановился освежиться кружечкой эля, а затем устремил взгляд к небу.

– Что ж, Колси, для начала – Ладгейт. Посмотрим, как быстро мне удастся оттуда выбраться, а?

Колси хватило здравого смысла воздержаться от предсказаний – по крайней мере, вслух.

На Лондонском мосту путь их значительно замедлился: здесь жеребцу Девена приходилось едва ли не протискиваться сквозь толпу, а самому Девену – крепко держать поводья да глядеть в оба. Путники вроде него двигались через мост шаг за шагом, смешиваясь с покупателями из заведений, устроенных вдоль моста: чего доброго, с боевого коня станется кого-нибудь укусить!

Немногим лучше обстояли дела и на том берегу. Смирившись с медленным шагом, конь Девена плелся на запад, вдоль Темз-стрит, пользуясь каждой открывшейся брешью в толпе, а Колси, едва поспевая за ним на своем пегом кобе[8], сыпал не слишком-то приглушенной руганью. Наконец они прибыли в перестроенные окрестности Блэкфрайерс, к дому и лавке Джона Девена.

Что бы там Колси ни предполагал касательно продолжительности их визита, Девен не сомневался: в гостях придется задержаться. Отец был очень рад известию о его успехе, но, разумеется, одним лишь результатом не удовлетворился: ему захотелось подробно узнать обо всем – от одежд придворных до убранства Приемного зала включительно. Сам он бывал при дворе всего несколько раз, а уж в августейшем присутствии – никогда в жизни.

– Возможно, когда-нибудь я и сам все это увижу, а? – заметил он, лучась беспардонным оптимизмом.

Затем, конечно же, обо всем пожелала услышать и мать Майкла Сусанна, и его кузен Генри, взятый родителями в дом после смерти младшего брата Джона. Надо сказать, сие обернулось к лучшему для всех заинтересованных сторон: Генри занял в семье то самое место, которое иначе пришлось бы занять Майклу – место подмастерья при Джоне под покровительством Почтенной компании торговцев канцелярскими принадлежностями, благодаря чему Майкл оказался волен избрать иной, более многообещающий путь. После этого разговор перешел к деловым материям, ну, а затем, разумеется, сделалось так поздно, что Майкл был вынужден остаться и на ужин.

Тоненький голосок из глубин разума отметил, что это и к лучшему: ужин с отцом не облегчит его кошелька ни на грош. Конечно, когда ты должен кредиторам не один фунт, глупо заботиться о каждом пенни, но вот поди ж ты…

Отужинав и отослав Сусанну с Генри, Девен с отцом уселись у огонька, с чашами изысканной мальвазии в руках. Отсветы пламени великолепно играли на венецианском стекле и красном вине внутри, и это зрелище наполняло душу и тело приятной, расслабленной негой.

– Значит, сын мой, место тебе обеспечено, – с радостным вздохом сказал Джон Девен, вытягивая ноги к огню.

Зловещие слова Елизаветы о судьбе Тилни засели в памяти накрепко, однако отец был прав. Среди Пенсионеров имелось немало «седых бород», и кое-кто из них вряд ли годился хоть для каких-нибудь дел. Если не встревать в откровенные глупости наподобие заговоров да покушений на цареубийство, он сможет остаться в отряде до тех пор, пока сам не пожелает выйти в отставку.

Да, случалось и такое: некоторые уходили. Одних призывали домой семейные заботы, другие разочаровывались в придворной жизни, третьи же растрачивали состояния вместо того, чтоб сколачивать их. Жалованье Пенсионера – семьдесят марок в год… в сем мире это не так-то много, а добиться высот положения, приносящего больше, удается не всякому.

Но тут отец вмиг изгнал из Девеновой головы все заботы о деньгах – и всего-то одной простой фразой.

– Теперь, – объявил Джон Девен, – пора тебе и жену подыскать.

Не ожидавший этого, Девен только и смог, что рассмеяться.

– Отец, я же едва получил место. Дай мне, по крайней мере, время твердо встать на ноги!

– А вот об этом тебе не меня бы просить. Ты только что застолбил за собой завидное место, рядом с Ее величеством королевой, и ее фрейлины да камеристки начнут гоняться за тобой, как ястребы за цыпленком. Может быть, даже леди.

Действительно, накануне за теннисными матчами наблюдало немало дам. Новый приступ боли в плече заставил задуматься: не выставил ли он себя дурнем окончательно и бесповоротно?

– Несомненно. Однако поспешных шагов предпринимать не стоит – особенно находясь на службе у королевы. Говорят, она очень ревниво относится к своему окружению и скандального поведения придворных не терпит.

Очень ему нужно угодить в Тауэр из-за того, что одна из фрейлин от него понесла! Разумеется, лучше всего привлечь взор самой королевы, но Девен, пусть и был амбициозен, и понимал, что королевская симпатия – кратчайший путь к награде, отнюдь не желал состязаться за расположение Елизаветы с особами вроде юного графа Эссекса. Подобное соперничество живо приведет к ситуации, в коей ему не уцелеть.

– Женитьба – вовсе не скандал, – возразил отец. – Конечно, заботься о своем благонравии, но и в стороне от девиц не держись. Придворный брак может принести немало выгод.

Похоже, отцу было угодно развивать сей разговор и далее. Пришлось уклониться от него, прибегнув к хитрости.

– Если дело пойдет, как задумано, я буду всецело занят вдали от двора.

В уголках отцовского рта пролегли мрачные морщины.

– Так, значит, ты говорил с Уолсингемом?

– Нет. Его не случилось при дворе. Но при первой возможности поговорю.

От покойной расслабленной неги не осталось и следа.

– Остерегись соваться в такие вещи, – посоветовал отец. – Он служит благородной цели, но не всегда благородными средствами.

Об этом Девен прекрасно знал и сам: подобной работой – хоть, спору нет, и не самой грязной – ему уже довелось заниматься в Нижних Землях.

– Отец, Уолсингем для меня – самый надежный путь к продвижению по службе. Даю слово: я не растеряюсь.

Этим его отцу и пришлось удовольствоваться.

Лондон, затем Ислингтон,

18 сентября 1588 г.

Покинуть Халцедоновый Чертог было не так просто, как Луна могла бы надеяться. Если она уйдет сразу же после приговора, вынесенного Инвидианой Кадоганту, кто-нибудь в лабиринтах придворной политики – да хоть тот же Видар – непременно отыщет в ее уходе повод для подозрений.

Посему Луна какое-то время бродила в пределах Халцедонового Чертога, распугивая сторонящихся ее дивных. Простейший способ убить время: конечно, подземный дворец фей и эльфов был не столь велик, как город наверху, но намного превосходил размерами любое строение на поверхности. Здесь коридоры играли роль улиц, ведущих к хитросплетениям покоев, отведенных под разные надобности.

В одном из просторных залов с колоннами она снова наткнулась на Орфея, на сей раз игравшего какой-то танец. Под дружное хлопанье собравшихся вкруг него дивных один из их числа кружил в бешеной пляске партнершу. Остановившись у стены, Луна полюбовалась лабберкином[9], все быстрей и быстрей увлекавшим за собой несчастную, спотыкающуюся человеческую девицу. Смертная казалась вполне здоровой, хоть и изрядно изнуренной – очевидно, это какая-нибудь служанка, завлеченная в Халцедоновый Чертог ради непродолжительной забавы, а значит, в конце концов она будет возвращена на поверхность, совершенно сбитая с толку и напрочь лишенная сил. Те, кто, подобно Орфею, оставался здесь надолго, приобретали особый, неземной, обреченный вид, коего у девчонки пока что не наблюдалось.

Всеобщее внимание было приковано к танцу. Никем не замеченная, Луна проскользнула через зал и скрылась в дверях с другой стороны.

Путь она избрала окольный, кружной – не только затем, чтоб отвести глаза всякому, кто ее видит, но и по необходимости: прямиком в нужное место попросту нельзя было пройти. Халцедоновый Чертог смыкался с наземным миром во множестве мест, но друг с другом места эти не совпадали: два входа, на поверхности разделенные половиной города, внизу могли располагаться бок о бок, в двух шагах. То было одной из причин, вселявших в посторонних страх перед волшебным царством: единожды оказавшись внутри, можешь никогда в жизни не сыскать пути обратно.

Но Луна дорогу знала. Вскоре она вошла в небольшую безлюдную пещеру, где каменные стены дворца уступали место кружевам корней, ниспадающих с потолка.

Остановившись под их пологом, она сделала глубокий вдох и сосредоточилась.

Мягкие складки сапфирового, точно ночной небосвод, платья разгладились, обратившись простеньким синим сукном. Самоцветы, украшавшие платье, исчезли, вырез декольте сомкнулся, завершившись стоячим гофрированным воротником и чепцом, прикрывшим голову. Труднее пришлось с собственным телом: тут следовало со всем тщанием иссушить и обветрить кожу, волосы из серебряных сделать невзрачно-русыми, а сияющие серебром глаза наполнить жизнерадостной синевой. Искушенные в превращениях дивные знали: главное – внимание к мелким деталям. Не оставляй неизменным ничего, да прибавь кой-какие штришки – родинку там, оспинку сям – и вполне сойдешь за обычного человека.

Однако созданием иллюзии самой по себе дело вовсе не ограничивалось. Сунув руку в поясной кошель, Луна вынула ломтик хлеба – того самого, из ларца.

Грубо смолотый ячмень застревал меж зубов; чтоб проглотить все, пришлось постараться. В качестве пищи сей хлеб заслуживал лишь презрения, но действовал исправно, а потому и ценился дороже золота. Покончив с последней крошкой, Луна подняла руку и погладила ближайший корень.

С негромким шорохом корни, словно щупальца, сомкнулись вокруг и повлекли ее наверх.

Наружу она вышла из ствола черной ольхи, стоявшей на Сент-Мартинс-лейн, в каком-то броске камня от зданий, облепивших городскую стену и огромную арку ворот Олдерсгейт, точно грибы-трутовики. К ее удивлению, наверху было раннее утро. Конечно, Халцедоновый Чертог не пребывал вне времени мира людей, подобно отдаленным волшебным землям (сие обстоятельство весьма затруднило бы любимые игры Инвидианы), однако забыть о течении дней там было проще простого.

Поправив чепец, Луна отступила от дерева. Ее появления из ствола ольхи никто вокруг не заметил. То был последний предел Халцедонового Чертога, граница волшебства, укрывавшего подземный дворец, простиравшийся внизу, под ногами смертных, а вместе с дворцом – и всех входящих и выходящих, но, стоило лишь отойти от входа, защитные чары заканчивались.

Словно затем, чтоб лишний раз напомнить о времени, над муравейником Лондона разнесся звон колоколов Собора Святого Павла. Даже почувствовав, как волны звука омывают ее, не причиняя никакого вреда, Луна не смогла сдержать легкого содрогания. Да, прежде она проделывала все это множество раз, однако ж первое испытание защитных чар неизменно внушало тревогу.

Но нет, ей ничто не грозило. Подкрепленное пищей смертных, волшебство устояло под натиском человеческих верований, и под его защитой Луна могла разгуливать среди людей, не опасаясь раскрыть свое истинное лицо.

Обжившись в иллюзорном обличье, Луна двинулась в путь, быстрым шагом вышла за ворота и покинула Лондон.

Утро выдалось солнечным, а свежий ветерок овевал щеки приятной прохладой. Вскоре шеренги домов, тесно обступивших дорогу, сделались реже, однако движение оставалось весьма оживленным: и в город, и из города текли бесконечные реки провизии, путников и товаров. Ненасытная тварь, Лондон поглощал куда более, чем изрыгал, а в последние годы он принялся пожирать пригороды. Следуя своим путем, Луна неустанно дивилась на толпы народу, переполнившие пределы древних городских стен, хлынувшие наружу и пустившие корни на некогда зеленых просторах полей. Смертные, точно муравьи, возводили огромные муравейники, где жили сотнями, тысячами, а после умирали, да так скоро, что и глазом моргнуть не успеешь.

Но, стоило прошагать около мили, и все вокруг изменилось. Лондонский шум стих за спиной, а впереди, за полями, укрытыми зеленью всходов, показались усадьбы и вековые тенистые деревья пригородной деревеньки под названием Ислингтон. Близ обочины Великой Северной дороги дружелюбно, приветливо высилось здание постоялого двора «У ангела».

В заведении оказалось довольно людно. Проезжие и их слуги так и сновали через двор, отделявший дом от конюшен, но это лишь облегчало Луне задачу: если вокруг столько народу, особого внимания на вновь прибывшую никто не обратит. Миновав парадное крыльцо, она направилась на задний двор. Здесь, на склоне холма, царил колоссальный розовый куст, густое переплетение шипастых ветвей, к коему и мужественнейший из садовников не отважится подступиться с ножницами.

Здесь тоже имелись свои защитные чары. Вокруг не было никого, а значит, никто и не смог бы увидеть, как Луна, приподняв на ладони припозднившуюся розу, прошептала ее лепесткам свое имя.

Подобно корням той ольхи в Лондоне, колючие ветви зашевелились и с шорохом раздались в стороны, образовав перед Луной арчатый проем, усыпанный звездами желтых роз. Внутри виднелись дощатые, отполированные множеством ног ступени, ведущие вниз, под землю. Лестницу озаряло неяркое, теплое сияние волшебных огней. Луна двинулась вниз, и ветви розового куста сомкнулись за ее спиной.

Нет, звук ее имени не отворял куста: назвавшись, она лишь предупредила обитателей о своем приходе. Однако гостей здесь редко заставляли ждать – хоть снаружи, хоть внутри. К тому времени, как Луна спустилась вниз, ее уже встречали.

– Добро пожаловать к «Ангелу», миледи, – сказала Гертруда Медовар, с лучезарной улыбкой на круглом лице присев перед гостьей в реверансе. – Всегда рады вас видеть. Входите, прошу вас, прошу!

Несомненно, сестры Медовар столь же дружелюбно приветствовали всякого, переступавшего их порог (а многие из придворных, несомненно, втайне от всех переступали его), однако усомниться в искренности приветствия Луне и в голову не пришло. Гостеприимство у сестер было в крови. Происходили они с севера, из брауни, домовых Приграничья, и нотки северного выговора звучали в голосе Гертруды по сей день, однако на постоялом дворе «У ангела» служили со дня постройки, а до того, по-видимому, обитали при другой гостинице, и так – с незапамятных времен. Многие из домовых были существами замкнутыми, нелюдимыми, навеки связавшими судьбу с одним-единственным смертным семейством и безучастными ко всем остальным, но сестрам Медовар определенно нравилось оказывать гостеприимство незнакомцам.

В тепле и уюте домика брауни чувство тревоги, не отпускавшее Луну который день кряду, растаяло без следа.

Луна покорно позволила Гертруде увести себя в тесноватую, но очень мило обставленную комнатку и усадить на мягкую скамейку у небольшого стола. Хозяйка захлопотала, умчалась прочь и вскоре, шурша расшитыми юбками, без всяких просьб поставила перед Луной кружку меда. Разумеется, именно этого Луне сейчас и хотелось больше всего на свете. Возможно, таланты брауни и не выходили за рамки обыденного, но во всем, что касалось создания уюта, им просто не было равных.

По крайней мере, одной из них. Луна открыла было рот, чтобы спросить, где же сестра Гертруды, но в тот же миг с лестницы донеслись шаги. Не прошло и минуты, как нужда в вопросе отпала сама собой: в комнату вошла Розамунда, одетая в точно такое же домотканое платье, как у Гертруды, если не принимать в счет роз, вышитых на ее переднике вместо маргариток. Ее улыбчивое круглое лицо также повторяло лицо сестры, точно отражение в зеркале.

Однако за нею следовали те, кому было не до улыбок. Осунувшегося, отощавшего домового Луна узнала немедля, остальных же узнать оказалось сложнее: когда она видела их в последний раз, все они только и делали, что лежали ниц на мраморном полу Халцедонового Чертога.

Гертруда сочувственно охнула и поспешила навстречу. На миг комната от стены до стены заполнилась домовыми, паками и стройными нимфами со скорбными лицами, которых Луна при первой встрече и не приметила. Но ни одна из брауни не пришла в замешательство и не заставила гостей долго ждать на ногах: в скором времени нескольких из пришельцев усадили за столы, поставив перед ними тарелки со свежим, только что из печи, хлебом да острым рассыпчатым сыром, а самых усталых выпроводили в другую дверь и уложили почивать.

Луна молчала, сомкнув пальцы вокруг кружки с медом. Прежнее ощущение уюта исчезло, как не бывало. От иллюзорного облика смертной она избавилась (странно было бы поддерживать его и здесь, под крышей – все равно, что сидеть за столом в дорожном плаще), но съеденный ломтик человечьего хлеба до сих пор сообщал ей неуязвимость к звону церковных колоколов, лошадиным подковам из хладного железа и прочим амулетам и чарам, направленным против духов. Как беглецы сумели добраться до «Ангела» от Халцедонового Чертога, она даже не подозревала, но полагала, что им пришлось нелегко. Хотя… ведь Розамунда тоже наверняка побывала там, при дворе! Следовало бы ей, Луне, приглядеться к толпе повнимательнее.

Между тем Гертруда отнюдь не забыла о гостье. Не прошло и нескольких минут, как в комнату хлынул аромат жареной крольчатины, и Луне подали угощение, как и всем остальным. Еда оказалась проста до обыденности и чудо как хороша. За этим столом несложно было вообразить себе смертных, питающихся тем же самым, ну, а изысканные придворные банкеты казались попросту вычурными излишествами.

«Возможно, за этим-то я сюда и пришла, – подумала Луна. – Чтобы взглянуть на собственные перспективы».

А так ли уж это скверно – покинуть двор, уйти, да зажить простой, незатейливой жизнью за пределами Лондона?

Разумеется, это намного проще. Там, за городом, в защите от хитростей смертных надобности куда меньше. Крестьяне время от времени видят дивных, рассказывают сказки о встречах с черными псами да гоблинами, но никто не поднимает из-за этого шума. Ну, разве что изредка. Обычно просто стараются избавиться от созданий, приносящих слишком много вреда. К тому же, там и до интриг Халцедонового Двора далеко…

Вихрастый дух, сидящий рядом на скамье, шумно потянул носом воздух, принюхиваясь к своему хлебу.

В каких бы далях ни обитали эти сельские дивные, от Инвидианы их это не спасло.

Нет, покидать Лондон нельзя. Оказаться во власти волн придворной политики, но не в силах на них повлиять…

Имелся, разумеется, и еще один выход. Через границу сумерек, отрадными путями, ведущими не на Небеса и не в Пекло, но в глубину Царства фей, куда не достигнет власть и влияние Инвидианы. Однако немногие из смертных забредают так далеко, а людей, несмотря на всю их опасность для дивных, Луна не бросит. Короткие, но яркие жизни и пламенные страсти смертных восхищали ее до глубины души.

Тут Розамунда, бормоча что-то о ванне и мягких перинах, начала выпроваживать из-за столов и остальных. Едва вихрастый дух освободил скамью рядом с Луной, на его место уселась Гертруда.

– Ну, а теперь, сударыня, вы уж простите меня за все это. Бедняги вон как оголодали – одна кожа да кости! С чем же вы к нам пожаловали? Просто перекусить да подышать животворным сельским воздухом?

Румяные, точно яблоки, щеки Гертруды и дружеская предупредительность ее улыбки заставили забыть обо всякой сдержанности и отрицательно покачать головой. Бодрое оживление Гертруды разом сменилось тревогой.

– Вот тебе и на… Рассказывайте-ка все, как есть.

Делиться своими горестями Луна вовсе не собиралась, но, может быть, и напрасно: как попросить о помощи, хотя бы отчасти не объяснив, отчего в ней нуждаешься? Вдобавок, сестры Медовар политикой не интересовались отроду. Возможно, только они одни из окрестных дивных еще не знали о ее опале.

– Я при дворе в немилости, – призналась Луна, стараясь говорить так, точно это – сущий пустяк. Действительно, порой в опале не было ничего страшного: если бы всякого, навлекшего на себя гнев Инвидианы, ждала участь Кадоганта, при дворе давно не осталось бы ни души. Однако сейчас Луна ходила по лезвию ножа, а в подобном положении всегда не по себе.

– Так значит, королева на вас гневается? – сочувственно охнула Гертруда.

– И не без причины, – подтвердила Луна. – Вы ведь слышите разговоры на постоялом дворе у смертных, не так ли?

– Время от времени, – невинно улыбнулась брауни.

– Тогда тебе известно, что они опасаются вторжения испанцев и лишь недавно разбили Великую армаду.

– О да, об этом мы слышали! Великие морские баталии или что-то подобное…

Луна кивнула, устремив взгляд в тарелку с остатками крольчатины.

– Великие баталии, да. Но перед ними и после – еще и великие штормы. Обошедшиеся нам слишком дорого.

Подробности она изложила одной только Инвидиане и повторять их не собиралась – это только разгневало бы королеву сильнее прежнего, – однако в общих чертах рассказать Гертруде свою историю вполне могла.

– Я была послана Инвидианой на переговоры с морским народом, но оказалась скверной посланницей. Обещанными мною уступками королева весьма недовольна.

– Ну и ну, – задумчиво протянула Гертруда. – Но что ж тут такого ужасного? Не хочется же ей, чтоб нас завоевали! Выходит, дело того стоило?

Заставив тревожно поджатые губы сложиться в улыбку, Луна отодвинула деревянное блюдо.

– Не нужно тебе вникать в подобные вещи. Не стоит. Ваш постоялый двор – тихая гавань вдали от двора и тенет придворной политики, так пусть же он и останется ею во веки веков.

– Ваша правда, – благодушно согласилась брауни, разглаживая передник пухлыми, но жесткими от мозолей ладонями. – Что ж, все хорошо, что хорошо кончается. Гадкая испанская солдатня к «Ангелу» не ворвется, а вы, я уверена, вскоре сумеете вернуть себе благоволение Ее величества. У вас, миледи, к этому настоящий талант!

Ее слова заставили Луну вспомнить об изначальной цели.

– Я сомневалась, стоит ли обращаться к тебе с этой просьбой, – призналась она, покосившись на дверь, за которой скрылся последний из беженцев. – Теперь у вас с Розамундой и без того будет много забот – по крайней мере, пока их всех не поселят где-то еще. Чудо, что Розамунде удалось благополучно привести их сюда…

Ее колебания возымели нужный эффект.

– О, всего-то навсего?! – пренебрежительно воскликнула Гертруда, вскакивая на ноги.

В следующий же миг она сунула в руки Луны целую краюху хлеба, почти такого же, как тот, что подавали сестры Медовар, однако любой из дивных отличил бы один от другого с первого прикосновения: принадлежность к миру смертных имела ощутимый вес.

Стоило глянуть на эту краюху, и Луной овладело смутное чувство вины. Служанки-подавальщицы из «Ангела» исправно выставляли на крыльцо молоко и хлеб. Об этом знали все, и Инвидиана облагала сестер соответствующей податью, как и многих из сельских дивных. Крестьяне приносили пищу в дар малому народцу куда чаще горожан, однако сильнее всего в ней нуждались как раз в большом городе. Да, в Халцедоновый Чертог не проникал ни колокольный звон, ни прочие подобные напасти, но выходить на улицы, не подкрепившись бренным хлебом, означало непременно попасть в беду.

Таким образом, без хлеба Луне было не обойтись. Но в нем нуждались и сами сестры Медовар, не говоря уж о вверенных их попечению гостях.

– Берите же, берите, – негромко сказала Гертруда, смыкая пальцы Луны на краюхе. – Уверена: уж вы-то распорядитесь им с пользой.

– Спасибо, – ответила Луна, гоня прочь чувство вины. – Твоей щедрости я не забуду.

Воспоминания: май-август 1588 г.

Во всех деревнях и городишках вдоль побережья Англии ждали факелов груды дров, а люди взирали на горизонт в ожидании рока, что вот-вот явится по их души.

Тем временем в переполненной гавани Лиссабона ждал приказаний поднять паруса и, во имя Господа и короля Филиппа, низвергнуть в прах королеву еретиков огромный флот – Grande y Felicícisma Armada[10].

А в разделявших их водах бушевали, кипели шторма, насылавшие на оба берега Ла-Манша проливные дожди и ураганные ветры.

В рассказах и слухах величие испанской Армады достигало невероятных высот. На деле же пять сотен могучих кораблей, которые повезут к берегу Англии несокрушимую армию, тогда как трюмы их битком набиты орудиями пыток да тысячами католических кормилиц для английских младенцев, что неизбежно останутся сиротами после поголовного истребления их родителей, были всего лишь ста тридцатью судами различной степени готовности к плаванию, укомплектованными лиссабонским отребьем, часть коего в жизни не бывала в море, под командованием человека, неопытного в морских делах, назначенного на сей пост всего пару месяцев тому назад. Неудивительно, что орудие Господа, обращенное против еретиков, изрядно притупили болезни и бесчинства этого английского разбойника, сэра Фрэнсиса Дрейка!

Однако худшее было еще впереди.

В этот тишайший месяц года, когда все опытные мореплаватели уверяли герцога Медина-Сидония, будто волны вот-вот успокоятся, а ветры подуют в сторону Англии, штормы не утихли – напротив, усилились пуще прежнего. Жуткие шквалы гнали суда назад, а самые хлипкие, не отличавшиеся высокими мореходными качествами, вовсе уносили прочь. Толстобрюхие «купцы» и средиземноморские галеры, не приспособленные к тяготам открытого моря, неповоротливые грузовые суда, замедлявшие движение всего флота… что говорить, Великая и славнейшая, Непобедимая армада являла собою поистине жалкое зрелище.

Задержки сожрали остаток мая, весь июнь флот попусту гнил в гавани Ла-Корунья, где среди команд начались голод и болезни: большая часть провианта, хранившегося в бочках из сырой древесины, оказалась испорчена. Вот когда командование флота отыскало немало новых проклятий в адрес безбожного Дрейка, сжегшего весь запас выдержанных бочарных клепок в прошлом году!

В июле Армада, послушная воле Господа, вновь снялась с якорей.

Над мачтами реяли белые флаги с красными крестами. На знамени корабля герцога Медина-Сидония красовалась Пресвятая Богородица, распятый Христос и девиз: «Exsurge, Domine, et judica causam tuam!»[11], монахи молились дни напролет, и даже матросам настрого запретили поминать имя Господа всуе.

Увы, все эти старания пропали втуне.

Вдоль английского берега вспыхнули сигнальные костры: прибытие испанцев не осталось незамеченным. Ветер благоприятствовал англичанам. Благоприятствовали им и пушки: изящные английские корабли, старательно избегая абордажных схваток, плясали вокруг злосчастного врага, лупя по испанцам из длинноствольных орудий, однако оставаясь вне досягаемости испанских ядер. Точно псы, терзающие посаженного на цепь кабана, англичане преследовали Армаду до побережья Шотландии, а между тем беспощадному буйству штормов не видно было конца.

Шторма, шторма, шторма на каждом шагу!

Шторма трепали их и у Оркнейских островов, и близ берегов Ирландии, пока Армада с трудом, из последних сил ползла к дому. Из Лиссабона в Канал, вокруг всех островов Англии, Шотландии и Ирландии – куда бы ни взял курс флот, гнев моря и неба преследовал его всюду.

Мрущие от скорбута и тифа, обезумевшие от голода и жажды, матросы кричали что-то о лицах в воде и голосах в небе. Да, Господь был на их стороне, но море – против. От веку изменчивое, капризное, оно обратило к ним свой неумолимый лик, и все молитвы монахов не могли склонить его сменить гнев на милость.

А все из-за соглашения, из-за сделки, заключенной в чудесных подводных палатах, известных на суше лишь по сказкам подвыпивших моряков. Море повиновалось иным, неподвластным человеку силам, и силы эти, всегда равнодушные к людским страданиям, согласились, вопреки обычному беспристрастному нейтралитету, сыграть на стороне Англии.

Оттого небеса и разверзлись по их повелению, пока в воде, вокруг тонущих кораблей, без труда скользили, плясали на волнах странные существа, манившие людей за борт и увлекавшие их на дно. Многие – вспухшие, тронутые гнилью – вскоре были выброшены на берег Ирландии, но кое-кого подводные создания оставили при себе, для будущих увеселений. Трудно сказать, кому посчастливилось меньше – погибшим или же пощаженным.

В Испании, преждевременно торжествовавшей победу, звонили колокола, а Его Святейшее величество ожидал новостей о своей святейшей затее.

Тем временем в Англии королева еретиков, получая донесения от Дрейка и лорд-адмирала, воодушевляла народ речами об английском героизме.

Тем временем сквозь бурные воды Атлантики ковыляли домой остатки Великой армады, потерявшей захваченными либо потопленными половину кораблей, а с ними и все надежды Испании на покорение Англии.

Халцедоновый Чертог, Лондон,

18 сентября 1588 г.

В тот самый миг, как ствол черной ольхи сомкнулся за спиной, обличье смертной пало с плеч, точно сброшенный плащ, и Луна поспешила поглубже упрятать краюху хлеба в складках юбок. Да, те, кто захочет, вскоре узнают о ней и о том, откуда она взята, однако Луна спрячет добычу как можно надежнее. Прознай о хлебе придворные рангом пониже, и на пороге, в надежде вымолить хоть крошечку, соберется целая толпа.

Однако кое-кто мог учуять его запах: некоторые из дивных обладали отменным нюхом на бренное. Посему Луна поспешила к себе и первым делом, едва затворив за собою дверь, сунула хлеб в хрустальный ларец.

Надежно спрятав сокровище, она опустила руки на инкрустированную столешницу и обвела кончиком пальца контур рисунка – изображения смертного, преклонившего колени у подножия башни. Отчего-то художник предпочел изобразить величественное здание лишь частично, оставив зрителей гадать, какая из фей пленила сердце героя и ответила ли она на его чувства взаимностью.

Случалось порой и такое: отнюдь не все дивные обращались со смертными, точно с игрушками. Некоторые, наподобие домовых, верно служили людям. Другие дарили вдохновение поэтам и музыкантам. А кое-кто даже мог полюбить человека со всею неумирающей страстью дивного сердца – нечасто встречающейся, но оттого еще более сильной.

Однако в эту минуту Луне было совсем не до смертных – ну, разве что они смогут открыть ей путь к благоволению Инвидианы.

Опустившись на табурет, укрытый расшитой подушкой, она аккуратно, задумчиво принялась вынимать из волос драгоценные булавки и по одной выкладывать их на стол – сообразно течению мыслей.

Первая из булавок сверкала искрами звездного света, едва не нарушая границ дозволенного опальным придворным. «Дар», – подумала Луна. Редкая драгоценность дивных, прирученный смертный, или же ценные сведения. Нечто такое, что королева оценит. Простейший путь к милости вышестоящих – не только среди фей и эльфов, но и среди людей. Трудность состояла в том, что дары сыпались к ногам королевы дождем, и лишь немногие выделялись из общего ряда настолько, чтобы привлечь ее интерес.

Вторая булавка. Венчавшую ее головку украшали камешки цвета индиго – так называемые «морские сердечки». Увидев это, Луна судорожно стиснула пальцы: ко двору она одевалась в великой спешке и совершенно не обратила внимания на выбор булавок для закалывания волос. Заметил ли ее Видар? Счастье, если нет! Утратить расположение королевы из-за катастрофической сделки с морским народом – дело скверное, а уж носить в волосах дар обитателей глубин посланнице Халцедонового Двора – сквернее некуда.

Заметь это кавалерственная дама Альгреста – быть бы Луне изувеченной, а то и убитой.

Выложив булавку на стол, Луна заставила мысли вернуться к делу. Если не дар, то что? Возможно, устранение некоего препятствия? Победа над врагом? Но над кем? После казни смертной королевы скоттов посланник Дворов Севера в гневе покинул Халцедоновый Чертог, приписав ее гибель козням Инвидианы. Да, врагов в сей коалиции Благих и Неблагих монархов хватает – взять хоть дворы Чертополоха, и Вереска, и Можжевельника… однако, чтоб выступить против них, придется самой отправиться туда – в долгое, трудное путешествие, в конце коего ее не ждут ни союзники, ни другие средства достижения цели.

Что же до прочих врагов… Нет, заступить путь Дикой Охоте и остаться в живых глупо даже надеяться.

Со вздохом Луна вынула из волос третью булавку.

Серебряные локоны рассыпались по плечам, оставшиеся булавки со звоном попадали на пол, но Луна оставила их лежать, где лежат, и задумчиво смерила взглядом ту, что держала в руках, увенчанную снежинкой. Преподнести королеве желанный дар, либо избавить ее от помех на пути к исполнению желания… Что же еще?

Забава. Разумеется, королева холодна, жестока и бессердечна, однако ее можно развлечь. Особой ее любовью пользуются шутки, которые в то же время служат какой-то практической цели. Но даже без этого, развеселить королеву…

Да. Как ни тонка сия нить, больше цепляться не за что.

Повертев в пальцах увенчанную снежинкой булавку, Луна досадливо поджала губы. В общих чертах возможности ее были довольно очевидны. Самое сложное – перейти от замыслов к делу. Все, что ни приходило в голову, выглядело откровенно слабым, слишком уж слабым, чтоб принести ощутимую выгоду, а на большее недоставало средств. Вот он, тупик, порочный круг придворной жизни: у тех, кто в фаворе, больше возможностей добиться монаршей благосклонности, те же, кто впал в немилость, нередко обречены скатываться по крутой спирали неуклонно убывающей удачи все ниже и ниже.

Нет, это не для нее!

Попробовав пальцем острые блестящие грани снежинки, Луна встряхнулась и собралась с мыслями. Как же улучшить свое положение при Халцедоновом Дворе?

– Отыщи Фрэнсиса Мерримэна.

Луна немедля вскочила на ноги. Булавка со снежинкой в ее руке обернулась тонким кинжалом. Ее личные покои были защищены от вторжений (предосторожность, вполне обычная для Халцедонового Двора), и проникнуть сквозь эту защиту решился бы лишь тот, кто пришел с дурными намерениями.

За исключением одной только хрупкой фигуры, застывшей в тени.

– Тиресий…

Луна облегченно вздохнула, ослабила пальцы на рукояти, однако кинжал убирать не спешила.

Тиресий часто забредал куда не следует, и даже туда, куда никак не сумел бы попасть. Сейчас он сидел в уголке, обхватив тонкими руками подтянутые к подбородку колени. Казалось, его бледный, одухотворенный лик парит в темноте над полом.

Смертных игрушек Инвидианы Луна избегала по множеству разных причин: Орфея – из опасений поддаться воздействию его музыки, Эвридики – из-за населенных множеством призраков глаз, Ахилла – из-за неукротимой страсти к кровопролитию, которую только одной королеве и удавалось держать в узде. Тиресий – дело иное. Дара, в честь коего он получил свое имя, Луна не опасалась. Порой она сомневалась, что даже Инвидиана в силах понять, что из его видений – правда, а что – лишь порождение безумного воображения.

Хотя нет, именно его безумие и заставляло призадуматься.

По слухам, он был куда старше прочих игрушек королевы и прожил дольше, чем кто-либо другой. Ахиллы умирали так часто, что один из кратчайших путей к пусть недолгому, но благоволению Инвидианы состоял в том, чтоб отыскать еще одного смертного, благословленного исключительной яростью в битве, и привести его ко двору. Инвидиана постоянно стравливала очередного носителя сего имени то с одним, то с другим противником – просто затем, чтобы развеять вечернюю скуку. Дрались они все на славу и – рано ли, поздно – гибли кровавой смертью.

И редко доживали до того, чтоб претерпеть воздействие Халцедонового Чертога.

Тиресий же – дожил. И заплатил за это немалую цену.

Внезапность движения Луны заставила его съежиться, зажмуриться от страха, однако теперь он поднял на нее испытующий взгляд.

– Ты настоящая? – прошептал он.

Этот вопрос он, утратив способность отличать реальность от собственных иллюзий, задавал непрестанно – к немалому развлечению самых жестоких из дивных. Луна вздохнула, позволила кинжалу вновь обратиться булавкой и положила ее на стол.

– Да. А тебе, Тиресий, здесь вовсе не место.

Тиресий еще глубже вжался в темный угол, точно мог слиться со стеной и пройти ее насквозь. Возможно, и в самом деле мог – иначе как бы еще проникал в самые неожиданные места?

– Здесь? Все это – не более, чем тень. Мы вовсе не здесь. Мы в Аду.

Отойдя от столика, Луна заметила, что его взгляд прикован к ларцу за ее спиной. Но пара ломтиков хлеба смертных не стерла бы с его души клейма фей: пожалуй, после стольких-то лет в Халцедоновом Чертоге тут не помогло бы ничто на свете. Не рассыплется ли он в прах, выйдя наружу? Однако порой Тиресий жаждал бренной пищи, а Луне отнюдь не хотелось, чтоб он помышлял о добытом ею хлебе.

– Ступай назад, к госпоже. Мне не до твоих причуд.

Тиресий поднялся, и на какой-то миг ей показалось, что он послушается. Но побрел он куда-то не туда – не к двери и не к ларцу. На спине его траурно-черного дублета зияла прореха, треугольный клок ткани трепетал в воздухе, точно крохотный призрак крыла. Луна открыла было рот, чтобы вновь приказать ему убираться прочь, но тут же остановилась: ведь поначалу он завел речь о чем-то странном, в испуге оставленном ею без внимания.

Медленно, дабы не напугать Тиресия, Луна приблизилась к нему со спины. Он оставался бы худощав, даже живя жизнью обычного человека, а уж житье среди малого народца сделало его эфемерным, словно бесплотный дух. Интересно, долго ли он еще протянет? Да, смертный вполне мог прожить среди дивных и сто лет, и даже больше, но только не в Халцедоновом Чертоге. Только не под властью Инвидианы.

Смяв в пальцах край гобелена, Тиресий глядел на него, словно видел перед собою вовсе не заливаемые водами берега легендарного Лайонесса, а что-то совсем иное.

– Ты называл чье-то имя, – сказала Луна. – Предлагал мне кого-то найти.

Кончик бледного пальца скользнул вдоль стежков, изображавших лунный луч, что озарял заливаемую водой башню.

– Кой-кто ошибся, и все ушло в глубину. По-твоему, не так? Но нет, ошибки были сделаны после. Потому что они не понимали…

Столько внимания с его стороны – еще немного, и ей покажется, будто ее здесь нет вовсе!

– Лайонесс давным-давно канул в море, – с усталым терпением откликнулась Луна. – Имя, Тиресий, имя? Кого ты предлагал отыскать? Фрэнсиса Мерримэна?

Тиресий обернулся и устремил взгляд сапфировых глаз на нее. Зрачки его были крохотны, точно под ярким светом, но затем расширились так, что закрыли собою всю синеву.

– Кто это?

Невинный тон вопроса привел Луну в бешенство. Стоило ей отвлечься, как Тиресий проскользнул мимо, но далеко не ушел. Остановившись посреди комнаты, он потянулся к какому-то незримому образу впереди. Луна медленно перевела дух. Фрэнсис Мерримэн – имя смертного. Придворный? Учитывая политические игры Инвидианы, вполне возможно. Правда, Луна такого не знала, но ведь они приходят и уходят, не успеешь и глазом моргнуть.

– Где его можно найти? – как можно мягче спросила она. – Где ты его видел? В грезах? Во сне?

Тиресий отчаянно замотал головой, взъерошил обеими пятернями черную шевелюру, приведя волосы в полный беспорядок.

– Я не вижу снов. Я не вижу снов. Пожалуйста, не проси меня грезить.

Нетрудно вообразить, какие кошмары шлет ему Инвидиана ради забавы!

– Не бойся, я не причиню тебе зла. Скажи, зачем мне его искать?

– Он знает, – хрипло прошептал Тиресий. – Он знает, что она сделала.

Сердце в груди застучало чаще. Секреты… да ведь они стоят дороже золота! Вот только кого бы Тиресий мог иметь в виду?

– Она? Одна из придворных дам? Или… – У Луны перехватило дыхание. – Или Инвидиана?

Ответом ее подозрениям был горький, язвительный смех.

– Нет. Нет, не Инвидиана, неважно все это. Ты что же, вовсе меня не слушаешь?

Не без труда подавила Луна желание ответить, что непременно начнет его слушать, как только он скажет хоть что-нибудь осмысленное. Не сводя глаз с напряженного, окаменевшего лица провидца, она прибегла к иной тактике:

– Хорошо, я поищу этого Фрэнсиса Мерримэна. Но вот, допустим, я нашла его – и что дальше?

Медленно, мускул за мускулом, тело Тиресия сбросило напряжение, руки его бессильно повисли вдоль тела. Когда же он, наконец, заговорил, его голос зазвучал так ясно, что Луне на миг показалось, будто на него снизошло одно из нечастых просветлений. Всего на миг… пока она не вслушалась в слова.

– О, станьте же недвижны, звезды неба… – На губах провидца заиграла страдальческая улыбка. – Время остановилось. Замерзло, застыло льдом, и нет в мире крови сердца, чтоб вновь пробудить его к жизни. Я же сказал тебе: мы – в Аду.

Возможно, во всем этом изначально не было ни малейшего смысла. Возможно, возложив слишком много надежд на болтовню безумца, Луна пустится в погоню за иллюзией. Не все, что он говорит, порождено видениями…

Но это было единственной хоть кем-то предложенной возможностью, и других, вероятнее всего, не последует. В ином случае остается только надежда выторговать полезные сведения в обмен на раздобытый хлеб. Он может пригодиться многим из придворных, ведущим свои игры в наземном мире.

Ну, а, торгуясь, она порасспросит и об этом Фрэнсисе Мерримэне. Но втайне, дабы не раскрыть своих козырей перед королевой. Неожиданность может значить очень и очень много.

– Тебе следует уйти, – пробормотала она.

Провидец рассеянно кивнул. Казалось, он уже забыл, где находится и для чего. Отвернувшись, он двинулся прочь, а Луна, затворив за ним двери, вернулась к столу и собрала с пола россыпь булавок, выпавших из волос.

Что ж, возможности есть. Осталось лишь воплотить одну из них в жизнь.

И поскорее, пока водоворот придворных интриг не увлек ее на дно.

Ричмондский дворец, Ричмонд,

29 сентября 1588 г.

– …И не бывать тебе в подчинении ни у какой особы либо особ, ни в коей мере и ни при каких условиях, будь ли то клятва, ливрея, герб ли, обет иль что иное, но только лишь в подчинении Ее величества, ежели ею не пожаловано на то особого позволения…

При этих словах Девен едва не поморщился. Насколько же строго они в сем ограничены? Все это может здорово подорвать его планы возвышения при дворе: вздумайся королеве возревновать, отказать в «особом позволении» – и он связан служением ей и только ей, без всяких надежд на других покровителей. Разумеется, некоторые в отряде служили иным хозяевам, но сколь долго им пришлось хлопотать о разрешении?

А Хансдон говорил и говорил. Присяга Благородных пенсионеров оказалась чудовищно длинной, но, к счастью, повторять за капитаном отряда каждое слово не потребовалось: Девен лишь подтверждал различные пункты, оглашенные Хансдоном. Сим он признавал Елизавету верховным иерархом Церкви, обещал не утаивать материй, пагубных для ее особы; блюсти требуемую квоту на предмет трех лошадей и двух слуг, должным образом снаряженных для войны; докладывать капитану о небрежении сослуживцев в сих вопросах; неуклонно блюсти устав отряда, повиноваться приказам старших офицеров, строго хранить служебную тайну, являться на службу со слугами в назначенный срок и от двора без позволения не отлучаться. Разумеется, все вышеперечисленное излагалось столь заковыристым канцелярским языком, что чтение заняло вдвое больше времени, чем того требовало содержание.

Преклонив перед Хансдоном колено на камышовой подстилке, Девен подтвердил верность присяге по каждому пункту. Во исполнение приказа, оделся он изящнее, чем в прошлый раз, едва не доведя до безумия своего портного с Минсинг-лейн настояниями, чтоб платье было закончено вовремя – к сегодняшней церемонии, к Михайлову дню. Дублет его был пошит из переливчатой темно-зеленой тафты с серебряными парчовыми вставками, что самым прискорбным образом нарушало законы о регулировании расходов[12], однако первый визит ко двору показал: сих ограничений придерживаются считаные единицы. Наконечники шнурков, как и перетягивавший талию пояс, были украшены эмалью, а сумма долга одному чипсайдскому ювелиру возросла еще на пятьдесят фунтов. Вслушиваясь в голос Хансдона, торжественно декламировавшего последние фразы, Девен втайне молился о том, чтоб все эти траты оправдались.

– Встань же, мастер Девен, – наконец провозгласил барон, – и добро пожаловать в ряды Благородных пенсионеров Ее величества!

Стоило Девену встать, лорд-камергер накинул на его плечи золотую цепь – церемониальное украшение членов отряда, а Эдвард Фицджеральд, лейтенант Благородных пенсионеров, вручил ему топорик на позолоченном длинном древке, который следовало носить во время службы, стоя в карауле у дверей из приемного зала во внутренние покои либо сопровождая Ее величество в церковь и из церкви по утрам. Оружие оказалось неожиданно тяжелым – пусть церемониальным, изысканно украшенным, но вовсе не декоративным. Благородные пенсионеры были отборными телохранителями монаршей особы с тех самых пор, как отец Елизаветы, Генрих, восьмой носитель сего имени, решил, что его достоинство заслуживает лучшего эскорта, чем прежде.

Разумеется, прежде чем Девену придется пустить это оружие в ход, всякому злоумышленнику предстоит одолеть Йоменских стражей в Караульной палате, не говоря уж о прочих солдатах и гвардейцах, несущих службу в любом дворце, где пребывает венценосная особа. Однако знание, что в случае надобности ему есть чем защитить персону Ее величества, весьма обнадеживало.

Это значило, что и сам он – не просто украшение.

Товарищи подняли в честь нового сослуживца тост, а далее всех ожидал праздничный пир. В теории весь отряд должен был собраться при дворе к Михайлову дню и на три следующих праздника, на практике же ко двору явилось несколько меньше полной полусотни. Кое-кто выполнял поручения в иных местах – в отдаленных уголках Англии, а то и за морем, другие же, как подозревал Девен, попросту были свободны от службы и не удосужились прибыть. За неприбытие ко двору в назначенный срок могли и урезать жалованье (это было оговорено в уставе, который все клялись блюсти), но людям состоятельным незачем беспокоиться из-за пени в размере жалованья за несколько дней.

Несмотря на разгульное веселье, мысли Девена вновь и вновь возвращались к вопросу о покровителе, взгляд же его то и дело отыскивал Хансдона среди хохочущей, шумной толпы заполнивших обеденный зал гуляк. Офицеры отряда – Хансдон, Фицджеральд и еще трое (а именно – знаменосец, секретарь-адъютант и курьер) – сидели за особым, почетным столом.

Можно бы спросить Хансдона… вот только это – все равно, что прямо сообщить барону о намерениях искать другого господина.

Хотя что в этом удивительного? Уж Хансдон-то знает, кто обеспечил Девену место среди Благородных пенсионеров!

Девен непроизвольно потянулся к вину, но тут же поморщился и усмехнулся в собственный адрес. Он еще не знал, как собирается подыскать покровителя, но одно знал точно: строить какие-либо планы на сей счет под хмельком – в высшей степени неразумно. А пытаться задавать своему капитану деликатные вопросы – неразумно вдвойне. Стало быть, разумному человеку оставалось только одно: пить, радоваться приятному вечеру, а все заботы о делах отложить до завтра.

Ричмондский дворец, Ричмонд,

30 сентября 1588 г.

На военной службе Девен уже побывал и должен был знать, что принесет ему приход утра. Уильям Рассел, то ли обладавший бычьим здоровьем, то ли выпивший накануне далеко не так много, как могло показаться со стороны, явился за ним в час, пожалуй, приемлемый, если бы Девен отправился спать до рассвета, и силой вытряхнул его из кровати.

– Вставай, человече, нельзя заставлять королеву ждать!

– М‑м-м-м… – только и смог сказать Девен, припоминая, нет ли в уставе пунктов, запрещающих наградить одного из товарищей доброй зуботычиной.

Колси и новый слуга по имени Рэнвелл в четыре руки подняли его на ноги и принялись одевать. Сквозь муть в голове проклюнулась мысль, что на Михайлов день кто-то устроил настоящее чудо: похоже, утро обошлось без похмелья. Однако примерно в то время, как он встал в общий строй, дабы сопровождать королеву к утренней молитве, сделалось ясно: это лишь оттого, что он все еще пьян. Ну, а Фицджеральд, конечно же, не преминул назначить его в караул, и в тот момент, когда неизбежное похмелье дало о себе знать, Девен оказался у всех на виду, в Приемном зале. Мрачно сжимая в руке древко топорика, он что было сил старался удерживать оружие прямо да молился о том, чтоб его не стошнило на глазах у всего двора.

К счастью, дежурство он, хоть и без удовольствия, но пережил, а значит, выдержал уготованное ему испытание. Мало этого, терпение не осталось без награды: в тот самый миг, как он сдавал пост Эдварду Гревиллу, королева вышла из внутренних покоев и удостоила его кивка.

– Дай тебе Бог доброго дня, мастер Девен.

– И вам дай Бог доброго дня, Ваше величество, – с непроизвольным поклоном ответил он.

Стоило поклониться, весь мир вокруг пошатнулся, однако Девен сумел удержаться на ногах, а королева меж тем удалилась.

Королева запомнила его имя! Конечно, слишком уж обольщаться сим фактом не стоило, однако Девен пришел в восторг, а именно в этом и состояла цель королевы: Елизавета великолепно умела поприветствовать подданного так, чтобы в лучах ее благосклонного внимания он на мгновение почувствовал себя особенным, избранным. И вправду: после этого даже головная боль показалась Девену не столь уж скверной.

Однако, стоило ему удалиться восвояси, похмелье вновь взялось за него в полную силу. Отдав оружие Колси, он позволил Рэнвеллу накормить себя неким варевом, что, по клятвенным заверениям слуги, исправно исцеляло и самое жуткое похмелье, но не прошло и минуты, как желудок взбунтовался и изверг все съеденное наружу.

– Еще раз накормишь меня этим – живо отправишься в Ирландию, на войну, – сказал Девен новому слуге, чем вызвал довольную ухмылку на физиономии Колси, еще не смирившегося с посягательством на его монополию.

Кое-как отплевавшись, Девен сделал глубокий вдох и собрался с силами. Хотелось лишь одного: рухнуть обратно в постель, но это никуда не годилось: пора возвращаться к насущным делам.

Расспрашивать Хансдона о позволительности поиска еще одного покровителя, не заручившись дружеским расположением нужного человека, не имело ни малейшего смысла. Да, Девен надеялся, что с этим уже решено, но, не получив сему подтверждения, говорить на подобные темы с Хансдоном не стоило.

Скрипнув зубами, Девен расправил плечи и – похмелье, или нет – отправился на поиски. Однако удача, благоволившая ему во время утренних мытарств, повернулась к молодому человеку спиной. Как выяснилось, господин главный секретарь был болен и посему ко двору не явился. Расспросы привели его к другому человеку – перепачканному чернилами, с толстой стопой бумаг в руках, замещавшему Уолсингема на заседаниях Тайного Совета во время его отсутствия.

Набравшись мужества, Девен решился просить Роберта Била уделить ему толику времени.

– Когда же следует ожидать возвращения господина главного секретаря ко двору? – спросил он, представившись и в общих чертах изложив суть дела.

Роберт Бил, четвертый клерк Тайного Совета, поджал губы, но вовсе не оскорбленно и не от раздражения.

– Трудно сказать, – отвечал он. – Разумеется, ему необходим отдых, а Ее величество весьма озабочена состоянием его здоровья. Я бы не ждал его слишком уж скоро – разве что дней через пять, а, возможно, и более.

«Проклятье!» – подумал Девен, старательно изобразив на лице улыбку.

– Благодарю вас за уделенное время, – сказал он, почтительно уступая Билу дорогу.

Являться к постели больного с просьбами о покровительстве, определенно, не стоило. Конечно, можно отправить письмо… но нет. В подобных материях лучше не спешить. Как бы ни досаждали задержки, придется ждать. Ждать и надеяться, что господин главный секретарь вскоре оправится от болезни.

Халцедоновый Чертог, Лондон,

20 октября 1588 г.

В пределах Лондона смертные проживали десятками тысяч, ну а в окрестных городках и деревнях – еще того более. Сколько же их во всей Англии? Об этом Луна не пробовала даже гадать.

Могла бы сказать одно: чрезмерно, чрезмерно много, если пытаешься отыскать кого-либо определенного.

В расспросах следовало блюсти осторожность. Если Тиресию можно доверять, если ему в самом деле было видение либо удалось что-то подслушать, шныряя вокруг да около, то этот Фрэнсис Мерримэн знает нечто полезное. Следовательно, делить его с кем-то еще вовсе ни к чему. Однако пока что скрытность не принесла никаких плодов: отыскать смертного оказалось не так-то просто.

Когда к ней явилось тщедушное создание из мелких духов с наказом явиться пред очи Видара, Луне первым делом подумалось, что вызов касается ее розысков. Правда, причины так полагать не имелось, однако возможные альтернативы казались куда менее привлекательными. Скрывая сии размышления, Луна одобрительно кивнула гонцу.

– Передай лорду-хранителю, что я явлюсь к нему при первой возможности.

Гонец обнажил в улыбке острые, как у всех гоблинов, клыки.

– Он требует явиться немедля.

Разумеется, требует…

– Что ж, тогда я буду рада увидеться с ним безотлагательно, – учтиво солгала она, поднимаясь на ноги.

В лучшие времена она могла бы заставить его подождать. Высокого положения Видар достиг совсем недавно, а Луна до последнего времени была одной из фрейлин Инвидианы, одной из ближайших доверенных лиц королевы – насколько уж та вообще была склонна кому-либо доверять. Теперь подобной свободе настал конец: если Видар велит мчаться к нему со всех ног, оставалось только повиноваться.

Ну, а Видар, конечно же, заставил ее подождать. Высокий пост лорда-хранителя превратил его в самого желанного из покровителей, обладателя немалых богатств и колдовской силы, и ныне в его внешних покоях было не протолкнуться из-за придворных и провинциалов, надеющихся выпросить ту или иную милость. Возможно, он и потребовал от Луны явиться немедля, но прежде, чем вызвать ее во внутренние покои, соизволил принять какого-то искаженного духа, двух девонширских пикси и насквозь пропыленного с дороги фавна, одетого по итальянской моде.

Вольготно развалившийся в кресле у дальней стены кабинета, Видар даже не поднялся ей навстречу. Некоторые из дивных упорно держались мод прежних времен, однако он тщательно следовал всем новым веяниям: его дублет, в очевидном подражании туалетам Инвидианы расшитый хрусталем и агатом, так и мерцал в пламени свечей. По слухам, черная кожа его высоких, чулком облегавших ногу сапог была снята с какого-то злосчастного дивного, изловленного, замученного и казненного им во благо королевы, но Луна-то знала, что эти слухи распущены им самим. На самом деле то была обычная оленья замша, не более, однако стремление к подобной репутации свидетельствовало о многом.

– Лорд Ифаррен…

Луна склонилась перед хозяином кабинета в реверансе, соответствующем его положению, но ни на волос ниже.

– Леди Луна! – откликнулся Видар, крутя в костлявых пальцах хрустальный кубок. – Рад, рад, что вы соизволили откликнуться на мою просьбу.

Луна сделала паузу, но сесть ей не предложили.

Без спешки изучив ее, Видар отставил кубок и поднялся.

– Ну что ж, миледи, мы знаем друг друга давно, не так ли? И в прошлом работали рука об руку – к взаимной, на мой взгляд, выгоде. Посему мне больно видеть ваше падение.

В той же мере, в какой оленю во время гона больно видеть соперника, павшего от охотничьей стрелы…

– Весьма любезно с вашей стороны, милорд, – ответила Луна, скромно потупив взор.

– О, мне пришло на ум оказать вам любезность не только на словах.

Луна разом насторожилась. Ей даже в голову не приходило, что мог бы выиграть Видар, предложив ей настоящую помощь, но это ровным счетом ничего не значило. Отрезанная от внутренних кругов придворных сплетен, она вполне могла не разглядеть его очередного гамбита. Но что же она в силах ему предложить?

Не сделав еще одного шага вглубь западни, этого было не выяснить.

– Я с радостью выслушаю все, что вы сочтете возможным сообщить мне, милорд.

Видар щелкнул пальцами, и пара низших гоблинов поспешила к нему. Еще один повелительный жест, и слуги принялись распускать шнуровку его рукавов, обнажая черный шелк нижней рубашки.

– Когда-то вы долгое время прожили среди смертных, не так ли? – не удостаивая гоблинов и взгляда, спросил Видар.

– Именно так, милорд.

Видар вопросительно приподнял игольно-тонкую бровь.

– В то время я была камеристкой при леди Херефорд и звалась Летицией Ноллис. Ее величество поручила мне постоянно присматривать за двором смертных и докладывать ей обо всех их затеях.

Худосочный, словно скелет, дивный передернулся всем телом – резко, отрывисто, как движутся разве что насекомые.

– Какое самопожертвование ради блага королевы! Жить день и ночь в облике смертной, вдали от великолепия нашего двора… Ясень и Терн! Я бы на такое не согласился.

Возможно, то были первые искренние слова, сказанные им с той минуты, как Луна переступила порог кабинета. Собственный маскарад Видара, принесший ему новую должность, был скорее эпизодическим, чем непрерывным, однако радости ему отнюдь не доставил.

– Я была счастлива служить Ее величеству в меру моих способностей, – ровно сказала Луна.

– Разумеется, были.

Цинизм сей реплики подчеркнула недолгая пауза.

– Вина? – предложил Видар.

Луна согласно кивнула и приняла поднесенный гоблином кубок. Изысканное красное вино отдавало дымком, меркнущим солнцем осени, пышным великолепием пожелтевших листьев, негромким сухим шуршанием под ногами и первой свежестью зимних заморозков. Луна узнала его с первого же глотка: ну, конечно – одна из последних бутылок, преподнесенных в дар Инвидиане, когда прежнего французского посла сменила мадам Маллин Ле Санфон де Вейль. А ведь тому уж немало лет… После отбытия посланника Дворов Севера мадам Маллин осталась при Халцедоновом Дворе, но отношения с Францией сделались напряженными. Больше таких подарков можно не ждать – по крайней мере, в скором времени.

– Возможно, – заговорил Видар, прервав ее раздумья, – у вас имеется шанс вновь послужить Ее величеству.

Остроту пробудившегося в душе интереса целиком скрыть не удалось.

– Продолжайте.

– Возвращайтесь ко двору смертных.

От прямоты этого предложения перехватило дух. Вновь жить среди смертных… это было весьма изнурительно, опасно, но как же восхитительно! Меж тем, немногие из дивных имели к сему способности, или хотя бы склонность. Неудивительно, что Видар послал за ней.

Однако что у него на уме? Разумеется, не прежнее задание, не обличье Летиции Ноллис! Если обрывки слухов, дошедшие до Луны, были верны, Летиция удалилась от двора, пораженная скорбью о смерти второго мужа, графа Лестера.

Еще глоток вина… Казалось, этот обжег нёбо сильнее первого.

– Вернуться, милорд? С какой целью?

– Ну как же! Для сбора сведений, как и прежде. И… – Видар сделал паузу. – И, может быть, с тем, чтоб завязать знакомство с некоей особой, а то и получить над ней власть.

В последнее время Луна полностью сосредоточилась на политике малого народца – переговорах с морскими владыками, набегах заморских альвов да непрестанной напряженности в отношениях с Дворами Севера. Проклятье, отчего она хоть краем глаза не приглядывала за делишками смертных? Теперь ей даже неизвестно, кто из них чего стоит, и кого ей предстоит втравить в беду! Возможно, названное Видаром имя даже окажется незнакомым…

– И кто бы это мог быть, милорд?

– Сэр Фрэнсис Уолсингем.

Резной хрусталь глубоко впился в стиснутые пальцы.

– По-моему, это имя мне знакомо, – с осторожностью заметила Луна.

– Как тому и следует быть. Для смертного он продержался при дворе довольно долго, и взлететь успел высоко. Ныне он – главный секретарь королевы Елизаветы. Вы с ним встречались?

Видар подал знак, и гоблин вновь наполнил вином его кубок.

– Он не являлся ко двору, пока я не прекратила своего маскарада.

Но, невзирая на это, Луна знала о нем довольно, чтобы проникнуться страхом.

– Отыскать его будет проще простого. Сейчас двор смертных пребывает в Ричмонде, но вскоре переберется в Хэмптон-Корт. Там-то вы к ним и присоединитесь.

Луна передала кубок слуге. Это вино слишком уж отдавало печалью и неминуемой утратой.

– Милорд, я еще не сказала, что возьмусь за это дело.

Лицо Видара расплылось в тонкой, хищной улыбке.

– Не думаю, что у вас есть выбор, леди Луна, – промурлыкал он.

Как она и опасалась… Но что же рискованнее – согласие или отказ? Каким бы медом Видар не мазал приманку, это задание предложено ей вовсе не из желания помочь искупить былые оплошности. Уолсингем был не просто главным секретарем, но и одним из первостепенных разведчиков двора Елизаветы. Вдобавок не просто протестантом, а протестантом пуританского толка, из тех, кого все дивные почитают дьяволами в человеческом облике. Любая попытка завязать с ним знакомство, не говоря уж о слежке, может привести к ее поимке, а если она будет схвачена…

Чары и волшбу дивных поддерживает только бренная пища, оброк, приносимый смертными. Тюремное заключение, даже недолгое, приведет к самым катастрофическим последствиям.

Кстати о бренной пище.

– Подобные маскарады, лорд Ифаррен, обходятся недешево, – сказала Луна. – Дабы поддерживать достоверность присутствия при дворе, там нужно бывать каждый день. А бренный хлеб смертных…

– Его вы получите, – небрежно ответил Видар. – Один из низших духов будет доставлять его вам каждое утро – или, если угодно, каждый вечер.

Как-то уж слишком легко он капитулировал…

– Нет. Подобный порядок не оставляет запаса времени. Отправься я с поручением куда-то еще, да пропусти встречу с гонцом – и мы рискуем разоблачением. По целой ковриге за раз, а то и больше.

Целой ковриги, если съедать не более необходимого, хватит на очень дальнее путешествие в облике смертной. Возможно, даже на то, чтобы благополучно скрыться в иной стране.

Если дело действительно дойдет до самого худшего.

Казалось, цинический взгляд Видара пронизывает ее насквозь и видит все – даже самые потаенные мысли.

– Доверие Ее величества к вашей особе не распространяется столь далеко. Однако недельный запас – это вполне можно устроить. Скажем, по пятницам. Смертные полагают, будто мы чтим этот день, так отчего бы не потрафить их фантазиям? К тому же и их священного дня сможете не опасаться. Так, судя по усердному торгу, вы согласны?

Согласна ли? Луна взглянула в непроницаемую черноту Видаровых глаз, пытаясь отыскать в его взгляде хоть намек на… да хоть на что-нибудь. На любую малость, что сможет подсказать верный путь.

Пока у нее не было даже уверенности, что эти приказы исходят от Инвидианы. Видар вполне мог состряпать их сам – с тем, чтоб избавиться от нее навсегда.

Впрочем, нет. Подвергнуть Халцедоновый Двор опасности, рискуя раскрыть перед смертными ее истинную природу – на такое не пойдет даже он.

Или пойдет? В высших придворных кругах его устремления – ни для кого не секрет. Даже Инвидиана знает, что ее советник жаждет занять ее трон. Но там, где Дикая Охота истребила бы королеву, а Халцедоновый Чертог разнесла по камешку, развеяв ее двор по ветру, Ифаррен Видар поступит тоньше: этот оставит все как было, только корону объявит своей. Если только сумеет найти способ.

Может, в том все и дело? Не уготована ли Луне роль пешки в его тайных замыслах?

Что ж, если так, если она сумеет раскрыть его игру и донести обо всем Инвидиане… это уже не просто путь к монаршему благоволению!

Луна расправила юбки и склонилась перед Видаром в реверансе – не более почтительном, чем прежний. В его глазах излишнее смирение будет выглядеть куда подозрительнее гордости.

– Я бесконечно рада возможности служить Ее величеству.

Взгляд Видара исполнился удовлетворения.

– Не угодно ли присесть, леди Луна? Я подготовил описание роли, которую вам предстоит принять…

– Лорд Ифаррен, – с наслаждением оборвала его Луна, – моя задача именно такова, как вы говорили? Сбор сведений и знакомство с сэром Фрэнсисом Уолсингемом?

– И власть над ним – любого сорта, согласно представившейся возможности.

Подобные возможности не представляются сами собой, однако создать такую ей по силам. Вот только все это – разговоры впустую.

– Тогда роль я себе подберу сама. Однажды Ее величество в этом на меня положилась.

Видар недовольно скривил тонкие губы.

– Ее величество также положилась и на вашу настойчивость в переговорах с морским народом.

Будь проклят тот день, когда Луну послали в глубины моря! Небось Видару не довелось побывать там с поручением убедить обитателей чуждой страны в том, что дела смертных – их забота. Возможно, они – тоже дивные, но, в отличие от сухопутных собратьев, русалки, роаны[13] и прочие подводные жители чужды современной придворной галантности. Круг их понятий об общении с людьми ограничен кораблекрушениями да случайными любовными интрижками, ну а политика сюда не входит вовсе. Счастье, что ей удалось отыскать хоть что-то желанное для них!

Однако все это было бы жалким, ничтожным брюзжанием. Вместо этого Луна сказала иное:

– Вы гнушаетесь жизнью смертных, лорд Ифаррен. Согласились бы вы сесть на коня, выращенного тем, кто гнушается животными?

– Я знаю Уолсингема, – возразил Видар.

– И я покорно выслушаю ваши советы во всем, что касается его персоны. Но вы обратились ко мне, поскольку во всем Халцедоновом Дворе нет никого, превосходящего меня в сем искусстве. И если я отправлюсь ко двору смертных, то только на собственных условиях.

Казалось, сей вызов повис меж ними в воздухе. Недолгая пауза – и Видар махнул рукой, точно все это было неважно.

– Быть по сему. О переезде двора я вас предупрежу. А вы предупредите меня об избранной роли прежде, чем отправитесь к ним.

– Перед этим мне понадобится толика хлеба.

– Зачем?

Теперь уже в его голосе зазвучали брюзгливые нотки.

– Дабы ознакомиться с положением, милорд, – спокойно пояснила Луна. – Ведь я не бывала при дворе смертных много лет.

– Что ж, ладно, ладно! Ну, а теперь убирайтесь с глаз моих. Меня ждут другие дела.

Луна сделала реверанс и удалилась. Если Видар вознамерился поставить ее в положение, где ее ждет неудача, по крайней мере, одной ловушки она избежала. Ну, а благодаря выделенным ей припасам, собственный хлеб вполне можно отдать кому-нибудь из дивных в обмен на нужные сведения.

В давние-давние времена она пробила себе путь от полной безвестности к монаршему благоволению лишь трезвым расчетом и своевременно оказанными услугами. Сделав это однажды, она вполне может сделать – и непременно сделает! – то же самое снова.

Дворец Хэмптон-Корт, Ричмонд,

24 октября 1588 г.

Въехав в просторный Нижний двор, Девен спешился едва ли не до того, как его гнедой мерин остановил бег. После заката октябрьский воздух заметно остыл, холодок пощипывал щеки, а пальцы замерзли, несмотря на перчатки. В небе сгущались тучи: мягкий, погожий осенний денек обещал завершиться ночной грозой. Бросив поводья слуге, Девен, растирая озябшие руки, направился к арке ворот, ведущих в глубину дворца.

Лестница слева вела из-под арки наверх, в старомодный Большой зал. Более не служившие главным местом сбора монарха и знати, сии архаичные палаты были отданы дворцовым слугам, по прежнему же назначению использовались только в дни пышных многолюдных церемоний. Нигде не задерживаясь, Девен миновал зал и устремился к покоям, располагавшимся далее: там можно было отыскать того, кто знал ответ на его вопрос.

При Елизавете, перебравшейся в другую часть разросшегося дворца, эти покои уже не использовались как личные комнаты королевы, но, несмотря на поздний час, в караульном зале еще толпилось немало придворных из тех, что рангом пониже. От них Девен узнал, что Елизавету вновь, как часто случалось после недавней смерти ее фаворита, графа Лестера, мучает бессонница. Дабы отвлечься, она удалилась в комнаты на южной стороне Фонтанного двора, послушать, как одна из ее фрейлин музицирует на вирджинале[14].

У дверей, разумеется, стоял пост, а к высшему кругу придворных, которым позволено вторгаться к королеве непрошенными, Девен не принадлежал. Посему он поклонился двоим товарищам по Отряду благородных пенсионеров, а затем повернулся к сонному герольду, безуспешно пытавшемуся скрыть зевоту.

– Примите самые искренние извинения за то, что нарушаю покой Ее величества, но я послан сюда, дабы доставить ей немаловажное сообщение.

Вынув скрепленный печатью пергамент, Девен с новым поклоном вручил его герольду.

– Сэр Джеймс Крофт недвусмысленно выразил желание передать это Ее величеству как можно скорее.

Герольд со вздохом принял пергамент.

– О чем же там говорится?

– Не знаю, – с едва скрываемым раздражением отвечал Девен, сдержав рвущийся с языка ядовитый ответ. – Письмо запечатано, а вопросов я не задавал.

– Хорошо. Желает ли сэр Джеймс получить ответ?

– Об этом он ничего не сказал.

– Тогда подождите здесь.

Отворив двери, герольд скользнул внутрь. Из комнат донесся обрывок мелодии и женский смех. Незнакомый. Смеялась не королева.

Герольд вернулся, держа что-то в руке.

– Ответа для сэра Джеймса не будет, – сказал он, – однако Ее величество просит вас отнести вот это обратно в Райские покои.

С этими словами он подал Девену пару флейт из слоновой кости.

Девен нерешительно принял их, стараясь измыслить способ не осрамиться, но в голову не пришло ничего подходящего.

– Дорогу знаете? – с сочувственной улыбкой спросил герольд.

– Нет, – вынужден был признаться Девен.

Разраставшийся долгое время Хэмптон-Корт ныне превратился в огромный лабиринт внутренних двориков и галерей. Во всей Англии он уступал одному лишь Уайтхоллу, где, по рассказам сослуживцев, отыскать что-либо было еще сложнее.

– Кратчайший путь лежит через эти покои в Долгую галерею, – сообщил герольд. – Но, поскольку сейчас они заняты, возвращайтесь в Большой зал, а там…

Нет, опасения Девена оказались напрасными. Через заднюю часть дворца, с юга на север, тянулись две галереи, на южной стороне соединявшиеся с Долгой и комнатами, на сей раз избранными Елизаветой. Райские же покои располагались в юго-восточном углу дворца, в дальнем конце Долгой галереи.

Отперев двери, Девен едва не выронил флейты. Отраженный свет пламени взятой с собою свечи засверкал навстречу тысячами огоньков. Подняв свечу повыше, он обнаружил, что темная комната за дверью битком набита несказанными богатствами. Бессчетные самоцветы, безделки из золота и серебра, искусно расшитые многокрасочным шелком гобелены, усыпанные жемчугом подушки… а у одной из стен царил, довлея над всем остальным, пустующий трон под пышным балдахином. Балдахин украшал герб королей Англии, окруженный синей лентой ордена Подвязки. Один только бриллиант, свисавший с нижнего кончика ленты, мог бы обеспечить Девену роскошную жизнь до скончания дней.

Только тут он заметил, что затаил дыхание, и сделал глубокий вдох. Нет, не до скончания дней. Разве что лет на десять. Да и их не будет, если его казнят за кражу.

Однако все содержимое комнаты…

Не зря, не зря она названа Райскими покоями!

Оставив флейты на инкрустированном перламутром столике, Девен попятился назад и поспешил запереть дверь к ослепительным богатствам, прежде чем вновь впасть в соблазн. «Среди этакой груды сокровищ пропажу какой-то малости вряд ли хоть кто-то заметит…»

Возможно, именно греховные мысли и сделали его столь беспокойным. Услышав шум, Девен резко, точно затравленный зверь, обернулся и увидел кого-то, стоявшего невдалеке.

Однако мимолетная тревога тут же прошла. Снаружи мир заливал дождь, луна скрылась за тучами, и посему Долгая галерея была освещена одной лишь его свечой. Конечно, в столь скудном освещении фигуры было не различить, но, судя по силуэту, на незнакомце не было ни длинного платья, ни одеяний с буфами, а значит, ни к пожилым, ни к молодым придворным он не принадлежал. «Вдобавок, – напомнил себе Девен, – я не совершил ничего дурного. Всего лишь выполнил приказ, ну а алчных мыслишек не смог бы подслушать ни лакей, ни кто-либо другой».

Но все это напомнило о долге службы. Пусть королевы нет рядом – он обязан охранять и все, что ей принадлежит!

– Стой! – сказал он, поднимая свечу. – Стой и назовись!

Незнакомец сорвался с места и пустился бежать.

Девен без раздумий устремился в погоню. Не успел он сделать и пары шагов, как свеча погасла. Швырнув ее вместе с подсвечником на пол, юноша рванулся к двери, за которой исчез незнакомец. Дверь эта находилась совсем рядом с Райскими покоями. Вбежав в нее, он обнаружил перед собою лестницу. Сверху отчетливо слышалось эхо шагов.

К тому времени, как он достиг третьего этажа, незнакомец успел скрыться, но ступени вели еще выше, ко второй лестнице – тесной, узкой, заканчивавшейся дверцей в полроста высотой, очевидно, проделанной для слуг. Рывком распахнув ее, Девен выбрался наружу, под струи холодного проливного дождя.

Дверца вела на крышу. Невысокая зубчатая стена справа ограждала скат крыши, спускавшийся к Райским покоям, расположенным ниже. Взглянув налево, поверх покатой кровли из листового свинца, он едва сумел различить незнакомца, бегущего по крыше.

Да, гнаться за ним по скользкой от дождя свинцовой кровле было сущим безумием, однако на размышления у Девена имелся всего лишь миг, а кровь в жилах бурлила вовсю.

Девен бросился следом.

Крыша была – все равно, что чужая земля: острые углы, зубчатые парапеты, там и сям, точно мачты без парусов, возвышались шпили башенок… По счастью, избранный незнакомцем путь оказался ровен и прям, не изломан коньками кровли, и потому Девену сразу же удалось сориентироваться в плане полузнакомого Хэмптон-Корта: бежали они прямо над Долгой галереей – в ту сторону, откуда он пришел.

В голове вновь прозвучали слова герольда: «Кратчайший путь лежит через эти покои в Долгую галерею…»

Галерея вела прямиком к комнатам, где Елизавета в обществе придворных дам коротала бессонную ночь, слушая музыку.

Пустив по ветру всю осторожность, Девен удвоил прыть. Теперь он держался на ногах лишь потому, что инерция влекла тело вперед, не позволяя упасть. Вот незнакомец уже настигнут – нет, не так близок, чтоб его удалось схватить, но еще чуточку, и…

Небеса озарила молния, а следом за ней загремел гром. Полуослепший, Девен попытался остановиться, но было поздно.

Край кирпичной кладки больно ударил по коленям, прерывая бег, но собственный вес по-прежнему увлекал Девена вперед. Перевалившись через зубцы парапета, он отчаянно замахал руками, и пальцы левой ладони вцепились в какой-то выступ. Остановив падение, Девен едва не вывихнул плечо и закачался из стороны в сторону, точно маятник. По счастью, правая рука нащупала кирпичный карниз за миг до того, как пальцы левой утратили опору, и это уберегло юношу от падения вниз, на другую крышу, с высоты целого этажа.

Кое-как уцепившись за край зубчатого парапета, он принялся жадно хватать ртом воздух. Струи дождя рекою текли по волосам и одежде, полные воды башмаки тянули вниз, точно гири.

От сильного рывка левая рука болезненно ныла до самого плеча. Закряхтев от натуги, Девен подтянулся кверху, зацепился ногой за кирпичный зубец, перекинул тело через край парапета, бессильно рухнул набок у основания невысокого парапета и замер, привыкая к мысли о том, что падение и гибель ему более не угрожают.

«А незнакомец?!»

Обернувшись, Девен взглянул поверх парапета в сторону крыши покоев, где Елизавета слушала вирджинал. На мокрой от ливня свинцовой кровле не было никого, люки, ведущие в башенки по углам пристройки, оказались заперты, а сквозь рокот грозы до ушей его донеслись отголоски музыки. Однако все это означало только одно: пока – пока! – никто не пострадал.

Если бы даже Девен мог спрыгнуть вниз, врываться к королеве вымокшим до костей да в рваном дублете, набивка коего свисала наружу, точно белые ватные потроха, было бы непозволительно. Поднявшись на ноги, он скривился от боли в разбитых коленях и захромал вдоль Долгой галереи назад, к дверце, что вывела его на крышу.

Как и следовало ожидать, принесенные им вести породили страшную суматоху. С постели немедля было поднято великое множество людей, однако незваный гость исчез без следа. В скором времени Девену, уже не оставлявшему за собою луж, но все еще изрядно мокрому, пришлось излагать лорду Хансдону всю свою историю, с прибытия и до последних минут.

– Лица его вы вовсе не разглядели? – спросил Хансдон, отбивая пальцами на столе тревожную дробь.

Девен был вынужден отрицательно покачать головой.

– Он низко надвинул на лоб шляпу, а стояли мы на некотором отдалении, при свете одной-единственной свечи. Сложением он, кажется, был мелковат, и одет скорее как работник, чем как джентльмен, но большего я сказать не могу.

– Куда он, по-вашему, мог направиться, когда вы потеряли его из виду?

Те самые покои примыкали углом к комнатам придворных, окаймлявшим Нижний двор, а оттуда злоумышленник мог побежать почти куда угодно, хотя громада Большого зала заставила бы его обогнуть двор кругом – если, конечно, ему хотелось попасть куда-то еще. Удобного спуска на землю поблизости не имелось: все здания – самое меньшее двух этажей в высоту. Будь у него веревка, он мог бы скрыться в окне второго этажа, но никаких веревок на крыше не нашли. Следов промокшего до нитки человека в дворцовых комнатах – тоже.

В последний раз Девен видел этого человека, когда оба они достигли конца галереи, после чего незнакомец… прыгнул за край.

Хотя нет, не совсем. Да, прыгнуть-то он прыгнул, но вверх, в воздух – совсем не так, как прыгал бы тот, кто намерен был приземлиться на покатую кровлю внизу.

А дальше… Дальше память услужливо подсовывала одно лишь хлопанье крыльев.

Дрожа в неудобной мокрой одежде, Девен вновь покачал головой.

– Не могу знать, милорд. Вероятно, в сады, а оттуда – в Темзу. А может, у берега его ждала лодка.

Как злоумышленнику удалось спуститься в сады с высоты второго, а то и третьего этажа, Девен сказать не мог, но лучшего объяснения у него не имелось.

У Хансдона, очевидно, тоже.

– По-видимому, сейчас королеве ничто не угрожает, – мрачно поджав губы, сказал он. – Однако на будущее нужно держаться настороже. А если увидите этого малого снова…

– Понимаю, милорд, – кивнул Девен.

Он мог бы столкнуться с этим малым на улице, нос к носу, и все-таки не узнать его. Однако теперь Девен твердо поверил в то, во что раньше, откровенно сказать, как-то не верилось: оказывается, враги королевы действительно могут угрожать ее жизни. Выходит, его долг – не просто стоять у ее дверей с золоченым топориком…

Что ж, дай Бог, чтоб больше этаких угроз не возникало, но, если уж возникнут, в следующий раз он постарается не оплошать.

Воспоминания: 12 июля 1574 г.

Спящий неопрятно, некрасиво раскинулся на кровати. Сброшенные одеяла открывают взгляду стареющее тело – обвисшее брюшко, обыкновенно спрятанное под гороховыми дублетами, редеющие темные волосы… Да, зашедший и вполовину не так далеко, как некоторые из прочих придворных, он все еще довольно строен, однако годы начинают брать свое.

Но в мыслях – вернее, в ночных грезах, он все еще молод и крепок, каким был лет десять, а то и двадцать тому назад.

И это прекрасно соответствовало целям существа, заглянувшего к нему с ночным визитом.

Как оно проникло внутрь? Этого не смог бы сказать ни один сторонний наблюдатель. Возможно, сквозь щель под дверьми, а может, сгустившись из вещества самой тени. Вначале оно проявило себя всего лишь как рябь в воздухе, затем обрело смутную форму и мягко, неслышно поплыло через спальню к кровати.

Нависнув над спящим, странное создание приняло более отчетливый облик и обрело даже цвет. Колышущаяся рубашка, не стесненная узами корсета, кертла и прочих придворных нарядов. Концы распущенных рыжих волос едва не касаются кожи спящего. Высокий лоб; карминово-алые губы, слегка приоткрытые в зовущей улыбке…

Спящий вздохнул и обмяк, погружаясь в сон глубже прежнего.

Он, Роберт Дадли, охотился – мчался быстрым галопом через просторы полей вслед за гончими, звонко залаявшими, завидев дичь. Рядом скакала дама, рыжеволосая дама. В голове промелькнула смутная мысль, будто еще миг назад она была не такой (и в сем он ничуть не ошибся), однако теперь она сделалась моложе, а ее рыжие волосы стали немного темнее.

И вот они уже не скачут, а идут, и гончие куда-то исчезли. Слева, в камышах, журчит, смеется невидимый ручеек. Сквозь полог листвы сочатся на землю теплые, золотисто-зеленые солнечные лучи, впереди, за опушкой, простирается травянистый луг, а на лугу виднеется… домик? Нет, беседка. Будуар.

Занавеси призывно колышутся вокруг стоящего внутри ложа.

Одежда исчезает, стоит лишь вспомнить о ней. Оставшись нагими, оба падают на ложе. Каскады рыжих волос смыкаются вкруг него, точно еще одна занавесь, и Роберт Дадли с восторгом глядит в лицо Летиции Ноллис. Весь разум и логика рассыпаются в прах, не устояв перед натиском нахлынувшей страсти.

Раздуть огонек прежнего флирта в буйный пожар проще простого. По пробуждении он ни о чем не вспомнит – ну, разве что сохранит некие смутные воспоминания о неких туманных ночных грезах, однако и это прекрасно послужит цели. А если Летиция Ноллис на самом-то деле – Летиция Девере, леди Херефорд, состоит в браке с другим, все это неважно: ведь Дадли на ней не жениться. Он должен всего-то отдать ей сердце, отвратившись душою от прежнего предмета любви – его возлюбленной королевы Елизаветы.

Роберт Дадли, граф Лестер, глухо, утробно стонет, ворочается на простынях, не ведая ни о чем, кроме заполонивших сознание грез. Над ним колышется призрачный облик Летиции Ноллис, прекрасной, как никогда – даже в расцвете юности.

Европейские схоласты немало говорят о демонах, коих именуют суккубами. Однако на белом свете подобными силами обладают самые разные существа, и не все они служат дьяволу.

Некоторые служат королеве дивных и рады исполнить ее приказ, разлучив королеву смертных с самым преданным и постоянным поклонником.

Однако от этаких излишеств человек может и умереть…

Призрачная фигура утрачивает четкость, вновь обращается в мутную дымку, и граф Лестер с недовольным, разочарованным вздохом погружается в сон без сновидений.

Ничего. Впереди новые ночи. Навестившее его создание почитает себя художником, истинным мастером. Оно будет трудиться над сим шедевром без спешки, растя его страсть мазок за мазком, пока не завладеет всеми его помыслами. А вот когда сердце его отвратится от королевы смертных и работа будет завершена…

Что ж, тогда будут новые смертные. Для столь искусного творца у Инвидианы дело всегда найдется.

Дворец Уайтхолл, Вестминстер,

3 ноября 1588 г.

Остановившись перед отполированным зеркалом, Девен провел ладонью по подбородку – не осталось ли где щетины? С утра Колси побрил его, а его волосы были насвежо острижены в сдержанном стиле, согласно последней моде; оделся он в пунцовый дублет с ниспадающим воротником, полученный от портного только вчера, когда двор завершил переезд в Уайтхолл, и даже низкие туфли украсил шелковыми лентами. Одним словом, выглядел он куда лучше, чем в тот день, когда впервые предстал перед королевой, и все же чувствовал себя почти столь же ущербным.

– Пора бы вам пошевеливаться, хозяин, – раздался позади голос Колси.

Напоминание было вполне своевременным, хотя и малость развязным: время от времени Колси забывал, что Девену он не отец и командовать им не вправе. Это заставило глубоко вздохнуть, отвернуться от мутного отражения в зеркале и, точно всадник с копьем наперевес, устремиться к дверям.

С копьем наперевес… Он уже думал о возможном участии в грядущих турнирах в честь Дня Коронации, но понимал: все это – пустая трата времени и денег. Разумеется, турнирное мастерство могло бы привлечь внимание королевы, однако к копью он был в лучшем случае равнодушен. Придется довольствоваться обычным парадным шествием Благородных пенсионеров – во время празднеств они устроят вокруг Елизаветы пышное воинское представление.

Однако сосредоточиться на параде было трудновато: ноги несли его навстречу вполне реальной возможности преуспеть при дворе.

Потеребив аппликации, украшавшие нижнюю кромку дублета, он усомнился, не слишком ли они фривольны. Пустая мысль – времени на переодевания у него уже не было, но сегодня он сомневался в себе на каждом шагу.

Оставалось лишь стиснуть зубы и гнать все тревоги прочь.

К его приходу в приемной собралось около десятка человек, а уж приходивших и уходивших было еще больше. Таковы неизбежные следствия отсутствия при дворе, пусть даже твои обязанности выполняет кто-либо вроде Била. По счастью, Девену было назначено, и после непродолжительного ожидания его препроводили в кабинет, где сидел над небольшой стопкой бумаг главный секретарь Ее величества.

Выступив на середину комнаты, Девен преклонил колено на половике.

– Господин секретарь…

В свете неяркого ноябрьского солнца, сочившемся внутрь сквозь узкие окна дворца, сэр Фрэнсис Уолсингем выглядел изрядно усталым. Да, разговоры о его болезни не были ложью, следы ее проступали на лице главного секретаря со всей очевидностью. Прежде Девен встречался с ним дважды (все прочие дела велись через посредников), а потому ему было с чем сравнивать. Для англичанина Уолсингем был смугловат, но хворь сообщила его коже нездоровую бледность, а под глазами оставила темные круги.

– Рад, – сказал Девен, – что Господь счел уместным поправить ваше здоровье.

Уолсингем взмахнул рукой, веля ему подняться.

– Да, заболел я весьма некстати, но теперь это в прошлом. Бил говорит, вы хотите меня о чем-то просить.

– Так и есть.

Девен ожидал вступления более продолжительного, однако, учитывая груду ждущей Уолсингема работы, удивляться тому, что тот предпочел перейти прямо к делу, пожалуй, не стоило. Это побуждало Девена говорить прямо, а прямота нравилась ему куда больше, чем умащение собственных слов густым слоем красноречия – особой и крайне важной разновидности придворного искусства.

– Я хотел лично поблагодарить вас за протекцию, благодаря коей теперь состою на службе в Отряде благородных пенсионеров.

– Невеликое дело, – откликнулся Уолсингем. – Вы неплохо служили мне среди других протестантов в Нижних Землях, а ваш отец немало помог Ее величеству в прекращении публикации крамольных памфлетов.

– Рад был служить, – сказал Девен, – но надеюсь, что могу оказаться полезным и впредь.

В темных глазах собеседника не отразилось ничего, кроме легкого любопытства.

– Продолжайте.

– Господин секретарь, работа, что я выполнял для вас на континенте, наглядно показала мне: защита Ее величества, защита Англии, зависит от разного рода действий. Одни из них – действия флота и армии – общеизвестны. Другие же – нет. Вы, очевидно, один из полководцев последних, тайных войн.

Уголки губ главного секретаря дрогнули в легкой улыбке, скрытой густой бородой.

– Вы говорите об этом в столь поэтическом ключе. Однако, боюсь, поэзии в нашей работе не много.

– К поэзии я и не стремлюсь, – заверил его Девен. – Ищу лишь возможности оставить свой след в нашем мире. Следовать по стопам отца, в Почтенную компанию торговцев канцелярскими принадлежностями, мне не интересно, и Грейс-Инн меня также не привлекает. Говоря со всей откровенностью, я стремлюсь оказаться полезным человеку наподобие вас – влиятельному, наделенному властью не оставить меня без награды. Мой отец заслужил звание дворянина, я же надеюсь достичь еще большего.

Вот это, стоило надеяться, пробудит в душе господина главного секретаря толику сочувствия. Сам Уолсингем был рожден в семье, обладавшей куда более обширными связями, чем семья Девенов, однако и рыцарского звания, и должности в Тайном Совете добился сам. Удастся ли Девену поразить столь высокую цель? Сомнительно, однако он будет метить как можно выше.

Но, может быть, его слова обернутся вспять, словно нож в руке, и поразят его самого?

– Значит, на службу вас зовет не любовь к Англии и ее королеве, а собственные амбиции, – сказал Уолсингем.

Подавив непроизвольный порыв втянуть голову в плечи, Девен опрометью бросился спасать все, что еще можно спасти.

– Одно другому не противоречит, сэр.

– Для некоторых – еще как.

– Господин секретарь, я вовсе не диссидент-католик и не изменник, болтающийся на конце шнурка, стягивающего кошелек иноземных владык, но честный и верный англичанин.

Уолсингем смотрел на него, словно бы взвешивая все его достоинства и недостатки, всю слабость и силу, одним лишь взглядом. По-своему разговор с ним был столь же нелегок, как аудиенция с Елизаветой.

Под острыми жалами его глаз Девена потянуло продолжать – выложить на стол одну из немногих имеющихся карт, которая сможет склонить главного секретаря на его сторону и исправить вред, нанесенный сказанным прежде.

– Слышали ли вы о происшествии в Хэмптон-Корт?

Уолсингем кивнул. Разумеется, он обо всем слышал.

– Тогда вам должно быть известно, что на злоумышленника наткнулся не кто иной, как я.

– И пустился за ним в погоню по крышам.

Девен с силой сцепил пальцы за спиной.

– Пусть так. Конечно, господин секретарь, у вас нет причин верить мне на слово, но той ночью я был безмерно далек от мыслей о каких-либо амбициях. Я пустился в погоню, ничуть не заботясь о собственной безопасности. И я не из гордости все это говорю – просто хочу, чтоб вы поняли: имея на раздумья всего лишь миг, я подумал о благополучии королевы. А когда этот человек скрылся, исчез в ночи, – проклинал свою неспособность поймать его. Надо сказать, я вовсе не желаю снова бегать по крышам, а вы, господин секретарь, посвятили жизнь тому, чтоб в этом не возникало необходимости. Вы устраняете угрозы еще до того, как они приблизятся вплотную к Ее величеству. За это дело с радостью взялся бы и я. Мне очень хочется служить королеве и ее благополучию, не просто стоя у дверей с золоченым топориком в руках.

Он вовсе не намеревался говорить так долго, однако Уолсингем не перебивал, предоставив ему болтать, сколько заблагорассудится. Разумный ход: чем больше Девен говорит, тем менее обдуманными становятся его слова, тем более он склонен говорить от души. Оставалось только надеяться, чтобы душа подсказала речи скорее пламенного патриота, чем неоперившегося юного идеалиста.

– Так что же именно вы думаете делать? – спросил главный секретарь, нарушив молчание, последовавшее за сим финалом. – Драться с католиками? Обращать их в нашу веру? Шпионить?

– Я присягал служить Ее величеству здесь, при дворе, – отвечал Девен. – Но ведь вам, разумеется, нужны свои люди и здесь – не затем, чтоб добывать сведения, но чтобы слагать разрозненные донесения в единое целое. А я… – Он виновато улыбнулся. – Я с детства любил головоломки.

– Вот оно как…

За спиной Девена скрипнула дверь. Кто бы там ни явился, Уолсингем только махнул рукой, и они снова остались наедине.

– Значит, коротко говоря, вам хотелось бы разгадывать головоломки, служа мне.

И не без выгоды для себя… однако Девен был не так глуп, чтоб повторять это вновь, пусть оба и слышали те слова, по сю пору витавшие в воздухе.

– Мне хотелось бы, – после недолгих колебаний сказал он, – получить шанс доказать вам, чего я стою в подобных материях.

Ответ оказался верен – или, по крайней мере, неплох.

– Сообщите о своем желании Билу, – решил Уолсингем. – Шанс вы, Майкл Девен, получите. Смотрите же, не упустите его.

Не успели эти слова отзвучать, как Девен вновь преклонил колено.

– Благодарю вас, господин секретарь. Вы об этом не пожалеете.

Акт второй

Несть в свете иного блага, столь всеобъемлющего, как добрый государь, и несть в свете иного бедствия, столь всеобъемлющего, как государь дурной.

Бальдассаре Кастильоне.

«Придворный»

Комната невелика и начисто лишена обстановки. Что бы ни находилось здесь во времена оны, ныне она никому не нужна. Подобных покоев – забытых углов, опустевших после того, как владельцы их умерли, бежали или впали в немилость, в Халцедоновом Чертоге немало.

В таких местах он чувствует себя как дома: они пребывают в таком же небрежении, как и он сам.

Внутрь он вошел через дверь, но теперь не может ее отыскать, потому и бродит взад-вперед, от стены к стене, слепо ощупывает камень, будто черный мрамор вот-вот подскажет, куда же идти, где же искать свободы.

Рука касается стены и тут же отдергивается. Он вглядывается в поверхность, наклоняется так и сяк, точно человек, изучающий отражение в зеркале со всех сторон. Смотрит, и смотрит, и смотрит, затем, побледнев, отворачивается.

– Нет. Не стану смотреть. Не стану.

Однако смотреть-то придется: от собственных мыслей спасения нет. Теперь его взор привлекает к себе другая, дальняя стена. Нетвердым шагом идет он к ней, протягивает руку, касается пальцами камня, обводит черты возникшего перед глазами образа.

Лицо. Точно такое же, и в то же время совсем не такое, как у него. Рядом вторая фигура – точно такая же, как она, и в то же время совсем не такая. Он резко оборачивается, но ее с ним нет. Только ее подобие. Только в его воображении.

Против собственной воли поворачивается он обратно, желая и не желая видеть, и…

Пальцы скребут по камню, руки рвут со стены воображаемое зеркало, со звоном бьют его об пол, но облегчения это не приносит. Повсюду вокруг – зеркала, целиком покрывающие стены, вольно расставленные по полу, и в каждом – иное, свое отражение.

Вот мир, в котором он счастлив. Вот мир, в котором он мертв. Вот мир, где он никогда не попадал к дивным, никогда не отрекался от бренного бытия, дабы жить среди бессмертных созданий.

А вот мир, где…

Он разражается криком, отчаянно машет руками. Кулак обагряется кровью: посеребренное стекло – лишь плод воображения, но режет, как настоящее. А за одним зеркалом объявляется другое, и вот он уже мечется по комнате, бьет зеркала, швыряет о камень, и вскоре весь пол усыпан целым ковром обагренных кровью осколков. Однако руки колотят мрамор, еще и еще, кожа рвется в лохмотья, тонкие кости трещат…

Но вот воля к битве иссякла. Безвольно осев, опустившись на корточки в центре комнаты, он глубоко запускает в волосы искалеченные пальцы.

Повсюду вокруг – осколки разума, отражения тысячи иных жизней, разбитых вдребезги.

Многое мог бы узреть он, заглянув в них, однако и к этому у него более нет воли.

– Иных жизней нет, – шепчет он, пытаясь убедить самого себя в этом вопреки всему, что видят глаза. – Что сделано и миновало, того не исправить. Сей закон, сия истина выбита в камне и не померкнет со временем.

Кровоточащие пальцы тянутся к полу, выводят на мраморе странные, непостижимые иероглифы. Он должен записать. Записать всю правду о том, как все было. Иначе те, кто придет за ним, заблудятся в лабиринте зеркал и отражений, вовеки не отличат реальности от лжи.

Да, для них это будет неважно. Но это очень важно для него – для того, кто так долго пытался поведать людям истину об увиденном будущем. Дар провидца предал его, не принес ничего, кроме мук и отчаянья, вот он и ищет убежища в прошлом, вот и пишет хронику прошлого среди осколков сотен «было бы, да не сбылось».

Дворец Хэмптон-Корт, Ричмонд,

6 января 1588 г.

В зимнем воздухе веяло острой морозной свежестью, почти не притупленной лучами солнца, но с Темзы – в кои-то веки – дул только легкий бриз, едва колыхавший полы плаща Девена, спешившего через Тайный сад. Щурясь от яркого солнца, шел он среди голых клумб, укрытых слоями соломы. Он был назначен служить королеве за ужином в честь празднования Двенадцатой ночи[15], однако сии обязанности почти не препятствовали участию в общем веселье. Сколько же чаш иппокры[16] он осушил? Бог весть, но, похоже, на целую дюжину больше, чем следовало.

За ужином перебрал вовсе не он один, но сейчас это играло ему на руку: ведь в столь несусветную рань Девен поднялся не без причины. Пока многие из придворных и сама королева в постели, он – а также та, с коей он спешил встретиться – вполне могли улучить несколько минут для себя, вдали от любопытных взоров.

Она ждала его в Горном саду, стоя с подветренной стороны банкетного домика, тепло одетая в плащ и перчатки с меховой оторочкой. Стоило Девену склониться к ее лицу, она откинула на спину капюшон, и их холодные губы встретились в поцелуе, разом согревшем обоих.

– Мне пришлось подождать, – слегка задыхаясь, проговорила Анна Монтроз, когда поцелуй прекратился.

– Надеюсь, ты не слишком замерзла, – откликнулся Девен, растирая в руках тонкую ладошку. – Боюсь, иппокры было многовато…

– Ну разумеется, во всем виновато вино, – лукаво сказала Анна, но тут же заулыбалась.

– Оно воровски лишает мужчин рассудка и способности вовремя пробудиться.

Мороз покрыл землю и голые ветви деревьев десятками тысяч крохотных алмазов, и эта бриллиантовая россыпь являла собой прекрасную оправу для истинного самоцвета – для Анны Монтроз. Капюшон ее плаща оставался откинут, распущенные волосы отливали под солнцем блеском белого золота, а большие, переменчиво-серые глаза подошли бы самой Королеве Зимы, снискавшей столь шумный успех во время вчерашнего представления театра масок. Не из первых придворных красавиц… но этому Девен значения не придавал.

– Не пройтись ли нам? – сказал он, предлагая ей руку.

Оба степенно двинулись по спящим садам, согреваясь прогулкой. Появляться на людях вместе им было не заказано: Анна – дочь джентльмена, а значит, компания для него вполне подходящая… однако здесь имелись и кое-какие сложности.

– Ты говорила с госпожой? – спросил Девен.

Разговор, грозивший разрушить сверкающий покой утра, он начал не без колебаний. Однако это дело лежало на плечах тяжким бременем с тех самых пор, как он впервые заговорил о нем с Анной – то есть, вот уж который месяц. Зимой дел при дворе заметно прибавилось, бесконечные рождественские празднества позволяли разве что обмениваться краткими приветствиями при встречах, и теперь он сгорал от нетерпения, ожидая ответа.

Анна вздохнула, выпустив изо рта облачко пара.

– Да, говорила, и она обещала сделать, что сможет. Хотя дело не из легких. Королева не любит браков среди своих придворных.

– Знаю, – поморщился Девен. – Когда жена Скудамора решилась просить ее о позволении, королева ударила ее так, что сломала леди Скудамор палец.

– Счастье, что я при ней не служу, – мрачно сказала Анна. – Истории, что я слышала о ее нраве, просто ужасны. Однако я не из тех, на кого может пасть главный удар ее гнева: до благородной девицы на службе у графини Уорик ей дела мало. А вот ты…

«Женитьба – вовсе не скандал», – сказал отец год назад, провожая его на придворную службу. «Подыщи себе женушку», – говорили товарищи по отряду. В конце концов, так уж на свете заведено, чтоб мужчины брали женщин в жены. На свете… но не у королевы. Она остается девственницей, одинокой, а посему предпочитает видеть придворных такими же.

– Она просто завидует, – сказала Анна, будто прочитав его мысли. – В ее жизни нет любви, значит, не должно быть любви и в жизни окружающих – кроме любви к ней самой, разумеется.

Да, в общем и целом это было правдой, но также – не слишком-то справедливо.

– Отчего же, любовь у нее была. Конечно, самым низменным слухам о ней и покойном графе Лестере я не верю, но ведь она определенно питала к нему симпатию. Как, говорят, и к Алансону.

– К французскому герцогу, ее «лягушонку»? То была лишь политика, ничего более.

– Да что ты можешь об этом знать? – развеселившись, спросил Девен. – Когда он прибыл в Англию, тебе было никак не больше десяти лет!

– Думаешь, придворные дамы прекратили об этом сплетничать? Некоторые утверждают, будто ее привязанность была искренней, но моя леди Уорик говорит, что нет. Точнее, говорит, что любую привязанность, какая могла бы возникнуть в ее душе, королева держала в узде политических соображений. В конце концов, он был католиком, – рассудительно пояснила Анна. – Я думаю, все это – от отчаяния. Мария, идя под венец, была старой, а Елизавета, в свои-то сорок с лишком, еще старше того. То был ее последний шанс. И, потеряв его, она изливает досаду на окружающих, которые могут найти свое счастье друг в друге.

Ветер с Темзы усилился, будто выковал себе лезвие поострее. Охваченная дрожью, Анна накрыла голову капюшоном плаща.

– Довольно о королеве, – сказал Девен. – Я – один из ее Благородных пенсионеров, она зовет меня красавцем, делает мне незначительные подарки и время от времени находит меня забавным, но фаворитом ее мне не стать никогда. Вряд ли перспектива моей женитьбы так уж ее оскорбит.

В конце концов, сломанного пальца удостоилась Мария Шелтон, фрейлина Ее величества, а не Джон Скудамор из Благородных пенсионеров!

Неожиданно из недр капюшона Анны зазвучал громкий смех.

– Главное – чтоб ты не наградил меня младенцем и не угодил за это в Тауэр, как граф Оксфорд!

– Прежде мы убежим.

Романтичная глупость… Куда им бежать? Что он, Девен, видел в жизни? Лондон, Кент да еще Нидерланды. До первых двух рука королевы дотянется без труда, в последних и вовсе убежища не найти… однако Анна удостоила его изумленной улыбки, и как тут было не улыбнуться в ответ?

Но разочарование не замедлило вернуться, чтоб мучить его, как всегда. Дальше шли молча, пока Анна, почувствовав его настроение, не спросила:

– Что не дает тебе покоя?

– Проза жизни, – признался Девен. – Растущее понимание, что я и мои притязания обитаем в разных сферах мироздания, и я вряд ли смогу подняться столь высоко.

Обтянутая перчаткой рука поднялась и нырнула в сгиб его локтя.

– Рассказывай.

Вот потому-то он ее и любил. При дворе постоянно нужно следить, что говоришь: слова здесь – звонкая монета и в то же время оружие, с их помощью выуживают благодеяния у союзника, с их помощью наносят удар врагу. Среди придворных дам дело обстоит немногим лучше: быть может, Елизавета и запрещает своим леди серьезное участие в политике, однако они бдительно следят за расположением духа Ее величества и, улучив удобный момент, могут замолвить словечко за – или против – нужного просителя. Даже те, кого королева не станет и слушать, вполне могут донести сплетни до тех, чье слово для нее что-либо значит. Глядь – а репутация ничего не подозревающего человека изрядно испорчена, и всего из-за пары неосторожных слов…

А вот с Анной он надобности в этаких предосторожностях не чувствовал никогда, и за год знакомства она ни разу не предоставила ему повода для опасений. Однажды, еще осенью, Анна сказала, что в его обществе ей легко, что с ним она может держаться попросту, непринужденно, и он ее чувства вполне разделял. Возможно, она не из первых придворных красавиц и не самый богатый улов, но все это он с радостью обменяет на возможность высказывать все, что у него на уме.

– Вот гляжу я на лорда Берли, – заговорил он, начиная рассказ несколько издалека. – Большая часть того, что делает Уолсингем, построена на фундаменте, заложенном Берли. Мало этого: старый барон до сих пор не теряет связей с агентами и информаторами. А когда Берли умрет или – чему не бывать до самого Второго пришествия – подаст в отставку, его баронство, придворную должность и агентуру унаследует сын, Роберт.

– Но ты – не Роберт Сесил, – сказала Анна, когда он сделал паузу.

– Уолсингему мог бы наследовать Сидни – он был женат на дочери Уолсингема еще до того, как мы с тобой появились при дворе, но он мертв. А я не настолько симпатичен Уолсингему, чтобы занять его место. И, по всей вероятности, никогда подобных симпатий не удостоюсь.

Анна ободряюще сжала его предплечье. Гуляя, они держались слишком близко друг к другу – настолько, что ее фижмы на каждом шагу толкали его в бедро – но ни один не пытался отстраниться.

– Но так ли уж это нужно?

– Чтоб заниматься тем же, чем и Уолсингем? Да. Мне самому на подобное предприятие не хватит ни денег, ни связей. Мы с Билом вечно переправляем в обе стороны, по цепочке, письма да просьбы, добиваемся разрешений на заграничные поездки, помилований для заключенных, которые могут пригодиться, подарков и пенсионов в награду за услуги… Конечно, они нечасто получают плату, но очень важно, чтоб они знали: да, их могут вознаградить. А я не могу обещать наград: мне попросту не поверят. А если бы и мог… – Губы Девена дрогнули, скривившись от невысказанной досады. – Если бы и мог, я ведь не из советников королевы. Я – сын незначительного джентльмена, отличившийся в Нидерландах настолько, что награжден местом при дворе, услужливый и привлекательный настолько, чтобы порой удостаиваться предпочтения – но не более. И большего, очевидно, мне не достичь.

За время сей негромкой монотонной речи, из коей привычка к этаким мыслям досуха выжала всякую страсть, оба успели вернуться назад, к банкетному домику в центре сада. Утро было в самом разгаре. Вскоре королева прекратит почивать, и Девену придется, заступив в почетный караул, сопровождать ее в церковь, на службу в честь Богоявления. Однако в покоях переполненного по случаю зимних празднеств дворца было душно и тесно, в саду же царила свежесть и простота, и Девену очень не хотелось уходить.

Повернувшись к нему, Анна взяла его за руки. Тонкие пальцы в коричневом сукне мягко сомкнулись на изжелта-бурой коже его перчаток.

– Тебе двадцать семь, – напомнила она. – Те, о ком ты говоришь, старики. Своего положения они достигли со временем. Сколько лет было Уолсингему, когда Елизавета сделала его своим секретарем?

– Сорок один. Но он имел связи при дворе…

– Также заведенные за долгое время.

– Не все, не все. Большая часть – семейные: отцы, сыновья, братья, кузены, родня со стороны жены…

Пальчики Анны на миг сжали его ладонь, и Девен разом умолк.

– Тебя я ради политических выгод не оставлю, – поклялся он.

Эти слова породили на губах Анны улыбку, согревшую холодок серых глаз.

– Подобного я о тебе и не думала.

– Главное препятствие – королева. Нет, – поспешно добавил он, невольно оглядевшись, дабы убедиться, что в саду, кроме них, ни души, – я не хочу сказать о ней ничего дурного. Я ее верный слуга. Но предпочтения ее отданы выходцам из известных ей семей – особенно тем, что уже связаны с ней узами крови. К каковым я не отношусь.

Выпустив его руки, Анна поправила капюшон.

– Так что же ты будешь делать?

Девен пожал плечами.

– Быть полезным Уолсингему, насколько смогу. И надеяться, что он не оставит мою службу без награды.

– Тогда у меня для тебя кое-что есть.

Девен удивленно приподнял брови, но тут же нахмурился.

– Анна, я ведь уже говорил: тебе не подобает и небезопасно разносить сплетни.

– Слухи да сплетни – один из главных механизмов, приводящих в движение придворную жизнь, и тебе это прекрасно известно. Даю слово: я не подслушиваю у замочных скважин.

Ростом Анна удалась: верхушка ее капюшона достигала уровня его глаз, и посему ей не пришлось слишком запрокидывать голову. Вместо этого она, блеснув глазами, склонила голову набок.

– Неужто тебе ничуточки не любопытно?

Да, Девену было очень даже любопытно, и Анна это прекрасно знала.

– Так ли, иначе, а способ рассказать мне об этом ты все равно отыщешь.

– Да, я могла поступить и тоньше, но так будет проще всего, – заговорила Анна, скромно сложив перед собой опущенные руки. – На мой взгляд, дело пустяковое, но откуда мне знать: что, если этот пустяк – часть неких больших дел, известных и тебе, и твоему господину. Ты слышал о докторе Ди?

– Об этом астрологе? Да, месяц назад, в Ричмонде, он имел аудиенцию с королевой.

– Предмет ее тебе известен?

Девен покачал головой.

– Он пробыл при дворе всего день-другой, и я с ним не разговаривал.

– Моя леди Уорик говорит, будто дело касается каких-то неурядиц касательно его дома и книг. За время путешествий кто-то разграбил его библиотеку, и теперь он ищет возмещения. Думаю, ты еще увидишь его, или, по крайней мере, услышишь о нем от тех, кто примет в тяжбе его сторону.

– Наподобие твоей графини?

– А я-то думала, тебе не хочется, чтоб я разносила сплетни, – лукаво сказала Анна, рассмеявшись при виде деланно-сердитой гримасы на его лице. – По-моему, твой господин знает о его положении – они ведь друзья, не так ли? – но, если хочешь, я могу разузнать побольше.

Вот так, сколь бы ни больно было сие сознавать, зачастую и действовала сеть шпионажа. Считаные единицы из тех, кто поставлял Уолсингему сведения, делали это целенаправленно и организованно, намеренно проникали туда, где им вовсе не место, и переодевались теми, кем не являлись. Большая часть нужных сведений стекалась к главному секретарю от господ, что попросту держали глаза и уши открытыми, а увидев или услышав что-либо интересное, писали ему.

От господ… а порой и от дам.

Казалось, Анна расслышала эти мысли. Да что ж он, прозрачен для нее, как стекло?

– Одним словом, я не предлагаю тебе сведений о происходящем при дворе императора Священной Римской империи или в тайных кабинетах Папы. Я просто сообщу, когда доктор Ди вновь нанесет визит графине.

– Но не могу же я просить даму шпионить, – сказал Девен. – Ведь это бесчестно.

– Слушать, что говорят вокруг, вовсе не шпионаж, да и ты меня ни о чем не просишь. Я делаю это по собственной доброй воле. Считай все это… неосязаемого сорта приданым, полученным вперед.

Вновь взяв Девена за руку, Анна потянула его за собой, а когда оба оказались в тени банкетного домика, коснулась ладонью его щеки.

– Ну, а теперь, – сказала она, еще раз поцеловав его, – я должна возвращаться. Моя госпожа вскоре проснется.

– Как и моя, – пробормотал Девен, кое-как совладав с часто забившимся сердцем. – Так ты расскажешь, что говорит графиня? Прогневает ли королеву мысль о нашей свадьбе?

– Расскажу, – посулила Анна. – Как только удастся.

Воспоминания: 21 декабря 1581 г.

Многие уголки подземного дворца представляли собою длинную череду комнат: одна открывается прямо в другую, и так далее, и так далее. Порой эти скопища комнат окружали замкнутые дворики, украшенные статуями или ночными цветами, порой они соединялись меж собой сводчатыми галереями, увешанными гобеленами да многокрасочными живописными полотнами.

Но были здесь и иные ходы – потаенные. Те, что известны немногим из дивных, а из смертных – почти никому.

Человек, препровождаемый во дворец одним из потайных коридоров, являл собою редчайшее из исключений.

Из прочих смертных, приведенных этим путем, большинство были миловидны, а если нет, нехватка внешней красоты компенсировалась влиятельностью при дворе или в делах торговли. Этот же был не таков. Плащ и башлык у него отняли, выставив на всеобщее обозрение уши, изувеченные ножом палача. Был он отнюдь не стар, однако коварство и подозрительность – а в эту минуту и страх – лишали его лицо всякой привлекательности.

Не отличался он и влиянием. Можно сказать, был он никем, однако знал кое-что о малом народце, и вот теперь изыскания привели его сюда – в мир, о существовании коего он в жизни не подозревал.

Подземный ход завершился дверью, окованной бронзой и выкрашенной в черное. Один из провожатых смертного – горбатое, подобное гоблину существо – поднял костлявый кулак и постучал. Отклика изнутри не последовало, но в следующий же миг дверь распахнулась на щедро смазанных петлях, словно сама по себе.

Палата, в которую вошел смертный, оказалась столь же роскошна, сколь мрачен и гол был оставшийся позади коридор. Не устланный ни камышом, ни коврами мраморный пол украшала затейливая мозаика – странные фигуры, которые ему очень хотелось рассмотреть повнимательней. Вдоль стен мерцали холодные серебристые огоньки. Стоило искоса приглядеться к ним – и смертному почудился в их глубине трепет крылышек. Со стен палаты, также мраморных, через равные промежутки свисали цветистые шелковые гобелены, расшитые самоцветами. Потолок украшала мастерски выполненная астрологическая карта, отображавшая нынешнее расположение звезд высоко наверху.

Но всю эту роскошь затмевала собою занавесь прямо перед ним.

Что это – черный бархат, искусно отделанный серебром? Или серебряная парча, кропотливо расшитая черным шелком? Его эскорт, его стража встала меж ним и занавесом, словно не сомневаясь, что он непременно захочет подойти к этому чуду ближе. Некоторые камни, украшавшие ткань, определенно были алмазами, другие же сверкали куда ярче, живее любого алмаза, какие ему только доводилось видеть. Нижний край занавеси отягощала канва из жемчужин величиною с яйцо колибри. Одна эта занавесь являла взору богатства, равными коим могли бы владеть лишь коронованные владыки Европы – и то далеко не все.

Получив от одного из стражей пинок под колено и рухнув на пол, он ни в малой мере не удивился. Мрамор оказался холоден и тверд, но он терпеливо ждал.

И вот из-за занавеси раздался голос:

– Ты ищешь магии, Эдвард Келли.

– Да.

С первой попытки ответ прозвучал хрипло, почти неслышно.

– Да, – повторил он, облизнув губы. – И я нашел, что искал.

Нашел то, о чем прежде не мог и мечтать!

Из-за занавеси донесся негромкий холодный смех. Голос звучал мелодично, уверенно. Если лицо его обладательницы хотя бы отчасти под стать голосу, должно быть, она – прекраснейшая из дивных леди, когда-либо звавших Англию родиной!

Леди… а может, и королева? Вряд ли такие богатства – обычное дело даже среди эльфов и фей.

А леди, скрывавшаяся за занавесью, заговорила снова:

– Ты нашел лишь жалкие крохи, объедки со стола магии. На свете есть большее, куда большее. Хочешь познать тайны сотворения мира? Они хранятся под переплетами наших книг. Хочешь обращать неблагородные металлы в золото? Для нас это – детская забава.

Золото фей… Спустя недолгое время золото фей обращается в камни и листья, но, покуда оно еще звенит и блестит, даже с ним можно добиться многого. К тому же, хоть это и плохая замена истинной трансформации, философскому камню, подобные знания могут послужить хорошим подспорьем его алхимическим штудиям.

Да, здесь для него накрыт настоящий пир!

– Я стану самым смиренным учеником вашей светлости, – склонив голову, сказал он.

– Не сомневаюсь, – откликнулась леди за занавесью. – Но знай, Эдвард Келли: всяк дар имеет свою цену. А уж дары дивных – особенно.

Эдвард Келли был человеком ученым. Некоторые ученые книжники полагали дивных бесами в ином обличье. Другие помещали их в иерархии творения на полпути меж Раем и Адом – выше людей, но ниже небесных сил, служащих Господу.

Кто бы и как ни объяснял их природу, все соглашались в одном: заключать сделки с их племенем – предприятие крайне опасное. Однако… кто из людей, претендующих на научное любопытство, нашел бы в себе силы повернуть назад, увидев то, что открылось ему?

Пришлось сглотнуть – иначе голос не слушался.

– Какую же цену вы требуете?

– Требую? – Казалось, леди за занавесью оскорблена. – Нет, я не стану требовать от тебя ни бессмертной души, ни первенца. У меня попросту есть к тебе просьба, которую, ты, полагаю, сочтешь вполне приемлемой.

Это звучало куда как подозрительнее откровенного требования. Не сводя глаз с жемчужных подвесок, Келли безмолвно ждал продолжения. Жемчужины слегка не достигали пола, и меж ними, в тени за занавесью, вроде бы – вроде бы! – виднелся край блестящих юбок.

– Есть на свете смертный герметист, книжник, известный как доктор Джон Ди, – сказала леди после продолжительной паузы.

Келли кивнул, но тут же вспомнил о том, что леди его не видит.

– Да, мне он известен.

– Он стремится беседовать с ангелами. И с этой целью нанял на службу человека по имени Барнабас Сол. Моя к тебе просьба – занять место этого Сола. Человек этот – не более чем шарлатан, мошенник, вошедший в доверие к доктору Ди. Мы устроим так, что доверие он утратит, а ты придешь ему на смену как ясновидец, гадатель по хрустальному шару.

Но Келли знал: на этом дело не кончится.

– А дальше? Допустим, я заручился доверием Ди – если, конечно, это удастся…

– Это устроить несложно.

– Что мне надлежит делать после?

– Ничего дурного, – заверила леди за занавесью. – С ангелами ему не побеседовать, какого бы ясновидца он ни нанял себе в помощники. Но в наших интересах – чтоб он полагал, будто ему это удалось. Когда Ди будет просить тебя заглянуть в хрустальный шар, описывай ему свои видения. Кое-что можешь выдумать сам, если того пожелаешь. Но время от времени в шаре будет появляться один из моих слуг и сообщать тебе, что говорить. Взамен мы обучим тебя всем тайным наукам, какие тебе угодны.

Какое ему, Келли, дело, если малый народец введет доктора Ди в заблуждение? Он с этим человеком даже не знаком! И все же просьба внушала тревогу.

– Можешь ли ты обещать, что сказанное мной не повредит ему? Можешь ли дать в этом слово?

Безмолвные дивные существа из его эскорта окаменели.

За занавесью молчали. Сколь же серьезно он оскорбил хозяйку? Но если эта леди намерена слать ему видения, что доведут доктора Ди до измены или еще чего-либо пагубного…

– Я даю тебе слово, – отрывисто, жестко, совсем не тем тоном, что прежде, сказала леди за занавесью, – что не отдам приказаний слать доктору Джону Ди видения, которые причинят ему вред. Если же ты введешь его в заблуждение собственными выдумками, в том нашей вины нет. Устроит ли тебя это, Эдвард Келли?

Да, стоит надеяться, этого будет достаточно, чтоб хоть отчасти связать ей руки. На большем Келли настаивать не решался, однако у него имелась еще одна просьба, никак не связанная с первой.

– Весьма благодарен, – сказал он, вновь склонив голову. – Позволив прийти сюда, вы уже одарили меня превыше всякой щедрости. Но, пусть это с моей стороны и слишком дерзко, у меня есть еще одна просьба. Ваш голос, леди, сама красота – могу ли я иметь счастье увидеть ваше лицо?

Снова молчание, но на сей раз эскорт не счел его слова решительно неподобающими.

– Нет, – ответила леди. – Сегодня ты меня не увидишь. Но вот однажды, в будущем, если твоя служба придется мне по нраву – быть может, ты, Эдвард Келли, и узнаешь, кто я.

Действительно, он хотел взглянуть на ее красоту, однако ее догадка оказалась верна: еще ему было интересно посмотреть, кому служит… да только не тут-то было.

Примет ли он на себя сии обязательства в обмен на то, чему могут научить его дивные?

На этот вопрос он ответил еще до того, как согласился спуститься следом за ними под улицы Лондона.

– Я буду служить вам, леди, и отправлюсь к доктору Ди, – сказал Эдвард Келли, поклонившись столь низко, что лоб его коснулся холодного мрамора.

Халцедоновый Чертог, Лондон,

5 февраля 1590 г.

Дневного сада – в противоположность ночному – в Халцедоновом Чертоге не имелось, однако именно так, ночным, сад и назывался. Невероятно огромный, он был сравним размерами лишь с колоссальным приемным залом, однако характером обладал совершенно иным: холодная геометрическая правильность камня здесь уступала место мягкой земле да плавным изгибам ветвей. Сердце сада рассекали надвое тихие воды подземной лондонской речки Уолбрук. Дорожки вились среди великолепно ухоженных клумб луноцвета, цереуса и вечерней примулы, колонны и чаши фонтанов обвивали тянущиеся кверху плети душистого дурмана, унизанные гирляндами желтых, белых, розовых цветов, изящных, точно крохотные ангельские трубы. Там и сям возвышались вазы, полные лилий из дальних земель Волшебного царства. Ночь продолжалась здесь вечно, и воздух был полон нежных ароматов.

Вдохнув полной грудью, Луна почувствовала, как некое внутреннее напряжение мало-помалу отпускает ее, сходит на нет. Как бы ни нравилась ей жизнь среди смертных, занятия изнурительнее она в жизни не ведала. Да, принять человеческий облик ради недолгой прогулки в Ислингтон и обратно легко, но жить с людьми постоянно – дело совсем иное. В эти минуты возвращение в Халцедоновый Чертог казалось чем-то сродни глотку прохладной чистой воды после долгого дня на солнцепеке и жарком ветру.

Свод подземелья над головой был окутан тенью и усеян сверкающими волшебными огоньками – крохотными, почти неразумными созданиями, ниже даже огней, блуждающих над болотами, едва сознающими себя настолько, чтоб зваться дивными. Образуемые ими созвездия время от времени менялись, являя собою такую же неотъемлемую часть сада, как клумбы и струившиеся через них ручейки. Теперь они изображали фигуру охотника, подброшенного в воздух рогами оленя.

Тревожный знак. Новые столкновения с Дикой Охотой?

В саду Луна была не одна. Невдалеке, под изящно остриженным падубом, собралась кучка из четверых дивных. Один, черноперый малый, устроился в ветвях, а еще две леди обступили третью, сидевшую на скамье с раскрытой книгой в руках. Что там она читала вслух, Луне расслышать не удавалось, однако чтение порождало среди слушателей немало веселья.

Звуки шагов по мощеной дорожке заставили их обернуться.

– Должно быть, вы пришли рано, – выдохнула леди Нианна Кризант, поспешно подойдя к Луне.

– Да, я покончила с делами раньше, чем ожидала.

Действительно, Видар расспрашивал ее вовсе не так подробно, как мог бы. Луна даже не знала, счесть ли сие тревожным знаком, или же просто свидетельством тому, что он не столь компетентен, как хотел бы полагать.

– Что у вас есть для меня?

Медовласая эльфийская леди окинула сад быстрым взглядом и поманила Луну за собой. Обе углубились в сад, отыскали себе скамью и сели. Да, скамья оставалась на глазах у собравшихся под сенью падуба и еще одной пары, расположившейся у чаши фонтана, но важнее всего было то, чтоб разговора никто не услышал.

– Расскажите же, – больше от возбуждения, чем из предосторожности зашептала Нианна, – каково поживает…

– Вначале – ваши новости, – оборвала ее Луна. – Затем я вам обо всем расскажу.

Давить на Нианну было довольно опасно. Работа среди смертных отчасти восстановила былое положение Луны, но не прежнее место в королевских покоях, и только Нианна – единственная из бывших товарок по оным – снисходила до разговоров с ней. Не хотелось бы Луне терять самый надежный источник сведений… однако, зная Нианну, она понимала, до каких пор может настаивать на своем.

Нианна надула губы, но уступила.

– Хорошо. Что вам угодно услышать прежде всего остального?

Луна указала на созвездие, образованное волшебными огоньками.

– Каковы отношения с Дикой Охотой?

– Далеки от идиллии, – слегка обескураженно отвечала Нианна, теребя тонкими пальцами эмалевую цепочку, свисавшую с пояса. – Ходят слухи, будто они наконец-то заключили союз с Дворами Севера…

– Подобные слухи ходят давным-давно.

– Да, но на сей раз они кажутся куда серьезнее прежнего. Ее величество заключила временное соглашение с Темером. Полк рыцарей Красной Ветви[17] встанет на нашу сторону в войне с Дикой Охотой – или со скоттами, или с обоими разом, если она воспользуется своим влиянием при дворе смертных, чтоб повернуть ирландские события в их пользу. По крайней мере, они согласны подумать над этим – вопрос лишь, сколь много помощи ей придется оказать им взамен.

Луна медленно перевела дух. Рыцари Красной Ветви… да, ценное подспорье, если Инвидиане удастся заручиться их помощью. Конечно, английские дивные в силах устоять против скоттов и сами, даже если приграничные красные колпаки[18] примут иную сторону, но Дикая Охота, как обычно, – угроза совсем иного толка. Единственное, что до сих пор держало их в узде – решительное нежелание втягивать в войну смертных. Ну, а Инвидиана была вовсе не столь глупа, чтобы покинуть надежные стены Халцедонового Чертога, погребенного под самым сердцем бренного Лондона, и встретиться с ними на их условиях.

– Активных угроз со стороны Охоты не наблюдалось?

– Всего лишь покуситель, – пренебрежительно отмахнулась Нианна. – Из католических попов. Если желаете взглянуть – по-моему, он все еще висит в караульном зале.

Нет, любоваться сим зрелищем Луна не желала. Неудавшиеся покусители и их казни были делом вполне обычным.

– Но со стороны Охоты?..

– Вот потому-то все и считают, что они действительно могли заключить союз с Дворами Севера.

Тревожные вести, если это так. Шотландские дивные не имели предубеждений против использования смертных в бою – многие годы они заключали договоры с ведьмами и посылали их на юг чинить беды. Ну, а вожди Дикой Охоты, неизменно претендовавшие на власть над тем или иным уголком Англии, вполне могли счесть, что земли и власть нужны им настолько, что на союзников, марающих руки, якшаясь со смертными, можно закрыть глаза.

Правда, Луна в этом сомневалась, но… не с ее позиций судить.

– Что еще?

Нианна задумчиво поднесла ярко раскрашенный ноготок к губам.

– Мадам Маллин ведет при дворе расспросы, желая выяснить, как нам удалось заключить сделку с морским народом. Не знаю, зачем Двору Лилии могут понадобиться эти сведения, но, видно, зачем-нибудь да нужны. Вам следовало бы держаться от нее подальше.

Да, либо заключить с нею сделку. Если это удастся провернуть, не прогневав Инвидианы.

– Продолжайте.

– Это все, что мне известно о ее целях. Дайте-ка подумать… ко двору являлись еще несколько дивных из сельских краев с жалобами на уничтожение их домов… – От этой мысли Нианна пренебрежительно отмахнулась: для нее, столь давно вхожей в личные покои Инвидианы, беды и тяготы деревенщины не стоили выеденного яйца. – О, да, и делегация мурианов[19] из Корнуолла – только что прибыли, а зачем – пока никому не известно. Что же еще? Леди Карлина завела себе нового смертного. Возможно, ей удастся на время оставить его при себе: Инвидиана вновь делит ложе с Льюэном Эрлом, так что мысли ее заняты иным предметом. А может, и нет.

Хитросплетения постельной политики Луну не интересовали. Возможно, кое-кто и отдавался им с головой, однако все это нечасто влияло на те материи, коими занималась она. О чем же она еще не спросила?

– А что испанский посол?

– Дон Яго до сих пор здесь и принял нескольких визитеров. По слухам, к нему ищет подступы растущая фракция испанских жителей, недовольных житьем в католической стране. Но что у них на уме, я не знаю: им вряд ли хватит численности и средств, чтобы существенно повлиять на правительство смертных, даже если они решатся повторить замысел Ее величества. Насколько мне известно, они могут обдумывать возможность эмиграции – сюда либо в Нижние Земли. Как знать, как знать…

Дивные покидали родные земли крайне редко, но это было неважно. У Луны остался к Нианне только один вопрос. Словно бы невзначай, она оглянулась на пару у фонтана, дабы убедиться, что те не прислушиваются к ее с Нианной разговору. Леди сидела на каменном бортике чаши, красуясь собою и алым платьем на фоне фантастического существа, изрыгавшего струи воды разом в пяти направлениях, а джентльмен стоял перед нею с раскрытой книгой и читал ей вслух. Увиденное на миг отвлекло: книга выглядела точно такой же, как та, что читали собравшиеся под падубом.

Стоило Луне подумать об этом – и книга вспыхнула ярким пламенем!

Джентльмен, вскрикнув от неожиданности, выронил пылающие страницы из рук. По земле словно пронесся крохотный вихрь. Проводив его взглядом, Луна увидела, что книга четверки под падубом тоже полыхнула, как факел. На фоне обугливающихся страниц мелькнул миниатюрный огненный силуэт создания наподобие ящерки, а затем саламандра снова метнулась вниз и скрылась среди садовых цветов. Какое-то время за нею тянулся тоненький дымный шлейф, но вскоре исчез и он.

– Что это? – не без опаски спросила Луна.

– Я не разглядела, но, по-моему – сала…

– Я не о существе. Что она сожгла?

– О‑о… – Нианна прыснула от смеха, но тут же виновато прикрыла губы ладонью. – Книга смертных. Весьма популярная при дворе, но, кажется, Ее величество не находит сие творение забавным.

Луна воздела очи горе́ и вновь опустилась на скамью.

– Ах, так это, должно быть, та самая поэма под названием «Королева фей»[20]?

– Вы о ней знаете?

– Королева – королева смертных – ее просто обожает, и, разумеется, всякий придворный, желающий снискать монаршей милости, должен появляться с ее экземпляром на людях или во всеуслышание цитировать ее при всяком удобном случае.

А также и вовсе без оного – и, надо заметить, Луну сие занятие изрядно утомило.

– По-моему, неудивительно, что Инвидиане она не по душе.

– Что ж, да, поэма весьма неточна. Но разве это повод для королевского недовольства? В конце концов, знай смертные всю правду – давно бы спустились сюда с крестами да сворой попов и выгнали бы нас вон.

Вот дура безмозглая… Оскорбительна отнюдь не неточность – кто же ждет точности от поэтов? Правда о дивных – в определенной мере – известна крестьянам, однако поэты берут эту правду, высушивают, мелют в порошок, мешают его с самыми неожиданными химикалиями и красят им нити, из коих ткут гобелены, имеющие с настоящими дивными и их житьем сходство разве что самое отдаленное.

Нет, оскорбление состояло в том, что образ носительницы титула Королевы фей со всей очевидностью символизировал Елизавету. Вот этого Инвидиана снести никак не могла.

Джентльмен у фонтана разразился громогласным стихотворным экспромтом о быстроте и неотвратимости королевского гнева. Выходило у него, надо заметить, неважно.

– А что насчет Фрэнсиса Мерримэна? – обратилась Луна к Нианне, оставив его декламацию без внимания.

– Что? – переспросила Нианна, заслушавшаяся экспромтом. – О, да. Кое-кто это имя слышал.

Как же трудно порой сдержать нетерпение! Того, годовой давности разговора с Тиресием, Луна отнюдь не забыла. При дворе Елизаветы Фрэнсиса Мерримэна не имелось – по крайней мере пока. Да, Луна подозревала, что искать его следует там – возможно, этот Мерримэн хранит секреты самой Елизаветы? – но и о других возможностях забывать не стоило.

– Вот как? Кто же слышал о нем?

Нианна принялась загибать унизанные драгоценными перстнями пальцы.

– Этот злосчастный малый Боббин… Леди Амадея Ширрел… и, думаю, еще двое-трое. Но это неважно. Все они твердят одно и то же – это имя каждый в свое время слышал от Тиресия. Некоторые пытались искать его, но никто ничего определенного не узнал.

Надежды лопнули, точно мыльный пузырь. Луна едва сдержала разочарованный вздох: не стоит Нианне думать, будто это дело для нее так уж важно. Она и без того убила немало времени, внушая сей леди достоинства сохранения расспросов в секрете, иначе слух о них достиг бы ушей Инвидианы прежде, чем смертный окажется у Луны в руках.

Слова Нианны лишний раз подтверждали подозрение, укреплявшееся день ото дня: она попросту начала поиски слишком рано. Тиресий – провидец, и если в помрачении ума не болтает о вещах, сроду не существовавших, то прорицает будущее. Возможно, этот Фрэнсис Мерримэн даже еще не рожден.

Но когда он появится на свет, Луна намеревалась отыскать его первой.

– Леди Луна, – выдохнула Нианна, потянув ее за рукав, – я собрала для вас сведения, как вы и просили, рассказала вам все придворные новости, ответила на все ваши вопросы. Не пора ли и вам рассказать о моей любви?

Ах, да…

– Он встретится с вами в ближайшую пятницу, в таверне под названием «Гончая», что находится близ Ньюгейта, – сказала Луна.

Смертные друзья или любовники для придворных редкостью не были. Некоторые из людей знали, с кем водят компанию, но большинство не ведало о сем ни сном ни духом. Джон Одли, клерк Уайтхоллской Дворцовой Свечной и Факельной Мануфактуры, относился к последним, и, чтобы устраивать свидания с ним, не выходя из образа служанки в доме лондонского торговца шелками и бархатом, Нианне требовалась помощь.

Разумеется, Нианна его не любила, но в данный момент эта связь кружила ей голову, и этого для нее, дивной леди, было вполне довольно.

На последовавшие вопросы Луна отвечала все с большим и большим нетерпением: описывать состояние бороды Джона Одли да подсчитывать, сколько раз он справлялся о своей возлюбленной служанке, ей было ничуть не интересно.

– Довольно! – резко сказала она, когда Нианна в седьмой раз осведомилась, не оказывал ли он знаков внимания другим дамам, а если да, как их зовут, каково их положение – одним словом, на кого ей наслать проклятие, чтоб впредь понимали всю глупость соперничества с феями. – Я не слежу за этим человеком днем и ночью. Я его и вижу-то от случая к случаю. И уговор наш был не о том, чтобы докладывать вам обо всех его делах, вплоть до съеденного за ужином. Встречу я вам устроила, последние придворные новости от вас выслушала, ну, а теперь убирайтесь.

Нианна грациозно поднялась на ноги, возмущенно всколыхнув юбками.

– Как вы смеете говорить со мной в столь пренебрежительном тоне? Кем это вы себя возомнили?

– Кем? – не без легкого ехидства улыбнулась Луна. – Пока вы таскаетесь за Инвидианой, носите за нею ее перчатки и веера да терпите приступы ее гнева, я каждый день ем бренный хлеб смертных и доношу ей о тайных делах Елизаветина двора. И, мало этого, свела вас со смертным, на коего вы положили глаз. А ведь оказанную в этом помощь недолго и взять обратно! Обратить его помыслы в сторону другой – дело несложное.

– Посмейте только, – зашипела леди Нианна, разом утратив всю дружескую задушевность и любезность манер, – и ваше тело еще до утра будет плавать в реке под мостом Миллениум, у пристани Куинхит, служа кормом рыбам да чайкам!

– Вот как? – переспросила Луна, устремив на нее немигающий взгляд. – Вы уверены?

Как же легко призвать на подмогу дух королевы! Конечно, Инвидиана не придет на помощь всякому дивному, кто ни заявит об этакой возможности, однако и оскорблением подобные заявления не сочтет: являть собою воплощение ужаса для придворных – это вполне соответствует ее целям. Порой она даже исполняет свои угрозы – просто затем, чтобы никто не расслаблялся. Лишенные зубов, угрозы быстро утратят всякий смысл.

Нианна – уже далеко не столь грациозно – опустилась на скамью: ведь Луна вполне могла найти нового информатора, что будет держать ее в курсе дел. Нет, Луне вовсе не хотелось вот так восстанавливать Нианну против себя, однако беседа с Видаром разозлила ее донельзя, не оставив ни грана терпения на мимолетное увлечение сей леди смертным человеком.

Распрощались они с ледяной куртуазностью, и Луна отправилась бродить по саду одна. Пара волшебных огоньков, оставив места в созвездии, спустились вниз, поплыли за нею, держась над ее плечами, но Луна взмахом руки прогнала их прочь. Утратившая место во внутренних покоях, она не располагала ни положением, ни королевской милостью, позволявшей удостоиться этакого украшения, и вовсе не хотела, чтоб кто-либо распустил слух о ее возросшей самонадеянности. К тому времени, как этот слух достигнет ушей тех, кто наделен властью, ничего не значащие причуды пары волшебных огоньков превратятся в ореол славы, созданный и надетый на голову ею собственноручно.

Разговор с Нианной утомил Луну до чрезвычайности. Поначалу она намеревалась задержаться в Халцедоновом Чертоге подольше и собственными глазами взглянуть на перемены в расстановке сил, однако расспросы об Одли обратили ее мысли назад, ко двору смертных. Понять страстное увлечение Нианны было несложно: Луна сама потратила великое множество времени и сил, изображая точно такую же связь.

Ноги сами собой привели ее в безлюдную пещеру под корнями черной ольхи. Раз уж маскарад позволено ненадолго прервать, она отправится в Ислингтон, отдохнет «У ангела», на дружеском попечении сестер Медовар, а после, восстановив силы, снова вернется к жизни и обязанностям Анны Монтроз.

Ричмондский дворец, Ричмонд,

12 февраля 1590 г.

Сезон Рождества миновал, а с ним ушло в прошлое и буйное праздничное веселье. В то время как привилегированная часть придворных, а среди них и графиня Уорик, продолжала квартировать неподалеку, в Хэмптон-Корте, ядро двора Елизаветы переместилось в Ричмонд – в куда как меньший дворец, служивший больше для дел, чем для развлечений.

Об этом Девен не сожалел бы ничуть, если бы не одно обстоятельство: с Анной он больше не виделся даже мельком. На Рождество Благородные пенсионеры были обязаны явиться ко двору в полном составе, но пополнение рядов облегчения никому не принесло – напротив, подготовка всего отряда к затейливым церемониям требовала дополнительных усилий, и усилий отнюдь не малых. Ричмондское житье оказалось аскетичнее и гораздо проще, да вдобавок предоставляло куда больше свободного времени.

Впрочем, легко достававшееся свободное время столь же легко и тратилось. Едва перебравшись в Ричмонд, Девен все чаще начал надолго уединяться с секретарем Уолсингема, Робертом Билом. Сколь бы простонародью ни хотелось верить, будто после победы над Армадой с испанской угрозой покончено, поток донесений от зарубежных агентов со всею наглядностью демонстрировал: радоваться рано, взгляды Филиппа Испанского по-прежнему устремлены в сторону еретической Англии и ее еретической королевы.

– Вы слышали, – заговорил Бил, откладывая очередную бумагу и протирая глаза, – что Эссекс желает командовать войсками, отправляемыми в Бретань?

В крохотном, жарко натопленном кабинете царила страшная духота. Воспользовавшись сделанной Билом паузой, Девен тоже отложил чтение, расстегнул дублет на груди и сбросил его. Узорный зеленый дамаст на плече разошелся по шву, однако дублет был весьма удобен, а в караул Фицджеральд Девена сегодня не назначал. С утра он, не удосужившись даже надеть воротника и манжет, выскользнул из своих комнат полуодетым и направился прямо к Билу в расчете провести вдали от придворных церемоний весь день.

Повесив дублет на спинку свободного кресла, Девен вновь вернулся мыслями к начатому разговору.

– Вы, как всегда, опережаете меня на целую голову, – признался он, вернувшись на место. – Я и не знал, что экспедиция в Бретань – дело решенное.

– Еще нет, но этого долго ждать не придется.

– Но королева ни за что не отпустит его туда, – возразил Девен, покачав головой. – Она в нем души не чает.

– А это значит, что в разочаровании своем он станет невыносим. Ему необходимо позволить отправиться за границу и вдоволь поубивать: возможно, это остудит его горячую голову.

– Если эти донесения точны, шанс у него скоро будет, – согласился Девен, зло скалясь на очередную бумагу.

Кому-то из агентуры удалось перехватить шифрованное сообщение, и Уолсингем передал его своему стеганографу, Томасу Феллипсу. Полученное от Феллипса донесение было написано предельно разборчиво, а едва освоенных азов испанского вполне хватало, чтобы прочесть его. Должно быть, загвоздка в самом содержании…

– Однако в точности этого, – продолжал он, – я очень сомневаюсь, если только Филипп не задумал поставить в строй всех испанских мужчин, женщин, детей и коров без остатка.

– Забудьте об Испании, – раздалось за спиной.

Резко обернувшись, Девен увидел на пороге Уолсингема, затворяющего за собой дверь. Лицо главного секретаря казалось изрядно измученным, а слова – весьма странными. Забыть об Испании? Ведь это же главный, смертельный враг, Враг с большой буквы! Пожалуй, скорее Филипп забудет о Елизавете, чем Уолсингем – об Испании!

– Не ты, Роберт, – уточнил Уолсингем, видя, что Бил собирается отложить свои бумаги в сторону, и тот со вздохом оставил бумаги при себе. – Девен, у меня для вас дело.

– Сэр?

Поднявшись на ноги и кланяясь, Девен от всей души пожалел о сброшенном дублете: не притянутые к нему шнуровкой, его бриджи, завязанные в лучшем случае небрежно, грозили вот-вот соскользнуть с талии.

Но Уолсингем не удостоил его полураздетый вид никакого внимания.

– Ирландия, – пояснил он.

– Ирландия? – переспросил Девен. Прозвучало это предельно глупо, однако заявление главного секретаря застало его врасплох. – А что там с Ирландией, сэр?

– Фицуильям обвинил Перрота в измене – в сговоре с Филиппом с целью свержения Ее величества.

Сэр Джон Перрот… Знакомство с этим именем Девен свел лишь недавно. Один из людей Уолсингема, Перрот полтора года назад вернулся в Англию из пределов Ирландии, куда был назначен лордом-представителем[21]. Выходит, Фицуильям – не кто иной, как сэр Уильям Фицуильям, его преемник.

– Не может быть, – сказал Бил, оставивший чтение и пристально вслушивавшийся в разговор.

– В самом деле, – согласно кивнул Уолсингем. – Не может. Вот потому-то вам, Девен, и предстоит, позабыв об Испании, обратить мысли в сторону Ирландии. Фицуильям на Перрота в обиде: уж очень ему не по нраву, что Перрот заседает в Тайном Совете, и Ее величество прислушивается к его мнению касательно ирландских вопросов. Еще сильнее задевает Фицуильяма то, что ирландские лорды завели моду писать прямо Перроту – через его, Фицуильяма, так сказать, голову. Словом, его неприязнь меня не удивляет. Удивительна форма, которую она приняла. Отчего именно такое обвинение и отчего именно сейчас?

Пришедшей в голову мысли Девену очень не хотелось высказывать вслух, но ведь Уолсингем, без сомнения, думал о том же самом:

– Скорее всего, сэр, ответ нужно искать в Ирландии.

Ехать туда? Ох, не хотелось бы… Помимо обычных неудобств, сопутствующих путешествиям в Ирландию, ради поездки придется надолго оставить и двор, и Анну. Однако он сам попросился к Уолсингему на службу, и теперь, если главный секретарь попросит послужить ему вдали от двора, идти на попятную нельзя. Тем более это будет знаком его доверия: прежде с дипломатическими миссиями куда-либо ездил только сам Бил.

Однако Уолсингем отрицательно покачал головой.

– Возможно, дойдет и до этого, но не сейчас. Подозреваю, причина – здесь, при дворе. Фицуильям – человек Берли. Сомнительно, чтоб Берли подстрекнул его к подобному, но что, если от меня ускользают какие-то межфракционные игры? Прежде чем посылать вас куда-либо, я велю вам присмотреться к двору. Кто проявляет интерес к Ирландии? Кто составляет петиции касательно ирландских дел, еще не дошедшие до Тайного Совета?

– Но, может, это вовсе никак не связано с Ирландией? Возможно, цель удара только в Перроте, а Фицуильям – просто самое подходящее орудие?

На это Бил согласно закивал, но Уолсингем вновь отрицательно покачал головой.

– Не думаю. Разумеется, насчет всего, касающегося Перрота, также держите глаза открытыми, но главное – Ирландия. Ищите все, что я мог упустить.

– Слушаюсь, сэр, – отвечал Девен, потянувшись за сброшенным дублетом.

– Все, что я мог упустить, – повторил Уолсингем, пока Девен поспешно продергивал шнурки сквозь петли по нижнему краю дублета и застегивал пуговицы. – Даже события давнего прошлого, случившиеся годы тому назад. Все, что бы ни удалось обнаружить.

– Слушаюсь, сэр.

Одевшись настолько, чтоб на люди показаться было не стыдно, Девен покинул кабинет. Первым делом ему предстояло отыскать Колси и привести себя в надлежащий вид, начиная с дублета: разошедшийся шов – такое, определенно, никуда не годится. Ну, а спокойный денек в приватной обстановке… похоже, с этим придется подождать.

Дворец Хэмптон-Корт, Ричмонд,

13 февраля 1590 г.

Тусклые, мрачные отсветы догоравших в камине углей едва позволяли разглядеть обстановку спальни – сундуки с одеждой и драгоценностями, кровати, заваленные грудами одеял, да убогие ложа тех, кто спал на полу.

Лежа в постели без сна, Анна Монтроз взирала вверх, в сторону невидимого в темноте лепного потолка, и вслушивалась в дыхание соседок. Вот неподалеку зазвучал легкий храп: графиню сморила дрема. Одна из прочих дам, негромко причмокнув, перевернулась с боку на бок. В камине вспыхнули на прощание несколько искр – то, не выдержав собственной тяжести, рассыпалось в золу прогоревшее полено. Спустя недолгое время храп стих: графиня уснула глубоким сном.

Безмолвная, словно призрак, Анна откинула одеяла и поднялась.

Не обращая внимания на устилавшие пол камыши, нещадно коловшие кожу босых ступней, она прокралась к двери. Дверные петли даже не скрипнули – недаром она постоянно держала их как следует смазанными. Уход ее мог бы выдать разве что негромкий глухой стук.

Полночь уже миновала, дворец почивал непробудным сном. К этому часу отправились спать даже придворные, предававшиеся запретным страстям. Однако темный плащ Анны в сей обстановке был не только символичен, но и вполне практичен, служа средоточием призванных ею несложных чар. Благодаря ему, всякий, кто мог бы бодрствовать, не увидит ее, если она сама того не пожелает.

В тонких лучах света, падавших внутрь сквозь окна, что выходили во двор, она миновала галерею и подошла к потайной лестнице, ведущей в сады. За день землю снаружи припорошил снег. Под белыми капюшонами, укрывшими плечи и головы, озаренные луной геральдические звери, возвышавшиеся по углам Тайного сада, выглядели еще фантастичнее, причудливее, чем обычно – словно застывшие на месте горгульи, готовые в любую минуту прийти в движение. Проходя мимо, Анна опасливо покосилась на них – но нет, статуи так и остались недвижным камнем.

Впереди, посреди Горного сада, в окружении деревьев, принявших под ножницами садовников образы жутких волшебных тварей, зловеще темнел банкетный домик. За ним, в отдалении, что-то бормотали самим себе укрытые тонким льдом воды Темзы.

Над самым берегом реки, в тени Водяной галереи, ее ожидали.

– Вы опоздали.

Не желая утруждаться воссозданием чар, Луна предпочла сохранить облик Анны Монтроз. Однако мыслить по-человечески ей было незачем, и посему она стояла на обледенелой земле босиком, а распахнутый плащ ее вольно развевался на ветру, что дул от реки.

– Нет, я пришла вовремя, – возразила она, и в тот же миг, как по заказу, звонарь в часовой башне дворца начал отбивать второй час после полуночи.

– О… виноват, – с хищной улыбкой сказал Видар.

Видар? Зачем он здесь? Обычно он присылал хлеб с каким-нибудь служкой из гоблинов. Что ж, доставлять ему удовольствие, спрашивая об этом, Луна не станет: по всей вероятности, ответ она вскоре узнает и без того. Посему она просто протянула руку.

– Будьте любезны. Действие прежнего почти на исходе.

Но Видар даже не шелохнулся – что, впрочем, ее совершенно не удивило.

– Так что же с того? Если только вы не полагаете, будто из реки сию минуту выскочит поп и именем своего небесного господина велит вам: «Изыди!», немедленное разоблачение вам не грозит.

Пару месяцев назад, сославшись на захворавшую родственницу в Лондоне, Луна сумела урвать себе несколько дней одиночества. Эти-то дни, проведенные в истинном облике, и позволили изменить режим: хлеб гоблины приносили по пятницам, но съедала она его по вторникам. Однажды такой запас времени может оказаться жизненно важным. Однако Видар обо всем этом не знал, оттого-то она, услышав, как он едва не помянул при ней Господа смертных, и изобразила подобающее случаю беспокойство.

– Госпожа может проснуться и обнаружить мое отсутствие, – пояснила она, уклоняясь от Видаровой колкости. – Мне лучше не медлить.

Видар лишь пожал костлявыми плечами.

– Скажете ей, что ускользнули на романтическое свидание со своей смертной игрушкой. Или придумаете что-нибудь еще. Что вы там ей солжете, мне дела нет.

Поудобнее прислонившись спиной к кирпичной кладке Водяной галереи, он скрестил руки на узкой груди.

– Что вы имеете сообщить?

Луна спрятала протянутую руку под плащ. Вот, значит, как… Тоже неудивительно: наверняка не одна она поставляет владычице Халцедонового Двора сведения о смертных, однако, если Видар счел дело настолько спешным, что сам явился сюда, это что-то да значит. Обычно он, подобно своей госпоже, которой изо всех сил старался подражать (и которую, в конечном счете, намеревался низвергнуть), избегал покидать надежные стены Халцедонового Чертога.

– Сэр Джон Перрот обвинен в измене, – заговорила она так, будто Видар об этом еще не знает. – Перрот – политическая креатура Уолсингема, и посему главный секретарь Елизаветы начал действовать в его защиту. Девену поручено выяснить, кто проявляет интерес к ирландским делам, и с какой целью.

О том, что и Девен, и Уолсингем пребывают в Ричмонде, она предпочла умолчать. На днях графиню Уорик вызывали туда, к королеве, только поэтому Луне и посчастливилось узнать о новом задании Девена; Видар же, узнав, сколь редко она встречается с ним, был бы недоволен. Девен – единственное звено, связующее ее с Уолсингемом. Без него ей почти ничего не добиться.

Видар забарабанил острым кончиком ногтя по драгоценной пряжке на рукаве дублета.

– Не просит ли ваша игрушка докладывать обо всем, что слышите?

– Нет, но он знает, что я сделаю это и без просьб, – ответила Луна, оторвав взгляд от ногтя, постукивавшего по пряжке, и глядя Видару в лицо – во впалые глаза, скрытые тенью. – Обвинение – наших рук дело?

Ноготь Видара замер.

– Вы здесь затем, чтоб выполнять повеление королевы, а не задавать вопросы, – сказал он.

Чем устранение Перрота может помочь переговорам Инвидианы с ирландскими дивными? Об этом Луна даже не догадывалась, однако Видарова попытка уклониться от ответа наглядно свидетельствовала: может.

– Чем лучше я понимаю намерения королевы, тем лучше могу служить ей.

Услышав это, Видар рассмеялся – язвительно, но от души.

– Какая очаровательная мысль – понять намерения королевы! Жизнь среди смертных внушила вам оптимизм, граничащий с глупостью.

Луна досадливо поджала губы, но тут же вновь приняла безмятежный вид.

– Тогда нет ли у вас для меня указаний? Или мне просто слушать и докладывать?

Видар призадумался, и это также кое о чем говорило: в этом деле Инвидиана предоставила ему некоторую самостоятельность. Выходит, он явился сюда не просто как вестник. Вот и ответ, отчего этой ночью хлеб ей принес Видар, а не гоблин.

Эти сведения Луна припрятала на будущее, в копилку скудных знаний.

– Ищите заинтересованные стороны, – осторожно, глубокомысленно ответил Видар. – Составьте им реестр. Чего желают, зачем, какие услуги готовы оказать взамен.

Значит, согласие с ирландскими дивными еще не достигнуто – в ином случае Луне велели бы искать дружбы с определенной фракцией. Быть может, обвинения в адрес Перрота – попросту демонстрация силы Инвидианы, призванная убедить ирландскую сторону в ее способности выполнить обещания?

Этого Луна, пребывая здесь, выяснить не могла, а леди Нианна – даже в самом дружеском расположении духа – никак не могла осведомлять ее обо всем происходящем при дворе. Что говорить, жить среди смертных, близ самого сердца Двора Тюдоров, купаясь в его величии, но не застревая в его тенетах, да еще наслаждаясь иллюзией свободы от куда более изощренных интриг Халцедонового Двора, очень и очень приятно, вот только ни на минуту нельзя забывать: все это только иллюзия. Безопасности нет нигде. И если это хоть раз ускользнет из ее мыслей… тогда-то она и узнает, что значит действительно выпасть из фавора.

– Что ж, хорошо, – с толикой скуки в голосе ответила Луна (пусть полагает ее невнимательной и беззаботной: когда тебя недооценивают – это только на пользу). – Ну, а теперь, будьте любезны, мой хлеб.

Поначалу Видар даже не шелохнулся. Уж не намерен ли он вымогать какой-либо службы сверх уговора? Но, стоило Луне подумать об этом, Видар сунул руку за пазуху и вытащил из-под плаща небольшой узелок – нечто, завернутое в бархат.

– Я хочу, чтоб вы съели его немедля, на моих глазах, – сказал он, удерживая узелок в паре дюймов от ее руки.

– Разумеется, – спокойно, разве что с легким удивлением отвечала Луна.

Для нее никакой разницы не было: прибавленная неделя защиты отнюдь не сведет на нет благотворного воздействия предыдущей порции. Должно быть, Видар заподозрил, что она не съедает хлеб, а откладывает про запас. Как Луна и поступала – но понемногу и с величайшей осторожностью. Чтобы беспечное воззвание к Богу разрушило ее чары? Нет, этого ей вовсе не хотелось!

На сей раз хлеб оказался черствым, да вдобавок непропеченным. Кто бы ни выбирал его из взимаемого с сельских дивных оброка – Видар, Инвидиана или кто-то другой, – очевидно, он намеревался нанести ей оскорбление. Однако, будь хлеб хорош или плох, дело свое он сделает, и посему Луна, пусть безо всякого удовольствия, но проглотила семь кусочков вязкого мякиша.

Едва с хлебом было покончено, Видар оттолкнулся спиной от стены.

– Отныне в реке будет ждать драка[22]. Узнав что-либо важное, сообщите об этом немедля.

Вот тут Луне не удалось полностью скрыть изумления.

– Как прикажете, милорд, – ответила она, склонившись в глубоком реверансе.

К тому времени, как она выпрямилась, Видара и след простыл.

Ричмондский дворец, Ричмонд,

3 марта 1590 г.

Сколь ни хотелось Девену представить Уолсингему потрясающее откровение в оправе из золота, украшенной рассыпным жемчугом, после двух недель изучения ирландского вопроса пришлось признать себя побежденным.

Нет, дело было не в том, что узнать ничего не удалось – напротив, за это время он узнал о затейливых политических водоворотах, схлестнувшихся вкруг соседнего острова, куда больше, чем ожидал. Включая сюда и кучу сведений об ирландском графе Тироне, и некоторые тонкости касательно графств провинции Ольстер, и о кое-каких уходивших корнями в далекое прошлое спорах, в которые были замешаны и сэр Джон Перрот, и нынешний Лорд-Представитель, Фицуильям.

Но все это не прибавляло к тому, что Уолсингем, несомненно, уже знал, ровным счетом ничего.

Посему Девен и выложил господину все узнанное в надежде, что главный секретарь отыщет в собранных сведениях нечто, ускользнувшее от него самого.

– Я продолжу прислушиваться, – сказал он напоследок, стараясь вложить в эти слова побольше пыла и целеустремленности. – Возможно, я что-либо упустил.

Ради сего совещания он был впервые допущен в личные покои Уолсингема. Особой роскошью они не блистали: о финансовых затруднениях, с коими пришлось столкнуться главному секретарю, Девен слышал от Била. Что многие здесь сидят в долгах, он понял еще в первые дни при дворе, но откровение о финансовом положении Уолсингема навсегда избавило его от иллюзий, будто самое тяжкое бремя ложится на амбициозных молодых людей вроде него самого. В сравнении с десятками тысяч фунтов долга перед самою Короной какая-то пара сотен, одолженная у некоего ювелира, бледнела, меркла, превращалась в сущий пустяк.

Конечно же, сама Елизавета также пребывала в долгу у целого ряда разных особ: так уж устроен мир – по крайней мере, придворный.

Однако и в бедности Уолсингем вовсе не жил. Мебель в покоях, как и одежда главного секретаря, была скромна, но превосходно сработана, а комната – хорошо освещена свечами и пламенем камина, прогонявшим прочь промозглую сырость. Сидевший на табурете у огонька, напротив Уолсингема, Девен выжидающе умолк. Заметит ли господин что-либо, не замеченное им самим?

Уолсингем поднялся и, сцепив за спиною руки, прошелся по комнате взад-вперед.

– Неплохо справились, – после продолжительной паузы сказал он. Голос его звучал ровно, бесцветно, не выражая никаких чувств. – Не ожидал, что вам удастся так много узнать о Тироне.

Склонив голову, Девен окинул пристальным взглядом собственные ладони и провел пальцем по острой зазубрине на ногте.

– Но вы обо всем этом уже знаете.

– Да.

Вздох разочарования сдержать не удалось.

– Тогда зачем же все это было нужно? Просто затем, чтоб испытать меня?

Ответил Уолсингем не сразу. Когда же он заговорил, в его голосе послышалась странная, совсем не свойственная ему тоска.

– Нет. Хотя вы, как я уже сказал, справились отменно.

Новая пауза. Подняв взгляд, Девен обнаружил, что главный секретарь вновь повернулся к нему. В пляшущих отсветах пламени лицо его приобрело особенно нездоровый вид.

– Нет, Майкл. Я просто надеялся, что вам удастся выяснить нечто большее. Отыскать недостающий ключ к загадке, уже давненько не дающей мне покоя.

Его откровенность оказалась для Девена полной неожиданностью. Признание личного поражения, обращение по имени, обсуждение сих материй в личных покоях вместо рабочего кабинета… Да, Бил говорил, что Уолсингем время от времени испытывает странную тягу доверяться другим в тех или иных деликатных вопросах. Другим, к числу коих принадлежал и сам Бил… но до сего дня не принадлежал он, Девен.

– Порой взор новичка может заметить то, чего не увидит опытный глаз, – сказал он, всем сердцем надеясь, что это не прозвучит ни слишком робко, ни слишком навязчиво.

Уолсингем, точно взвешивая что-то в уме, взглянул ему в глаза и вновь отвернулся в сторону. Протянув руку к разложенной на столе шахматной доске, он снял с клетки одну из фигур, смерил ее задумчивым взглядом и поставил на столик близ Девена. То была королева – черная королева.

– Дело о королеве Шотландии, – сказал он. – Кто был игроками в той партии? Чего они добивались?

Сия господская непоследовательность нежданно-негаданно перенесла Девена из Ирландии в Шотландию, без всякой видимой меж ними взаимосвязи. Однако, успев попривыкнуть к самым непредсказуемым способам, коими Уолсингем испытывал его интеллект и осведомленность, он тут же собрался с мыслями. Дело это началось, когда он был совсем мал, а может, и ранее (смотря откуда начинать счет), а завершилось еще до его появления при дворе, но королева Шотландии пользовалась в английской политике таким влиянием, какого подавляющему большинству придворных не видать в жизни, и отзвуки ее деяний не смолкли, не утихли по сей день.

– Мария Стюарт, – проговорил он, взяв королеву со столика. То была прекрасной работы резная фигурка из незнакомого дерева, выкрашенная в черное. – Ее бы саму следовало счесть игроком. Но если вы полагаете ее пешкой…

– Особу, сумевшую наладить столь обширную переписку через французское посольство, пешкой счесть невозможно, – сухо сказал Уолсингем. – Занять время ей, кроме вышивания да интриг, было нечем, ну, а количество гобеленов да подушек, что может изготовить женщина, не безгранично.

– Тогда я начну с нее.

Девен задумался, пытаясь вообразить на месте Марии Стюарт себя. Вынужденная, отрекшись от престола, искать убежища в соседней стране, но вместо спасения нашедшая в ней ловушку…

– Стремилась она… пожалуй что, избежать казни. Но если начать с более отдаленного прошлого, она, несомненно, желала освободиться из заточения. Сколько она провела взаперти, двадцать лет?

– Около того.

– Значит, свобода и трон – судя по тому, что я слышал, любой. Английский, шотландский, а то и французский, если удастся вернуть его себе.

Поднявшись на ноги, Девен подошел к шахматной доске. Если уж Уолсингем начал с метафоры, метафорами он и продолжит. Сняв с доски белую королеву, он выставил ее на столик, напротив черной сестры.

– Елизавета и ее правительство. Они – вернее, вы – стремятся обезопасить власть протестантов. И действуют против Марии – как узурпаторши, хотя, было время, ее считали возможной наследницей престола, не так ли?

Лицо Уолсингема оставалось непроницаемым – как обычно, особенно в тех случаях, когда он в очередной раз подвергал испытанию Девеново понимание политической обстановки.

– Таковыми считали многих.

Однако отрицать правоты Девена он не стал. В жилах Марии Стюарт текла кровь Тюдоров, а католики вовсе полагали Елизавету незаконнорожденной, не имеющей на корону никаких прав.

– Но, судя по всему, она являла собою скорее угрозу, чем благоприятную перспективу. И, не сочтите за дерзость, милорд, я думаю, вы были одним из первых, кто призывал убрать ее из игры.

Главный секретарь хранил молчание, но Девен и не ожидал от него никаких слов. Он уже размышлял над выбором следующей фигуры.

– Фракция шотландских протестантов и их монарх – с тех пор, как дорос до самостоятельного правления.

На столик отправился черный король, помещенный Девеном рядом с белой, не с черной королевой.

– Якова Шотландского я не знаю, и сколь крепко любил он покойную мать, судить не могу. Однако она была смещена с трона и заклеймена убийцей никем иным, как фракцией протестантов. Осмелюсь предположить, никакой любви к ней они не питают.

Стоило упомянуть протестантов, прочие участники сделались очевидны. Колебался Девен только в подборе фигур.

– Католические мятежники, как английские, так и шотландские.

Этих он обозначил пешками, черной и белой, поместив обе на сторону черной королевы. Разумеется, считать всех бунтовщиков безграмотными мятежными крестьянами было бы ошибкой, но ведь в конечном счете все они – пешки стоящих за ними корон, кем бы ни были по рождению.

– Их цели вполне очевидны. Реставрация католической веры в обеих странах, под властью королевы-католички, что вправе претендовать на оба трона.

Чего он еще не принял в расчет? Иноземных сил, поддерживающих изображенных пешками мятежников. Избрав черный цвет для шотландцев, а белый – для англичан, Девен не оставил им места в созданной иерархии. В конце концов он снял с доски пару черных слонов.

– Франция и Испания. Обе, подобно мятежникам, стремятся к реставрации католичества. Франция давно шлет в Шотландию людей и оружие, дабы вернее досадить нам, ну, а Испания в отместку за казнь Марии Стюарт двинула на нас Великую Армаду.

– Больше предлог, чем основная причина, – наконец-то заговорил Уолсингем. – Но разместили вы их верно.

Фигуры, выстроившиеся на столике, образовали странную, беспорядочную шахматную позицию. По одну сторону – черная королева с парой своих слонов, пешкой и еще одной пешкой, но уже белой. По другую – белая королева и черный король. Не пропущен ли кто? Английская сторона оказалась в отчаянном меньшинстве, однако расстановка сил была отражена вполне достоверно. Разумеется, у Англии имелись союзники-протестанты, но их участия в тех шотландских делах Девен разглядеть не мог.

Единственной фракцией, касательно коей у него имелись сомнения, оставались ирландцы, с которых и началась вся дискуссия. Однако об их участии в данных событиях он ничего не знал и даже не мог представить себе чего-либо мало-мальски разумного.

Что ж, если он провалил испытание, так тому и быть.

– Выдержал ли я экзамен, сэр? – спросил Девен, с легким поклоном повернувшись к Уолсингему.

Вместо ответа Уолсингем снял с доски и выставил на стол, на сторону англичан, белого коня.

– Тайный Совет Ее величества. А это, – пояснил он, выдвигая в центр столика, на свободное место меж двух сторон, белую королеву, – Ее величество Елизавета.

Тем самым он отделял Елизавету от ее же правительства.

– Так она не желала казни королевы Шотландии?

– И да, и нет. Вы верно заметили: Мария Стюарт являлась потенциальной наследницей престола, хотя англичане протестантской веры не согласились бы с этим ни за что. Вдобавок, Ее величество опасалась казнить миропомазанную королеву иной страны.

– Из боязни создать прецедент?

– Разумеется, смерти нашей королевы желают многие, независимо от наличия прецедента. Но если позволительно предать смерти одну королеву, значит, позволительно поступить так же и с другой. Мало этого, не забывайте: они ведь состояли в родстве. Да, Ее величество вполне сознавала ее опасность и для себя самой, и для всей Англии, но прибегать к смертной казни очень не хотела.

– Однако указ о ней в конце концов подписала.

Уолсингем бледно улыбнулся.

– Только подвигнутая к сему ошеломляющими уликами да долгими усердными стараниями своего Тайного Совета. Добиться цели было нелегко, а Дэвисон, ее секретарь, отправился за это в Тауэр. Да-да, – кивнул он в ответ на изумление Девена, – под конец Елизавета передумала, но слишком поздно, чтобы предотвратить казнь Марии, ну а гнев ее пал на Дэвисона, хотя тот ничем его не заслужил.

Девен опустил взгляд на одинокую белую королеву, застывшую в нерешительности меж двух противоборствующих сторон.

– Так в чем же загадка? Каковы истинные помыслы Ее величества касательно королевы Шотландии?

– Вы упустили из виду одного игрока.

Девен задумчиво закусил губу и покачал головой.

– Как ни соблазнительно объявить им ирландцев, полагаю, вы имеете в виду вовсе не их.

– Так и есть, – подтвердил Уолсингем.

Девен вновь оглядел шахматные фигуры – и выставленные на столик, и те, что остались без дела на доске – и заставил себя смежить веки. Метафора была весьма привлекательна, однако попадаться в ее рамки, точно в капкан, не стоило. Тут нужно думать не о конях, ладьях и пешках, а о государствах и их правителях.

– Папа?

– Представлен здесь уже названными католическими силами.

– Значит, некая протестантская страна…

Да что же это такое? Немедля забыть о черном и белом!

– Или кто-либо издалека? Русские? Турки?

Уолсингем отрицательно покачал головой.

– Ближе к дому.

Придворный либо кто-то из знати, не служащей при дворе… Таких Девен мог вспомнить немало, однако никто из них явных связей с королевой Шотландии не имел.

– Не знаю, – сказал он, сокрушенно покачав головой.

– Я тоже.

Эти простые слова заставили Девена резко вскинуть голову. Уолсингем взирал на него, не моргнув и глазом. Глубокие морщины, расходившиеся веером от уголков его глаз, сделались явственнее, заметнее обычного, заодно с сединою волос и бороды. Живость ума главного секретаря Елизаветы нередко заставляла забыть о его возрасте, но сейчас, признав свое поражение, он выглядел глубоким стариком.

Хотя нет, о поражении думать рано. Уолсингема еще не переиграли – просто в данный момент он в тупике.

– Что вы хотите этим сказать?

Подобрав полы длинных одежд, Уолсингем вновь опустился в кресло и знаком велел Девену сделать то же.

– Ее величество не имела иного выбора, кроме казни Марии Стюарт: улики против нее были неоспоримы. И, должен добавить, накапливались многие годы: весь мой прежний опыт показывал, что меньшим тут не обойтись. Однако ж, несмотря на все старания Тайного Совета, несмотря на все эти улики, дело едва не закончилось помилованием – что наглядно показывает ее обхождение с Дэвисоном.

– Вы думаете, в конце концов кто-то ее переубедил? Или возражал против помилования, и тем заставил ее пересмотреть решение?

– Первое.

Мысли в голове Девена пустились в бешеный пляс, следуя новым путем, указанным Уолсингемом.

– Значит, это не кто-либо со стороны католиков…

Сие соображение исключало немалую часть Европы, однако касательно Англии, даже если вполне представлять себе, кто здесь может оказаться скрытым папистом, облегчало задачу лишь отчасти.

– И это еще не все, – продолжал Уолсингем, сложив перед собою ладони «домиком». Перепачканные чернилами пальцы отбросили на его усталое лицо странную тень. – Некоторые улики против королевы Шотландии достались мне слишком уж просто. Слишком уж своевременное везение, слишком уж вовремя оказанная некими особами помощь… И не только в конце следствия, но и на всем его протяжении. Во время допроса касательно смерти мужа она заявила, будто письма из того пресловутого ларца кто-то подделал, сымитировав ее шифр, дабы возложить вину на нее. Не слишком правдоподобное оправдание… однако это могло оказаться правдой.

– Кто-либо из шотландских протестантов. Или Берли.

Но Уолсингем покачал головой, еще не дослушав.

– Да, Берли, подобно покойному Лестеру, давно имеет собственную агентуру. Но, пусть мы и не всегда щедро делимся добытыми знаниями, я не думаю, чтобы они решились на этакое предприятие или сумели утаить его от меня. Шотландцы – куда как вероятнее, и я потратил на них немало сил.

Тон этих слов говорил обо всем яснее ясного.

– То есть вы полагаете, что и они ни при чем.

Уолсингем вновь поднялся и зашагал по комнате, как будто разум его нипочем не желал дать покоя усталому телу.

– На королеве Шотландии дело не кончилось. То был лишь самый очевидный – и, думаю, самый продолжительный в смысле подготовки и исполнения – случай стороннего вмешательства. Мне попадались на глаза и иные свидетельства. Придворные, выступающие с неожиданными петициями либо внезапно меняющие, казалось бы, незыблемые позиции… да и сама королева…

Речь явно шла уже не о Марии, а о Елизавете.

– Ее величество всегда отличалась… э-э… непредсказуемым нравом.

Ирония во взгляде Уолсингема свидетельствовала, что уж ему-то напоминать об этом не требуется.

– Кто-то, – сказал главный секретарь, – втайне влияет на королеву. И этот кто-то – не из членов Тайного Совета: в коллегах-советниках и их позициях я разбираюсь неплохо. Замеченные мною вмешательства время от времени совпадают с интересами того или иного советника… но не одного и того же постоянно.

Девен уважал Уолсингема достаточно, чтобы довериться его оценке, не допуская и мысли о том, чтоб кто-либо смог столь долгое время успешно водить того за нос. Однако кому-то ведь да удается? Невероятно, но кто-то сумел отыскать способ вести свою игру, сохраняя инкогнито.

– По-видимому, – продолжал главный секретарь, – наш неизвестный игрок, как и все мы, знает, что обращаться прямо к королеве не слишком-то продуктивно. Чаще всего он действует через придворных – а может быть, даже через ее фрейлин. Однако порой я не могу представить себе иного объяснения, кроме того, что он имел тайную встречу с Ее величеством и… убедил ее в своей правоте.

– В течение последних двух лет?

Уолсингем вновь устремил взгляд в глаза Девена.

– Да.

– Рэли.

– Не первый из тех, кого Ее величество соизволила приблизить к своей персоне, не назначив в совет. Мало этого, иногда мне сдается, будто она просто наслаждается возможностью привести нас в замешательство, проконсультировавшись с кем-то другим. Но эти особы и их дела нам известны. Это не Рэли и не любой другой из тех, кто у нас на глазах.

Девен принялся перебирать тех, кто имел право доступа в личные покои королевы, а также тех, кого видел гулявшим с королевой в садах. Но, кого бы он ни называл, Уолсингем отверг всех.

– Однако в наблюдательности вам не откажешь, – с иронической улыбкой заметил главный секретарь. – Не зря, не зря я взял вас на службу.

Так он размышлял об этом с самого появления Девена при дворе? А судя по тону, и дольше, и Девен вовсе не был удивлен, обнаружив, что стал пешкой в чужой игре. Или, дабы сменить метафору, ищейкой из тех, что вынюхивают след дичи. Вот только ищейка из него вышла неважная…

– Судя по вашим доводам, милорд, – со вздохом сказал он, – на свете много людей, которые не могут быть тем, кого мы ищем, но тех, кто мог бы, гораздо больше. И те, кого вы можете исключить, – лишь несколько капель в сравнении с океаном возможных кандидатур.

– В противном случае, – по-прежнему ровно ответил Уолсингем, – я отыскал бы его многие годы назад.

Девен склонил голову, соглашаясь с полученной отповедью.

– Но, – продолжал главный секретарь, – я еще не побежден. Если этого типа не найти с помощью логики, отыщу его логово, посмотрев, куда он двинется далее.

Теперь разговор наконец-то дошел до истинной причины, побудившей Уолсингема снять с доски шахматную фигуру и вспомнить о королеве Шотландии. Что ж, против роли ищейки господина главного секретаря в столь увлекательном деле Девен вовсе не возражал. И даже знал, где искать дичь.

– Ирландия.

– Ирландия, – согласился Уолсингем.

Памятуя о недавних откровениях, Девен попробовал разглядеть руку неизвестного игрока в событиях вокруг Перрота, Фицуильяма и Тирона – и вновь общий сумбур одержал над ним верх.

– Думаю, наш игрок еще не выбрал курса, – сказал Уолсингем в ответ на признание в этом. – Я подозревал его в авторстве обвинений против Перрота, но узнанное вами заставляет в сем усомниться. Эти обвинения столкнулись с противодействием, которого я совсем не ожидал, и оно также может оказаться делом рук нашего неизвестного.

Девен взвесил в мыслях и это.

– Так, может быть, он ведет игру более долгую? Если он, как вы говорите, манипулировал окружением самой королевы Шотландии, то, видимо, не прочь потратить на достижение цели годы.

– В самом деле, – пробормотал Уолсингем, потерев лоб ладонью и ущипнув себя за переносицу. – Полагаю, он готовит почву для некоего грядущего хода. Что с его стороны и осторожно, и мудро, особенно если он желает, чтоб его рука осталась незамеченной. Однако сия осторожность предоставляет нам время его выследить.

– Я продолжу прислушиваться, – с куда большим энтузиазмом, чем в первый раз, сказал Девен. Теперь, когда он узнал, к чему должен прислушиваться и что искать, задача стала куда интереснее прежнего. К тому же, и Уолсингема, доверившего ему неразгаданную головоломку, разочаровывать не хотелось. – Должно быть, ваш неизвестный игрок – настоящий мастер, если так долго остается необнаруженным, однако рано или поздно ошибется любой. Вот тогда мы его и отыщем.

Воспоминания: декабрь 1585 г.

Едва он ступил на землю городка Рай, что в Восточном Суссексе, как по бокам к нему подступили двое дюжих малых, а третий с широкой, однако лишенной всякой теплоты улыбкой загородил путь.

– Пойдете с нами, – велел улыбавшийся. – Приказ господина главного секретаря.

Двое прочих пройдох подхватили путешественника под локти. Пленник их выглядел довольно невзрачно: молодой человек, то ли гладко выбритый, то ли из тех, что не могут отрастить бороды ни при каких обстоятельствах, одетый неплохо, но без экстравагантности. Однако корабль пришел из Франции, что само по себе могло послужить причиной для подозрений. Что же до этой троицы, это были отнюдь не таможенники, облеченные властью обшаривать прибывающие суда в поисках контрабанды или католической крамолы. Они явились за ним.

Один против троих, схваченный только пожал плечами.

– Что ж, я в полном распоряжении господина главного секретаря, – сказал он.

– Вот и ладненько, – проворчал один из громил, и юношу повели за пределы доков, в грязные закоулки Рая.

Не спуская глаз с пленника, трое пустились в путь – на север, потом на запад, под серым студеным небом. Три дня в холоде и лишениях привели всех в частный дом близ дворца Плачентия, что в Гринвиче. Следующий день принес с собою стук в дверь.

– Ну, хоть не позже того, – буркнул главарь, отправившись отпирать.

Через порог, встряхнув складками плаща, переступил сэр Фрэнсис Уолсингем. Снаружи, у двери, заняли позицию двое солдат при оружии. Не оглянувшись ни на них, ни на нанятую им троицу, Уолсингем расстегнул плащ и подал его одному из громил. Взгляд его темных глаз был прикован к пленнику. Тот поднялся и отвесил поклон. Трудно было сказать, нарочно ли он вложил в сей поклон насмешку, или же этакое впечатление внушала неловкость, сообщенная юноше связанными за спиною руками.

– Господин секретарь, – заговорил пленник. – Я предложил бы вам свое гостеприимство, но ваши люди отняли все мои пожитки, да, кроме того, и дом этот принадлежит не мне.

Не обращая внимания на его сарказм, Уолсингем жестом велел двоим из громил убраться, а главному – остаться при нем. Едва в комнате, кроме них троих, не осталось никого, он показал юноше письмо с бережно отделенной от бумаги печатью.

– Гилберт Гиффорд. Вы прибыли из Франции, имея при себе письмо от католического заговорщика Томаса Моргана к низложенной королеве Шотландской. Письмо, рекомендующее вас как ее верного союзника. Уверен, вы понимаете, каковы могут оказаться последствия.

– Вполне, вполне, – отвечал Гиффорд. – Но также понимаю, что, собираясь дать обвинению ход, вы не прибыли бы сюда для приватного разговора. Посему не обойтись ли нам без угроз да запугиваний и не перейти ли прямо к насущным материям?

Главный секретарь смерил его долгим взглядом. Темные глаза в гнездах из «гусиных лапок» не выражали никаких чувств. Наконец он опустился в одно из немногих кресел и указал Гиффорду на другое. Тем временем человек Уолсингема выступил вперед и развязал пленнику руки.

Когда с этим было покончено, Уолсингем сказал:

– Вы говорите как человек, намеревающийся что-либо предложить.

– А вы говорите как тот, кто намерен начать переговоры.

Размяв руки, Гиффорд пристально осмотрел их и аккуратно опустил ладони на подлокотники кресла.

– Говоря попросту, – продолжал он, – положение мое таково: да, я прибыл сюда с этим рекомендательным письмом и твердо намереваюсь применить его к делу. Одного только пока не решил: к какому.

– Значит, вы предлагаете мне свои услуги.

Гиффорд пожал плечами.

– Противоположную сторону я оценил. Дуэ, Рим, Реймс… Не сомневаюсь, у вас в закромах имеется обо всем этом подробное досье.

– Как и о том, что в апреле вы приняли сан диакона католической церкви.

– Не знай вы этого, я был бы разочарован. Да, я учился в их семинариях и кое-чего достиг. В ином случае Морган и не подумал бы рекомендовать меня Марии Стюарт. Но, зная об этом, вы должны знать и о моих конфликтах с предполагаемыми союзниками.

– Да, мне о них известно, – спокойно, без суеты, свойственной людям низшим, подтвердил Уолсингем. – Выходит, вы хотите сказать, будто эти конфликты – свидетельство искренней неприязни, а нынешнее ваше положение достигнуто лишь затем, чтоб завоевать доверие.

– Возможно, – с едва заметной улыбкой согласился Гиффорд. – Мне хотелось бы стать кому-либо полезным, особой страсти к католической вере я, в отличие от родни, не питаю, а ваши дела, очевидно, идут в гору. Хотя, быть может, готовность переменить сторону окажется для вас достаточной причиной не доверять мне. Вдобавок я не тверд ни в чьей вере, включая и вашу.

– Я веду дела не только с доктринерами, но и с людьми мирскими.

– Рад слышать. Что ж, вот вам моя ситуация: я прислан найти способ восстановления тайной связи с Марией Стюарт, дабы ее союзники здесь и за границей могли снова строить планы ее освобождения. Если вы пожелаете воспрепятствовать этой связи, помешать мне несложно, но в этом случае они подыщут кого-нибудь другого.

– Тогда как, воспользовавшись вами, я буду знать содержание переписки?

– Разумеется, если исходить из посылки, будто я – единственный курьер, а не прислан отвлечь вас от истинного канала связи.

Оба надолго умолкли; молчал, не сводя с них взгляда и третий, и только огонь в очаге оживленно потрескивал, щедро согревая комнату своим теплом. Меж Уолсингемом и Гиффордом не чувствовалось даже намека на теплоту, однако их встреча сулила обоим кое-какие возможности, что было куда предпочтительнее дружеского тепла.

– Ваш арест видели многие, – сказал, наконец, Уолсингем. – Что скажете об этом Моргану?

– Он – валлиец. Скажу, будто ответил вам, что прибыл сюда помогать валлийской и английской фракциям в борьбе с иезуитами.

– После чего я, относясь благосклонно к внутренним распрям среди врагов, отпустил вас продолжить сие начинание.

Гиффорд глумливо улыбнулся.

Уолсингем вновь умолк, сверля его немигающим взглядом.

– Установив связь с королевой Шотландии, вы сообщите обо всем мне, и мы оговорим способ держать ее переписку под присмотром, – сказал он, возвращая Гиффорду письмо от Моргана. – Отправляйтесь на Финч-лейн, близ Лиденхолл-маркет. Там отыщите человека по имени Томас Феллипс. Отдайте письмо ему, оставайтесь при нем и ждите моего приказа. Задержки никто не заметит: шотландку перевозят в иную резиденцию, и, пока с этим не будет покончено, никто и не ожидает, что вам удастся наладить с ней связь. Когда придет время действовать, Феллипс вернет вам письмо.

– Пусть это принесет выгоду нам обоим, – сказал Гиффорд, принимая и пряча письмо.

Однако ж, получив свободу, к Лиденхоллу он, вопреки указаниям, не последовал. В свое время двинется он и туда, но прежде у него имелось иное дело.

Нужный ему дом находился совсем близко от провонявшего рыбою Биллингсгейта, но, невзирая на бойкое место, окна и двери его были заколочены досками. Перед тем как прибыть сюда, Гиффорд стряхнул с хвоста людей главного секретаря, пустившихся за ним следом, и посему в крохотный дворик вошел один.

Сгущались сумерки. С брезгливой осторожностью опустившись на колени, Гиффорд ощупал края одной из каменных плит и, сморщившись от напряжения, поднял ее над прочими. Под камнем оказалась отнюдь не земля, но вертикальный ход с приставленной к стенке лестницей. Как только плита над его головой встала на место, он ощупал стену, отыскал гладкий камень и нехотя приложился к нему губами.

Камень с едва уловимым шорохом сдвинулся в сторону, и навстречу ему хлынул поток холодного света.

Шагнув вперед, он оказался в странном подземелье, что находилось под внутренним двориком дома близ Биллингсгейта, но в то же время – в местах совсем иных. В тот же миг остатки маскировки исчезли, как не бывало: подозрительно грациозное, текучее пожатие плечами – и на месте Гилберта Гиффорда возник совсем иной человек.

Успел он в самую последнюю минуту – еще немного, и вся защита сошла бы на нет. Недооценил, сколь чертовски медленным может стать путешествие, когда путник обречен еле-еле тащиться по обычным дорогам на обычных лошадях, а пища, не принесенная в дар дивным как подобает, поддерживать маску не помогала ничуть. Однако Халцедонового Чертога он достиг благополучно, ну а задержку по пути к Феллипсу вполне сумеет объяснить.

Вначале ему надлежало доложить обо всем своей королеве.

Еще одна волна ряби вдоль тела окончательно смыла с него липкую грязь всего человеческого, и Ифаррен Видар направился в глубину Халцедонового Чертога, дабы доложить о своих трудах против королевы скоттов и приготовиться к новому сроку заточения в облике смертного.

Ричмондский дворец, Ричмонд,

6 марта 1590 г.

Драка-вестница была не единственной из дивных, державшихся близ двора Елизаветы. Да, в человеческом облике здесь жила только Луна, но и другие то появлялись, то исчезали – выведывали секреты, навещали возлюбленных, или просто проказничали. Иногда Луна знала об их присутствии, иногда нет.

Однако еще до того, как покинуть Халцедоновый Чертог, чтоб подготовить почву для появления Анны Монтроз, она понимала: к ней непременно приставят соглядатаев. При бесконечных скитаниях Елизаветина двора без этого было не обойтись: стоило двору провести в очередной резиденции месяц-другой – и в стенах ее воцарялись грязь да зловоние, после чего каприз королевы в любую минуту мог вновь ввергнуть всех в суматоху поспешных сборов. Между тем духам и гоблинам, каждую пятницу приносившим Луне хлеб, следовало знать, где ее найти.

Впрочем, все это вряд ли было единственной целью слежки. О том, что в Халцедоновый Чертог доносят обо всех ее делах, не стоило забывать ни на миг, а уж со дня появления в Хэмптон-Корте Видара Луна начала держать себя осторожнее прежнего. Ко двору Елизаветы ее послали якобы с тем, чтобы следить за Уолсингемом и получить к нему доступ через Девена, однако ей в любую минуту могли приказать вмешаться в ирландские события. Другая, не столь искушенная в тонкой игре дивная могла бы очаровать одного, а то и нескольких придворных, дабы те повели себя нужным образом, но Луна знала: ее основное достоинство – в способности действовать человеческими средствами. Не хочется же Инвидиане выдать свое влияние на человеческий двор неосторожным использованием дивной магии!

Посему Луна собирала секреты, исправно платила за услуги услугами и ждала, что последует дальше, не забывая следить одним глазком и за всеми скудными новостями о собственном дворе, какие только удавалось почерпнуть от посыльных.

В этом немалую пользу приносила речная драка. Как правило, духи воды весьма болтливы, и эта не являла собой исключения. Возможно, к обыденной жизни Халцедонового Двора ее и не допускали, и далее подводного входа близ Куинхитской пристани она отроду не бывала, однако сие отнюдь не мешало ей разговаривать с прочими не чуждыми водам дивными и даже (по ее собственным утверждениям) с самою Темзой – источником жизни, главной кровеносной жилой всего Лондона. Таким образом, новостей от нее поступало куда больше, чем можно было ожидать. В один прекрасный день, порадовавший двор Елизаветы неожиданно теплой и ясной погодой, Анна Монтроз уговорила графиню прогуляться вдоль берега реки, и Луна провела за разговором с дракой почти целый час, разузнав все, что той было известно.

Когда Елизавета призвала графиню к себе, в Ричмонд, драка последовала за ними вниз по реке. Вестей Видару и Инвидиане Луна с нею ни разу не посылала, но вот однажды, ветреным мартовским днем, драка предупредила: сегодня ночью хлеб Луне принесет сам Видар.

Ничего удивительного: памятуя об очевидной важности Ирландии для обоих дворов, Луна вполне ожидала увидеть его снова, однако, столкнувшись с ним без предупреждения, определенно, была бы ошеломлена. Поблагодарив драку и вознаградив ее за услугу золотой серьгой, похищенной у графини, она, как ни в чем не бывало, отправилась по своим делам.

Слежка… Ни минуты без слежки…

Ричмондский дворец не отличался величиной, а значит, и пробираться куда-либо украдкой здесь было много труднее. Оставив покои графини за долгое время до назначенного часа рандеву, Луна решила ради неприметности пожертвовать обликом Анны Монтроз. Да, отвести глаза смертным несложно, но очень уж утомительно, а вот прикинуться тем, кто имеет несомненное право бодрствовать даже в столь неподобающий час, много проще: дворцовый слуга в одном коридоре, солдат-караульный в другом… Вот только мужчинами она притворялась скверно; не хотелось бы, чтобы в такие минуты с ней попытались завязать разговор.

Так, с осторожностью, мало-помалу, вышла она наружу, в ночную тьму.

Живя в Хэмптон-Корте, Луна встречалась с курьером у берега реки. Здесь местом встреч служил отдаленный уголок тенистого фруктового сада. Скользнув под полог опущенных книзу ветвей по-зимнему голой плакучей ивы, Луна выпрямилась во весь рост и сбросила человеческий облик без остатка.

Ожидавший ее дивный оказался вовсе не Видаром.

Луна мысленно выругалась, однако лицо ее хранило невозмутимость. Изменение планов? Намеренный обман со стороны Видара? А может быть, драка попросту солгала – ради забавы или из некоей мелкой корысти? Впрочем, неважно. Под ивой ждал Греш, один из обычных ее связных.

– Хлеб, – буркнул он, бесцеремонно бросив ей сверток.

Подобно большинству гоблинов, он был приземист, кряжист и горбат, и любой намек на куртуазность с его стороны показался бы откровенным издевательством. Порой Луне думалось: уж не поэтому ли столь мало гоблинов пользуются влиянием при Халцедоновом Дворе? Вдобавок к хаотичному, грубому нраву, сводившему высоко ценимую Инвидианой утонченность на нет, они просто-напросто выглядели неподобающе. Чаще всего они ходили в слугах у эльфов и фей, а нет – так вовсе держались от двора подальше.

Однако при дворе ценились не только изящество и красота – кавалерственная дама Альгреста с братьями тому свидетельство. Есть в Халцедоновом Чертоге место и устрашающему уродству, и грубой силе.

Подхватив сверток с хлебом, Луна внимательно осмотрела его: довольствие ей уже не раз пытались урезать. Но нет, кусок был достаточно велик, чтоб разделить его на требуемые семь ломтиков, и она бережно спрятала его в поясную сумку.

– Ну, что добыть удалось? – спросил Греш, со скрипом запуская пальцы в жесткую клочковатую бороду. – Да поживее, только про важное. Есть у меня дела и поприятнее, чем торчать под этим паршивым деревом да сплетни выслушивать!

С этими словами он злобно взглянул на колыхавшиеся вокруг ветви ивы, точно те нанесли ему смертельную личную обиду.

Большую часть дня Луна строила планы: что рассказать Видару, да как ответить на вероятные вопросы. Столкнувшись с одним лишь Грешем, она была немало обескуражена.

– Очевидно, в скором времени граф Тирон снова предстанет перед Тайным Советом, – начала она. – Если Ее величество пожелает предпринять некие действия, время весьма подходящее: граф амбициозен и сварлив. В случае надобности его можно купить, а можно и подстрекнуть.

Вытащив что-то из бороды, Греш внимательно осмотрел добычу и с разочарованным вздохом отшвырнул прочь.

– А этот самый… как его там? Ну, тот, за кем тебе поручено следить. Другой, не этот ирландец.

– Быть может, мне и поручен Уолсингем, – бесстрастно отвечала Луна, – но влиять на человеческий двор в интересах нашей королевы можно не только через него. Я начала с самых значительных новостей.

– Так ты еще и незначительными мне голову морочить задумала?

– Менее значительные – вовсе не то же самое, что незначительные.

– Не трать время на споры, выкладывай, что там еще.

Горький опыт показывал, что лучшего поведения от Греша не добиться ни обаянием, ни угрозами. Просто такова уж его натура…

– Уолсингем, – сдержав раздражение, продолжила Луна, – продолжает защищать сэра Джона Перрота от обвинений в измене. Однако здоровье его скверно. Если он сляжет и вновь удалится от двора, в Тайном Совете его, вероятнее всего, как и прежде, заменит Роберт Бил. Конечно, от желаний господина он не отступит, но вот Перроту будет не столь хорошим адвокатом.

То ли в мучительной досаде, то ли в глубоком раздумье Греш сдвинул брови и сморщил лоб, но вскоре лицо его прояснилось.

– Уолситот, Уолсиэтот… а, верно! Я ж должен спросить кой о чем. Или… – Тут он скроил мину притворной задумчивости. – Или заставить тебя подождать?

На это Луна почла за лучшее не отвечать: перебранка лишь позабавит гоблина пуще прежнего.

– Так-так, значится, этот Уотер-как-его-бишь… У тебя на крючке один смертный малый, что служит ему, так?

– Майкл Девен.

– Точно, он самый. Насколько он верен?

– Мне?

– Господину.

Этого вопроса Луна не ожидала.

– К Уолсингему на службу он поступил примерно полтора года назад, – заговорила она, чтоб выиграть время.

Греш влажно, с хлюпаньем фыркнул.

– Я не о прошлом спрашиваю. Согласится твой смертный щенок предать его?

Нервы загудели, точно струны арфы.

– Смотря что ты называешь предательством, – осторожно ответила Луна. О подобных материях она даже не задумывалась. – Согласится ли действовать откровенно наперекор интересам Уолсингема? Нет. Девен, подобно его господину, посвятил жизнь благополучию Англии и Елизаветы. В лучшем случае его мнение касательно того, как послужить их благополучию, может не совпадать с мнением Уолсингема. Пожалуй, если разница будет значительной, а положение, с его точки зрения, критическим, он может решиться на самостоятельные действия. Но откровенное предательство? Ни за что. До сих пор самым серьезным его проступком было неосмотрительное разглашение сведений, которые следовало держать в секрете.

Услышав это, Греш плотоядно осклабился.

– Вот как? Каких же, к примеру сказать?

Луна с обдуманной беззаботностью пожала плечами.

– Тех, что уже известны Ее величеству. Если ты в них не посвящен, это уж не моя забота.

Гоблин обиженно надулся – вот уж воистину жуткое зрелище!

– Ай, да ладно тебе! Неужто кусочка свежатинки бедной, измученной скукой душе не подкинешь?

Отчего он настаивает?

– Нет. Докладывать мне больше не о чем.

Ветви плакучей ивы вполне мог всколыхнуть ночной ветер. Когда же Луна осознала, что это не так, горла ее коснулось острие кинжала.

– В самом деле? – негромко, зловеще выдохнул Видар ей в ухо. – Не будете ли вы любезны обдумать сие утверждение снова, леди Луна?

Греш закудахтал от смеха, заскакал на месте в непродолжительном издевательском танце.

Луна закрыла глаза, чтоб взгляд не выдал ее мыслей – хотя бы тех, что еще удалось сохранить в тайне. Бездействие зрения весьма обострило все прочие чувства; в эту минуту она слышала даже тишайшие соприкосновения голых ветвей ивы, не говоря уж о холодном посвисте влажного весеннего ветра. Ночной морозец укрыл землю свежим хрустким ледком, насытил запахом свежести воздух.

При каждом вдохе острый клинок легонько, почти неощутимо щекотал горло. Его прикосновение было достаточно легким, чтоб не повредить кожи, но и достаточно твердым, чтоб постоянно напоминать о кинжале.

– Вы слышали нечто противоположное, лорд Ифаррен? – спросила Луна, стараясь как можно меньше двигать челюстью.

Левая рука Видара удерживала ее за талию, пальцы впились в бок так, что чувствовались даже сквозь жесткий корсет. Видар превосходил ее в росте, но из-за худобы весил примерно столько же. Что сделает Греш, если она схватится с ним?

Хотя… Нет, не стоит и пробовать. Пусть даже она отнимет у Видара кинжал – что делать дальше? Убить его? Случалось, Инвидиана оставляла убийства без последствий, но это вряд ли спустит – если, конечно, лорда дивных вообще удастся одолеть.

Видар беззвучно рассмеялся (это Луна отметила, почувствовав спиной, как вздрагивает его грудь).

– Какой восхитительно уклончивый ответ, леди Луна!

В его устах сей титул звучал угрожающе.

– Действительно, – продолжал он, – я слышал кое-что очень и очень интересное. Я слышал, вы имели разговор со своей смертной игрушкой.

– Я часто с ним разговариваю.

Эти слова прозвучали совершенно невозмутимо, словно в самой что ни на есть обычной беседе, при самых что ни на есть обычных обстоятельствах.

– Не столь часто, как могли бы. Вам следовало известить меня, что в Ричмонде он оставался без вас.

– Прошу прощения, милорд. Это была оплошность.

И снова беззвучный смех.

– О, не сомневаюсь. Однако меня интересует ваш последний разговор. Ушей моих достиг слушок, будто он сообщил вам нечто важное. То, о чем вы умолчали.

Рука Видара стиснула талию еще сильнее, кинжал плотнее прижался к горлу.

О каком разговоре речь, Луна вполне понимала. Драка услышать его не могла: в тот раз они встретились на королевской псарне, довольно далеко от реки. Кто же из дивных мог подслушивать, оставшись незамеченным?

По-видимому, кто-то из черных псов – какая-нибудь крикса или большелап, притаившийся среди обычных собак. Но многое ли он услышал?

Очевидно, не все, иначе Видар не явился бы выжимать из нее эти сведения. Однако отвечать следует с великой осторожностью.

Луна открыла глаза. Греш, выполнив долг, куда-то исчез, а если и подслушивает – это уже забота Видара.

– Сэр Фрэнсис Уолсингем, – сказала она, – начал подозревать неладное.

Видар за спиною замер. Отпустив Луну, но не опуская кинжала, эльфийский лорд обошел ее и остановился напротив. Его черные глаза блеснули в непроглядной ночной темноте.

– Что вы сказали? – прошептал он.

Дабы унять взвинченные нервы, ей пришлось облизнуть губы.

– Главный секретарь начал подозревать, что в дела английской политики вмешивается некая неизвестная ему сторона.

– Что он видел?

Вопрос прозвучал, точно щелчок бича. Однако теперь, не прижатой к Видаровой груди в яростном, странно интимном объятии, хранить самообладание было гораздо легче – пусть и с кинжалом у горла.

– Видел? Ничего. Он только подозревает.

Но нет, этого мало. Придется раскрыть ему большее.

– Его внимание привлекли недавние события, касающиеся Ирландии. Посему он принялся вспоминать дела минувшие, наподобие истории с королевой скоттов.

Плечи Видара тревожно дрогнули. Разумеется, еще бы эта новость его не взволновала!

– И что же, – сдержанно, жестко продолжал Видар, – он собирается делать с этими подозрениями?

Луна машинально покачала головой, но тут же замерла, почувствовав прикосновение клинка к коже.

– Этого я не знаю. И Девен не знает. Уолсингем поминал о них лишь мимоходом, и то в довольно смутной манере. Здоровье его неважно: Девен считает все это горячечным бредом, порожденным переутомлением.

Видар ненадолго задумался. На время забытая, Луна застыла без движения. За шумом, поднятым королевскими гончими, черный пес (если за нею следил именно он) никак не мог подслушать их с Девеном разговора. Он только видел их вместе, а важность принесенных Девеном новостей заподозрил, оценив ее реакцию. Отклик Видара на ее первое сообщение не оставлял в сем ни малейших сомнений.

Из этого следовало, что против правды можно и погрешить – в определенных пределах.

Между тем Видар вновь устремил пронзительный, сверлящий взгляд на нее.

– Итак, – сказал он, оскалив зубы в гротескной пародии на улыбку, – вы узнали об этом, о явной и прямой угрозе благу Ее величества и безопасности всего нашего народа, и предпочли сохранить знания при себе. Объясните, отчего?

– Отчего? – саркастически хмыкнула Луна. – Я полагала, это очевидно даже для вас. Подобные ситуации препятствуют логическому мышлению, ввергают в неодолимую слепую панику, заставляя немедля нанести предполагаемой угрозе удар, лишь бы уничтожить ее как можно скорее. И безвозвратно упустить великолепный шанс.

– Шанс…

Видар ослабил хватку и опустил кинжал, однако прятать оружие не спешил. Обнаженный, готовый к делу клинок все так же зловеще поблескивал в его руке.

– Быть может, лично для леди Луны это и шанс – в ущерб Халцедоновому Двору и всем дивным, нашедшим спасение под его покровительством.

Откуда бы могла взяться сия риторика? Уж не из привычки ли подражать смертным? Высшие интересы Халцедонового Двора и малого народца в целом не раз служили оправданием определенного рода действий и средством принуждения к лояльности. Возможно, подобные доводы имели бы куда больше силы, кабы не использовалось лишь от случая к случаю, да кабы хоть кто-нибудь почитал их не просто пустыми словами…

– Ни в коей мере, – ровно, безмятежно ответила Луна. – Я ведь не дура. Что я могла бы выиграть, предав Ее величество этаким образом? Однако со своего места я лучше всех вижу, в каком направлении Уолсингем сделает ход и какие предпримет действия. И настоятельно не рекомендую спешить. Сейчас гораздо выгоднее понаблюдать за ним, действовать не торопясь, исподволь, выжидая, пока фортуна не предложит нам верного шанса. Пусть даже… – Тут Луна позволила себе ироническую улыбку. – Пусть даже Уолсингем обнаружит, когда и во что мы вмешивались. Не заподозрит же он в этом козни эльфов и фей!

Все это было чистой правдой, но на губах Видара вновь заиграла недобрая улыбка.

– Интересно, что скажет о вашей логике Ее величество?

Лицо Луны осталось по-прежнему безмятежным, но сердце в груди на миг замерло.

– Конечно, я мог бы и не говорить ей об этом, – продолжал Видар, пристально оглядев острие кинжала и хищно изогнутым ногтем сковырнув с лезвия воображаемую крупицу грязи. – Правда, для меня это немалый риск – ведь если она узнает… Однако я готов предложить вам, леди Луна, подобную милость.

Без этого вопроса было не обойтись: Видар явно ждал его.

– И какова же цена?

Глаза Видара победно блеснули, затмив блеск клинка в руке.

– Ваше молчание. Когда-нибудь, в будущем, я прикажу вам кое о чем умолчать. Услуга, соизмеримая с той, что я окажу вам сейчас. И вы поручитесь словом, что сохраните нужные сведения в тайне от королевы.

В переводе его требование не нуждалось: Видар принуждает ее к сообщничеству в некой грядущей попытке прибрать к рукам Халцедоновый Трон.

Но что тут еще остается? Ответить: «Ну, так докладывай обо всем королеве и будь проклят», – а затем предупредить Инвидиану о его амбициях? Инвидиане они и без того известны, а ничего определенного, достаточного для обвинения, он не сказал. Таким образом, Луне придется целиком полагаться на милосердие бессердечной королевы.

– Хорошо, – с едва заметной натянутостью отвечала Луна, колоссальным усилием воли сдерживая зубовный скрежет.

Видар опустил кинжал.

– Поручитесь в том своим словом.

Нет, он будет играть наверняка и шансов ей не оставит.

– Во имя древней Маб клянусь в будущем отплатить за услугу услугой соразмерного свойства и ценности, когда ты попросишь о сем, и сохранить, что прикажешь, в тайне от королевы до последнего слова.

Да, именно так. Или же устранить угрозу, не дожидаясь, когда ему выпадет случай предъявить счет к оплате.

«Луна и Солнце, – в отчаянье подумала Луна, – как же я опустилась до того, чтоб давать клятвы Видару?»

Кинжал исчез, как не бывало.

– Прекрасно, леди Луна, – подытожил Видар, вновь обнажив зубы в хищной улыбке. – С нетерпением жду ваших дальнейших донесений.

Оутлендский дворец, Суррей,

14 марта 1590 г.

Стоя навытяжку у дверей, что вели из приемного зала во внутренние покои, Девен не сводил взгляда с противоположной стены: сейчас делом были заняты отнюдь не глаза, а уши. Крайне утомительная обязанность, особенно для ног (на переминания в карауле с ноги на ногу смотрели неодобрительно), но каковы возможности для подслушивания! Мало-помалу он пришел к заключению, что пристрастие Елизаветы к беседам на разных языках призвано не только явить миру ее ученость, но и затуманить смысл разговоров. Придворные, в подражание королеве, также изъяснялись на множестве языков, но всеми, известными королеве, владели считаные единицы. Перед ее трескучей скороговоркой нередко пасовал и сам Девен, однако его итальянский уже вполне позволял уловить суть фразы, а французский сделался просто прекрасен. Посему он смотрел вдаль, держал топорик на длинном древке ровнее ровного и слушал, слушал, слушал.

С особым вниманием вслушивался он в разговоры об Ирландии.

«Неизвестный игрок», как сказал Уолсингем… По всем расчетам Девена, любой подобный игрок должен был обладать правом входа в приемный зал (а скорее всего, и во внутренние покои), либо иметь сообщников, пользующихся сей привилегией. Причем первое – много вероятнее, ибо долгое время столь эффективно влиять на вращение механизмов двора издали невозможно, однако слишком уж твердо полагаться на это соображение не следовало.

Конечно, в приемный зал пускали далеко не каждого, но и допущенных, к несчастью, имелось в избытке. Пэры Англии, рыцари, джентльмены и даже кое-кто из богатых купцов, не говоря уж о заграничных послах… Кстати, не может ли оказаться неизвестным игроком кто-либо из последних? Вряд ли. Ни у испанцев, ни у французов убеждать Елизавету в необходимости казни Марии резону не было, особых причин интересоваться ирландскими делами – тоже, хотя и Перрот, и граф Тирон обвинялись, среди всего прочего, именно в сговоре с испанцами.

Нет, вздор. Послы то и дело меняются, прибывают и отбывают, а неизвестный игрок, если Уолсингем прав, ведет игру не первый десяток лет. Значит, и подозреваемые из послов неважные. Вот разве что настоящие игроки – не они, а их далекие суверены… но эти, так сказать, уже выставлены на доску.

Так мысли Девена и следовали круг за кругом, пока глаза искоса наблюдали за приходящими и уходящими, а уши улавливали любые обрывки их разговоров.

Раздумья прервало легкое постукивание по парче рукава. Целиком сосредоточившись на происходящем по краям зала, он совершенно перестал замечать, что творится прямо под носом.

Перед Девеном с церемониальным топориком в руке стоял Ральф Боуз. По ту сторону дверей Джон Даррингтон сменял в карауле Артура Кэйпелла. Расслабившись и встав вольно, Девен благодарно кивнул Боузу.

Сделав шаг в сторону, он тут же увидел нечто, отвлекшее мысли от бесконечной головоломки. Графиня Уорик, сидевшая по ту сторону зала, отложила пяльцы с вышивкой, поднялась с подушек, присела перед Елизаветой в глубоком реверансе и отступила назад. Перехватив топорик в левую руку, Девен поспешно прошел к дверям наружу, с поклоном отворил их перед графиней и последовал за ней.

Когда оба вышли в караульный зал, миновали караул Йоменских стражей и глашатая у дверей и оказались вдали от посторонних ушей, он заговорил:

– Покорнейше прошу прощения, леди Уорик. Не уделите ли вы мне немного времени?

На лице графини отразилось легкое удивление, однако она кивнула и жестом пригласила его пойти рядом. Вместе они вышли из караульного зала, полного придворных, надеявшихся хоть ненадолго проникнуть в запретные стены для избранных. Дождавшись, пока их ненасытные уши не останутся позади, Девен сказал:

– Нижайше прошу извинения за то, что тревожу вас сими материями. Уверен, на свете немало куда более насущных и важных дел, требующих времени вашего сиятельства. Однако вы, несомненно, в силах понять нетерпение, вселяемое в сердце мужчины любовью. Быть может, вам уже известно, сколь благосклонно расположена Ее величество к моим устремлениям?

Не самая замысловатая речь из тех, что ему доводилось произнести при дворе… однако графиню она явно озадачила.

– К вашим устремлениям?

– Речь о госпоже Монтроз, вашей камеристке, – объяснил Девен. – Она говорила мне, что просила ваше сиятельство помочь нам понять, куда дует ветер… то есть, не прогневает ли Ее величество просьба позволить нам вступить в брак.

Графиня слегка замедлила шаг. На Уолсингемовой службе Девену довелось допрашивать немало разнообразных темных личностей, язык жестов он выучился понимать превосходно и то, что молодой человек прочел в ее заминке, повергло его в уныние.

– Но, мастер Девен… с подобными просьбами она ко мне не обращалась.

Еще несколько шагов ноги послушно несли Девена вперед, так как иных приказаний от хозяина покуда не получали.

– С подобными просьбами не обращалась… – тупо повторил он.

В сдержанном взгляде, брошенном на него графиней, мелькнули искорки сочувствия.

– Если угодно, я могу выяснить, как отнесется к этому Ее величество. Уверена, она не станет возражать.

Но Девен медленно покачал головой.

– Нет… нет. Я… Благодарю вас, миледи, – механически откликнулся он. – Возможно, я попрошу вашей протекции в сем вопросе позднее. Но мне… вначале мне следует поговорить с Анной.

– Разумеется, – мягко сказала графиня. – Полагаю, действительно следует. Да ниспошлет вам Господь доброго дня, мастер Девен.

Оутлендский дворец, Суррей,

15 марта 1590 г.

Искать встречи с Анной Девен решил только назавтра, а вечер провел у себя, в одиночестве, отослав Рэнвелла прочь по какой-то вымышленной надобности. В ту ночь прислуживал ему один Колси, и то только потому, что не отличался болтливостью.

Выводы и действия, к коим вели размышления, не отличались приятностью, однако этого было не избежать. И промедление ситуации отнюдь не улучшало. На следующий день, после обеда, освободившись от службы, Девен отправился на поиски Анны.

Графине она в тот день не прислуживала: ей были поручены иные дела. В сравнении с Хэмптон-Кортом или Уайтхоллом Оутлендский дворец был невелик, однако сегодня казался тем самым пресловутым стогом сена, а Анна – иголкой, раз за разом ускользавшей от поисков. Найти ее удалось уже в сумерках. Вновь заглянув в покои графини, Девен застал Анну за составлением списка доставленных книг.

Увидев ее, он замер на пороге, как вкопанный. Анна подняла взгляд от бумаг. Улыбка, озарившая ее лицо, внушала надежду: быть может, все это – просто недоразумение? Но нет, в это Девену не верилось.

– Нам нужно поговорить, – без предисловий начал он.

Анна отложила перо и закусила губу.

– Графиня может вскоре вернуться. Мне нужно…

– Эту отлучку она простит.

Меж светлых бровей Анны пролегла тоненькая морщинка, однако она поднялась из-за стола.

– Хорошо.

В дворцовых стенах подобных разговоров вести не следовало: здесь всюду имелись уши, принадлежавшие если не придворным, то дворцовой прислуге. Анна накинула плащ, Девен же о плаще для себя загодя не подумал. Вместе они вышли в сад, деревья коего защищали от весеннего ветра разве что временами.

Анна следовала рядом в безмолвии, предоставляя ему столь необходимое в эту минуту время. Да, необходимые слова давно были готовы, вот только выговорить их сейчас, рядом с нею, оказалось очень и очень нелегко.

– Вчера я говорил с графиней.

– Вот как?

Казалось, новость пробудила в ней не более чем сдержанное любопытство.

– О королеве. О… о нас с тобой и о возможности нашего брака. Оказалось, она об этом впервые слышит.

Щеки и губы Девена уже начали коченеть. Анна замедлила шаг, словно графиня предстала прямо перед ней. Немалым усилием Девен заставил себя взглянуть ей в лицо. Живот сжался в тугой комок, будто все части тела удерживала вместе одна только сила мускулов.

– Если ты не желаешь становиться моей женой, об этом достаточно просто сказать.

Итак, слова прозвучали, но немедленных возражений не встретили. Вместо этого Анна опустила голову так, что лицо ее наполовину скрылось под капюшоном плаща. Сей жест также говорил яснее всяких слов. Едва сдерживая дрожь, Девен ждал ответа и чуть было не пропустил ее шепота:

– Нет, дело не в желании. Я не могу.

Заранее смирившийся с охлаждением ее чувств, Девен в смятении и надежде уцепился за это слово.

– Не можешь? Но отчего?

Анна, не поднимая взгляда, покачала головой.

– Отец не одобряет?

Вновь отрицательное покачивание головой.

– Я… отца у меня нет.

– Может быть, ты уже обещана другому? Или, упаси Господи, замужем?

И вновь отрицание.

– Уж не католичка ли ты? – спросил Девен, ища и не находя иных возможных причин.

С уст Анны сорвался короткий, шальной, совершенно неуместный в такую минуту смешок.

– Нет.

– Так объясни же, Бога ради, отчего?

Эти слова прозвучали громче, чем следовало. Анна вздрогнула и отвернулась. Теперь Девен видел лишь складки плаща на ее спине.

– Я…

В голосе Анны слышалась та же дрожь, что и в его собственном, однако ее решимости это ничуть не умаляло. Девен прекрасно знал, сколь сильна воля возлюбленной, только еще ни разу не обращалась она против него.

– Мне очень жаль, Майкл. Разумеется, ты заслуживаешь объяснений, но у меня их нет. Я просто не могу выйти за тебя.

Под трепетное, неровное биение сердца в груди Девен ждал продолжения, но продолжения не последовало.

– Сейчас или вообще?

Вновь мучительно долгая пауза.

– Вообще.

Сей прямолинейный ответ леденил кровь, как и не снилось студеному ветру. Три первых отклика, рвавшиеся с языка, Девен с трудом, но сдержал: даже сейчас, в смятении и страданиях, он не хотел причинять Анне боль, сколь бы жарко ни полыхала в сердце обида.

– Так отчего же ты позволяла мне надеяться, что выйдешь? – наконец спросил он, чувствуя, как грубо звучит собственный голос.

Тут Анна повернулась к нему лицом. Нет, против всех ожиданий, в глазах ее не было ни слезинки. Взгляд ее сделался рассеянным, отстраненным – возможно, так проявлялась душевная мука, однако Девен не в шутку разозлился. Неужто все это для нее ровным счетом ничего не значит?!

– Я боялась, что ты, узнав об этом, оставишь меня, – сказала она. – Ты ведь наследуешь своему отцу и потому должен жениться. А мне не хотелось уступать тебя другой.

А это уже была попытка бессовестной манипуляции… От него явно ждали протестов, заверений, будто в его сердце нет места никому другому, но, пусть это и было правдой, ответил Девен совсем иначе.

– Если уж ты хотела, чтоб я остался с тобой, не стоило удерживать меня, точно рыбу на крючке. Я полагал, ты доверяешь мне больше… как сам доверял тебе.

Вот теперь в уголках ее глаз заблестели слезы.

– Прости.

Но Девен медленно покачал головой. Во всем этом чувствовалась какая-то загадка, которой он не мог решить с ходу, а взяться за ее разгадывание всерьез недоставало воли. Вдобавок, оставшись рядом с Анной, он непременно не сдержится и скажет нечто такое, о чем после будет жалеть.

С этими мыслями он отвернулся и двинулся прочь, оставив Анну в мертвой глуши дворцового сада, на холодном ветру, яростно трепавшем полы ее плаща.

Оутлендский дворец, Суррей,

19 марта 1590 г.

По меркам придворных леди графиня была женщиной доброй и пристально присматривалась не только к своей госпоже, королеве, но и к дамам, служившим ей самой. Не укрылась от ее взора и размолвка меж собственной камеристкой Анной Монтроз и Майклом Девеном из Благородных пенсионеров, и последовавшее за оной расставание.

Однако Луна предпочла бы, чтоб леди Уорик заботилась о ее счастье не столь ревностно. Дело дошло до того, что она, дабы хоть как-то убедить смертную госпожу оставить ее в покое, едва не решилась прибегнуть к магии фей. Конечно, Анне Монтроз надлежало пребывать в расстройстве чувств, но не в слишком великом, чтоб любопытство графини поутихло, а Луне, укрывшейся под ее маской, следовало отринуть испытанные практикой обыкновения сего образа и решить, что делать дальше.

Проклятье! Нужно же было ей так оплошать! Изначально она внушала Девену тревогу из-за возможной ревности Елизаветы оттого, что это служило удобным предлогом для проволочек. Разумеется, их роман приносил немалую пользу, но не могла же она позволить себе действительно выйти за него замуж! А он, как ни жаль, не принадлежал к тому сорту придворных, что могут позволить себе годами тянуть любовную связь, не опасаясь скандала. В ином случае все было бы куда проще, но нет: он в самом скором времени после знакомства недвусмысленно сообщил, что намерен взять ее в жены, посему Луне и пришлось изобретать отговорки.

А ведь этого – его прямого обращения к графине – следовало ожидать. В первый же раз, едва солгав, будто попросила госпожу рассмотреть сей вопрос, следовало подумать о том, что рано или поздно придет время дать ответ.

В образе Анны Монтроз этой задачи было не решить, так как Анна любила Девена. Смертная женщина, чью маску носила Луна, попросту вышла бы за него, и делу конец. Ей же, Луне, оставалось лишь одно горькое утешение: уж теперь-то, расставшись с ближайшей к нему дивной, ведущей при дворе свою игру, Девен вряд ли сумеет что-то разнюхать о придворных махинациях Инвидианы.

Однако что делать дальше? На этот-то, самый важный, самый насущный вопрос, ответа и не имелось. Правда, у Уолсингема есть и другие конфиденты – тот же Роберт Бил, или Николас Фаунт, только, начав искать к ним подходы, она всего лишь навлечет на себя подозрения. В долгосрочной перспективе самым действенным способом было бы отступить и вернуться назад под иными чарами и в ином образе, но если главный секретарь ищет свидетельства вмешательства Инвидианы в политику Англии, то времени – нескольких месяцев на надлежащую подготовку почвы для возвращения – у нее попросту нет.

Пожалуй, остается одно: прибегнуть к методам более прямолинейным – к скрытному подслушиванию, похищению бумаг и прочим тайным делишкам. Все это потребует широкого применения чар, оставленных ею на самый уж крайний случай, но этот случай, по-видимому, настал: Видар ждет от нее сведений, да поскорее.

Разлука с Девеном оставила в ее жизни ощутимую пустоту. Долг службы нередко разлучал их и прежде, однако поиски случая увидеться – пусть хоть на миг, чтоб обменяться улыбками, проходя навстречу друг другу по галерее или через зал – успели войти в привычку. Теперь она старательно избегала его, а он – ее. Вблизи оба чувствовали себя слишком уж неуютно.

Что же ей делать без Девена? Только с его уходом Луне сделалось очевидно, насколько она от него зависела. Уолсингема она после разлуки видела всего дважды, да и то издали, и постоянно терзалась сомнениями: что-то поделывает господин главный секретарь?

И что-то поделывает Девен? Ведь он, по его собственным словам, служит при Уолсингеме ищейкой…

В следующий четверг она до полуночи лежала без сна, вглядываясь в темноту, словно в надежде отыскать ответ там. Посему, когда графиня поднялась с постели и потянулась к халату, камеристке не пришлось даже просыпаться.

– Миледи? – прошептала Анна Монтроз.

– Уснуть никак не могу, – пробормотала в ответ графиня, надевая подбитый ватой халат с меховой оторочкой. – Мне нужен воздух. Не прогуляетесь ли со мной?

Послушно сбросив одеяла, Анна помогла госпоже одеться, отыскала ей башлык, дабы держать в тепле уши и голову, затем обе сунули ноги в валяные боты и вышли из спальни, нимало не потревожив других камеристок.

Тут-то в потайных закоулках сознания, где Анна Монтроз уступала место Луне, и возникла мысль: «Что-то неладно».

Шагала графиня неспешно, но целеустремленно – прямо к ближайшей двери наружу. Следовавшая за ней Анна щурилась что было сил, едва разбирая путь сквозь непроглядный мрак, однако вскоре они оказались за пределами дворца.

Ночной воздух был странно, неестественно неподвижен. Мертвую тишь нарушали лишь едва уловимые звуки.

Музыка.

Музыка, предназначенная только для слуха графини.

Тревожная настороженность на лице Анны Монтроз весьма удивила бы графиню, если бы только та замечала вокруг хоть что-нибудь, кроме миниатюрной каменной башенки бельведера впереди.

Кто же зовет ее? Кому вздумалось играть здесь песни дивных, выманивая графиню Уорик из теплой постели в сумрак ночного сада?

Обогнув бельведер, они обнаружили, что их ждут.

Поджарое тело Орфея нежно прильнуло к лире, ловкие пальцы извлекали из струн мелодию, по-прежнему почти неслышную для всех, кроме той, кому музыка была предназначена. Не обращая внимания на влагу, немедля пропитавшую теплый халат насквозь, графиня опустилась подле него на землю, изумленно приоткрыла рот и замерла, не сводя восхищенного взгляда со смертного музыканта, игравшего бессмертную песнь.

Сырая земля за спиной зачавкала под чьей-то тяжкой поступью, и Луна вновь, совсем как в ту ночь, с Видаром, слишком поздно осознала, что происходит.

Дичью была отнюдь не графиня. Графиня лишь послужила наживкой, чтоб выманить Луну наружу, подальше от взоров смертных.

В надежде увернуться от подошедшего сзади Луна метнулась влево, однако огромные, с поднос шириною ручищи только того и ждали. Луна пригнулась пониже, и пальцы противника сомкнулись в воздухе над самыми ее плечами, но устремившийся вдогонку сапог ударил в спину, повергнув Луну на землю, лицом в грязь.

Графиня безмятежно сидела рядом, в каких-то двух шагах, и даже не замечала нападения: талант Орфея затмевал для нее все вокруг.

Огромное колено уперлось в спину меж лопаток, грозя переломить хребет. Луна невольно вскрикнула. Ответом ей был злорадный смешок. Напавший заломил ей руки, с безжалостной деловитостью стянул веревкой запястья, а затем вздернул Луну за волосы вверх и с маху швырнул о каменную стену бельведера.

Неудержимо закашлявшись, едва устояв на ногах, Луна оглянулась. Не узнать этой ненавистной исполинской громадины, кавалерственной дамы Альгресты Нельт, было просто невозможно, как бы слезы ни застилали глаза.

– Ты все прогадила, потаскуха! – пророкотал грубый, каменный бас. Радости в голосе великанши не могла затмить даже жгучая ненависть. – Однажды королева – Маб знает, отчего – простила тебя, но уж на этот раз не простит.

Легкие отказывались повиноваться, а посему каждый вдох стоил Луне немалых усилий.

– Нет, – кое-как выговорила она. – Видар знает… все, что известно мне. Я доношу ему обо всем… что здесь происходит.

Альгреста явилась за ней не одна. Следом из мрака возникли шестеро гоблинов – в броне, при оружии, готовые схватить Луну, если той вздумается бежать. Как будто ей вправду по силам опередить великаншу… Нет, ноги тут не спасут. Спасение – только в силе мысли.

Однако убеждать Альгресту в своей невиновности… Пожалуй, это все равно что ломать окованную железом дверь при помощи булавки.

Великанша обнажила в жуткой ухмылке два ряда зубов – огромных, будто заточенные валуны.

– Значит, Видар знает все? Да, теперь знает. Только не от тебя.

Что? Что Видар может знать? Как агенту Видара удалось подобраться к Уолсингему ближе, чем Луне?

А голос Альгресты разил, словно новый удар, вышибая из легких воздух:

– Ты потеряла свою игрушку, сука. Лишилась своего смертного.

Девен…

Острая боль в ребрах мало-помалу шла на убыль. По-видимому, кости остались целы. Несмотря на заломленные за спину руки, Луна заставила себя развернуть плечи и встать попрямее.

– Дело еще не закончено, – как можно увереннее объявила она. – Девен – только один из путей, ведущих к Уолсингему. Задачу можно решить и другими способами…

Альгреста презрительно сплюнула. Плевок, угодивший в плечо графини, соскользнул наземь незамеченным: печальная, нежная мелодия лиры витала над бельведером, как ни в чем не бывало.

– Верно. Другими способами. И займутся этим другие. А ты? Ты возвращаешься в Халцедоновый Чертог.

– Позволь мне поговорить с Видаром, – сказала Луна. – Не сомневаюсь, мы с ним сумеем достичь согласия.

Неужто она пала столь низко, что видит надежду на спасение даже в Видаре? Да, так и есть…

Великанша склонилась вперед так, что ее жуткое, грубое, точно камень, почти неразличимое во мраке лицо заслонило собою все остальное.

– С Видаром? Может, и сумеете, – пророкотала Альгреста. – Кто знает, что вы там задумали на пару с этим пауком. Но привести тебя назад велел не он. А королева.

Собор Святого Павла, Лондон,

7 апреля 1590 г.

В 1586-м здесь, в роскошном склепе собора Святого Павла, был похоронен сэр Филип Сидни, покойный муж дочери сэра Фрэнсиса Уолсингема.

Сегодня склеп был открыт вновь, дабы принять тело самого сэра Фрэнсиса.

Прощальная церемония не отличалась пышностью. Главный секретарь королевы умер, не оставив после себя ничего, кроме долгов, и в завещании, найденном в потайном шкафу в его доме на Ситинг-лейн, требовал не тратиться на похороны. Его и хоронили-то ночью, чтобы не привлекать внимания кредиторов.

Таким образом, дело обошлось без людной процессии, без караула в парадных мундирах и даже без присутствия королевы. Да, с Уолсингемом она нередко ссорилась, но в конечном счете оба весьма уважали друг друга, и Елизавета непременно пришла бы попрощаться с ним, если бы только могла.

Девен стоял у гроба рядом с Билом и прочими, знакомыми не столь близко – Эдвардом Кэри, Уильямом Додингтоном, Николасом Фаунтом; чуть в стороне от них застыли бледные, убитые горем Урсула Уолсингем и ее дочь Франсес… Что и говорить, собрание было невелико.

Звучный, напевный голос священника омывал Девена волнами и уносился прочь, исчезал, затихал под высокими готическими сводами собора. Спустя недолгое время тело было помещено в склеп, а склеп – вновь затворен.

Тело… Не раз и не два Девен видел смерть, но никогда еще ему не бывало столь трудно связать в уме живого человека с безжизненной плотью, оставленной им на земле.

Он просто не мог поверить, что Уолсингем мертв.

Священник произнес благословение, скорбящие один за другим потянулись к выходу, и только Девен словно бы врос в землю, не сводя глаз с резного камня склепа.

«Господин секретарь, господин секретарь, – в унынии думал он. – Что же мне теперь делать?»

Акт третий

О небеса, зачем вы ночь создали?

Ведь днем свершился б этот грех едва ли.

Томас Кид.

«Испанская трагедия»[23]

Пляс их затейлив: в танце они то сходятся вместе, то расходятся вновь, юбки и длинные рукава покачиваются в контрапункт их шагам. Но его уши не слышат ни музыки, ни их веселого смеха. В его мире царит безмолвие. На его взгляд, все вокруг – призраки: танцуют они под землей, а значит, в царстве мертвых, а мертвые не имеют голоса и не способны говорить. Помнится, Эней поил духов кровью, и Одиссей – тоже, но здесь подобных героев нет, стало быть, нет и крови, чтоб вновь пробудить к жизни голоса умерших.

С этими мыслями он стоит, привалившись спиною к колонне, а прочие духи таращатся на него. Впрочем, нет, не духи. Теперь он припоминает – все они живы. Живы и говорят, только он не может их слышать. Вокруг только шепот – призрачный, нереальный.

Все в недоумении: отчего он не разговаривает с ними? Да, именно так делают живые – говорят, беседуют, подтверждают свое бытие словом. Но если Тиресий был слеп, то человек, носящий его имя, нем. Не может, не смеет заговорить.

Челюсти его стиснуты накрепко, до боли в зубах. Слова бьются в груди, точно птицы в неволе, в отчаянии, в ужасе рвутся наружу, но он держит их в себе, и за то они терзают его когтями да клювами, и кровь его струится из тысячи незримых ран. Но нет, говорить он не может. Если он подаст голос, если издаст хоть звук…

«Вы настоящие?» Вот что он хочет знать – отчаянно, больше всего на свете. Если они настоящие… если бы убедиться в этом, возможно, ему и хватило бы храбрости…

Нет. Храбрости в нем ни на грош. Храбрость его мертва, сломлена пытками этого места. Слишком уж много он видел – того, что придет, или того, что пришло, или того, что может прийти, или того, чему не бывать вовеки. Разницы он больше не чувствует. Если есть разница, значит, выбранные им решения чего-то стоят. В том числе и ошибочные – ведь ошибаться свойственно каждому.

Огонь. Повсюду вокруг – лишь огонь, пепел и кровь. Танцоры исчезают. Рушатся стены, камень дробится в пыль, небо идет на битву с землей. Он крепче и крепче зажимает руками глаза и уши, бьется всем телом о твердь колонны… Что это? Он вскрикнул?! Когти страха вцепляются в горло. Ни звука. Ни звука. Все беды, все зло – от слов; зла не приносят лишь речи, где нет ни единого слова.

Со всех сторон на него таращат глаза, смеются, но он ничего не слышит.

Безмолвие душит. Может, заговорить, и делу конец?

Но нет. Он не может. Ему не хватает сил. Слишком уж много утрачено. Тот, кто ему нужен, ушел, ушел безвозвратно. Он одинок, нем, лишен воли к действию.

Об этом она позаботилась.

Свернувшись, сжавшись в комок на каменном полу, не зная, где улегся, и не заботясь об этом, он стискивает дрожащими пальцами горло. Птицы рвутся на волю, стремятся в полет. Но он должен держать их внутри, взаперти – там, где они не причинят зла никому, кроме него самого.

Разумеется, все это ненастоящее. Однако грезы тоже могут убивать.

Лондонский Тауэр,

9 апреля 1590 г.

Яркий свет отзывался резью в глазах, но Луна не желала выказывать муки.

– Тиресий. Провидец. Прорицатель королевы. Не велите ли вы ему…

Нет. Какое там «велите» – требовать подобных вещей она больше не вправе.

– Не попросите ли вы его заглянуть ко мне?

Ответом ей был грубый хохот. Голос сэра Кентигерна Нельта рокотал на октаву ниже баса сестры, а звучал вдвое отвратительнее. Под стать голосу был и хозяин – от грубо вытесанного лица и вплоть до жестокого нрава. Быть может, он даже не удосуживался передавать ее просьбы по адресу, однако иного выхода у Луны не имелось.

Первым из адресатов был Видар. Да, она уже в долгу перед ним, но ради того, чтоб выбраться из этой темницы, посулила бы и большее. Впрочем, он не пришел. Не пришла и леди Нианна, чему Луна ничуть не удивилась. Еще она состояла в неплохих отношениях с прежним валлийским послом, буганом[24] по имени Дриз Амсерн, но Тилвит Тег[25], не желая, чтоб кто-либо подвергался разлагающему влиянию Халцедонового Двора слишком уж долго, меняли послов регулярно. В свой черед отбыл восвояси и Амсерн. Ну, а сестры Медовар попросту не имели никакого политического веса и ничем не могли бы помочь.

Королевский провидец был последним, кто пришел Луне на ум.

Повинуясь жесту сэра Кентигерна, тюремщики-гоблины навалились на тяжелую створку бронзовой двери и вновь затворили темницу.

Действительно, внутри царила непроглядная, абсолютная тьма. Защита от человеческой веры давно развеялась, и это все, что Луна могла бы сказать о том, сколь долго сидит взаперти, а уж когда сможет выйти на волю – если, конечно, такое случится… о сем она даже не подозревала. Халцедоновый Чертог не простирался за пределы лондонских стен, однако Тауэр находился внутри и также имел отражение под землей. В эти темницы Инвидиана бросала тех, кто вызывал ее особое недовольство. И если смертный, лишенный пищи, вскоре умрет, а без воды умрет и того скорее, то с дивными дело обстояло иначе. Их угасание могло тянуться годами.

«Луна и Солнце, – думала Луна, сидя во тьме, – когда я успела сделаться столь одинокой?»

Ей не хватало… пожалуй, ей не хватало всего на свете. Вся фальшивая, ложная жизнь, созданная Луной для себя самой, вмиг обратилась в прах. Ей не хватало даже Анны, хоть в этом и не было ни малейшего смысла: на самом-то деле никакой Анны никогда не существовало.

Все это будило воспоминания, давным-давно похороненные и забытые. Не только о недавней жизни при дворе Елизаветы, но и о той окутанной дымкой тумана – как же давно это было? – эпохе до ее появления в Халцедоновом Чертоге. Луна уже не помнила, где жила в те времена, кто окружал ее, но знала: та жизнь была иной. Проще, мягче. Отнюдь не сплошной смертоносной интригой.

Как же она устала от интриг! Как же устала от того, что рядом нет тех, кого от чистого сердца можно назвать друзьями…

– Слишком много бренного хлеба смертных, – прошептала Луна самой себе, просто затем, чтоб разогнать тишину.

Год жизни среди людей изменил ее, сделал мягче. Заставил пожалеть об утрате таких бренных вещей, как дружеское тепло и товарищество. Теперь она изобретала, сочиняла воспоминания, подобно Тиресию, с головой уходя в грезы, скучая по небывалому, невозможному миру.

Хотя это, конечно, неправда. На свете существуют иные дивные – те, с кем вполне можно дружить. Сестры Медовар – живое тому доказательство.

Существуют, да… но только не в стенах Халцедонового Чертога.

И если Луне хочется уцелеть, позволять себе подобных фантазий нельзя.

Луна крепко стиснула зубы. Чтоб избежать чужих козней, прежде всего нужно отыскать путь на свободу. Иначе – никак.

За дверью темницы зазвенели ключи. Замок лязгнул, заскрежетал, и дверь со знакомым протестующим скрипом петель отворилась. Из коридора внутрь хлынул свет. Поднявшись на ноги, Луна оперлась о стену и медленно, не без опаски, градус за градусом поднимая взгляд, дабы глаза постепенно привыкли к свету, повернулась к выходу.

В темницу кто-то вошел. Не настолько горбатый и уродливый, как гоблин. Не настолько рослый, как Кентигерн. Однако и не Тиресий: силуэт вошедшего треугольником расширялся книзу. Дама в придворном платье…

– Оставь двери открытыми, – мелодично, с заметным акцентом сказала гостья. – Она не сбежит.

Гоблин за порогом почтительно поклонился и отступил назад.

Тем временем глаза Луны наконец-то привыкли к свету. Гостья шагнула в сторону, свет из коридора упал на ее лицо, и Луна с немалым изумлением узнала ее.

– Мадам, – сказала она, склоняясь перед гостьей в реверансе.

Среди тюремного убожества посланница Двора Лилии – в хрустальном платье согласно последней моде, прекрасные волосы цвета меди завиты, зачесаны кверху, убраны под элегантную шляпку – выглядела безупречнее прежнего. Не без отвращения окинув взглядом грязную Луну, мадам Маллин Ле Санфон де Вейль приветственно склонила голову.

– Этот шевалье позволил мне побеседовать с вами и обещал конфиденциальность.

Возможно, Кентигерн даже сдержит слово – хотя бы потому, что не настолько хитер, чтоб отыскать на сии сведения покупателя.

– Разве нам требуется конфиденциальность, madame ambassadrice[26]?

– Да, если вы решите принять предлагаемую мной сделку.

Казалось, разум Луны заржавел подобно дверным петлям. Французская посланница предлагает помощь – это она вполне поняла. Но с какой целью? Что ей нужно взамен?

Объясниться мадам Маллин не спешила. Вместо этого она прищелкнула пальцами, унизанными драгоценными перстнями, а когда в дверном проеме показалась голова – да не тюремщика-гоблина, а духа, приписанного к посольству, – властно заговорила по-французски, потребовав два табурета. Не прошло и минуты, как требуемое было доставлено. Устроившись на одном из табуретов, мадам Маллин жестом пригласила Луну воспользоваться вторым. Когда обе уселись, она принялась оправлять блестящие юбки и наконец, удовлетворенная результатом, заговорила:

– Возможно, вы знаете, что я веду с вашей королевой переговоры касательно конфликта с Дворами Севера и стороны, которую примет в нем мой король. Вы, леди Луна, не столь ценны, чтоб многого стоить в сем споре, однако кое-чего да стоите. Я готова предложить Инвидиане определенные уступки – о, незначительные, не более – в обмен на ваше освобождение из этой темницы.

– В таком случае я стану вашей должницей, мадам, – машинально откликнулась Луна.

Отдых при свете, на мягком табурете, разогрел окоченевшие мускулы разума. Теперь она вспомнила, как может расплатиться с этаким долгом.

И всею душой надеялась, что у посланницы на уме нечто иное.

– Именно так, – пробормотала французская эльфийка. – Я знаю вас, леди Луна, хотя беседовать нам доводилось нечасто. У вас меж ушей отнюдь не пакля, в противном случае вы бы не прожили при дворе столь долгое время. И вы уже знаете, о чем я вас попрошу.

Луне отчаянно хотелось принять ванну. Казалось бы, в сравнении с ее политическими невзгодами немытое тело – сущий пустяк, однако эти обстоятельства одно от другого не зависели. Грязная, с сальными, неопрятными прядями волос, прежде серебряных, но теперь потускневших до серого, в эту минуту она чувствовала себя много ниже дивной француженки. Да, это значительно подорвет ее дух в грядущих переговорах, однако она сделает все, что только сможет.

– Моей королеве, – ответила Луна, – тоже известно, о чем вы меня попросите. Предать ее? Нет. Ведь меж ушей у меня отнюдь не пакля.

Но мадам Маллин отмела сии возражения небрежным взмахом изящной руки.

– Certainement[27], ей это известно. Но, зная об этом, она все же позволила мне прийти к вам. Из чего следует вывод: она не усматривает здесь измены.

– Из этого, madame ambassadrice, вполне может следовать вывод, что она полагает забавным пожаловать мне кусок веревки, достаточный, чтобы повеситься. Пока меня держат здесь, – сказала Луна, широким жестом указывая на стены темницы, – и это значит, что она еще не приняла решения меня уничтожить. Возможно, все это и есть ее способ принять решение: если я расскажу вам больше, чем ей хотелось бы, она объявит это изменой и предаст меня казни.

– Но птичка уже улетит, non[28]? Сведения, которыми ей не хотелось бы делиться со мной, останутся при мне. Если только вы не хотите сказать, будто она поразит вас насмерть, едва вы раскроете рот.

При помощи броши с черным бриллиантом Инвидиана могла бы проделать и такое. Но нет, Луны она ею не касалась, и посему слова посланницы были не лишены логики. К тому времени, как Луну казнят, сведения уже окажутся переданы, а на такое непозволительное нарушение протокола, как убийство зарубежного посла на английской земле, пожалуй, не решится даже Инвидиана. Разумеется, она нередко гнула законы политики и дипломатии в нужную сторону, да так, что те начинали кровоточить, но откровенное их нарушение, да еще во время подобных переговоров, навлечет на королеву гнев такого альянса, против которого Халцедоновому Двору не выстоять ни за что.

Конечно, доверять собственную жизнь столь тоненькой нити – немалый риск. Но что еще остается? Казнить ее Инвидиана может в любом случае. Или, что еще хуже, забудет о ней. В один прекрасный день дверь больше не отворится, и Луна начнет угасать, обращаться в ничто, одна, в темноте, оплакивая каждый день последних лет жизни среди этих каменных стен.

– Я готова к переговорам, – сказала она.

– Bon![29] – с искренней радостью воскликнула мадам Маллин. – Тогда давайте побеседуем. Я прикажу подать вина, и вы расскажете…

– Нет, – прервала ее Луна, едва французская эльфийка подняла руку, чтоб снова позвать слугу. Поднявшись, она одернула юбки. Порыв отряхнуть с них грязь пришлось сдержать: сие ничему не поможет – напротив, послужит свидетельством ее слабости. – Вначале вы обеспечите мне свободу, а вот затем я расскажу, что знаю.

От этого выпада улыбка посланницы мигом лишилась всяческой теплоты. Впрочем, удивляться тут было нечему: недоверие и подозрительность при Халцедоновом Дворе – что твой хлеб насущный. Вдобавок, в ответ она разыграла ту же самую карту:

– Но, кто поручится, что я получу свое после того, как вы освободитесь из этой темницы?

Разумеется, Луна не ожидала от столь прямолинейного трюка успеха, однако попробовать стоило.

– Кое-что я расскажу сейчас, а остальное – после освобождения.

Мадам Маллин задумчиво поджала полные губы.

– Рассказывайте, и я позабочусь, чтобы вас поместили в более удобную темницу, а после двинемся дальше.

Да, иного выхода не было. Разве что поручиться собственным словом… однако часть сделки со стороны Луны по необходимости была слишком расплывчата, чтоб это сработало должным образом.

– Хорошо, на том и порешим.

В темнице вновь появились слуги. Один из духов разлил вино, другой с низким поклоном подал Луне тарелку спелого винограда. Пришлось заставлять себя есть неспешно, будто без особого аппетита. Переговоры еще не завершились, и Луна по-прежнему не могла позволить себе никаких проявлений слабости.

– Итак, морской народ, – заговорила она, едва слуги с поклонами отступили и замерли у стен. – Если назвать их дивными, они оскорбятся. К тому же, говоря откровенно, я даже не знаю, дивные ли они на самом деле. Но этот вопрос – для философских дискуссий; я же отправилась к ним по делам политическим.

– Да-да, по поводу Армады испанских смертных, – кивнула мадам Маллин.

– Народ они скрытный, замкнутый, общения с посторонними не приветствуют и полагают себя выше забот о том, что происходит над поверхностью. Мало этого, в некоторых случаях они относятся к обитателям суши весьма неприязненно.

Например, ко Двору Лилии, сильнейшему двору дивных на севере Франции. Что за обиду нанесли французские эльфы и феи жителям вод, Луна не знала, но знала одно: без этого не обошлось. Пожалуй, следует блюсти осторожность, дабы не предоставить посланнице никакой информации, что могла бы помочь примирению.

Однако ж ее объяснения должны казаться естественными и непредвзятыми.

– Непосредственно с теми, кто живет на поверхности, они не станут и разговаривать, – продолжала Луна, – однако порой беседуют с нашими речными нимфами. Через них мы время от времени сообщаемся с эстуарием[30] Темзы близ Грейвзенда. Таким-то образом Инвидиана и договорилась о моем посольстве. Морские жители согласились принять меня у себя. Что королева посулила им за эту уступку, мне неизвестно.

– И вы отправились в море одна? – спросила посланница.

– В сопровождении двух нимф из эстуария: они переносят соленую воду лучше речных сестер. Ну, а дальше мне помогали жители моря.

– Но как же вы к ним попали?

Все это Луна явственно помнила до сих пор – и свист воздуха в ушах, и вынимающий душу страх: вдруг Инвидиана попросту сыграла над нею жестокую шутку?

Луна смежила веки, но тут же велела себе открыть глаза и встретилась взглядом с мадам Маллин.

– Прыгнула вниз с белых скал Дувра. И это, madame ambassadrice, все, что я сегодня скажу. Если хотите знать больше, продемонстрируйте, чем можете мне помочь.

Поднявшись, она отступила от табурета, расправила перепачканные юбки и склонилась перед посланницей в реверансе.

Мадам Маллин смерила ее взглядом и задумчиво кивнула.

– Oui[31], леди Луна. Так я и сделаю. И с нетерпением буду ждать продолжения вашей повести.

Спустя минуту она удалилась, и дверь вновь захлопнулась, преграждая свету путь внутрь. Однако мягкий табурет остался в темнице, точно залог, обещание скорой помощи.

Сент-Джеймсский дворец, Вестминстер,

10 апреля 1590 г.

«Напоследок же изо рта его и из носа хлынула моча, окутав все вокруг столь гнусною вонью, что ни один из его прихвостней и близко не смог к нему подойти…»

Смятое донесение хрустнуло в кулаке. Пришлось усилием воли заставить себя разжать стиснувшиеся пальцы. Положив лист на стол, Девен расправил бумагу. Швырнуть бы ее в огонь… но нет. Нельзя.

Уолсингема едва поместили в склеп, а католики уже торжествуют, злорадствуют, распускают поганые сплетни. Даже смерть главного секретаря изображают настолько омерзительной, что…

Бумага вновь захрустела в руке. Девен с досадливым рыком повернулся к ней спиной.

И как раз вовремя, чтобы увидеть входящего в комнату Била. Судя по виду, спал старик ночью скверно, однако держался собранно, хладнокровно. Взгляд Била скользнул за спину Девена и остановился на смятом листке бумаги.

– Они видели в нем главного из своих гонителей, – негромко сказал Бил, отбросив со лба седую прядь. – Фигура столь жуткая не может умереть, как обыкновенный человек, вот они и сочиняют истории, подтверждающие их уверенность, будто он был атеистом, сосудом разврата и пороков.

Девен стиснул зубы с такой силой, что челюсть отозвалась болью.

– Не сомневаюсь, как только вести о его смерти достигнут ушей Филиппа, в Испании объявят всенародные торжества.

– Это уж точно, – согласился Бил, войдя в комнату и тяжело опустившись в ближайшее кресло. – Тогда как мы здесь скорбим о нем. Английская Корона лишилась одного из главных приверженцев. Великого человека.

«И как раз в то время, когда мы нуждаемся в нем сильнее всего».

Мысль эта пришла в голову невзначай, неосознанно, однако возможные выводы из сего обстоятельства поразили Девена до глубины души.

Он резко вскинул голову, и Бил вопросительно поднял брови.

– И все же, – проговорил Девен, словно бы про себя, – пусть католики очень рады, но он говорил, что не считает их виновной партией.

– «Виновной партией»? – наморщив лоб, переспросил Бил.

Точно подхлестнутый внезапным приливом сил, Девен развернулся к нему.

– Сэр Фрэнсис наверняка говорил об этом и с вами – ведь он вам так доверял. Меньше месяца тому назад он рассказал мне о «неизвестном игроке» – о некоей особе, имеющей руку при дворе и втайне влияющей на политику Англии.

– Ах, это, – вздохнул Бил, нахмурив лоб сильнее прежнего. – Да-да.

– Вы сомневаетесь в его догадках?

– Не то, чтобы во всех, – заговорил Бил, поправляя разбросанные по столу бумаги, точно руки его нуждались в работе, пока мозгу и языку не до них. – Полагаю, речь шла о королеве Шотландии? В этом вопросе я с ним согласен. Я непосредственно участвовал в этом деле и действительно полагаю, что на решение королевы кто-то повлиял. А вот что касается недавних событий с Перротом… Тут я уже не так уверен.

– Однако в существование неизвестного игрока вы верите, – сказал Девен, пренебрегши заключительной частью его слов.

– Возможно, его существование – дело прошлое.

– Уолсингем поручил мне выследить этого человека – в надежде, что новый взгляд приметит то, чего не приметил он сам. И вот теперь он мертв.

Сообразив, к чему Девен клонит, Бил прекратил шуршать бумагами.

– Девен, – с явной осторожностью выбирая выражения, заговорил он, – в последнее время сэр Фрэнсис очень… был очень нездоров. Вспомните его прошлогоднее отсутствие. Все это – вовсе не новые обстоятельства, возникшие непонятно откуда в течение последнего месяца.

– Но если неизвестный игрок еще здесь, рядом, и вправду замешан в ирландские дела…

– «Если, если», – не без раздражения откликнулся Бил. – Я не уверен ни в том, ни в другом. Ну, пусть даже вы правы – тогда отчего бы ему не уничтожить вас? В конце концов, это же вы влезли в неприятности вокруг Перрота по самые брови! Если уж кто и раскроет тайну неизвестного игрока, то только вы.

– Я о себе не столь высокого мнения, чтобы считать себя опаснее самого Уолсингема, – хмыкнул Девен. – Если б загадку разгадал не я, а кто-нибудь другой, ответ все равно попал бы к сэру Фрэнсису.

Бил поднялся, обошел стол и стиснул пальцами плечи Девена.

– Майкл, – негромко, но твердо сказал старик-секретарь, – я понимаю: считать, будто некто отравил или проклял сэра Фрэнсиса, что повлекло за собою его безвременную смерть, много легче. Но он был болен, причем нередко гнал болезнь прочь, полный решимости продолжить труды, а такое не может продолжаться вечно. На сей раз Господь решил, что время его вышло, вот вам и все объяснение.

Ладони Била на плечах всерьез угрожали Девенову самообладанию. Какой-то месяц назад он видел перед собой блестящее, интересное будущее, коему придавали цель и смысл покровитель и молодая жена. Теперь в его будущем не стало ни того ни другого.

Остался лишь долг – долг перед господином главным секретарем.

Шагнув назад, Девен высвободился из Биловых рук. Голос его зазвучал тверже и ровнее, чем он ожидал:

– Несомненно, вы правы. Однако все это не дает нам ответа на вопрос о неизвестном игроке. Вы не знаете, здесь ли он до сих пор, но и с уверенностью утверждать, будто он исчез, вы тоже не можете. Я собираюсь это выяснить. Вы мне поможете?

– Чем смогу, – поморщившись, отвечал Бил. – Со смертью сэра Фрэнсиса дела пришли в такой беспорядок… Чтоб сохранить плоды его трудов, приобретенных им агентов и осведомителей, я должен найти того, кто взвалит весь этот груз на свои плечи.

Эти слова разогнали туман уныния, окутавший Девенов разум. Правда, об этом он еще не думал, но Бил был абсолютно прав: использовать людей Уолсингема как подобает смог бы лишь человек, занимающий высокое положение в Тайном Совете.

– У вас уже есть кто-либо на уме?

– Да, Берли начал прощупывать почву, чего я вполне ожидал. Но и Эссекс со своей стороны выразил интерес.

Девен понимал, что это неучтиво, однако ж не сдержался и фыркнул.

– Эссекс? Для разведывательной работы у него маловато терпения.

Да и ума.

– Истинно так. Но он женат на дочери сэра Фрэнсиса.

– Что?

Бил тяжело вздохнул и вновь опустился в кресло.

– Втайне. Не знаю, когда это произошло, не ведаю, знал ли об этом сэр Фрэнсис… но Эссекс сообщил мне об этом в расчете на укрепление своей позиции, – сказал он, поднимая на Девена усталый взгляд. – Только не проговоритесь о сем королеве.

– И рисковать, что в меня запустят туфлей? Ну уж нет!

Одному Господу ведомо, как и отчего Эссекс стал фаворитом Елизаветы после смерти своего отчима, Лестера. Да, привязанность королевы понять было несложно: ей далеко за пятьдесят, а Эссексу не исполнилось и двадцати пяти. Однако в искреннюю любовь Эссекса к королеве Девен не верил. Мудростью и политической прозорливостью Елизаветы можно было восхищаться до сих пор, но вот ее красотой – это вряд ли, а между тем Эссекс не принадлежал к тем, кто способен полюбить в женщине ум. Стало быть, и любовь его продлится ровно до тех пор, пока фавор приносит ощутимые выгоды.

– К несчастью, – продолжал Бил, – когда все необходимое будет сказано и сделано, я не смогу передать преемнику все целиком, пусть даже Берли либо Эссекс уступят место другому. Слишком уж многое, не будучи доверено бумаге, хранилось только в голове сэра Фрэнсиса. Все его осведомители неизвестны даже мне.

Этому горю Девен помочь не мог. Действительно, всеми своими секретами Уолсингем не делился ни с кем, а без могущественного покровителя сам Девен не имел никакого хоть сколь-нибудь ощутимого политического веса. Отныне к фавору и высоте положения придется пробиваться, как только возможно.

Если только…

Если Уолсингем был прав и неизвестный игрок время от времени имеет прямой доступ к самой королеве, Елизавета наверняка знает, кто он таков. Однако довольна ли она сложившимся положением? Памятуя о ее отвращении к действиям по указке советников, нет. И если Девен, узнав, кто это, сумеет воспользоваться сим знанием, чтобы лишить его влияния…

Да, в красоте ему с Эссексом не равняться. Но ведь ему и не хочется взваливать на себя бремя фаворита Елизаветы. Все, что ему нужно – ее благоволение.

И такая победа вполне может в этом помочь.

Девен вернулся на место, сел и отодвинул донесение о распускаемых католиками слухах, не удостоив его и взгляда.

– Поведайте мне, – сказал он, – что вы знаете о нашем неизвестном игроке?

Халцедоновый Чертог, Лондон,

9–12 апреля 1590 г.

Улучшения условий ее заточения следовали одно за другим, шажок за шажком, дразня, причиняя просто-таки танталовы муки. Первым был оставленный в темнице табурет, за коим вскоре последовал факел и мягкий тюфяк для сна. Затем – более удобная темница, не из тех, что располагались под самым фундаментом Белой башни. Ради такой награды Луне пришлось рассказать мадам Маллин о прыжке с белых скал Дувра и о погружении на три сотни футов в покрытые рябью воды Английского канала. Ни о каких шутках не было и речи: странно мерцавшая жемчужина, которую ей дали проглотить, позволила Луне остаться в живых под водой, пусть и не двигаясь с грацией нимф ее эскорта и ожидавших на дне обитателей глубин.

Морской народ. Роаны. Эфемерные духи, рожденные из пены прибоя. А в глубине – еще более странные существа. Правда, самого Левиафана ей повидать не довелось, но и меньших морских змеев, до сих пор нет-нет да всплывавших на поверхность пролива, отделяющего Англию от Франции, оказалось вполне довольно.

Можно ли счесть жителей вод дивными? Что определяет природу дивных? Морской народ показался чуждым, завораживающим, пугающим даже ей, Луне. Понятно, отчего смертные слагают о нем столь странные сказки.

Однако дела человеческого общества морских жителей нимало не трогают. Это-то, как сообщила Луна мадам Маллин, и есть главная трудность. Дивные, обитающие в темных щелях и закоулках мира смертных, стремились поближе к людям из-за восторга перед человеческой жизнью. Халцедоновый Двор был только ярчайшим из подтверждений этого восторга, самым глубоким, самым старательным подражанием человеческим обычаям. В этом смысле морской народ больше напоминал жителей дальних пределов Волшебного царства, меньше других затронутых переменами. Однако те, кто жил в Волшебном царстве, по крайней мере дышали воздухом и ходили по земле, а под волнами моря простирался мир, где верх и низ почти не отличались от севера либо востока, где жизнь текла согласно иному, непостижимому ритму.

Даже теперь, говоря о них, Луна снова и снова обращалась к метафорам, к подхваченным в море фигурам речи, уподоблявшим все вокруг капризному, непредсказуемому поведению воды.

Эти-то сведения и помогли Луне перебраться в более удобную темницу. А пример дипломатии в подводном обществе вернул ее в прежние покои, под домашний арест, где стражами у дверей командовал не сэр Кентигерн, а сэр Пригурд Нельт.

И вот настал час окончательных переговоров – тех самых, которых Луна уже давненько ждала с нетерпением.

– Ну, а теперь, – едва покончив с любезностями, сказала мадам Маллин, – что я хочу услышать, вы знаете. Истории о том, как вы попали в морские глубины и что там увидели, весьма интересны, за что я вам благодарна. Однако я продемонстрировала добрую волю, вызволив вас из темницы. Настало время платить по счетам.

Обе сидели у огня в гостиной Луны с бокалами вина в руках. Нет, не того великолепного урожая, подарка из Франции, которым угощал Луну Видар, отправляя ее по следу Уолсингема, но все же вполне достойного. Весьма помогавшего не обращать внимания на разорение, учиненное в ее покоях после падения: чары нарушены, драгоценные украшения да невеликий запас бренного хлеба смертных украдены руками неизвестных…

– Au contraire[32], madame ambassadrice, – ответила Луна, ненадолго перейдя на родной язык гостьи, дабы хоть немного смягчить, загладить грубость дальнейшего. – Обеспечьте мне полную свободу, добейтесь удаления стражи от моих дверей, а уж после я поделюсь нужными вам сведениями.

В ослепительной улыбке мадам Маллин не чувствовалось ни грана тепла.

– Я так не думаю, леди Луна. Сделай я это – и далее вас не принудит помогать мне ничто, кроме одной благодарности. Возможно, вполне искренней, однако в сравнении с вашей боязнью прогневать Инвидиану…

Бокал с вином блеснул в изящных, унизанных перстнями пальцах посланницы, в улыбке ее мелькнула едва уловимая капелька яда.

– Non[33]. Вы расскажете мне все, рискнув навлечь на себя гнев королевы.

Все, как и ожидалось. И, в некотором роде, все, что требуется.

– Хорошо, – словно бы с неохотой проговорила Луна. – Итак, вы желаете знать, на что я согласилась. Какую плату обещала им в обмен на помощь против Испанской Армады.

– Oui.

– Мир, – пояснила Луна.

Тонко выщипанная бровь посланницы выгнулась дугой.

– Не понимаю.

– Морской народ оставляет без внимания не все, что происходит на суше. Не знаю, кто распустил этот слух – возможно, кто-то из драк или иных речных духов подслушал чью-то неосторожную беседу, поведал о ней другому, и так далее, и так далее, пока новости, устремившись вниз по течению, не добрались и до моря. Инвидиана намеревалась пойти на морской народ войной. Уступкой, предложенной мною, было обещание отказаться от этих замыслов.

Мадам Маллин сузила глаза, задумчиво поджала полные губы.

– Я вам не верю, – сказала она после продолжительной паузы.

Но Луна выдержала ее пристальный взгляд, даже не дрогнув.

– Однако же это правда.

– Ваша королева просто-таки одержима обычаями смертных и их властителей. Даже ее войны с Дворами Севера уходят корнями в дрязги между людьми, к состряпанному ею обвинению, которое привело королеву скоттов на эшафот. Но на воде человеческих дворов нет. Зачем бы Инвидиане стремиться к власти над морским народом? Какая ей забота, чем они заняты у себя, в глубине?

– Никакой, – подтвердила Луна. – Но ей отнюдь не все равно, что могут сделать морские жители со смертными на поверхности моря. Не требуй планы Ее величества столь долгого времени, нам не пришлось бы выторговывать у них помощь против Армады, однако утвердиться во власти над подводным миром она еще не готова. Если бы ей это удалось… вообразите, чего она сможет достичь, имея в подчинении таких подданных.

Луна сделала паузу, позволяя мадам Маллин поразмыслить над этим. Имея в своем подчинении морской народ, можно сломать хребет испанской морской торговле. Посылать английским судам хорошую погоду, а вражеским – скверную. Обрушивать на прибрежные области сокрушительные шторма.

Однако посланнице мигом пришла на ум следующая неувязка.

– Но вы же сами говорили, что они далеки от единства, что у них нет Grand Roi[34], что вам, дабы достичь соглашения, пришлось вести переговоры с дюжиной ноблей того или иного сорта. Даже Дворы Севера куда более едины. Власти над океанами вашей королеве не достичь ни за что.

– Ей этого и не нужно. Вполне довольно небольшой силы. Морской народ весьма подвижен и быстро приноровляется к новому. Пара-другая небольших, но верных и послушных отрядов сумеет учинить разорение, вполне достаточное для ее целей.

Воспользовавшись паузой, Луна потянулась к бокалу с вином и спрятала лицо за его кромкой. Мадам Маллин, не отрываясь, смотрела в огонь и, очевидно, обдумывала возможные перспективы. И, разумеется, искала способ обратить новые сведения к выгоде Двора Лилии. В конце концов, французам тоже хватало конфликтов с Испанией и Италией, не говоря уж о языческих дивных, живущих за Средиземным морем.

Несомненно, мадам Маллин без труда догадается, отчего Луна опасается мести Инвидианы.

Наконец французская эльфийка вновь перевела взгляд на Луну.

– Понимаю, – с легким придыханием сказала посланница. – Благодарю вас, леди Луна. Разумеется, королева приставила к вашим покоям шпионов, но их я подкупила. В награду за вашу откровенность я не только добьюсь для вас свободы, но и уберегу вас от ее мести. Шпионы королевы донесут ей, будто вы поведали мне убедительную ложь. Не могу обещать, что этого будет довольно, но большее не в моих силах.

Разгладив тревожные морщинки на лице, Луна поднялась на ноги и склонилась перед посланницей в реверансе.

– Нижайше благодарю вас, madame ambassadrice.

Стрэнд, за пределами Лондона,

13 апреля 1590 г.

Список, составленный Билом для Девена, оказался прискорбно коротким.

В награду за передачу писем королевы Шотландской в нужные руки Гилберту Гиффорду был пожалован неплохой пенсион, сто фунтов в год, однако два с лишком года назад Томас Феллипс докладывал, что Гиффорд арестован французскими властями и брошен в тюрьму. И, по сведениям Била, оставался там по сей день. Все источники сведений сходились на том, что он был самым сомнительным и продажным из тех, кого Уолсингем когда-либо нанимал в службу: по слухам, позднее он заодно с Мендосой, бывшим испанским послом в Англии, пытался устроить покушение на Елизавету. С этакого субъекта вполне сталось бы служить двум господам, но расспросить его хорошенько, пока он сидит во французской тюрьме, Девен, разумеется, не мог, а от его кузена, служившего в Благородных пенсионерах, тоже особы крайне сомнительной, никакого проку добиться не удалось.

Другим осведомителем, подозрительно легко и кстати подвернувшимся Уолсингему под руку, оказался некий Генри Фагот, однако добраться до него было еще затруднительнее, чем до Гиффорда: никто не знал, кто он таков. Лет шесть или семь тому назад он исправно поставлял Уолсингему сведения, добытые во французском посольстве, но скрывался под вымышленным именем, а к этому времени все возможные подозреваемые давным-давно покинули Англию.

И эти два пункта являли собою самый верный, самый отчетливый след! Далее список вовсе утрачивал определенность. Одни мертвы, другие неведомо где, третьи и вовсе не имеют имен, значась в Биловом перечне как «некто на службе лорда и леди Херефорд», а то и еще более расплывчато.

Всех этих сведений Уолсингем Девену не представил, опасаясь создать у помощника предвзятое мнение и направить его мысли на путь, уже исследованный другими. По зрелом размышлении, с этим следовало согласиться: в прошлом ответа не найти. Нужно искать в настоящем. Если Уолсингем был прав, если неизвестный игрок до сих пор в игре и сует нос в ирландские дела… Великое множество «если», как верно заметил Бил, однако других следов не имеется.

Кроме разве что подозрений касательно смерти Уолсингема, да и те Бил опроверг весьма убедительно.

В эту минуту, следуя с письмом от совета из Сомерсет-хаус в Сент-Джеймсский дворец да поплотнее запахнув плащ, чтобы хоть как-то уберечься от проливного дождя, Девен вновь вспомнил слова Била.

«Я понимаю: считать, будто некто отравил или проклял сэра Фрэнсиса, что повлекло за собою его безвременную смерть, много легче…»

Яд? Нет, дело, конечно, было не в яде. Однако по крайней мере одну особу, способную погубить человека при помощи черной магии, Девен знал.

Доктор Джон Ди…

Не обращая внимания на струи воды, заливавшие щеки и лоб, Девен поднял голову и устремил невидящий взгляд в серую завесу дождя. Ди. По слухам, некромант, якшающийся с демонами и подчиняющий своей воле духов. Но в то же время и друг Уолсингема… пошел бы он на столь подлое предательство?

Имелись тут и иные трудности. Шесть лет – шесть ключевых в повести о королеве Шотландской лет – Ди прожил на континенте. Но и работа Фагота во французском посольстве началась примерно во время отъезда Ди, и Гиффорд весьма кстати подвернулся Уолсингему под руку почти тогда же.

Не могли ли оба работать на астролога, пока тот пребывал за границей?

Кто-то сумел убедить Елизавету в своей правоте – вероятно, при личной встрече. Ди этого сделать не мог – разве что кто-либо потратил множество сил на сочинение и распускание ложных слухов о его путешествиях в компании Эдварда Келли. Счесть же, будто он сумел столь эффективно воздействовать на королеву через посредников – пожалуй, слишком большая натяжка. К тому же какое Ди дело до происходящего в Ирландии?

Девен встряхнул головой, окутавшись облаком брызг. Между тем гнедой мерин под седлом флегматично переставлял копыта, не обращая никакого внимания ни на ливень, ни на заботы хозяина. Как много вопросов, на которые нет ответа… но все же Ди – кандидатура самая вероятная. Перед отбытием на континент Ди много распространялся о великих видениях касательно невероятного взлета Англии под властью Елизаветы. Таким образом, королева Шотландии препятствовала осуществлению его пророчеств, и он вполне мог предпринять определенные шаги к ее устранению.

Вполне может статься, и его нынешние невзгоды – по крайней мере, отчасти – проистекают из разочарования Елизаветы, отправившей шотландскую кузину на смерть по чужой указке.

Что знает Девен о сегодняшних делах Ди, о должностях и благах, за коими тот обращался с прошениями к Короне?

Ответы всплыли в памяти незамедлительно – а вместе с ними и кое-что еще. Та, благодаря кому он все это узнал.

Анна.

«Слушать, что говорят вокруг, вовсе не шпионаж, да и ты меня ни о чем не просишь. Я делаю это по собственной доброй воле».

Да, сведениями о докторе Ди она делилась с ним весьма охотно. Именно от нее Девен прекрасно знал и о его безденежье, и о краже книг и бесценных инструментов из его мортлейкского дома, и о тяжбе с шурином за право владения этим домом. И даже о стараниях Берли вернуть в Англию сподвижника Ди, Эдварда Келли, дабы тот, пустив в дело свой философский камень, начал наполнять золотом казну Елизаветы. Все эти сведения Девен запоминал и откладывал в сторонку, так как не понимал, к чему бы их применить.

Мысли об Анне жалили, резали, точно нож. Со дня той ссоры в саду они не обменялись ни словом, а вскоре после, как сообщила Девену графиня Уорик, Анна испросила и получила позволение оставить службу. Отчего? Этого Девен не знал и графиню об этом не спрашивал: слишком уж болезненна была сия тема, слишком остры неразрешенные вопросы. Однако теперь эти мысли представили ситуацию в новом, весьма неприятном свете.

Чем могла заниматься Анна, служа доктору Ди, Девен даже не подозревал. Но если Ди – тот самый неизвестный игрок…

Новые «если»! С другой стороны, подозреваемых у него – раз-два и обчелся. Вот только гоняться за Ди в открытую, пожалуй, неразумно.

Но отчего он думает обо всем этом? Оттого, что действительно подозревает Анну и полагает, будто, отыскав ее, чего-то добьется? Или ему просто хочется еще раз увидеться с ней?

– И то и другое, – сознался он в полный голос, не обращаясь ни к кому определенному.

Мерин навострил уши, стряхнув с них капли дождя.

К тому времени, как Девен, вымокший, весь дрожа, добрался до Сент-Джеймсского дворца, решение было принято. Задержался он лишь для того, чтобы избавиться от мокрого плаща, и то только потому, что оставлять за собою лужи на полу в покоях знатной дамы не годится.

Вопрос, на какую причину ссылалась Анна, испрашивая позволения оставить службу, заставил графиню Уорик наморщить лоб.

– О вашей размолвке она ничего не говорила, хотя, полагаю, и это также сыграло свою роль. Нет, она сослалась на нечто иное…

В мокрой одежде, с вымокшими волосами, Девен изо всех сил сдерживал нетерпение.

– Трудно припомнить, – сконфуженно созналась графиня после долгих раздумий. – Весьма сожалею, мастер Девен. Возможно, болезнь члена семьи… О, да, теперь вспоминаю – так оно и было. Кажется, речь шла о ее отце.

«Отца у меня нет», – сказала Анна, когда он спрашивал, отчего она не может стать его женой.

Выходит, она солгала – либо графине, либо ему. И если ему, то не впервые.

– Очень жаль это слышать, – сказал Девен, всем видом своим изобразив озабоченность. – Быть может, тревога о здоровье отца и привела к нашей размолвке. Не знаете ли вы, где живут ее родные? Сейчас я отпущен со службы и мог бы нанести ей визит – хотя бы с тем, чтоб выразить соболезнования.

Смущение графини исчезло без следа. Она снисходительно улыбнулась – несомненно, подумав о любящих юных сердцах.

– Да, это будет весьма любезно с вашей стороны. Рождена она в Лондоне, в приходе Святого Дунстана на востоке.

В каком-то броске камня от дома Уолсингема, к югу и западу вдоль Тауэр-стрит… В поисках ответа Девен готов был ехать хоть в Йоркшир, а цель оказалась совсем рядом!

– Благодарю вас, миледи, – сказал он и удалился со всей поспешностью, какую только мог позволить себе, не преступая рамок хорошего тона.

Халцедоновый Чертог, Лондон,

14 апреля 1590 г.

После впадения в немилость из покоев Луны растащили все ценное, только на платья никто не позарился: очевидно, никому не хотелось показываться при дворе в одежде изменницы, заключенной в темницу под Белой башней.

Она нарядилась в вороновы перья – простое, но элегантное платье с открытым спереди воротом и тонкой работы кружевными манжетами. Теперь ей, как никогда, требовалось продемонстрировать верность Инвидиане, одевшись в королевские цвета. Серебряные волосы она зачесала наверх и заколола простыми булавками, не прибегая к иным украшениям: сегодня ночью ее девиз – не только верность, но и скромность.

Приготовившись к выходу, она перевела дух, распахнула двери и выступила за порог своих покоев.

– Готовы? – спросил звучным басом сэр Пригурд.

Луна присела перед ним в вежливом реверансе.

– Тогда идемте со мной.

В пути через дворец их сопровождали двое стражей, вот только путь вел не в приемный зал. Добрый это знак или дурной? Оставалось только гадать. Пригурд вел Луну за собой, и вскоре она догадалась, куда они следуют.

Зал Статуй представлял собою длинную галерею, проложенную ниже уровня обычных покоев на половину лестничного пролета. По обе ее стороны тянулись шеренги скульптур, от простеньких бюстов до фигур в полный рост, порою столь монументальных, что каждая из них могла бы занять небольшую гостиную. Некоторые вышли из-под резцов смертных ваятелей, другие были изваяны дивными, третьи же вовсе не относились к творениям скульпторов, если только не считать скульптором василиска.

Оставалось только молиться, чтобы рассказы, будто Инвидиана держит в одном из укромных уголков Халцедонового Чертога живого василиска, не оказались правдой.

Пригурд со своими стражами остался на верхней площадке лестницы, и вниз Луна отправилась одна. Едва подошва туфельки коснулась пола, сбоку, в уголке зрения, что-то шевельнулось.

Вновь вспомнив о василисках, Луна невольно втянула голову в плечи. Но нет, то было отнюдь не жуткое чудище. Задумавшись, она просто приняла за статую человека. Что и говорить, очередной смертный носитель имени Ахилла был выбран Инвидианой не только за ярость в бою: его почти обнаженное тело могло бы служить образцом, скульптурным эталоном совершенства человеческого облика.

Ахилл взял Луну за плечо. Казалось, под кожей его твердых пальцев бьется, трепещет рвущаяся наружу жажда убийства. Конечно, Луна понимала, что кровожадность его направлена не на нее, но знала и другое: считать, будто Ахилл для нее не опасен, еще рановато. Не противясь, она пошла за Ахиллом вдоль галереи, под неусыпными взорами каменных статуй.

На полпути через галерею высился балдахин, под коим стояло кресло. Не подступая ближе, Луна грациозно (точное сказать, со всею возможной грацией, так как железные пальцы Ахилла все так же сжимали ее плечо) преклонила колени.

– Подведи ее ближе.

Не дожидаясь, пока Луна поднимется, смертный вздернул ее на ноги, проволок за собой еще несколько шагов и снова толкнул книзу.

В галерее воцарилась долгая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь дыханием да тихим шорохом, с коим сэр Пригурд у входа переминался с ноги на ногу.

– Мне было дано понять, – заговорила Инвидиана, – что ты обманула мадам Маллин.

– Так и есть, – отвечала Луна, стоя на коленях среди озера вороновых перьев. – И серьезнее, чем она думает.

Новая пауза, после которой Ахилл, повинуясь безмолвному приказу Инвидианы, выпустил плечо Луны, но Луна осталась стоять на коленях, опустив очи долу.

– Объяснись, – велела Инвидиана.

Пересказывать историю с самого начала явно не имело смысла: о первых ее шагах Инвидиана уже знала. Возможно, знала она и то, что Луна сказала в конце, однако желала услышать именно об этом, и посему Луна вкратце, но откровенно, обрисовала королеве ту ложь, что сообщила посланнице.

– Думаю, она мне поверила, – сказала Луна, покончив с повествованием. – Но если и нет, неважно: ведь моя ложь не содержит ничего такого, чем она могла бы воспользоваться.

– И таким образом ты добилась освобождения, – проговорила Инвидиана. Голос ее был гладок, как шелк, и холоден, как ледяной кинжал, что способен убить, а после растаять, будто его и не было. – Опорочив достоинство собственной повелительницы.

Сердце в груди болезненно сжалось.

– Ваше величество, я…

– Распущенная тобой ложь повредит моей репутации в иных странах. Сведения о подводном мире, переданные тобой ambassadrice du Lys[35], могут быть обращены против Англии. Ты променяла сведения о королевском поручении на спасение собственной шкуры.

Речь королевы, мерная, хлесткая, будто удары бича, прервалась. Следующую фразу Инвидиана пробормотала мягко, негромко, почти интимно.

– Скажи же: отчего мне следует пощадить твою жизнь?

Перья захрустели, затрещали в ладонях, обломки их очинов больно впились в кожу. Казалось, биение сердца сотрясает все тело, но Луна заставила себя сосредоточиться. Да, Инвидиана в гневе, но гнев ее – взвешенный, предумышленный, а значит, исходит не от сердца. Хороший, верный ответ может польстить королеве, и тогда ее ярость исчезнет, как не бывало.

– Ваше величество, – прошептала Луна, но тут же заговорила громче. – Услышав о вашей мечте распространить свою власть на жителей моря, правители иных стран начнут вас опасаться, а это вовсе не худо. Что до мадам Маллин… от всей души надеюсь, что она передаст услышанное своему королю, и тот попытается проделать то же самое. Если он пригрозит подводному миру войной в надежде извлечь из этого выгоду, мы сможем полюбоваться, как гордый и сильный морской народ уничтожит его. Скажу больше: удовлетворив посланницу этой ложью, я положила конец ее навязчивым расспросам, а ведь в ином случае они вполне могли привести ее к правде о моем посольстве и к сохраненным мной ради блага Вашего величества тайнам.

Изложив сии политические соображения, Луна осмелилась поднять взгляд. Внезапно внимание ее привлекло нечто белое, и в следующий миг она обнаружила, что смотрит прямо в затянутые дымкой сапфировые глаза. У ног Инвидианы, прильнув к ее юбкам, точно пес, сидел Тиресий, а тонкие, точно паучьи лапы, пальцы королевы запутались в черных прядях его волос. Дублета он не носил, батист его рубашки сверкал в полумраке зала ослепительной белизной.

Луна сглотнула и вскинула подбородок, устремив взгляд чуть ниже лица королевы.

– А еще осмелюсь заметить, Ваше величество, тем дивным, кто не способен извлечь выгоды из верного служения Халцедоновому Трону, при вашем дворе не место.

Инвидиана задумалась, рассеянно поглаживая волосы Тиресия. Тиресий тянулся к ее ладони, откликаясь на ласку, точно вокруг, кроме них двоих, не было никого.

– Красивые слова, – задумчиво протянула королева, крепче вцепившись в волосы Тиресия и потянув так, что ему волей-неволей пришлось запрокинуть голову и поднять взгляд на нее.

Челюсть провидца расслабленно отвисла, обнаженное горло приняло несказанно уязвимый вид, а Инвидиана уставилась в его глаза, словно могла разглядеть в их глубинах образы будущего.

– Красивые слова, – повторила она. – Но что же за ними кроется?

– Ваше величество, – рискнула подать голос Луна (молчание могло погубить ее столь же верно). – Я буду счастлива вернуться к прежней службе. Я уже говорила кавалерственной даме Альгресте, что у меня имеются и иные способы достичь цели. Верните мне свободу, и я разузнаю об Уолсингеме все, что только вы пожелаете.

Тиресий беззвучно засмеялся, даже не пробуя высвободиться из хватки Инвидианы.

– Бунтует тело. Естества законы с ног на голову встали. Невозможно? Но сказки говорят, так есть, а разве сказки – ложь? – Рука его поднялась, точно ища что-то незримое, замерла в воздухе, упала на грудь чуть ниже незашнурованного ворота рубашки. – Нет. Кроме тех, что лгут.

Взгляд Инвидианы затвердел. Кончик пальца королевы скользнул по щеке провидца, затем рука потянулась к броши, украшавшей декольте ее платья – к черному бриллианту в обрамлении обсидиана и русалочьих слез. Видя это, Луна замерла от страха. Однако когда королева вновь устремила грозный взгляд на нее, брошь осталась на месте – там, где приколота.

– Об Уолсингеме можно больше не тревожиться. А вот о тебе… не знаю, не знаю. Но я не люблю разбрасываться орудиями, которые еще могу пустить в дело, и посему ты будешь жить.

Луна поспешила вновь опустить голову.

– Я весьма благодарна вам за…

– Ты будешь жить, – медоточивым до ядовитости тоном повторила Инвидиана, – в назидание тем, кто может подвести меня в будущем. Отныне твои покои тебе не принадлежат. Можешь остаться в Халцедоновом Чертоге, но что до крова и пищи – в сем полагайся только на чужую милость. Всякий, кто поделится с тобой пищей смертных, будет жестоко наказан. Если же кому вздумается поднять на тебя руку, я отнесусь к этому снисходительно. С этих пор ты больше не знатная леди моего двора.

Слова королевы гремели жестко, безжалостно, точно удары молота о камень. Руки Луны безжизненно обмякли, без сил опустились на колени. Да, она могла удариться в слезы – возможно Инвидиане и хотелось, чтоб она разрыдалась, моля о прощении, покорно простерлась ниц, еще как-то выразила угоднический страх, но Луна не могла заставить себя шевельнуться. Без дрожи, без слез взирала она в ледяное, надменное лицо королевы и только старалась понять, чем могла провиниться.

– Взять ее, – равнодушно приказала королева.

На сей раз Ахиллу вправду пришлось поднять Луну на ноги и выволочь из зала прочь.

Воспоминания:

6 апреля 1580 г.

Все началось с легкой дрожи, со звона тарелок и чашек на полках буфетов, со стука ставень о стены.

Затем затряслись сами стены.

Опасаясь, как бы потолки не рухнули прямо им на головы, люди выбежали на улицы Лондона. Там-то их и поджидала смерть: кладка стен расшаталась и камни посыпались вниз, на мостовые. Катаклизм не щадил ничего – даже каменный шпиль Вестминстерского аббатства треснул и рухнул на землю. Королеву беда застала в комнатах Уайтхолла; по всему югу Англии сами собой, без помощи человеческих рук, зазвонили церковные колокола.

Легковерные решили, будто на их головы наконец-то обрушилась Божья кара.

Но нет, кара сия исходила не от Господа, да и предназначалась отнюдь не для них.

В глубинах Канала всколыхнулось морское дно. Казалось, волны вздымаются к самому небу. Море поглощало всех, невзирая на флаги: англичане, французы, фламандцы гибли в воде, шли ко дну вместе с разбитыми в щепки кораблями.

Кое-кому незадолго до гибели посчастливилось лицезреть причину столь великой дрожи вблизи.

Огромные тела с титанической силою взрезали волны. Пред взорами нескольких злополучных мореплавателей предстали исполинские головы, ладони величиной с ломовых лошадей, ноги толще древних дубов, а затем воды поднялись на дыбы, и больше они не видели ничего.

В том месте, где от скал Дувра откололась и рухнула в море часть каменного утеса, возник свежий белоснежный шрам.

Еще не один день смертные по обе стороны Канала будут чувствовать отголоски землетрясения, даже не подозревая, что там, в глубине неспокойного моря, ужасные твари морские пируют на мертвых телах Гога и Магога, лондонских великанов, изображения коих торжественно носят по улицам города каждый праздник Летнего солнцестояния, во главе процессии лорд-мэра.

Нечасто конфликты дивных становятся столь очевидны для всех, но великаны, гордые древние братья, давно отказывались признавать над собой власть какой-то там королевы, а Инвидиана неповиновения не терпела. Одни говорили, будто когда-то она состояла с братьями в дружбе, но прочие поднимали их на смех: друзей у Инвидианы не было отродясь. В лучшем случае, когда-то Гог и Магог были для нее полезны.

Теперь же надобность в них отпала.

Расправиться с великанами втихомолку было невозможно. Инвидиана двинула на них полчища прислужников, эльфийских рыцарей и обайа[36], баргестов и красных колпаков из северной Англии, а командовал этим войском жестокий сэр Кентигерн Нельт. Сражение бушевало на скалах Дувра, пока вначале один, а за ним и второй брат не пали под напором противника. Напоследок, выражая презрение к побежденным, Нельт швырнул их тела в море – оттого-то земля и содрогнулась на многие мили окрест.

Пока смертные прятались по углам да молились, дивные воины насмехались над павшими врагами. Когда же волнение в море утихло и любоваться стало нечем, они отправились восвояси, праздновать свой кровавый триумф.

Округ Тауэр, затем Фаррингдон Вне[37], Лондон,

15 апреля 1590 г.

Под неусыпным взором монументального каменного изваяния Елизаветы Девен ехал к вершине Ладгейтского холма, в сторону городской стены. Взгляд королевы заставлял чувствовать себя мальчишкой, пойманным за увиливанием от дел. Да, в этот день лейтенант Благородных пенсионеров позволил ему не являться на службу, и все же, въехав в сопровождении Колси в ворота, украшенные изображением королевы, и оказавшись в Лондоне, Девен вздохнул с облегчением.

Дожди, заливавшие город в последние дни, в кои-то веки отмыли столицу если не дочиста, то хоть отчасти. Улицы поменьше и поуже до сих пор утопали в предательской слякоти, но Девен держался широких проездов, влажно блестевших мокрым булыжником и тесаным камнем мостовых. Внимательно следить, куда конь ставит ногу, пришлось только после того, как он повернул на север, к холму Святого Дунстана.

В церковном дворе он осадил коня, бросил поводья Колси, в два прыжка одолел ступени, ведущие к дверям, миновал озадаченного служку, старательно мывшего крыльцо, и вошел внутрь.

После блеска омытых ливнями улиц полутемная церковь казалась мрачной. Не успели глаза приспособиться к темноте, как неподалеку раздался голос:

– Чем могу служить юному мастеру?

Голос звучал впереди и несколько слева.

– Я ищу кое-кого из ваших прихожан, но где их дом, не знаю. Не могли бы вы указать мне путь? – ответил Девен, повернувшись туда.

– С радостью. Имя?

В глазах прояснилось настолько, что Девен сумел различить в полутьме лысеющего священника.

– Семейство Монтроз, – отвечал он.

Священник нахмурил брови, отчего морщины, избороздившие его лоб, сделались глубже прежнего.

– Монтроз… и, вы говорите, они из нашего прихода?

– Да. Я ищу Анну Монтроз, юную девицу из благородной семьи, до недавнего времени состоявшую на службе у графини Уорик.

После недолгих раздумий священник отрицательно покачал головой.

– Весьма сожалею, юный мастер, – сказал он, – но прихожан с таким именем у меня нет. Быть может, вы ищете церковь Святого Дунстана на западе, что за городскими стенами, невдалеке от ворот перед зданием Темпля?

– Что ж, справлюсь там, – машинально откликнулся Девен, поблагодарил священника за помощь и двинулся к выходу.

Перепутать приходы графиня никак не могла. И все же некие призрачные надежды заставили Девена объехать окрестности Святого Дунстана, поспрашивать во всех церквах, стоявших поблизости, а затем вновь пересечь весь город, дабы наведаться в другую церковь Святого Дунстана, мимо которой он проезжал не далее как сегодня – с утра, по пути из Вестминстера.

Прихожане по фамилии Монтроз обнаружились только в церкви Святой Маргариты Паттенс – нищее семейство, все дети не старше шести.

Во время всего этого предприятия Колси держался на удивление молчаливо, хотя о цели сегодняшних блужданий Девен не сказал ему ни слова. Однако, когда молодой хозяин вышел из церкви Святого Дунстана на западе, слуга нерешительно сказал:

– Может, я могу чем помочь?

Нерешительность Колси кое-что говорила о выражении Девенова лица: в обычных обстоятельствах его слуга отнюдь не отличался подобной робостью. Усилие воли помогло спрятать подальше от посторонних глаз мрак, охвативший душу, однако с резкостью тона Девен не совладал.

– Нет, Колси, – буркнул он. – Не можешь.

Всю дорогу назад, вдоль Стрэнда, Девен боролся с мрачным расположением духа, стараясь превратить его в нечто преодолимое. Анна Монтроз оказалась лживой, как сама Преисподняя. Вот и хозяйке насчет дома и семьи солгала. Несомненно, среди придворных и кроме нее было немало таких, кто прятал неудобную правду за парой-другой выдумок, но в свете возникших подозрений позволить этому следу остыть Девен не мог.

Призрак Уолсингема не давал покоя, заваливал его вопросами, будоражил мысли. Допустим, Анна солгала. Что предпринять дальше?

Искать ее другими средствами.

Сент-Джеймсский дворец, Вестминстер,

16 апреля 1590 г.

Услышав Девенову просьбу, Хансдон засомневался.

– Не знаю, не знаю… Ведь Пасха через неделю! Во время праздника Благородные пенсионеры Ее величества обязаны быть при ней. Все до единого.

– Я понимаю, милорд, – с поклоном сказал Девен. – Но за все время моей службы отряд еще ни разу не собирался при дворе в полном составе – даже на смотр в прошлом месяце. Я же служу непрерывно с тех самых пор, как получил эту должность, отправляя обязанности и за себя, и за других. Впервые я прошу вас позволить мне отлучиться более чем на день. И ни за что не сделал бы этого, будь обстоятельства не столь важны.

Испытующий взгляд Хансдона не обладал и половиной проницательности взгляда Уолсингема, но, кажется, разглядел он довольно. С самого дня смерти Уолсингема (а, говоря откровенно, с самого дня расставания с Анной) спалось Девену крайне скверно, и, кабы не объединенные усилия Колси да Рэнвелла, он принял бы совершенно запущенный, неухоженный вид. Разумеется, службу он нес безупречно, но мысли его витали где-то вдали, и это наверняка не укрылось от Хансдона.

– Как долго вы полагаете отсутствовать? – спросил барон.

На это Девен лишь покачал головой.

– Если б я мог предсказать, ответил бы непременно. К несчастью, я просто не знаю, сколько времени потребуют эти дела.

– Ну, хорошо, – вздохнул Хансдон. – За отсутствие во время Пасхи будете оштрафованы, но не более. Поскольку ко двору явится весь отряд – или, по крайней мере, большая его часть, – подыскать вам замену до конца этой четверти года будет несложно. А отдых вы и вправду заслужили. О возможном намерении вернуться на службу к началу следующей четверти сообщите Фицджеральду.

Если в этом деле придется разбираться до конца июня, все еще хуже, чем он опасался…

– Благодарю вас, милорд, – вновь поклонившись, сказал Девен.

Едва отделавшись от Хансдона, он снова направился прямо к графине Уорик.

Как оказалось, графиня взяла Анну к себе по просьбе Летиции Ноллис, вдовой графини Лестер, в прошлом году вышедшей замуж в третий раз, за сэра Кристофера Бланта. В ответ на расспросы ее новый муж подтвердил, что с его супругой, лишившейся благоволения Елизаветы, увидеться нелегко: выпав из фавора, она с позором удалилась в свое стаффордширское имение. Сам Блант об Анне Монтроз даже не слышал.

С досады Девен заскрипел зубами, но тут же велел себе успокоиться. Разве он ожидал, что ответ сам собой придет в руки? Нет. Значит, нужно действовать дальше.

Поскольку Рэнвелл служил Девену вовсе не так усердно, да и не так давно, как Колси, доверять новому слуге в этом деле не следовало. Таким образом, Колси отправился на север, с письмом к графине, а Девен принялся строить планы визита к доктору Ди.

Халцедоновый Чертог, Лондон,

18 апреля 1590 г.

Собственные слова Луны, точно в насмешку, преследовали ее, пока ей не начало чудиться, будто отзвуки их неумолчно витают среди суровых дворцовых стен. «Тем дивным, кто не способен извлечь выгоды из верного служения Халцедоновому Трону, при вашем дворе не место».

Да, это было сущей правдой, но вовсе не всей. Луне ни на минуту не верилось, будто Инвидиану разгневала ложь, подсунутая ею мадам Маллин – нет, это был лишь предлог. На самом деле королева приняла решение еще до аудиенции, еще до того, как Луна отправилась в Тауэр. Могло ли хоть что-то его изменить?

С тех самых пор, как Луна отправилась на дно моря, фортуна повернулась к ней спиной. Поручение найти подходы к Уолсингему несколько улучшило положение, но лишь на время. Что хорошего оно принесло ей в итоге?

Только жизнь среди смертных. Только тот краденый год, что она провела, порхая близ человеческого двора, точно мотылек у огонька свечи. Год ложной жизни, что куда предпочтительней истинной, наступившей сейчас…

Живя изгнанницей в собственном доме, прячась во мраке, старательно избегая тех, кто готов был причинить ей зло ради политических выгод либо просто из удовольствия, Луна до жгучей, непреходящей боли тосковала по жизни в образе Анны. Как ни пыталась она совладать с мыслями, сколько ни призывала разум к порядку, на ум сами собой приходили иные места, иной народ… и, конечно, иная королева.

Да, у Елизаветы тоже случались припадки ревности и гнева, Елизавета тоже бросала своих дам и придворных в Тауэр за самые разные провинности. Но сколько бы ее крики и угрозы отправить на плаху всех, кто ее рассердил, ни гремели под сводами королевских покоев, она редко казнила подданных за что-либо, кроме истинной, неоспоримой измены.

И люди, невзирая на ее гневливость, слетались ко двору, словно пчелы на мед.

Разумеется, ко двору ехали ради денег, ради престижа, ради связей и выгодных браков, ради отблесков величия Елизаветы. Однако дело было не только в этом. Как она ни стара, как ни капризна, как ни своенравна, люди любили свою Глориану. Она очаровывала их, льстила им, завоевывала их сердца, привязывала к себе не страхом, а личным обаянием.

Интересно, каково это – любить свою королеву? Радоваться ее обществу не только из-за возможных выгод, не тревожиться о западнях на каждом шагу?

Чувствуя на себе множество взглядов, Луна расхаживала по дворцу и нигде не задерживалась подолгу. Рыжеволосая дивная в роскошном черном платье, украшенном самоцветами (наглядное свидетельство быстрого взлета при дворе) смерила ее колючим, расчетливым взглядом. Пара боглов, зловеще ухмыляясь, следовали за Луной по пятам, пока она, дабы избавиться от них, не шмыгнула в тесный коридор, известный лишь единицам, и не выбралась с другой стороны, вся перепачканная.

Останавливаться было нельзя. Стоит задержаться на месте, и ее отыщет Видар. Или Альгреста Нельт.

Без бренного хлеба смертных выйти в город было невозможно. Однако, услышав знакомую тяжкую поступь, Луна без размышлений пустилась бежать. Ближайший путь к спасению, ближайший выход из Халцедонового Чертога вел в колодец на Треднидл-стрит.

На сей раз удача решила явить ей свою благосклонность: ни сном ни духом не ведая, который час в мире смертных, Луна оказалась наверху посреди глухой ночи. Не тратя времени на чары, она скользнула во тьму узкого переулка, замерла, выждала время и убедилась, что великанша не последовала за ней.

Однако и здесь оставаться было опасно. Один из ближайших к нерушимым законам заветов Халцедонового Двора запрещал привлекать к себе внимание смертных. Ночь позволяла передвигаться свободней, чем днем, но без жертвенного хлеба или молока ей оставалось лишь прятаться по углам, подобно проказливым гоблинам.

Прятаться… или бежать.

Подобно игле компаса, стремящейся к полярной звезде, взгляд Луны безошибочно устремился вдоль Треднидл-стрит, точно она могла разглядеть сквозь стены домов арку ворот Бишопсгейт и дорогу, ведущую за пределы Лондона.

Инвидиане хотелось, чтобы она осталась при дворе и страдала. Но должна ли она подчиниться?

Где бы ни жила Луна до появления здесь, ныне ее домом стал Лондон. Кое-кому из дивных удалось перебраться даже в иные земли, однако для Луны покинуть свой город и поселиться где-нибудь в Шотландии было бы столь же невозможно, как жить среди морского народа.

С этими мыслями она оглянулась в сторону колодца. На долгое выжидание в засаде кавалерственной даме Альгресте не хватит терпения. Гналась ли она за Луной, или случайно проходила мимо, к этому времени она наверняка ушла.

Вернувшись на Треднидл-стрит, Луна взялась за веревку и снова спустилась в колодец – назад, во мрак Халцедонового Чертога.

Мортлейк, Суррей,

25 апреля 1590 г.

Девен ехал вперед, почти не разбирая дороги, не в силах оторвать взгляда от письма в руке, хотя его содержание запомнил уже наизусть.

«Я выхлопотала для мистрис Монтроз место у леди Уорик по просьбе ее кузины, моей бывшей камеристки Маргарет Ролфорд».

Колси был вовсе не глуп. Он знал, зачем хозяин обыскивает Лондон из конца в конец, и, понимая, что иначе ему наверняка придется возвращаться назад, задал следующий, логически вытекающий из первого вопрос еще до отъезда из Стаффордшира. Ответ на него и содержался в письме.

«Ныне Маргарет Ролфорд живет в приходе Святого Дунстана на востоке».

На третий вопрос у слуги Девена также уже имелся ответ.

– Только никаких Ролфордов там тоже нету. И на Флит-стрит нету, я уж проверил.

Ни Маргарет Ролфорд, ни Анны Монтроз… «Интересно, как эта Маргарет попала на службу к Летиции Ноллис», – подумалось Девену, однако посылать за ответом в Стаффордшир явно не стоило: Девен больше не верил, что этот путь хоть к чему-нибудь приведет. Казалось, Анна явилась из ниоткуда и исчезла в никуда.

Злобно оскалившись, Девен сунул письмо в поясной кошель.

Впереди показалась россыпь одноэтажных домиков – бестревожная, пасторальная, со скромным шпилем церквушки посреди. Та ли это деревня? Отпустив на день обоих слуг, Девен отправился в путь один: Колси бы этой поездки наверняка не одобрил. Пришлось самому подать знак малому, тащившемуся по дорожке вдоль берега реки с корзиною на спине, и спросить:

– Что это за деревня? Мортлейк?

Окинув взглядом тафтяной дублет и бархатный берет Девена, крестьянин склонился так низко, как только позволяла тяжесть корзины.

– Точно так, сэр. Прикажете указать вам путь?

– Я ищу астролога по имени Ди.

Он вполне был готов к тому, что эти слова сотрут любезную мину с лица встречного, но нет, ничего подобного: малый с корзиной кивнул, точно знаменитый схоласт был самым обычным английским подданным, а не человеком, подозреваемым в черной волшбе.

– Держите прямо вдоль этой дороги, сэр, и не ошибетесь. Домов там много, но вам нужен самый большой, с пристройками этакими.

Поймав в воздухе брошенный Девеном пенни, крестьянин живо шагнул в сторону, дабы не потерять равновесия под соскользнувшим со спины грузом.

Вскоре Девен увидел, что собеседник имел в виду. «Этакие пристройки» разве что не превышали размерами самого дома, к коему были добавлены, и вкупе с ним представляли собой кривобокое, хаотическое нагромождение зданий, словно грозящее захватить, заключить в объятия другие окрестные домики. Дорожки, мощенные каменной плиткой, соединяли здание с несколькими соседними, точно все они были частями единого сложного целого. Однако ни одно из строений не оправдывало Девеновых ожиданий, ни единой деталью не напоминая о некромантии и дьявольском колдовстве.

Спешившись, он накинул поводья на столб изгороди и постучался в двери. Увидев на пороге джентльмена, открывшая ему горничная без раздумий присела перед гостем в реверансе.

Спустя минуту он оказался в гостиной и принялся втихомолку приглядываться к невзыскательной обстановке. Однако долго изучать ее не пришлось: вскоре в гостиной появился пожилой человек с остроконечной, белой как снег, бородой.

– Доктор Ди? – с учтивым поклоном осведомился Девен. – Я – Майкл Девен из Благородных пенсионеров Ее величества королевы, а до недавнего времени состоял также в службе у господина главного секретаря, сэра Фрэнсиса Уолсингема. Прошу прощения за возможные неудобства – мне следовало загодя предупредить вас письмом, однако я много слышал о вас от своего господина и надеялся, что смею просить столь ученого человека о помощи.

Он говорил, а нервы его гудели, точно тугие струны. Если его подозрения верны, явиться сюда и тем самым выдать себя – непростительная глупость. Однако отговорить себя от этой поездки он не сумел; вот разве что умышленно пренебрег письмом, дабы не предупреждать Ди о своем прибытии.

Но что он ожидал здесь найти? Ни колдовских кругов на полу, ни чучел придворных, ждущих захоронения на перекрестке дорог или под сухим деревом, вокруг не видать. И при упоминании имени Уолсингема Ди даже глазом не моргнул. Возможно, он и есть неизвестный игрок, однако поверить, будто он мог погубить Уолсингема при помощи черной магии, становилось труднее с каждой минутой.

– О помощи? – переспросил Ди, жестом пригласив Девена сесть.

Девен старательно изобразил смущение: отчего б не пустить в дело внезапный румянец на щеках?

– Я… я слышал, сэр, вы – самый знающий из всех звездочетов, что проживают на английской земле. Не сомневаюсь, ваше время до последней минуты посвящено трудам во славу королевы, но если б вы только смогли уделить минутку-другую, дабы помочь молодому человеку в нужде…

Живые, проницательные глаза Ди слегка сузились.

– Вы хотите, чтоб я составил вам гороскоп? Для чего же?

Девен отвел взгляд и позволил себе издать нервный, исполненный самоиронии смешок.

– Я… дело в том, что… видите ли, дело в одной девице.

– Мастер Девен… – Тон астролога не сулил никаких надежд. – Да, я от случая к случаю выполняю кое-какие расчеты для некоторых придворных Ее величества, но нечасто. Я вам не уличный пророк, предсказывающий браки, преуспеяние и погоду всякому встречному.

– Разумеется, нет! Я и в мыслях не имел ничего подобного, – поспешил заверить его Девен. – И не посмел бы тревожить вас, если б вопрос состоял только в том, согласна она или нет. Но я столкнулся с определенными затруднениями, испробовал все, что в моих силах, и теперь теряюсь в догадках: как же быть дальше?

Эту часть следовало обойти с осторожностью, дабы не раскрывать Ди больше необходимого. Если, конечно, доктор еще не слышал его имени от Анны…

– Уверен, ваше время занято изысканиями куда более важными, – продолжал Девен, – и я был бы счастлив внести в них кое-какой скромный вклад.

Слова эти были выбраны великолепно. Намек на плату за труды Ди наверняка счел бы оскорблением: несомненно, почтенный доктор не желал иметь с обычными заклинателями ничего общего. Однако предложение покровительства, неважно, сколь мимолетного и незначительного, не останется незамеченным – особенно если принять во внимание денежные затруднения астролога.

И верно, раздумывал Ди недолго.

– Что ж, вычертить хорарную карту[38] несложно. Судя по краске на вашем лице, дело довольно спешное?

– Так и есть, сэр.

– Тогда идемте со мной. Ответим на ваш вопрос сейчас же.

Следуя за хозяином, Девен прошел через весь дом в одну из пристроек и замер на пороге, как вкопанный. Открывшееся зрелище повергло его в благоговейное молчание. Вдоль стен комнаты, от пола до потолка, тянулись ряды книжных полок. Огромная библиотека затмевала собой собрания книг, имевшиеся даже у самых ученых из Девеновых знакомых. Однако все это великолепие несло на себе явственные следы недавнего поругания, немедля напомнившие Девену рассказы Анны о бедах, постигших Ди. Бреши в рядах корешков на полках, царапины на мебели, с первого взгляда бросающееся в глаза отсутствие пюпитров для чтения и прочих непременных принадлежностей любой библиотеки…

Ди пригласил Девена к единственному оставшемуся в комнате столу, заваленному кипой бумаг, возле коего стояли два табурета. Прежде чем Девен успел разобрать хоть что-нибудь из написанного, хозяин смахнул бумаги со стола и разложил перед собою несколько чистых листов, а рядом с ними водрузил чернильницу с видавшим виды пером.

– Прежде всего помолимся, – объявил Ди.

Изумленный, Девен согласно кивнул. Оба преклонили колени, и Ди заговорил. Слова молитвы оказались английскими, однако не из Книги общих молитв[39], и Девен вслушивался в нее с немалым интересом. Не католическая, но, похоже, и не вполне англиканская, и все же астролог, по всей видимости, полагает молитву необходимым зачином любых мистических трудов…

Все, все не так, как он ожидал!

Покончив с молитвой, они уселись к столу, и Ди заострил перо перочинным ножом.

– Ну, а теперь: на какой же вопрос вам нужен ответ?

Вопроса Девен в уме загодя не составил и заговорил, с великим тщанием подбирая слова:

– Как я уже упомянул, дело в одной благородной девице. Меж нами вышла размолвка, которую мне хотелось бы уладить, однако девица исчезла, и я, несмотря на все старания, не смог ее отыскать. Что мне… – Осекшись, он решил поставить вопрос иначе. – Как мне найти ее снова?

Ди смежил веки, вслушиваясь в его слова, затем решительно кивнул и принялся вычерчивать на лежавшем перед ним листе бумаги квадрат.

– Разве вам не угодно узнать дату моего рождения? – нерешительно спросил Девен, понаблюдав за работой астролога минуту-другую.

– В этом нет надобности, – отвечал Ди, даже не подняв взгляда. – Для хорарной карты важен только час, когда был задан вопрос.

Выбрав из груды книг на полу за его спиною увесистый том, астролог сверился с его содержанием. На миг взору Девена предстали аккуратные чертежи, испещренные цифрами и незнакомыми знаками, некоторые из коих были помечены красными чернилами.

Он ждал, стараясь не выказывать облегчения. Более всего его беспокоила возможная необходимость представить Ди столь важные сведения о себе: ведь маг, располагая такими знаниями, чего только не натворит! Ну, а в сложившихся обстоятельствах он, Девен, был для колдуна попросту неким джентльменом, разыскивающим некую девицу: ведь он даже имени Анны не называл.

Вот разве что Анна упоминала о нем доктору…

Какое-то время Ди работал молча, сверяясь с чертежами в книге, выполняя подсчеты и отмечая результаты в вычерченном на бумаге квадрате гороскопа. Дело оказалось недолгим. Вскоре Ди выпрямился и пригляделся к бумаге, машинально поглаживая остроконечную седую бороду.

– Не падайте духом, мастер Девен, – рассеянным, задумчивым, совершенно не вяжущимся со смыслом слов тоном проговорил он. – С вашей девицей вы скоро встретитесь. Не могу знать, когда, но взгляните-ка: Луна в двенадцатом доме, и этот стеллиум[40] Марса, Меркурия и Венеры… словом, ее влиянию на вашу жизнь еще не конец.

Но Девен даже не взглянул, куда указывает испачканный чернилами палец. Вместо этого он пристально наблюдал за Ди. Вычерченное на бумаге не значило для него ровным счетом ничего, тогда как задумчивость на лице астролога означала очень и очень многое.

– И это все?

Астролог вскинул на него острый взгляд.

– Нет. Угроза со стороны врагов – полагаю, ее врагов, однако они могут оказаться опасны и для вас… А вот умонастроения сей благородной девицы, боюсь, для меня загадка. Ее окружает некая распря, что усложняет дело. Смерть вновь приведет ее на ваш жизненный путь.

Смерть? Спину Девена обдало холодком. Уж не угроза ли это? Изо всех сил изображая тревогу влюбленного, за коего себя выдавал, он напряженно искал во взгляде астролога хоть малейший намек на коварство. Но, может, карта действительно это и означает… Как жаль, что он ни аза не смыслит в астрологии!

Девен поспешно склонился к бумаге, дабы Ди не прочел слишком многого в выражении его лица.

– Что же мне делать?

– Быть осторожным, – лаконично ответил философ. – Не думаю, чтоб эта девица желала вам зла, однако она вполне может навлечь на вас беду. Присутствие Сатурна в восьмом доме означает противодействие особ, наделенных властью, но трин[41] к Юпитеру… – Ди покачал головой. – Эти влияния мне непонятны. Возможно, помощь нежданных союзников?

Все это вполне могло оказаться дешевым трюком, призванным напугать гостя и поскорее обратить в бегство. Но, если уж на то пошло, предсказание Ди совершенно не походило на гороскоп, выдуманный занятым человеком, дабы унять пыл незнакомца, страдающего от безнадежной любви. Либо завуалированное, зашифрованное предостережение, либо гороскоп настоящий.

Либо и то и другое.

– Благодарю вас, доктор Ди, – сказал Девен, пряча раздумья за внешней учтивостью. – Говорят, понимание звезд помогает подготовить человека к грядущему. Остается только надеяться, что и в моем случае это будет так.

Ди с прежней печальной задумчивостью кивнул головой.

– Весьма сожалею, что вынужден был сообщить вам столь дурные известия. Но… неисповедимы пути Господни. Возможно, все это еще обернется к лучшему.

Вспомнив об обещанном, Девен достал кошелек и выложил его на стол. Да, это куда больше, чем он намеревался заплатить… однако о том, чтобы долго копаться в монетах, не могло быть и речи.

– На ваши дальнейшие исследования. Дай Бог, чтобы сей скромный вклад принес вам удачу и новые знания.

Халцедоновый Чертог, Лондон,

25 апреля 1590 г.

Через зал, беззаботно смеясь, оживленно болтая, прошла кучка домовых и паков. Все дивные Англии были охвачены суетой приготовлений к Бельтайну, или же Майскому дню, и придворные не являли собой исключения. Каждый год, в первый день мая, они завладевали просторами Мор-филдс к северу от городской стены, окружив себя чарами и заклятьями, чтобы отвадить от места гулянья смертных. А если пара-другая и забредет… что ж, Майский день да Летнее солнцестояние – два дня в году, во время коих люди могут надеяться на снисхождение дивных. В честь этих великих празднеств даже Халцедоновый Двор на время забывал о своеобычной жестокости.

Луна провожала весельчаков взглядом сверху, из-под высокого потолка. Потолок в этом зале подпирало множество арок – на одной-то из них она и устроилась отдохнуть, подоткнув подол платья под ноги, чтоб юбки, свисающие книзу, не привлекли к себе нежеланного внимания. Да, укрытие было неважным: многие из обитавших во дворце созданий имели крылья, однако и оно вполне позволяло на время спастись и от ехидных шепотков, и от тех, кто искал случая причинить ей вред.

Когда все вокруг стихло, Луна медленно спустилась на пол. Платье из вороновых перьев вполне подходило для пряток, вот только бархатные туфельки она давно потеряла, и бледность ступней могла ее выдать, однако шаги босых ног звучали гораздо тише. Теперь Луна жила в Халцедоновом Чертоге, как крыса – пряталась в темных углах, таскала крохи еды, пока никто не видит, и ненавидела эту жизнь всей душой.

Что ж, ненависть и гнев – дело хорошее. Они придавали сил продолжать бой, иначе Луна давно смирилась бы и сдалась.

Но нет, врагам ее так просто не одолеть.

Босиком выскользнула Луна из зала, и, подобрав юбки, чтоб не оставить следов в пыли, миновала казавшийся всеми забытым коридор. До начала этой крысиной жизни она даже не подозревала, как много во дворце заброшенных уголков. Огромный, куда больше любой резиденции смертных, дворец служил жившим в нем дивным и домом, и городом, и все же размеры его намного превышали их нужды.

Подняться наверх по узенькой лестнице, пройти сквозь дверь, образованную сплетением ветвей орешника – и она в безопасности, насколько это вообще возможно. Похоже, об этих безнадзорных покоях не знал никто, а это значило, что часть приговора Инвидианы, касавшуюся зависимости от чужого гостеприимства, Луна уже обошла. Эти покои принадлежали ей и только ей.

Однако теперь их отыскал кто-то еще.

Ни на миг не усомнившись, что это Альгреста, или Видар, или один из их прихвостней, Луна застыла на месте. Что делать? Драться или бежать? Пальцы сами собой скрючились, точно когти, как будто это могло бы хоть чем-то помочь, ноги напружинились, изготовившись к прыжку куда потребуется.

С виду вокруг – никого. И все же здесь кто-то есть.

Луна понимала: надо бежать. Такова ее нынешняя жизнь, только так ей и удалось уцелеть. Однако скудная мебель, частью брошенная в комнате прежними обитателями, частью же собранная по другим комнатам, никак не могла бы скрыть за собой массивной фигуры капитана Халцедоновой Стражи, а если это всего лишь какой-то прислужник из гоблинов…

Тогда все равно следовало бежать: какой из нее, Луны, воин?

Но вместо этого она беззвучно, шажок за шажком, двинулась вперед.

Никто не прятался за узкой кроватью, накрытой набитым соломой матрасом. Никто не стоял в тени высокого зеркала, оставшегося от прежних хозяев (хрустальная поверхность покрыта такой густой сетью трещин, что в глубине ее не разглядеть ничего). Никто не поджидал Луну меж блеклыми, затянутыми паутиной гобеленами и каменной стеной.

Луна остановилась, прислушалась, но ничего не услышала. И все же…

Ведомая инстинктом, Луна опустилась на колени и заглянула под кровать.

Из темноты на нее взирал, таращился во все глаза Тиресий. Бледные щеки его были мокры от слез.

Луна с досадой вздохнула. Напряжение не то чтобы совсем исчезло, но львиная его доля растворилась, будто туман: ей никогда не доводилось видеть, чтобы безумец на кого-нибудь нападал. Шпионит? Вряд ли, непохоже. Скорее прячется.

– Вылазь оттуда, – прорычала она.

Как только он там поместился? Может, ростом он и невелик, но Луна никогда не подумала бы, что провидцу удастся забиться в столь узкую щель. В ответ на ее слова он замотал головой, однако вторжение постороннего даже сюда, даже в это жалкое убежище, разозлило Луну до глубины души. Запустив руки под кровать, она выволокла Тиресия наружу силой. Вряд ли Инвидиана предаст ее казни всего лишь за грубое обхождение с одной из своих зверушек.

Извлеченный на свет, Тиресий обратил к Луне кривую улыбку – возможно, искренне полагая ее образцом лучезарности.

– Не все так просто отыскать, – степенно, рассудительно сказал он. – Но если дело правое… может, у тебя и получится.

– Пошел вон, – процедила Луна, едва сдержавшись, чтоб не ударить его, чтоб не излить на него злость, которой не смела обрушить ни на кого иного из обитателей Халцедонового Чертога. – Ты – один из ее любимчиков, одно из ее орудий. Почем знать, может, это она подослала тебя ко мне, и все, что ты скажешь – расставленная ею ловушка! Ведь у нее ловушки повсюду, на каждом шагу…

Тиресий кивнул, точно она сказала нечто необычайно мудрое. Пока он прятался под кроватью, волосы его растрепались, и спутанные пряди, застрявшие средь ресниц, подрагивали всякий раз, стоило ему только моргнуть.

– Одна ловушка порождает другую. Но разве тебе не хотелось бы сломать эти ловушки? Все разом?

Луна с горьким смехом сделала шаг назад.

– О, нет. Не стану и слушать. Довольно с меня и одних безумных, бесцельных поисков! Или речь все о том же самом? Уж не прикажешь ли мне снова искать Фрэнсиса Мерримэна?

Тиресий начал поворачиваться к двери, словно собравшись оборвать разговор на полпути, но эти слова заставили его замереть и развернуться лицом к Луне.

– Так ты нашла его?

– Нашла ли я его, – ровно, без малейшего интереса повторила Луна. – Нет. Не нашла. При дворе смертных его нет. Он не джентльмен и не лорд, не богатый купец и не чиновник, служащий королеве в какой-либо должности. Он не столичный поэт, не живописец и не драматург, и не заключен в Тауэр. Если он живет в открывшемся тебе будущем, его появления на свет мне не видать – ну, разве что жребий мой весьма и весьма переменится к лучшему. Если же он живет в наши дни, то человек он ничем не примечательный, и искать его мне ни к чему.

Луна полоснула Тиресия яростным взглядом, словно в ее падении был виноват только он. Разумеется, это было не так, но сколько же времени она потеряла впустую, в погоне за призрачной, ложной надеждой, и все – из-за него!

– По-моему, Фрэнсис Мерримэн – твоя выдумка. Плод твоих собственных безумных фантазий.

– Может быть, и так, – с невыразимой усталостью, с тяжким смирением согласился провидец, опустив взгляд. Плечи его поникли под привычным грузом страдания. – Может быть, на всем свете действительно реален один только Тиресий.

У Луны захватило дух. Стоило ей уяснить смысл его слов, весь гнев, вся злоба исчезла, как не бывало.

– Ты, – прошептала Луна, не сводя с него взгляда. – Фрэнсис Мерримэн – это ты…

Взгляд провидца исполнился вековечной печали о прошлом.

– Думаю, да. Только очень давно.

Зверушки Инвидианы… Античные имена, и каждый взят в царство дивных из-за особого дара… Прежде Луна почти не задумывалась, откуда они берутся, кем были до того, как оказаться во мраке Халцедонового Двора. И сколько же времени Тиресий провел здесь? Кто может помнить Фрэнсиса Мерримэна после столь долгих лет?

Кроме него самого. И то не всегда.

– Но отчего? – спросила Луна, в безмолвном смятении разведя руками. – Ты же едва помнишь, кем был. Что же подвигло тебя снова произнести это имя?

Провидец покачал головой, и его волосы упали на лоб, точно занавесь, слишком короткая, чтоб он сумел за ней спрятаться.

– Не знаю.

– Дело было в моей гостиной, – припомнила Луна. – Я размышляла над своим положением. И спросила себя, как мне упрочить позиции при Халцедоновом Дворе. И тут ты заговорил. Помнишь?

В уголке сапфирового глаза провидца блеснула слеза.

– Нет.

Порывисто шагнув к нему, Луна схватила его за плечи и от души встряхнула, едва сдержав руку, готовую нанести удар. Могла ли она избежать падения, если бы разглядела то, что все это время лежало под самым носом?

– Еще как помнишь. Может, ты и безумен, но эти слова сказал не случайно. Сказал: ты знаешь, что она сделала. Кто «она»?

Провидец рванулся из ее рук. В горле у него захрипело, дыхание сделалось частым, прерывистым.

– Я не могу. Не могу. Если я… – Он конвульсивно замотал головой. – Не проси. Не требуй от меня этого!

Освободившись от ее хватки, он шарахнулся прочь и уткнулся лицом в стену. Минуту Луна взирала на него со спины, без капли жалости глядя, как дрожат его хрупкие плечи, как побелели вцепившиеся в камень пальцы. Да, он чего-то боится. Но ведь ее жизнь висит на волоске: не может же она бегать от врагов вечно!

Если для того, чтобы остаться в живых, нужно заставить его говорить, она сделает это без колебаний.

– Фрэнсис Мерримэн, – негромко сказала она, старательно выговаривая каждый звук. – Рассказывай все.

Услышав это имя, провидец напрягся всем телом. В эту минуту он мог решиться на все что угодно. Луна подобралась, гадая, не бросится ли он на нее, но нет, вместо этого он едва слышно прошептал:

– Прости, Суспирия. Прости меня. Больше я ничем не могу помочь. Прости…

Голос его умолк. Вскинув голову, Фрэнсис Мерримэн повернулся к Луне, сверхчеловеческим усилием воли разогнал мрак и туман долгих лет жизни среди дивных, и взор его, измученный, утомленный, сделался ясен. Сие внезапное просветление рассудка в сочетании с непреклонной решимостью пугало сильнее любого безумия.

Неторопливо подняв руки, он взял Луну за плечи; кончики его пальцев глубоко впились в тонкую ткань рукавов.

– Да, кто-то ведь должен сделать это, – сказал он. – Я знал об этом многие годы. Ты задала вопрос, и терять тебе почти нечего, а посему завещаю это тебе. Ты должна положить конец ее власти.

Луна облизнула пересохшие губы, едва удержавшись, чтобы не отвести взгляда.

– Чьей власти?

– Власти Инвидианы.

Едва он произнес это имя, его голова судорожно запрокинулась назад, пальцы до боли стиснули плечи Луны. Вскрикнув от неожиданности, Луна вскинула руки, чтоб подхватить его, но он устоял на ногах и вновь опустил голову. На лбу провидца набух, распустился кровавым цветком круг из шести красных точек, алые струйки потекли вниз, и Фрэнсис Мерримэн торопливо заговорил сквозь стиснутые до скрипа зубы:

– Я видел, видел, но не понимал, и она – тоже. Я виноват в том, что она заключила тот договор, и все мы – дивные, смертные – равно страдаем от этого. Ты должна разорвать его. Это было страшной ошибкой. Она все еще п…

Провидец хрипел, каждое новое слово давалось ему все труднее, теперь он держался на ногах только потому, что цеплялся за плечи Луны да за осколки силы воли. Но вот его голос перешел в сдавленный предсмертный крик, колени подогнулись, обмякшее тело выскользнуло из рук Луны и, словно тряпичная кукла, осело на пол, обратив кверху залитое кровью лицо.

Луна замерла, не сводя взгляда с мертвого провидца. Воцарившуюся в комнате тишь нарушал лишь бешеный стук ее сердца да хриплое, неровное дыхание.

«Я не могу, – сказал он, когда она потребовала от него ответа. – Если я…»

«Если я расскажу об этом, я умру».

Тут Луна вспомнила, где находится. В одной из комнат Халцедонового Чертога, над мертвым окровавленным телом умалишенного королевского провидца…

И, вспомнив об этом, пустилась бежать.

Мортлейк, затем Лондон,

25 апреля 1590 г.

Если человек желает рано поужинать, прежде чем проделать восемь миль пути до Лондона, а за ужином охотно, оживленно рассказывает о цели приезда в Мортлейк, это вряд ли кому-либо покажется странным. Дорожные наблюдения Девена оказались верны: пусть кое-кто в деревне и относился к колдовству Ди с подозрением, в застольном разговоре выяснилось, что астролог нередко служит посредником в местных тяжбах, улаживая споры и помогая соседям советом.

Одним словом, Девен не знал, что и думать.

Но задержаться означало бы поздно выехать в Лондон, а тогда стемнеет задолго до того, как он достигнет саутуаркской стороны Лондонского моста. Правда, в прибрежном городке имелось немало постоялых дворов, но ночевать в них без слуги – сущая мука, да и останавливаться Девен был не в настроении: голову переполняли новые мысли. И хоть огромный колокол в Боу давно пробил час гасить огни, звонкая монета вкупе со званием дворянина, служащего в Благородных пенсионерах, открыла ему путь сквозь проездную башню на мосту.

Нет, погубить Уолсингема черной магией Ди не мог. В это Девену просто не верилось. Но значит ли это, что Уолсингем умер от чисто естественных причин, как утверждает Бил, или же подозрения Девена пали не на того человека? Не будучи убийцей, астролог вполне может оказаться неизвестным игроком. Работал ли он заодно с Анной? И если да, насколько следует доверять его предсказаниям?

Размышляя, Девен не сомневался, что хоть вскользь, да следит за окрестностями. Похоже, кроме него, час гашения огней не отважился нарушить никто. Клок-лейн была пустынна, однако вокруг вполне могли оказаться уличные грабители, и Девену, едущему в одиночку, без слуг, вовсе не хотелось быть захваченным врасплох.

Однако так оно и вышло: из непроглядной темноты узкого переулка, едва не угодив под копыта коня, спотыкаясь, выбежал человек.

Удивленный не меньше всадника, гнедой приподнялся на дыбы. Одною рукой сдерживая коня, Девен потянулся за шпагой. Сталь выскользнула из ножен, копыта мерина глухо загремели по немощеной улице, клинок взвился в воздух, готовый нанести удар…

…но тут встречный поднял голову, и Девен узнал его.

Вернее, ее.

– Анна?

Анна шарахнулась прочь, вскинув вверх руки, словно затем, чтоб защититься. Не опуская шпаги, Девен оглядел Клок-лейн, но вокруг было все так же безлюдно.

А ведь Ди поминал о врагах и распре!

И сказал, что смерть вновь приведет Анну на его жизненный путь.

Анна вжалась спиной в закрывавшую витрину лавки ставню, точно загнанный в угол зверь. Сие зрелище, преодолев Девенову оборону, породило в его сердце невольное сострадание, и Девен решился рискнуть. Спешившись, чтобы не возвышаться над девушкой, однако держа шпагу наготове, он сделал шаг вперед.

– Анна, это же я, Майкл Девен. За тобой гонятся? Ты в беде?

С последней их встречи Анна заметно изменилась: скулы ее выступали резче, точно она похудела, да и волосы казались светлее, чем раньше; одежда являла собою жалкое подражание наряду благородной, а ноги, несмотря на холод и сырость, были босы. Должно быть, она и вправду спасается от кого-то бегством!

– Майкл! – прошептала Анна, изумленно сверкнув на него белками глаз. На миг она замешкалась, будто собираясь что-то сказать, но тут же отчаянно замотала головой. – Уходи! Оставь меня!

– Ну нет, – отвечал Девен. – Я ведь вижу: с тобой случилась беда. Позволь же помочь тебе.

Глупое предложение, но сделать его было необходимо. Осторожно, точно к дикой лошади, готовой сорваться с места, Девен протянул к девушке левую руку.

– Ты ничем не можешь помочь, я ведь уже говорила!

– Но ты не говорила ничего подобного! Анна, что происходит? Ответь же, ради Бога!

Стоило ему произнести эти слова, Анна вновь шарахнулась прочь, еще сильней вжалась в стену и вскинула руки, прикрывая лицо ладонями. При виде перемен в ее облике Девен похолодел.

Волосы – серебро. Платье – из черных перьев, трепещущих в такт дрожи тела. Скуластое лицо, отчасти прикрытое ладонями, сделалось незнакомым, странным, засияло нечеловеческой, неземной красотой, огромные серебряные глаза исполнились ужаса.

На краткий миг создание, скрывавшееся под маской Анны Монтроз, замерло, прижавшись к стене, словно в ожидании немедленной гибели, а затем вскрикнуло и пустилось бежать во тьму лондонских улиц.

Постоялый двор «У ангела», Ислингтон,

25 апреля 1590 г.

Вуаль колдовства, наброшенная на бегу, укрывала от человеческих взоров неважно – можно сказать, хуже некуда. Когда же Луна достигла ворот Олдерсгейт, в церквах зазвонили колокола, развеяв и эти плохонькие чары, но Луна бежала – бежала из города так, будто вся Дикая Охота гналась за ней по пятам.

Не останавливаясь, не думая ни о чем, она бежала на север, и наконец, тяжело дыша, остановилась перед розовым кустом на задах постоялого двора «У ангела».

Что сказать сестрам? Этого она не знала, однако кричала, звала их, пока дверь не открылась. Тогда Луна опрометью бросилась вниз, в комнаты под землей.

Обе сестры Медовар оказались дома. Розамунда подхватила гостью под локоть.

– Миледи? – удивилась она. Но, стоило ей приглядеться к Луне, выражение ее лица разом переменилось: к заботе во взгляде прибавилась твердая, стальная решимость.

– Гертруда! – окликнула она.

Вторая брауни немедля взялась за дело. Повинуясь ее жесту, камышовая подстилка да пучки сухих трав скользнули к стенам, собрались в аккуратные кучки, а обшарпанные дощатые половицы застонали, заскрипели и разошлись в стороны. В проеме меж ними показалась лестница, ведущая еще ниже, к расцветшим во тьме, пробудившимся к жизни огням. На расспросы не было ни времени, ни сил. Домовые поспешно втащили Луну в потайной ход, и половицы сомкнулись позади.

В нижней комнате обнаружились две удобных кровати, в очаге потрескивал огонь, однако других гостей не было. Низкорослая брауни усадила Луну на одну из кроватей, так, что их глаза оказались вровень. Теперь к заботе и непреклонной решимости на ее лице прибавилось кое-что третье – жгучее любопытство.

– Ну, а теперь, дорогая, – мягко сказала она, взяв Луну за руки, – рассказывайте. Что стряслось?

Луна с содроганием, с хрипом перевела дух. Что рассказать сестрам, как объяснить им свое смятение – об этом она даже не задумывалась. Слишком уж многое произошло за последнее время: Инвидиана, провидец, Майкл – как тут не забудешь об осмотрительности?

– Тиресий мертв.

В ответ сестры негромко охнули. Пухлые пальцы Розамунды задрожали.

– Как? – прошептала Розамунда. – Кто же его убил?

Луна не смогла сдержать отрывистого, безумного смеха.

– Он сам. Знал, что для него это означает гибель, и все же заговорил.

Сестры Медовар обменялись потрясенными, полными скорби взглядами. Гертруда прижала руку к груди, на глазах ее выступили слезы.

– О, бедный Фрэнсис…

– Что?!

Высвободив руки из пальцев Розамунды, Луна изумленно воззрилась на ее сестру.

– Ты знала, кто он?

– Ну да, – отвечала Гертруда, в то время как Розамунда мягко нажала на плечо Луны, удерживая ту на месте. – Мы знали. Фрэнсис Мерримэн… мы помним времена, когда он носил это имя, хоть больше их не помнит почти никто. И если он, как вы сказали, умер…

– Значит, он наконец-то предал ее, – закончила фразу сестры Розамунда.

Удержать Луну на месте брауни ничего не стоило: колени, точно обратившиеся в студень, до сих пор дрожали после стремительного бегства, а Девенова божба и колокольный звон все еще отдавались эхом во всем теле. Пальцы ее крепко стиснули край вышитого покрывала.

– Но как же…

– Брошь, – пояснила Розамунда. – Та, что украшает лиф ее платья. Мы подозревали, что Инвидиана наложила на него заклятие, запрет говорить кой о чем под страхом мучительной смерти. И, зная, чего ему это будет стоить, просить его заговорить не могли.

Луне немедля вспомнились шесть алых точек, возникших на лбу провидца там, где его коснулись когти броши. Видеть мощь сего заклятия в действии ей прежде не доводилось.

Луна сглотнула подступивший к горлу комок тошноты. Ведь это она попросила его заговорить… Да что там «попросила» – заставила!

– Милочка, – сказала Гертруда, опустив руку на другое плечо Луны и подсев к ней так, что та оказалась стиснута меж двух сестер. – Я бы вас и расспрашивать так скоро после его смерти не стала, однако ж мы должны знать. Что он сказал?

Перед мысленным взором Луны снова возникли сверкающие, ясные глаза провидца. Внезапно почувствовав себя в окружении, в ловушке, Луна вздрогнула и поднялась на ноги. Нет, брауни и не подумали ей препятствовать. Тогда она подошла поближе к очагу, точно огонь мог согреть, растопить ледяной ком в глубинах ее живота.

– Он велел мне покончить с ее властью. Сказал, что она заключила какой-то договор. От которого страдают все – и смертные, и дивные.

Нет, Луна не видела, но почувствовала, как сестры за ее спиной переглянулись. Только сейчас, в тайной комнате под их домом, ее разум наконец-то ожил, пришел в себя настолько, чтобы отметить нечто странное. Сестры Медовар всегда помогали тем, кто нуждается в помощи (потому-то она и явилась к ним), но в остальном держались от политики Халцедонового Двора в стороне. Это было известно всем.

Всем, кто не слышал их вопросов и не видел живого любопытства во взгляде Розамунды.

Выходит, они уделяют политике куда больше внимания, чем принято думать.

– Насчет этого договора, – сказала Розамунда позади. – Что он о нем говорил?

Вспомнив хриплый голос провидца, с великим трудом цедившего слово за словом сквозь стиснутые от мучительной боли зубы, Луна вновь вздрогнула.

– Почти ничего. Он… он едва мог говорить. И брошь Инвидианы… заклятие… умертвило его прежде, чем он успел рассказать все. Она превратно поняла какое-то из его видений. Какое же?

Крепко обхватив ладонями локти, Луна повернулась лицом к сестрам Медовар, но Гертруда лишь покачала головой.

– Мы не знаем. Он никогда нам о нем не рассказывал.

– Но этот договор, – сказала Луна, переводя взгляд с Гертруды на Розамунду. Круглые, дружелюбные лица сестер хранили необычайную серьезность, но кроме того лучились недюжинной мудростью. – Вам ведь о нем известно, не так ли?

Сестры вновь обменялись быстрыми взглядами, словно сговариваясь о чем-то без слов.

– Расскажите же.

Прежде чем кто-либо из сестер успел раскрыть рот, под потолком захлопали крылья. Луна резко обернулась на шум: нервы ее были истрепаны до предела, а прилив сил, порожденный гнавшим ее вперед страхом, пошел на убыль. Но небольшая бурая птичка, опустившаяся на ладонь Гертруды, расправила рыжеватый хвост, и Луна увидела, что это всего-навсего соловей – даже не дивный в птичьем облике.

Однако без магии дивных дело явно не обошлось: соловей оживленно защебетал, а брауни закивали в ответ, словно все понимали. А после принялись задавать вопросы – вопросы, вселившие в сердце Луны еще больший страх.

– Кто?

– Сколько их?

– Скоро ли будут здесь?

А затем, после новой продолжительной птичьей трели:

– Расскажи-ка, каков он из себя.

Наконец Гертруда удовлетворенно кивнула.

– Спасибо, мой маленький друг. Продолжай караулить и предупреди нас, когда они будут близко.

Соловей взвился в воздух, шмыгнул в отдушину под потолком, которой Луна прежде не примечала, и скрылся.

Тогда Розамунда опять обратилась к Луне:

– Вас ищут, миледи. Полдюжины солдат и эта жуткая глыбища, Альгреста. Думаю, им неоткуда знать, что вы здесь, но, когда кто-то попадает в беду, мы на подозрении первые. Однако не бойтесь: уж мы-то их подозрения отведем.

– Но, кроме этого, – добавила Гертруда, – похоже, близ нашего розового куста притаился гость. Скажите, знают ли они о том приятном молодом человеке, с которым вы так хорошо ладили при дворе смертных?

– Приятном молодом… – Сердце Луны затрепетало в груди. – Да, знают.

– Тогда, – решительно кивнула Гертруда, – мы должны позаботиться и о нем.

Лондон, затем Ислингтон,

25 апреля 1590 г.

Промедление обратило все надежды не упустить среброволосое создание из виду в прах. Однако беглянка оставила за собой след – вороновы перья, оброненные с платья на бегу.

Держась этого следа, Девен двинулся по тесным, извилистым улочкам Лондона. Странная женщина, старательно избегая Уотлинг-стрит, Олд Ченч и Чипсайда, направлялась на северо-запад глухими задворками, и, наконец, Девен увидел очередное перо под самой аркой ворот Олдерсгейт.

Ночью воротам надлежало быть запертыми, однако тяжелые створки были распахнуты настежь, а сбитые с толку стражники лишь озадаченно моргали, разинув от изумления рты.

Отсюда след повернул на север. С высоты седла перьев во мраке было бы не разглядеть, однако их тусклое мерцание поневоле привлекало взгляд. К тому времени, как Девен достиг Ислингтона, этих странных переливчатых перьев набралась целая горсть.

Последнее перо повисло на шипах розового куста позади постоялого двора «У ангела».

Вдоль задней стены дома там и сям мерцал свет, и Девен понимал, что хозяева даже в столь поздний час готовы принять путника с парадного входа, однако странная женщина этим путем воспользоваться не могла.

«Если только, – встревоженно подсказал внутренний голос, – снова не приняла облика Анны».

Перья хрустнули в кулаке. Помимо собственной воли Девен обошел куст кругом, словно бы в поисках нового следа. Шипастые ветви хранили безмолвие.

Вдруг волосы на загривке поднялись дыбом. Девен взглянул на небо, но небеса оказались чисты: от горизонта до горизонта – ни облачка. Откуда же могло взяться ощущение надвигающейся грозы? Надеясь, что тяжесть стали в руке поможет успокоиться, Девен вновь обнажил шпагу, но проку из этого не вышло. К нему приближалось что-то дурное, и каждая жилка, каждый нерв кричали криком, веля поскорее бежать.

– Мастер Девен! Сюда, сюда, да поскорее!

Обернувшись, Девен увидел позади женщину, манившую его в дверь, за которой мерцал теплый, покойный свет. Только ступив на лестницу, он осознал, что дверной проем ведет прямо в розовый куст, под коим скрывается уютная таверна. Не успев обдумать это, Девен спустился в подпол и оказался под землей, и лишь после этого задался вопросом: «Кто эта женщина? Зачем я преследовал ее?»

– Ну вот, – удовлетворенно сказали с явным северным выговором где-то близ его пояса. – Обычно я не прибегаю к чарам, но не могли же мы стоять прямо там да спорить. Прошу простить меня, мастер Девен.

Шпага в руке задрожала.

К женщине, заманившей Девена под землю, присоединилась вторая, такая же низенькая и схожая с ней, точно родная сестра. Обе были одеты в опрятные платья да чистые, украшенные вышивкой передники, их круглые розовощекие лица лучились доверием и дружелюбием, однако ростом они едва достигали Девенова пояса и принадлежали к роду людскому не более, чем третья женщина, стоявшая у очага. В отсветах пламени ее волосы сверкали, точно серебро с позолотой.

– Майкл? – выдохнула она.

Отступив на шаг, Девен рискнул оглянуться и увидел, что половицы сомкнулись над его головой.

– Ни шагу ближе, – сказал он, направив на всех трех острие шпаги.

– Уверяю, – сказала одна из карлиц (та, что в переднике, расшитом розами), – в этом никакой нужды нет. Мы отвели вас вниз, мастер Девен, потому что сюда идут очень неприятные гости, и здесь вам будет безопаснее. Даю слово: мы не желаем вам зла.

– Боже правый, и вы полагаете, я в это поверю?

Все три разом съежились, а одна из двух карлиц (та, что в переднике с вышитыми маргаритками) сдавленно пискнула.

– Потише, потише, – чуточку строже сказала карлица с розами, – не слишком-то это благородно с вашей стороны. Не говоря уж о том, что нам не хотелось бы видеть, как домик наш пробкой выскочит из земли, безо всяких «извольте-позвольте» да извинений перед теми, кто случится наверху. Да, мы, мастер Девен, из дивных. Разумеется, вы должны понимать, что это значит.

Прежде чем Девен нашелся с ответом, сверху раздался зловещий грохот. Все четверо подняли взгляды.

– Они у розового куста, – сказала карлица с маргаритками.

Мгновением позже комната содрогнулась от яростного басовитого рыка, раскатившегося по подземелью, точно рокот жуткой грозы.

– Откройте, именем королевы!

Карлицы переглянулись.

– Я во вранье искусней, – сказала карлица с маргаритками.

– Но если мы не выйдем обе, они заподозрят подвох, – возразила та, что с розами, пригвоздив Девена к месту взглядом удивительной для столь невеликого создания силы. – Спрячьте-ка шпагу, сударь мой, да воздержитесь от поминания в нашем доме кой-каких имен. От тех, наверху, мы вас убережем, что и вам, и нам только на пользу. А как только избавимся от этой докуки, охотно ответим на все ваши вопросы.

– На все, на какие только знаем ответ, – поправила сестру карлица с маргаритками. – Идем, надо поторопиться.

С этим обе сбросили передники, взлохматили волосы, театрально зевнули и поспешили наверх с таким видом, точно сию минуту поднялись с постели.

Пол разошелся в стороны, пропустив их, и снова сомкнулся за их спинами, словно свод погреба без дверей.

– Что… – словно бы про себя, заговорил Девен.

– Тихо! – прошипело среброволосое создание.

После того, как с ее уст сорвалось его имя, та, что прикидывалась Анной, не произнесла ни слова, да и теперь наблюдала за Девеном разве что вполглаза. Устремив взгляд кверху, она внимательно вслушивалась в грохот тяжелых сапог над головой.

– Где она?! – прорычал тот же бас, что и прежде. Казалось, его рокот способен дробить кости в прах.

– Прошу простить нас, кавалерственная дама Альгреста, – отвечала одна из хозяек, подчеркнув сии слова звучным зевком. – Мы только что спать улеглись. Медку не желаете?

Звон металла и плеск, будто бы на пол смахнули оловянную кружку.

– Не желаю. Говорите: где она?

– Кто? – уточнила вторая сестра.

– Леди… – Бас оборвался на полуслове, перейдя в нечто среднее меж рыком и смехом. – Нет, какая там леди… Где эта потаскуха, Луна?

Девен бросил взгляд в сторону невольной соседки по потайной комнате. Среброволосая женщина непроизвольно дрожала, крепко сжимая пальцами локти. Между тем наверху сестры-карлицы парировали расспросы незваной гостьи искусно состряпанной смесью невинности, замешательства и своевременной лжи. Нет, леди… прошу прощения, этой женщины, Луны, они не видели. Ну да, разумеется, кабы видели, так сказали бы, разве они – не верные подданные Ее величества королевы? Нет, давненько уж не видали: она, как отправилась ко двору смертных, так и носа почти не казала…

Тут дивная наконец-то перевела взгляд на Девена. Глаза ее – определенно, не обычные серые – сверкали серебром… однако разрез их был до боли знаком: сколько раз Девен с любовью вглядывался в них!

Заговорить ни он, ни она не смели: ведь опасность была так близко, над самой головой. Молча взирали они друг на друга, пока дивная – Луна – не отвернулась.

В дальнейший разговор наверху Девен не вслушивался. Вновь тяжелые шаги, легкомысленные голоса, убеждающие уходящую гостью прихватить с собой, на дорожку, сластей, или хоть эля, затем – тишина, и гнетущий страх развеялся без следа.

Тогда Девен решился рискнуть. Приблизившись к Луне, насколько хватило храбрости, он тихо – так, чтобы шепот его не разнесся дальше ее ушей – спросил:

– Что сталось с Анной Монтроз?

Острый подбородок Луны чуточку приподнялся.

– Под маской, – столь же тихо ответила дивная, – она всегда была той, кого ты видишь сейчас.

Отвернувшись, Девен осознал, что до сих пор сжимает шпагу в руке, спрятал оружие в ножны, и оба принялись ждать возвращения сестер.

* * *

– Ну вот, кавалерственная дама Альгреста убралась восвояси, – сообщила Луне Розамунда, спустившись вниз. – Вы, полагаю, все слышали? О смерти Фрэнсиса они не ведают ни сном ни духом. Просто кто-то заметил, как вы бежали из дворца, вот и все. Будьте осторожны, миледи. Ей страсть как хочется вас убить.

Гертруда, вновь облачившаяся в расшитый маргаритками передник, ткнула сестру под ребро.

– Где твои манеры, Розамунда? Эта жуткая великанша больше не дышит нам в затылок. Настало время позаботиться о госте.

– Ах, да! Разумеется! – воскликнула Розамунда, присев перед Девеном в благопристойном реверансе. – Добро пожаловать в наш дом, мастер Девен. Я – Розамунда Медовар, а это – моя сестра Гертруда. А это – леди Луна.

С тех пор как оба погрузились в молчание, все внимание Луны было устремлено на огонь в очаге – самую безобидную цель, какая только имелась поблизости.

– Он знает, – устало сказала она, поворачиваясь к сестрам.

Слегка встревоженные, брауни округлили глаза.

– Он развеял мои чары, когда я направлялась сюда, – пояснила Луна, наконец-то разжав стискивавшие локти пальцы и опустив руки.

Казалось, синие глаза Девена закрыты ставнями в преддверии бури – столь мало в них удавалось прочесть. Служба Уолсингему послужила ему великолепной школой, вот только прежде он никогда не выстраивал этакой обороны против нее… Впрочем, винить его не в чем.

– Итак, мастер Девен, теперь вы знаете все, – сказала ему Луна. Собственный голос прозвучал в ушах, точно чужой. – При дворе смертных орудуют дивные. Хотя большинство являются туда незаметно и не носят чужого обличья, подобно мне.

Щека Девена дрогнула. Когда же он заговорил, его голос тоже зазвучал неестественно, вовсе не так, как всегда.

– Значит, этой особой все время были вы. А я-то подозревал Ди…

– Какой особой? – недоуменно спросила Гертруда.

– Неизвестным игроком, – пояснила Луна, не сводя глаз с Девена. – Чье тайное влияние на политику Англии вызвало подозрения у его господина, Уолсингема.

Уголок губ Девена дрогнул в горькой усмешке.

– Вы все это время были у меня на глазах.

В ответ Луна рассмеялась с тою же горечью.

– Похоже, сегодня – ночь откровений. Вы, мастер Девен, и правы, и нет. Я была не самим игроком, но нитью, ведущей к нему. Дело в том, что в Англии не одна, а две королевы. И вы, служа одной, ищете другую.

Ее слова проникли за фасад стоического равнодушия, выстроенный Девеном во время их ожидания, и явили взору спрятанное за ним изумление.

– Две королевы?..

– Ну да, – подтвердила Розамунда. – Возможно, тут-то и зарыт ответ на вопрос, который вы, леди Луна, задали нам перед тем, как нам помешали.

Этого оказалось довольно, чтоб Луна забыла о Девене.

– Что?!

Тем временем Гертруда поспешила в дальний угол комнаты. Спустя минуту что-то мягко уперлось сзади в фижмы Луны. Оглянувшись, та увидела за спиной придвинутый брауни табурет – едва ли не той же высоты, что и сама Гертруда.

– Если уж мы собираемся вести этакий разговор, – твердо сказала брауни, – так давайте вести его сидя. Я весь день на ногах – пеку, подметаю да мою, и вы оба, сдается мне, с ног от усталости валитесь.

– Однако я не говорил, что остаюсь, – заметил Девен, вновь оглянувшись в сторону сомкнутых над лестницей половиц.

– И все же останетесь, – иронически улыбнулась Луна. – Ведь вы и ваш господин хотите получить ответы.

– Уолсингем умер.

За то время, что заняла сия короткая фраза, Девен в два быстрых шага преодолел разделявшее их расстояние и остановился вплотную к Луне. Казалось, от него так и пышет волнами гнева, будто жаром от очага.

Колени дрогнули, подались, и Луна весьма неизящно плюхнулась на придвинутый Гертрудою табурет.

– Он… что? Умер? Когда?!

– Не стоит прикидываться невинной овечкой, – сквозь зубы процедил Девен. – Вы знали, что он ищет вас, ищет в дворцовой политике следы вмешательства вашей королевы. Он был опасен для вас, а теперь мертв. Возможно, я величайший глупец на весь белый свет – уж вы-то точно обвели меня вокруг пальца, как последнего дурака… но не настолько же глуп.

Пальцы Розамунды сомкнулись на шелке его рукава, придержав невольно потянувшуюся к эфесу шпаги руку.

– Мастер Девен, – сказала брауни, но тот не удостоил ее и взгляда. Неровные отсветы пламени искажали правильность его черт, превращая лицо в жуткую маску. – В то время, когда умер ваш господин, леди Луна была заточена в темницу. Она не могла погубить его.

– Значит, приказала сделать это другому.

Луна отрицательно покачала головой. Выдержать Девенов взгляд ей было не по силам: столкнувшись с ним в истинном облике, она казалась самой себе невероятно уязвимой – все равно что нагой. На Анну он не взирал бы с такой жгучей ненавистью…

– Нет, не приказывала. Но если он умер… отчего?

– От болезни, – отвечал Девен. – По крайней мере, так это выглядело.

Да, Уолсингем часто болел и вполне мог умереть естественной смертью. Но вовсе не обязательно.

– Мне поручили, – сказала Луна, не поднимая взгляда от потрепанных перьев юбки, – следить за Уолсингемом и сообщать о его намерениях во дворец. И, если удастся, найти способ влиять на него.

– С моей помощью, – с очевидным омерзением уточнил Девен.

– Он… был человеком проницательным, – продолжала Луна, уклонившись от ответа на сей предполагаемый вопрос: в эту минуту она ни за что не смогла бы объяснить сделанного выбора. – Полагаю, моя королева опасалась, что он приближается к разгадке. Возможно, вы, мастер Девен, и правы, виня в его смерти меня, ведь это я сообщила Видару, лорду дивных, на что нацелился господин главный секретарь. Возможно, после того, как меня похитили из Оутлендского дворца, он и предпринял некие шаги к устранению угрозы. Но я таких приказаний не отдавала.

Гертруда дотянулась до второго рукава Девена, и брауни мягко, однако настойчиво увлекли молодого человека на шаг назад, дабы он не нависал над табуретом Луны.

– Зачем все это? – помолчав, спросил Девен. Гнев его поутих, уступив место искреннему недоумению. – Какое королеве эльфов и фей дело до событий в Ирландии, или до судьбы Марии Стюарт?

– Извольте-ка присесть, – сказала Гертруда, терпеливо, но непреклонно возвращаясь к началу беседы, – и мы сможем ответить на этот вопрос.

* * *

Когда все расселись по местам с кружками меда в руках (похоже, свое семейное имя сестры получили не просто так), Розамунда – та, что в переднике с розами – заговорила.

– Скажите, миледи, – начала она, кивнув кудрявой головкой Луне, – давно ли вы при Халцедоновом Дворе?

Луна оправила остатки юбок из перьев, пригладила серебро волос, и только босые ноги, изящные подъемы ступней в брызгах грязи, несуразно дисгармонировали со всем остальным.

– Давно, – подтвердила она. – Быть может, не так давно, как Видар, однако леди Нианна с леди Карлиной появились позднее. Дайте-ка припомнить… в те времена послом Тилвит Тег был И Лау Каррег…

Все это отчетливо напомнило Девену его первые дни при дворе Елизаветы. Поток незнакомых имен, неуловимые для него подводные течения альянсов и противоборств… Слушая Луну, поверить, будто в Англии имеется еще один двор, стало куда легче.

Когда воспоминания Луны подошли к концу, Розамунда спросила:

– А давно ли Инвидиана взошла на престол?

Эльфийка изумленно заморгала.

– Что за вопрос? – сказала она. – Целую вечность и еще день тому назад. Я просто не знаю. Мы ведь не смертные, появляющиеся и уходящие в отмеренный срок.

«И в самом деле, – отметил Девен, – рассказывая о пребывании при дворе, она ни разу не упоминала ни дат, ни сроков».

Сестры переглянулись, и Гертруда согласно кивнула.

– Инвидиана, – с чеканною простотой объявила Розамунда, – стала королевой английских дивных в пятнадцатый день января тысяча пятьсот пятьдесят девятого по счету смертных года.

Луна изумленно подняла брови и недоверчиво рассмеялась.

– Не может быть! Это же едва-едва тридцать лет! Я сама состою при Халцедоновом Дворе куда дольше.

– Ой ли? – возразила Гертруда, скептически взглянув на нее поверх кружки с медом.

Эльфийка приоткрыла рот, но не нашлась с ответом.

– Ведь это же день коронации Елизаветы, – сказал Девен, хранивший молчание с тех пор, как все сели.

– Так оно и есть, – подтвердила Розамунда.

Теперь Луна с недоверием воззрилась и на него.

– Но это же невозможно. Я помню…

– Многие помнят, – откликнулась Гертруда. – Да только все их воспоминания никак не связаны с человеческим календарем. Вы совершенно правы, мы не считаем время с этакой точностью. Возможно, кабы считали, куда больше дивных заметили бы перемены. Халцедоновый Двор как таковой существует всего-навсего тридцать один год – ну, может, чуточку дольше, смотря с чего начинать счет. Видар – тот появился раньше… Но все ваши воспоминания о правлении Инвидианы уходят в прошлое не дальше той середины января. Вы позабыли, что было раньше, вот вам и кажется, будто времени прошло много больше.

– Мы с сестрой – одни из немногих, кто помнит, с чего все началось. Еще одним был Фрэнсис. Думаю, она нарочно не позволяла ему забыть, а мы были с ним, когда это случилось. А остальные, кто не забыл, ныне все до единого скачут по Англии с Дикой Охотой.

Невольно округлив серебряные глаза, Луна осторожно отставила кружку в сторону.

– Они называют себя королями.

– Они и были королями, – подтвердила Гертруда. – Королями дивных в том или ином уголке Англии. До тех пор пока на трон не взошла Елизавета, а с нею и Инвидиана. В один день, в одну минуту, она сумела низвергнуть всех разом.

Но Девен не забыл, с чего начался разговор.

– Да, только… в чем смысл? Что связывает меж собой двух королев? Вряд ли для вашего племени все это – обычное дело.

Для его племени разговор с парой брауни и эльфийкой в тайном погребе под волшебным домиком тоже был делом весьма необычным. Мед на столе перед ним остался нетронутым: знает он, что бывает со смертными, вкусившими угощения дивных!

– Мы – порождения магии, – обыденно, будто напоминая, что они – англичане, пояснила Розамунда. – Церемония коронации – тоже своего рода волшебство, превращающее обычного смертного в короля или королеву. Мы с Гертрудой ни дня не сомневались, что этот-то ритуал и помог Инвидиане утвердиться во власти.

– Но ведь она сделала большее, не так ли? – раздался справа от Девена слабый, нетвердый голос Луны. – Потому что заключила некий договор.

Услышав это, Девен похолодел.

– Договор? Что вы хотите сказать?

Казалось, на миг в глазах Луны мелькнула печаль пополам с ужасом.

– Помните, я расспрашивала о смертном по имени Фрэнсис Мерримэн?

Девен настороженно кивнул.

– Все это время он был у меня под самым носом – точно так же, как я у вас. И сегодня ночью… погиб. А перед смертью поведал мне о заключенном моей королевой, Инвидианой, договоре, который равно приносит зло и смертным, и дивным. И умолял меня разорвать его.

– Но ведь условия договора… – начал Девен.

– Должны быть известны обеим сторонам, – закончила за него Розамунда. – Любой из дивных, имеющий в голове хоть унцию политической сметки, знает, что Инвидиана то и дело вмешивается в дела двора смертных и пользуется им, чтобы держать в узде свой народ. И кое-кто из смертных даже знает, что имеет дело с дивными – обычно те, кто увяз в рабстве по самые уши и потому не предаст. Но если Фрэнсис не ошибся… значит, кому-то на той стороне точно известно, что происходит.

Слова так и затрепетали в горле. Ужаснувшись их смыслу, Девен выпустил их на волю, одно за другим:

– Господин главный секретарь… он говорил о неизвестном игроке. И был уверен, что этот игрок – нечасто, время от времени, – но вхож прямо к Ее величеству королеве.

Как это восприняли дивные? Бог весть: Девен не мог оторвать взгляда от собственных рук, стиснутых в кулаки. Предположение, пусть даже высказанное им самим, выглядело невероятным. Чтобы Елизавета знала о существовании дивных, да не просто знала, а вела с ними дела…

– Охотно верю, – прошептала Луна. – Пожалуй, это объясняет даже больше, чем хотелось бы.

В груди Девена вскипел, рванулся наружу бессильный страх пополам с замешательством.

– Но зачем? Зачем было заключать этот договор? Какую пользу, какие выгоды он приносит Елизавете?

Тонких, изящной лепки губ Луны коснулась насмешливая улыбка.

– Сохранение за собой трона. Мы, по приказу Инвидианы, немало для этого сделали. О королеве скоттов вы уже упоминали – Инвидиана от души постаралась избавить вашу королеву от этой угрозы. Как и от прочих политических осложнений. И от Испанской Армады…

Фраза осталась незавершенной, однако Гертруда с радостью пояснила:

– За штормы, не подпустившие испанцев к нашим берегам, скажите спасибо леди Луне!

Казалось, желудок разом ухнул куда-то вниз.

– Я лишь вела переговоры о соглашении, – уточнила Луна. – Сама я вызывать штормы и бури не властна.

Мысли в голове отчаянно забарахтались, силясь вернуться к политическим материям, убраться подальше от магии.

– А ваша королева получила взамен трон.

В какой-то момент после того, как он оказался внизу, черные перья, собранные по пути, выпали из разжатой ладони. Повертев в пальцах обломанный очин одного из них, Луна принялась рисовать им на столешнице невидимые узоры.

– Не только, – задумчиво, рассеянно глядя вдаль, отвечала она. – Елизавета – протестантка.

– Тогда как Мария Тюдор и Мария Стюарт – обе держались католической веры, – согласно кивнула Розамунда.

– Но вам-то какое дело? Ведь вы наверняка не христиане.

– Действительно, не христиане, – подтвердила Луна. – Но христианство может служить оружием против нас. Вы сами тому свидетель.

Да, этого Девен отнюдь не забыл и, если возникнет надобность, собирался воспользоваться этим оружием снова.

– У католиков против нас имеется немало ритуалов, – продолжала эльфийка. – Молитвы, отчитки[42] и тому подобное.

– У англиканской церкви – тоже. А многие приверженцы пуританства вовсе считают ваш род демонами. Не может же это идти вам на пользу.

– Да, но пуритан сравнительно немного, а англиканская церковь возникла недавно, и мало кто следует англиканской вере хоть сколь-нибудь ревностно. Можно сказать, она – компромисс, призванный как можно меньше оскорбить чувства как можно меньшего числа христиан, а ее ритуалы еще не успели набрать истинной силы. Для большинства смертных Книга общих молитв – просто набор пустых словес, внешняя оболочка, лишенная сути – искренней, страстной веры.

Отложив перо, Луна снова обратила взгляд к Девену.

– С течением лет это может измениться. Однако пока что королева-протестантка на английском троне для нас – несомненное благо.

Сердце в груди билось так, что Девен чувствовал собственный пульс на языке. Шахматная доска в голове перестроилась, в схватку вступили фигуры новых цветов. Да, Уолсингему такое и не снилось! А когда обо всем этом услышит Бил…

Если услышит.

По личным убеждениям Уолсингем был протестантом-реформатом, «пуританином», как называли их оппоненты, и только радовался бы освобождению англиканской церкви от пут папистской мишуры. Но кроме этого он был политиком, мыслил реалистично и прекрасно понимал: любая попытка повальной реформации породит бунт, коего Елизавете не пережить. Что же касается Била, тот в своих убеждениях был куда откровеннее и нередко выступал за идеалы пуритан при дворе.

Если Бил только услышит, что Елизавета, величайшая из соглашателей в вопросах веры, заключила договор с королевой малого народца…

Англия и без того ведет войну с католическими силами. Еще одной, на собственной земле, ей не вынести.

Девен перевел взгляд с Розамунды на Гертруду, а за ней и на Луну.

– Так, говорите, ваш Фрэнсис Мерримэн умолял разорвать этот договор?

Луна кивнула. Причины ее колебаний оставались для Девена загадкой – столь непривычны, столь чужды были эти серебряные глаза.

– Он говорил, что это ошибка, что от нее страдают обе стороны. Каковы следствия этого договора, мне неизвестно, но, зная Инвидиану, могу представить, отчего Фрэнсис просил меня с ним покончить.

– Намерены ли вы это сделать?

Вопрос повис в воздухе. Теперь тишину подземелья нарушали лишь звуки дыхания да негромкий треск пламени в очаге. Сестры Медовар, с одинаковой задумчивостью поджав губы, внимательно смотрели на Луну, не отрывавшую взгляда от обломка пера на столе.

Анну Монтроз Девен знал – или же думал, что знает. Эта среброволосая эльфийка была ему совсем незнакома. Чего бы он только ни отдал, лишь бы прочесть ее мысли…

– Я не знаю как, – ровно, без всякого выражения проговорила она.

– Я спрашиваю не об этом. Порядки при вашем дворе мне неизвестны, однако могу предположить две вещи. Во-первых, вмешательство в подобные материи придется вашей королеве не по нутру. Во-вторых, вы у нее не в фаворе, иначе не скрывались бы здесь, босиком, от ее солдат, разыскивающих вас по всему городу. Так готовы ли вы пойти наперекор королеве? Готовы ли попытаться разорвать этот договор?

Луна взглянула на сестер Медовар. На лицах брауни отражалась одинаковая решимость. Каково их мнение на сей счет, сомнений быть не могло.

Однако Девен предлагает ей совершить измену…

«Интересно, терзался ли угрызениями совести Уолсингем, предлагая своим агентам предать тех, кому они якобы служат?» – подумал он.

– Готова, – устало прикрыв глаза, ответила Луна.

Воспоминания:

14–15 января 1559 г.

Несмотря на мороз, улицы Лондона заполонили толпы людей. На юго-западе, на северо-востоке – во всех удаленных от центра частях столицы – мужчины расхаживали пьяным-пьяны, женщины пели песни, на перекрестках улиц островками тепла и света посреди океана стужи пылали огромные костры, повсюду пестрели яркие кляксы знамен и богатых платьев. По всей столице играла музыка, шумели празднества, а если за их завесой многие тревожились да строили тайные планы, пятнать собою всеобщее ликование подобным материям не позволялось.

Больше всего людей собралось в сердце Лондона, вдоль величайшей из кровеносных жил города, тянувшейся с запада на восток. Толпа оказалась столь густой, что никому, кроме юрких малолетних карманных воришек, не упустивших случая выйти на промысел, не удалось бы ступить в ней и шагу. Петти Уэльс, Тауэр-стрит, Марк-лейн, Фенчерч, затем вдоль Грейсчерч-стрит и далее к западу, по Корнхилл, мимо Лиденхолл-маркет, на широкий простор Чипсайда. Здесь ждут своего часа собор Святого Павла и изукрашенная по случаю празднеств огромная арка Ладгейтских ворот. Отсюда процессия двинется по Флит-стрит и по Стрэнду в Вестминстер, и на каждом шагу ее обступали жители Лондона, сошедшиеся посмотреть на свою королеву.

Первых участников процессии, показавшихся из ворот Тауэра, еще раз послужившего временной резиденцией королевы, встретили дружным ревом. К тому времени как перед толпой появился открытый паланкин, из коего махала рукой подданным стройная женщина, разодетая в золото и серебро, рев сделался нестерпимым.

Процессия медленно двинулась загодя выбранным путем, представляя в назначенных местах пышные живые картины, являвшие взорам подданных славу и добродетель новой правительницы. Сама королева тоже отнюдь не довольствовалась ролью пассивной зрительницы и ничуть не боялась стужи. Когда из-за рева толпы не было слышно ни слова, она просто велела повторять живые картины еще и еще, кричала в ответ толпе, приветствуя верных подданных, на миг удостаивая незнакомцев неслыханной чести – монаршего внимания. Это-то – обещание скорых перемен да эфемерная красота, которая вскоре поблекнет, обнажая сокрытую за нею сталь – и принесло ей всеобщую любовь.

Лишь к вечеру, изнуренная, однако сияющая наперекор перенесенным мытарствам, достигла она Вестминстера. Для жителей Лондона ночь прошла в безудержном пьянстве, для вестминстерских же чиновников – в хлопотах и суете.

На следующее утро, когда королева вновь двинулась в путь, примеру ее последовала незримая тень.

В багряных одеждах, вдоль длинной дорожки из синей ткани, одна из некоронованных дам проследовала из Вестминстер-холла в Аббатство.

Внизу, в непроглядной тьме, шагая подземными коридорами, вторая некоронованная дама прошла от Лондонского Тауэра в зал под Кэндлуик-стрит.

В Вестминстерском Аббатстве гремели пышные, звучные коронационные речи. Шаг за шагом обычная женщина превращалась в королеву. А в нескольких милях отсюда, в подземных покоях и коридорах Халцедонового Чертога, на этот день опустевших, речам смертных царедворцев вторило эхо потустороннего, неземного гласа дивной, отрекшейся от одного имени, дабы принять другое.

В руке ее тускло поблескивал меч.

Председательствующий епископ произнес традиционную формулу, и рыжеволосой женщине вручили символы самодержавной власти. Ни сопутствующие речи, ни гомон толпы никак не могли бы достичь Халцедонового Чертога, однако дело тут было не в громкости. Сегодня Аббатство и подземный дворец звучали заодно, в унисон.

Под гром фанфар на рыжую голову, одна за другой, были возложены три короны.

Едва Халцедоновый Чертог огласился трубным ревом, меч сверкнул в воздухе и ударил по камню, свисавшему с потолка подземелья.

Хмельные лондонские гуляки услышали этот звук, но подумали, что и он – тоже часть празднества, что сей жуткий, победный звон издан колоколом, бьющим час коронации их королевы. Действительно, вскоре над городом зазвенели колокола. Начавшийся в Вестминстере, их звон покатился к восточному краю столицы, но этот удар достиг слуха лондонцев первым и отозвался в ушах и сердцах явственней, глубже всех остальных. Над Лондоном словно бы прозвучал голос монаршей воли.

Горожане, собравшиеся в этот час на Кэндлуик-стрит, умолкли и в благоговейном ужасе пали на колени, ничуть не заботясь о том, что почести их адресованы всего-навсего валуну, наполовину ушедшему в землю на южной стороне улицы. Источенная непогодой, шершавая глыба известняка могла бы показаться совсем неприметной… если не знать ее истории.

Трижды камень издал гулкий, протяжный звон, трижды клинок меча ударил по нему снизу, трижды на голову королевы возлагали короны. На третьем ударе меч пронзил камень до самой сердцевины.

Все смертные англичане славили восхождение на престол Елизаветы, первой носящей имя сие милостью Божией королевы Англии, Франции и Ирландии, Заступницы Веры и прочая, и прочая, и прочая; приход же к власти Инвидианы, Повелительницы Лощин и Полых Холмов, поверг всех дивных Англии в трепет.

Дюжина дивных королей, разом лишившихся власти, возопила в гневе.

По слухам, наполовину ушедший в почву Кэндлуик-стрит Лондонский камень был древней памятной вехой, поставленной в этом месте самим Брутом Троянским, мифическим основателем Британии. Этот-то камень, над коим приносилось немало священных клятв, полузабытый символ власти (именно по нему сто лет назад, утверждая свое господство над Лондоном, ударил мечом мятежный Джек Кэд) и скрепил договор меж двумя женщинами.

Меж Елизаветой и Инвидианой.

Между великим светилом и порожденной им великой тенью.

Акт четвертый

О нет, попытка лишь обострит

Боль миновавших уже обид,

Былое счастье еще сильней

Представит муку идущих дней, —

Былое живо в душе моей.

Сэр Филип Сидни.

«Дымы печали»[43]

Теплый луч солнца ласкает лицо, проникшие сквозь лен рубашки травинки щекочут, покалывают тело. Он улыбается, смежив веки, легкий бриз несет мысли вдаль. Хор насекомых негромко, мягко гудит, вторя мелодиям птиц. Слышится шорох листвы. С гребня холма доносится смех – ее смех, заливистый, звонкий, как трель колокольчика.

Влажная почва мягко пружинит под босыми ногами. Он бежит, бежит через лес. Она впереди, совсем близко, мелькает среди колышущихся пятен изумрудных теней, но ветки и сучья упорно преграждают ему путь. Дурацкие игры! Должно быть, она попросила деревья о помощи. Но их игра грубовата: прутья цепляют и даже рвут рубашку, кромки листьев обретают остроту, режут щеки, а камни и желуди ранят босые пятки. Следы за спиной полны крови. Нет, эта игра ему уже не по нраву!

Лишь чудом он успевает остановиться на самом краю ямы, едва не свалившись вниз.

А там, глубоко-глубоко внизу…

Должно быть, она спит. Лицо ее дышит покоем, на губах играет едва заметная улыбка.

Но тут тело внизу начинает гнить, кожа лица увядает, становится бледной, как гриб, морщится, вздувается, распухает, губы, глаза, щеки проваливаются внутрь. Он вскрикивает, но к ней спуститься не может: змея обвивается вкруг его тела тугими кольцами, и как он ни бьется, как ни старается высвободиться, все впустую. Змея подается назад и наносит удар, вонзает клыки в его лоб. Шесть колотых ранок лишают его и способности двигаться, и дара речи – и, конечно, теперь она потеряна для него безвозвратно.

Столпившиеся вокруг дивные смеются, злорадно хохочут над его слепыми метаниями, но, когда он бессильно обвисает в наброшенных на него путах лоз, забава утрачивает всякий смысл. С его грезами так легко, так просто играть, и королева ни словом не возражает… Пресытившись его безмолвными содроганиями и заскучав, дивные велят лозам разжать хватку и расходятся.

Он остается в ночном саду, растения коего не знают ни солнца, ни ветра. Высоко над головой мерцают, словно читая по буквам непостижимые послания, холодные огоньки. Возможно, в игре их – предостережение. Если б он только мог его распознать…

Хотя – что проку? Он получал предостережения и прежде, да только не понял их.

Сбоку журчит вода. Подобно ему, она похоронена здесь, позабытая верхним миром, презираемая миром нижним, вовек обреченная служить ей, точно цепной пес.

Сострадание к его мукам течению вод неведомо.

Здесь, на берегу ручья, он плачет о своей утрате. Кровавые слезы на краткий миг пятнают прозрачную воду и растворяются, обращаясь в ничто.

И залитые солнцем поля, и смех, и она – все это утрачено навек. Здесь, в этих каменных стенах, он делит с нею могилу. Остался пустяк – умереть.

Однако он знает, в чем правда.

Воссоединить его с ней не под силу даже самой смерти.

Постоялый двор «У ангела», Ислингтон,

25 апреля 1590 г.

– Вам, леди Луна, нужно вернуться назад, в Халцедоновый Чертог, – сказала Розамунда.

Гертруда присела в углу и что-то забормотала холеной, упитанной серой мыши в сложенных чашей ладонях. В ответ зверек понимающе кивал. Луна бездумно наблюдала за ней: после того, как она отважилась ввязаться в измену, все мысли словно бы рухнули с ног, оцепенели от потрясения и усталости. Отчаянный поступок. Можно сказать, самоубийственный. Завтра же утром она пожалеет о сказанном.

А может, и нет? Взгляд ее снова скользнул по Девену, точно железо по точильному камню. Нет, на его каменном лице не было ни намека на сожаления. А ведь Луна вовсе не ожидала, что он угодит в эти сети, и не видела способа освободить его. Как он сейчас ни растерян, на попятную не пойдет ни за что. Ведь этот договор приносит Елизавете не только выгоду, но и вред – так говорил Тиресий… нет, не Тиресий – Фрэнсис Мерримэн. Провидец так отчаянно бился за то, чтобы вновь стать самим собой! Самое меньшее, чем могла бы почтить его память погубившая его Луна, – это даровать ему настоящее имя.

Итак, Фрэнсис Мерримэн считал этот договор ужасной ошибкой. Сестры Медовар, очевидно, были с этим согласны. Вдобавок, господин Девена вполне мог быть убит по приказу Инвидианы, и, зная его, Луна ни минуты не сомневалась: он этого так не оставит.

Самой же ей нечего терять, кроме жизни – и то висящей на волоске. Вот только достаточный ли это повод, чтоб изменить своей королеве?

Тут в голове ее встрепенулись, зашевелились смутные воспоминания. Быстротечные мысли о том, что прежде все было иначе. О том, что в прежние времена дивные Англии жили теплее, уютнее. Да, порой строили друг дружке козни, да, порой обходились жестоко со смертными, но ведь не каждый же день! Ныне их жизнь текла в неослабевающем страхе перед ежеминутной, нескончаемой угрозой гибели.

Тень Халцедонового Чертога накрывала и тех, кто жил вдали от двора.

Халцедоновый Чертог… Слова Розамунды наконец-то достигли цели.

– Невозможно, – разом вскинувшись, выпрямившись, ответила Луна. – Внизу меня казнят, едва нога моя переступит порог.

– Вовсе не обязательно, – возразила Гертруда. Серая мышь ускользнула, и теперь брауни принялась раздувать огонь, подбросив в очаг полено, отчего комната озарилась ярким, веселым пламенем. – Я послала Пискуна поглядеть, не нашел ли кто тела Фрэнсиса. Насколько нам ведомо, брошь не подает Инвидиане знака, когда ее жертва гибнет, так что королева, может, еще и не знает ни о чем.

При одной мысли о том, чтоб оказаться близ королевы, когда та узнает о происшедшем, желудок скрутило судорогой.

– Но ведь она непременно узнает, как он погиб. И задастся вопросом, кому он раскрыл ее тайну.

Кивок Розамунды не отличался благодушием, однако не выражал и половины той тревоги, что должен бы.

– Вот потому-то мы и должны подсунуть ей другого подозреваемого. И, думаю, если на него укажете вы, это пойдет вам на пользу, – сказала брауни, задумчиво поджав пухлые губы. – Конечно, она все равно будет гневаться и опасаться, задаваясь вопросом, много ли Фрэнсис успел сказать перед смертью. Но этому горю уже не помочь: устроить все так, будто он умер от иных причин, нам не по силам. Остается одно: позаботиться, чтобы ее подозрения не пали на вас.

– А кто у тебя на уме? – спросила Гертруда сестру.

– Сэр Дервуд Корр. Мы можем предупредить его, чтобы бежал сегодня же ночью и оказался подальше от дворца прежде, чем она прикажет взять его под арест.

Девен взглянул на Луну, однако замысел сестер Медовар был для нее такой же загадкой, как и для него.

– Кто таков этот сэр Дервуд Корр?

– Эльфийский рыцарь, недавно взятый на службу в Халцедоновую Стражу. А кроме того – агент Дикой Охоты.

Гертруда одобрительно закивала.

– Да, их она все равно боится, так что особого вреда в этом нет.

Похоже, сестры не шутили. Агент Дикой Охоты, проникший в ряды Халцедоновой Стражи… и Медовар – мало того, что откуда-то знают об этом – готовы уберечь рыцаря от опасности?

– Значит, вы заодно с Дикой Охотой?

– Не совсем, – уклончиво отвечала Гертруда. – Да, они-то были бы рады, но мы обычно предпочитаем не помогать им, так что сэра Дервуда привел ко двору кто-то другой. Однако за их делами мы приглядываем, не без этого.

На это экстраординарное утверждение ответа у Луны не нашлось. А вот Девен, ссутулившийся над столом, насколько позволял жесткий дублет, насмешливо фыркнул.

– Господин главный секретарь полагал, что набирать агентуру из женщин бесчестно, но для вас он, клянусь, непременно поступился бы этим правилом!

«Нет, они не шпионки, – подумала Луна. – Они – заправилы целой шпионской сети, а в агентах у них – даже птицы небесные и полевые зверьки».

– Итак, леди Луна, – энергично заговорила Розамунда, – как только Пискун вернется с докладом, мы втихомолку проведем вас назад в Халцедоновый Чертог. Можете сообщить Инвидиане, что сэр Дервуд – союзник Дикой Охоты. Обнаружив его бегство, она решит, будто Фрэнсис разговаривал не с вами, а с ним. И, если повезет, начнет относиться к вам хоть немного благосклоннее.

На это Луна почти не надеялась. Неужто она вправду решится вернуться к прежней крысиной жизни, прятаться от Видара, от кавалерственной дамы Альгресты и от всех остальных, кому вздумается угодить королеве, навредив Луне, а то и погубив ее?

Ответ содержался в неярком ровном огне, тлевшем в груди со времен заточения, а то и с самого дня бесславного возвращения из морских глубин.

Да, решится. Вернется назад и разнесет в пух и прах все, что сумеет.

«Если так, я вправду изменница. Да поможет мне вся магия дивных!»

– Хорошо, – пробормотала она.

Девен глубоко вздохнул и расправил плечи.

– А что могу сделать я?

– На это сейчас нет времени, – отмахнулась Гертруда. – Нам нужно вернуть во дворец леди Луну, пока Фрэнсиса не нашли. Могу я просить вас об одолжении, мастер Девен?

– О каком же? – насторожился он.

– Ничего страшного, дорогой, вы только поможете нам обойти Инвидианин запрет. Идемте, я все покажу.

Взяв Девена за руку, Гертруда повела его к лестнице.

Проводив их взглядом, Луна осталась наедине с Розамундой.

– Не опасно ли? – тихо спросила она. – Направляясь сюда, я об этом не думала, однако Инвидиана имеет соглядатаев повсюду. И может узнать, о чем здесь говорилось.

– Ну, это вряд ли, – возразила Розамунда. Теперь обычное благодушие вернулось к ней в полной мере. – Мы ведь под розовым кустом – воистину, «sub rosa»[44]. Ничто из случившегося в этих стенах не выйдет за их пределы.

Тут Луна впервые подняла взгляд к сводам потайной комнаты. По потолку, точно узловатые пальцы, тянулись извивы древних корней, а на коре их, сколь это ни невероятно, желтели созвездия крохотных ярких роз. Древние символы тайны внушили ей толику спокойствия. Впервые за многие-многие годы у Луны появились друзья, которым можно было довериться.

Ей следовало прийти к сестрам Медовар раньше. Прийти и спросить о Фрэнсисе Мерримэне у них.

Великолепные обманщицы, они смогли убедить всех вокруг, будто держатся в стороне от подобных материй – иначе ни за что не прожили бы здесь столь долгое время.

Подумав об этом, Луна вспомнила, что кое-чего не сказала.

– Спасибо вам за доброту, – прошептала она, не в силах взглянуть Розамунде в глаза. – Я перед вами в неоплатном долгу.

Слова прозвучали неловко: она и сама позабыла, когда в последний раз произносила их от чистого сердца.

Брауни шагнула к ней, взяла ее за руки и улыбнулась.

– Помогите нам исправить зло, – сказала она, – и считайте, что долг возвращен с лихвой.

* * *

Над дверью постоялого двора мерцал фонарь, внутри до сих пор мелькали огни. Удачно расположившийся близ Великой Северной дороги, «Ангел» служил приютом множеству путешественников, не успевших достичь столицы до темноты, до затворения городских ворот, и потому здесь всегда, даже в столь поздний час, кто-то да бодрствовал.

Словно в оцепенении, Девен вывел коня на дорогу. Неведомо отчего часть его разума, привыкшая повиноваться приказам, решила послушаться малышку-брауни по имени Гертруда, но после всего происшедшего просто кругом шла голова. Дивные при дворе! Сколько же их? В памяти сами собой всплыли погоня по крыше и таинственное исчезновение незваного гостя. Возможно, хлопанье крыльев ему отнюдь не пригрезилось…

Вскочив в седло, он въехал на двор и вновь спешился – с шумом, чтоб в доме наверняка услышали. Накинув поводья на столб в ограде, он вошел внутрь, чем потревожил юнца, дремавшего, разлегшись поперек стола. При звуке его шагов малый вздрогнул и выпрямился, обронив зажатую в руке мокрую тряпку.

– Сэр? – заговорил он, неловко вскочив на ноги. – Вам, стал-быть, комната требуется?

– Нет, – отвечал Девен, – останавливаться на ночлег пока рано. Однако я умираю с голоду, и прежде, чем ехать дальше, должен подкрепить силы. Не найдется ли на кухне ковриги хлеба?

На лице юнца отразилось глубочайшее замешательство.

– Э‑э… вроде как был, но… Вы что ж, сэр, дальше поедете? В этакий-то поздний час? Городские ворота, понимаете ли, закрыты.

– Я направляюсь не в столицу, а письмо, что я везу, не может ждать. Хлеба, любезный, хлеба!

Малый неловко, наскоро поклонился, поспешно скрылся за дверью в дальнем углу и спустя пару минут воротился с круглой, румяной ковригой хлеба в руках.

– Все, что сумел отыскать, сэр. Уж не обессудьте: вчерашний.

– Подойдет.

По крайней мере, Девен на это надеялся. Расплатившись с юнцом, он поспешил удалиться, пока тот не продолжил расспросов.

Отъехав от ворот, он описал полукруг и вновь вернулся к розовому кусту. Гертруда дала ему с собою миску. Поставив посудину у дверей одной из дворовых построек, Девен положил в нее хлеб и, чувствуя себя круглым дураком, сказал:

– Угощайтесь, добрый народ. Возьмите, да не прогневайтесь.

Карлица появилась рядом так неожиданно, что Девен едва не выхватил шпагу и не проткнул ее насквозь. Да, эта ночь не слишком благотворна для нервов!

– Спасибо вам, мой драгоценный, – сказала Гертруда, отвесив ему жизнерадостный реверанс. – А теперь сделайте милость, возьмите-ка его снова. Конечно, у нас и своего запасца хватает – ведь то и дело приходится кого-нибудь выручать, но если Инвидиана прознает, что мы дали леди Луне бренного хлеба смертных… Что ж, мы ей ничего и не даем, не так ли? Хлеб ей дадите вы, все чинно да благопристойно. Насчет смертных, дающих ей хлеба или молока, королева ни словом не обмолвилась, да и права приказывать вам у нее нет. Хотя ей это, имейте в виду, не помеха.

Окончательно ошеломленный, Девен поднял миску и последовал за неумолчно болтающей брауни назад, к розовому кусту, послушно отворившемуся и впустившему их под землю.

Луна сидела все там же, в потайной комнате, и мыла ноги в лохани с чистой водой. Услышав его шаги, она подняла взгляд. При виде этого у Девена заныло в горле. Да, лицо и фигура ее изменились, однако движение осталось прежним, знакомым… Грубее, чем намеревался, он сунул миску ей в руки и сделал вид, будто не замечает радости и облегчения на ее лице.

– Нужно подумать, где его спрятать, – сказала Луна, принимая хлеб. – Да, ты, Гертруда, хитра, но Инвидиана все равно разгневается, если узнает.

– А вы, миледи, съешьте кусочек прямо сейчас, – посоветовала брауни, забирая у Девена миску. – Поспать бы вам здесь до утра, да слишком уж велик риск: вам нужно назад, во дворец, как можно скорее. Что там Пискун? Еще не возвращался?

– Вернулся, пока ты была наверху, – ответила Розамунда. – Фрэнсиса еще никто не нашел, а сэр Дервуд извещен, что должен скрыться.

– Вот и хорошо, вот и славно. Тогда, леди Луна, вам пора в путь. Вы готовы?

Глядя на нее, Девен сказал бы, что нет, однако Луна согласно кивнула. Небольшую ковригу она держала в ладонях бережно, как бесценный самоцвет. Отломив от нее кусочек, Луна отправила хлеб в рот, прожевала, проглотила. Девен смотрел на нее во все глаза: никогда в жизни ему не случалось видеть, чтобы обычный хлеб ели с такой бережливостью.

– Бренная пища укрепляет нашу магию против всего, что может развеять ее, – пояснила Розамунда. – Появляться без нее среди смертных опасно.

Что он и видел не далее, как нынче ночью… Понятно, отчего Луна обращается с хлебом, точно с великой ценностью!

– Мастер Девен, вы не сопроводите ее назад в Лондон? – деловито спросила Гертруда. – Верхом оно выйдет быстрее, а ехать в одиночку леди Луне не стоит – ну, разве что в мужском облике.

Упоминание о маскировке разом вернуло мысли к весьма неприятным материям. Луна сосредоточенно вытирала досуха ноги. Девену очень хотелось ответить отказом, однако он совершил ошибку, бросив взгляд на Розамунду с Гертрудой. Круглые лица сестер сияли такими наивными, умоляющими улыбками, что язык, не спросив позволения разума, сам собой произнес:

– С радостью, – после чего идти на попятную было уж поздно.

– Тогда идемте.

Луна поднялась, бросила полотенце на табурет и двинулась мимо Девена к лестнице. К тому времени, как он поднялся следом, она успела покинуть и гостиную наверху. Догнал он ее только снаружи, где Луна ждала его, повернувшись к дверям спиной. Казалось, слова застревают в горле.

– Мой конь там, – только и сумел сказать он.

Стоило Девену взяться за поводья, гнедой прекратил щипать травку. Звука шагов за спиной не слышалось, но, обернувшись, Девен увидел Луну в какой-то паре футов позади.

Вот только это была не она. Лицо ее стало иным, человеческим, однако (как с невероятным облегчением отметил Девен) не принадлежало Анне Монтроз.

– Кто это? – спросил он, не сумев скрыть горечи.

– Маргарет Ролфорд, – холодно отвечала Луна.

Девен скривил губы в язвительной усмешке.

– Некогда – камеристка Летиции Ноллис, насколько я понимаю.

Вероятно, при свете дня глаза Маргарет Ролфорд были карими. Ночью они казались бездонно-черными.

– Мои поздравления, мастер Девен. Вам удалось разузнать больше, чем я ожидала.

На это ответить было нечего. Собравшись с духом, Девен обхватил Маргарет за талию (заметно шире, чем у Луны и Анны), поднял ее в седло, а сам вскочил на коня позади.

Соглашаясь на просьбу Гертруды, он не подумал, что путь до Лондона придется проделать, держа в объятиях дивную!

Девен решительно стиснул зубы и тронул каблуками бока мерина.

Тоненький серп луны поднялся в небо еще до того, как он вернулся из Мортлейка. В полной темноте ехали они вперед, к горстке мерцавших вдали лондонских огней. Крепко сложенная, низкорослая Маргарет Ролфорд совершенно не походила фигурой на Анну Монтроз, и все же поездка пробудила воспоминания. Свежий, солнечный осенний день. Ветер, едва колышущий неприбранные девичьи волосы. Оба свободны от службы и развлекаются в обществе прочих придворных. Все юные леди катаются на смирных верховых лошадках, но Анне хочется большего. Посему он сажает Анну в седло и мчится галопом через луг, так быстро, как только осмеливается, крепко прижав к груди ее изящное, хрупкое тело…

Мало-помалу безмолвие сделалось невыносимым.

– Доктор Ди, – без предисловий сказал Девен. – Значит, он здесь ни при чем?

Луна держалась в седле прямо, как палка, старательно отвернувшись, хотя сидела боком к нему.

– Он утверждает, будто беседует с ангелами. И вряд ли соизволит удостоить разговора нас.

«Нас»… Возможно, она и кажется человеком, когда захочет того, однако она – не человек. Определенно, он, Девен, к числу этих «нас» не относится.

– Но ведь у вас есть агенты среди… среди смертных.

– Разумеется.

– Кто же? Не Гилберт ли Гиффорд?

Пауза. Раздумья.

– Смотря о котором из них идет речь.

– «О котором»?

– Гиффорд, отправившийся во Францию, в семинарию, был именно тем, за кого себя выдавал. А вот Гиффорд, что ныне гниет во французской тюрьме – дело другое. Он – смертный, зачарованный так, что считает себя настоящим Гилбертом Гиффордом. Жалкая подделка, – глумливо хмыкнула Луна. – Так глупо попасть под арест…

– А тот, что доставлял письма королеве Шотландии? – спросил Девен, кое-как осмыслив сию новость.

Новая пауза. Уж не жалеет ли она о решении выступить против своей королевы? Девен прекрасно помнил, как поступал Уолсингем с двойными агентами, предававшими в свою очередь и его. Не следует ли поступить тем же образом и с этой Луной?

– Это был лорд Ифаррен Видар, – наконец ответила она. – А когда дело было сделано, его подменили смертным – на случай, если Гиффорд еще пригодится.

Пригодится? Пожалуй, не раньше, чем выйдет на волю из французских застенков.

– А Генри Фагот? – спросил Девен.

– Это имя мне незнакомо.

Насколько ей можно верить? Она лгала ему больше года, лгала всеми фибрами своего существа! Вот сестрам Медовар он поверил, но отчего? Отчего он вообще должен верить хоть кому-то из дивных?

Впереди показался перекресток у Барбикана.

– Куда ехать?

Луна, вздрогнув, заозиралась, точно не знала, где они.

– Нам нужно въехать в город через Криплгейтские ворота. Я воспользуюсь входом неподалеку от них.

Входом? На перекрестке Девен повернул коня к востоку. Дальше их путь лежал через спящий приход Святого Жиля. Достигнув ворот, он сунул кой-какую мзду стражам, дабы те пропустили его в город, и стоически перенес лукавые огоньки, зажегшиеся в глазах караульных при виде дамы в его седле. Что бы эта дивная ни проделала с теми, кто охранял ворота Олдерсгейт, Девену вовсе не хотелось, чтобы и здесь произошло то же.

Так оба вновь оказались в стенах столицы, среди безликих темных громадин сдвинувшихся вплотную домов – разве что кое-где мелькнет за окном огонек свечи. Час был весьма и весьма поздним. Девен ехал вдоль Вуд-стрит, пока Луна не сказала:

– Здесь налево.

Спустя еще минуту последовало:

– Стоп.

Девен осадил мерина посреди Кеттон. С виду дома, теснившиеся вокруг, ничем не отличались от любых других. Что за вход она имела в виду?

Не дожидаясь Девеновой помощи, Луна соскользнула с седла и двинулась к узкому, неприметному тупику. Несомненно, она собиралась уйти, не сказав ни слова, однако Девен спросил:

– То, что вы собираетесь сделать… Ведь это опасно, не так ли?

Едва ступив в темный зев тупика, Луна остановилась. Когда она обернулась, от Маргарет Ролфорд не осталось и следа. Перед взором Девена предстало все то же странное, нечеловеческое лицо.

– Да, – отвечала она.

Оба умолкли, глядя в глаза друг другу. Пожалуй, следовало позволить ей молча уйти: теперь положение сделалось еще более неловким.

Слова сорвались с языка прежде, чем Девен успел опомниться:

– Вы околдовали меня? Прибегли к эльфийским чарам, внушившим любовь к вам?

Глаза Луны блестели серебром даже в полной темноте.

– В этом не было надобности.

Спустя еще миг она исчезла, и Девен даже не разглядел как. Словно бы отворилась и затворилась дверь (хотя никаких дверей в стене не было), и он остался один на Кеттон-стрит. Только напряжение мускулов да быстро остывающая ткань дублета на груди свидетельствовали, что рядом еще минуту назад вправду была некая девица из дивных.

Халцедоновый Чертог, Лондон,

26 апреля 1590 г.

Королева дивных не ходила по утрам в церковь, как было заведено у набожной королевы смертных, но подыскала для церемонии, подобной Елизаветиным выходам к молитве, иной повод. Инвидиана покидала спальню в сопровождении свиты избранных леди, во внутренних покоях к ней присоединялся эскорт лордов, а после все вместе следовали вдоль длинной галереи, украшенной множеством колонн, в большой зал, где для нее каждое утро накрывали пир. Это был повод устроить пышное зрелище, показать всем свою силу, богатство и власть: к столу, в надежде привлечь ее взор, собирались все дивные, жаждавшие снискать монаршего благоволения.

Луна пряталась за колонной. Сердце билось так громко, что ей казалось, будто его стук слышен всем и каждому. Сестрам Медовар она то верила, то нет. Что делать? Предать жизнь в их руки, или снова бежать и больше не возвращаться?

Шорох платьев свидетельствовал, что дивные, собравшиеся в галерее, расступились в стороны, уступая дорогу готовой вот-вот появиться процессии. Отрывисто, повелительно затрубили рога. Рискнув выглянуть из-за колонны, Луна увидела королеву. Видара рядом с ней не было, однако за королевой шли и кавалерственная дама Альгреста, и лорд Валентин Аспелл, и леди Нианна, и леди Карлина… а вправду ли ей, Луне, хочется проделать задуманное у всех на глазах?

Час близился. Пора решать.

Рванувшись к середине галереи, Луна простерлась ниц. Расчет оказался точен: протянутые вперед руки пали на пол так далеко от юбок Инвидианы, что королева не рисковала споткнуться, но и достаточно близко, чтобы ее появление не оставили без внимания. Убедившись в этом, Луна замерла и в следующий же миг почувствовала, что по бокам со спины стекают вниз три тонкие струйки крови: серебряные клинки рыцарей Инвидианы пронзили платье и впились в кожу.

– Ваше величество, – заговорила Луна, не отрывая лица от пола, – я пришла предупредить вас об измене.

Никто из стражей не спешил проткнуть ее насквозь, однако Луна не смела сделать и вдоха. Один кивок Инвидианы…

– Уж не о собственной ли измене, вероломная? – холодно, ровно откликнулась королева.

Придворные с готовностью захохотали.

– Дикой Охоте, – сказала Луна, – удалось ввести предателя в ваше ближайшее окружение.

– Ложь, Ваше величество, – исполненным ненависти басом зарокотала Альгреста из-за плеча королевы. – Позвольте мне разделаться с этой вошью!

– Но ее ложь не лишена интереса, – заметила королева. – Что ж, позабавь меня, презренная. Кого мне считать предателем?

Луна сглотнула подступивший к горлу комок.

– Это сэр Дервуд Корр.

На сие обвинение не откликнулся ни один голос. Она ведь верно запомнила имя, не так ли?

Один из клинков, вонзившихся в спину, исчез, но два других впились глубже, да так, что Луна невольно вскрикнула. В следующий миг кто-то схватил ее за ошметки высокого воротника и рывком поднял кверху. Оказавшись на ногах, Луна увидела перед собой огненный взгляд миловидного эльфийского рыцаря – темноволосого, зеленоглазого, с искаженным яростью лицом.

– Лживая потаскуха! – процедил он, накручивая на кулак свободной от шпаги левой руки изорванный ворот Луны. – Вздумала подняться со дна, куда брошена, обвинив в измене меня, верного рыцаря на службе Ее величества?

«Луна и Солнце! Он не покинул двора…»

На Инвидиану Луна не смела даже взглянуть. Любой, пусть самый пустячный намек на нерешительность…

– Верного рыцаря? – с издевкой переспросила она. Хотелось бы ей осмелиться на плевок, однако рыцарь держал ее так, что плюнуть она могла бы только ему в лицо. – Сколь долго ты служишь королеве, сэр Дервуд? Мгновение ока в сравнении с жизнью дивных. Какие испытания, какие искусы прошел ты, доказав свою верность трону? Трудное ли это дело – щеголять в прекрасных черных латах, с любезной улыбкой на губах? Твоя служба – всего лишь слова. А сердце отдано Дикой Охоте.

– Ничтожному червю легко бросаться пустыми обвинениями! – прорычал Корр. – Может, служба моя и недолга, но честна. Чем ты докажешь мою вину?

– Прошлой ночью ты получил весточку, – сказала Луна. – Из-за пределов Халцедонового Чертога.

Вот тут уверенность сэра Дервуда заметно пошатнулась.

– Вполне обычное дело.

– О, но от кого ты ее получил? И что на нее ответил? – Приметив в преграде трещину, Луна продолжила расширять ее. – Говорят, Охота сейчас на севере. Не найдем ли мы в тех краях разыскивающего ее гонца? И какие же вести несет он врагу?

Как ни грозны в бою всадники Дикой Охоты, но коварства и выдержки, чтобы остаться в живых при Халцедоновом Дворе, им никогда не хватало.

Луна рванулась назад, оставляя многострадальный воротник в кулаке сэра Дервуда, но едва не опоздала: острие шпаги эльфа чиркнуло по груди. Один из его сослуживцев потянулся к оружию, намереваясь прекратить кровопролитие: Инвидиана не терпела убийств, совершенных при ней без ее приказания. Но Корр, новичок в Халцедоновой Страже, не понял этого. С пронзительным скрежетом его клинок бессильно скользнул по латам второго рыцаря.

По всей галерее загремели шаги. Сжавшись в комок, дабы уберечься от множества ног, Луна не видела, что именно стряслось с Корром – тем более, что толпа была слишком густа: все дивные рыцари Халцедоновой Стражи бросились защищать королеву. Сэр Пригурд пустил в ход исполинские кулаки. Обычно бесстрастное, в эту минуту лицо великана пылало праведным гневом, неподдельной обидой на его нового протеже, оказавшегося изменником.

Корр сделал, что мог, дабы продать свою жизнь подороже, но в итоге на полу осталось одно только тело – его.

«Ты должен был бежать, – подумала Луна, услышав лязг его лат о мрамор. – Твоя истинная верность слишком сильна, а столь верным рыцарям, как ты, здесь не место».

Даже не думая противиться, она позволила вновь поднять себя с пола. Державший ее стражник не сказал ни слова – просто удерживал ее на ногах, лицом к Инвидиане.

Луна подняла голову, но вместо королевы увидела перед собой мускулистую громаду кавалерственной дамы Альгресты. Затем, повинуясь безмолвному приказанию, капитан Халцедоновой Стражи шагнула в сторону и слегка расслабилась, однако прятать в ножны меч с широким клинком не спешила.

Инвидиана окинула холодным взглядом жалкие лохмотья платья и залитую кровью грудь Луны.

– Что ж, презренная, – сказала она. – По-видимому, на сей раз ты сказала мне правду.

Удерживаемая стражем, Луна никак не могла бы ответить на это реверансом и удовольствовалась почтительным наклоном головы.

– Я не стала бы навязывать Вашему величеству своего присутствия без важной на то причины.

И это было чистейшей правдой.

Собравшаяся вокруг толпа лордов и леди, стражников и служителей, молча ждала. Каждый готов был заулыбаться или с презрением отвернуться – смотря как обойдется с Луной их королева.

– Отпусти ее, – велела Инвидиана стражнику.

Руки, сжимавшие плечи, исчезли как не бывало, и Луна немедля преклонила колени.

– Ты грязна, – скучливо, точно даже вид Луны порождал неприятный привкус на языке, заметила Инвидиана. – Воистину, точно ничтожный червь. Грязи в своем дворце я не терплю. Перевяжи раны да вымойся, прежде чем снова покажешься здесь.

– Покорнейше повинуюсь приказу Вашего величества.

Едва Луна поднялась на корточки и сделала положенные три шага назад, процессия двинулась дальше и скрылась в противоположном конце галереи – лишь несколько гоблинов задержались, дабы подобрать и унести тело сэра Дервуда Корра.

Луна позволила себе бросить последний взгляд на обмякшее, забрызганное кровью лицо рыцаря. Дознаваться, что за вести он получил ночью, никто не станет – все убеждены, будто они присланы Дикой Охотой. Однако он, по всей видимости, вправду отправил ответ, и вовсе не сестрам Медовар. О чем сообщил он Охоте? Уж не о том ли, что сестры вмешались в его дела?

Их нужно предупредить. И принести извинения за гибель Корра. Разумеется, Луна не станет о нем скорбеть, но брауни – непременно.

Саднящий порез поперек груди и колотые раны в спине – вполне уважительный повод. Некоторые из придворных тоже были обучены лекарскому ремеслу, но никто не сочтет за странность, если Луна обратится за этим к сестрам Медовар.

Гоблины подхватили тело Корра и со скрежетом, за ноги, поволокли его из галереи прочь, оставляя за собою кровавый след. Оторвав взгляд от алой дорожки, Луна увидела, что дивные, оставшиеся неподалеку, во все глаза таращатся на нее и шепчутся меж собой.

Инвидиана позволила ей отлучиться, чтоб вымыться и исцелить раны. Ничтожный, но все же – знак. Знак благосклонности. Охоте на нее конец.

Высоко вскинув голову, Луна покинула галерею со всем достоинством и хладнокровием леди из круга избранных, на принадлежность к коему более не посягала.

Лондон, затем Ислингтон,

26 апреля 1590 г.

Наутро ночные приключения казалось убийственно, до жути неправдоподобными.

Колси молчал, но то и дело бросал на Девена осуждающие взгляды, коря хозяина за позднее возвращение. Когда господин вернулся к себе, слуга старательно сделал вид, будто спал, но Девен в сем усомнился. Сам он отправился прямиком в постель и до утра страдал от кошмарных снов, в которых все, кого он только знал, сбрасывали маски и оказывались дивными, однако теперь, наяву, при ярком солнечном свете, о странностях минувшей ночи не напоминало ничто, кроме стойкого ощущения недосыпа.

Да вправду ли все это было?

Поднявшись, Девен оделся и претерпел процедуру бритья в исполнении Колси, соскребшего с его подбородка оставленную Рэнвеллом щетину. Оставшись с оголенным, заметно саднящим (Колси, словно затем, чтоб вывести на чистую воду молодого выскочку, подошел к делу чересчур старательно) лицом, Девен призадумался: чем бы себя занять?

И тут увидел на подоконнике письмо.

Долго взирал он на сложенную бумагу, будто на ядовитую змею, не решаясь приблизиться. Но письмо лежало да полеживало себе на месте и, более того, по-прежнему оставалось обычным письмом. Наконец Девен подошел к подоконнику и не без опаски взял послание в руки.

«Мастеру Майклу Девену», – гласила надпись, выведенная на наружной стороне письма округлым, простодушным почерком секретаря-самоучки. В восковую печать был вдавлен обрывок засохшего розового лепестка.

Затаив дух, Девен сковырнул воск с бумаги.

«Мастеру Майклу Девену, в округ Касл-Байнард, Лондон, сестры Гертруда и Розамунда Медовар с постоялого двора “У ангела”, что в Ислингтоне, sub rosa шлют свой привет».

Листок в руке задрожал. Значит, все это не сон…

«Надеемся, письмо наше застанет вас отдохнувшим и в добром здравии, и покорнейше просим навестить нас на постоялом дворе “У ангела” при первой же подходящей оказии, ибо в последней беседе мы пренебрегли кое-какими обстоятельствами, а некоторые из оных чрезвычайно важны. По прибытии назовите розовому кусту свое имя».

Девен медленно перевел дух и свернул послание. Брауни… Теперь он состоит в переписке с брауни!

Услышав на лестнице грохот хозяйских шагов, Колси вскочил на ноги.

– Шпагу и плащ, – велел Девен.

Слуга расторопно подал требуемое, но, стоило ему тоже потянуться к плащу, Девен остановил его, вскинув ладонь.

– Нет, Колси. Можешь отдохнуть еще денек. Наверняка после стольких дней в седле отдохнуть от езды тебе не помешает, а?

Слуга сощурился.

– Вы очень добры, хозяин… но нет, спасибо. Сил у меня еще хватает.

– Ладно, – с раздражением вздохнул Девен, – выражусь прямолинейнее. Ты остаешься здесь.

Колси решительно стиснул зубы.

– Но почему, сэр? Вы же знаете: я не из болтливых, мне верить можно.

– Безусловно. Но дело не в тайнах. Просто я должен ехать один.

– Небось, опять к этому некроманту?

– Доказательств тому, что Ди занимается некромантией, нет. И еду я не в Мортлейк. И ты… – Девен смерил слугу грозным взглядом. – И ты даже не думай отправиться следом.

Разочарование на лице Колси ясно давало понять, что предупреждение оказалось не напрасным, и Девену пришла в голову еще одна мысль.

– Колси, я еду по делам Уолсингема, – сказал он, надеясь хоть этим остановить слугу. – Да, я-то тебя знаю, но вот другие – нет. Потому оставайся дома, иначе испортишь мне все предприятие.

Все прочие возражения Колси оставил при себе, но, выехав в путь, Девен никак не мог отделаться от ощущения, будто ворчание слуги преследует его по пятам. Следуя той же дорогой, что указали ему накануне черные перья, он миновал Олдерсгейтские ворота и двинулся к Ислингтону. На сей раз, зная, куда ведет путь, он ехал быстрее и вскоре достиг прочной ограды постоялого двора.

Проехав мимо, он стреножил коня и обошел дом сзади.

Розовый куст оказался на прежнем месте и выглядел при свете дня совершенно безобидно. Чувствуя себя круглым дураком (впрочем, кто его может услышать, если он ошибается?), он подошел поближе, склонился к одной из роз и пробормотал:

– Майкл Девен.

Поначалу ничего примечательного не произошло, и Девен почувствовал себя глупее прежнего. Однако едва он собрался уйти, розовый куст задрожал и раскрылся, выпуская наружу знакомое создание в платье с передником.

Знакомое… но куда выше ростом, чем накануне!

Оправив юбки, Гертруда Медовар улыбнулась гостю. На этот раз улыбка ее сияла куда ближе к Девеновым ключицам, чем к пупку.

– Прошу прощения, что заставила ждать, но мы не ожидали вас так скоро, а чары требуют времени.

Выглядела она точно так же, как и вчера, только прибавила в росте. Действительно, при свете дня женщина ростом меньше четырех футов вполне могла привлечь к себе ненужное внимание.

– А не боитесь ли вы, что нас увидят здесь, на пороге… дверей, ведущих в розовый куст?

– Нет. Нас не так-то легко отыскать, мастер Девен, – ободряюще улыбнулась Гертруда, без церемоний подхватив его под руку. – Не прогуляться ли нам?

Розовый куст затворился, а брауни повлекла Девена вперед. Поначалу Девен решил, что они направятся в лес позади постоялого двора, однако Гертруда вела его прямо в противоположную сторону, к парадному входу.

– Что там? – приостановившись, спросил Девен.

– Еда и питье, – пояснила Гертруда. – Раз уж нашему угощению вы не доверяете.

Проснулся Девен куда позже обычного часа: время подходило к обеду. Гертруда заняла обоим места в конце длинного стола и, видимо, при помощи неких эльфийских чар, обеспечила уединение, так что посторонние к ним не подсаживались.

– Можете выпить меду здесь, – сказала брауни в человеческом облике. – Да, этот мед тоже наш, тот самый, которым я угощала вас прошлой ночью, но, может, увидев, как его пьют другие, и вы перестанете опасаться.

Урчание в желудке уведомляло, что Девен здорово проголодался. Поразмыслив, он заказал колбасы, свежего хлеба и кружку эля. При виде этого Гертруда слегка обиделась.

– Мы всей душой на вашей стороне, мастер Девен, – негромко сказала она.

Девен взглянул на нее с изрядной долей цинизма, взлелеянного размышлениями по пути в Ислингтон.

– Безусловно – в разумных границах. Ведь вы также желаете извлечь из меня некую пользу.

– Да, на благо той, кому вы служите. Но, кроме этого, мы с сестрой не желаем, чтоб вы пострадали, иначе вчера не впустили бы вас в дом, а оставили на глазах у кавалерственной дамы Альгресты.

Гертруда понизила голос и склонилась ближе к Девену.

– Это первое, о чем я хотела предупредить. Им известно и о вашем приятельстве с леди Луной, и о службе Уолсингему, так что с них станется явиться за вами. Будьте осторожны.

– Но как? – Негодование придало Девенову вопросу излишнюю резкость. – Ведь вы, по всей видимости, способны принимать любое обличье, какое только пожелаете. Значит, какой-нибудь соглядатай из дивных может взять да подменить собой Колси, и как мне об этом узнать?

Эта мысль поразила его, точно молния.

Гертруда покачала головой, встряхнув кудряшками, выбившимися из-под чепца.

– Притвориться тем, кто вам знаком, очень нелегко: вы быстро заметите подвох. Но – да, маскироваться мы и вправду умеем. Однако против этого у вас есть верное средство.

Пауза, глубокий вдох и, наконец, тихий шепот:

– Имя вашего Бога.

Однако, пробормотав последнее слово, брауни даже не дрогнула. Девен сунул в рот кусок колбасы и вспомнил о хлебе, что дал вчера Луне.

– Конечно, они будут защищены и от этого, – обычным тоном продолжала Гертруда. – Если не все, то большинство. Но многие, услышав это имя или любое другое воззвание к вашей вере, все-таки дрогнут. Это содрогание и послужит вам предупреждением.

– Допустим. И что же дальше?

Брауни не без смущения пожала плечами.

– Делайте, что почтете за лучшее. Я предпочла бы, чтоб вы не ввязывались в драку, а бежали: многие из тех, кого она может послать по вашу душу, смерти не заслуживают, но как уберечься – о том судить только вам. А нам очень хотелось бы, чтоб вы остались живы-здоровы.

– Кому это «нам», кстати сказать?

– Нам с сестрой, разумеется. Говорить от имени леди Луны я не вправе, но сердцем чувствую: она вам тоже зла не желает.

Чтоб не пришлось отвечать, Девен сунул в рот изрядный кусок хлеба.

Окинув взглядом постоялый двор, Гертруда решила сменить тему.

– Скажите, мастер Девен, что вы думаете об этом месте?

Жуя хлеб, Девен тоже окинул взглядом зал. День выдался теплым и солнечным, открытые окна впускали внутрь свежий ветерок, а свет, проникавший снаружи, дополняло пламя сальных свечей. Камыш на полу присыпан сушеной лавандой и прочими ароматными травами, скамьи и столы отскоблены дочиста, эль в кружке из просмоленной кожи хорош и на удивление терпок, хлеб мягок, в колбасе – ни хрящей, ни неприятно жестких комьев… В чем же причина вопроса?

– По-моему, вполне сносно.

– А приходилось ли вам здесь ночевать?

– Раз или два. По счастью, нежеланного общества в постелях не оказалось.

– Еще бы, – хмыкнула Гертруда. – Мы вытрясаем их всякую ночь, когда они не заняты.

– Вы…

Осекшись, Девен отложил недоеденный хлеб.

Улыбка Гертруды приобрела оттенок проказливого самодовольства.

– Мастер Девен, вы не запамятовали? Мы с Розамундой – брауни.

Нет, об этом он не забыл – просто еще не осознал взаимосвязи их подземного домика с постоялым двором, а зря.

– Мы малость прибираемся здесь каждую ночь, – продолжала Гертруда, пока он осматривал комнату новым взглядом. – Чистим, моем, подметаем, чиним, что требует починки. Такова наша работа еще с тех пор, как здесь вместо «Ангела» стоял совсем другой постоялый двор. И даже вчерашней ночью, хотя, не постесняюсь заметить, после вашего ухода нам пришлось поспешить.

От этого вопроса Девен просто не смог удержаться, ведь он задавался им с самого детства:

– А правда ли, что вы уйдете из дому, если хозяин подарит вам одежду?

Гертруда кивнула.

– Но почему?

– Одежда смертных – все равно что их хлеб, – пояснила брауни. – То же, кстати заметить, можно сказать об одежде и пище дивных. То и другое несет на себе печать иной стороны бытия. Надень или съешь – и начнешь изменяться. Правда, обычный брауни такой подарок почтет за обиду: мы – домоседы, перемен не жалуем. Но кое-кто из дивных от всего бренного просто без ума. Тянутся к смертным, как мошки на пламя свечи.

Серьезность ее тона от Девена отнюдь не укрылась.

– Так зачем вы, мистрис Медовар, привели меня сюда?..

– Поесть и выпить «У ангела».

Прежде, чем Девен успел ответить какой-нибудь колкостью, Гертруда успокаивающе подняла ладонь.

– Я вполне серьезна. Мне хотелось, чтоб вы взглянули на это место и увидели, каким его сделали мы с Розамундой.

– Но для чего?

– Чтоб вы мало-помалу не прониклись к нам ненавистью.

С этими словами Гертруда неуверенно взяла его за руки. Пальцы брауни оказались теплыми, мозолистыми, но в то же время удивительно мягкими, словно ее доброта с лихвой возмещала целую вечность работы метлой да тряпкой.

– Прошлой ночью вы слышали разговоры о политических кознях и смертоубийстве, видели леди Луну в изгнании, прячущейся от бессердечной королевы и ее слуг. Что говорить, за прекрасным лицом Халцедонового Двора скрыто немало мерзостей, однако ж не все мы таковы. Одни из нас видят цель жизни в том, чтобы нести в дома людей тепло и уют. Другие являются поэтам и музыкантам, позволяя им заглянуть за грань обыденного, добавляя огня в их творения. Не всех из нас нужно бояться и не со всеми – враждовать.

Взгляд темных, медвяно-карих глаз брауни проникал в самую душу, призывая прислушаться и поверить.

– Но некоторые из дивных, – негромко, чтоб не услышали вокруг, возразил Девен, – играют со смертными шутки – вплоть до таких, что приводят к погибели. А другие, похоже, любят мешаться в политику.

– Ваша правда. Любителей злых проказ – боуги, портунов[45], блуждающих огней – среди нас немало. И знать наша, подобно вашей, играет в собственные игры. Но ведь коварство и злоба некоторых из людей не восстанавливает вас против всего человечества?

– Но вы ведь не люди, – возразил Девен, хотя, чувствуя тепло ее рук, об этом нетрудно было забыть. – Стоит ли мерить вас теми же мерками?

Нет, серьезная мрачность Гертруде шла плоховато: лицо ее было предназначено для веселья.

– Мы берем пример с вас, – сказала она. – Да, есть на свете земли дивных, лежащие далеко, за горизонтом, за гранью вечерней зари. Кое-кто – и смертные, и дивные – бывают там, а некоторые из дивных живут там от начала времен. Их царство редко интересуется делами смертных. Но здесь, в темноте закоулков вашего мира… Когда ваши вожди направили в бой колесницы, вскоре и наши завели у себя колесо. Когда же смертные пересели с колесниц в седла, наши рыцари-эльфы тоже взялись за копье. Пушек и пороха у нас пока нет, но, несомненно, и это однажды изменится. Тем или иным из ваших обычаев подражают даже те, кто вовсе не жаждет общаться со смертными.

– Даже нашей любви?

Но он же вовсе не собирался этого говорить…

Улыбка Гертруды исполнилась невыразимой печали.

– Особенно вашей любви. Нечасто, однако случается и такое.

Едва не опрокинув вверх дном кружку с элем, Девен высвободил руки из ее пальцев.

– Значит, вам угодно, чтобы я помнил: игра ведется против вашей королевы, а не против всех дивных на свете. – Включая сюда и Луну. – Не ошибаюсь ли я?

– Ничуть.

Словно и не заметив Девеновой запальчивости, Гертруда сложила руки перед собой.

– Как пожелаете. Я это запомню.

Девен бросил на стол несколько монет и поднялся. Гертруда нагнала его только у порога.

– Перед отъездом попрошу ненадолго спуститься вниз. У меня есть для вас кое-что. Не откажите в любезности.

Девену настоятельно требовалось побыть в стороне от волшбы дивных, но не уважить этой просьбы он не мог.

– Хорошо.

– Вот и ладно.

Миновав его, Гертруда первой вышла на залитое солнцем крыльцо и оглянулась.

– Кстати заметить, здешний эль тоже варим мы.

Постоялый двор «У ангела», Ислингтон,

26 апреля 1590 г.

– Мистрис Медовар, – церемонно кивнув Розамунде, объявила Луна, – по приказу Ее величества я должна исцелить полученные раны. Памятуя о недавней моей опале, при Халцедоновом Дворе немногие – если хоть кто-либо – питают ко мне сочувствие, и посему я прошу о помощи вас.

– Ну, разумеется, миледи, – склонившись в столь же церемонном реверансе, ответила Розамунда. – Прошу, идемте со мной, и я о вас позабочусь.

Обе спустились вниз, а затем еще ниже, и испещренные розами половицы сомкнулись над их головами.

Вся церемонность разом исчезла, уступив место глубочайшей тревоге.

– Миледи! Пискун рассказал нам кой о чем, но не все. Садитесь, садитесь, дайте-ка на вас взглянуть.

Протестовать у Луны не было ни желания, ни сил. Увлекаемая Розамундой, она покорно опустилась на табурет, на коем прошлой ночью (словно бы целую вечность тому назад!) сидел Девен.

– Я очень сожалею, но Корр… Он не покинул дворец.

Брауни сокрушенно зацокала языком.

– Мы знаем, знаем! О, если б он только послушался…

Ловкие пальцы распутали уцелевшие шнурки, притягивавшие рукава и юбки к корсажу, и расшнуровали корсаж на спине. Затем настал черед нижней рубашки, и Луна едва не зашипела от боли: тонкое полотно крепко присохло к ранам. Нужно бы поскорее разжиться новой одеждой или прибегнуть к волшбе, чтоб скрыть свой оборванный вид. Да, вокруг все поймут, что наряд ее иллюзорен, но в Халцедоновом Чертоге хотя бы можно не опасаться за невредимость чар.

Обнаженная по пояс, она смежила веки, а Розамунда принялась протирать ее раны лоскутом мягкой ткани, смоченной в воде.

– Боюсь, я подвергаю вас опасности, – сказала Луна. – Корр оказался на месте, мне нужно было навлечь на него подозрения, и я сказала, что накануне ночью он получил некое известие. Если при дворе дознаются, что письмо ему прислали вы…

– Не стоит волнений, – заверила ее Розамунда. – Кабы мы с Гертрудой не могли избежать этаких мелких трудностей, нас бы здесь давно не было.

– Как выяснилось, той ночью он тоже отправил письмо за пределы дворца, Дикой Охоте. По крайней мере, обвинение в этом повергло его в панику. Но о чем в том письме говорилось, мне неизвестно.

Мокрый лоскут в руке Розамунды замер, но тут же вновь принялся за дело.

– Видно, о нас с сестрой. Что ж, увидим.

Луна открыла глаза. Розамунда начала смазывать промытые раны прохладной мазью, и саднящая боль немедля пошла на убыль.

– Перед уходом меня допрашивал лорд Валентин. Интересовался, где я взяла бренный хлеб – на это я попросту кое-что солгала – и откуда узнала о Корре. Тем временем кто-то успел обнаружить тело Фрэнсиса. Я навела Аспелла на мысль, что оба происшествия взаимосвязаны.

– Тогда нужно позаботиться, чтобы они не перехватили гонца. Ну, как? Теперь лучше?

– Намного лучше. Благодарю тебя.

Казалось, огонь в очаге обладал сноровкой согревать комнату ровно настолько, насколько требуется: промозглой сырости подземелья в комнате совершенно не чувствовалось, и посему Луна даже не вздрогнула (по крайней мере, от холода), пока Розамунда отошла к сундуку за бинтами.

Прикрыв порезы мягкими тряпицами, брауни перевязала ребра и грудь Луны чистым белым холстом.

– Три дня – и все заживет, – сказала Розамунда. – А повязки можно будет снять уже назавтра.

Прежде чем Луна успела ответить, наверху раздались шаги. Между тем окликнуть хозяек через розовый куст, как вчера, во время вторжения кавалерственной дамы Альгресты, никто не пытался. Гертруда, кто же еще… однако Луна напряглась всем телом.

Половицы над головой разъехались в стороны, на верхних ступенях лестницы показались ноги брауни в крепких домашних туфлях, однако следом за ними появилась пара ботфорт, принадлежащих кому-то куда более рослому.

Едва Луна успела дотянуться до корсета платья, в потайную комнату спустился Майкл Девен.

– Ох! – сконфуженно воскликнула Гертруда. – Весьма сожалею, миледи, я не знала, что вы здесь.

Девен вспыхнул румянцем и поспешил отвернуться. Пол за его спиной сомкнулся, отрезав путь к бегству, и Девен замер, решительно уткнувшись взглядом в стену.

«Не знала? Ой ли?» Охваченная раздражением пополам с непривычным смущением, Луна при помощи Розамунды поспешно облачилась в испачканные лохмотья. Среди своих дивные нередко, особенно во время празднеств, пренебрегали плотскими приличиями, но смертные – особенно этот – дело совсем иное.

– Я только хотела вручить мастеру Девену кой-какой амулет, – пояснила Гертруда, откидывая крышку придвинутого к стене сундука. – Чтоб наши птицы могли отыскать его, если его нет дома. А вы, мастер Девен, сможете отправить с ними весточку нам, если в том возникнет нужда. Я бы и вам, леди Луна, такой же дала…

– Но у меня его могут найти, – закончила за нее Луна. Надеть рукавов она еще не успела, но, по крайней мере, прикрыла грудь. – Вполне понимаю.

– Именно, точно так, – подтвердила Гертруда, возвращаясь к Девену, по-прежнему стоявшему на лестнице спиной к Луне. В руках она держала нечто, похожее на засохший бутон розы, но куда менее хрупкое с виду. – Вот, возьмите-ка.

Девен повернулся к ней ровно настолько, чтобы принять подарок.

– Снова розы, как я погляжу.

Гертруда прищелкнула языком.

– Я и посадила бы вместо розового куста что-то другое, да сестре так понравилась эта мысль… Теперь у нас, куда ни кинь, всюду розы, и все, видя их, вспоминают о ней. Ну, почему моим именем цветка не назвали?!

Розамунда ответила на это слегка грубовато, и между сестрами завязалась дружеская перебранка, впрочем, ничуть не мешавшая им помогать Луне одеться. Общее напряжение разом пошло на убыль, на что сестры, по-видимому, и рассчитывали. Спустя пару минут Девен рискнул оглянуться, увидел, что Луна вновь приняла благопристойный вид, и, наконец, повернулся ко всем лицом.

– Я вовсе не собирался нарушать вашу приватность, – с неловким поклоном сказал он. – Простите меня, леди Луна.

Сии заученные слова извинения поразили Луну куда сильнее, чем следовало. Глаза Девена, пусть тоже синие, были куда светлее глаз провидца, волосы – не черными, а темно-русыми, да и весь его облик не отличался той неземной обреченностью, что свойственна смертным, живущим при Халцедоновом Дворе, однако в памяти немедля прозвучало эхо иного – дрожащего, едва различимого голоса.

«Прости меня…»

– Розамунда, Гертруда, – заговорила Луна, прерывая оживленную болтовню сестер. – Прошлой ночью… мне не пришло в голову об этом спросить, слишком уж многое произошло… Но перед смертью Тиресий… то есть Фрэнсис произнес одно имя – Суспирия. Думаю, имя дивной. Он просил у нее прощения.

Да, она полагала, что брауни это имя знакомо, но подобного эффекта не ожидала никак. Сестры в один голос ахнули, страдальчески сморщились, а на глазах Гертруды выступили слезы.

– Кто же она такая? – с изумлением спросила Луна.

– Правда ваша, она из дивных, – ответила Розамунда, прижимая сестру к себе и успокаивающе гладя ее плечо. – Фрэнсис любил ее всей душой, и она его – тоже.

Подобные романы нередко заканчивались трагедиями – особенно под властью Инвидианы.

– Что же с ней сталось?

Брауни подняла на Луну мрачный взгляд.

– Сидит себе на троне, в Халцедоновом Чертоге.

Поверить в это было столь сложно, что Луне невольно пришел на ум Зал Статуй: нет ли там изваяния дамы на троне? Но Розамунда, не мигая, смотрела ей прямо в глаза, а трон на весь подземный дворец имелся только один, и сидела на нем одна только Инвидиана.

Инвидиана…

Холодная, не знающая жалости королева двора дивных, полюбившая смертного… или вообще хоть кого-нибудь? Скорее зима породит на свет розу! Она же терзала Тиресия, скованного незримыми цепями, которые в силах разорвать только смерть, пуще всех своих живых игрушек! Быть может, Фрэнсис Мерримэн когда-то любил ее – да, в это Луна вполне могла бы поверить: смертные часто любят без оглядки на разум. Но Розамунда сказала, что Инвидиана тоже любила его…

– А я тебе говорила, – хлюпая носом, сказала сестре Гертруда. – Он ее помнил. Даже лишившись разума, потеряв все на свете, он не забыл ее.

Девен глядел на них во все глаза и явно не понимал ничего. Пожалуй, и сама Луна понимала немногим больше.

– Но если это правда, отчего вы молчали до сих пор? Ведь нам наверняка необходимо об этом знать!

Розамунда со вздохом усадила Гертруду на табурет.

– Вы правы, миледи. Но прошлой ночью на это не было времени, ведь вам следовало вернуться в Халцедоновый Чертог, пока кто-нибудь не успел заподозрить вас в смерти Фрэнсиса. К тому же вы, леди Луна, были жутко расстроены, и мне не хотелось расстраивать вас еще сильнее.

Луна немедля вспомнила утреннюю встречу с Инвидианой.

– Другими словами, вы не желали, чтоб я предстала перед Инвидианой в попытке вернуть ее благоволение, зная, что умерший у моих ног человек когда-то любил ее.

– Можно сказать и так, – закивала брауни. – Конечно, вы, леди Луна, лицедейка на славу, однако сумели бы сделать дело, не выдав себя?

– Теперь уж придется, – угрюмо сказала Луна, опустившись на свободный табурет. – О чем вы еще умолчали?

Девен прислонился к стене; руки скрещены на груди, лицо – словно окно, закрытое ставнем. Но Розамунда была расстроена так, что даже не попыталась уговорить его сесть.

– Долгая это история, – вздохнула она, примостившись на краешке одной из кроватей, – так что прошу: запаситесь терпением. Было дело, мы с Гертрудой жили на севере, а после… о, целую вечность назад, даже и не припомню, когда – перебрались сюда. На этом месте стоял другой постоялый двор, не «Ангел». Смертные все воевали промеж собой, и вот однажды – как раз на престол взошел новый король, первый из Генрихов Тюдоров – в дверь к нам постучалась женщина, дряхлая старуха. И, как бы это сказать…

Розамунда ненадолго умолкла, собираясь с мыслями.

– Увидев ее, мы сразу подумали: плохи ее дела. Но только после сообразили, насколько. Суспирию, понимаете ли, прокляли за какую-то древнюю обиду. Прокляли и обрекли страдать, подобно смертной. И дело-то было не в старости: дивный может быть стар, если так ему положено от природы, однако чувствовать себя при том великолепно. Она дряхлела. Слабела, чахла – словом, претерпевала все недуги да немощи, что приходят со временем к смертным.

Девен негромко хмыкнул, и брауни подняла на него взгляд.

– Знаю, знаю, о чем вы, мастер Девен, подумали. Ах-ах, экий ужас: одну из нашего племени постигла судьба, с которой сталкивается любой смертный! Да, от вас я сочувствия к ней и не ожидала. Но вообразите себе, если сможете, каково придется той, для кого подобные вещи неестественны?

Если Девен и проникся сочувствием к несчастной, то никак сего не проявил.

– Так вот, она рассказала нам, – продолжила Розамунда, – что обречена страдать, пока не искупит своего проступка. Надо заметить, целую вечность она полагала, что эти страдания и есть искупление – вроде как епитимья, налагаемая на смертных во искупление грехов. Однако со временем сообразила, что тут нужно нечто большее – что страдания будут длиться, пока она не исправит совершенное зло.

– Минутку, – вмешался Девен. – Насколько же она была старой, если страдала «целую вечность»? Ведь всякому старению есть предел. Или она, подобно Титону, иссохла от старости настолько, что превратилась в цикаду?

– Нет, мастер Девен, – сквозь всхлипы ответила Гертруда. – Вы совершенно правы: это не могло продолжаться вечно. Она старилась, а когда жизненный срок, отпущенный смертному, подходил к концу… можно сказать, умирала. Сбрасывала старое, дряхлое тело, вновь становилась прекрасной и юной, несколько лет наслаждалась этакой жизнью, а после все начиналось сызнова.

У Луны болезненно заныло в желудке. Одно дело – принять облик смертного, чтобы укрыться за ним, однако хворать, дряхлеть и умирать, как смертные, выползать из гниющего, ослабшего, покрытого «печеночными пятнами» тела, зная, что все начинается снова…

– Мы ей, уж чем смогли, пособили, – продолжила Розамунда. – Но ведь и память ее ослабла, как память смертной: она не в силах была ясно вспомнить, за какую обиду проклята. Знала одно: произошло все здесь, на месте нынешнего Лондона, потому-то она и вернулась сюда, на поиски тех, кто мог бы подсказать, что ей делать.

Брауни издала отрывистый смешок – скорее, не веселясь, но вспомнив былое веселье.

– Услышав, как она думает избавиться от проклятия, мы решили, что бедняга повредилась в уме.

Луне пришла на мысль разом сотня возможностей, и каждая следующая – безумнее прежней.

– И как же? – спросила она, не столько затем, чтобы поторопить Розамунду, сколько ради того, чтоб остановить полет собственного воображения.

Брауни медленно, точно до сих пор не в силах поверить тому, что видела и слышала в тот давний день, покачала головой.

– Она дала обет выстроить для дивных подземный чертог, величиной равный Лондону.

Луна резко вскинула голову.

– Не может быть! Халцедоновый Чертог… не она же его создала!

– Вот как? – бледно улыбнулась Розамунда. – А вы, миледи, подумайте. Где еще в мире найдется этакое место? Где еще магии дивных не страшна сила холодного железа и человеческой веры? Дивные живут в лесах, в лощинах, в полых холмах, но не в городах. Зачем им дворец под самым Лондоном?

Розамунда была права, однако сама идея ошеломляла. Многие мили коридоров и галерей, сотни, а то и тысячи комнат, Зал Статуй, ночной сад, потайные входы… размах этой затеи кружил голову.

– Ей, разумеется, помогли, – сказала Розамунда, будто сей факт низводил задачу до масштаба выполнимой. – Помогли многие, но особенно – он.

– Фрэнсис Мерримэн, – прошептала Гертруда.

– Да, – кивнула ее сестра. – Юноша, с которым Суспирия свела знакомство. Встретились они после того, как тело ее обновилось, и она что было сил стремилась не показаться ему на глаза старухой, избавиться от проклятия прежде, чем дело дойдет до этого. Но я думаю, он обо всем знал. Он обладал даром провидца – мог видеть будущее или настоящее, хранимое в секрете. Потому она… – Губы Розамунды задрожали, однако ей удалось сдержать слезы. – Потому она часто звала его своим Тиресием.

Во взгляде Девена мелькнуло недоумение. Ну да, конечно, ведь он не понимал, насколько искажено, извращено это имя! А Фрэнсис Мерримэн не просто был уничтожен, но превращен в одного из обитателей Инвидианина зверинца. Время любви сменилось временем неволи.

Гертруда вновь зашмыгала носом, отчего молчание сделалось неуютным.

– Значит, от проклятия она избавилась, – подытожила Луна.

К ее удивлению, Розамунда отрицательно покачала головой.

– Не совсем. Суспирия сотворила Чертог, но, когда дело было завершено, продолжала стареть, как прежде. И пряталась под чарами, чтоб Фрэнсис ни о чем не узнал. И… о, какая же это для нее была мука – видеть, как он, живя с ней в Халцедоновом Чертоге, остается молодым, а она дряхлеет день ото дня. Но он узнал – и, надо заметить, к лучшему: ведь это он, одно из его видений помогло наконец снять проклятие. Было это вскоре после того, как на трон взошла та самая католичка. Мы за Суспирию так радовались…

На лице Розамунды отразилась печаль. Девен переступил с ноги на ногу, зацепив кончиком ножен беленую стену.

– А четыре или пять лет спустя – если мои подсчеты верны – она, как вы говорите, заключила тот самый договор.

– Да, – со вздохом подтвердила Розамунда, – что-то такое она сделала. В один прекрасный день она не только стала единственной королевой всех дивных Англии, но и Суспирию уничтожила без следа. Избавившись от проклятия, она начала собирать вокруг себя двор – тогда-то, леди Луна, в Халцедоновый Чертог и явился Видар. Еще до ее коронации. Однако и он не припомнит ни имени Суспирии, ни того, прежнего двора. Для него, как и для остальных, есть и всегда была только Инвидиана, безжалостная владычица Халцедонового Чертога.

– Но мы ее помним, – прошептала Гертруда, безуспешно утирая лицо насквозь промокшим от слез платком. – Потому и не помогаем Дикой Охоте. Они разнесут Халцедоновый Чертог по камешку, разгонят двор на все четыре стороны Англии… а Инвидиану убьют. Пусть Суспирия для нас и потеряна, смерти мы ей не желаем.

Выпрямившись, Девен выудил из-за манжеты чистый носовой платок и подал его Гертруде. Та приняла платок и отблагодарила Девена зыбкой, дрожащей улыбкой.

Луна молчала, осмысливая, соединяя услышанное со всем, что видела за годы, проведенные при Халцедоновом Дворе. Выходит, этих лет не так много, как ей казалось, и даже дворец по меркам дивных новехонек…

– Вы очень любили Суспирию, – заметила она.

– Точно так, – без стеснения откликнулась Розамунда. – Прежде она была мягче, добрее. Но в тот день ее оставила вся доброта до капли. Смотришь и диву даешься: да ей ли мы помогали? Ее ли любил Фрэнсис Мерримэн?

Девен шагнул вперед, положил руки на край стола и тщательно, не спеша, выровнял ладони.

– И как же нам разорвать этот договор?

Розамунда беспомощно пожала плечами.

– Мы только что узнали о его существовании, мастер Девен. Представляю, как короток список тех, кто знает его условия. Может, Фрэнсис и знал, но умер прежде, чем сумел рассказать.

– Тогда тех, кто не может не знать их, только двое, – сказала Луна. – Инвидиана и Елизавета.

– Это если допустить, что мы правы, – возразил Девен, не отводя взгляда от собственных рук поверх стола. – Что договор заключен с ней.

– Не мы, а вы, – не без резкости поправила его Луна. – Ведь это ваше предположение.

Слегка поникшие плечи Девена свидетельствовали, что о своем вчерашнем предположении он прекрасно помнит и весьма сожалеет, однако молчание подсказывало: иного, лучшего объяснения у него нет. Лицо Девена несколько расслабилось, приоткрылось, но тут же снова стало непроницаемым.

– Полагаю, хитростью вытянуть из вашей королевы условия договора вам не по силам?

Звук, изданный Луной, ничуть не походил на смех.

– По силам ли мне перехитрить самую подозрительную и политически прозорливую особу, какую я когда-либо встречала?

– Елизавета такова же, – отрезал Девен, упруго выпрямившись и полоснув Луну огненным взглядом. – Или вы думаете, моя королева глупее вашей?

Но Луна под его взглядом даже не дрогнула.

– Я думаю, ваша королева вряд ли велит одному из придворных прикончить вас ради послеобеденного развлечения.

Задиристая, непреклонная гордость на Девеновом лице капля по капле пошла на убыль. Вначале он не поверил ей, но вскоре понял: нет, она не шутит. При виде этого у Луны болезненно перехватило горло – столь неожиданно к глазам подступили слезы. Какой была ее жизнь при прежнем монархе? Если бы только вспомнить…

Поднявшись на ноги, Луна поспешно отвернулась, пока Девен не заметил перемены в ее лице. А Девен за спиною пробормотал:

– Хорошо, посмотрим, что мне удастся выяснить. Конечно, дело нелегкое, но… – Негромкий печальный смех, такой знакомый… вот только когда Луна слышала его в последний раз? – Но Уолсингем научил меня разнюхивать то, что другие хотят сохранить в тайне. Правда, использовать сию науку против королевы эльфов и фей я не рассчитывал, но ничего.

– А обо всем, что узнаете, сообщайте нам, – сказала Розамунда.

Гертруда, в последний раз высморкавшись, подхватила слова сестры. Разговор продолжался, но оставаться в тесной потайной комнате в компании трех заговорщиков вдруг сделалось невыносимо.

– Мне пора возвращаться, – объявила Луна, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Я и так задержалась здесь дольше, чем следовало.

С этими словами она двинулась наверх и только на лестнице вспомнила о сомкнутых половицах над головой, однако, едва ее макушка приблизилась к доскам, пол расступился. Под прощальные возгласы брауни Луна поднялась наверх и, задержавшись ровно настолько, чтобы восстановить сброшенные чары, пустилась в обратный путь, к каменным сводам Халцедонового Чертога.

Воспоминания:

12 ноября 1547 г.

Частая паутина извилистых улиц, тесные скопища домов и лавок, пивных и извозчичьих дворов – за всем этим крылась подспудная, фундаментальная простота.

На западе – Ладгейт-хилл, холм, во времена оны служивший приютом храму Дианы, а ныне увенчанный готическим великолепием Собора Святого Павла.

На востоке – Тауэр-хилл и Белая башня; когда-то строение на вершине холма было королевским дворцом, теперь же чаще служит тюрьмой.

На севере – средневековая стена, изогнутая, точно дуга лука, пронзенная арками семи главных ворот столицы.

На юге – лучная тетива, прямая линия Темзы, оживленного водного пути.

Ось «запад-восток» тянется от холма к холму: на одном конце – власть мирская, на другом же – духовная. Вдоль оси «север-юг», закрытой на севере, с юга открытой, течет Уолбрук, «Ручей-под-стеной», рассекающий город напополам, соединяющий оба полюса.

Подземные воды Уолбрука бегут мимо Лондонского камня, лежащего у самого центра столицы, и близости этой вполне довольно.

В безоблачном осеннем небе появляется тень.

В глуби холмов пробуждаются двое. Незримые исполинские фигуры встают во весь рост там, где для них никак не могло бы хватить места, и простирают вперед руки, взывая к силе земли, покорной, послушной их воле.

Еще двое – мужчина и женщина, смертный и дивная, не замечая городской суеты, встают над Лондонским камнем.

Оба ждут, и свет вокруг начинает меркнуть.

Густая толпа горожан медленно, по одному, останавливается, затихает. Лица обращаются к небу, кое-кто спешит укрыться в домах. Тьма укрывает мир, тень луны наползает на солнце, превращая лик дневного светила в ослепительное огненное кольцо.

– Пора, – шепчет женщина.

Исполины Гог и Магог в недрах Ладгейт-хилл и Тауэр-хилл призывают землю повиноваться. Каменная кладка римского колодца в нижнем этаже Белой башни дрожит, а под Собором Святого Павла вновь отверзается древняя яма, свидетельница ритуалов во славу Дианы-охотницы, и в их глубине, у самого дна, возникает движение.

Стоя над Лондонским камнем, Суспирия и Фрэнсис Мерримэн, смертный и дивная, соединяют руки, дабы взяться за дело, подобные коему не снились этой земле и во сне.

Свет солнца, заслоненного диском луны, пал на город, порождая странные тени – сумрачное отражение Лондона, точное, но в то же время совсем иное. Тени домов, улиц, садов и колодцев легли на землю… и просочились, погрузились вниз.

Внизу, глубоко под Лондоном, тени обрели форму. Улицы превратились в коридоры, здания, просторные залы. При этом они изменили облик, искривились, изогнулись наперекор всем порядкам, всем закономерностям, присущим обычной геометрии. Когда все это встало по местам, в ход пошел камень. Черный и белый мрамор, хрусталь, халцедон устлали полы, облицевали стены, подперли потолки полуколоннами и громадами сводчатых арок.

И все это сделали они, Суспирия и Фрэнсис, вдвоем, призвав на подмогу дивную силу лондонских исполинов, и символизм возведенной смертными стены, и мудрость Батюшки Темзы, единственного из сущих, кто, наблюдая за Лондоном с первых дней жизни, понимал его от и до. При свете солнца, в тени луны, сотворили они Халцедоновый Чертог, перекинули мост через пропасть, даровали дивным убежище среди мира смертных, тихую гавань, где никому из волшебных созданий не угрожает звон церковных колоколов.

Их руки лежали поверх Лондонского камня. Тем временем луна продолжала путь по небу, и вскоре вокруг снова стало светло. Мир снова сделался прежним.

Усталые, но счастливые, Суспирия с Фрэнсисом улыбнулись друг другу.

– Дело сделано!

Дворец Плачентия, Гринвич,

28–30 апреля 1590 г.

Предоставить кров всем домогавшимся аудиенций с Елизаветой и ее пэрами придворным, купцам и заезжей знати – тем более что при каждом слуги и свита – не смогли бы даже громады Хэмптон-Корта и Уайтхолла, вместе взятые. Посему после переезда двора в Гринвич Девену, испросившему и получившему отпуск, комнаты не отвели. Конечно, он мог бы обеспокоить сим делом лорда Хансдона: на лето многие из придворных разъезжались по собственным резиденциям, – однако остановиться на ближайшем постоялом дворе было куда как проще. В этом-то временном лагере – много ближе ко двору, чем его лондонский дом, но и не в самой гуще придворных – Девен и занялся составлением плана дальнейших действий.

Частый невод продуманных вопросов, заданных знающим людям, принес ему подробный рассказ о коронации Елизаветы, включая сюда и имена участников: не мог же Девен исключить вероятности, что второй стороной в пресловутом договоре была не королева – ею вполне мог оказаться кто-то иной. Первым на ум приходил лорд Берли. В те времена еще звавшийся попросту сэром Уильямом Сесилом, он был доверенным советником королевы с первых дней правления, и ничто, кроме смерти, которую он откладывал вот уже семьдесят лет, не могло бы побудить его уйти на покой. Мало этого, именно он преподал Уолсингему большую часть знаний касательно построения и работы разведывательной службы.

Да, Берли – кандидат хоть куда. Ради сохранения трона за Елизаветой он мог пойти на многое. Вопрос только, как обратиться к нему – да и к любому другому – с этаким делом…

«Покорнейше прошу прощения, но не вы ли случайно тридцать один год назад заключали договор с королевой эльфов и фей?»

Разумеется, подобного вопроса не задашь никому.

Впрочем, одним преимуществом Девен располагал. Мрачная обреченность во взгляде Луны, так просто, обыденно вспоминавшей о кровожадных забавах своей королевы, маячила перед глазами до сих пор. Какие бы еще препятствия ни преграждали путь, сколько бы Елизавета ни гневалась, сколько бы ни грозила отрубить кому-нибудь голову, ему в присутствии повелительницы, по крайней мере, не приходилось ежеминутно опасаться за собственную жизнь.

Да, но как же подступиться к задаче? Несмотря на все хвастливые речи об умении разнюхивать чужие тайны, Девен просто не знал, не представлял себе, с чего начать. В отчаянии он уже всерьез подумывал попросить Луну вернуться ко двору в образе Анны Монтроз и взять дело в свои руки: если ее сочтут повредившейся в уме, она ничего не теряет. А вот он, Девен… если его просто сочтут помешанным, можно считать, ему повезло. Существование дивных – еще туда-сюда, но волшебный чертог в недрах Лондона – это уж слишком.

Однако если ему поверят, это еще опаснее. От эльфов до демонов, от помешательства до ереси – всего один шаг, и тот невелик, а за ересь казнят даже джентльменов.

Отчего только он не раскрыл этой тайны при жизни Уолсингема?! Бог весть, как воспринял бы его откровения господин главный секретарь, но, по крайней мере, Девену было бы с кем поделиться ими! К тому же Уолсингем, получив доказательства, наверняка бы поверил… но Девен оказался слишком нерасторопен и не сумел выполнить поручения господина вовремя.

Мысль пришла в голову во время прогулки по берегу Темзы, на свежем ветру, ерошившем волосы так, что те поднялись над головой хохолком. Он занялся сим расследованием по поручению Уолсингема – в этом и состоял столь желанный, столь необходимый шанс на успех.

За помощью Девен пошел к лорду Хансдону. Несомненно, все то же самое, пользуясь властью секретаря Тайного Совета, мог бы сделать и Бил, но Бил слишком уж многое знал о намерениях Девена, а значит, задал бы слишком много вопросов. Помощью Хансдона заручиться было проще, несмотря на его явное любопытство насчет Девеновых целей и недавней отлучки со службы.

Подарок Хансдону, подарок графине, подарок для королевы… Девен уже начал подумывать о золоте фей. Не могли бы сестры Медовар хоть как-то помочь с расходами на это дело? Нет, пожалуй, ответа лучше не искать.

Удобный случай представился ветреным, светлым днем четверга. Ветер разогнал облака, заслонившие солнце, и королева выехала на охоту. Сопровождал ее, как всегда, избранный круг придворных дам, с десяток прочих придворных, а также доезжачие, сокольничие и прочие слуги. При одной мысли о множестве любопытных глаз и ушей вокруг Девену казалось, будто он угодил в огромный зверинец, но на большее рассчитывать не приходилось.

– Каково расположение духа Ее величества? – спросил он леди Уорик, выехав следом за остальными навстречу мимолетному, неверному сиянию утра, в любую минуту готовому смениться ненастьем.

Несомненно, графиня полагала, что вопрос его связан с Анной.

– Непредсказуемо, как и погода, – отвечала она, бросив взгляд на мчащиеся по небу тучки. – С чем вы ни собираетесь к ней обратиться, я бы советовала повременить.

– Увы, не могу, – пробормотал Девен. Даже если дело могло подождать (в чем он весьма сомневался), нервы его отлагательства перенести не могли. – Вы с лордом Хансдоном проявили немалое великодушие, устроив мне эту приватную встречу. Если я не воспользуюсь сегодняшним шансом, как знать, когда представится новый?

– Тогда желаю удачи, мастер Девен.

С этого-то ободрения охота и началась. Почти не уделяя внимания сей забаве, Девен снова и снова повторял в уме загодя приготовленные слова. Наконец охотники спешились, дабы устроить привал, и слуги принялись разбивать шатер, под сенью коего королева собиралась отобедать в обществе графа Эссекса. Тут к королеве приблизилась графиня Уорик и подала ей небольшую книжицу, полученную Девеном от отца. После негромкой беседы Елизавета обратила пристальный взор к лугу, на котором расположились охотники, и отыскала среди них Девена.

Перстни сверкнули на солнце, длинные пальцы поманили к себе. Поспешно приблизившись к королеве, Девен опустился на колени в траву перед нею.

– Ваше величество?

– Прогуляйся со мной, мастер Девен.

Виски болезненно заныли, пульсируя в такт бешено бьющемуся сердцу. Поднявшись, почтительно держась на шаг позади, Девен последовал за королевой к краю луга. Вокруг, то и дело оказываясь в пределах слышимости, расхаживало слишком много народу, но не просить же Ее величество отойти еще дальше! Согласие удостоить его хоть такой, наполовину приватной беседы – уже немалая милость.

– По словам леди Уорик, ты принес довольно важные вести, – сказала Елизавета.

– Так и есть, Ваше величество.

Сглотнув, Девен начал речь, которую репетировал все утро и половину вчерашнего дня.

– Незадолго до смерти сэр Фрэнсис дал мне поручение. Будь я острее умом или талантливее, вполне мог бы успеть поделиться своими находками с ним, однако я отыскал решение слишком поздно и разузнал то, о чем он просил, лишь в последние несколько дней. Уйдя, он оставил меня без господина, которому было бы уместно доложить о подобных вещах. Но я присягал не держать в тайне материй, пагубных для вашей особы, а со смертью господина главного секретаря моя верность, согласно присяге, принадлежит одной только вам.

Тут пришлось сделать паузу, чтоб облизнуть пересохшие губы.

– Возможно, – продолжал Девен, – с моей стороны это слишком самонадеянно, однако я полагаю дело достойным внимания и времени Вашего величества, а вашу мудрость – более чем достаточной, чтоб рассудить, что делать дальше.

Следуя на шаг позади Елизаветы, он видел лишь краешек ее лица, но в эту минуту ему показалось, будто под слоем пудры, румян и белил мелькнул живой интерес. Уолсингем до известных пределов, а Берли и того пуще, предпочитали держать королеву подальше от дел разведслужбы и сообщать ей лишь то, что подвигнет ее к угодным им решениям. Однако Елизавета терпеть не могла плясать под чужую дуду и откровенно наслаждалась, удивляя Берли с Уолсингемом познаниями, которых те от нее не ждали.

– Продолжай, – велела она. Теперь в ее ровном, нейтральном тоне слышались нотки благоволения.

Новый глубокий вдох.

– Поручение, данное мне господином главным секретарем, было таково. Он полагал, что в работу правительства Вашего величества вмешивается рука некоего неизвестного игрока. И поручил мне доискаться, кто это.

Слишком искушенная в политических играх, чтоб проявить удивление, Елизавета ничуть не замедлила энергичного шага и даже не оглянулась на Девена. Однако Девен отметил, что направление их с виду бесцельных блужданий слегка изменилось. Теперь королева направлялась к березовой роще у самого края луга – подальше от всех, кто мог бы их подслушать.

– И ты считаешь, – сказала Елизавета, – что отыскал этого игрока?

– Именно так, государыня. Потому-то и счел крайне важным сообщить о нем одной только вам.

В таком отдалении от остальных их разговора не мог бы услышать никто. Елизавета остановилась и повернулась лицом к Девену, обратив спину к белым стволам деревьев. Морщинистое, старческое лицо королевы хранило непроницаемость. Солнце скрылось за облаком, затем ветер сдул облако прочь. «Наверное, стоило подождать, пока настроение королевы не изменится к лучшему», – с тревогой подумал Девен.

– Говори же, – снова велела королева.

Что ж, идти на попятную поздно.

– Ее зовут Инвидианой, – сказал Девен.

Пожалуй, сообщая королеве сии сведения, следовало преклонить колени – так оно вышло бы почтительнее. Однако Девену пришлось остаться на ногах: говоря это, он должен был смотреть королеве в лицо. То был единственный шанс оценить ее реакцию, единственный шанс увидеть в ее лице хоть намек на нужный ответ. И даже при всем этом ответ едва не оказался упущен. Игравшая в подобные игры не первый десяток лет, Елизавета была куда более талантливой лицедейкой, чем большинство тех, кто добывает сим ремеслом пропитание. Лишь мимолетная настороженность мелькнула в уголках ее глаз. Мелькнула и тут же исчезла… но этого было довольно.

Вот теперь Девен пал на колени. Сердце его трепетало так бешено, что задрожали пальцы.

– Ваше величество, – заговорил он, невзирая на то, что может перебить саму королеву, только бы высказать все, что нужно, прежде чем она успеет вымолвить хоть слово отрицания, – я уже несколько дней считаю, что повредился умом. Мне довелось… встретиться с этим народом и выслушать их рассказы. Разыгранное на театральных подмостках, все это выглядело бы невероятным, но я убежден в их правдивости. Сегодня я явился к вам и рискнул говорить столь откровенно, потому что события, происходящие прямо сейчас, могут повлечь за собой потрясения, сравнимые с угрозой вторжения испанцев. Если угодно, считайте меня гонцом, вестником.

На сем он умолк, не зная, что еще можно сказать. Небо помрачнело, ветер усилился, словно перед грозой.

– Это она послала тебя ко мне? – прозвучал над головой ровный, бесстрастный голос Елизаветы.

Девен сглотнул.

– Нет. Я представляю… других особ.

Послышались приближающиеся шаги, затем шорох парчи: очевидно, Елизавета жестом велела подошедшему, кем бы он ни был, убираться прочь.

– Объяснись, – велела она, как только их снова оставили наедине.

От этого слова веяло жутким, ледяным холодом. Девен невольно сжал кулаки.

– Я имел встречу с… партией, полагающей, будто между их королевой и кем-то при дворе Вашего величества – возможно, с вами самой – существует некий договор. Человек, сообщивший им об этом договоре, принадлежал к людскому роду, но долго жил среди них, а во время передачи сих сведений умер. По его словам, этот договор пагубен для обеих сторон. Желая расторгнуть соглашение, они попросили меня выяснить его суть и условия.

Как же хотелось Девену видеть лицо королевы в эту минуту! Однако Елизавета не велела подняться и не прерывала его объяснений. Оставалось одно – продолжать.

– Государыня, я не знаю, что и думать. Они говорят, будто права на трон у Инвидианы нет. Говорят, взойдя на престол, она узурпировала власть многих других правителей со всей Англии. Говорят, она холодна и бессердечна – и в это я всей душой верю, ибо изобразить такой страх, по-моему, не в силах ни один лицедей на свете. Кроме этого, они утверждают, что не раз помогли Вашему величеству сохранить власть и саму жизнь, и, может быть, это правда. Но, если так…

Казалось, сердце бьется так громко, что его стук разносится на весь лагерь.

– Если так, стоит ли разрывать этот договор? Даже знай я его условия, такое решение принимать не мне. Положа руку на сердце, мне остается одно: принести узнанное к вашим стопам и молить вас о мудром совете.

Долгая речь начисто иссушила горло. Сколько же глаз исподтишка наблюдает за ними, сколько умов гадают, что за ходатайство повергло его на колени, вынудив так побледнеть с лица? Не проявила ли Елизавета гнева, смятения, страха?

Возможно, этот катастрофический день только что стал последним в его придворной карьере.

– Если Ваше величество связаны некоей сделкой, от коей хотели бы освободиться, – прошептал Девен, – одно ваше слово, и я сделаю все, чтоб положить ей конец. А если эти создания – ваши враги, прикажите мне выйти с ними на бой.

Солнечный свет моргнул и засиял с новой силой. Полотно нижней рубашки Девена насквозь промокло от пота.

– Мы благодарим тебя, мастер Девен, и примем твой рассказ к рассмотрению, – с бесстрастной учтивостью сказала Елизавета. – Более ни с кем о сем не говори.

– Слушаюсь, государыня.

– Похоже, ленч подан. Ступай, подкрепись, а ко мне пришли лорда Эссекса.

– Покорнейше повинуюсь и удаляюсь.

Не глядя на Елизавету, Девен поднялся, сделал положенные три шага спиною вперед и низко поклонился. Вернувшись в лагерь, он поспешил уехать, прежде чем кто-либо начнет задавать вопросы, на которые он не сможет ответить. Оставалось только надеяться, что его ранний отъезд с охоты не сочтут оскорблением.

Мор-филдс, Лондон,

1 мая 1590 г.

Празднования начались с наступлением темноты и должны были кончиться с первой зарею утра. Устраивать пляски здесь, на просторе, под звездным небом, однако у самых городских стен, было актом безумной дерзости, мимолетной насмешкой над людским родом, от коего дивные обычно скрывались, предпочитая пировать и веселиться под землей или в местах поглуше. Вдобавок, все это стоило колоссальных усилий.

Вешала прачек и мишени лучников, обыкновенно возвышавшиеся над просторами Мор-филдс, были убраны прочь. Трава, вмятая в бурую пыль да утоптанную до каменной твердости землю, ненадолго зазеленела, поднялась густым, упругим ковром под босыми ногами танцоров. Мрачные темные тона, господствовавшие в стенах Халцедонового Чертога, уступили место буйству красок – розового, алого, изумрудного, желтого и голубого, а чей-то дублет и вовсе сверкал пламенным пурпуром. Цветочные лепестки, молодая листва, переливчато мерцавшие в сумраке перья – сегодня, в честь первого майского дня, все нарядились в живое, растущее, дышащее.

Дивные Халцедонового Двора танцевали. Музыканты наперебой ткали в воздухе затейливые гобелены: их флейты, гобои и тамбурины испускали не только мелодии, но и свет, и образы, служившие украшением танца. Державшийся с краю Орфей играл серенады многочисленным влюбленным, и, куда ни ступала его нога, повсюду распускались цветы. По углам поля ярко пылали четыре огромных костра, служивших разом нескольким целям: даруя танцующим свет, тепло и веселье, они являли собой основу, фундамент для колоссальной паутины чар, скрывавших гуляние от посторонних глаз.

Когда взойдет солнце, смертные тоже примутся праздновать Майский день, собирать в лесах цветы, плясать вокруг майских шестов да радоваться началу погожих дней. Но кое-кто не утерпел до рассвета: то один, то другой из «ночных пташек» подходил слишком близко к кострам, проникал сквозь завесу укрывавших их чар и видел перед собою толпу, собравшуюся на просторах Мор-филдс. Некий юноша, склонив голову на колени леди Карлины, угощался виноградом из ее рук. Другой, стоя на четвереньках и задрав кверху зад, припадал перед нею к земле и во всем прочем вел себя, точно пес в человечьем обличье, но те, кто смеялся над ним, в кои-то веки веселились без обычного ледяного злорадства. Смертные девицы кружились в танце с дивными джентльменами, вплетавшими в их локоны цветы и шептавшими в их ушки нежные пустяки. Однако не все из смертных были молоды: дородная крестьянская женка, вскоре после заката накануне Майского дня вышедшая из дома на Бишопсгейт-стрит в погоне за сбежавшей собакой, отплясывала в кругу лучших танцоров с таким задором, что ее раскрасневшееся лицо блестело от пота.

Среди всего этого великолепия бросалось в глаза отсутствие одной особы, по коей, впрочем, никто не скучал. В открытом поле Дикой Охоте было бы куда проще нанести удар, и потому Инвидиана осталась внизу, в подземельях Халцедонового Чертога.

Что ж, без нее только веселее!

В отсутствие королевы Луне даже дышалось гораздо легче. Вино лилось рекой, все от души развлекались, и многие позабыли о пренебрежении к тем, кто заслуживал оного, ну а попавшиеся в силки дивных смертные о делах политических даже не подозревали. Вскоре после полуночи к Луне нетвердым шагом, с чашей вина в руке, изготовив обмякшие губы для поцелуя, подошел синеглазый, русоволосый молодой человек. Луна оттолкнула его прочь и тут же пожалела о собственной грубости, однако сегодня напоминания о Майкле Девене и о празднествах, что начнутся поутру при дворе Елизаветы, были совсем не к месту.

Впрочем, придворные не оставляли мыслей о политике даже в такую ночь. Все знали о смерти Тиресия, все помнили, что королева с тех пор, как обнаружили его тело, почти никому не показывалась на глаза. Кое-кто полагал, что Инвидиана скорбит о нем, но Луна, вспоминая рассказ сестер Медовар, холодела всем телом.

Конечно, Инвидиана не скорбела ни о ком. Однако смерть Тиресия открыла кое-кому великолепную возможность для политических игр. Некоторые из пристававших к Луне с расспросами полагали, будто действуют ненавязчиво, изощренно, другие ни о какой изощренности и не помышляли. Кое-кто из смертных заявляет, будто может предсказывать будущее. Вправду ли хоть один из таких обладает подобным даром? Ведь Луна жила при дворе смертных и вполне могла что-либо знать, посему ее то и дело донимали вопросами. Знакома ли она с Саймоном Форманом? А с доктором Ди? А может быть, ей известен искусный, способный внушать доверие шарлатан? Вот бы сделать из такого приманку в ловушке, расставленной на политического соперника!

Дабы избавиться от навязчивых расспросов, Луна пошла танцевать, но вскоре бросила танцы: от этого на сердце сделалось еще тяжелее. Нет, здесь передышки не найти. Но куда ей податься? Назад, в Халцедоновый Чертог? Но теперь его стены казались невыносимыми, да к тому же там, внизу, ждала королева. Быть может, на постоялый двор, к «Ангелу»? Но там не стоило проводить слишком уж много времени, а, кроме того, сестры Медовар тоже были здесь, как и прочие дивные, сошедшиеся на праздник со всех окрестных земель. Несомненно, сестры не сводили с нее взглядов, однако Луна держалась от них в стороне.

Тут ей заступила дорогу златовласая эльфийская леди, знакомая с виду, но не по имени. Встречалась ли Луна с Джоном Ди? А где он живет? А достаточно ли он стар, чтоб смерть во сне не вызвала подозрений?

Отделавшись от расспросов, Луна направилась к одному из костров. Подойдя к огню, дохнувшему в лицо приветливым мощным жаром, она обнаружила рядом еще одну особу, устремившую взгляд в его глубину. Над грудой пылающих дров белело изможденное, измученное лицо Эвридики, обращенное прямо к ней. Присутствие смертной игрушки королевы на празднике Майского дня подействовало на Луну, точно ушат холодной речной воды. Черные впалые глаза Эвридики могли видеть то, что доступно немногим – призраков умерших, неупокоенные души, в награду или в наказание оставшиеся среди живых. А ведь сегодня не канун Дня Всех Святых, совсем не время для подобных вещей…

Однако это было еще не все. Немногие из дивных знали, что для Инвидианы Эвридика – не только любопытная диковинка, но и весьма полезное орудие. Она не просто видела духов, но обладала способностью подчинять их своей воле. Или, скорее, воле королевы.

Немногие из дивных… и в их числе – она, Луна. На особом даре Эвридики зиждились кое-какие замыслы Инвидианы, а злополучное посольство Луны положило сим замыслам конец. Морскому народу многого не требовалось, и посему все, что Луна пришла предложить, их не привлекло. Им было нужно одно – добыча, принесенная штормами, души утонувших моряков.

К какому делу Инвидиана думала применить этакое призрачное воинство, Луна даже не подозревала. Знай она, что королева решила создать подобное, торговалась бы жестче: морской народ принуждать духов к служению не умел. Но она сочла сию уступку безобидной, и потому дала согласие на время уступить Эвридику жителям моря, при условии, что подчиненные духи не будут использованы против Халцедонового Двора. Ведь главное – в том, чтоб корабли испанцев не достигли английских берегов!

Однако Инвидиана рассудила иначе…

Эвридика разинула рот, обнажая обломки зубов в голодной улыбке, и Луна разом похолодела, несмотря на жар огромного костра, пылавшего в каком-то футе от нее.

Духи…

Те, кто умирал порабощенными магией дивных, нередко задерживались среди живых.

«Фрэнсис!»

Невероятным усилием воли подавив порыв к бегству, Луна взглянула в глаза Эвридики, точно не имела никаких причин для тревоги. Эта голодная улыбка часто появлялась на лице духовидицы и не значила ровным счетом ничего. Мало этого: откуда Луна взяла, будто Фрэнсис Мерримэн задержался на земле? После столь долгого заточения в Халцедоновом Чертоге его душа вполне могла во всю прыть пуститься бежать на волю, на справедливый суд…

Но вовсе не обязательно.

Что же известно Инвидиане?

Хоровод пляшущих пронесся мимо, кто-то схватил Луну за руку и повлек за собой. Луна послушно понеслась следом за остальными, в общей цепочке, петляя среди толпы гуляк, и высвободила руку, лишь оказавшись на противоположном конце поля, в безопасном отдалении от исполненных незримых образов глаз духовидицы.

Бежать бы, пока не поздно…

Нет. В бегстве спасения не найти: Инвидиана правит всей Англией. Да и бежать-то, возможно, незачем. Однако следует рассчитывать на худшее – на то, что дух Фрэнсиса в руках Инвидианы и уже рассказал ей обо всем.

Тогда отчего же Луна до сих пор жива?

На этот вопрос разум откликнулся образом – образом змеи, замершей в ожидании с разинутой пастью, в которую робко ступила мышь: иди же, иди, это вовсе не страшно! Зачем съедать одну мышь, когда можешь завлечь прямо в рот сразу нескольких?

Все это значило, что следовать инстинкту и бежать под надежный кров сестер Медовар нельзя. Да, вместо доказательств Инвидиане довольно и подозрений, однако она непременно захочет убедиться, что изловила настоящих заговорщиков, причем – всех до одного. Ну, а пока она колеблется…

Луна осталась на празднике в честь Майского дня до конца, хотя это потребовало неимоверного напряжения воли. В оставшиеся часы плясок, гульбы да назойливых расспросов тех, кто желал подыскать нового смертного провидца, ей удалось, улучив относительно удобный момент, перекинуться словечком с Розамундой, поднесшей ей кружку меда.

– Он мог задержаться в мире живых, – прошептала Луна.

На большее она не отважилась.

Дворец Плачентия, Гринвич,

2 мая 1590 г.

После аудиенции с королевой Девен не раз подумывал, не съехать ли с постоялого двора да не вернуться ли домой, в Лондон, где ожидал его Рэнвелл, но, вспомнив об эльфийском дворце, раскинувшемся под столицей, неизменно отказывался от этой идеи.

Посему гонец и отыскал его здесь – пусть не при дворе, но в Гринвиче.

Потребовав живо вычистить и приготовить лучший дублет из зеленого атласа, да к тому ж заявив, что его лицо снова нуждается в бритве, а на ботфортах не должно остаться даже ничтожной пылинки, Девен вверг Колси в сущее исступление. Но ничего не попишешь: нельзя же явиться ко двору неряхой, если ты приглашен на верховую прогулку с самой королевой!

Каким-то чудом лакей ухитрился приготовить его к выходу с порядочною быстротой. Однако, преодолев недолгий путь до дворца, Девен обнаружил, что в планы королевы вмешались неотложные дела. В ожидании он принялся расхаживать по двору. От нетерпения и тревоги просто желудок выворачивало наизнанку. Успей он сегодня позавтракать, непременно изверг бы все съеденное обратно.

Спустя почти час его известили, что Елизавета наконец-то готова.

В черно-белой парче, расшитой рассыпным жемчугом, с набеленным лицом в обрамлении ярко-рыжих волос, выглядела королева просто блистательно. На прогулку они, разумеется, ехали не одни: пусть Девен – один из Благородных пенсионеров Ее величества, а значит, вполне достойный телохранитель, но одного сопровождающего было бы мало как для достоинства королевской особы, так и для ее охраны. По счастью, остальные держались в отдалении, старательно делая вид, будто все это – обычная верховая прогулка, а вовсе не дело государственной важности.

Несомненно, эта прогулка ввергнет в недоумение весь двор, от ревнивого графа Эссекса до последней из камеристок, а может, даже и слуг. Несомненно, все примутся судить да рядить, за что один из самых незаметных придворных удостоен нежданной милости, но на сей раз их пересуды волновали Девена меньше всего на свете.

Прогулка началась в молчании. Только отъехав подальше от дворца, Елизавета внезапно спросила:

– Ты с ней встречался?

Девен полагал, что беседа начнется с некоего предисловия, и нежданный вопрос королевы застал его врасплох.

– Если Ваше величество имеет в виду Инвидиану, то нет.

Кожа на подбородке Елизаветы обмякла, обвисла от возраста, однако под нею все еще чувствовалась сталь.

– Считай себя счастливым, мастер Девен. Что ты знаешь об этом договоре?

– Боюсь, почти ничего, – ответил Девен, с особым тщанием выбирая выражения. – Знаю лишь, что Инвидиана взошла на престол в день коронации Вашего величества.

Елизавета покачала головой.

– Все началось много раньше.

Удивленный сим утверждением, Девен сдержал рвущиеся наружу вопросы: пусть королева объяснит все по порядку.

– Впервые она явилась ко мне в Тауэре, – негромко продолжала Елизавета. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, лошадью она правила легко, не задумываясь. Искоса наблюдая за ней, Девен отметил мрачность в ее лице. – Моя сестра собиралась предать меня казни, а незнакомая гостья предложила помощь.

Королева надолго умолкла. Столько лет прошло, а она все еще сомневается в себе, в верности сделанного выбора… Девену захотелось подать голос, заверить, что на ее месте от помощи не отказался бы ни один человек на земле, однако утешать саму королеву он не дерзнул.

– Она, – поджав губы, продолжила Елизавета, – позаботилась о моем освобождении из Тауэра, а после началась целая череда событий, что помогли мне прийти к власти. Уж и не знаю, сколькие из них – дело ее рук. Разумеется, не все: такого влияния у нее нет даже сейчас, но кое-что – определенно. Взамен я, взойдя на престол, помогла ей. Моя коронация была и ее коронацией.

Королева сделала паузу.

– Да, я не знала, что, взойдя на трон, она низвергла других правителей. Но если скажу, будто удивлена, то погрешу против истины.

Новая пауза, новые колебания… Наконец Девен решился поторопить ее.

– А после, Ваше величество?

Обтянутые серой оленьей замшей руки Елизаветы крепко стиснули поводья.

– После… все продолжалось. Она избавила от ряда опасностей и мою особу, и мою власть, и мой народ. В обмен на ряд уступок с моей стороны. На политические решения, служившие каким-то ее целям. На помощь… смертных в каких-то важных для нее делах.

«Смертных»… Запинка на этом слове была лишь едва различима.

– Но рассказавший обо всем человек перед смертью утверждал, что сей договор пагубен для обеих сторон, – осмелился напомнить Девен.

Впервые с начала прогулки Елизавета повернулась к нему лицом. Мощь ее взгляда повергала в дрожь. Да, видя ее смеющейся вместе с придворными или кокетливо улыбающейся в ответ на какой-нибудь чрезмерно пышный комплимент, нетрудно было забыть, чья она дочь. Однако в этот взгляд было вложено все легендарное величие, вся воля Генриха, восьмого носителя сего имени среди королей Англии. Гнева и ярости в запасе у рода Тюдоров имелось в избытке, и гнев Елизаветы готов был вот-вот вырваться наружу.

– Мне неизвестно, – сказала она, – во что ей обходится наш договор. Меня это не интересует. Ее просьбы, ее манипуляции нередко ставили меня в такое положение, в котором я сама по себе не оказалась бы ни за что. Конечно, ради блага народа я стерпела бы даже это. Однако с нашей кузиной Марией она зашла слишком далеко. Бог весть, до каких пределов простиралось ее вмешательство, но я знаю одно: не вмешайся в дело она, и мне не пришлось бы против собственной воли поставить подпись под тем указом о казни.

Перед мысленным взором Девена снова возникли шахматные фигуры, при помощи коих Уолсингем поведал ему историю королевы Шотландской, и одинокая белая королева, остановившаяся на полпути меж двух противоборствующих сторон.

– Тогда расскажите мне об условиях вашего договора, – тихо сказал он, – и я покончу с ним.

Елизавета вновь устремила взгляд вперед. Дальше путь вел наверх, по каменистому склону. Вооруженная стража, держась на почтительном расстоянии, окружала их со всех сторон, и Девен был этому рад. Сам он ни за что бы не смог вести такой разговор и в то же время бдительно следить за окрестностями, а между тем дивным наверняка ничего не стоит спрятаться среди зелени.

– Условия довольно просты, – ответила королева. – Известен ли тебе Лондонский камень?

– Тот, что на Кэндлуик-стрит?

– Тот самый. Древний символ столицы, камень множества клятв. Мятежный Джек Кэд, объявляя себя хозяином Лондона, ударил по нему мечом. В минуту моей коронации она вонзила в этот камень меч и так утвердилась во власти.

Это весьма обнадеживало: теперь перед Девеном появилась материальная цель для удара.

– Не повредит ли вашему положению, если?..

Елизавета отрицательно покачала головой.

– Меня возвела на престол политика и слово епископа, благословившего мою власть именем Господа. То, что она взяла хитростью, я получила по праву.

Королева говорила без колебаний, однако Девен не раз слышал ее при дворе, с хвастливой самоуверенностью заявлявшую, будто Испания не отважится предпринять новых попыток вторжения, а тот или иной лорд никогда не пойдет против ее воли. Что, если и сейчас Елизавета только изображает уверенность, коей вовсе не чувствует?

Казалось, в горле застрял острый осколок камня. Девен с усилием сглотнул. Стоит ли помогать дивным свергнуть с престола Инвидиану, если это повлечет за собой низвержение его собственной королевы?

Что ж, если Елизавета согласна рискнуть, дабы освободиться из тенет заключенного договора, не ему сомневаться в ее решении.

– Сумеешь лишить ее власти, – жестко, страстно сказала Елизавета, – я награжу тебя как подобает. Она – холодная, бесчувственная тварь, находящая радость в жестокости. Да, особам королевской крови нередко приходится быть жестокими, я поняла это задолго до того, как взошла на престол. Но ее жестокость перешла все границы, и не раз. В ней нет ни грана тепла и любви. За что я всей душой ее презираю.

Тут Девену вспомнились сестры Медовар – рассказ Розамунды и разговор с Гертрудой.

– Мне говорили, – мягко откликнулся он, – что прежде она была не такой. Еще до коронации. Пока носила имя Суспирии.

Елизавета сплюнула, нимало не заботясь о грубости сего жеста.

– Если и так, что с того? Я этой Суспирии в глаза не видела.

Проехав еще несколько шагов вперед, Девен судорожно дернул поводья. Мерин его споткнулся, но тут же выправился и двинулся дальше.

– Даже при первой встрече? Даже в тот день, в Тауэре? – спросил Девен, вновь поравнявшись с Елизаветой.

Во взгляде королевы мелькнуло настороженное недоумение.

– Мне она в первый же день назвалась Инвидианой. И с той самой минуты ни разу не проявляла при мне ни доброты, ни человеческого тепла.

– Но… – Тут Девен с запозданием сообразил, что совершенно забыл о титулах, об учтивых обращениях и вообще о том, как джентльмену подобает разговаривать со своей королевой. – Согласно рассказанному мне, государыня, она звалась Суспирией до самой коронации, а нося это имя, была вовсе не так холодна и жестока.

– Твои друзья ошибаются или солгали. Хотя… – Елизавета устремила взгляд вдаль, словно бы всматриваясь в прошлое. – Когда я спросила о ее имени, она ответила, что ее зовут Инвидианой, однако тон, которым это было сказано… – Королева вновь перевела взгляд на Девена. – Вполне возможно, тогда она назвалась этим именем впервые.

Девен молчал, лихорадочно пытаясь понять, что все это может значить. Голова шла кругом: разрозненные, не складывающиеся воедино обрывки информации пихались, толкались, мешались в кучу.

– Я передам эти вести тем, кто действует против нее, – наконец сказал он.

Если сестры Медовар солгали (пусть они кажутся вполне достойными доверия, однако исключать такого поворота нельзя), возможно, они себя чем-то да выдадут. А если нет…

А если нет, все обстоит совсем не так, как они думают.

– О трудах своих доложишь нам, – сказала Елизавета.

Овладевшая ею во время прогулки фамильярная простота, с коей она говорила о том, чего наверняка не разглашала ни единой живой душе, исчезла без следа. Перед Девеном вновь появилась Ее величество королева Англии.

Девен поклонился в седле.

– Непременно, Ваше величество, и в самом скором времени.

Воспоминания:

31 января 1587 г.

В покоях воцарились тишь и полумрак. Всем слугам и приближенным, обычно находившимся рядом, было велено заняться другими делами. За дверью по-прежнему стоял караул (в столь неспокойные времена о том, чтобы отослать прочь стражу, не могло быть и речи), однако хозяйка покоев осталась одна, насколько это было возможно.

Румяна и белила, обыкновенно покрывавшие ее лицо, будто латы, исчезли, выставив на всеобщее обозрение все разрушения, учиненные пятьюдесятью тремя годами жизни в страхе и гневе, да и бременем человеческой жизни вообще. Красота, вещь весьма эфемерная, ушла вместе с минувшей юностью. Осталась лишь твердость характера, гнущегося, но не ломающегося даже под таким сильным натиском, какой ей предстоит выдержать сегодня.

Пламя в камине моргнуло. Услышав за спиной голос гостьи, явившейся без доклада, но ожидаемой, Елизавета прикрыла глаза и крепко стиснула зубы.

– Ты сама понимаешь, что должна казнить ее.

Елизавета никогда не интересовалась, как гостье удается миновать все преграды, окружающие ее покои. Как это произошло в первый раз? Спрашивать означало бы лишь тратить впустую время. Собравшись с духом, она повернулась лицом к женщине в дальнем углу.

При виде гостьи в груди вскипела досада и гнев. Изысканные наряды, бриллиантовые украшения и маска из пудры, белил да румян способны создать иллюзию, видимость неизменной красоты, но то будет лишь видимость, и с каждым прошедшим годом – все менее убедительная. Создание, стоявшее перед нею, было воистину не подвержено старости. Не тронутые безжалостной рукой времени, лицо и фигура Инвидианы оставались такими же безупречными, как и в тот давний день, в Тауэре.

Причин ненавидеть ее у Елизаветы имелось немало, но эта всегда приходила на ум одной из первых.

– Не смей, – ледяным тоном отвечала она, – указывать мне, что делать.

Инвидиана, как всегда, блистала серебром и черными самоцветами.

– Неужто ты предпочтешь проявить слабость? Ее вина бесспорна.

– Ее вовлекли во все это обманом!

При виде гнева Елизаветы дивная не повела и ухом.

– И не кто-нибудь, а твой собственный секретарь.

– Но не без посторонней помощи! – прорычала Елизавета. В тех редких случаях, когда две королевы сходились лицом к лицу, их явно никто не слышал, а потому она могла кричать, сколько душа пожелает. – Сколь велика была твоя помощь? Сколь длинной веревки ты не пожалела, чтобы моя кузина смогла взять да повеситься? А может быть, ты решила не утруждаться сверх меры и просто подделала ее письма? Ведь тебе не впервой! Разве не так ты пыталась приплести ее к убийству мужа? Обернись дело по-твоему, она умерла бы, еще не покинув Шотландии!

В черных глазах гостьи блеснула холодная усмешка.

– Или в дороге, если бы этот нукелави[46] не проявил неожиданной верности. Я предпочла бы, чтоб чудище утопило ее: это сберегло бы мне немало сил, да и твои драгоценные ручки остались бы чисты.

Слова – клятвы телом и смертью Господа и множество прочей божбы – так и рвались с языка. Ах, как бы к месту пришлись они в эту минуту! Как славно было бы доказать: пусть протестантским воззрениям еще не сравниться в силе с католической традицией, однако вера Елизаветы тоже кое-что значит…

Но, опять-таки, чего этим добьешься? Что ни скажи, Марию не спасешь. Участия королевы Шотландской в заговоре против Англии и Елизаветы уже не утаить. Инвидиана об этом позаботилась. Советники, парламент, подданные Елизаветы – все вокруг желают видеть Марию на плахе. Даже сам Яков Шотландский склонился перед обстоятельствами. Последнее его письмо, лежавшее на столе неподалеку, содержало всего лишь вялый протест: дескать, если оставить казнь матери без отповеди, подданные не одобрят…

– А что, если я не пойду на это? – процедила Елизавета. – Ведь ясно, как день: ты хочешь ее смерти ради собственной выгоды. Что, если я откажу? Что, если на этот раз не пожелаю играть роль послушной марионетки?

Инвидиана с ледяным недовольством поджала губы.

– Может, тебе угодно, чтоб я устранилась от твоих дел? Тогда твой конец наверняка будет быстр.

«Проваливай и будь проклята», – едва не ответила Елизавета. Да, английскому государству угрожало многое – и война с Испанией, и позорно проваленная Лестером кампания в Нижних Землях, однако она отказывалась верить, будто сама ее жизнь целиком зависит от королевы эльфов и фей. Она – Божией милостью королева Англии, и тайный кукловод, дергающий ее за ниточки, ей ни к чему.

Вот только существования ниточек отрицать было невозможно. Некоторые из просьб Инвидианы выглядели вполне безобидно, некоторые – наоборот. Эльфийка не требовала от Елизаветы ни демонических ритуалов, ни документов, подписанных кровью. Цена ее помощи была хоть и неочевидна, однако весьма ощутима. Определенная строгость, жестокосердие в некоторых вопросах, к которым сама Елизавета отнеслась бы куда снисходительнее. Непрестанные напоминания о бренности ее жизни, особенно невыносимой в сравнении с вечной юностью Инвидианы. И, наконец, одиночество, порожденное отчасти политическими резонами, отчасти – причинами личного свойства.

Когда-то ее руки домогались немало женихов – и Лестер, и Алансон, и даже король Швеции. Да, брак с любым из них не обошелся бы без затруднений религиозных или политических, не говоря уж о риске утратить независимость правящей королевы… но с кем-то из них она вполне могла обрести счастье. Каждый из них являл собою надежду.

Однако все надежды ни к чему не привели. И в этом, без всяких сомнений, следовало винить ее темную сестру – не знающую любви, бессердечную, вечно одинокую королеву дивных.

Нет, о том, чего стоила незыблемость ее трона, Елизавета никогда не жалела. Возмущало другое – вот это создание, эта тварь, которой она вынуждена была платить.

– Ты должна казнить ее, – повторила Инвидиана. – Что бы к этому ни привело, другого пути перед тобой нет.

Верно. Другого пути действительно нет. За эту правоту Елизавета возненавидела эльфийку сильнее прежнего.

– Оставь меня, – прорычала она.

Инвидиана улыбнулась – ослепительно, с едва уловимой насмешкой – и растворилась во мраке, вернувшись туда, откуда явилась.

Оставшись одна, Елизавета смежила веки и принялась горячо молиться. Наутро она подпишет этот указ и предаст казни свою кузину, королеву сопредельной страны.

Пивная в Саутуарке,

5 мая 1590 г.

– Вы, главное, помните, – сказала Розамунда, – она не всеведуща и не всесильна.

Может, и так, но Луну это не слишком-то обнадеживало. Пивная вокруг гудела от разговоров на полудюжине языков: река кишмя кишела путешественниками, купцами и мореплавателями со всей Европы, и заведение на ее южном берегу гости стороной отнюдь не обходили. Шум не позволял подслушать беседы, однако внушал нешуточную тревогу. Мало ли, кто подкрадется – да так, что и не заметишь?

Розамунда досадливо цокнула языком.

– Миледи, не может она иметь глаз и ушей повсюду! Если ей и удалось изловить его дух… – Сия перспектива заставила брауни помрачнеть лицом. – Да, знаю, здесь нас не защищает роза, но место все равно неплохое. Уж тут-то ей не придет в голову нас искать!

Скорее всего, брауни была права. Величайшей опасностью здесь могли быть разве что неотесанные мужланы, отпускавшие в их адрес скабрезные шутки. По пути Луна и сестры Медовар убедились, что за ними никто не следит, и, скрыв истинный облик под масками чар, никак не могли привлечь внимания Инвидианы к этому заведению.

Встречаясь, они не рисковали ничем: если Фрэнсис угодил в лапы Инвидианы, Луне оставалось только одно – продолжать и завершить задуманное как можно скорее. Ничто иное надежд на спасение не сулило.

При виде знакомого лица, мелькнувшего в полуденной толпе, нервы натянулись еще чуточку туже. Сегодня Девен надел простой шерстяной берет и платье, более подходящее почтенному клерку, чем джентльмену, Гертруда же, появившаяся незадолго до него, ничем не отличалась от большинства лондонских хозяек и матерей семейств. Брауни втиснулась на скамью рядом с сестрой, не оставив Девену иного места, кроме как рядом с Луной. Розамунда придвинула обоим по смоленой кожаной кружке с элем.

Девен огляделся вокруг и негромким, едва различимым в общем гвалте голосом сказал:

– Говорите с осторожностью. Уолсингем часто добывал сведения здесь, в доках.

Луна бросила на Розамунду многозначительный взгляд.

Отметив это, Девен иронически улыбнулся. В эту минуту меж ними установилось пусть недолгое, но согласие; Гертруда же, чтоб ей лопнуть, лишь самодовольно задрала нос.

– Пожалуй, чтоб избежать внимания обеих разведок, этим не обойдешься. Минуту…

С этими словами он скрылся в толпе, оставив после себя лишь нетронутый эль на столе да быстро остывающее тепло тела, согревшего плечо Луны.

Вскоре Девен вернулся и поманил всех за собой. Поднявшись наверх, они оказались в отдельной комнате – тесной, едва вмещавшей кровать и стол, но здесь, по крайней мере, было заметно тише.

– Конечно, нас могут попытаться подслушать из-за дверей или сквозь стену, – пояснил Девен, – и все же так оно надежнее.

– Этому горю я могу помочь, – сказала Гертруда.

Присев в углу на корточки, она снова поднялась на ноги. Холеная, упитанная крыса, усевшаяся на задние лапки в ее горсти, вопросительно склонила голову набок, слушая, что требуется брауни. Потрясенный, Девен следил за их переговорами во все глаза, однако не проронил ни слова.

После того как крыса отправилась оберегать их от шпионов, Девен жестом пригласил дам присесть. Стараясь не думать, для чего предназначена эта комната и что подумает о них четверых хозяин пивной, Луна примостилась на краешке кровати, а сестры Медовар заняли два табурета.

Девен в общих чертах передал им все, сказанное Елизаветой о Лондонском камне.

– Однако по пути сюда я проезжал мимо, – добавил он, – и никакого меча не видал.

Дивные переглянулись.

– А ты его когда-нибудь видела? – спросила Гертруда.

В ответ Розамунда только покачала головой.

Ход их мыслей был вполне ясен.

– Но кто может знать Халцедоновый Чертог до последнего уголка? Он вполне может оказаться там, – сказала Луна и, сжалившись над недоумением Девена, пояснила: – Лондонский камень уходит в землю, не так ли? Возможно, его нижняя часть – во дворце. Но если так, то где ее искать, я не знаю.

– Так, может, она его прячет от всех? – предположила Розамунда.

Но Девена все это заинтересовало куда меньше, чем можно было ожидать. Лицо его неожиданно помрачнело.

– Есть и еще одна загвоздка.

Разговор разом стих.

Девен смерил взглядом сестер Медовар.

– В прошлый раз вы рассказали мне красивую сказку о проклятиях и утраченной любви. А вот моя королева рассказывает иное. Она познакомилась с Инвидианой почти за пять лет до их общей коронации и говорит, что в то время та была ничуть не добрее, чем сейчас, и никаких других имен не носила. Можете вы это как-либо объяснить?

Новость удивила Луну не меньше, чем брауни. Неужели сестры солгали? Нет, в это невозможно было поверить. Разумеется, врать они мастерицы, однако сейчас смятение на их лицах казалось вполне чистосердечным. Может, все это – какая-то хитрость, игра со стороны Девена? Или Елизаветы?

– Нет, – прошептала Гертруда, покачав головой. – Я… это…

Неожиданная враждебность в голосе Девена сбила Луну с толку, но теперь она призадумалась над его словами. Пять лет… Историю смертных она знала плоховато, но настолько-то, по крайней мере, помнила.

– В то время престол занимала Мария. Не тогда ли Суспирия сумела избавиться от проклятия?

Розамунда еще сильнее наморщила лоб.

– По-моему, да, где-то около. Но не могу понять…

Луна поднялась на ноги. Девен внимательно наблюдал за ней. С тех пор, как Луна узнала, кем был когда-то Фрэнсис, синева Девеновых глаз еще сильнее напоминала ей глаза провидца.

– «Он знает, что она сделала…» Так это же не об Инвидиане, а о Суспирии! Вот что он знал. Вот о чем он пытался сказать!

– Что?

Теперь все изумленно смотрели на Луну.

Чувствуя внезапную слабость, Луна прижала руку к жесткому лифу платья.

– Он умирал, едва мог говорить, но все же пытался сказать… и не успел закончить… – Казалось, пальцы до сих пор помнят неудержимую дрожь его тела и что-то горячее, брызнувшее на ладонь. – Последнее, что он сказал: «Она все еще п…»

Луна окинула взглядом бледные лица сестер Медовар.

– «Она все еще проклята».

– Но этого не может быть! – выдохнула Розамунда. – Ведь все, что мы видим, не чары: она такова, какой выглядит. Молода и прекрасна. Значит, проклятие снято, иначе никак.

– Снято? – переспросил Девен с той стороны стола. – А может, изменено? Может, ей удалось выторговать какие-нибудь другие условия взамен прежних?

Луна перевела взгляд на него, но Девен лишь пожал плечами.

– Я в подобных вещах не знаток. Если это невозможно, так и скажите.

– Но когда это произошло? – От возбуждения Розамунда заерзала на табурете. – До встречи с Елизаветой, или после?

– Думаю, до… но незадолго. Елизавета считает, что в день их первой встречи она назвалась Инвидианой впервые.

Гертруда крепко ухватила сестру за руку.

– Рози, подумай! Это же было после того, как она начала собирать двор, верно? Нет, в то время она была не такой, как сейчас…

– Но это могло быть притворством! – В лице Розамунды не осталось ни кровинки; казалось, ей вот-вот станет дурно. – Она могла лишь делать вид, будто остается прежней… Ясень и Терн! Да ведь в то самое время Фрэнсис начал терять имя, помнишь? После этого она его иначе, как Тиресием, и не называла. И он говорил: между ними-де многое изменилось…

– Значит, дело не в Елизавете, – проговорила Луна. Все, что минуту назад казалось ясным и очевидным, помутилось, смешалось, оставив в голове непроглядный туман. – Но он говорил, что их договор…

Последовавшую за сим тишину нарушил Девен.

– Возможно, это глупый вопрос, но отчего мы уверены, будто этот договор – единственный?

Все затаили дух. Да, они сразу пришли к мысли о Елизавете и дворе смертных, и отнюдь не ошиблись – такой договор действительно существует. Но его ли имел в виду Фрэнсис? Возможно, он знал такое, о чем они даже не подозревают?

– С чего же начать? – прошептала Луна.

– С проклятия, – сказал Девен. – Похоже, все уходит корнями к тому, что она сделала, дабы избавиться от него. Вы говорите, сотворение Халцедонового Чертога в этом не помогло. А что помогло?

– Мы думаем, что-то из видений Фрэнсиса, – отвечала Гертруда.

Луна медленно опустилась на край кровати и наскоро помолилась о том, чтоб крысы справились со своим делом и этого безумного, изменнического разговора никто не подслушал.

– Фрэнсис сказал: она не поняла его видения. Но нам не узнать, что она сделала, не выяснив, чего ей хотелось избежать. Какое же преступление она совершила? За какой грех ее этаким образом прокляли?

– Мы так и не узнали, – ответила Розамунда, с досадой стиснув кулачки. – Она, когда доискалась, нам не рассказала. И никому другому, думаю, тоже. Даже Фрэнсису.

– Но где, от кого она могла это узнать? – спросил Девен.

– От Батюшки Темзы, – куда обыденнее и невозмутимее, чем заслуживала суть этих слов, откликнулась Гертруда.

Девен вздрогнул всем телом.

– От кого?!

– От нашей реки, – пояснила брауни.

– От нашей реки…

В устах Девена эти слова, очевидно, выражали сомнение. В поисках более разумного ответа он обратил взгляд к Луне, будто к союзнице в недоверии.

– От духа реки, – уточнила Луна.

Челюсть Девена слегка отвисла, да и ее собственный рот приоткрылся от удивления. Луна повернулась к брауни.

– Так она говорила с ним? Вправду?

Розамунда пожала плечами.

– Должно быть, да. Когда ее прокляли, нас в Лондоне не было: давненько это случилось, мы в те времена еще с севера не пришли. Вот Гертруда ей и посоветовала: нужно-де спросить у того, кто живет здесь с давних пор. И к кому ей было обратиться, как не к самому Старику, самому Батюшке Темзе?

Действительно, к кому же еще… Еще немного, и голова пойдет кругом! Батюшка Темза разговаривал исключительно редко, и то лишь с другими водяными созданиями. Что могло подвигнуть его к разговору с жительницей суши? Об этом Луна даже не подозревала.

Однако придется выяснить: больше расспрашивать некого.

– Сегодня ночью попробую, – сказала она.

Сестры Медовар закивали, точно не ожидали ничего иного. На миг Луна встретилась взглядом с Девеном, но сразу же отвела глаза. Все это – дела дивных; Девен небось и слышать о них не захочет.

– Нам нужно договориться о следующей встрече, – сказал он в тишине. – Ваш голубь, мистрис Медовар, оказался весьма кстати, но я, вы уж меня извините, нахожу этот способ сообщения несколько… обескураживающим.

Сестры понимающе заулыбались.

– Есть на Флит-стрит, – продолжал Девен, – сразу же за западной стеной, таверна под названием «Шашки». Не встретиться ли нам в ней, скажем, через три дня в тот же час?

«Через три дня…» Дает Луне лишнее время на случай, если в первую ночь ничего не выйдет. Неужели он так мало верит в нее?

Брауни согласились, и все начали расходиться. Первыми удалились сестры Медовар. Оставшись наедине с Девеном, Луна растерялась. Казалось, все подходящие к случаю слова разом вылетели из головы.

– Удачи, – наконец-то прошептал Девен.

Опущенная рука его дрогнула, точно в неосознанном стремлении коснуться ее плеча. Эта простая дружеская нотка словно бы положила начало целому музыкальному аккорду.

– Спасибо, – шепнула Луна в ответ.

Возможно, их общее дело поможет ему хотя бы отчасти простить причиненную ею обиду?

Девен помолчал, глядя на нее, а затем двинулся к двери, следом за сестрами Медовар.

Оставшись одна посреди комнаты, Луна испустила медленный, глубокий вздох. Батюшка Темза… Она даже не знала, как его отыскать, не говоря уж о том, как заручиться его помощью. Все это нужно выяснить. Ни много ни мало, за три дня.

Лондон, близ Темзы,

5 мая 1590 г.

На сей раз она вновь изменила облик, однако Девен узнал ее без труда. Знакомые манеры, походка, поворот головы – все это отдавалось в памяти столь сильным эхом, что сердце заныло в груди.

Держась в безопасном отдалении, он двинулся следом за Луной, вышедшей из пивной. Тут надлежало блюсти осторожность: держалась она начеку, словно ожидая слежки, а то и нападения. Настороженность не оставляла Луну с тех самых пор, как Девен встретил ее на Клок-лейн, в виде скверного подобия Анны Монтроз. Самого Девена одна мысль об этаком непреходящем страхе начисто лишала сил. Должно быть, в сравнении с житьем при собственном дворе жизнь под маской смертной девушки казалась ей сущим праздником…

Однако даже это не оправдывало целого года нескончаемой лжи.

Толпа на Лондонском мосту помогла укрыться от ее бдительных глаз. Переодетый, Девен ничем не выделялся из общей гущи. Так следовал он за Луной весь день до самого вечера, взад и вперед вдоль берега реки, вначале к Лондонскому Тауэру и его водяным вратам, Трэйторс-гейт, затем снова на запад – Биллингсгейт, мост, Куинхит, Брокен Уорф… У каждой из лестниц, ведущих к воде, она останавливалась, а порой приглядывалась к лодочникам, перевозившим пассажиров с берега на берег. Наконец ноги привели ее в Блэкфрайерс, на дальней стороне коего в Темзу впадали бурные воды Флита. Тут Девен, уже не раз задававшийся вопросом, что за существом может оказаться дух Темзы, подумал, что с воплощением Флита, каким бы оно ни было, встречаться уж точно не хочет.

Очевидно, Луна никак не могла решить, где предпринять попытку. Неужели это настолько важно? Пожалуй, Темза на западе, в верхнем течении, действительно может быть иным существом, не тем же, что Темза, омывающая Лондон, но чем может отличаться Темза в Блэкфрайерс от Темзы у моста, Девен себе даже не представлял.

Отчасти поэтому он и пошел следом. Пусть Луна не просила о помощи, но ему не удалось сдержать любопытства, хотя все эти блуждания подвергли его нешуточным испытаниям: в последнее время Девен слишком уж попривык ездить верхом.

Настала ночь, а Луна все мешкала. Колокола давным-давно пробили час гашения огней, и Девен впервые задумался о том, что скромность наряда может сослужить ему дурную службу: без коня, без шпаги, без роскошных одежд, не имея возможности доказать благородство происхождения ничем, кроме слова, как отыскать благовидный предлог, как объяснить, зачем он оказался на улице? Конечно, все то же самое касалось и Луны, но, памятуя об ошарашенно моргавших стражниках у ворот Олдерсгейт в ту ночь, когда Луна бежала из города, за нее Девен не волновался.

Когда в небе засиял серебром полумесяц, Луна вновь направилась на восток, и тут Девен наконец-то понял, чего она ждет.

Приливных вод, что явятся с моря на зов ущербной луны.

Пока вода в реке шла на подъем, Девен следовал сквозь темноту за Луной и вскоре мысленно вознаградил себя поставленным на сию догадку гроутом[47]: Луна направлялась к мосту.

К мосту, а затем и на мост. Великие Каменные Ворота с саутуаркской стороны на ночь запирались, но северный конец был открыт. «Что она собирается делать?» – остановившись, подумал Девен, но тут же обругал себя раззявой: Луна скрылась из виду среди домов, часовен и лавок, тянувшихся вдоль моста.

Только шарканье подошв и навело его на след. Осторожно заглянув за ограждение в одном из немногих мест, где к нему можно было приблизиться, Девен увидел темную фигуру, ползущую вниз. Безумная! Могла бы нанять уэрри[48] и добраться туда по воде… хотя это как посмотреть. Плавать близ моста, узкими, бурными стремнинами между «быков», рискованно и в лучшие времена: пожалуй, требования высадить пассажира на полпути через реку не выдержат даже закаленные нервы лондонского лодочника. Но все же это, наверное, лучше, чем спускаться с моста вниз!

Тем временем Луна благополучно спустилась к воде, на один из дощатых волноломов, защищавших каменные быки от столкновений с плавучим мусором и злополучными уэрри. Последовать за нею неслышно и незаметно Девен не мог. Он понимал, что пора сдаться, но ноги отчего-то не двинулись домой, а понесли его к противоположному краю моста, на пролет севернее, а там руки принялись ощупывать шероховатый камень, точно это была вовсе не самая безрассудная затея с той ночи, когда он последовал за Луной в Ислингтон.

Начало оказалось несложным: верхняя часть опоры полого спускалась к воде треугольником, сужавшимся книзу. Дальше – там, где треугольный скат заканчивался и опора делалась вертикальной – начинался сущий кошмар. Нащупывая выступы и трещины в ветхой штукатурке, Девен горячо молился о том, чтоб не упасть на волнолом и не спугнуть Луну, чтоб не свалиться в Темзу и с позором не пойти на дно, но поворачивать назад было поздно.

Но вот спуск завершился, и Девен облегченно перевел дух, стараясь не задумываться, как покинет волнолом, когда с делом будет покончено.

Сорванный ветром берет канул в темные воды реки. Слегка дрожа, хотя он ничуть не замерз, Девен пригнулся пониже и осторожно выглянул из-за быка. Луна, стоявшая на волноломе у основания каменной опоры по ту сторону пролета, преклонила колени. Шум над рекой стих настолько, что Девен ясно, отчетливо слышал ее голос.

– Батюшка Темза! – учтиво, торжественно проговорила она. Чары, скрывавшие ее облик весь день, рассеялись, но тень пролета надежно берегла эльфийку от любопытных взглядов с берега. В эти минуты серебристый силуэт со склоненной головой был виден одному только Девену. – Как взывает к твоим водам луна, так и я, дочь луны, взываю к тебе. Взываю с нижайшей мольбой: явись, дай совет. Воды твои хранят великие тайны, всю мудрость древних времен. Молю: поведай мне о Суспирии и постигшем ее проклятии. Прошу о сем не для себя, но ради всего своего народа. Быть может, от этой истории зависит судьба всех дивных на свете. Услышь мои мольбы, Батюшка Темза, откликнись!

В ожидании дальнейших событий, а кроме того, опасаясь, как бы Луна его не услышала, Девен едва осмеливался дышать. Речные волны лизали доски волноломов в каком-то ярде от их верхней кромки. Каждое движение, пусть самое незаметное, привлекало взор. Какой знак будет Луне ответом? Лицо в воде? Голос? Нет, Темза безмолвствовала – только плавучий мусор несся вниз по течению сквозь узкие пролеты меж опор.

Девен ждал, и Луна ждала, но ничего не происходило.

Но вот к тихому ропоту воды прибавился новый звук. Девен узнал его только после того, как звук повторился. То были не слова – глухие, прерывистые вздохи, предвестники слез, готовых хлынуть из глаз.

– Прошу тебя, – прошептала Луна. Вся ее церемонность исчезла без следа, теперь она говорила от сердца. – Прошу, умоляю, ответь.

Река не откликалась.

– Батюшка Темза… неужели тебе угодно, чтоб ее власть продолжалась? Или наши дела для тебя ничего не значат? Она извращает, уродует всё и всех. Я едва помню, где и как жила, пока не пришла сюда, но та жизнь была не настолько холодной. Я верно служила ей и в глубине моря, и при дворе Елизаветы – повсюду, куда ни пошлет, и теперь стою на грани гибели. Спасение только в одном – в ее низвержении. Без твоей помощи я останусь ни с чем. Я…

Вновь судорожный, прерывистый вздох. Плечи Луны устало поникли, точно лишившись брони целеустремленности и напора, доселе помогавшей ей хранить твердость духа. Костяшки пальцев, стиснувших край волнолома, белели в ночной темноте.

Не стоило идти следом… В эти минуты на глазах Девена происходило нечто глубоко личное: знай Луна, что он здесь, наверняка не позволила бы себе проявить подобной слабости. При виде этого в глубине души, где с тех самых пор, как он впервые увидел истинное лицо Луны, прочно поселилось негодование, зародилась, встрепенулась некоторая неловкость.

Истинное лицо… В этом-то и вся суть, вся загвоздка! Тот, другой облик – обман. Девен вполне понимал это, и все же тосковал, тосковал и злился на Луну, точно та лишила его Анны Монтроз, точно настоящая, подлинная, живая Анна похищена этой эльфийкой.

Однако Анны никогда не существовало. Она всегда, с самого начала была Луной, играющей выбранную роль, подобно многим из пребывающих при дворе.

Но все-таки эта роль была ей не так уж чужда. Ведь сказанные ею когда-то слова, будто в обществе Девена ей легко, как нигде больше, были правдивее, искреннее, чем он думал. Возможно, до Халцедонового Двора Луна была больше похожа на Анну…

Возможно, да, а может, и нет. Этого уже не узнать. Ясно одно: Луна и есть Анна. Девен полюбил ее еще до того, как узнал правду, а теперь, когда он все знает…

С исчезновением ее маски чувства его отнюдь не исчезли.

Быть может, с его стороны это и глупость – да что там, несомненная глупость… но это так.

– Нет, ты не останешься ни с чем, – беззвучно шевеля губами, проговорил он. – У тебя есть собственные силы. И помощь сестер Медовар. А еще… у тебя есть я.

Прилив прекратился. Река успокоилась, ослабла, стихла, как никогда прежде. Тогда откуда доносится этот звук? Что потревожило ее безмятежность?

Приняв неожиданный шум за приближающийся плеск весел, Девен потянулся за шпагой, вспомнил, что шпаги при нем нет, зашарил по поясу в поисках ножа. Как объяснить, зачем они здесь? Но никакой лодки поблизости не оказалось, а внезапное изумление разом лишило сил пальцы, нащупавшие рукоять.

Вода под аркой меж двух быков закружилась, взбурлила вопреки всем законам природы, речная гладь вспучилась холмом, вздыбилась кверху и распалась, оставив посреди Темзы широкоплечего, рослого старика, седобородого, но крепкого телом. Казалось, каждая морщина его лица несет на себе печать вековечной мудрости.

– Нечасто я говорю в эти дни, когда мои воды так и кишат обыденной жизнью, – сказал дух реки. Басовитый, неспешный голос его то возвышался, то опадал в мерном ритме набегающих на берег волн, складки длинного сумрачно-серого одеяния поблескивали серебром. – Однако же двое, смертный и дивная, тоже нечасто взывают ко мне заодно. Что ж, я пришел. Как не ответить на зов детей двух миров!

Девен замер. Луна встрепенулась, вскинула голову, словно лань, заслышавшая шаги охотника. Сумеет ли она разглядеть его, прячущегося за опорой моста?

В сторону Девена Батюшка Темза даже не взглянул, и все-таки Девену сделалось стыдно. Прятаться от почтенного древнего духа он больше не мог.

Выйдя из-за каменного быка на ближний край волнолома, он самым почтительным образом поклонился, будто предстал перед самой королевой.

– Мы вам очень благодарны, – сказал Девен, в глубине души тревожась о том, что даже не подозревает, как полагается обращаться к речному божеству.

Луна медленно поднялась на ноги и повернулась к нему.

– Он прав, Старый Батюшка, – невозмутимо подтвердила она. – Ответив на зов, ты оказал нам великую честь.

Девен придвинулся к краю волнолома, так что оба они предстали перед духом реки, по разные стороны пролета. Батюшка Темза поочередно окинул их оценивающим взглядом бездонной глубины.

– Ты дочь луны, помянула имя Суспирии.

Луна кивнула, словно не доверяя собственному голосу.

– Древнее имя. Забытое.

– Забытое, но не всеми, – прошептала Луна. – Мы – этот смертный и я – ищем знаний о ней. Не мог бы ты рассказать, за какое зло ее прокляли и обрекли страдать, будто смертная женщина?

Неизвестно отчего, однако дух не сводил взгляда с Девена, и тот изо всех сил сдерживал дрожь.

– За той же повестью явилась ко мне и она. Молила каждую ночь целый год и еще один день, пока я не сжалился и не заговорил. Страдания помутили ее разум. Самой ей было не вспомнить. Случилось все в давние-давние времена. На моих берегах стоял городок вряд ли крупнее обычной деревни, да только за его частоколом жил сам вождь смертного люда, иначе не видать бы тому городку никакой славы. Рядом, внутри полых холмов, обитал народ дивных, и между соседями нередко случались распри.

Дабы примирить обе стороны, решено было заключить договор: пусть дивные свободно гуляют на солнце, а смертным никто не станет чинить зла под землей. Но попросту сговориться о сем было мало. Сделку надлежало скрепить ритуалом, да таким, чтоб ее условия чтили и люди, и дивные. Сын вождя, проведя среди дивных неразумно долгое время, видел у них много чудес, но превыше других оценил красоту одной из эльфийских леди, почитая ее прекраснее всех на земле. Потому-то и было предложено скрепить договор брачным союзом – союзом сына смертных и дочери дивных.

В мерном течении речи Батюшки Темзы слышался ритм прежних, простых времен. Казалось, все многолюдство, вся грязь и суета нынешнего Лондона куда-то исчезли, уступив место зеленым берегам великой реки, деревушке среди бескрайних просторов да юноше, грезящему о любви.

Бог реки снова окинул Девена испытующим взглядом, проникшим в самую глубину его мыслей, достигшим невысказанных признаний, и продолжал:

– Но леди отказалась. Мечты, готовые осуществиться, обратились в прах. Возможный мир и покой рассеялся, померк, не успев набрать силы. И отвергнутый юноша проклял ее. Если она-де так брезгует жизнью смертных, пусть испытает все ее муки, пусть страдает от старости, хворей и немощи, пока не поймет и не искупит своей ошибки.

– Халцедоновый Чертог, – прошептала Луна.

Батюшка Темза наконец-то повернулся к ней.

– Время соглашений между двумя народами минуло. Теперь верования смертных для нас проклятие, что гонит дивных все дальше и дальше в глушь, куда еще не дотянулись ни их божества, ни холодное железо. Только здесь, только в этом месте дивные до сих пор живут так близко к людскому роду.

– Но этого было мало, Старый Батюшка, не так ли? – вмешался Девен. – Она сотворила Халцедоновый Чертог, но так и осталась проклята. Как же ей в конце концов удалось избавиться от проклятия?

Вода вокруг подола одеяния духа подернулась рябью.

– Не знаю, – просто ответил он. – Все, что произошло над моими водами и вдоль моих берегов от начала времен по сей день – все это мне ведомо. Однако свершенное там, куда не достигает мой взор, для меня тайна.

Во взгляде Луны явственно читались все те же мысли, что занимали разум Девена. Нужного ответа они по-прежнему не знали. Договор, заключенный Суспирией, так и остался загадкой. Однако рассказ Батюшки Темзы был ценен уже тем, что помог им понять и постичь существо, ныне ставшее Инвидианой.

– Я отведу вас на берег невредимыми, – сказал Батюшка Темза, протягивая обоим широкие ладони.

Девен без раздумий шагнул к нему. Шагнул – и слишком поздно осознал, что нога ступает за край волнолома. Однако он не упал: поверхность воды, вопреки всем законам природы, только слегка подалась под ногой, будто густой ворс ковра.

Луна взяла Батюшку Темзу за левую руку, волна под ногами пришла в движение, мягко вынесла всех троих из-под моста, наискось пересекла широкое русло реки и подкатила к самому основанию лестницы Лайон Ки невдалеке от стены Тауэра. Надежно утвердившись ногами на камне ступеней, Девен обернулся к реке.

Батюшка Темза исчез.

Однако, взглянув на подернутую рябью поверхность воды, Девен понял: бог реки никуда не исчезал. Он всегда здесь.

– Спасибо, – пробормотал он.

– Спасибо тебе, – столь же негромко подхватила Луна.

Мост, затем округ Касл-Байнард,

Лондон, 6 мая 1590 г.

И взор, и разум словно бы затянуло густым, непроглядным туманом. С немалым запозданием Луна вспомнила, что стоит в истинном, эльфийском обличье на берегу Темзы, у всех на виду, а рядом с нею – Майкл Девен.

Призыв чар потребовал неимоверных усилий. Не стоило, ох, не стоило там, на волноломе, забывать об осторожности… Допустить слежку (кстати, зачем Девену это понадобилось?), позволить себе расслабиться – все это было серьезной ошибкой. Между тем усталость гнула к земле, точно свинцовые вериги, мешала сосредоточиться. Чей же облик принять? Ни об Анне Монтроз, ни о Маргарет Ролфорд не могло быть и речи. Первая попытка не удалась и была отвергнута даже без испытаний. Сделав глубокий вдох, Луна попробовала снова. Созданная иллюзия оказалась неважной, неестественно заурядной; всякий, кто приглядится поближе, сочтет ее странной, точно скверно сработанная кукла, однако на большее не хватало сил.

Переведя дух и оглянувшись на Девена, Луна обнаружила, что тот взирает на нее с каким-то новым, непривычным выражением на лице.

– Вам есть где укрыться и отдохнуть? – спросил он.

Луна заставила себя кивнуть в ответ.

– Да, мне позволено занять одну из комнат в Халцедоновом Чертоге.

Девен, сам того не сознавая, прикусил губу.

– Но безопасно ли там?

– В той же мере, как и вообще при дворе.

Ответ показался неловким, неуверенным даже ей самой, а между тем ей вовсе не хотелось выглядеть жалко.

– Нам нужно расстаться, – добавила Луна. – Не стоит, чтоб вас со мной видели. Это уж точно небезопасно.

От посторонних взоров их кое-как заслоняла лестница, однако надежностью сие укрытие не блистало, как не блистала лестью и оценка, данная Луне Девеном.

– Но разве мое положение станет надежнее, если вы отправитесь туда сейчас, падая с ног от усталости? Утомление доведет до ошибки любого, – с кривой усмешкой возразил он. – Хоть человека, хоть дивного.

Но слушать о риске Луне совсем не хотелось. Подобный риск она оценивала не раз и не два, еще до того, как впала в немилость. Таков уж был Халцедоновый Двор: одна оплошность, одно неверное слово, и… Как же она устала от этого мира!

– Идемте, – сказал Девен, подхватив ее под руку.

Не в силах ни о чем спрашивать, Луна, словно во сне, последовала за ним. Казалось, пути их не будет конца, но спустя некоторое время оба остановились у дверей какого-то дома. Луна понимала, что соглашаться не следует: ее отсутствие могло вызвать подозрения, но, как это ни горько, при мысли хоть об одной ночи вне стен Халцедонового Чертога на глаза наворачивались слезы облегчения.

Одинокая свеча, зажженная от той, что горела у двери, осветила им путь наверх, а затем Девен со страшным шумом выволок что-то из-под кровати и вытолкнул за дверь.

– Сегодня переночуете здесь, – сказал он перед уходом. – Я буду рядом.

Опасно… но Луне давно уже было не до споров. Рухнув на кровать и едва укрывшись одеялом, она уснула непробудным сном.

Наутро она обнаружила себя в крохотной, скромно обставленной спальне. Рядом, на полу, стоял большой пустой рундук: должно быть, с тем самым шумом Девен вытаскивал из него матрас.

Действие бренного хлеба давным-давно сошло на нет, и за время сна чары развеялись. Прикрыв глаза, Луна приняла облик рыжеволосой девицы с загрубевшими от работы ладонями, а затем отщипнула от взятой с собою ковриги (оставить ее в Халцедоновом Чертоге она не осмелилась) новый кусочек. К счастью, на сей раз маскировка удалась куда как лучше.

В соседней комнате на полу лежал матрас из рундука, а Девена Луна нашла внизу. Остановившись в дверях, она окинула взглядом скромное оловянное блюдо на полке буфета и лютню с двумя недостающими струнами в углу. Ночью ей мельком подумалось, будто дом принадлежит кому-то из бывших агентов Уолсингема. Похоже, догадка оказалась верна… и в то же время ошибочна.

– Это ваш дом.

– Да, – подтвердил Девен, подняв на нее взгляд. – Знаю, не следовало вас сюда приводить, но я тоже совсем выбился из сил, а больше идти было некуда: не подвергать же опасности отца. Больше так поступать нельзя.

Что ж, сделанного не воротишь…

Шагнув вперед, Луна оправила прикрывавший юбки передник. Сейчас она вполне могла сойти за Девенову прислугу.

– Тогда я удаляюсь.

– Им обо мне известно, не так ли?

Несмотря на утренний час, в комнате царил полумрак: ставней Девен не открывал. Отсветы пары свечей только подчеркивали темные круги под его глазами и впалость щек. По-видимому, спалось ему скверно.

– Да, – со вздохом искреннего сожаления подтвердила Луна. – О чем я весьма сожалею. С мужской ролью мне не справиться, а женщине Уолсингем не доверился бы ни за что. Оставалось одно: завязать отношения с кем-то из его людей, – пояснила она, рискуя разбередить память об их разрыве. – Так что о вас и вашей службе они знают.

Девен снова оделся как джентльмен, однако не до конца: слуг его поблизости не наблюдалось. Рукава дублета он держал на коленях, наконечники шнурков свободно свисали с плеч.

– Полагаю, если остановиться прямо сейчас, для меня это уже ничего не изменит?

Чего-чего, а честного ответа он вполне заслуживал.

– Нет. Дабы обезопасить себя, вас убьют без раздумий.

– Ну что ж… – Пальцы Девена скользнули по виноградным лозам, вышитым на рукаве дублета, и замерли. – Я получил от своей королевы приказ разорвать договор с вашей. Даже если он не имеет ничего общего с тем, вторым договором, мне не обойтись без вашей помощи, а вам – без моей. Но как можно освободиться от проклятия, мне неизвестно.

Дверь за спиной безмолвно напоминала, что Луне пора идти. Однако уход только замедлит дело, а между тем спасение только в одном – в успешном его завершении. Надеясь, что не совершает ужасной ошибки, Луна села напротив.

– Мне тоже. Выполни условия, и проклятие кончится само по себе, иного способа нет. Однако Суспирии это не помогло. И кто-то другой освободить ее, думаю, тоже не мог. Разве что сам наложивший… но он давным-давно мертв. К тому же, Тиресий – то есть Фрэнсис – был уверен: проклятие все еще в силе.

– А видение, о котором вспоминали сестры Медовар? Он больше никому о нем не рассказывал?

Луна скорее в замешательстве, чем с твердой уверенностью, покачала головой.

– Если то было частью запрета… у Инвидианы есть брошь, что позволяет отдавать приказания, неповиновение коим означает смерть. Так что она вполне могла запретить Фрэнсису рассказывать об этом видении. Но если и не запретила… он умер, не успев мне ничего рассказать.

– И прежде, в другое время, ни разу о нем не упоминал?

– Откуда мне знать? – отвечала Луна, изо всех сил сдерживая рвущуюся наружу досаду. – Поймите: долгая жизнь среди дивных, их пища, их вино… все это изменяет людей. А он провел с нами многие годы. Он то и дело заговаривался, жил в собственных грезах; девять десятых его речей являли собою горячечный бред, а остальное было настолько туманным, что поди разбери… Он мог рассказывать об увиденном хоть по пять раз на дню, но мы бы так ничего и не поняли.

– А больше он ничего примечательного не говорил? – спросил Девен, в азарте подавшись вперед и упершись локтями в колени. – Не о видении, о чем угодно – о Суспирии, о проклятиях, о Халцедоновом Чертоге… Не мог же он бредить вовсе без всякого смысла! Определенной, собственной логики держатся даже умалишенные.

Обычные умалишенные – возможно, но Тиресий?.. Однако исполненный терпения взгляд Девена помог Луне собраться с мыслями. Когда еще провидец говорил с ней о прошлом?

В тот день, когда велел ей отыскать себя самого.

– Однажды, еще до того, как я отправилась ко двору Елизаветы, он вспомнил свое имя, – припоминая тот давний разговор, пробормотала Луна. – И велел мне найти Фрэнсиса Мерримэна. Лишь много позже я поняла, что это он и есть, только сам о том позабыл.

Многие месяцы они вот так, вместе, не решали головоломок, не складывали кусочков изображения в единое целое, да к тому же на сей раз Луна была с ним заодно…

– Что ж, начнем отсюда, – сказал Девен. – Он просил вас найти его. А когда вам это удалось…

Девен ни разу не видел Фрэнсиса, и ему Луна могла рассказать то, в чем ей не хватило духу признаться сестрам Медовар, любившим безумного провидца всем сердцем.

– Тут он и умер. Из-за меня. Это я его вынудила… он боялся говорить, но я не позволила бы ему промолчать. Думала, отыщу его, и это поможет укрепить мое положение при Халцедоновом Дворе.

Между тем все обернулось иначе, и эти воспоминания оставляли горький привкус на языке.

– Одним словом, я потребовала от него рассказать все, что знает. Это его и сгубило.

Казалось, синь серьезных, внимательных глаз Девена притягивает взгляд, точно магнитный камень – железо.

– Но разве вы допрашивали его с пристрастием? Поднимали на дыбу? – негромко, мягко возразил он. – Разумеется, нет. Самое большее – не позволили сбежать. Выходит, если вы чего-нибудь не утаиваете, заговорил он по собственной воле.

Нет, плакать она не станет.

Невероятным усилием воли Луна отвернулась и уставилась в складки льняной драпировки на стене.

Девен дал ей время совладать с чувствами и снова заговорил:

– Вернемся к моменту, когда он велел отыскать его. Что именно он сказал?

Что именно он сказал… Луна напрягла память. Она размышляла, как вновь добиться благоволения Инвидианы. В ее покои явился Тиресий. Ей удалось пополнить запас бренного хлеба смертных…

– Он говорил о Лайонессе, – вспомнила она. – О легендарном исчезнувшем царстве. Точнее, он смотрел на мой гобелен с изображением Лайонесса и говорил о каких-то ошибках, сделанных после того, как Лайонесс ушел в глубину.

А может, речь шла о чем-то другом? Возможно, о Халцедоновом Чертоге? Перед мысленным взором снова предстал образ провидца – хрупкого, дрожащего, бледного, точно призрак…

– Он не хотел видеть сны. Думал, его видения ему снятся… а потом сказал что-то об остановившемся времени.

Это заставило обоих вздрогнуть, вскинуться и сесть прямо.

– Но для Суспирии так оно и было, – проговорил Девен. Голос его задрожал от старательно сдерживаемого азарта.

Однако этому предшествовало кое-что еще. «Допустим, я нашла этого Фрэнсиса Мерримэна – и что дальше?» – спросила Луна. А ответ прозвучал ясно, вполне разумно, но сам по себе был столь странен…

– «О, станьте же недвижны, звезды неба», – задумчиво пробормотала Луна, припоминая слова провидца.

– Ч… что? – едва не поперхнувшись, переспросил Девен.

Подобной реакции Луна вовсе не ожидала.

– Так он ответил, когда я спросила, что делать дальше. «О, станьте же недвижны, звезды неба…»

– «Чтоб навсегда остановилось время, чтоб никогда не наступала полночь?»

Выражение Девенова лица повергло Луну в немалую растерянность.

– Нет, этих слов он не говорил. Но в следующую же минуту сказал, что время остановилось. А что все это значит?

– Вы, я вижу, в театр не ходите, – едва ли не со смехом отвечал Девен.

– Ну, разве что изредка, – смутилась Луна, сама не зная, почему. – А что? Что это за слова?

– Строка из театральной пьесы.

С этими словами Девен поднялся на ноги, подошел к остывшему камину, коснулся ладонью каминной полки и склонил голову, опустив подбородок едва не к самой груди.

– Тот, кто ее написал… некогда служил Берли, однако он больше поэт, чем шпион. Кузен сэра Фрэнсиса с ним близко дружен, а я встречал его всего раз, за ужином. А вам имя Кристофера Марло ни о чем не говорит? – спросил он, вновь повернувшись к Луне.

Луна наморщила лоб.

– Имя я слышала, но лично его не знаю.

– Как и его творений. Все это – строки из его пьесы «Трагическая история доктора Фауста».

Но Луна только покачала головой: это название ей также ни о чем не говорило.

Девен на миг стиснул зубы.

– В этой пьесе рассказывается о человеке, заключившем договор с дьяволом, – пояснил он.

Луна замерла, устремив на него немигающий взгляд.

– Скажите, – продолжал Девен, – не ведет ли ваш род каких-нибудь дел с Преисподней?

– Двор Чертополоха, что в Шотландии, – не чувствуя собственных губ, точно за нее отвечал кто-то другой, заговорила Луна, – платит им оброк. Приносит жертву каждые семь лет. Смертного, разумеется, не одного из своих. Уж и не знаю, что им была за нужда возлагать на себя такую повинность, но Инвидиана… Суспирия… конечно же, не…

– Не пошла бы на это ни за что? – Голос Девена едва не звенел – от гнева ли, от страха, а может, разом от того и другого. – По вашим же словам, ваш народ не знает средств вернуть ей былую красоту, не сняв проклятия. Однако она проклята до сих пор. Выходит, ей помогла некая иная сила.

И не небесная, дьявольская. Что же она предложила взамен? Очевидно, всю свою былую доброту. А чтобы восполнить пустоту, потянулась к власти, господству, могуществу. И превратила Халцедоновый Двор в крохотный Ад на земле – не зря же Тиресий столь часто называл его Адом.

Что ж, теперь ответ провидца обрел полную ясность.

– Луна и Солнце, – выдохнула Луна. – Мы должны разорвать, расторгнуть ее договор с Преисподней!

Акт пятый

Ах, Фауст!

Один лишь час тебе осталось жизни.

Он истечет – и будешь ввергнут в ад!

О, станьте же недвижны, звезды неба,

Чтоб навсегда остановилось время.

Чтоб никогда не наступала полночь!

Кристофер Марло.

«Трагическая история доктора Фауста»[49]

Длинная галерея от начала до конца увешана гобеленами, и каждый из них – настоящее чудо, затейливая картина из многоцветных шелков вперемежку с золотой и серебряной нитью. Вышитые на них фигуры словно бы провожают его безжалостными немигающими взорами, а он, спотыкаясь, идет мимо – босой, без дублета, разорванный ворот рубашки распахнут на узкой груди. Губы жестоко, нестерпимо саднят. Вокруг никого, и страданий его никто не видит, но взгляды вышитых глаз давят, сверлят, точно путь лежит сквозь толпу безмолвных, недоброжелательных зрителей.

Внезапно он расправляет плечи и озирается, чтоб крикнуть фигурам на гобеленах: «Оставьте меня!» – но слова так и не покидают его уст.

Картина, привлекшая его внимание, может изображать кого угодно. Какая-то из эльфийских легенд, какой-то древний владыка, чье имя ускользнуло из памяти сквозь дыры да трещины в голове, подобно многому другому. И все же взгляд его остается прикован к двум главным, центральным образам – к одинокому воину среди чистого поля, устремившему взор на луну в небесах.

Приоткрыв разбитые, вспухшие губы, глядит он на этих двоих. Миг – и бреши в памяти заполняются целым шквалом иных картин.

Другая королева. Полог из роз. Зимний сад. Табурет посреди пустой комнаты. Молния, надвое расколовшая небо. Коврига хлеба. Рукоять шпаги в бледной руке. Двое на одной лошади.

Пол, усыпанный осколками хрусталя. Пустой трон…

Дрожа всем телом, он прижимает руку к губам.

Все это он уже видел прежде. Нет, не в точности то же самое – иные возможности, иных людей. Прежние видения не сбылись, но как знать, сколь долгий срок отделяет явленное ему будущее от настоящего? Кто в силах рассудить, какие из них еще могут сбыться?

Некоторые из тех, кого он видел, уже мертвы. А может, это ему только кажется. Время совсем отбилось от рук; прошлое, настоящее, будущее – все эти слова давным-давно утратили всякий смысл. Он не стареет, она не стареет, а под землей всегда ночь. Разуму не за что уцепиться, не на что опереться, чтобы придать событиям естественный ход – вначале причина, потом следствие.

Возможно, все это – не более чем надежды отчаявшейся души. Однако он цепляется за них что есть сил, ведь больше ему ничего не осталось. И эту, новую, похоронит, спрячет рядом с прежними, так глубоко, что и сам обо всем позабудет, иначе от нее подобных вещей не утаишь.

Кой до кого она добралась. Или еще доберется. Вот отчего эти люди мертвы, либо непременно умрут.

А вот он не умрет. Этому не бывать. Его она ни за что не отпустит.

Запахнув на груди лохмотья рубашки, он спешит от гобеленов прочь. Нельзя, чтобы кто-либо видел, как он на них смотрит. Нельзя давать ей подобных подсказок.

Нельзя. Иначе ни одному из его видений не сбыться.

Собор Святого Павла, Лондон, 6 мая 1590 г.

«Помилуй, Господи, – с легкой бесшабашностью подумал Девен, – я веду в церковь дивную!»

Судя по выражению лица, Луна думала примерно о том же.

– Уж не думаете ли вы, будто кто-то из местных попов ее остановит? – ядовито, однако негромко, не забывая о гулком эхе каменных стен, прошептала она.

– Нет. Но здесь нас, по крайней мере, вряд ли подслушают.

Подхватив Луну под локоть, Девен повлек ее вперед, через неф. Снаружи церковный двор, как обычно, гудел от голосов книготорговцев, их покупателей и просто людей, ищущих работы, однако внутрь, под высокие своды, шум отчего-то не проникал; пределы собора являли собой небольшой островок благочестия среди бурного моря коммерции.

– Подготовившись как подобает, мы тоже можем войти внутрь: вы же сами видели меня в церкви.

– Верно, но вряд ли кому-то из вашего племени взбредет в голову гулять здесь без дела.

Один из соборных священников, проходя мимо, бросил на них странный взгляд, и Девен поспешно умолк. Сам того не сознавая, он вел Луну к до боли знакомому месту. Но Луна почти не глядела вокруг и, кажется, даже не подозревала, что в этом роскошном склепе с недавних пор покоится не только сэр Филип Сидни, но и его покойный тесть, сэр Фрэнсис Уолсингем.

Резко остановившись, Девен развернул Луну лицом к себе.

– Ну, а теперь скажите правду. Вы полагаете, ваш провидец произнес эту строку по чистой случайности? Если у вас есть хоть малейшие сомнения…

Луна покачала головой. Она все так же выглядела обычной прислугой, однако теперь Девен без затруднений представлял себе под сей маской ее истинное лицо, серебро волос и все прочее.

– Нет. Ни малейших. Мне еще в тот момент показалось, что он говорит разумно… я просто не сумела его понять. И волшебство нашего народа, способное столь успешно противостоять силе проклятий, мне неизвестно.

Девен надеялся, что она объявит его идею идиотской. Надеялся… но всерьез на сие не рассчитывал.

– Как же нам разорвать такой договор? – прошептала Луна. Похоже, неожиданно для себя самой переступив границу мира, совершенно чуждого ее дивной природе, она не в шутку растерялась. – Обычной молитвы тут мало. А отчитку она вряд ли безропотно стерпит, если даже из экзорцизма может выйти какой-то толк.

Привлекать внимание Луны к покойному господину не хотелось, но Девен невольно устремил взгляд на склеп, где покоилось тело Уолсингема. Луна говорит, против них сильна пуританская вера – пуританская и католическая… Однако дружбы хоть с кем-либо из католиков он не водил, а просить о помощи в подобном деле Била не мог.

А если не Бил, то кто?

И тут его осенило, словно по воле Господа.

– Ангелы, – сказал Девен. – Чтоб разорвать договор с дьяволом, нужна помощь ангела.

Уловив нить его рассуждений, Луна побледнела, как полотно.

– Ди?

Старый астролог, философ Ее величества… Много ли правды во всем, что о нем говорят?

– По слухам, он беседует с ангелами.

– Или с демонами.

– Нет, я так не думаю, – рассудительно отвечал Девен. – Судя по обстоятельствам нашей встречи, вряд ли. Правда, набожным он мог и прикинуться, но… разве у нас есть кто-то получше?

Очевидно, Луне очень хотелось ответить «да». Она глубоко задумалась, будто перебирая в памяти имена и отвергая их одно за другим, но, наконец, сдалась.

– Нет.

Вот когда Девен пожалел о собственной хитрости – о том самом визите, нанесенном астрологу несколько недель назад! Как он, притворявшийся влюбленным глупцом, будет выглядеть, вернувшись к Ди с просьбой о помощи в противоборстве с королевой эльфов и фей? Да рядом с этим аудиенция с Елизаветой покажется сущим пустяком! Однако Ди был верным сторонником Елизаветы еще до ее возвышения, а значит, его вполне возможно побудить к выступлению против врага королевы, пусть даже столь необычного. Вдобавок, на этот путь Девена направил не кто-нибудь, а сам Уолсингем, хотя господин главный секретарь даже не подозревал, куда он ведет.

– Я отправляюсь к нему, – сказал Девен. – Без промедлений. А вы…

– А я предупрежу сестер Медовар.

Девен не сумел сдержать иронической улыбки.

– Они приставили ко мне нескольких голубей. Один должен нести караул возле моего дома. Он и отнесет письмо, если вы сумеете найти бумагу…

Вспомнив, что находится за дверями собора, он хмыкнул и криво усмехнулся собственной бестолковости.

– Словом, голубь отнесет им письмо, – смущенно закончил он.

Близ общей могилы Сидни и Уолсингема, немого свидетеля их разговора, воцарилось неловкое молчание.

Наконец Луна, запинаясь, проговорила:

– Будьте осторожны в пути. Они знают, кто вы.

– Помню, – отвечал Девен. В эту минуту их разделял всего лишь шаг. Казалось бы, что за преграда… но в то же время – зияющая бездна. Анну он взял бы за руки, но что подумает об этом жесте Луна? – Вы также будьте осторожны. Ведь это не мне, а вам отправляться в змеиное логово.

С мрачной улыбкой Луна обогнула его и направилась к дверям в собор.

– Я живу среди змей многие годы. Да и сама… не без жала.

Округ Куинхит, Лондон,

6 мая 1590 г.

Только после ухода Луны Девен заметил, что вышел из дому без рукавов. Понятно, отчего соборный священник смотрел на него так странно!

Перед визитом к Ди он должен был принять пристойный вид. Ему нужен Колси, не говоря уж о коне. Вчерашний день разбросал, разметал атрибуты его повседневной жизни по всему Лондону, будто шторм – обломки затонувшего корабля.

Приготовиться к выезду удалось лишь после полудня. Во время сборов Колси угрюмо молчал и, несомненно, подозревая, что за всем этим последует, не моргнул даже глазом, когда Девен сказал:

– Я должен ехать один.

– Опять.

– Да.

Тут Девен заколебался. Что ему можно сказать? Ясно дело, немногое.

– Скоро все это кончится, – пообещал он, хлопнув слугу по плечу.

Между тем Рэнвелл, неизвестно отчего, оседлал ему не гнедого мерина, а вороного жеребца. Пока Девен садился в седло, боевой конь стоял неподвижно, как камень.

Итак, полдня ушло на сборы. Другую половину займет дорога в Мортлейк. Оставалось только надеяться, что Ди согласится принять визитера под вечер. Но ничего. По крайней мере, он окажется за пределами Лондона, где под ногами не будет ни жутких подземных дворцов, ни их обитателей.

Еще никогда в жизни заторы на лондонских улицах не внушали ему столь сильного раздражения. Следовало бы повернуть на запад, к Фулхэмскому парому, но эта мысль пришла Девену в голову только на полпути к мосту, когда возвращаться уже не имело смысла.

Фиш-стрит оказалась почти целиком перегорожена разгружаемым возом. Привстав в стременах, Девен оценил обстановку и зло скрипнул зубами: протискиваясь бочком мимо телеги, пеший люд устроил впереди жуткую толчею. Тогда Девен покосился вбок, на узкий, освещенный фонарями проулок, названия коего он не припоминал. Если память и здесь не подводит, этот проулок должен вести на Темз-стрит.

Развернув вороного, он кое-как разминулся с согнувшимся под тяжестью груза носильщиком и въехал в проулок.

Путь сквозь полумрак указывали огни фонарей. Проулок вывел Девена не на Темз-стрит, а в небольшой дворик, но впереди, в дальней стене, виднелась арка подворотни, и Девенов конь без понуканий устремился прямо к ней. Над аркой тоже горел фонарь… однако почему ее проем так темен, что хоть глаз выколи?

– Хозяин, стойте! Назад! Не верьте огням!!!

Унявшееся было раздражение вскипело в груди с новой силой. Да что ему взбрело в голову, этому Колси? Как он посмел отправиться следом вопреки приказанию? Девен обернулся в седле, чтоб отчитать слугу, как подобает, но вместо этого закричал:

– Берегись!

Колси отпрянул в сторону, чудом не угодив в руки возникшего за его спиной незнакомца – странного человека, одетого только в короткую набедренную повязку да сандалии, но широкоплечего и мускулистого, точно ярмарочный борец. Что ж, он безоружен, а значит, в тесноте дворика его несложно стоптать конем…

Вот только, как Девен ни дергал поводья, конь, будто не замечая приказа хозяина, оставался недвижен, как каменный.

А попытавшись перекинуть ногу через седло, спешиться и прийти Колси на помощь, Девен обнаружил, что не может освободиться: казалось, ступни накрепко привязаны к стременам.

Двор озарился странным, зловещим мерцанием. Колси принялся отмахиваться от полуголого незнакомца ножом, но тот легко уворачивался от ударов и, широко раскинув руки, шел на него. Девен вновь потянул ногу из стремени – и вновь безуспешно. Силы небесные, да ведь конь – не его! И как он только мог принять эту тварь за своего вороного?

Силы небесные…

– Именем Господа нашего, – прорычал Девен, – отпусти меня!

Тварь с апокалиптической мощью взбрыкнула копытами, вышвырнув Девена из седла – прямо в стену соседнего дома. Удар вышиб из легких весь воздух, и Девен мешком рухнул наземь, а оправившись и поднимаясь на ноги, увидел, как «конь» задрожал, подернулся рябью и принял иной облик – облик двуногого существа с густою гривой черных волос и огромными, всесокрушающими зубами.

Ни малейшего желания покидать двор сквозь темную арку в дальнем углу Девен более не испытывал, а путь на Фиш-стрит преграждал бьющийся с Колси незнакомец. На глазах Девена он ухватил Колси за запястье и безжалостно заломил его руку, державшую нож. Слуга, вскрикнув, выронил оружие.

Девен бросился к ним, но не успел вытащить шпагу из ножен и наполовину, как конь-оборотень пушечным ядром врезался в бок, снова швырнув его о стену. Не в силах вдохнуть, Девен закашлялся, хватая губами воздух. Только привычка его и спасла: рука не выпустила эфеса, не остановила движения, а трех футов доброй стали оказалось довольно, чтобы не подпустить к себе врага. При виде шпаги оборотень с внезапной опаской отпрянул прочь.

Между тем Колси сумел вывернуться из рук противника, но теперь слуга был безоружен.

– На улицу! – крикнул Девен.

От хриплого возгласа мучительно засаднило в горле. Если бы Колси сумел позвать кого-нибудь на помощь…

Но Колси покачал головой и сделал два шага назад, отступая в сторону Девена.

– Лопни твои глаза, – зарычал Девен, – делай, что говорят!

– И бросить вас одного против этих двоих? При всем уважении, хозяин, черта с два!

С этими словами Колси стремительно прыгнул, но не к врагам. Миг – и в руке слуги блеснул кинжал, выхваченный из ножен на поясе Девена.

Однако при них имелось иное оружие, куда как лучше, чем сталь.

– Во имя Пресвятой Троицы, – заговорил Девен, шагнув вперед, – во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Дальше продолжить не удалось. Да, конь-оборотень съежился и подался назад, а жуткий мерцающий свет разом угас, но странный человек в набедренной повязке не моргнув глазом ринулся в бой.

Удар могучего плеча отбросил Колси в сторону. Девен сделал выпад, но тут же отдернул руку: незнакомец, резко обернувшись, едва не схватил его за предплечье, а рисковать потерей оружия он не осмеливался. Опомнившийся оборотень брыкнул ногой, пытаясь дотянуться до Девена, но промахнулся и получил укол в бок, а Колси взмахнул кинжалом, не подпуская к себе силача.

Увы, все старания Колси пропали даром. Увернувшись от выпада, незнакомец шагнул к слуге и проворным пинком под колено сбил его с ног.

Широкие, крепкие ладони сомкнулись вокруг головы Колси. Отвратительный хруст прозвучал среди каменных стен, точно выстрел. Девен немедля метнулся к врагу, но опоздал: тело слуги безжизненно осело на землю в тот самый миг, как клинок хозяина полоснул убийцу по спине. Мало этого, незнакомец словно и не заметил полученной раны. Обернувшись, он широко раскинул смертоносные руки и обнажил зубы в беспощадной улыбке.

– Ну, давай, не робей, – сказал он.

«Конь» зажал ладонью рану в боку и отступил прочь. Похоже, он был только рад предоставить продолжение боя товарищу, и Девен сосредоточил все внимание на силаче. Острие шпаги мелькнуло в воздухе – раз, и другой, и третий, но незнакомец уворачивался от уколов с умопомрачительной, совершенно неожиданной для такого здоровяка быстротой.

– Брось шпагу, – плотоядно осклабившись, предложил незнакомец. – Бейся, как настоящий мужчина.

Но Девену было отнюдь не до игр. Он ринулся в атаку, тесня врага в угол, где тот уж не сумеет увернуться, однако противник шагнул вбок и снова едва не схватил Девена за руку. Локоть Девена угодил ему прямо в скулу, но и от этого незнакомец даже не дрогнул. Оба двинулись через двор, не столько атакуя или отступая, сколько кружась в хаотическом, непредсказуемом танце. Незнакомец ждал случая сблизиться и дотянуться до врага, Девен же противился этому, как только мог. Острие шпаги ужалило незнакомца во второй раз, и в третий, но кровоточащие раны, похоже, не причиняли ему никаких неудобств: улыбка его раз от раза делалась шире, движения – проворнее… Господи милостивый, что это за существо?

Мало-помалу оба приблизились к выходу со двора, и тут нога Девена подвернулась на предательской кочке. Вместо очередного выпада он неловко споткнулся, вонзив острие шпаги в землю.

В следующий же миг клинок жалобно хрустнул под жесткой подошвой сандалии и переломился у самой гарды.

Жесткий мозолистый кулак врезался в подбородок, отбрасывая Девена назад. Ответный удар бесполезным эфесом шпаги угодил противнику в грудь, но удержать незнакомца на расстоянии Девен больше не мог и даже не заметил, как тот очутился за его спиной, сжав мертвой хваткой горло. Закашлявшись, Девен перехватил эфес и наугад ткнул им назад.

Обломок клинка вонзился в плоть, однако и эта рана произвела на незнакомца не большее впечатление, чем прежние.

В глазах помутилось, во тьме заплясали ослепительно-яркие огоньки. Рукоять шпаги выпала из обмякшей ладони. Девен поднял руки, нащупывая, во что бы впиться ногтями, но мускулы не слушались, словно чужие. Последним, что он услышал, был тихий издевательский смех над самым ухом.

Тернэгейн-лейн, близ реки Флит,

6 мая 1590 г.

От вялых, ленивых вод Флита несло жуткой вонью даже здесь, у Холборнского моста, еще до того, как река минует тюрьму и работный дом Брайдуэлл и все остальное, что тянется вдоль ее берегов книзу, до самой Темзы. Злосчастная река, отроду невезучая. Сколько бы смертные ни старались вычистить ее русло, сколько бы ни стремились придать ему благопристойный вид, река снова и снова зарастала грязью. Однажды Луне не посчастливилось столкнуться с речной ведьмой, хозяйкой Флита, и с тех пор она старалась держаться от сих берегов подальше.

Но в этот раз выбора не было.

Пивная на Тернэгейн-лейн, где ей назначили встречу, являла собою сомнительное заведение самого дурного пошиба, приют для отбросов общества из тех, что гнездятся у самых ног Лондона, питаясь его объедками. Отправляясь сюда, Луна решила обернуться старухой и не прогадала: пожалуй, девице не удалось бы даже ступить на порог.

Отыскать нужного человека оказалось нетрудно, даже не зная его примет: слишком уж он отличался от остальных деревянной осанкой да брезгливой усмешкой на губах.

Луна уселась напротив и, не тратя времени на предисловия, заговорила:

– Что вам от меня нужно?

Укрытый чарами, Видар укоризненно цокнул языком.

– Ни терпения, ни манер, как я погляжу?

Гонец Видара отыскал Луну, едва она успела отправить весточку сестрам Медовар. Нежданная задержка внушала тревогу, и не по одной причине: во‑первых, ее отсутствие могло показаться Инвидиане подозрительным, во‑вторых, тайная встреча с Видаром означала некие дела неофициального свойства.

Данного ему слова Луна отнюдь не забыла.

Однако вполне могла воспользоваться им к собственной, пусть невеликой, но выгоде.

– Может быть, вам угодно, чтобы об этой встрече стало известно королеве? Думаю, для нас обоих лучше покончить с делом как можно скорее.

И как только ему удалось справиться с долгим маскарадом в образе Гилберта Гиффорда? Сидел Видар скованно, неподвижно, будто одетый в дублет и чулки не по мерке, да вдобавок заскорузлые от грязи. Пожалуй, только ради возвышения при дворе и вытерпел… хотя в последнее время он растрачивал выгоды своего положения впустую: во дворце его было не видно уже который день.

Неловкость, испытываемая Видаром, только подчеркивала таинственность его отсутствия.

– Что ж, хорошо, – сказал он, отбросив напускную беззаботность. То, что скрывалось за нею, оказалось еще непригляднее. – Пришло для вас время выплатить долг.

– Вы меня удивляете, – сухо откликнулась Луна (в конце концов, клятв соблюдать вежливость она не давала).

Видар подался вперед. Лицо для визита в эту пивную он выбрал вполне подходящее – землисто-желтое, скверно выбритое, как и у всех вокруг, вот только о запахе изо рта позабыл.

– Вы будете хранить молчание, – буркнул Видар, – относительно всех прочих агентов Дикой Охоты, которых сумеете распознать при дворе.

От изумления у Луны перехватило дыхание.

– Как я хранил ваш секрет в тайне, – сквозь зубы цедя слово за словом, продолжал Видар, – так вы сохраните в тайне мой. А также, согласно данному обету, не допустите, чтобы хоть слово о сих делах достигло ушей королевы – каким бы то ни было путем. Вы меня понимаете?

Корр… Неудивительно, что в последнее время Видар ко двору носа не кажет! Должно быть, боится, как бы Инвидиана не прознала всей правды о покойном рыцаре… и о нем самом.

Луна и Солнце, что же он затевает?

– Вполне понимаю, милорд, – ответила Луна, придержав при себе и этот вопрос, и всю прежнюю грубость.

– Прекрасно, – злобно осклабился Видар, подавшись назад. – Тогда ступайте отсюда. Я рад вашему обществу не более, чем вы моему.

Этому приказу Луна повиновалась без возражений.

Округ Фаррингдон Внутри, Лондон,

6 мая 1590 г.

Кратчайший путь в Халцедоновый Чертог лежал через Ньюгейт, и Луна преодолела его, почти не глядя по сторонам. Все ее мысли были заняты вопросом: что может повлечь за собою Видарово требование?

Должно быть, он заключил союз с Дикой Охотой. Но зачем? Неужто потерял все надежды взойти на престол вместо Инвидианы? Теперь, зная, как она пришла к власти, Луна не допускала и мысли о том, что свергнутые короли позволят кому бы то ни было занять место узурпаторши. Если он думает, будто сумеет обвести их вокруг пальца…

До входа в Чертог близ церкви Святого Николая в Мясных рядах остался какой-то десяток футов, и вдруг по ушам полоснул громкий пронзительный крик.

Сердце в груди сжалось от страха. В раздумьях Луна легко могла не заметить подкрадывающегося сзади. Разом напрягшиеся, нервы загудели, затрепетали, но нет: все вокруг только настороженно уставились на нее, гадая, отчего она вдруг замерла посреди улицы, как вкопанная.

Между тем крик был издан не дивным и не человеком: то верещала сойка, сидевшая на карнизе дома как раз напротив потайной двери. Сидевшая… и взиравшая прямо на Луну.

Не сводя взгляда с птицы, Луна с опаской шагнула вперед.

Громко захлопав крыльями, сойка спорхнула с карниза и с диким, режущим уши криком метнулась ей прямо в лицо. Луна втянула голову в плечи, вскинула руки, защищая глаза, однако птица даже не думала нападать – всего лишь кружила над головой да верещала что было сил.

Даром беседовать с птицами Луна не обладала. Сойка вполне могла говорить о чем угодно, а то и вовсе ни о чем. Ясно было одно: птица решительно преграждает ей путь к входу в Халцедоновый Чертог, а кто мог ее послать, догадаться нетрудно.

Не обращая внимания на взгляды мясников из-за прилавков, тянувшихся по обе стороны улицы, Луна сделала несколько шагов назад и подняла руку. Стоило ей удалиться от потайной двери, сойка немедля успокоилась и опустилась на подставленный Луной палец.

Должно быть, что-то в ее письме перепугало сестер Медовар не на шутку, но что?

Отправиться к ним с расспросами Луна не дерзнула. Придется спрятаться, скрыться, а уж потом отправить весточку сестрам.

Нимало не заботясь о том, как все это выглядит со стороны, Луна накрыла птицу ладонью, сомкнула пальцы поперек ее тельца и поспешила покинуть Ньюгейт. Где же – если хоть где-нибудь – можно найти убежище?

Халцедоновый Чертог, Лондон,

7 мая 1590 г.

Инстинкт остановил Девена в тот самый миг, как он решил шевельнуться.

Ноги его стянуты веревкой, заломленные за спину руки – тоже. Воздух, овевающий тело сквозь прорехи в одежде, прохладен и сух. Каменный пол под ним холоден и ровен. В тот миг, когда он очнулся и еще не успел вновь смежить веки, перед глазами блеснула гладь черного, серого и белого мрамора.

Теперь Девен знал, где он, но этого было мало. Нужно разведать побольше.

За спиной раздался мерный стук каблуков о мрамор, но Девен хранил неподвижность и не открывал глаз. Пусть думают, будто он все еще не пришел в чувство.

В следующий миг его тело, точно подхваченное незримой, неощутимой ладонью, поднялось в воздух и развернулось головой кверху, а лицом – в сторону, противоположную прежней. Перемена позы отозвалась мучительной ноющей болью в похолодевших, затекших от долгой неподвижности руках.

– Прекрати притворяться и взгляни на меня.

Прозвучавший голос был холоден и смертоносен, словно укрытая шелком сталь. Девен призадумался. Воспротивиться, не подчиняться? Но что в этом проку?

С этой мыслью он открыл глаза.

Открывшаяся картина заставила невольно ахнуть и замереть. Господи, спаси и помилуй… Да, о красоте королевы дивных он слышал, но отразить ее не смогли бы никакие слова. Все посвященные Елизавете вирши, все самые экстравагантные, головокружительные комплименты, в коих Ее величество сравнивали с самой великолепной из языческих богинь, – все это, до последнего слова, следовало адресовать ей, той женщине, что стояла сейчас перед ним. Белизны ее кожи не портил ни единый изъян, глаза сверкали, как черные бриллианты, а волосы блестели, словно черная тушь. Точеные скулы, изящный изгиб бровей, кроваво-алые губы, вселяющие страх и в то же время зовущие…

Слова слетели с языка сами собой, гонимые остатками инстинкта самосохранения:

– Отче наш, сущий на небесах…

Но нет, Инвидиана даже не дрогнула. На ее алых губах заиграла надменная улыбка.

– Ты думаешь, я настолько слаба? Нет, мастер Девен, твоего Бога я не боюсь.

Возможно, она и не питала страха перед Всемогущим, однако имя его придало Девену сил. С усилием, от коего лоб покрылся испариной, он отвел взгляд в сторону. Прежде, слыша о красоте Инвидианы, он представлял ее себе похожей на Луну.

Однако она оказалась совсем иной.

– Однако ты не удивлен, – задумчиво проговорила Инвидиана. – Немногие из смертных ничуть не удивились бы, очнувшись в волшебном дворце. Я принимала тебя за приманку, но теперь вижу: ты, мастер Девен, не так уж прост. Скорее, ты не приманка, а сообщник – сообщник этой изменницы, Луны.

Многое ли ей известно?

Многое ли от нее удастся скрыть?

– Скажи лучше, ее раб, – процедил Девен, по-прежнему глядя в сторону. – До вашей политики мне дела нет. Освободи меня от нее, и больше обо мне не услышишь.

Казалось, даже смех Инвидианы сулит скорое кровопролитие.

– О да, разумеется. Жаль, мастер Девен, что я не велела Ахиллу похитить тебя раньше. Человек, столь охотно прибегающий к лжи и притворству, к мошенничеству и блефу, вполне заслуживает места при моем дворе. Я сделала бы тебя одной из своих игрушек… но время подобных вещей миновало.

Непринужденное праздное веселье исчезло, как не бывало. В голосе королевы зазвучала сталь.

– Теперь тебе есть применение. А если из этого ничего не выйдет… что ж, позабавишь меня иначе.

Охваченный дурными предчувствиями, Девен неудержимо задрожал.

– Будь моим гостем, мастер Девен. – Глумливая учтивость Инвидианы внушала ту же тревогу, что и любой иной тон. – Я бы пожаловала тебе свободу в пределах моих владений, но, боюсь, кое-кто из придворных порой не в силах отличить гостей от игрушек. Посему, ради твоего же блага, придется прибегнуть к кое-каким предосторожностям.

Неведомая сила, удерживавшая Девена на весу, повлекла его вниз, а как только носки его ботфорт коснулись пола, толкнула вперед, и Девен неловко – ведь руки его так и остались связанными за спиной – упал на колени.

Эльфийские чары стиснули виски, не позволяя отвернуться от королевы.

Инвидиана сняла с лифа платья брошь – черный бриллиант в оправе из серебра, усыпанной самоцветами помельче. Рука с брошью потянулась вперед, к Девенову лицу. Девен невольно подался назад, однако незримая сила держала крепко – крепче любых оков.

Холодный металл, коснувшийся кожи, ничуть не согрелся от прикосновения. В следующий миг Девен вновь содрогнулся: в лоб, едва не пронзив кожу до крови, словно бы впились шесть острых игл.

– Сим воспрещаю тебе, Майкл Девен, – промурлыкала Инвидиана, – покидать сей зал любой дверью, что существует ныне или же будет создана, и как бы то ни было слать за пределы сих стен какие бы то ни было вести, а равно – чинить насилие против моей особы, иначе быть тебе мертву.

Музыка ее голоса придавала словам особую жуть. Кровь в жилах Девена обратилась в лед, челюсти свело судорогой так, что заныли зубы, лоб обожгли шесть крохотных огоньков.

Миг – и все это кончилось.

Инвидиана приколола брошь к лифу, улыбнулась, и сдерживавшие Девена узы исчезли.

– Добро пожаловать в Халцедоновый Чертог, мастер Девен.

Дедмэнз Плейс, Саутуарк,

7 мая 1590 г.

«Прятаться здесь, в двух шагах от епископской тюрьмы, битком набитой еретиками… пожалуй, есть в этом соседстве нечто зловещее», – думала Луна.

Однако убежищем Саутуарк был надежным: в сем средоточии домов терпимости, арен для медвежьей травли, тюрем да повального распутства одинокая женщина, нанявшая комнату на краткий, но неопределенный срок не представляла собою ничего необычного. Нужно только уйти, пока золото (точнее – серебро) фей не превратится обратно в листья.

Вправду ли сойка служит сестрам Медовар? Не отнесла ли она весточки кому-то другому? Придут ли Розамунда с Гертрудой на зов? Что же случилось, что побудило их столь решительно не пускать Луну в Халцедоновый Чертог?

Шаги на лестнице! Напрягшись всем телом, Луна потянулась к оружию, коего при себе не имела, а кабы и имела – все равно не знала бы, как им распорядиться.

– Миледи? Впустите нас, – негромко сказали за дверью.

Старательно сдерживая дрожь облегчения, Луна отодвинула засов.

Проскользнув внутрь, сестры Медовар поспешно заперли за собою дверь.

– Ох, миледи, – вздохнула Гертруда, бросившись к Луне и крепко стиснув ее ладони, – мне так жаль! Ведь мы-то ничего не знали, а когда узнали, было уж поздно!

– О чем? О договоре? – спросила Луна.

Еще не договорив, она поняла: нет, речь не о том, однако мысли ее были так заняты заключенным Инвидианой договором, что ничего иного на ум не приходило.

Розамунда мягко коснулась ее плеча. Одно это прикосновение говорило яснее всяких слов.

– Мастер Девен, – пояснила брауни. – Он у нее в руках.

Нет, спрашивая, что это значит, Луна отнюдь не искала убежища в замешательстве, разум ее не дал осечки. Вопрос был порожден одной только яростью, немедля вскипевшей в груди.

– Я вверила вам его судьбу. Он в такой же опасности, как и я, так отчего вы предупредили только меня одну?

Сестры недоуменно переглянулись.

– Миледи, – ответила Розамунда, – птицы предостерегли вас по собственному почину. Мастер Девен попал в засаду, устроенную ему на улице, еще вчера, а мы узнали об этом лишь много позже. Мы, понимаете, послали птиц присматривать за вами обоими. Ваш след они потеряли и потому, когда одна из них увидела, что сталось с мастером Девеном, решили караулить все входы и остановить вас, если сумеют.

Потеряли… Неудивительно: отправляясь на встречу с Видаром, она на славу постаралась избавиться от слежки. Где же она была, когда на Девена напали? Может, Видар нарочно отвлек ее?

– Рассказывайте все, – сурово, холодно велела Луна.

Гертруда заговорила – негромко, словно это могло хоть как-то сгладить, уменьшить весь ужас ее известия.

– Блуждающие огоньки, чтоб сбить его с пути. Один из косматок[50], чтоб подменить его коня и завезти в западню. И… И Ахилл, чтоб совладать с ним.

Последняя часть рассказа далась брауни не без запинки. Чуточку утешало во всем этом только одно: гибели Девена Инвидиана не хочет, иначе отправила бы за ним Кентигерна, а Ахилла сберегла на потом.

– И это еще не все, – продолжала Розамунда. – Похоже, слуга мастера Девена, Колси, отправился следом за ним. Не знаю, зачем он это сделал и что там произошло… но он убит.

Колси… С Колси Луна встречалась еще в те времена, когда жила при дворе и более всего прочего волновалась о том, как уклониться от предложенного Девеном брака, не утратив связанных с их отношениями выгод. Немногословный, непоколебимо верный хозяину, Колси был ей симпатичен.

И вот он погиб – так запросто. А Девен…

Отвернувшись от Розамунды, Луна сделала шаг, другой. Дальше ей было не уйти: нанятая комната едва превосходила размерами лошадиное стойло.

Что ж, наживка на виду, под самым носом. Вопрос лишь, клюнет ли Луна.

Угодил ли дух Фрэнсиса Мерримэна в когти Инвидианы, уже неважно. Королева и без того знает многое. Пойдет ли Луна в ее ловушку?

Рука сама собой потянулась к поясному кошелю с остатками полученной от Девена ковриги. Бренный хлеб смертных… Немало его было съедено с тех пор, как они познакомились. Не так много, чтоб превратить Луну в человека, однако довольно для кое-каких перемен.

Майкл Девен любит ее. Не Анну Монтроз – ее, Луну. Это сделалось ясно той ночью, когда он отвел ее к себе. Сколь дорога ей эта любовь?

Презреть ее, бежать, спасаться?

Или принять и ответить, чего бы это ни стоило?

Еще ни разу в жизни не испытывала она подобных колебаний. А все – этот бренный хлеб. Съеденный в этаком множестве, он привел Луну к краю неведомой пропасти. Ход мыслей стал непривычен, извилист, непредсказуем.

– Миледи? – шепнула за спиною Гертруда.

Опущенные руки Луны замерли, коснувшись юбок. Обернувшись, она увидела во взглядах обеих брауни нерешительность. Прежде за сестрами ни разу не замечалось ни колебаний, ни страха. Многие годы провели они в противоборстве с Инвидианой, и вот теперь, спустя долгое время, их игра наконец-то могла завершиться.

– Лондонский камень – там, в Халцедоновом Чертоге, – сказала Луна. – Там же и Инвидиана, заключившая договор с Преисподней. Там же и Майкл Девен. Я выполню, что мы задумали. Я отыщу доктора Ди.

Воспоминания: в давние-давние времена…

Жила на свете дивная, прекрасная, как сама ночь, светлая, словно луна, темная, точно сумрак, стройная и гибкая, будто проточная вода. В тот час, когда она танцевала под звездами, увидел ее смертный юноша. Увидел – и полюбил, и тосковал, и вздыхал по ней, пока мать его не встревожилась, как бы сын не зачах, погруженный в любовные грезы: ведь умирать от любви к чужакам, что живут под холмами, людям случалось не раз.

Но жребий влюбленного юноши был не таков. Подумали люди и дивные, да порешили: пусть-ка берет он красавицу в жены. Оба народа не пожалеют сил: пусть в ночь летнего солнцестояния будет на берегу реки, невдалеке от деревни, которой правил отец юноши, славная свадьба. Пусть будут песни и танцы, пусть будет вдоволь меда и доброй еды, а если девицы да юноши из деревни полюбят гостей с другой стороны, пусть эта свадьба станет лишь первой из многих. А после влюбленный юноша приведет молодую жену в крепкий уютный дом, а со временем сам станет вождем, сам будет править деревней вместо отца.

На том они и согласились, да только замыслы их не сбылись.

В назначенный вечер гости собрались под темнеющим летним небом. С одной стороны – обветренные, посмуглевшие в поле лица крестьян. И дряхлые старики, и круглолицая молодежь смотрят во все глаза на ту сторону луга, а там, напротив, кого только нет! Стоят перед ними и великаны, и совсем крошки, кто плечист, а кто тонок, точно лоза; перья, крылья, копыта, хвосты…

Взглянула та, кого полюбил смертный юноша, на своих соплеменников во всем их буйном великолепии, и даже уродства их показались ей прекрасными: ведь таковы они есть и такими останутся вовеки.

А после взглянула она на деревенский люд и увидела, что жизнь оставила на их телах немало шрамов да меток, а вскоре и вовсе обратит их в могильный прах, что дома их стоят на голой земле, что хлеб насущный достается им тяжким трудом.

Увидела она все это и подумала: «Неужто же я променяю одно на другое?»

Подумала – и пустилась бежать, оставив влюбленного юношу одного под восходящей луной, с разбитым вдребезги сердцем.

Захворал он и начал чахнуть, да только не от любви. Хворь пробудила в его сердце странную гордость. Точно безумный, смеялся он, чем несказанно огорчал свою мать, и говорил:

– Вот видишь, она права! Мы умираем так скоро и просто, а она будет жить еще долго после того, как не станет меня. Ведь я не скорблю по мухе-поденке, не отдам любви мотыльку, отчего же она должна думать иначе?

В речи сей слышалась жуткая, неизбывная горечь: каково ему было понять, что его любовь, навеки отданная бессмертной, для возлюбленной – сущий пустяк?

Луна в небесах истончилась, сошла на нет и вновь начала прирастать, а когда набрала полную силу, юноша умер. Последние слова, сказанные им на смертном одре, были обращены не к родным, не к близким, но к далекой возлюбленной, что принесла ему гибель:

– Не будет тебе спасения от того, чего ты убоялась. Страдай, как страдаем мы, от хворей и старости. Познай все тяготы бренной жизни и влеки на плечах эту ношу, пока не искупишь содеянного тобою зла и не поймешь, что с презреньем отвергла.

С этим он умер и был предан земле, и никогда больше люд деревенский не сходился в мирном согласии с чужаками из-под холмов.

Мортлейк, Суррей,

7 мая 1590 г.

Более всего этот дом со всеми пристройками да ответвлениями напоминал старика, пригревшегося на весеннем солнце, размякшего, забывшегося в вольготной дреме. Вокруг царил мир и покой, однако Луне дом Ди казался зловещей, мрачной обителью неведомых опасностей – куда там Халцедоновому Чертогу!

Кого бы ни призывали под этот кров, ангелов или демонов, дивной там в любом случае не место.

Расправив плечи, Луна твердым, решительным шагом (ах, если бы эта твердость была неподдельной!) приблизилась к двери.

Явилась она сама по себе, незваной, не имея даже рекомендательного письма, которое могло бы вернее открыть перед ней двери дома. Однако очаровать горничную Ди оказалось проще простого, да и супруга доктора отнеслась к гостье вполне благожелательно.

– Он сейчас занят своими штудиями, – сказала хозяйка, пересаживая младенца, коего держала на руках, с одного бедра на другое. Крохотное создание, не таясь, таращилось на Луну, точно обладало способностью видеть сквозь чары. – Но если дело ваше не терпит отлагательств…

– Да, я была бы вам крайне признательна, – откликнулась Луна.

Хозяин дома также принял ее на удивление радушно.

– Простите за прямоту вопроса, – сказал Ди, едва с формальностями было покончено, – но не связан ли ваш визит с мастером Майклом Девеном?

Подобного оборота план разговора, заготовленный Луною по дороге в Мортлейк, не предусматривал.

– Прошу прощения?

В усталых глазах астролога вспыхнул неожиданный огонек.

– Я осведомлен о вас, мистрис Монтроз. Госпожа ваша, графиня Уорик, была весьма добра ко мне со времени моего возвращения, а с сэром Фрэнсисом Уолсингемом я имел честь состоять в дружбе. Когда мастер Девен прибыл ко мне на порог с просьбой о помощи в деле, касающемся благородной юной девицы, нетрудно было догадаться, кого он имел в виду.

Никакого волшебства: обычная наблюдательность.

Луна с облегчением перевела дух.

– Действительно, доктор Ди, визит мой целиком и полностью связан с ним. Вы мне поможете?

– Если сумею, – отвечал Ди. – Увы, некоторые вещи мне неподвластны. Если речь идет о его политических затруднениях…

Да, именно о них, только совсем не таких, о которых он мог подумать…

Сцепив руки на коленях, Луна взглянула в глаза старика, вложив в этот взгляд всю возможную искренность.

– Он в великой опасности, и, боюсь, по моей вине. И может статься, доктор Ди, во всей Англии нам не в силах помочь никто, кроме вас.

Лицо под белоснежною бородой окаменело.

– Вот как? Почему же?

– Я слышала, вы говорите с ангелами.

Былая любезность доктора исчезла без следа. Под его немигающим, соколиным взором Луна едва не поежилась.

– Боюсь, мистрис Монтроз, вы сверх меры преувеличиваете грозящую ему опасность, мои способности, либо и то и другое. Ангелы…

– Уверяю вас, доктор Ди, я ничуть не преувеличиваю! – зарычала Луна, в горе забыв обо всякой учтивости. – История эта сложна, и я не могу тратить время впустую, если в конце концов вы ответите, что ничем не можете помочь. Беседовали вы с ангелами, или нет?

Ди поднялся из-за стола, одернул подол длинного одеяния, сцепил за спиною перепачканные чернилами пальцы и прошелся из угла в угол.

– Я вижу, вы очень расстроены, мистрис Монтроз, – неспешно, осмотрительно заговорил он, – и потому объясню вам две вещи. Первое: ангельские деяния – не пустяки, не чудеса, которые можно творить, когда заблагорассудится, дабы разрешать любые мирские неурядицы. Второе…

Ди надолго умолк и еще крепче сцепил за спиною руки. Когда же он вновь заговорил, голос его зазвучал жестко, твердо, как сталь.

– Второе состоит в том, что для подобных трудов мне необходима помощь, а именно – услуги ясновидца, гадателя по хрустальному шару, того, кто способен узреть ангелов, когда они явятся. Между тем с прежним моим компаньоном мы расстались, и я до сих пор не нашел ему подходящей замены.

Первое Луну ничуть не тревожило, но вот второе…

– А без помощи ясновидца вы работать не можете?

– Нет, – отвечал Ди, повернувшись к Луне лицом и угрюмо стиснув зубы, словно бы наперекор некоей неприятной истине. – И, буду с вами откровенен, мистрис Монтроз… Порой я сомневаюсь, вправду ли хоть раз в жизни беседовал с ангелом, или же, как гласит дурная молва, вызывал только демонов, ради забавы игравших со мною скверные шутки.

У Луны пересохло во рту. Все надежды обратились в прах. Если не Ди, то кто? Какой-нибудь священник? С обычными попами Инвидиана уже расправлялась не раз, а истинный святой вряд ли откликнется на просьбу дивной.

– Мистрис Монтроз, – мягко сказал Ди. Глубокие морщины сообщали его лицу суровую непреклонность, но в голосе и манерах чувствовалось искреннее сострадание. – Не поведаете ли вы мне, что произошло?

Простой вопрос… но как же опасен ответ! Однако разум уже принялся за расчеты. Если Ди, вопреки ее ожиданиям, не колдун, кое-какие чары собьют его с толку на время, достаточное, чтобы сбежать, обернись дело скверно. Да, этим Луна погубит Анну Монтроз, но та все равно уже не жилец…

Неужели она всерьез думает на это решиться?

– Могу я довериться вам? – прошептала Луна.

Держась поодаль, дабы не стеснять гостьи, Ди опустился перед нею на корточки.

– Если это не причинит вреда Англии или ее королеве, – ответил он, – я охотно, с открытой душой, помогу вам всем, что в моих силах.

Дверь заперта. Уединения их никто не нарушит.

– Я не та, кем кажусь, – сказала Луна, поднявшись на ноги и сбросив защитные чары.

Мгновением позже, не сводя с Луны изумленного взгляда, поднялся на ноги и Ди.

– Королева английских дивных, – заговорила Луна, напрягши все мускулы и приготовившись к бегству, – заключила договор с силами Ада. Дабы расторгнуть его, мне нужна помощь Небес. От успеха зависит не только жизнь Майкла Девена, но и благополучие вашего королевства и его королевы.

Нет, Ди не стал поднимать шума и призывать на подмогу Господа. Он всего лишь смотрел, смотрел на Луну затуманенным взором, словно с головой погрузившись в раздумья.

– Итак, если вы, доктор Ди, не можете призывать ангелов, – закончила Луна, – то хотя бы скажите, что мне делать? Ибо сама я в тупике.

Губы доктора, окруженные густой бородой, дрогнули, скривились в болезненной, неожиданно горькой усмешке.

– Так это вы подослали его? – резко спросил он.

– Майкла Девена?

– Эдварда Келли.

В устах доктора Ди это имя прозвучало, точно грубая брань. А ведь Луне оно знакомо. Где же она могла его слышать?

– Явившись ко мне, – холодно пояснил Ди, – он предложил расширить мои познания в магии при помощи дивных.

Да, теперь Луна вспомнила, кто это. Этого корноухого смертного она раз или два видела при дворе – при своем, не человеческом, и имя его слышала там же. Больше она не знала о нем ничего.

– Нет, я его не подсылала, – ответила она, – но кто-то другой вполне мог. А кто он такой?

– Мой ясновидец, – сказал Ди. – Которого я давно подозревал в мошенничестве. Он пришел ко мне так внезапно и, судя по всему, мастерством обладал немалым, однако мы так часто ссорились из-за…

Вот теперь Луна узнала этот тон, эту ноту обманутых чувств. Некогда этот Келли был ему очень дорог…

– Так теперь его с вами нет? – спросила она.

Ди коротко рассек воздух перед собою ребром ладони.

– Мы с ним расстались в Тршебони. Теперь он – придворный алхимик императора Священной Римской империи.

Тогда до него и впрямь не дотянуться…

– Прошу вас, доктор Ди. Умоляю, – заговорила Луна. Ни разу за всю свою долгую жизнь она в облике дивной не кланялась смертным, но в эту минуту упала перед доктором на колени. – Знаю, я – душа некрещеная, но Майкл Девен – добрый христианин, а если я не смогу покончить с этим, он погибнет. Разве ваш Бог не противостоит дьяволу всюду, где только может? Молю, помогите мне. Я не знаю, к кому еще обратиться.

Ди вновь погрузился в раздумья, не сводя с Луны невидящего взгляда.

– У меня нет ясновидца. Возможно, Келли все эти годы кормил меня выдумками, а сам я даром ясновидения обделен. Может статься, я столь же не властен вызывать ангелов, как и любой другой.

– Но, может быть, вы попробуете? – прошептала Луна.

Все это время она не сводила с доктора глаз и сию перемену заметила сразу же. Ему пришла в голову некая мысль, растревожившая любопытство его недюжинного ума. Уголки губ под сенью седых усов дрогнули, сложившись… нет, не в улыбку, однако это новое выражение лица сулило кое-какую надежду.

– Да, – отвечал Ди. – Мы попробуем.

Халцедоновый Чертог, Лондон,

8 мая 1590 г.

Опасней всего была жажда.

Девен пытался отвлечься от нее, как только мог. Вскоре ему сделалось ясно, что находится он в приемном зале Инвидианы. Куда просторнее Елизаветиного, зал этот нес на себе печать неземного великолепия, о равном коему королева смертных могла лишь мечтать: здесь, в этом месте, сделались явью самые смелые, самые небывалые фантазии зодчества. Колонны и арки, поддерживавшие сводчатый потолок, являли собою не более, чем декорации, порожденные неким средневековым горячечным бредом: в поддержке их потолок ничуть не нуждался. Пространство меж ними было заполнено панелями из серебряной филиграни и хрусталя, нависавшими над головой множеством хрупких дамокловых мечей.

Под сими сооружениями и среди них расхаживали дивные – очевидно, придворные, пользовавшиеся особым благоволением местной королевы. Ну и пестрое же сборище! Одни человекоподобны, другие сверхъестественно прекрасны, третьи больше похожи на зверей, а уж разодеты в такие наряды, что платье смертных придворных в сравнении с ними блекнет, точно земные жилища в сравнении с этим залом! И все глазеют на Девена, но близко никто не подходит: очевидно, его велено не трогать. Известно ли им, кто он таков и отчего здесь находится?

Не имея ответа на этот вопрос, Девен решил испытать, сколь далеко простираются границы дозволенного. Попробовал заговорить с окружающими, но от него шарахались прочь. Тогда он начал преследовать их, вслушиваться в их беседы, однако, завидев его приближение, дивные умолкали, а то и вовсе покидали зал, упуская все выгоды пребывания близ самой королевы. Впрочем, обрывки подслушанных разговоров все равно не имели для Девена ни малейшего смысла.

Тогда он заговорил с ними о Господе, отчего дивные вздрагивали, ежились, а в глазах наблюдавшей за всем этим Инвидианы вспыхнули искорки жестокого, злорадного веселья.

Но, когда Девен решил усилить натиск, ей сделалось не до забавы.

Встав посреди зала лицом к трону, Девен перекрестился, сглотнул, дабы хоть как-то смочить пересохшее горло, и затянул во весь голос:

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь.

Не успел он закончить, как зал наполовину опустел. Оставшимся заметно не поздоровилось: одних скрючило едва ли не пополам, другие без сил привалились к стенам. Беда обошла стороной лишь немногих – надо думать, тех, кто недавно вкусил пищи смертных, но даже они вид имели отнюдь не радостный.

Как и Инвидиана. Впервые за все это время она разозлилась.

Призвав на подмогу изрядно поблекшие воспоминания о молитвах, услышанных от заключенных и диссидентов[51], Девен попробовал снова, на сей раз – в ином русле:

– Pater noster, qui es in caelis: sanctificetur Nomen Tuum…

Вот тут силу слова Божия почувствовал даже он сам. Зал вокруг задрожал, блеск его роскоши потускнел, словно сквозь мрамор, халцедон и хрусталь стали видны простой камень, бревна да сырая земля, а наряды дивных обратились в жалкое тряпье.

Могучий удар со спины поверг Девена на пол, начисто вышибив из него дух и оборвав католическую молитву на полуслове. Голос, зазвучавший над головой, оказался знакомым – чересчур знакомым, хоть Девен и слышал от этого человека едва ли дюжину слов.

– Не отсечь ли ему язык? – спросил Ахилл.

Если латинский перевод «Отче наш» хоть как-то подействовал на Инвидиану, королева никак сего не проявила.

– Нет. Возможно, его способность говорить нам еще пригодится. Однако заткни ему рот, чтоб более не изрыгал кощунств.

Ахилл надежно заткнул Девену рот комком ветоши. Жажда немедля усилилась: ткань мигом впитала до капли всю влагу, остававшуюся на языке, но этого Девен почти не заметил. Мысли его целиком занимало увиденное перед тем, как Ахилл сбил его с ног.

Трон Инвидианы стоял на возвышении под пышным балдахином у дальней стены. Недолгая власть слова Божия позволила разглядеть, что он заслоняет собою потайную нишу, в которой что-то есть.

Какой ему прок в этом знании? Бог весть. Однако сейчас, когда он лишен даже голоса, иного оружия, кроме знаний, при нем не осталось.

Мортлейк, Суррей,

8 мая 1590 г.

– Да вы с ума сошли! – ахнула Луна.

Но Ди сие предположение нимало не обеспокоило: несомненно, подобные обвинения были ему не в новинку.

– Возможно. Идеальные ясновидцы – дети. Дети и те, кто страдает тем или иным душевным недугом. Вот и Келли умом был нетверд… правда, если в действительности он всего лишь обманывал меня, это мало о чем говорит, но тем не менее. Лучшие ясновидцы – те, чей разум не слишком скован понятиями о возможном и невозможном.

– Тогда – вы сам.

Ди покачал головой.

– Я слишком стар и слишком закоснел в собственных предрассудках. Сын мой склонностей к ясновидению не проявляет, а искать другого у нас нет времени.

Луна медленно перевела дух, словно это могло избавить от ощущения, будто в какой-то момент дела пошли вкривь да вкось.

– Но если даже вы сомневаетесь, разговаривали ли прежде с ангелами, то отчего, во имя Луны и Солнца, полагаете, что один из них откликнется на призыв дивной?

Оба заперлись в самом укромном из кабинетов доктора, строго-настрого наказавшего на удивление многолюдному семейству не тревожить их ни при каких обстоятельствах. Оставалось надеяться, что так оно и будет: по приказанию Ди Луна со вчерашнего дня не принимала никакой пищи, а значит, и бренного хлеба.

Ди прекрасно знал, что из этого следует: едва начав понимать, что у него на уме, Луна рассказала ему обо всем – во всех подробностях. И это еще до того, как он заговорил о решении вверить роль ясновидца ей.

Философ вновь покачал головой.

– Нет, вы не поняли порядка действий. Ваше дело – воспринимать и пересказывать услышанное и увиденное мне. А призыв выполню я. Три предыдущих дня я провел в посте и молитве, ибо собирался еще раз попробовать с сыном, и для подобных деяний вполне пригоден. И ангел, если, конечно, явится, явится не на ваш призыв, а на мой.

Что же, с постом все ясно, но молитва…

– Однако я столь тщательно не готовилась.

Воодушевление доктора несколько поумерилось.

– Действительно. Если сегодня ничего не выйдет, придется пробовать снова, через три дня. Но ведь вы полагаете, что время дорого.

Конечно, Инвидиана, обладая терпением паучихи, может ждать и три года, если это ей на руку. Но чем дольше Девен остается в стенах Халцедонового Чертога, тем верней королева убьет его… а то и хуже.

«Хуже» могло принять множество разных видов. Некоторые представляли собою зеркальное отражение того, чем в эту минуту рисковала Луна. Таинство крещения уничтожало дух дивных, навек превращая их в простых смертных. Правда, этого ритуала Ди не предлагал, но кто знает, какое воздействие могут оказать на нее «ангельские деяния»?

Это пугало Луну пуще всего на свете. Дивного можно убить. Правда, воевали они крайне редко, так как дети у них рождались еще реже того, однако без смертей не обходилось. Что ждет там, за гранью смерти? Этого никто не знал, хотя философы дивных спорили о сем предмете столь же горячо, как и их смертные коллеги. Но эта неизвестность была не столь страшна, как несомненные следствия превращения в смертную женщину. Одно дело – жить рядом с людьми и греться в лучах их бренного бытия, но стать одной из них…

Однако выбор был сделан, и на попятную Луна пойти уже не могла.

– Тогда объясните, что я должна делать, – сказала она.

Ди взял ее за руку и отвел в крохотную часовенку, примыкавшую к кабинету.

– Преклоните колени, – велел он, – и помолитесь со мной.

Еще никогда в жизни Луна не чувствовала себя столь ужасающе беззащитной! Под защитой бренного хлеба она могла бы читать молитвы не хуже всякого человека, но сейчас?

Ди добродушно улыбнулся. Если ее неземное обличье и внушало ему тревогу, он давно уж никак этого не проявлял.

– Бояться нечего. Забудьте все молитвы, что слышали от других – хоть от католиков, хоть от протестантов. Всевышний слышит не слова, не речи, а чувства.

– Из каких же вы христиан? – спросила Луна, отчасти от изумления, отчасти затем, чтоб потянуть время.

– Из тех, что полагают любовь и милосердие главными христианскими добродетелями, фундаментом истинной веры, которого не касаются и глубочайшие из религиозных схизм.

Узловатые пальцы коснулись плеча, побуждая преклонить колени.

– Говорите языком милосердия и любви, и Господь вас непременно услышит.

Луна подняла взгляд к кресту на стене часовенки. То был обычный крест, без терзаемого муками Христа на нем, и от этого ей сделалось легче. Сам по себе этот символ не внушал никаких тревог – по крайней мере, здесь и сейчас. Ди верил в собственные слова всей душой, и, не обращенный против Луны чужою волей, крест ей ничем не угрожал.

«Языком милосердия и любви…»

Луна сложила руки перед грудью, склонила голову и начала – поначалу неуверенно, не без запинки, но вскоре слова молитвы обрели плавность. Пожалуй, она и сама не могла бы сказать, говорит ли вслух, или же только в уме. Вдобавок, слова то и дело перемежались идеями, образами, смутными страхами и вожделениями. Сначала все это весьма напоминало сделку – дескать, ты помоги мне, а уж я в долгу не останусь; затем на смену торгу пришли объяснения, оправдания и даже извинения. «Да, я – дивная. Что это значит в глазах всего мира? Как знать… Быть может, мы – падшие ангелы, быть может, древний народ, или сами того не сознающие демоны или вовсе нечто такое, что смертным и в голову не придет. Я не называю себя христианкой и не обещаю обратиться к тебе. Но неужели ты позволишь этому злу продолжаться лишь потому, что против него борюсь я? Неужто доброе дело перестанет быть добрым, сотворенное некрещеной душой?»

И, наконец, безмолвная мольба. Инвидиана – или Суспирия – перенесла сию битву на почву, чуждую Луне. Брошенной на произвол судьбы, заблудившейся в мире, куда более непривычном, чем подводное царство, ей не добиться успеха, не выстоять без помощи со стороны.

Всецело отдавшись молитве, она совсем позабыла, что это – лишь подготовка, и вздрогнула от неожиданности, когда Ди вновь коснулся ее плеча.

– Идемте, – сказал он, поднимаясь с колен. – Вот теперь попробуем.

Богатством обстановки рабочий кабинет не блистал. Книжные полки с несколькими потрепанными, едва не до дыр зачитанными томами. Посреди комнаты – стол, ножки коего упираются в восковые круги, испещренные затейливыми знаками. На столе – нечто круглое и плоское, накрытое алым шелком.

Поместив поверх скрытого от взоров предмета хрустальную сферу, Ди отступил назад.

– Прошу, садитесь.

Луна с опаской опустилась на краешек кресла, обращенного к шару.

– Сейчас я произнесу слова призыва, – сказал Ди, раскрывая одну из книг.

Еще один том, раскрытый на чистой странице, лежал у него под рукой. Приглядевшись, Луна увидела на противоположном листе строки небрежной скорописи – очевидно, заметки доктора, так как рядом стояла чернильница с торчащим из нее пером.

– А я? – спросила она, облизнув губы.

– Смотрите в шар, – пояснил Ди. – И сосредоточьтесь, точно так же, как во время молитвы. Расслабьтесь, дышите ровно. Обо всем, что увидите, сообщайте мне. Если с вами заговорят, пересказывайте слова. И не бойтесь злых духов, – с улыбкой добавил он. – Чистота помыслов и мои заклинания нас защитят.

Слова доктора прозвучали не слишком уверенно, пальцы крепче стиснули книгу, впились в ее переплет, точно в талисман на счастье, однако Луна уже не помышляла о возражениях. Молча кивнув, она устремила взгляд в глубину шара.

Джон Ди заговорил.

Первые же звуки его голоса повергли Луну в дрожь. Она ожидала услышать английский, латынь, возможно, еврейский, но эти слова ни к одному из знакомых языков не принадлежали. Странные, чужие, они, однако ж, пробирали насквозь, эхом отдавались в голове, точно смысл их лежал совсем рядом, буквально на грани понимания – стоит лишь чуточку сосредоточиться, и она все поймет, пусть даже слышит этот язык впервые в жизни.

Звучная, напевная, неумолчная речь Ди текла дальше и дальше, обволакивала, накрывала с головой. Чувствовалось: он обращается с мольбою к Создателю, славит Небеса и Владыку Небесного, описывая всю многосложность, все хитросплетения мироздания, от беспорочных высот Царства Божия – и вплоть до низменнейших сторон естества. На краткий миг Луна увидела все это его взором: Вселенная предстала перед нею во всем математическом великолепии своих деталей, соотношений, взаимосвязей, будто тончайший, точнейший механизм, доступный для понимания во всей полноте разуму одного только Господа, однако вполне поддающийся оценке путем изучения по частям.

И этому делу, постижению величайшего из творений Господних, Джон Ди посвятил всю свою жизнь.

В сравнении с этим бессчетные, бесконечные годы жизни самой Луны казались унылыми, пустыми, никчемными.

Вдруг Луна почувствовала, что ее озаряет сияние, наподобие света луны. Губы ее шевельнулись, и с языка само собой сорвалось:

– Кто-то приближается.

Только сейчас она осознала, что заклинание Ди завершилось, но сколько с тех пор прошло времени, даже не подозревала. Ушей ее достиг тихий шорох – скрип пера по бумаге.

– Что вы видите?

Все поле зрения без остатка заполнял собою хрустальный шар. Сколь же долго она не моргала?

– Ничего.

– Говорите с ним.

Что же сказать? На ум не приходило ни словечка.

– Мы… я… – с запинкой, неуверенно, лишь бы только не молчать, заговорила Луна, – мы всепокорнейше прибегаем к твоей власти и молим тебя о помощи. Королева Халцедонового Двора заключила договор с Преисподней, с силами Ада, и только в твоей власти расторгнуть его. Не согласишься ли ты нам помочь?

И тут она ахнула: хрустальный шар исчез, а на его месте возникла фигура – совершенных форм, но в то же время расплывчатая, туманная, неопределенная. И стол, и кресло исчезли, а Луна осталась стоять в пустоте перед лицом ужасающего великолепия ангела, сошедшего к ней с небес, и, не раздумывая, почтительно, благоговейно преклонила колени.

– Анаэль, – словно откуда-то издали пролепетал Ди. Голос его дрожал от восторга.

Во власти ослепительной мощи ангела душа Луны была бессильна, беспомощна, беззащитна. Одною лишь силой мысли он мог уничтожить ее, лишить ее существо всей магии дивных, оставив ей лишь бренное тело, навек разлученное с прежним, привычным, родным миром. Устоять против такой силы сумел бы разве что кто-нибудь из великих, легендарных дивных существ, и Луна предстала перед нею по собственной доброй воле.

Защитой ей в эту минуту служили, как сказал Ди, лишь милосердие да любовь.

Фигура приблизилась, повергнув Луну в трепет. Сила этой руки могла бы стереть ее в порошок, но нет, могучая длань осторожно, будто хрупкую птицу подхватила ее и подняла вверх. Губы ангела коснулись губ Луны. На миг все ее тело окуталось ослепительным холодным ореолом.

– Отнеси поцелуй сей тому, кого любишь, – сказал ангел. Речь его являла собою истинную, безупречную форму того же языка, на каком говорил Ди, и в устах ангела казалась невыразимо, неизъяснимо прекрасной.

Затем ореол угас, и Луна вновь оказалась в кресле перед хрустальным шаром. Кроме них с Ди, в кабинете не было ни души.

Пробормотав заключительную молитву, Ди опустился в кресло. Когда он успел подняться, Луна даже не заметила, однако лежавший перед ним блокнот остался почти нетронутым.

Луна подняла взгляд. В глазах философа, точно в зеркале, отражалось то же потрясение, что и в ее собственных.

На этот раз кое-что разглядел и он, обделенный даром ясновидения. А разглядев, не хуже, чем Луна, понял: да, к ним в самом деле явился ангел. Явился и, мало этого, откликнулся на мольбу Луны!

«Отнеси поцелуй сей тому, кого любишь».

Что ж, выбор сделан. Правда, что все это может значить, Луна, никогда прежде не отдававшая никому свое сердце, не понимала и даже вообразить не могла, чем тут может помочь поцелуй. Не слабовато ли этакое оружие против Инвидианы?

Однако таков был ответ Небес на ее мольбу. Коли так, ради Майкла Девена она отправится в Халцедоновый Чертог, как-нибудь да проберется к нему и передаст ему поцелуй Анаэля.

А что будет дальше – на то воля Господа.

Постоялый двор «У ангела», Ислингтон,

8 мая 1590 г.

– Ее нужно отвлечь, – сказала Луна. – Иначе она выставит между мною и Девеном всех своих рыцарей, всю стражу и прочие силы, и мне ни за что до него не добраться. Меня либо убьют, либо схватят и бросят к ее ногам. Хоть так, хоть эдак, а сделать, что должно, я не смогу.

Эти слова у сестер Медовар ни малейших сомнений не вызвали. О происшедшем в Мортлейке Луна поведала им в самых общих чертах – нет, не потому, что хотела бы что-то скрыть, просто для подробного описания ей не хватало слов. Но даже короткого рассказа оказалось довольно, чтоб сестры в благоговейном восторге вытаращили глаза и начали относиться к Луне с трепетным, слегка боязливым почтением, немало ее обескураживавшим.

Впрочем, сие отнюдь не помешало им кое в чем усомниться.

– Миледи, – возразила Гертруда, – но ведь этого-то она от вас и ждет. Назад вы не вернулись – выходит, о грозящей опасности знаете. А если не желаете попросту прийти к ней в лапы, значит, должны ее чем-то отвлечь. Но, чем ее ни отвлекай, она разглядит в этом вашу хитрость и не поддастся.

– Да, если не отвлечь ее тем, чего она не сможет оставить без внимания, – сказала Розамунда, долгое время молча сидевшая в дальнем углу потайной комнаты, оберегаемой розами.

– А без внимания она не сможет оставить только…

– Настоящей угрозы, – закончила Луна.

То есть того, что действительно внушит Инвидиане страх. Скажем, появления на пороге врага, навстречу коему придется выслать солдат или рискнуть потерей трона.

А что касается врагов, достойных этого имени, тут выбор весьма невелик.

Гертруда побледнела, как полотно, и устремила взгляд на сестру. Угрюмое выражение на лице Розамунды казалось неуместным, чужим, но, если брауни вообще способны принять воинственный вид, ей это вполне удалось.

– Да, это можно, – сказала она. – Вот только, миледи, спустив эту силу с цепи, остановить ее будет непросто. В конечном счете мы все можем многое потерять.

Это Луна прекрасно понимала и без нее.

– Но хоть что-нибудь может остановить их?

– Разве что она вытащит меч из камня… Меч этот злит их пуще всего остального. Откажись она от своих притязаний – может, и угомонятся.

– Но Инвидиана вовек на это не согласится, – напомнила Гертруда, глядя на Луну глазами, полными слез. – Суспирия могла бы… и то не наверняка. Скажите, она вернется к нам, когда все кончится?

«Или вы собираетесь убить ее?»

Хотелось бы Луне ответить на сей невысказанный вопрос, однако она пребывала в том же неведении, что и сестры-брауни. Чужая, светлая сила, дарованная ангелом, покоилась в сердце, ждала своего часа, но как она подействует, Луна даже не подозревала. Может ли душа дивной угодить в Ад?

– Я не могу ничего обещать, – прошептала она в ответ.

– А нам придется этим удовольствоваться, – сурово сказала Розамунда. – Выбора нет.

Казалось, жуткое напряжение, скрутившее желудок узлом, не отпускает Луну целую вечность, если не принимать в счет недолгое безвременье встречи с ангелом.

– Но действовать нужно как можно скорее. Воспользуйтесь Видаром.

– Видаром?

– Корр был его агентом, или, по крайней мере, союзником. Видар приказал мне хранить молчание обо всех прочих подсылах Дикой Охоты, которых я смогу распознать при дворе. Суть его замыслов мне неизвестна, однако он явно что-то задумал, и это можно обернуть нам на пользу.

Данное слово ничуть не мешало ей рассказать обо всем сестрам Медовар: с Инвидианой они не поделятся этими сведениями ни за какие блага на свете. Вот только прежде пользоваться этой лазейкой Луна даже не думала.

Розамунда выступила вперед, аккуратно оправила передник и обняла побледневшую сестру.

– Что ж, вы, миледи, готовьтесь. А мы с Гертрудой поднимем Дикую Охоту.

Халцедоновый Чертог, Лондон,

9 мая 1590 г.

Солнце нещадно палило плечи и непокрытую голову. Ехал он долго и очень устал. Перекинув ногу через седло, он тяжело соскользнул на землю и бросил поводья слуге. Здесь, на речном берегу, собралась нарядная, веселая компания – одни музицировали, другие читали вирши, третьи азартно играли в карты. Ему так хотелось присоединиться к ним, но, увы, он просто умирал от жажды! Одна из леди с игривой улыбкой двинулась к нему, держа в обеих руках по чаше вина.

– Милорд? Не угодно ли выпить?

Чеканное серебро приятно холодило пальцы. Он бросил взгляд в багряную глубину чаши, потянул носом воздух… Прекрасный, тонкий букет. Именно то, что нужно после столь долгой поездки.

Однако принявшая чашу рука замерла, остановилась на полпути к губам. Что-то здесь…

– Милорд?

Нежная рука легла на плечо. Придвинувшись ближе, леди слегка коснулась грудью его локтя.

– Вам не нравится вино, милорд?

– Нет, дело не в этом, – пробормотал он, не отводя взгляда от чаши. – Дело в…

– Выпейте же, – попросила она. – Выпейте, а после идемте со мной.

Его мучила сильная жажда. Солнце припекало невыносимо, а вино было охлаждено в ближайшем ручье. Он давно ничего не ел, и вино немедля ударит в голову, но что это может значить в такой веселой и беззаботной компании? К тому же, все смотрят на него, смотрят и ждут, когда же он к ним присоединится…

С этими мыслями он поднес чашу ко рту и сделал глоток.

Багряная жидкость заструилась по горлу в желудок, неся с собой благодатную прохладу. Каждая жилка, каждый нерв запели, зазвенели от восторга: такого вина он не пробовал никогда в жизни! Он глотал и глотал – жадно, ненасытно, и чем больше пил, тем больше хотелось еще, но вот он запрокинул чашу, осушив ее до дна, и содрогнулся, ибо вокруг…

Вокруг не осталось ничего – ни солнечного света, ни ручья среди зеленого луга. Только придворные по-прежнему толпились вокруг, но обращенные к нему лица сделались дикими, нечеловеческими, а повсюду воцарился мрак.

Роскошная дивная леди, лучась алчным, азартным восторгом, отступила назад. Стоявшая поодаль Инвидиана сардонически зааплодировала и с хищным довольством улыбнулась Девену через зал.

– Прекрасно сработано, леди Карлина. Ахилл, в кляпе больше нет надобности. Отныне он не станет призывать против нас никаких имен.

Опустевшая досуха чаша выпала из рук Девена и зазвенела о каменный пол. Вино дивных… Зная, чем грозит их угощение, он стойко отказывался и от еды, и от питья, но в конце концов плоть подвела: телесные надобности и побуждения сделали его легкой мишенью, позволили обморочить.

Теперь ему не спастись, даже если Луна придет на помощь сию же минуту.

Попытавшись воззвать к именам, что послужат ему защитой, он не сумел вспомнить ни одного. Густой туман в голове затмил лик… чей лик? Ведь есть же на свете кто-то – он знает, он же ходил в церковь, молился…

Но и молитвы начисто стерлись из памяти. На их силы можно более не рассчитывать.

Спотыкаясь на каждом шагу, провожаемый общим смехом, он двинулся прочь, дабы укрыться в углу зала. В конце концов стоицизм, служивший ему опорой с момента пленения, дал слабину. Жажда не унялась, все тело заныло, побуждая взмолиться: еще чашу, еще хоть глоток…

До хруста в суставах сжав кулаки, Девен с трепетом ждал, что последует дальше.

Лондон,

9 мая 1590 г.

С закатом солнца на небо вышла луна. Серебряный диск неуклонно взбирался все выше и выше.

Колокола прозвонили час гашения огней. Лондон отошел ко сну – по крайней мере, так полагалось всем благонравным лондонцам. Те же, кто припозднился – подвыпившие джентльмены да шельмы и негодяи, ждущие их в потемках, согласно мнению некоторых, вполне заслуживали любой участи, какая их ни постигнет: после вечернего звона порядочным людям на улицах делать нечего.

Над северным горизонтом, откуда ни возьмись, начала собираться гроза.

С севера тучи устремились на юг, супротив ветра, чего тучам вовсе не полагается. Раскаты грома в их глубине звучали, точно грохот копыт о земную твердь, хотя никакой земной тверди там, наверху, не было и быть не могло. Грохоту вторил жуткий заливистый лай. Скептические умы лишь пожали плечами, приняв сии звуки за клики стаи диких гусей. Те, кто знал правду, поспешили укрыться.

И не напрасно: яркие вспышки молний озарили то, что крылось за тучами.

По бокам огромными скачками, рыская из стороны в сторону, то вырываясь вперед, то вновь сливаясь со сворой, мчались гончие. Черные псы с красными глазами, белые псы с красными ушами – все они и издавали этот ужасный лай да утробный вой, ничуть не похожий на голос любой из собак, когда-либо взращенных смертными.

Коней, подкованных златом и серебром, окружал зловещий призрачный ореол. Созданные из дымки тумана, из копен соломы, а то и из дивных существ, решивших принять конский облик, они мчались по небу с пугающей, сверхъестественной быстротой. Что же до всадников… Всадники в седлах были страшны и в то же время прекрасны.

Оленьи рога вздымаются к небу огромной ветвистой короной. Крылья расправлены, кончики перьев так и свищут в токах буйного ветра. Волосы желты, как золото, рыжи, как пламя, черны, как ночь; в глазах полыхает ярость; руки сжимают мечи да копья из древних легенд…

Забытые короли эльфов, фей и прочих дивных жителей Англии ехали на войну.

Много имен у Дикой Охоты: Дикий Гон, Черная Свора, Гаврииловы Лайки, Дандо и его Псы… Сегодня все ее лики и все имена, сколько ни есть, сошлись вместе ради общего дела.

Смертных они в свои войны не втягивали, и не один десяток лет враг этим пользовался, скрывался за сим щитом, но кое-какую иную, не менее уязвимую цель ни за какими щитами не спрячешь. Ударить по ней… О, это сведет на нет всю ее суть, развеет хранимые ею заклятия! Вдобавок, цель эта, не охраняемая никем, лежит у всех на виду, посреди Лондона, на Кэндлуик-стрит.

Дикая Охота мчалась на город, дабы сокрушить, уничтожить Лондонский камень.

Собор Святого Павла, Лондон,

9 мая 1590 г.

В то время как Луна достигла паперти Собора Святого Павла, ветер, предвестник грозы, уже бушевал во всю силу.

– За входами будут следить, миледи, – предупредила ее Гертруда, получив весть о том, что решительный ход сделан, Дикая Охота знает о тайне Лондонского камня, и битва начнется сегодня, при полной луне. – Но есть среди них один, которого ей от вас не уберечь.

Святой Павел и Белая башня… Два самых первых входа в Халцедоновый Чертог, созданные в свете солнца, заслоненного тенью луны… Правда, последний лежит в стенах королевской крепости, и снизу его стерегут. Но первый находится на христианской земле. Здесь ни одному из дивных стражей долго не выстоять, сколько ни подкрепляй силы бренным хлебом. С тех пор, как Инвидиана заточила Фрэнсиса Мерримэна в подземных покоях, этим входом не пользовался никто.

Вопрос лишь, откроется ли он перед Луной.

С этими мыслями она миновала запертые на ночь лавки книготорговцев. Ветер свистел в ушах, швырял в стены поднятый с земли сор. Вдруг воздух содрогнулся от жуткого рыка. Луна замерла. Над городом сверкнула молния, следом за вспышкой с небес раздался ответный рев.

Подняв взгляд, Луна мельком увидела за шпилем собора их всех. Вот кавалерственная дама Альгреста Нельт, возвышается над землей, словно башня – под сводами Халцедонового Чертога ей этакого роста не достичь нипочем. Справа от сестрицы – сэр Кентигерн, что-то кричит в лицо надвигающейся грозы. Слева – сэр Пригурд; этот безмолвствует, брови нахмурены, во взгляде решимость любой ценой выполнить долг. Из всей их троицы Пригурд всегда нравился Луне более остальных: этот не так жесток, как брат с сестрой, да к тому же являет собой редкий случай придворного, служащего Халцедоновому Двору из верности, сколь она ни ошибочна.

Братья с сестрой стояли во главе Халцедоновой Стражи, рыцарей-эльфов во всем их воинском великолепии: латы блестят серебром, изумрудом и чернью, кони – косматки, брааги[52], гранты[53] – пляшут под седлами, рвутся в бой. Сзади – плотные ряды пехоты: боггартов и баргестов, обайа и гномов, всевозможных гоблинов да паков, и даже скромных малюток-хобани[54], созванных на защиту родного дома – Халцедонового Чертога. Темного, мрачного, обращенного злой королевой в сущий кошмар… но все-таки дома.

Возможно, еще до конца этой ночи Дикая Охота разнесет его по камешкам. Но если позволить себе усомниться, не слишком ли высока цена, дело будет проиграно, не успев начаться.

Стоило взойти на паперть с западной стороны, огромные двери собора распахнулись навстречу. Переступив порог, Луна почувствовала нахлынувшую со всех сторон святость, непривычно близкую, но в то же время не причиняющую никакого вреда: притаившаяся в груди мощь ангельского поцелуя встрепенулась, загудела и, точно пропуск, предъявленный караульным, позволила ей пройти.

Где искать вход, Луна даже не подозревала, однако ангельская сила откликнулась на его близость, словно струна на прикосновение пальцев. Вот она, каменная плита посреди нефа, точно такая же, как и все прочие, но едва нога Луны коснулась ее, все тело дивной охватила дрожь – неудержимая, пробирающая до костей.

Здесь вырывалась наверх, наружу магия дивных. Здесь в недра земли струилась сила священных ритуалов. Здесь Лондон раскрывался книзу, смыкаясь со своим темным отражением.

Опустившись на колени, Луна приложила ладонь к холодному камню. Управлявшие входом чары отозвались. На этом месте Фрэнсис молился, и слово Божье переносило его из мира в мир, да так, что никто и не замечал. Луне открыло путь ангельское прикосновение.

Наблюдай кто-нибудь за нею со стороны, для него пол остался бы точно таким же, как прежде. Раздвинувшиеся плиты и лестницу, ведущую вниз, увидела только Луна.

Что ж, на промедления времени не было. Собравшись с духом, Луна поспешила вперед. Только бы появление Дикой Охоты сделало свое дело…

Халцедоновый Чертог, Лондон,

9 мая 1590 г.

Мраморные стены гудели, дрожали от грома над головой, однако держались прочно.

Инвидиана на троне застыла, как каменное изваяние. Лицо ее не выражало ни малейшего напряжения: с тех пор как жуткая великанша принесла весь о том, что к Лондону скачет Дикая Охота, оно оставалось недвижным, спокойным, ледяным.

Что ни говори, Инвидиане следовало отдать должное: она была истинной королевой. Несколько резких, отрывистых распоряжений, бешеный топот множества ног – и Халцедоновый Чертог приготовился к обороне с быстротою, на взгляд Девена просто-таки невероятной.

Приемный зал почти опустел. Кто не отправился в бой, разошлись – попрятались по комнатам, а то и вовсе бежали в надежде найти убежище где-нибудь вдалеке.

Большинство, однако не все. Недвижную Инвидиану на троне охраняли два эльфа-рыцаря, черноволосые братья-близнецы. Вынув из ножен мечи, они приготовились защищать королеву до последней капли крови. У подножия трона скорчилась смертная женщина с худым, изможденным лицом и мертвым взглядом.

Ну, а Ахилл, по-прежнему одетый лишь в набедренную повязку да сандалии, стоял близ Девена. Казалось, все его тело гудит, как струна, от едва сдерживаемого желания броситься в битву.

Гром набирал силу, и вскоре зал задрожал сверху донизу. С потолка на пол с грохотом рухнул кусок филиграни. Девен поднял взгляд – и едва успел откатиться в сторону, увернувшись от целого листа хрусталя, также упавшего вниз и расколовшегося о камень вдребезги.

Ахилл бросил на него презрительный взгляд и захохотал, поглаживая рукоять архаичного греческого меча на поясе.

Где-то сейчас Луна? Высоко в небе, скачет ему на выручку в рядах Дикой Охоты? У одного из входов, бьется со стражей, преградившей ей путь в Халцедоновый Чертог?

Принесет ли она с собой чудо, в котором он так нуждается?

На это Девен надеялся всею душой. Вот только одного чуда будет мало: едва она войдет сюда, Ахилл с парой эльфийских рыцарей убьют ее на месте.

Между тем при Девене не было ни шпаги, сломанной в схватке с Ахиллом, ни даже ножа. Может, выхватить, отнять оружие у смертного или у одного из рыцарей? Тоже ни единого шанса: пока он борется с одним, двое других прикончат его сзади.

Взгляд Девена упал на осколки хрусталя, усеявшие мраморный пол, и в голову ему пришла неплохая идея.

Говорят, Суспирия назвала возлюбленного Тиресием за провидческий дар. Очевидно, в продолжение сего обычая, Ахилл тоже носит имя великого греческого воина неспроста.

Девен поднял взгляд к потолку. Хрустальные панели в обрамлении серебряной филиграни скрипели, дребезжали, трескались. Сделав вид, будто испугался падения еще одной, он неожиданно метнулся в сторону и покатился по полу поближе к Ахиллу. Когда же он поднялся на колени, его окровавленную ладонь холодил длинный бритвенно-острый осколок хрусталя.

Взмахнув обретенным оружием, он полоснул Ахилла по ногам, над самыми пятками, рассекая ничем не защищенные сухожилия.

Смертный пронзительно вскрикнул и упал – поверженный, но не убитый, а рисковать Девен не мог. Подхватив с пола обломок серебряной филиграни, он что есть сил ударил врага по голове. Лицо Ахилла залилось кровью, мускулистое тело разом обмякло.

В следующий миг Девен сорвал с его пояса меч и едва успел развернуться навстречу подбегающим рыцарям.

* * *

Дворец стонал и дрожал от грохота битвы, бушующей наверху. Долго ли Нельтам с их воинством удастся продержаться против Дикой Охоты?

Луна бежала прямиком к приемному залу. Комнаты и галереи были пусты: все отправились в бой либо бежали. Полы устилали обломки убранства, не выдержавшего сотрясений. Двери в приемный зал оказались затворены, но караула при них, против обыкновения, не было. Тут бы Луне остановиться, приоткрыть створку, прислушаться, кто там, внутри, но на это недоставало ни времени, ни мужества.

Настежь, распахнув двери, Луна ворвалась в зал.

Как только она переступила порог, горло стиснула жилистая рука и кто-то поволок ее за собой, спиною вперед. Луна вскинула руки, потянулась назад, и пальцы ее запутались в копне нечесаных волос.

«Эвридика! Луна и Солнце, она все знает…»

У стены в луже собственной крови лежал Ахилл. Невдалеке стонал, корчился на полу в безуспешных попытках подняться сэр Кунобель из Халцедоновой Стражи. Однако его брат, Керенель, твердо стоял на ногах, держа острие шпаги у горла Майкла Девена, прижавшегося спиной к колонне.

– Итак, – заговорила Инвидиана с неприступной высоты трона, – я вижу, ты предала меня целиком и полностью. И все – ради этого?

Девен был порядком потрепан: весь в синяках, правая ладонь кровоточит, дублет иссечен клинками противников, едва не достигшими тела. Взгляды их встретились. До Девена было не так уж и далеко. Если бы только подойти вплотную, всего на миг…

Один-единственный поцелуй. Стоит ли он их жизней? Что произойдет, когда ее губы коснутся его губ?

Немалым усилием воли Луна заставила себя повернуться к Инвидиане.

– Ты задумала казнить нас обоих.

Теперь, когда Луна знала, откуда взялась Инвидианина красота, облик королевы казался ужаснее прежнего.

– Обоих? – злорадно, торжествующе улыбнулась Инвидиана. – Возможно. А может, и нет. Он, видишь ли, вкусил эльфийского вина и уже становится нашим. После того, как они сделают первый шаг, их так легко завлечь дальше. К тому же ты лишила меня двух любимых игрушек. Пожалуй, заменить их хоть одной новой будет вполне справедливо.

Теперь и Луна отметила неестественный блеск его глаз и нездоровый румянец щек на фоне общей бледности кожи. Верные знаки. Сколько же он выпил? Сколь глубоко увяз в рабстве у дивных? Как знать… Но, может быть, этого мало?

Луна вновь повернулась к Инвидиане.

– Он очень упорен. Если он выпил хотя бы глоток, твоя власть действительно велика. Но человек достаточно сильной воли может от этого освободиться – взять да впредь отказаться от еды и питья. Я его знаю и говорю: ты его потеряешь. Он умрет от голода и жажды, но ничего не примет ни от тебя, ни от твоих придворных.

Инвидиана презрительно скривила губу.

– Что за предложение у тебя на уме? Говори, изменница, пока у меня не лопнуло терпение.

Костлявая рука Эвридики сдавила горло, грозя задушить Луну насмерть.

– Обещай сохранить ему жизнь, и я уговорю его принять новое угощение, – прохрипела Луна.

– Я не даю обещаний, – процедила Инвидиана, выплескивая наружу накопившуюся злость. – Не тебе торговаться со мной, изменница! Мне нет нужды выполнять твои просьбы.

– Я это понимаю.

Луна позволила телу обмякнуть: Эвридике недоставало сил удержать ее на ногах, и посему ей удалось опуститься на колени, а смертной пришлось навалиться ей на спину.

– Что же, терять мне нечего. Осталось только молить, – продолжала она, наперекор сжимающей горло руке склонив голову, – молить и предлагать свою помощь в надежде добиться для него сей невеликой милости.

Инвидиана задумалась. Казалось, каждый новый миг ее размышлений медленно, капля по капле, вытягивает душу.

– Отчего бы тебе желать этого?

Луна смежила веки.

– Оттого, что я люблю его и не хочу его смерти.

Негромкий презрительный смех: должно быть, Инвидиана обо всем догадалась, однако признание Луны ее позабавило.

– А что заставит его принять от тебя то, чего он не примет от нас?

Ногти до боли впились в ладони, оставляя на коже крохотные розовые полумесяцы.

– Живя при дворе смертных, я наложила на него чары и завладела его сердцем. Он сделает все, о чем я ни попрошу.

Стены приемного зала по-прежнему содрогались от грохота битвы. Все, что могло упасть, давно попадало на пол – вскоре настанет черед самого дворца.

Рука Эвридики на горле разжалась.

– Докажи правдивость своих слов, – велела Инвидиана. – Докажи, что сей смертный послушен тебе, точно кукла. Пусть твоя любовь станет ему проклятием, и, может быть, я прислушаюсь к твоей мольбе.

Опершись дрожащей рукой на холодный мрамор, Луна поднялась на ноги, и Эвридика протянула ей слегка помятую чашу, до половины налитую вином. Приняв ее, Луна склонилась перед королевой в глубоком реверансе, и лишь после этого повернулась лицом к Майклу.

Взгляд его синих глаз оставался непроницаемо холоден. Сообщить ему о задуманном, предупредить, что слова ее лживы, что никаких чар она на него не накладывала, и что она прежде убьет его, чем отдаст Инвидиане на муки, подобные коим пережил Фрэнсис, она никак не могла. Все это – дело будущего, если, конечно, оно у них есть.

Сейчас важнее всего было одно: хотя бы на миг оказаться с ним рядом.

Сэр Керенель отступил в сторону, освобождая ей путь, однако острия шпаги от горла Девена не отвел, а в свободной руке его блеснул направленный острием на Луну кинжал. Подступив к Девену, Луна слегка подалась вперед и улыбнулась ему, словно прибегнув к наложенным чарам.

– Выпейте за мое здравие, мастер Девен.

Взметнувшаяся в воздух рука Девена выбила чашу из ее пальцев. Едва сия преграда исчезла, Луна бросилась вперед и приникла к его губам.

И как только губы их встретились, как только Луна впервые поцеловала его в собственном облике, не скрываясь за маской, под сводами Халцедонового Чертога раздался чистый и громкий голос.

– Да будут отныне свободны все те, кого любовь привела в оковы, – сказал голос на том языке, что превыше всех мирских языков.

* * *

Лоб Девена вновь обожгло огнем – словно бы шестью искорками, выстроившимися в круг, и с губ его сквозь поцелуй сорвался сдавленный крик. Выходит, сейчас он умрет?

Но нет, то был чистый огонь, белое пламя, выжегшее без остатка все, оставленное колдовской брошью, и боли он не причинил. Когда же все кончилось, Девен почувствовал: теперь он свободен.

И не только он.

Эльф-рыцарь выронил оружие и неуверенным шагом побрел прочь, вытянув перед собою руки, точно явление ангела лишило его зрения. Смертная женщина корчилась на полу, разинув рот в беззвучном крике.

А в центре зала, в том самом месте, где Девен читал «Отче наш», стоял худощавый темноволосый человек с глазами, синими, точно сапфиры.

Стоял Фрэнсис Мерримэн вольготно, прямо, расправив плечи, высоко подняв голову, и взгляд его был ясен. На глазах изумленного Девена от него отделилась тень – все, что осталось от Тиресия, его безумного отражения, долгие годы бродившего по этим залам. Но то была только тень: смерть освободила его из когтей беспощадных грез и снова сделала тем, кого когда-то любила Суспирия.

Под его безмятежным взглядом ледяное спокойствие Инвидианы треснуло и рассыпалось в прах.

– Обуздай его! – крикнула она женщине на полу, что есть сил вцепившись в подлокотники трона. – Я не звала его…

– Однако я пришел, – отчетливым, мелодичным тенором ответил Фрэнсис Мерримэн. – Я никогда не покидал тебя, Суспирия. Ты думала, будто привязала меня к себе – сперва этой брошью, потом искусством Маргарет…

Услышав это имя, смертная на полу тихо ахнула.

– Но первые, истинные оковы я выковал для себя сам, – продолжал он. – Они мне и тюрьма, и в то же время защита. Они защищали меня от тебя после смерти, потому-то я и не сказал тебе ничего такого, о чем не хотел говорить. И вот сейчас привели меня к тебе.

– Тогда я изгоню тебя! – прорычала Инвидиана. Мелодию ее голоса искажала безудержная ярость. – Ты – призрак, ты – всего-навсего дух! Какой Ад уготован тебе, умершему без покаяния?

Об Аде ей поминать не стоило. Лицо Фрэнсиса омрачилось печалью.

– Тебе не было надобности заключать этот договор, Суспирия. И прятаться от меня не было надобности. Неужто ты думаешь, будто я, с моим-то даром, не замечал, кто ты, какая и от чего страдаешь? Зная об этом, я оставался с тобой, и впредь бы тебя не оставил.

– Оставался со мной? С кем? Со сморщенной, гниющей бренной оболочкой?! Ты помянул о тюрьме, но что ты знаешь о тюрьмах? Каково это – оказаться пленницей собственной плоти, с каждым прошедшим днем придвигаться все ближе к могиле? Быть может, такая судьба и годится тебе, но не мне! Я выполнила его требование, и все напрасно. И что мне было делать – пробовать снова? Ну уж нет! Довольно я терпела эту кару!

Тут ее голос утратил громкость, зазвучал по-прежнему холодно, бесстрастно.

– И тебя терпеть больше не намерена.

С этими словами она вскинула руки. Длинные тонкие пальцы зашевелились во мраке, точно паучьи лапы, и Девен невольно напрягся всем телом. На самом краю зрения сгущалась тьма, куда более непроглядная и нечестивая, чем та, что царила в стенах Халцедонового Чертога. Пожалуй, скверна сей тьмы не уступала в силе чистоте, что принес с собой поцелуй Луны. Готовая хлынуть вперед, тьма ждала лишь одного – приглашения.

Остановил королеву Фрэнсис. Мерной поступью двинулся он к ее трону, и Инвидиана против собственной воли съежилась, подалась назад, пальцы ее замерли в воздухе.

– Души своей ты им не уступила. Такой дурой ты отродясь не была. Нет, ты расплатилась чем-то другим, не так ли? – с неизъяснимой печалью в голосе сказал он. – Я видел все в тот самый день, в саду. Сердце, отданное в обмен на возвращение утраченного…

Лицо Инвидианы исказилось от бешенства – свидетельства признания вины.

Бывший возлюбленный в глубокой скорби глядел на нее.

– Ты отдала им свое сердце. Все свое тепло и доброту. Всю свою любовь. Ад получил все зло, какое ты ни учинишь, а ты – облик нестареющей бессмертной красавицы. Но я знал тебя без этой маски, Суспирия. И знаю, о чем ты запамятовала.

С этим он взошел по ступеням к самому трону. Инвидиана, точно разбитая параличом, не сводила с него немигающего взгляда.

– Ты отдала свое сердце за многие годы до того, как продать его дьяволу, – сказал Фрэнсис. – Ты отдала его мне. И вот я тебе его возвращаю.

Склонившись к Инвидиане, призрак возлюбленного поцеловал ее – совсем как Луна за считаные минуты до этого поцеловала Девена. Под сводами Халцедонового Чертога раздался пронзительный, исполненный отчаяния крик. Безукоризненное, щемяще прекрасное лицо Инвидианы ссохлось, покрылось густой паутиной морщин, да и сама Инвидиана съежилась, утратила былую внушительную стать. Теперь та, что сидела на троне, могла показаться девчонкой, отроковицей, из шалости забравшейся в отцовское кресло… вот только ни одна девочка в мире не может выглядеть столь старой.

При виде древнего, неимоверно дряхлого создания, которым сделалась Инвидиана, Девен содрогнулся от отвращения.

Как только договор с Преисподней утратил силу, а королева Халцедонового Двора – былую красу, призрак Фрэнсиса Мерримэна начал истончаться, таять в воздухе, точно туман. Последние его слова разнеслись по залу негромким шепотом:

– Я буду ждать тебя, Суспирия. Я никогда тебя не покину.

С этими словами призрак окончательно скрылся из виду.

– Прошу… не покидай меня.

Теперь перед троном владычицы Халцедонового Чертога остались только Девен да Луна. Общее молчание нарушил странный возглас, негромкий, но полный страсти – отчасти злобный рык, отчасти пронзительный визг. Казалось бы, сидевшее перед ними создание давно утратило способность к передвижению, однако же подалось вперед и поднялось на ноги. Расставшись с молодостью и красотой, и даже со звучным, мелодичным голосом, Инвидиана отнюдь не лишилась способности внушать трепет, и в эту минуту от нее явственно, будто жаром от кузнечного горна, веяло жгучей ненавистью.

– Все это навлекли на меня вы! – проскрежетала она, испепеляя Девена с Луной взглядом.

С тревогой оглянувшись на Девена, Луна открыла рот, но Девен шагнул вперед и встал меж своею леди и обезумевшей дряхлой королевой. Он понял, что видит в глубине ее глаз: ярость лишь укрывала собой бездны, полные муки. К ней воротилось сердце, а с ним – все утраченные и забытые чувства, включая сюда и раскаяние в том, как обошлась она с любимым.

Что ж, нужно рассказать ей обо всем, иначе будет поздно: другой возможности не представится.

– Суспирия…

Назвать ее этим именем следовало непременно. Кусочки мозаики в голове сложились в единое целое, и Девен продолжал, нимало не задумываясь:

– Суспирия, я знаю, отчего ты до сих пор проклята.

Эти слова заставили дряхлую ведьму вздрогнуть.

– Ты почти все сделала верно, – сказал Девен. Луна, шагнув вперед, встала с ним рядом. – Ты искупила свою ошибку. Халцедоновый Чертог был творением, достойным легенд, местом, где дивные могут спокойно жить рядом со смертными, местом, где оба народа могут встречаться друг с другом. Ты многое сделала правильно. И только одной вещи не поняла. Сын вождя полюбил тебя, но ты погнушалась бренностью преходящего бытия, не так ли? И не смогла соединить с ним жизнь. И потому отвергла его, отвергла его любовь, как ничего не стоящий пустяк – чего она может стоить, если так скоро погибнет? Но многие годы мук, должно быть, кое-чему тебя научили, как и было задумано – иначе ты не создала бы этого великолепного дворца. И не полюбила бы Фрэнсиса Мерримэна.

Присутствие Фрэнсиса Девен чувствовал до сих пор. Быть может, призрак и исчез, однако Фрэнсис остался рядом, ведь он сам сказал, что никогда не оставит Суспирии. Его любовь объединяла их по-прежнему.

Вдобавок, он и ей вернул способность любить.

– Да, ты все сделала верно, – продолжал Девен. – А ошибку совершила после, когда сама не поверила в это. Увидев перед собою будущее рядом с любимым, представив себе, как страдаешь, подобно смертным, стареешь, дряхлеешь, в то время как он остается вечно юным, ты снова позволила страху и высокомерию взять над собою верх. И потому отвергла его любовь, а вместе с ней – свою любовь к нему. Ты не сумела понять, сколь она ценна.

Сердце, променянное на то, что она потеряла, – на юность, на красоту, на бессмертие! А ведь ответ был у нее в руках. Оставалась самая малость – принять его, поверить…

«Прошу, не покидай меня», – так сказал на прощание Фрэнсис.

– Теперь перед тобой снова тот же выбор, – прошептал Девен. – Тебя ждет истинная любовь. Оцени же ее по достоинству, не отвергай в третий раз.

Как известно, сей мир живет по определенным законам, и ни Инвидиане, ни Луне их объяснять не требовалось. Один из этих законов гласит: что сделано трижды, сделано навсегда.

Тут – впервые с тех пор, как торговалась с Инвидианой – заговорила и Луна.

– Полюбив, мы не можем взять чувств обратно, – сказала она. – Можем лишь наслаждаться всем, что они нам приносят – не только радостью, но и горем, не только надеждами, но и скорбями. Теперь он настолько же дивный, насколько и смертный. Не знаю, куда ты пойдешь, но ты вполне можешь пойти с ним.

Суспирия отняла от сморщенного лица иссохшие костлявые ладони, усыпанные «печеночными пятнами». Девен не сразу сумел понять, что она плачет – столь глубоки были овраги морщин, в которых прятались слезы.

Инвидиана была злой. Суспирия – нет. Сердце Девена сжалось от боли, и в тот же миг в его ладонь скользнула рука Луны.

Перемены начались исподволь, едва заметно для глаз. Поначалу Девен и не заметил, как старческие морщины сделались не столь уж глубоки, а «печеночные пятна» поблекли. Совсем недавно одряхлевшая на его глазах, теперь Суспирия на глазах молодела. Спустя недолгое время старость отступила прочь, открыв взгляду лицо той, кого полюбил Фрэнсис.

Та же бледная кожа, те же черные, словно тушь, волосы, те же черные глаза и алые губы… однако прежнее совершенство, внушавшее страх и тревогу, уступило место обычной красоте дивных, заметно – достаточно, чтоб захватило дух – непохожей на человеческую, но не внушающей невыносимой жути, не леденящей кровь. Естественной.

Последняя слезинка, прозрачная, словно хрусталь, повисла на кончиках ее ресниц и пала вниз.

– Благодарю вас, – прошептала Суспирия.

С этими словами она, подобно Фрэнсису Мерримэну, начала истончаться, рассеиваться в воздухе, а когда трон опустел, Девен понял: оба ушли навсегда.

* * *

Какое-то время оба молча стояли у трона, невдалеке от мертвого Ахилла да сжавшейся в комок Эвридики и пары эльфийских рыцарей, а Луна никак не могла свыкнуться с тем, что видела и пережила.

Но вот одна из колонн треснула, переломилась надвое, и Луна осознала: гром не утих – напротив, звучит много ближе.

А Суспирия ушла.

– Что это? – спросил Девен, заметив страх на ее лице.

– Дикая Охота, – сбивчиво заговорила Луна. – Я собиралась просить Суспирию… Камень… сестры думают, что короли могут сменить гнев на милость, откажись она от власти… но теперь ее нет. Что же будет?

Не успела Луна договорить, как Девен сорвался с места и очертя голову помчался через зал, направляясь к трону. Нет, не совсем: обогнув трон сбоку, он уперся ладонями в серебряную спинку и поднажал.

– Помоги!

– В чем? – не поняла Луна, однако послушно двинулась к нему. – Трон ничего не значит. Нам нужно найти Лондонский камень…

– Он здесь! – От напряжения на тыльной стороне его ладоней вздулись жилы, но трон не сдвинулся с места ни на дюйм. – Потайная ниша… я ее видел…

На миг Луна замерла, но тут же бросилась к трону и принялась толкать его с другой стороны.

Трон, защищая свое сокровище, заскрипел, но даже не шелохнулся.

– Помогите! – зарычала Луна.

Возможно, повинуясь приказу инстинктивно, а может, попросту не желая погибать от рук Дикой Охоты, вначале сэр Керенель, а за ним и Эвридика поднялись с пола и присоединились к ним. Вчетвером им удалось отодвинуть трон от стены настолько, чтоб Девен с Луной смогли проскользнуть в открывшуюся брешь.

Потайная ниша за троном оказалась невелика: внутри едва хватало места для них двоих да камня, свисавшего с потолка. Из шероховатой, изъеденной временем глыбы известняка торчал меч: клинок наполовину ушел в камень, рукоять висела как раз на той высоте, куда способна дотянуться рука женщины необычайно высокого роста.

Какой от этого меча будет толк, когда одна из заключивших договор сторон отошла в мир иной? Этого Луна не знала, однако если отнести его Дикой Охоте как доказательство низвержения Инвидианы… слабовата, конечно, надежда, но ничего лучшего в голову не приходило.

Вот только до рукояти ей было не дотянуться. Луна взглянула на Девена, но тот лишь головой покачал: Инвидиана намного превосходила ростом даже его, да и касаться меча дивных ему, очевидно, не хотелось.

– Подсади меня, – велела Луна.

Испачканные запекшейся кровью ладони Девена легли на ее талию. Собравшись с силами, он вскинул Луну в воздух, насколько сумел высоко.

Рука Луны сомкнулась на рукояти меча, но меч из камня не выскользнул.

Вместо этого он повлек Луну, а с нею и Девена, кверху.

Кэндлуик-стрит, Лондон,

9 мая 1590 г.

От неожиданности желудок ухнул куда-то вниз. С головокружительной скоростью возносясь из потайной ниши на улицу города, Луна поняла, в чем дело. Наполовину ушедший в землю, Лондонский камень вовсе не тянулся вниз до самого Халцедонового Чертога. Тот, нижний Камень был попросту отражением верхнего, центральной осью огромного здания, созданного Суспирией и Фрэнсисом. В сей краткий, выворачивающий наизнанку душу миг Луна словно оказалась не только у Лондонского камня, но и в Соборе Святого Павла, и в Тауэре, и близ городской стены, и на берегу Темзы.

Когда этот миг миновал, Луна обнаружила, что стоит рядом с Девеном на Кэндлуик-стрит, по-прежнему сжимая в руке меч. Повсюду вокруг гремел бой. Одни все еще бились в небе, другие перенесли битву на улицы, и оттого лязг оружия несся со всех сторон – с Буш-лейн, и от церкви Девы Марии и Святого Ботольфа, и от Святого Суитина, сходясь воедино здесь, вокруг них. От воя собак мурашки бежали по коже, а кто-то трубил в рог, и его зов эхом несся над крышами, однако Луна не замечала ничего, кроме нескольких всадников, остановившихся в каких-то нескольких шагах перед нею.

– Довольно! – во весь голос вскричала она, вскинув меч к небу.

Казалось бы, ее крику нипочем не прорваться сквозь оглушительный рев битвы, однако он прозвучал громче охотничьего рога, немедля заставив всех и вся остановиться и смолкнуть.

Отовсюду, где только что гремел бой, на нее устремились изумленные взгляды. Сэра Кентигерна Луна не видела, но сэр Пригурд, широко расставив ноги, стоял с окровавленным двуручным мечом в руках над неподвижным телом сестры. Не оказалось нигде и Видара. На чьей стороне он бился? А может быть, вовсе сбежал?

Но этот вопрос вполне мог подождать. В воцарившейся над городом тишине Луна опустила меч, направив острие клинка на верховых – на древних владык дивных Англии.

– Вы принесли в мой город войну! – грозно сказала она. Голос ее прозвучал, точно приглушенное эхо приказа, остановившего битву. – И сейчас унесете ее прочь.

Их фигуры и лица казались смутно знакомыми, полузабытыми тенями былых – едва-едва сорокалетней давности – времен. Быть может, прежде один из них был ее королем? Уж не этот ли, с оленьими рогами да диким, беспощадным взором, что тронул коня вперед?

– Кто ты такая, чтоб отдавать нам приказы?

– Я – королева Халцедонового Двора, – ответила Луна.

Слова эти сорвались с языка сами собой. Девен, стоявший рядом, оцепенел. Меч в руке едва не задрожал, но проявить удивление Луна не посмела.

– Титул узурпаторши, обманом взошедшей на трон! – злобно оскалился эльфийский король. – Мы пришли вернуть свое и сметем с пути любого, кто вздумает нам помешать.

Руки крепче стиснули древки копий. Еще минута – и бой возобновится…

– Я – королева Халцедонового Двора, – повторила Луна и, повинуясь тому же инстинкту, что подтолкнул ее к сему заявлению, добавила: – Но не королева дивных всей Англии.

Взгляд всадника, увенчанного рогами оленя, полыхнул яростнее прежнего.

– Объяснись.

– Инвидианы больше нет. Договор, что помог ей лишить вас власти, расторгнут. Я вынула из Лондонского камня ее меч, посему власть в городе принадлежит мне. К вам же вернутся короны, отнятые ею многие годы назад.

– Но Лондон останется твоим? – заговорил рыжеволосый король.

Этот держался не столь враждебно, как его спутник. Повернув меч острием книзу, Луна взглянула ему в глаза, как равная.

– До постройки Чертога этим местом пренебрегали, ибо дивные живут в лощинах и полых холмах, подальше от глаз смертных. Халцедоновый Чертог – редкое исключение, а власти вашей в этих землях не было никогда. Пусть Инвидиана не могла претендовать на власть над всей Англией, но здесь, в этом месте, она сама создала себе царство, и отныне оно по праву мое.

Нет, в замыслах Луны ничего подобного не было. Прежде она собиралась лишь отнести королям этот меч как доказательство низвержения Инвидианы и просить их о мире. Однако, едва утвердившись ногами на городской земле, она почувствовала: Лондон принадлежит ей. Пусть они и короли, но оспаривать ее власть над столицей не вправе.

– Сегодня обеим сторонам еще предстоит оплакать погибших, – мягче, спокойнее, но столь же властно, как прежде, сказала она. – Но в самом скором времени нам, всем королям и королевам английских дивных, надлежит встретиться мирно, а после того, как мы заключим договор, добро пожаловать в мои владения.

Первым оказался рыжеволосый король. Он развернул коня так, что передние его копыта взвились в воздух, и испустил громкий клич. Следуя его примеру, рассеянные по городу отряды воинов вновь поднялись в небо и скрылись из виду. Одни за другим, отправились восвояси и прочие короли. Каждый уводил с собой часть Дикой Охоты, и вскоре вокруг не осталось никого, кроме подданных Луны.

Один за другим, они преклонили перед нею колени.

Оглядевшись, Луна увидела на земле много недвижных тел. Кое-кого еще можно было спасти, но не всех. Сами того не зная, они заплатили кровью и жизнью за ее корону.

Да, будет непросто. Сэр Кентигерн и кавалерственная дама Альгреста, если останутся живы… леди Нианна… Видар, если удастся его отыскать… не говоря уж о бессчетном множестве остальных, привыкших когтями и зубами пробивать себе путь наверх и жить в вечном страхе перед королевой.

Изменить это – дело небыстрое, но тем больше причин начать его прямо сейчас.

– Возвращайтесь в Халцедоновый Чертог, – велела Луна своим новым подданным. – Соберемся в ночном саду, и я объясню, что здесь произошло.

Все поспешили скрыться во мраке, оставив Луну с Девеном одних посреди Кэндлуик-стрит, под стремительно разбегавшимися в стороны тучами.

* * *

Осознав, что им наконец-то больше ничто не грозит, Девен медленно перевел дух. Все тело ныло, от голода мутилось в голове, но торжествовать победу это ничуть не мешало. Взглянув на Луну, он широко, от души улыбнулся. С чего начать разговор, без коего не обойтись? Она ведь теперь королева… поди пойми, что об этом и думать!

Едва успев улыбнуться в ответ, Луна замерла.

Да, Девен тоже услышал его: звон одинокого колокола вдалеке – похоже, где-то в Криплгейт.

Настала полночь. Скоро в столице зазвонят все колокола, сколько ни есть, от самых крохотных приходских церквушек до Собора Святого Павла. А Луна – здесь, под открытым небом, совершенно беззащитная, ведь ангельская сила покинула ее!

Мало этого. Звон повредит не только ей. Он уничтожит кое-что еще.

Девен почувствовал это, еще поднимаясь наверх сквозь Лондонский камень. Собор Святого Павла… Там, посреди нефа, остался открытым, распахнутым настежь один из двух изначальных входов в Халцедоновый Чертог, прямой путь из мира смертных в мир дивных.

Священные звуки, двенадцать ударов великого колокола, разрушат, сведут на нет все чары, позволяющие Халцедоновому Чертогу существовать.

– Дай руку!

Не дожидаясь ответа, Девен схватил Луну за руку и поволок в сторону, к Лондонскому камню.

– Внутри опасно! – вскрикнула Луна, дрожа всем телом, точно лист на ветру: следом за первым колоколом зазвонили другие.

Девен с маху хлопнул ладонью по шероховатой поверхности известняка.

– Внутрь мы не пойдем.

Камень являл собой центральную ось Лондона и его темного отражения, основу, связующую то и другое. Суспирия создала этот дворец не одна, так как одна бы просто не справилась: подобное может быть сотворено только объединенными силами смертных и дивных. А Фрэнсис Мерримэн – Девен мог прозакладывать жизнь – был истинным лондонцем, рожденным не далее границ, в коих слышен звон лондонских колоколов.

Как и сам Девен.

Держа руку на сердце столицы, Девен всей душой воззвал к силам, оставленным здесь предшественниками, другой точно такою же парой. Он вкусил вина дивных, Луна хранила в сердце ангельскую мощь. Оба они изменились, оба принадлежали не к одному – к двум мирам, и Халцедоновый Чертог отозвался, ответил.

За ним откликнулись Темза, и городская стена, и Тауэр, и собор.

И вот к общему хору присоединился великий колокол Святого Павла. Звук нахлынул волной, пронизавшей насквозь все тело. Точно волнорез, хранящий гавань от шторма, Девен принял всю силу его удара на себя и велел входу затвориться.

Четвертый удар… восьмой… и, наконец, двенадцатый. Последние отголоски ударов колокола Святого Павла стихли, а следом за ним умолкли и все остальные лондонские колокола. Дождавшись полной тишины, Девен отнял ладонь от камня и медленно, с опаскою поднял взгляд. Что, если он ошибся? Что, если он спас Чертог, а Луну оставил без защиты, и она рассыпалась, обратилась в ничто?

Но нет, опасения оказались напрасны. Подняв взор, Девен встретился взглядом с Луной, а та, улыбнувшись, привлекла его к себе, припала губами к его губам.

– Я назову тебя первым из своих рыцарей – если, конечно, ты согласишься назвать меня своей леди.

Воспоминания:

9 января 1547 г.

Он шел вдоль длинной, украшенной колоннадой галереи, вслушиваясь в стук собственных каблуков, изумленно поглаживая ладонью каменные бока колонн. Великий дворец никак не мог появиться здесь, сделавшись явью в течение считаных минут, однако он видел это собственными глазами. Видел, и, более того, тоже приложил к его сотворению руку…

Эта мысль кружила голову до сих пор.

Дворец был огромным, куда больше, чем он ожидал, и пока что почти пустым. Сестры, хотя и заглядывали время от времени в гости, предпочли остаться дома. «Ничего, – уверяли они, – как только слух разойдется, как только дивный люд в это поверит, другие придут, непременно придут».

Однако сейчас весь этот дворец принадлежал только ему да женщине, которую он разыскивал.

Отыскалась она в саду – так они называли это место, хотя до сада ему было еще далеко: скамью на берегу Уолбрука окружали лишь несколько нарядных цветочных кустиков, подаренных сестрами на новоселье. Она сидела не на скамье, а рядом, на голой земле, и задумчиво, отстраненно шевелила опущенными в воду пальцами. В саду царила приятная прохлада – совсем не то, что зимняя стужа, сковавшая мир наверху.

Когда он сел рядом, она даже не шелохнулась.

– Вот, еще семян принес, – сообщил он. – Дара сажать да растить у меня нет, но не беда, Гертруду уговорим, ведь это не розы.

Она не ответила. В глазах его отразилась тревога и нежность.

– Суспирия, взгляни на меня, – сказал он, взяв ее за руку.

Глаза ее блестели от слез, однако гордость не позволяла ей плакать.

– Все это впустую, – заговорила она. – Ничего не вышло.

В ее мелодичном голосе слышалась дрожь.

– А помнишь этот звук, полчаса назад?

– Какой звук?

– Вот именно, – победно улыбнулся он. – Полчаса назад звонили колокола всех церквей в Лондоне, а ты ничего не слыхала! Наш дворец – укромная тихая гавань, другой такой не существовало даже в легендах. Со временем здесь соберется множество дивных, а ты говоришь: все впустую!

Высвободив руку, она вновь отвернулась в сторону.

– Но проклятие так и осталось со мной.

Да, разумеется… Суспирию Фрэнсис знал куда дольше, чем можно было подумать, взглянув на его лицо: среди смертных он не жил уже много лет. Этот дворец сам по себе был грандиозным предприятием, задачей, приводившей обоих в восторг. Как они оба мечтали о великих делах, которые смогут свершить, когда он будет построен! Но изначальная цель сей затеи была иной, и Суспирия не забывала о ней ни на миг.

Да, в этом смысле все их старания действительно пропали даром.

Придвинувшись ближе, он нежно обнял ее и привлек к себе. Суспирия покорно прилегла, опустив голову к нему на колени. «Может, сказать ей правду? – подумал он, бережно откинув с ее лица непослушную прядь волос. – Может, признаться?» Он знал: это лицо – лишь иллюзия, созданная, чтоб спрятать за нею старость и увядание. Знал, и правда его не отпугивала. Пугало другое: не оттолкнет ли ее его признание? Что она скажет, узнав, что ему все известно?

Посему он, как всегда, промолчал и прикрыл глаза, на время забыв обо всем, кроме ее шелковистых волос да тихого плеска Уолбрука.

Этот негромкий звук освободил его от оков разума, повлек туда, где хватка времени слабеет и разжимается, и там, в этом месте, перед ним возник образ…

Почувствовав перемену, Суспирия высвободилась из его замерших рук, села, заключила его лицо в ладони.

– Видение?

Не в силах вымолвить ни слова, он кивнул.

Лицо Суспирии озарилось знакомой мечтательной, нежной улыбкой. В последнее время он видел ее нечасто.

– Мой Тиресий, – проворковала она, гладя его по щеке. – Что же ты видел?

– Сердце, – шепнул он в ответ.

– Чье сердце?

Фрэнсис только покачал головой. В который раз он видел, но не понимал…

– Сердце, отданное в обмен на яблоко из нетленного, вечного золота. Что это значит, понять не могу.

– Я тоже, – призналась Суспирия. – Однако смысл твоих видений ускользает от нас не в первый, и, думаю, не в последний раз.

Совершив над собою усилие, он сумел улыбнуться.

– Неважный из меня провидец. Похоже, я слишком долго прожил среди вас и больше не могу отличить настоящих видений от собственных фантазий.

Суспирия рассмеялась, и Фрэнсис счел это победой.

– Какие игры мы с тобой можем разыгрывать! Ведь большинство дивных готовы принять за истинные пророчества самые странные вещи. Можно отправиться ко двору Герна[55] и учинить там великое замешательство.

Чтоб ей стало легче на сердце, он с радостью согласился бы и на эту затею, пусть даже рискуя навлечь на себя гнев великого короля в венце из оленьих рогов. Но тут его внимание отвлек новый звук. К негромкому журчанию ручья прибавились чьи-то шаги, донесшиеся из коридора, ведущего к саду.

Услышала их и Суспирия. Поднявшись, оба увидели в арочном проеме пухлую фигурку Розамунды Медовар. Мало этого, явилась она не одна: за нею стоял незнакомый Фрэнсису дивный – усталый, в дорожной пыли, с огромным вьюком за плечами.

Фрэнсис взял Суспирию за руку. Та вопросительно подняла брови.

– Похоже, к нам прибыл новый жилец. Идем, поприветствуем его вместе.

Большой Виндзорский парк, Беркшир,

11 июня 1590 г.

Должно быть, этот дуб стоял здесь от начала времен – столь он был огромен и древен. Его толстые ветви тянулись в стороны, точно могучие руки, укрывая землю у корней изумрудными тенями.

Под этим пологом собралось более четырех десятков гостей. Такого собрания дивных владык еще не видела Англия! Сошлись они со всей страны, из Камберленда и Нортумберленда, из Корнуолла и Кента, и со всех межлежащих земель – короли и королевы, лорды и леди и прочие великие да знатные особы, а в стороне, в почтительном отдалении, выстроилась их свита… От всего этого великолепия просто захватывало дух!

Встречу назначили здесь, на нейтральной территории, вдали от спорных земель и дивного чертога, который многие до сих пор почитали творением неестественным, символом презренной узурпаторши. Здесь, под надежной защитой древнего дуба, древа королей, им предстояло обсудить возникший спор – и, в конечном счете, признать право новой королевы на трон.

Но Луна знала: все это – только формальность. Ее право на Лондон было признано в ту минуту, когда Дикая Охота повиновалась приказу уйти. Рассеянно поглаживая рукоять меча, внимала она пышной, витиеватой речи одного из королей о традиционных правах дивного монарха. Наследовать трон Инвидианы ей вовсе не хотелось: слишком уж много мрачных воспоминаний это влекло за собой, а камней Халцедонового Чертога вовек не отмыть от крови, но этого решения, как и всех остальных, было уже не изменить.

Речи затянулись надолго. Сопредельные владыки упивались вновь обретенным достоинством и властью, и к этому Луна была готова. Однако со временем их многословие успело порядком ей надоесть, и представившейся, наконец, возможностью высказаться она воспользовалась с искренней радостью.

Держа в руках Лондонский меч в ножнах, она обвела взглядом собравшихся королей. Надетое в этот день платье полуночно-синего шелка, сверкавшее лунным светом и бриллиантами, казалось чрезмерно броским: Луна отнюдь не забыла, как, выпав их фавора, пряталась по закоулкам Халцедонового Чертога, кутаясь в лохмотья собственных нарядов. Однако платье было выбрано неспроста: многие из собравшихся одевались в кожу или листву, не столь явно напоминавшие одеяния смертных, Луне же непременно следовало подчеркнуть одно немаловажное обстоятельство. Памятуя об этом, она перевела взгляд за спины собравшихся прямо под дубом, на рыцарей и дам, ожидавших в стороне.

Подняв руку, она поманила его к себе.

Майкл Девен, стоявший между сестер Медовар, замешкался, заколебался, чего и следовало ожидать. Однако Луна, не сводя с него взгляда, вопросительно приподняла бровь. Пришлось ему выйти вперед и встать за ее левым плечом, заложив руки за спину. Подобно Луне, он был одет в небывало роскошный наряд, сшитый для него дивными мастерами специально к этому дню.

– Те, кто сегодня собрался здесь, – заговорила Луна, – вспоминают Инвидиану без всякой любви. Я сама вспоминаю житье под ее властью с болью. Но сейчас прошу вас вспомнить кое-кого другого – женщину по имени Суспирия. Ее попытка… Некоторые скажут: подобное вне наших сил. Другие заявят, что и пытаться незачем, что смертные и дивные всегда жили врозь, и пусть сей порядок останется неизменным.

– Однако мы живем здесь, в лощинах и полых холмах, потому что сами не верим в этакое разграничение. Потому что выбираем из них, из людского рода, возлюбленных, и повитух для наших детей, поэтов для наших чертогов и пастухов для наших стад. Потому что помогаем им защитными чарами, воодушевляем их в битвах и даже облегчаем скромный обыденный труд ремесленников да домохозяек. Так ли, иначе, а жизнь наша вплетена в их жизнь – возможно, к добру, возможно, к худу, но житьем врозь это не назовешь.

– Суспирия поверила в возможность согласия между двумя мирами и, движимая сей верой, сотворила Халцедоновый Чертог. Однако, говоря только о ней, мы совершим ужасную несправедливость, так как упустим половину сути дела: Чертог был сотворен дивной и смертным, Суспирией и Фрэнсисом Мерримэном.

Взяв Девена за руку, Луна потянула его к себе. В ответ Девен крепко сжал руку Луны, однако без колебаний шагнул вперед и встал рядом.

– Не разделяя их веры, я даже не подумала бы заявлять о своих правах на Халцедоновый Чертог, и впредь останусь первой ее поборницей. Пока Халцедоновым Двором правлю я, рядом со мною всегда будет стоять смертный. Смотрите на нас и знайте: вот оно, истинное сердце Халцедонового Двора. И все, кто с этим согласен, всегда будут желанными гостями в его стенах.

В тиши и безветрии летнего дня слова ее слышали все. Кое-кто из королей и их свиты неодобрительно хмурил лбы. Что ж, этого Луна вполне ожидала. Однако хмурились вовсе не все. К тому же, свою позицию, свою политику – сходство с Суспирией, отличие от Инвидианы – она описала предельно ясно, а это и было главной целью сегодняшней встречи.

Разумеется, одними речами дело не кончалось. Вечером будет устроен праздник, и Луна, как королева, обязана на нем присутствовать, однако прежде должны произойти еще две вещи.

В сумерках они с Девеном, вновь рука об руку, пошли прогуляться вдоль берега журчавшего неподалеку ручья. О многом переговорили они за месяц, прошедший со дня памятной битвы, избавились от остатков лжи, поведали друг другу обо всем, что случилось за время их разлуки, и о случившемся, пока они были вместе – о том, что прежде предпочитали держать в секрете.

– Рядом с тобою всегда будет смертный, – сказал Девен. – Но не всегда я.

– Да, с тобой я так не поступлю ни за что, – тихо, серьезно ответила Луна. – Ведь Фрэнсиса искалечила не только жестокость Инвидианы. Жизнь среди дивных рано ли, поздно, а доведет до беды. Я люблю тебя таким, каков ты есть, Майкл, и превращать в сломанную куклу не стану.

Да, полностью оставить ее мир он тоже не мог. Выпитое эльфийское вино подействовало на него, как сила Анаэля – на Луну. Однако миру дивных вовсе ни к чему поглощать его целиком.

– Я понимаю, – отвечал Девен, вздохнув и крепче сжав ее руку. – Понимаю и благодарен тебе за это. Однако отчаяние Суспирии нетрудно понять. Всюду вокруг – бессмертие, да только не для нее…

Остановившись, Луна повернулась к нему, сжала в ладонях его руки.

– Взгляни на это моими глазами, – сказала она. – В жизни смертных столько страсти, столько огня, а мой удел – разве что греться с краю. А когда… – Голос ее дрогнул в предчувствии неизбежной скорби. – А когда ты уйдешь в иной мир, я не стану печалиться и оправляться от скорби, как человек. Быть может, когда-нибудь я полюблю другого, но ни эта любовь, ни горечь этой утраты для меня со временем не померкнут. Отдав свое сердце, забрать его назад я не смогу никогда.

– Но Фрэнсис вернул Суспирии ее сердце, – через силу улыбнувшись, напомнил Девен.

Луна покачала головой.

– Нет, не вернул. Он разделил его с ней и напомнил ей, что она его любит – и ныне, и вовеки.

Девен смежил веки, несомненно, как и сама Луна, вспоминая все, что случилось на их глазах в Халцедоновом Чертоге. Но вот рядом ухнул филин, и он со вздохом расправил плечи.

– Однако у нас дела. Идем, она ждать не любит.

Виндзорский замок, Беркшир,

11 июня 1590 г.

Когда все слуги и камеристки были отосланы прочь и в комнате, кроме них троих, не осталось ни души, Елизавета сказала:

– Думаю, мистрис Монтроз, пора тебе показать свое истинное лицо.

Девен краешком глаза взглянул на Луну. Должно быть, ожидавшая этакой просьбы, она не колебалась ни минуты. Золотистые волосы и сливочно-белая кожа исчезли, открыв перед Елизаветой всю неземную красу королевы эльфов и фей.

Губы Елизаветы на миг сжались, сложившись в жесткую тонкую линию.

– Итак, ты – ее преемница.

– Да.

Не услышав от Луны надлежащего обращения к монаршей особе, Девен внутренне вздрогнул, однако она поступила совершенно верно: Елизавета должна видеть в ней равную, правительницу сопредельной страны.

– И от имени своего народа приношу искренние извинения за зло, причиненное твоему королевству руками Инвидианы.

Елизавета, поигрывая шелковым веером, сверлила Луну пристальным взглядом.

– Вот как… Да, это правда, зла она причинила немало.

Девен никак не мог решить, на какую из королев смотреть, но что-то в поведении Елизаветы натолкнуло его на одну мысль.

– Ваше величество, – заговорил он, обращаясь к престарелой смертной, – давно ли вы знали, что Анна Монтроз – не та, за кого себя выдает?

В темных глазах Елизаветы неожиданно мелькнуло веселье, уголки губ дрогнули в улыбке, гордой и чуточку самодовольной.

– Мои лорды из Тайного Совета с великой заботой приглядывают за действиями моих царственных кузенов в иных странах, – сказала она. – Должен же кто-нибудь приглядеть и за той, что живет по соседству.

Вот это заставило Луну встрепенуться:

– Выходит, ты…

– Знала и о других? Да. Разумеется, не обо всех: несомненно, она подсылала к моим лордам и рыцарям временных агентов, которых я в глаза никогда не видела. Но кое о ком знала. Например… – Тут гордость проступила на лице Елизаветы со всей очевидностью. – Например, о Маргарет Ролфорд.

Луна на миг разинула рот, но тут же опомнилась, вновь приняла достойный вид и почтительно склонила голову, признавая ее правоту.

– Прекрасно подмечено. Можно бы удивиться, что мне позволили остаться при дворе, однако знать агентов врага и приглядывать за ними – куда удобнее, не так ли?

– Именно.

Елизавета с задумчивым видом шагнула вперед. Ростом она превосходила Луну, но лишь самую малость.

– Не могу сказать, что твое появление мне по нраву, – продолжала она. – Слишком уж много ссор, слишком много вражды, все это не так просто забыть. Но я, по крайней мере, надеюсь на мирные отношения.

Луна кивнула. Глядя на них обеих, Девен отметил выбор цветов: Луна оделась в полуночно-синее с серебром, Елизавета – в красно-коричневую парчу с золотом и самоцветами. Ни та ни другая не надела черного, хотя обычно Елизавета черный цвет очень даже жаловала… За разительный контраст с белой кожей и рыжиною волос, или из-за какой-то неявной связи, а то и соперничества с Инвидианой? Как бы то ни было, похоже, обе решили отречься от прошлого – по крайней мере, на сегодня.

Елизавета отвернулась, прошлась по комнате и резко спросила:

– Каковы твои намерения касательно моего двора?

Это и было истинной причиной встречи, истинной целью визита «мистрис Монтроз» в Виндзорский замок. Девен и Луна обговорили все загодя, однако ни тот, ни другая не могли знать, какой ответ хочет услышать Елизавета. Оставалось одно: сказать правду.

– Вопрос деликатный, – ответила Луна. – Скажем так, блюсти равновесие. Инвидиана вмешивалась в ваши дела слишком бесцеремонно, направляя твои действия к собственной выгоде и грубо попирая твои права верховной владычицы. Подражать ей в сем я не желаю. Но также мы не хотели бы видеть Англию павшей под натиском католических сил. Не стану говорить за все королевства дивных, но, если тебе придется обороняться, Халцедоновый Двор придет на помощь.

Елизавета неспешно кивнула, обдумывая услышанное.

– Понимаю. Что ж, договорами я сыта по горло, и ни о каких мечах в камне, связующих нас друг с дружкой, не желаю даже слышать. Однако, если Англии будет грозить опасность, возможно, я вспомню о твоем слове.

Тут она неожиданно повернулась к Девену.

– Что до тебя, мастер Девен, – ты предложил избавить меня от этого договора и слово сдержал. Скажи, чего ты хотел бы в награду?

Все мысли разом вылетели из головы. Ах, как бы смеялись Колси с Уолсингемом, увидев его в эту минуту! Ведь он пошел на придворную службу с твердым намерением возвыситься, а теперь, заполучив в руки столь великолепную возможность, не мог придумать, чего попросить. Впрочем, неудивительно: жизнь его приняла такой неожиданный оборот…

Преклонив колени, он сказал первое, что пришло на ум:

– Ничего, государыня, кроме вашего благосклонного позволения последовать зову сердца.

Ответ Елизаветы был холоден и прям.

– Ты же сам понимаешь, что не можешь взять ее в жены. Ни один из английских священников не согласится вас обвенчать.

Тут мог бы помочь Джон Ди, но Девен еще не набрался мужества обратиться к нему с этакой просьбой.

– Я говорю не только о браке.

– Вижу, вижу.

Тон Елизаветы заметно смягчился; теперь в нем слышались отзвуки тихой печали, никогда не покидавшей ее сердца.

– Что ж, – продолжала она, – официально этого, конечно, устроить нельзя – объяснять суть дела моим лордам-советникам я не возьмусь, но, если наша венценосная кузина удовольствуется словом королевы Англии, будь нашим послом при Халцедоновом Дворе.

Казалось, улыбка Луны слышна в ее голосе:

– Мы были бы этому весьма рады.

– Благодарю, государыня, – сказал Девен, склонив голову ниже прежнего.

– Но есть тут одна загвоздка…

Шагнув к Девену, Елизавета коснулась белоснежными пальцами его подбородка, так что он волей-неволей был вынужден поднять голову и взглянуть в ее непроницаемо-темные всевидящие глаза.

– Назначить на такой важный пост простого джентльмена – это же просто оскорбительно.

Елизавета сделала вид, будто задумалась, и Девен отметил, сколь великую радость приносит королеве возможность чествовать и награждать тех, кто служит ей верой и правдой.

– Думаю, нам следует посвятить тебя в рыцари. Согласен ли ты?

– Всей душой.

Улыбнувшись одной из своих королев, Девен краем глаза увидел улыбку другой.

Служить двум господам… Если в один прекрасный день Елизавета обратится против Луны, он здорово пожалеет об этом назначении.

Однако он не покинет мир дивных и не оставит Луну. Вдвоем они сделают все, чтоб этот день никогда не настал.

Эпилог

Ричмондский дворец, Ричмонд, 8 февраля 1603 г.

Кашель больше не проходил, разве что унимался на время. К ней присылали докучливых докторов, она собиралась с силами, прогоняла их вон, однако справляться с ними раз от раза становилось все тяжелее. Снаружи свирепствовала затяжная зимняя буря, капли дождя без умолку барабанили в окна – в такую погоду нетрудно поверить, будто против нее ополчился весь мир. Она сидела на мягких подушках у огня и провела немало долгих часов, глядя в его глубины.

Разум в последнее время совсем отбился от рук: стоит отвлечься – и уж не вспомнишь, чем была занята. Время от времени приходит Сесил, приносит бумаги на подпись, а она, видя перед собою горбуна Роберта, младшего сына Уильяма, то и дело удивляется. Не тот Сесил, не тот. Берли, старый, привычный Сесил, отошел в мир иной… сколько же тому лет?

Много, прискорбно много. Похоже, она пережила всех. И Берли, и Уолсингема, и Лестера. И старого своего врага, Филиппа Испанского. И даже Эссекса, казненного посреди Тауэр-Хилл – о, как же он страшно ошибся! Быть может, она и обошлась бы с ним иначе, но после того, как все было сказано и сделано, он ни за что не простил бы ее, старуху, слишком гордую, чтобы сдаться, слишком упрямую, чтоб умереть. Ей скоро сравняется семьдесят. Многие ли могут похвастать этаким почтенным возрастом?

Кое-кого припомнить бы можно, да только мысли поспешили отпрянуть прочь. Слишком уж болезненны, слишком горьки эти воспоминания, когда хвори да старческая немощь наконец-то берут свое.

– Но я ведь неплохо справилась, не так ли? – шепнула она языкам пламени. – Совсем неплохо. И не только благодаря ей.

Оглядываясь, она едва ли не всерьез ожидала увидеть во мраке высокую статную женщину, но позади не оказалось никого. Никого, кроме двух самых доверенных горничных, устало бдевших близ старой ворчуньи-королевы да время от времени безуспешно пытавшихся уговорить ее отправиться спать. Вспомнив о них, она поспешила отвести взгляд – не то увидят, и, чего доброго, снова затянут все ту же нескончаемую песнь.

Порой она готова была поверить, что все это, начиная от нежданной гостьи в Тауэре и далее, ей пригрезилось. Но нет, Инвидиана и все остальное – то были вовсе не грезы.

Как много печалей… Как много вопросов: чем бы все обернулось, не заключи она этого договора? Быть может, Армада благополучно достигла бы берегов Англии, огромное воинство герцога Пармского хлынуло бы на английскую землю, сметая все на своем пути да обрекая добрых англичан на жизнь под испанским ярмом? А может быть, отказавшись, она ни за что не взлетела бы столь высоко? Так бы и умерла там, в Тауэре, казненная за протестантскую ересь, или попросту брошенная медленно угасать от холода и сырости, как угасает сейчас. А на престол взошла бы Мария Стюарт, одна католичка Мэри вслед за другой.

А может, и нет. Прожила же она без Инвидианы, своими умом и волей, да с помощью верных слуг, целых тринадцать лет! Божией милостью королева Англии, любимица народа, она вполне могла устоять и сама.

– И устояла, – почти беззвучно прошептала она. – И королевой была вовсе не самой плохой.

Дождь, барабанивший в окна, не отвечал, однако ответ был слышен в приветственных криках подданных, и в песнях, сложенных в ее честь, и в хвалебных речах придворных. Да, от совершенства она была далека, но делала все, что могла, пока хватало сил. Теперь же настал час передать бремя власти другому и молиться о том, чтобы это пошло народу во благо.

Молиться о том, чтоб ее не забыли и вспоминали с любовью.

Глядя в огонь, Елизавета Английская с головой погрузилась в грезы о славном прошлом. Больная, дряхлая, иссохшая старуха, в эту минуту она вновь видела себя великолепной, сиятельной Королевой-девой – ныне, и присно, и во веки веков.

Об авторе

В литературных целях Мари Бреннан не стесняется использовать свои обширные познания в антропологии, археологии и фольклористике. Кроме серии романов о Халцедоновом Дворе ее перу принадлежит дилогия «Доппельгангеры», состоящая из романов «Воительница» и «Ведьма», городская сказка «Обман и пророчество», а также пятитомные «Мемуары леди Трент» и более тридцати рассказов.

Веб-сайт автора: www.swantower.com.

Примечания

1

Дублет – мужская верхняя одежда, распространенная в Западной Европе вплоть до XVII в., первый образец одежды, который плотно сидел на теле, нередко – с раздельными рукавами, пришитыми или притянутыми шнурками к плечам. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Почтенная компания торговцев канцелярскими принадлежностями – одна из лондонских торговых ассоциаций, «ливрейных компаний», пришедших на смену гильдиям, монополист в области книгоиздания и книготорговли.

3

Олдермен (англ. alderman, от англо-сакс. ealdorman, дословно – старейшина, староста) – изначально глава местного собрания или органа управления у англо-саксов, в дальнейшем – член муниципального совета или муниципального собрания в Великобритании и англоязычных странах. Фаррингдон Внутри (англ. Farringdon Within) – один из 25 округов Лондонского Сити, часть исторического и финансового центра Лондона.

4

Почетное общество Грейс-Инн (англ. The Honourable Society of Gray’s Inn, или просто Gray’s Inn) – одно из четырех юридических заведений (так называемых судебных иннов) Лондона, объединяющее барристеров и судей. Кроме юридической практики, в судебных иннах готовят к самостоятельной работе молодых юристов, окончивших высшие учебные заведения.

5

Почетный отряд благородных пенсионеров – личная охрана британского монарха (в наше время – Корпус офицеров почетного эскорта).

6

Нетитулованное мелкопоместное дворянство.

7

В Англии, а затем Великобритании – эквивалент рыцарского звания для женщин.

8

Коб – ирландская порода лошадей, отличающаяся средним ростом при широком, массивном телосложении.

9

Лабберкин (англ. – lubberkin) – то же, что брауни, дух-хранитель домашнего очага, домовой.

10

Великая и славнейшая армада (исп.).

11

«Восстань же, Господи, и суди Твое дело!» (лат.) – цитата из папской буллы, осуждающей деятельность Мартина Лютера и угрожающей ему отлучением от церкви.

12

Согласно этим законам, одежды из золотой или серебряной ткани разрешалось носить только пэрам королевства. Для того, чтобы носить тафту, следовало иметь более 100 фунтов стерлингов годового дохода.

13

В Ирландии – то же, что в Шотландии «селки», сверхъестественный морской народ, полулюди-полутюлени.

14

Клавишный музыкальный инструмент, разновидность клавесина.

15

Английский христианский праздник, отмечаемый в Крещенский вечер – в ночь с 5 на 6 января. Двенадцатая ночь завершает т. н. Двенадцать дней Рождества, от Рождественского Сочельника до Крещенского.

16

Иппокра – вино с пряностями, служившее укрепляющим снадобьем.

17

В ирландской мифологии – отряд выдающихся воинов, собравшихся при дворе Конхобара Мак Несса.

18

Также – кровавые колпаки, красные гребни, красные шапки. В английском и шотландском фольклоре – злобные создания, обитающие в древних замках и башнях на границе, где творились преступления и проливалась кровь.

19

В английской мифологии – волшебные существа, которые некогда были божествами, но совершили нечто скверное и утратили статус небожителей.

20

Незавершенная рыцарская поэма Эдмунда Спенсера, впервые изданная в 1590 г.

21

Глава исполнительной власти, представитель английского монарха в Ирландии, впоследствии – лорд-лейтенант.

22

В английском фольклоре драки – водяные духи, завлекающие в свои подводные жилища женщин, превратившись в деревянное блюдо или чашу, плывущую по воде.

23

Пер. М. М. Савченко.

24

Буган – в валлийском фольклоре зловредный проказливый дух, любящий наводить страх на людей.

25

Валлийское название эльфов и фей, «малого народца».

26

Госпожа посланница (фр.).

27

Безусловно, разумеется (фр.).

28

Здесь: не так ли? (фр.)

29

Здесь: прекрасно! (фр.)

30

Эстуарий – воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря и затопляемое во время приливов.

31

Да (фр.).

32

Здесь: ну нет; не соглашусь (фр.).

33

Здесь: нет (фр.).

34

Здесь – единого монарха (фр.).

35

Посланнице Лилии (фр.).

36

Обайа (англ. – hobyah) – зловредные проказливые сверхъестественные существа, наподобие боуги или гоблинов.

37

Фаррингдон Вне (англ. Farringdon Without) – один из 25 исторических округов Лондонского Сити.

38

Хорарная карта – вид гороскопа; гадание по звездам в поисках ответа на определенный вопрос.

39

Книга общих молитв, или Книга общественного богослужения – несколько взаимосвязанных теологических документов церквей Англиканского сообщества, содержащих последование литургии, а также собрание молитв при других богослужебных обрядах.

40

Скопление планет в одном астрологическом доме или знаке Зодиака.

41

Один из четырех основных астрологических аспектов, расположение планет, при котором угол между двумя планетами составляет 120˚. Считается самым благоприятным из всех возможных аспектов.

42

Отчитка – особый молебен на изгнание из человека падших духов, экзорцизм.

43

Пер. Г. Кружкова.

44

«Под розой» – латинское крылатое выражение, означающее «втайне», «в секрете». В Древнем Риме роза, повешенная над пиршественным столом, означала, что о сказанном «под розой» следует молчать где бы то ни было. В средние века роза с той же самой целью изображалась на потолках комнат, где проходили важные секретные совещания, встречи, переговоры, а также в решетках католических исповедален.

45

В английском фольклоре раннего средневековья – одна из разновидностей эльфов, ведущая начало от древнеримского божества Портуна или Портумна.

46

В шотландском и ирландском фольклоре – морское чудовище, получеловек-полулошадь без кожи.

47

Гроут – английская, а позже британская серебряная монета достоинством в 4 пенса.

48

Уэрри или верея – небольшая лодка, ялик для перевозки пассажиров в гавани или через реки.

49

Пер. Н. Н. Амосовой.

50

Косматка или косматый жеребчик (англ. tatterfoal) в английском фольклоре – волшебное существо, являющееся путникам в облике коня или жеребенка и завлекающее их в болота.

51

Здесь – противники Англиканской церкви, главным образом католики, отказывающиеся присутствовать на англиканских богослужениях.

52

В английском фольклоре – проказливые гоблины, умеющие принимать облик лошади или осла.

53

В английском фольклоре – демоны в обличье годовалого жеребенка, предвестники несчастья.

54

В английском фольклоре – одна из разновидностей домового.

55

Герн (или Херн-Охотник) в английском фольклоре – лесной дух, призрак, носящий на голове оленьи рога.

Content

Мари Бреннан
Халцедоновый Двор. Чтоб никогда не наступала полночь

Пролог

Акт первый

Акт второй

Акт третий

Акт четвертый

Акт пятый

Эпилог

Об авторе

Примечания