Дейвид Бриттон

Трилогия Лорда Хоррора

Книга 1

Лорд Хоррор

Den Maschinenmenschen wird die Erdegehoren.

Все остроумие на свете – впустую для того, у кого его нет.

Ла-Брюер

Человек есть воплощенный половой инстинкт, ибо своим происхождением обязан совокуплению, и желанье его желает совокупляться… Половой акт – непрестанное помышление о нечестивом и невольном, неотступная греза о непорочном, ключ ко всем намекам, всегда готовый повод к развлеченьям, неистощимый источник шуток.

Шопенхауэр

Сдается мне, жизнь есть весьма прискорбное шутовство.

Пиранделло

На острове доктора Хоррора

Если б не война, у Хитлера все бы получилось. Равносильно тому, что если б не евреи, Хитлер был бы не нужен. Почти без всяких оговорок лорд Хоррор одобрял этого человека.

Полностью достижения Хитлера осознавали только теперь; в мифическом отождествлении, что ему сообщали вожди Запада; и в примере для подражания, который Франция, Англия и Америка нашли в его, по их мнению, новом консерватизме. Самого его едва ль можно было упрекнуть в том, что державы эти совершенно не поняли ни его позиции, ни его железной непримиримости перед лицом бедствий. История сама себя переписывает – с главными героями или без них.

Не мигая, лорд Хоррор, английский диктор радио, смотрел на яростное бирманское солнце. Времени было половина восьмого ante meridian, однако уже – хотя месяц стоял лишь апрель – воздух полнился густою духотой. В обычной лакуне жары перед ним еще лежали долгие удушливые дополуденные часы. Облегчение несло лишь случайное дыханье ветерка, налетавшего с океана, колыша стебли свежеполитых орхидей, свисавших с карнизов станционной веранды.

Хоррор оглядел небо – нет ли где воздушного корабля. Кости его ощущались полыми, он провел когтистой рукой по лбу. Уже закипала новая мигрень. Сам себе замурлыкал он старую сентиментальную мелодийку. Слова всплывали у него в голове, как облачка пчелиной спермы, меж тем как более глубинные мысли пробуждали в нем воспоминанья о давно растраченном времени…

«Мне перепало многое, о чем я не жалею…»

(До чего глубоко и близко странна Смерть; чем больше о ней думаешь, тем скорее случается)

«И вот сижу в уютном кресле я, тихонечко старею…»

(И проваливаюсь в кошмарную грезу…)

«И вспоминаю скромную истсайдскую квартиру без лифта, в третьем этаже, где в детстве жил я мирно…»

(И думаю о том, что все умрут…)

«Совсем не рай, но в той грязи, убожестве и прочем был милый ангел, и его мне не хватает очень…»

(Мы жизнь живем, только чтобы сказать Смерти «Да»!)

На память ему приходило все больше строк, и он превращал слова в песню. Голос его начал подниматься с нижней октавы, глубокий бас стряхивал росу с корзинок цветов.

«Моя идише-мама, прошло так много лет!..»

(Намудается как-то функционировать. Мысль о смерти парализует слабых, угроза ее глубока и реальна)

«Моя идише-мама, я целовал морщинки на твоем челе…»

(Едем на машине, летим на самолете…)

Голос Хоррора вознесся до сиплой мольбы: «Как я хочу взять ее за руку, пусть больше не грустит!»

(Живем свою жизнь под незримую фугу Смерти. По взаимному согласию люди скрывают сие друг от друга. Не больше, чем в Лагерях Смерти)

«За все, чем огорчал ее, пускай меня простит…»

(Правда, всё правда…)

«Она не знала отдыха, а радость ее зыбка, и все сокровища… в моей младенческой улыбке…»

(Неужто не видно, насколько содеянное огромно?)

«Я всем обязан маме…»

(Против хаоса моей души…)

«Скажу вам это не тая!»

(Чем больше людей убиваешь, тем легче становится боль жизни, так в теории…)

«Моя седая… идиш-мама, чудесная…»

(Убивать, чтобы жить!)

«…моя!» Голос Хоррора воспарил.

(Мы начинаем свою жизнь в пузыре хаоса; очень уместно, что и заканчиваем ее так же…)

Будь он помоложе и по-прежнему на полковой службе, песенка была б посерьезней. Он видел, как Исси Бонн пел ее на пирсе Уигэн. Тот день пах так же сладко и горько, как этот, жаркий и душный. На миг он вернулся на сцену Олдэмского «Ампира», на те же подмостки, что некогда носили на себе Лилли Лэнгтри и Весту Тилли. В дневном представлении он спел милый дуэт с Грейси Филдз, девицей из близлежащего Рочдейла, умно рифмуя «лунный» с «июнем». В своем сольном выступлении он исполнил траурную версию «Шилом по башке», которую оценили не только завсегдатаи Бромптон-стрит в партере, но и мелкопоместное дворянство из «Леска» на галерке. Олдэм, Мэнчестер, Лондон, Дублин, Нью-Йорк, Берлин… куда падет его судьба?

Лорд Хоррор раскрыл свои пучеглазы сверканью по-прежнему пустого неба. Он признавал, что сговорился с грезами. Нетерпеливо вздохнул и принялся расхаживать по обширной колониальной гостиной. Лопасти двух черных вентиляторов медленно вращались над ним, едва ли циркулируя воздух.

Одет он был в как можно меньшее количество уставного армейского хаки. Несмотря на это, кожа его, желтая и выдубленная старостью, лоснилась от пота. Тело его было сухопарым, едва ль не истощенным. Отдельные же части, вроде необычайно толстых губ, выглядели до странности округлыми и женственными. Крючковатый нос мог быть и еврейским. На высоких боках черепа волосы у него не росли; скальп, веснушчатый и блестящий, был туго натянут на кость. А на макушке торчал густой пучок жестких рыжих волос.

Он прекратил расхаживать и выхватил несколько листков бетеля из лакированной шкатулки на своем рабочем столе. Поднес ярко-красные листья к губам и раздраженно сунул в рот. Жуя их, он снова вышел на открытую веранду.

Прямо перед ним возносился пыльный кривой ствол пальмы; а за ним – яркое ультрамариновое небо, и ниже – плоское море. Высоко в зените на тепловых волнах, поднимавшихся от пляжа, кружило несколько стервятников, если и дрожа крылом, то неявно.

С этой точки обзора открывался широкий вид на южный кончик острова. Справа из Мандалая вытекала громадная и охристая Иравади, берега ее объяты двумя ярко цветущими руками первобытной зелени. Затем – обширные пустоши рисовых полей, а еще дальше за ними – обряженные в джунгли черноватые на вид холмы.

Правее, на переднем плане, почти прячась от взгляда, стояли рощи зеленых фикусов. Из их крон, подобно копьям с золотыми наконечниками, вздымались элегантные шпили деревенских пагод.

Прямо под ним на участке крепости раскинулись его сады, а дальше высились громадные каменные стены базы с южным входом. Из широких спаренных ворот прямо к каменистому берегу тянулся проспект, обсаженный пальмами. После развилки проспект уходил влево, к посадочной полосе и другому скалистому участку, о который в отчаянии разбивалось безудержное море.

Угрюмый горячий пар, поднимавшийся от листвы у реки, вскоре станет непереносим. Порывы ветерка с океана уже пахли очень сладко, и лорд Хоррор ощущал, как наслажденье утраченной любви – леди Лабии Мажор – окатывает его темной дымной волной.

Он быстро отпрянул от неба – так, словно заглянул за его синеву в электронный менуэт Полярного Света. Французом нигде и не пахло, и в попытке чем-то себя занять он перешел в комнату, где размещались мощные компьютеры «Би-би-си», мониторы и передающие устройства. Возможно, он слишком рано встал, и ничего перехватить с приемников не удастся. Накануне вечером «Диапазон Пантера IV», настроенный на мониторинг глубокого космоса, дал сбой и записал Обезьяний голос из Грядущего (или дальнего Прошлого). Он вполне привык уже получать выбросы из пространства – отраженья, биенья пульсаров, пульсации квазаров, фоновую статику, – но ничего подобного раньше не принимал. Обнаружив то, что осталось от трассы прохождения сигналов на пленке, он с любопытством обшарил эфир и снова отыскал голос. Теперь тот возобновился нескончаемым загадочным шепотом:

– Я говорю нациям, о нациях и для наций; я говорю нациям, о нациях и для наций; я говорю нациям, о нациях и для наций…

Лорд Хоррор пришел к заключению, что голос этот ведет некий отсчет и по тону выстроен так, чтобы производить впечатление постепенного затухания. Но он был уверен, что передача ведется не с Земли; казалось, она исходит откуда-то из-за Юпитера.

Удостоверившись, что прием по-прежнему осуществляется, он вдруг решил немного подышать воздухом. Отключил тяжелые головные телефоны танково-зеленого цвета, которые надевал для прослушивания, и, не сняв с головы гарнитуру с болтавшейся на тонкой шее короткой витой парой, вышел из комнаты. Он дождется Фютюра Тама снаружи.

Сделав шаг из своего экваториального орлиного гнезда, он незамедлительно воздвигся на тропе, вившейся по садам. Хоррор сам их распланировал, посетив остров в 1944 году, когда война за грезу Райха была, казалось, проиграна. Сады заполняли участок целиком, окружая здания крепости тонизирующим поясом излучения, в которое сам он часто погружался. Ярко окрашенные цветы успокаивали его. Если верить чешскому космологу и пангигиенисту Эдмонду Секею, растения накапливают космические лучи и притягивают радиацию непосредственно из высочайших источников вековечных океанов вселенской энергии, которые Хоррор научился укрощать.

Он извилисто двинулся сквозь листву и цветы. Растения здесь он собрал со всего света. Вот английская часть. Он пробился через прокосы флоксов, шпорника и шток-роз, прижимавшихся к его лицу и телу. Дикая земляника, сраженная знойными условиями, лежала медленно гнившими отдельными кочками вдоль мшистой дорожки. Над головой его собрались в кучу гигантские петунии, до того высокие и густые в чужеземном климате, что едва не превратились в деревья. Повсюду высились гаргантюанские капуста и фасоль с их желтыми соцветьями, толстыми и узловатыми стволами, а также заросли лука-порея с поникшими пурпурными цветками. Тюльпанное дерево обозначало конец экспозиции, и он вдруг оказался на амазонском лугу.

Хоррор причмокнул толстыми губами. Если б только Хитлера, всего траченного и криптогенически замороженного в берлинском бункере, можно было воскресить энергией цветов! Эта мысль в свое время сады и вдохновила. Но среди широко распространившихся и тайных реликтов Райха логистика проведения подобного эксперимента по-прежнему была чересчур трудна. Достигнуть необходимой организованности займет годы, если не десятки лет. К тому времени крепость и ее уникальные вещательные мощности вновь зарастут джунглями. Тайна цветов умрет вместе с ним. Хоррор тяжко вздохнул и покачал головой. Как же ему не нравится быть просто катализатором, просто лаборантом, просто чучельником. Он терпеть не мог бездействие.

Он засунул руки поглубже в карманы шортов и двинулся вперед сквозь некромантические ароматы. Шел Хоррор, будто некая крупная нектарососущая птица, смакующая собственное царство. Головные телефоны его свалились на шею и теперь, реагируя на излученья растений, испускали непрерывное шипение. Сегодня его настроению ирония не полагалась – скорее, готовясь к Фютюру Таму, ему следовало озаботиться процессом остуженья крови.

Питомник местных деревьев и кустарников. Здесь росли огненные деревья с вильчатыми зонтиками кроваво-красных цветов, плюмерии со сливочными цветками без ножек, пурпурные бугенвиллии, алые гибискусы, розовые китайские розы, желчно-зеленые кротоны и перистые опахала тамариндов. Перемена в излучении была мгновенна, и он ощутил, как весь сжался.

Над ним висели человечьи тела. Тела цеплялись за ветви. Они были наги, в различных фазах смерти и распада. Некоторые тут разместили давно, они были стары и иссохши. Иные, моложе и свежей, еще сочились и разлагались. Несколько еще жили – слабо подергивались в своих узах, присоединенные к ветвям медными проволоками, члены их распялены, как у морских звезд.

Лорд Хоррор осуществил «стихийный контакт», встав под недавно убитым кули. Звук у него в головных телефонах сменился на пронзительное верещанье, и когда он постукал по ним пальцем, труп причудливо задергался. По его коже пробежали искры электричества и потекли наружу по молибденовому кабелю, что связывал его со следующим телом несколькими ярдами дальше. Второе тело тоже задергалось в свой черед. Гораздо старше первого, от него остались почти одни кости, и вокруг торса была грубо обмотана витая пара, чтобы хоть как-то сохранить ему форму.

Среди ветвей висело кругом с дюжину таких тел, каждое связано с другим посредством кабеля. Образовывали они собою контур, по которому тек ток. Лорд Хоррор еще несколько раз пристукнул по телефонам. Свирепо задрыгавшись, тела вспугнули крупную стаю багрово-красных ар, и те шумным роем вспорхнули в солнечный свет и полетели прочь над пологом листвы.

Он еще помнил то время, когда недостатка в добровольцах не было. Можно было не прибегать к восстановлению тел, как сейчас; и добровольцы, которых не использовали как проводники, с готовностью предоставляли иные утехи. Под тропическим солнцем он потрошил множество юных евреек, морскими судами доставлявшихся из Польши и России. Разобравшись с ними, лорд Хоррор их свежевал. Иногда из кожи мертвой женщины изготавливал маску и прилаживал себе на лицо. Если был в настроении – надевал их срамные части, как украшения. Сплетал воедино груди дюжины различных женщин и носил мягким бронзовым шарфом на плечах. Если солнце льстило по-особому, пристегивал к ушам их влагалища, чтоб мягко шелестели они на теплом ветерке. Пухлые лабулы терлись о его нарумяненные щеки, неся к ноздрям нежный океанографический запах. Стальным кинжалом он выдалбливал кости и хрящи из ампутированной ноги еврейки и носил, как кисет, над своим выставленным напоказ пенисом.

В еврейской физиогномике таились все нужные материалы, что он только мог сносить за жизнь. Он знал, что способен буквально жить евреями. Сквозь евреев текли необходимые экстракты и соли, и уж точно ни одно другое мясо не было слаще на вкус.

А бывали времена, по ночам, под убывающей луной, когда он воображал себя могучим великаном, оседлавшим землю, в лунном ожерелье евреев, что вытягивалось к Луне, к Нептуну и Млечному Пути и в неохватность, раскинувшуюся дале. В такие мгновенья космический голос еврея, казалось, говорит с ним из вечной вселенной.

Кольца человечьих останков действовали как электромагнитные элементы – концентрировали эманации растений и преобразовывали их энергию. Много лет назад в экспериментах, что проводились в лагерях смерти, доктор Менгеле обнаружил: из человеческих существ получаются лучшие трансформаторы. Около сотни кластеров таких ячеек, каждый сведен в группы по тридцать, были симметрично развешаны по лунному острову Хоррора, и все вместе они образовывали монументальный воздушно-ториальный передатчик.

Вещал он действительно на весь мир. Голос его умасливал все области земного шара и раздавался за его пределами. Хоррор вяло провел рукой по лбу. Казалось, лишь вчера он впервые вел передачу из штаб-квартиры «Райхсрундфунка» в «Рундфункхаусе», Мазуреналлее, что в Шарлоттенбурге, Берлин. Голос его стал прелюдией к эвакуации Судет. Одни лишь его слова решили судьбу Чехословакии. Под желчными чарами охлократической речи Хоррора словацкий премьер доктор Йозеф Тисо объявил об основании автономной Словацкой республики. Немедленно вслед за этим началось полное нацистское вторжение в страну.

Хоррор лично поехал с Хитлером и стал одним из первых прибывших в Градчаны, древний пражский замок. Под защитой свиты фюрера и охраны СС он промчался на огромной скорости сквозь ночь по обледенелым дорогам. По приезде ему было велено выбрать наиболее подходящих офицеров, которые помогли бы ему и Хитлеру вести передачи непосредственно на всю чешскую нацию.

Избавившись от ненавистных евреев и интернированных диссидентов в тюрьме «Печков дворец», Химмлер объявил, что был глубоко впечатлен и преданностью, и фанатизмом речей Хоррора по радио:

– Исключительный человеческий материал, херр Хоррор. Если когда-либо откажетесь от роли радиовещателя, вас с распростертыми объятиями примут в «Ваффен-СС».

Хоррора удовлетворяло, что Хитлер выбрал для него роль гораздо престижнее. Он был уверен, что фюрер испытывает к нему теплую приязнь. В первые годы он постоянно ездил с фюрером – часто в обществе двух ближайших советников Хитлера, Шпеера и Борманна.

Он наблюдал фюрера во всех мыслимых обстоятельствах – в минуты удач и неудач, в победах и пораженьях, в добром духе и злых вспышках, во время речей и совещаний, в окруженьи тысяч, горсток или в полном одиночестве, когда тот говорил по телефону, сидел у себя в бункере, в автомашине, в аэроплане. Но даже после всего этого он бы не смог утверждать, что заглядывал Хитлеру в душу или постигал, чего тот желает.

Хоррор начал вещать на Англию под псевдонимом Лорд Хо-Хо. Он ставил Виру Линн, Энн Шелтон (девушку Лили-Марлен), «Эмброуза и его оркестр». Его полемические передачи регулярно прерывали «Опять этот тип» и «Эстраду» Легкого Вещания и сообщали новости о зверствах – мародерстве, насилии и преднамеренном уничтожении, – творимых отступавшими войсками союзников.

Он брал интервью у Хесса, когда тот с победой вернулся в Германию, скормив ложь пропагандистским передачам Черчилла на Фатерлянд. Для Англии устраивал он музыкальные вечера и прямые трансляции из газовых камер Аушвица, Бельзена и Бухенвальда.

«Kraft Durch Freude» с его флагами и опознавательными знаками Республики Франция нырнул из ионосферы к востоку. Паро-гелиевое воздушное судно месье Фютюра Тама медлительно опускалось в теплом воздухе, и вся палуба его шевелилась от пара и тумана, скатывавшихся к носу и корме перед тем, как исчезнуть за поручнями.

Фютюр Там снял свой хромовый хоботок и прошел по кренящейся палубе к судовому компьютеру. Его яростное черное лицо над курткой красно-черной киновари знающе обозрело электронный комплект. На плечах у него лежали эполеты раздавленных москитов. Ниже черной куртки присутствовали сужавшиеся книзу брюки с белыми лампасами, а к поясу крепились форменные кисти французских воздушных сил.

На центральном экране он смотрел на близившийся остров. Пункт назначения его лежал милях в пятидесяти по правому борту. Его киммерийский непроглядный образ затушевывала палубная дымка. Обширные гелиевые баллоны воздушного судна с их внутренними оболочками, тяжелыми от метана, тянули за собой в кильватере жидкие волокна карминной эктоплазмы. Свежие ветры ловили незакрепленные снасти центрального вала, трепали хорды об умбровую ржу смотровой вышки. Спаренные металлические крылья раскидывались в стороны в двадцати футах над ним. Их вздымающаяся масса отбрасывала зловещие тени на всю длину судна и самого его помещала под мрачную сень. Трубы с жестяными воронками – верхушки их пробивались из ярусной системы нижних палуб и машинного отделения глубоко во чреве судна – изрыгали в воздух нескончаемые миазмы серы и водородных газов. Время от времени они выталкивали и пылкую росу горячего пепла, который сдувало с палуб прочь.

Фютюр Там застегнул на шее широкую шинель электрической изморози и снежной зелени, что повторяла все его движения, когда он плыл сквозь испаренья. Вид на экваториальный остров прояснился. У него на экране тот формой своей напоминал огромную мерцающую водяную крысу, а телескопический объектив камеры являл, что воды вокруг него не темно-сини кубинской синевой, а лазоревы и млечны от прибрежных отмелей.

Фютюр Там убедил французское правительство в том, что Хитлер все еще жив, и выложил пред ними убедительные данные о том, где именно фюрер может находиться. Если Франция привлечет на свою сторону бывшего государственного мужа, в коммуникационной гонке она окажется в самом выгодном положении. Его экспедицию финансировали с великой скоростью.

Теперь, когда все европейские не-коммунистические державы предпочли межвоенный режим правления под предположительно благотворными диктатурами, поиски Хитлера превратились в глобальную эпидемию. Лишь очень немногие власти не соглашались, что он жив. Его современники все пропали за считанные часы после краха Райха, как будто их никогда и не было. Только Геббельс остался на виду у публики. Не в силах отказаться от своего пристрастия, он переехал в Алжир и сдался на милость наркотику, а за ним последовали мировая пресса и целая череда кукло-мальчиков. Молодежи, рассчитывавшей узреть хоть какой-то иконоклазм в человеке, помогшем перебросить рубильник и включить Апокалипсис, его кричаще безвкусная фигура казалась не слишком-то и внушительной. Для Фютюра же Тама более настоятельный интерес представляло знание того, что Хитлер – если он до сих пор жив – обладает замечательной памятью и широкими познаниями в искусстве. Часто документировалась способность Хитлера назубок перечислять как сложные боевые порядки, так и малоизвестные имена художников, философов, технические спецификации, даты и списки, не задумываясь даже ни на миг. Фюрер культивировал этот дар памяти усердно.

Хитлер намеренно эксплуатировал собственный художественный темперамент к своей выгоде. Едва ли являлся он тем неистовым эгоманьяком, которого так любили популярные средства массовой информации. Скорее он был истовым мечтателем, способным являть огромное очарованье и глубокие прозренья. До предположительно последних дней в «Фюрербункере» сохранил он свой жуткий дар личного магнетизма, не подверженный никакому анализу. Тот неким манером был связан с причудливой властью его глаз. Решив напугать или шокировать, фюрер показывал себя мастером эклектики в использовании жестокого и угрожающего языка. Быстрота перехода от одного настроения к другому поражала; в один миг глаза его полнились слезами и мольбой – и тут же сверкали яростью или стекленели отвлеченным взглядом провидца.

Воздушное средство выправилось и летело теперь линейно на высоте тридцати восьми тысяч футов. Открытые палубы заполнились экипажем капитана Фютюра Тама – смуглыми мулатами и чернокожими креолами. С нижних уровней вывалили андроиды-негритосы. Созданные Круппом из высокопрочной эбеновой стали, эти существа слетелись на палубы, и из оснований их шей разносился качкий монотонный свист. Их злобные красные глаза, наполненные металлургическим маслом, озирали окрестность в поисках признаков раздора. Как только тревога их смягчилась, свист понизился до глухого гула, и они принялись за работу в безмолвии.

Фютюр Там на уравновешенном французском называл свой человечий экипаж «глянцами». Они собрались вокруг него, не замечая тонкодисперсной утренней мороси, что падала из тучи над ними. Креолы говорили по-французски – военное руководство Франции навербовало их из беднейших районов Восточного Нью-Орлинза, преимущественно из жилых Микрорайонов Двенадцать и Тринадцать. Кровосмесительство и клановая верность делали их идеальным ядром французской Флотской Авиации. Мулаты же, числом поменее, происходили из Европы.

– Хитлер – долгоносик, все жрет и жрет ткань наших форм, нашу методику, эстетическую нашу цельность, – заметил один арап, еще не снявший воздушную маску, являвшую лишь глаза его и рот.

Фютюр Там закурил сигарету и уселся перед видеодромом, одной рукой подпирая голову, пока готовил записывающее устройство. Глянцу он ответил:

– Коран был явлен Мохаммеду Гавриилом, ангелом христианского апокалипсиса. Многие пророки в Коране, и средь них Исаак и Моисей, были пророками христианскими. Все они порицали еврея. Хитлер стал просто последним из таких провидцев.

К капитану подступило существо с кожей, что напоминала смешанное сиянье пурпура, изумруда и черноты, со всеми повадками бенгальского князя. Его нагая грудь обернута была длинным шелковым шарфом, на который нанесли сердце, пронзенное кинжалом. Он вступил в беседу.

– Навуходоносору-то от него никакого блага, это уж точно. – Ниже талии он носил автоматический пистолет, пристегнутый к его мятно-зеленым кальсонам с начесом. – Коль и существует какая ни есть душа расы, в уголку всякого германского глаза живет Хитлер-Фигляр – а око это глядит по-над первобытной жижей.

Команда захохотала. В сборище вкатился андроид-негритос в коже, покрывавшей его всего, кроме лица, и отдал честь Фютюру Таму. Метису он сунул какой-то сверток.

Полу-Трюфель, прыщавый и общего рода, с черными кудрями, приглаженными и умащенными гаитянскими маслами, протянул капитану видеопленку.

– Вот она.

Фютюр пленку у него взял. На ее боку нордическим шрифтом было выведено: «Хитлер – Беседа об эстетике в искусстве».

– Где-то в этих реченьях, – объявил он, – заложена не только подспудная правда о Хитлере, но и, я полагаю, ключи к тому, где он сейчас.

Команда приняла вокруг него стойки вольно, некоторые оперлись о поручни и вглядывались мрачно в бездну, иные анархично растянулись во весь рост на палубе. Все ждали, когда он заведет свое академическое патуа, от коего прояснится их миссия.

Фютюр Там вдавил кассету в аппарат и нажал на кнопку «зажигание». Экран заполнился зернистым черно-белым изображением. Появилась надпись «1939»– Образы Райха – Имперские Орлы, кепи с их кистями – возникли на фоне быстро меняющегося неба. До горизонта ряд за рядом тянулись эргономичные кресты. Внезапно перед камерой вспрыгнула фигура Хитлера – он держал в руках портрет Мессии. Заговорил он поверх французских субтитров.

Фютюр повернулся к экипажу, собравшемуся вокруг.

– Я считаю довольно значительной мысль об отношении неврозов и китча, – начал он. – В немалой степени – из-за того, что они зиждутся на зле, внутренне присущем китчу. Неслучайно поэтому, что Хитлер, как и его предтеча Вильгельм II, был энтузиастом китча. Ему нравился не только полнокровный тип китча, но и его сахариновая разновидность. Их обе Хитлер считал прекрасными. Нерон, кстати, тоже был горячим поклонником красоты китча – и, вероятно, даже более художественно одаренным, нежели Хитлер.

Там крутнул сигарету между большим и средним пальцами и пульнул ею прямо в воды далеко внизу. Затем подался вперед и продолжил:

– Сродство Хитлера с китчем, я полагаю, неизбежно привело бы его в единственное место на земле. – Он закурил еще одну. – Насколько предпочтенье Хитлера было истинным отражением его собственных вкусов, а насколько политической необходимостью – в этом эксперты расходятся. Если китч был официальной тенденцией культуры в Германии, Британии и Америке, то не потому, что их соответственные правительства контролировались филистерами, а из-за того, что в этих странах китч был естественной культурой масс. Как и, говоря вообще, повсюду. Поощрение китча – всего лишь еще один недорогой способ, каким тоталитарные режимы стремятся втереться в доверие к своим подданным. Поскольку режимы эти не способны поднять культурный уровень масс, даже если бы захотели, они будут льстить массам, низводя культуру до их уровня.

Авангард в Германии был объявлен вне закона не из-за того, что высшая культура по самой природе своей – культура более критичная. На самом деле, проблема с авангардными искусством и литературой, с точки зрения Хитлера, заключалась не в том, что они слишком критичны, а в том, что они слишком «невинны» – их чересчур трудно внушить населению методами пропаганды. Для таких целей китч гораздо податливей. Китч помогал Хитлеру отождествиться с «душой» его народа и держаться с ним в тесной связи. Будь его официальная культура выше уровня общей массы, возникла бы опасность изоляционизма.

Пленка стала сепиевой. Фюрер различался за оттенком, придававшим ему вид бухого доброздравия. Умелыми мазками он начертил на листе бумаги диагональ. С легкостью поднес тонкий рейсфедер с его стальным пером «Уэверли» к поверхности. Он нарисовал традиционную буддистскую свастику с росчерком, напоминавшим Густава Климта. В камеру он говорил с веской прямотой. Показал на грубый набросок. Это символ солнца и жизни, сказал он. Как солнечный символ, заметил он, свастику по праву считают вращающейся. Направление вращенья – наружу, вращается по часовой стрелке. Свастика должна притягивать удачу и олицетворяет собой силу света.

Задачей его в 1920 году, признался он, было создать такой символ, что объединил бы всех германцев, но чем же лучше противодействовать лживости и нравственному самодовольству еврейского креста? Камера через монтажную склейку демонстрирует крупный план всего его лица, на котором победоносное, экстатическое выражение. Вдохновеньем мне послужило это, сказал он. Иллюстрируя свои слова, он быстро начертил современную свастику. Хитлер изменил старый вид ее, чтобы она вращалась против часовой стрелки.

Капитал Фютюр Там отвернулся от контрольной панели к экипажу.

– Не существует лучшей демонстрации гения Хитлера. Лучшего автографа, явившего бы способность Хитлера к созданию искусства китча, нет. Его вдохновенный переворот свастики был подлинным актом человека китча. Стало уже чем-то вроде клише утверждать, что Хитлер создал апокалипсис из того, что ему не удалось заслужить признания как художнику, хотя на самом деле он создал апокалипсис как непосредственное продолжение своего вдохновенного искусства. По иронии судьбы, он стал самым преуспевающим художником всех времен – уж точно самым изучаемым. К сожалению, биографы систематически отказываются рассматривать его действия с этой точки зрения.

На экране выражения лица Хитлера изменилось. Он снова станет пророком, сказал он. Искусство авторитарно, чисто, цельно – оно все, чем не является еврей. В реальности ни один еврей никогда не погружался в искусство или метафизику. Их мотивы, вся их религия основаны на законах коммерции. Если международному финансовому еврейству – как в самой Европе, так и вне ее – лишь раз еще удастся ввергнуть мир в войну, исходом ее станет не большевизация Земли и последующая евреизация, а полное истребление еврейской расы в Европе. Впервые мы теперь вводим достоподлинный древний еврейский закон! Око за око и зуб за зуб! Как над пророком, сказал он, над ним всегда потешались. Но из тех, кто смеялся тогда громче всех, бессчетные тысячи сегодня уже не смеются – а тем, кто смеется и сегодня, вряд ли будет смешно, когда настанет их черед.

Хитлер поднял руку и развернул ее ладонью наружу. Он заговорщически подался вперед. Еврейская проблема, сказал он, будет решена массовой эмиграцией в Африку.

– За многие годы я заметил, – зловещим тоном промолвил Навуходоносор, – что Соединенные Штаты нынче больше германский продукт, чем английский. В Берлине распознается город-побратим Детройта или Мичигана. Если оглянуться на Съезд Континентального конгресса 1781 года, немецкий чуть было не стал официальным языком Америки. Немецкоговорящее население проиграло всего на один голос… Ich bin eine Amerikanische. – Он сделал паузу. – Если Америка способна ассимилировать кирху, у Африки не должно возникнуть проблем с синагогой. Хитлер предложил тотальную эвакуацию евреев – сперва на французский колониальный остров Мадагаскар у побережья Восточной Африки, а затем и в Центральную Африку. Как самое подходящее еврейское государство предлагалось и Борнео.

– Он был человек практичный, – улыбнулся Озимандий, лоснящийся мулат, раздетый до степени основной свободы. Он напряг могучую руку и схватился за набитую алебастровую трубку. И добавил: – До войны романы Эдгара Райса Барроуза о Тарзане были самыми популярными книжками во всей Германии. Они продавались миллионами, пока Хитлер не заметил, что через всю сагу пробегает некий антигерманский элемент. Он их запретил, и на следующий день ни единой книжки Барроуза уже было не достать. – Ноздри его раздулись, и толстыми пальцами он выколотил трубку о леерное ограждение. – Там сплошь джунгли с евреями.

– Разумеется, – ответил Фютюр Там. Едва ль удивительно, подумал он, что Хитлеру пришло в голову установить связь между евреем и субтропическим пейзажем. Он ощущал, как воображение Хитлера увлеклось сопоставленьем ортодоксального еврея с его обрезанным хером, масляными локонами и смуглым цветом лица – и его ровни: суккуба, змеи и всего презренного зверья африканских джунглей. Что за темное эротическое наслажденье, должно быть, проносилось в нем, когда он прозревал, как ненавистного еврея сокрушает змеиное тулово гада в какой-нибудь болотистой низине. В таком пейзаже еврей становился идеальным образом китча.

– Я обнаружил этот фильм, – сказал Фютюр, – лишь по воле случая. В 1954 году я посетил часовню Роншам в Восточной Франции. Меня сопровождал ее архитектор Ле Корбюзье. Он и показал мне, где квартировал Хитлер во время оккупации нашей страны. Наши военные проглядели несколько катушек с пленкой, которые я перевез в астрономическую обсерваторию на Пик-дю-Миди в Пиренеях, где тогда размещался. Они ошиблись, предположив, что это никчемные фильмы о путешествиях. Позднее я наткнулся на приказы, отданные непосредственно Хитлером: он распоряжался, чтобы все копии этого фильма уничтожили. Уцелела лишь эта. Его распоряжение выполнили с великим тщанием. У Хитлера были веские причины бояться, что союзники сочтут этот фильм в высшей степени для себя интересным. Я убежден, что Хитлер после войны обосновался на острове, где и снял начальный эпизод. – Фютюр Там показал на быстро приближающуюся сушу.

– Он самый? – проворчал из толпы какой-то черный.

– Спускаемся, глянцы, и сами убедимся! – рассмеялся Фютюр Там.

Экипаж подготовил судно к постановке на якорь. Козимо Матасса и Озимандий, закинув за голые спины тупорылые варострелы, взялись управлять железными колесами и подвели судно к воде так, что до поверхности оставалось сто футов.

Фютюр Там разместился в открытой стеклянной кабине – на железной смотровой вышке со своим оноскопом, наведенным на далекий остров, и на усах его виднелась тонкая белая каемка пепла.

До сего мгновенья путешествие их было неопределенным и зачастую опасным. Там проложил курс, заданный Нострадамом. Несколько дней он летел вслепую сквозь Миттельмарш, который, если верить Нострадаму, есть область, где два мира перекрываются, и существа из одного могут встречаться и общаться с существами из другого. Миттельмарш они пересекли за несколько дней, и примерно на полпути «Kraft Durch Freude» злобно всосало из верхней атмосферы, и корабль рухнул в самый разгул сильнейшего урагана. Их били и мотали налетавшие ветра. Судно едва избежало уничтоженья, встретившись с роем миниатюрных драконов, тысячами вставших на крыло. Судно едва не шваркнуло оземь, до того велик был совокупный вес драконов, когда они бились о палубы. Там отправил дюжину андроидов к колесам, дабы они попытались поднять судно как можно выше – насколько хватало ему смелости. После бури он вышел наверх сам осмотреть ущерб. Все палубы усеяны были лишайниками уснащенных драгоценностями драконьих шкур. Их мелкие пресмыкающиеся тела размерами с морских коньков светились, как бумага. Едва избавились от основного их роя, как убивать их стало легко. Команда попросту перемещалась средь них, размахивая шашками. Серебряная чешуя, освободившись от розовой кожи их тел, дождем осыпалась со снастей на палубы. Ему стало поистине жаль – столько смертей. На ветру кровь их смердела гнилыми лимонами.

При спуске на остров Хоррора могучий толчок машин «Дурх Фройда» изверг на палубы окончательный тяжелый обвал пламени и пепла. Огненный мусор разлетался на утреннем ветру невротичными брызгами среди команды. Андроиды-негритосы целеустремленно перемещались по качким палубам, сгребая пепел металлическими своими руками и сбрасывая тлеющую золу за борт.

Когда железо и паруса воздушного судна тщательно пришвартовали и заякорили, месье Фютюр Там приказал готовить одиночный которнитоптер. Он собрал личный свой арсенал и распорядился, чтобы экипаж держал позицию судна до его возвращения. Он рассчитывал выудить у Хитлера некие вопросы об искусстве, невзирая на инструкции французского правительства этого не делать. Если Хитлеру не удастся снабдить его правильными ответами, он его, несомненно, убьет.

Там шагнул в которнитоптер, и вскорости зеленые пальмы уже понеслись внизу и уступили место взлетно-посадочной полосе острова, обсаженной по сторонам аккуратно скругленными кустами бугенвиллии. Кожа его с выступающими мягкими синими венами туго натянулась на железные кости руки, когда сею последней он направил рычаг управления на посадку.

– У смерти, мой хмурый фюрер, есть то свойство, что ее нельзя отрицать, уж поверьте мне… – промолвил он себе под нос. Над головой его косо летели тучи. – А особенно – когда я выхвачу этот элемент неожиданности! – Одним молниеносным движением он выдернул из ножен клинок закаленной кислотной стали.

Когда трехколесное посадочное устройство выпросталось из-под летуна, конструкция ощутимо вздрогнула и прочно опустилась на место; следом пронзительно заныла гидравлика— из задних кромок крыльев выскользнули тормозные щитки. Вздувшийся алый парус служил воздушному суденышку реверсивным тормозом, когда оно коснулось почвы и гладко покатило к стояночному месту на узкой посадочной полосе.

Длинный клинок, сходящийся конусом, рука в перчатке, одинокий рубин на паутинном троне обсидианового плетенья. Лязг клинков и кинжалов, болтающихся на портупее, что опоясывала его талию. Верховный капитан Фютюр Там нес с собой весьма искомое качество.

Менг и Экер, подонки лорда Хоррора, в кухне под землей занимались своими делами. Работали они ножом, колотушкой и изогнутым лезвием на широкой деревянной столешнице – проворно разбирались с живой дичью.

На небольших плитах клокотали керамические и оловянные котелки. В них варились разнообразные овощи и мяса. Менг мимоходом заглотил с полдюжины обжигающих комков брюссельской капусты и железной вилкой потыкал в исходившую паром человечью ногу.

Соки сотен запретных мяс полнили собою воздух. Кухня Хоррора была устроена в притопшей уборной под его апартаментами, а слепили ее из равных долей грязи, дерева, камня и земли. Ошеломляющему жару позволено было выходить через единственную крупную трубу. Огонь в очаге своем, подкармливаемый квадратными кирпичами угля, горел постоянно. Днем ли, ночью, но помещенье всегда было исключительно теплым и сырым.

– Одиннадцать, – объявил Экер, как будто внезапно вспомнив. На деле-то он вспомнил получасом раньше, но ему нравилось доводить Менга до паники. – Папаше пора пить шоколад.

С восхитительным бесстрастием Менг набил полотняный мешочек головами, ножками и кишками дохлых птиц, отнес мешочек к котелку кипящего бульона на открытом огне в очаге и сунул его внутрь.

– Мне это известно, абымот! – раздраженно ответил он брату. – Горячий «Бурневилл», тост с апельсиновым конфитюром, ячменные лепешки, оладьи и варенье. Горшочек лимонного крема, вафли с медом… и никаких сегодня цукатов. Все на подносе. Я просто вафли и шоколад разогреваю.

Он метнулся к другой плите и поскользнулся на полу.

– Вот именно, сегодня никаких цукатов! – завопил он. Через несколько секунд поднялся, вернул себе достоинство и отер липкий палец о манжету.

Потом снял резиновый передник. Тулово его для такого маленького жирного человечка распределено было равномерно. Чуть выше четырех футов ростом – он, тем не менее, выглядел внушительно. Когда шел по утрамбованному полу кухни, его длинные размашистые руки едва ли не волочились за ним по земле. На его полной шее плясало смердевшее тухлятиной ожерелье из копченой селедки и омаров.

Носил он почти только кожу. Нарукавники из шкуры с серебряными заклепками трещали от напряженья его могучих рук. Кожаные сбруи скрепляли вечернее платье из пламенной тафты у него на широкой груди. Волосатые икры охватывались поножами на кожаных шнурках. Поверх красного платья он носил корсаж из лакмусовой бумаги, мочою окрашенный в розовый. Сверху из-под корсажа выбивалась подстилка черных курчавых волос. Сходным манером и загривок его был прикрыт такою же подстилкой. Его одеянье творением было великолепным. На корсаже болталось фальшивое болеро, отделанное лентой и галуном миндально-зеленого цвета. Лента была присобрана плоскими складками, напоминавшими собою французских слизней. За спиною петлей крепилась опасная на вид дубинка.

– Дувай, братишка, не то ентот полоумный пидар без хозяйства увечий себе понаносит, – сказал Экер, изображая братнин говорок. Он направился к ступеням, ведущим в покои Хоррора. – Наверняка ж у него еще один приступ газов и он угондошил полдюжины негритосов. Тебе-то он яйца в мешочек сварит.

– Пшелвхуй. – Как бы выгораживая себя, Менг провел рукою по глазам. – Вчерась он еще восемь повесил. Обмолвился, что в схеме деления ток через обмотки гальванометров чересчур слаб. Он прикинул – для заземления переменных ему надо больше «сочувствующего коммуникационного материала»!

– У него точно контуры переколдобило, – отметил Экер. – И на луну замкнуло.

– Пидар полоумный! – эхом отозвался Менг на братнины слова. – Ты заметил, он снова в Кардью Робинсона вырядился? Оп-ля! – Он попятился и свернул с плиты горшок брюссельской капусты, горячие овощи бурным потоком харкнули по всему полу. Кипящая вода ударилась оземь всплеском, чуть не утопив таракана, который по-жучиному кинулся в убежище темных закоулков кухни.

Экер кивнул и подмигнул брату.

– Несомненно вскоре опять Его Начальство сымать будет.

– Раз хранцуз теперь прибыл, уж точно.

Экер вышел из кухни. С приездом гостя он теперь наверняка знал, что Хоррор опять попытается вступить в контакт с человеком под морем. Много лет назад Хоррор пробовал проложить канал связи по дну океана, чтобы входил в его подводное логово. В процессе чуть не уничтожил саму крепость. Тот человек как-то умудрился в ответ пустить по кабелю сильный электроток, что вызвало мощный взрыв. Хоррор больше не пытался. Экер подозревал, что запись голоса, которая так заботила его хозяина, поступила от этого человека.

Втайне, несмотря на очевидную эксцентричность лорда Хоррора, Экер ставил его высоко. Он пробыл с хозяином дольше брата. Всего на несколько часов, вообще-то, но это все равно придавало ему старшинства. Он с готовностью взял на себя двойную роль как соблазнителя, так и жертвы суровой болезни хозяина. Сама по себе вчерашняя охота опьяняла – и была очень смешна. Из-под покрова глубокого куста он наблюдал за удлиненной фигурой лорда Хоррора: вытянувшись с военной четкостью, она темной хищной птицей смещалась по садам. Он искал компоненты, умело раздвигая клинком густой кустарник, и вскоре нашел съежившуюся жертву, предупрежденную известием, что Хоррор опять вышел на поиски, и сбежавшую со своего поста в караульной.

– Хозяин! – вскричал седовласый черный в отчаянии. – Я был вашим главным стражником тридцать лет!

– Еврей! – Ухнув, Хоррор прыгнул на пятнадцать футов в самые заросли. В углу его рта пузырилась водянистая слюна. – Я всегда в тебе сие подозревал, черный ты еврей, хоть и притаился!

В своих стремленьях починить важное усиливающее оборудование лорд Хоррор видел в съеженном негритосе лишь электросхемы и ценный материал для запчасти. Тот задумал помешать его поиску, не предоставив себя добровольно. Лорд как можно яростнее встал на дыбы и с неотвратимостью обрушил на него свою пеккадилью.

– Ебаный черный еврейский жопосос!

Из-за куста высокой вонью всплыл аромат крови, мочи и испражнений и силой своею защекотал в ноздрях Экера.

Через час после размещенья закусок хозяина перед батареей компьютеров Экер удалился вниз и принялся сосать кровавый апельсин. В кухонном сумраке он выглядел чуть выше своего брата-близнеца. Не для него этот Менгов кричащий трансвеститизм. По контрасту он был обряжен в строгое черное. Тощее веганское лицо его обрамлялось черным бархатным клобуком. Мышиное тельце подчеркивалось миниатюрным индиговым нарядом, напоминавшим Оливье в роли Ричарда Третьего. Монашеская сутана с капюшоном, иссиня-черная, и бриджи в обтяжку. К левому бедру пристегнут короткий тонкий кинжал.

Лицо у него тоже напоминало грызунье; цветом бурое, нарушалось оно лишь жестокими белыми губами. За едой он перебрасывал, покручивая, кинжал из одной руки в другую. Себе под нос пери этом он шептал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Клюй, Елдик, клюй! Алкаш на четыре гуся, такая доблестная птичка! Ха, эк славно сказанул!

Раздраженный ожиданием и понуждаемый покалываньем множества бритвочек, плотно приклеенных лентой к голой коже под одеждой, после обеда Хоррор вышел наружу еще раз и пружинисто прошелся до старого склепа. Грядущая встреча пробудила в нем множество ассоциаций с лагерем смерти на острове. Оплетенная цветами труба, выстроенная из красного кирпича, сужалась кверху, черты ее резко заостряли все его чувства и отпирали воспоминанья о тех временах, когда сам он трудился в услужении ей. Она высилась над двухэтажным зданием из камня и бетона – и всеми его грезами.

От петуний, развешенных гирляндами по этой огромной квадратной трубе, долетела волна запаха черной смородины и напомнила ему, что все в этой конструкции ныне прискорбно являет ветхость и запустенье. Бирманские джунгли вознамерились вернуть себе свое; но так было не всегда. Он задумчиво остановился под сенью здания. Пока размышлял, внимание его привлек некий звук поблизости, и он повел в ту сторону головой. Под огромным мертвым деревом пинкадо, увешанном гирляндами паучьих орхидей, на ствол опирался Менг. Близнецу было что сказать, и он подкрался к хозяину, но ни тот, ни другой так и не заговорили. Дело может подождать, подумал Хоррор. Пусть Там пойдет и себя выебет.

Рассеянно близнец высвободил из пояса один из множества своих кинжалов и принялся остругивать сухую веточку. По его красному платью были размазаны яичные пятна от завтрака. Лицо его почти что затенялось трепетом рощи молодых диких лаймов. На деревцах росли белые восковые цветки и пахли остро, бергамотом. Менг хранил молчание. Он умел судить о хозяйских настроениях: когда говорить, а когда молчать в тряпочку.

Взгляд Хоррора отскочил прочь. Вдали мандалайский поезд, груженый рисом, черною гусеницей полз через пейзаж. Хоррор искательно посмотрел на него, затем повернулся к Менгу. Показал на склеп:

– У нас тут отличная продукцья, – сказал он. Его кольнуло неразумным счастьем. Двадцать лет назад в этом самом месте все кишело почище, чем на Пиккадилли-Сёркус. Из рева толп выбивался его собственный голос, высокий и напористый. «Deutschland über Alles» перекатывалось отголосками по всем эфирным волнам мира больше десятка лет.

Он уже привык видеть газовые вагоны с их пузатыми умбряными контейнерами. Первые применили летом 1941-го в Хелмно. Когда проложили Бирманскую железную дорогу, они оказались несложным и экономным способом транспортировки бесконечных линий «циклона-Б». На каждом вагоне стояли официальные печати господ Теша и Стабенау, оттиснутые красной краской на боку. От пляжей к каменному строению поезда описывали долгую наклонную петлю, тащились сквозь рисовые чеки, вздымая перед собою воду мелкими волнами над путаницей оросительных канав. В самих строениях зондеркоманды быстро выгружали содержимое вагонов в поджидавшие камеры.

В этом склепе Хоррор нарастил себе человечности. Он с наслажденьем занимался экспериментами, предназначенными к испытаниям человечьего тела на стойкость к большим высотам, крайним температурам, инфекциям тифа, желтухи, горчичному газу, костным трансплантатам.

Сквозь эти громадные железные двери он проходил с обершарфюрером Молле и доктором Менгеле. Двери располагались по всей длине Восточного Крыла здания. В те дни были они хорошо отполированы и сияли. Обершарфюрер Молле втаскивал проклятых евреев в распашные створки, ведшие к печам. Воздух снаружи был красен от серных выхлопов. Громадные языки пламени вздымались кармазинным ураганом меж громоотводами, под разными углами закрепленными на квадратных верхушках труб. Вспоминая, лорд Хоррор зримо теплел и с наслаждением сплетал руки.

Круглые сутки готовилось здесь адское варево. В натриевом пламени и громадных вентиляторах «Экзатор» они обнаружили идеальное средство от туберкулеза и сифилиса – да и, между прочим, от всех лагерных болезней.

Именно тут, среди евреев, Хоррор впервые встретил Менга и Экера. Необычайный акт милосердия: близнецов к нему привел доктор Менгеле. В своей одержимой погоне за арийской чистотой доктор рассекал таких близнецов в европейских лагерях, и отметины скальпеля на Менге и Экере были еще свежи, когда они поклялись в вековечной верности лорду Хоррору.

– Дорогой мой лорд, – обратился к нему Менгеле. После чего заломил аккуратные свои руки и принялся читать ему лекцию; Хоррор ощутил себя на студенческом семинаре. – Существует два вида близнецов – однояйцевые и двуяйцевые. Близнецы, рождающиеся из одного яйца, всегда идентичны, как во внутренних своих проявленьях, так и во внешних, и обычно бывают одного пола. Их называют полными, однояйцовыми или монозиготными. Близнецы, рождающиеся из разных яиц, напоминают друг друга во внутренних и внешних своих характеристиках, скорее как братья и сестры. Они не совершенно идентичны и примерно в половине случаев принадлежат к различным полам. Известны они как двуяйцовые, разнояйцовые или дизиготные близнецы. Менг и Экер принадлежат к последней разновидности, но их пришлось разъединить хирургическим путем.

Хоррор принял их как подарок от Райха. Случилось это лет сорок назад. С тех пор они при нем неотступно. Насколько он мог определить, не постарели ни надень. Но и он не постарел.

С опаской Менг подступил к Хоррору.

– Мы получили сведения из магнетита, – признался он. – Хранцуз прибыл.

– Так вели Экеру встретить его на аэродроме и проводить его в мои личные покои, – скупо ответил Хоррор. Он выдал им подробные инструкции встретить Тама и предупредил не делать и не говорить ничего такого, что могло бы нарушить его равновесие, однако в критический момент близнецы ушли в самоволку.

Менг ждал. Он уже отправил брата перехватить летуна и сообщил об этом Хоррору. Менг быстро задрал правую ногу до уровня диафрагмы. Босой ступней схватил в воздухе муху цеце. Жесткий щелчок крыльев и костей в его сжатой ноге вспорол тишину пистолетным выстрелом. Одним плавным движеньем он вернул ногу наземь и провел рукой по своему привольному лифу. Почтительно помассировал себе правую грудь. Гормональные препараты, что он себе колол, уже приносили плоды.

Хоррор повернулся и зашагал прочь. Ему больше не хотелось встречаться с Фютюром Тамом. Если б только Хитлера, где б ни был он, удалось убедить вернуться к власти. Последние полученные о нем известия утверждали, что его сделали главой кинопроизводства студии «Новый порядок» в Лос-Энжелесе. Ныне он один нес на себе все бремя бунта.

Полдневная жара удушала, и казалось, что она плодит в воздухе лихорадку. Там, привыкший к более низким температурам более высоких атмосфер, выходя из летуна, чувствовал, как горит и покрывается крапивницей у него кожа.

Спуск его был опасен. Посадочная полоса, ненадежно вцементированная в узкий мыс зазубренных скал, выступавший в океан, вся продувалась мощными поперечными ветрами, и не раз он чувствовал, что вот-вот встретится со своею немезидой.

Упокоился он уже на береговой линии у заброшенного сарая, где ветер ослаб до почти полного ничто. Он осознал раздражающий шум насекомых, галдевших в воздухе, и внезапно острый запах специй, орхидей и чего-то неопределимого, отчего ноздри его раздулись.

По-прежнему в напряженье этого испытания – не дать летуну нырнуть в океанскую пену – он заметил фигуру в клобуке: Экер. В уме его отозвалось сие виденье. Хоть и в разгар дня, фигура держала фонарь, привязанный к концу крупного бамбукового шеста. Сверху лампаду эту прикрывала миска алых цветков гибискуса.

Немногими словами обменялись они. Экер с сомненьем сделал шаг вперед и схватился за рукав Фютюра Тама с чрезмерною силой. Французский эмиссар яростно стряхнул его руку.

– Не трогай. Иди, я следом.

Экер пустился в путь, Там за ним по пятам. На французе был черный берет набекрень. Тонкие светлые волосы ниспадали ему на плечи, а карманное издание Мольера было привязано бечевкой к поясному ремню.

Они миновали сколько-то деревянных пагод, загубленных сильными дождями и солнцем. Были строения эти не выше человеческого роста и полупрятались под усиками ползучих растений. Тропа вилась в деревню, состоявшую из двадцати обветшалых хижин, крытых соломой, и колодца, укрытого под несколькими бесплодными пальмами. Белые цапли, гнездившиеся в кронах, уже протянулись к дому над верхушками деревьев, словно стаи стрел. В отдаленье неожиданно возникла компания пузатой сельской детворы, голышом, с волосами, завязанными на макушках в узлы. На француза и его мелкого провожатого они не обратили внимания.

Чтобы вступить в покои лорда Хоррора, им пришлось миновать путаницу комнат и проходов: многие, казалось, едва способны противостоять натиску земли, грозившей поглотить здесь все, хотя Фютюр Там воспринял их подземную прохладу с облегченьем.

В изнуренном свете сальных ламп они взобрались по долгому пролету стертых ступеней и подступили к двойным дверям. Экер толкнул первую из двух, и они с французом вошли в нечто вроде воздушного шлюза. Дверь за ними закрылась. На несколько секунд они остались в кромешной тьме, затем вторая дверь перед ними распахнулась с противоположной стороны – Менгом, который кокетливо им улыбнулся.

Фютюр Там немедленно прошел внутрь и лицом к лицу предстал перед Хоррором, раскинувшимся в кресле: желтым, полуголым и, на взгляд, каким-то прозрачным в мерцанье газового света.

Гостиная лорда Хоррора являла собою стиль Регентства. Повсюду были разбросаны элегантные греко-романские кресла. Центр одной половины комнаты занимал крупный барабан стола, а по стенам размещались дорогие горки и полки, заполненные орнаментами и книгами. Хоррор возлежал на просторной софе, крашенной и позолоченной. Мрачными выпученными своими глазами, своим пенснэ и узкими шортами хаки он лишил себя всяческого сходства с подлинным миром.

Менг и Экер встали поодаль от обоих мужчин, игриво перебрасываясь друг с другом через всю комнату метательными кинжалами. Маленький вентилятор, вправленный в потолок, нес с наружного неба шум «мессершмиттов». С ним и тупым боем океана мешался запах напалма.

– Вам известно, зачем я приехал вас повидать? – с сильным акцентом спросил Фютюр Там.

Близнецы покатились со смеху, но трудно было решить, игра ли так их развеселила, или же смех имел своей мишенью француза. Экер побалансировал кинжалом с золотою рукоятью на тыльной стороне вытянутой руки и более подчеркнуто произнес:

– Если милорд позволит, я возьму официальную пробу крови, коя докажет, что вы черный еврей. – Говоря, он не спускал глаз со своего брата – и, протянув руку, поймал на лету один пущенный клинок. Но даже не двинулся с места, дабы подкрепить свою угрозу.

– Вы слыхали про негритоса-абортмахера, который оставил свою практику, когда сдох его хорек? – спросил, ухмыляясь, Менг.

– Хранцузские негритосы смердят мускусом, – простонал Экер, неодобрительно сморщив нос.

Фютюр Там перешел на быстрый арго. По комнате эхом разнесся его ломаный английский.

– Ты в этом не усомнишься, мелкий гарсон, когда я пойду тебя искать.

Вперед выдвинулся Менг.

– Не ошибитесь, я эту соплю размажу, без беды. – На его устах играла бездвижная улыбка.

Лениво Фютюр Там выхватил свой конический клинок из его ножен, сшитых из бледной ондатровой кожи, и двумя резкими взмахами перечеркнул воздух.

– Ну вот и поглядим, по-прежнему ль вы в этом своем редко превосходном настроенье. – Он крутнул заточенное лезвие запястьем и обернулся к ним. – Давайте, сдрочки, пососите-ка!

– Капитан… – Экер заговорщически подался вперед и чуток громковато прошептал прямо в ухо Фютюру Таму. – У него в «Фюрербункере» под низом заточен Артур Эски! – Говоря, он бросил взгляд на лорда Хоррора.

– ПРОЧЬ! – тихо, но отрывисто произнес Хоррор. – НУ!

– Но у нас же его ноги еще! – злорадно фыркнул Менг.

Двое близнецов рука об руку вывалились из комнаты. Внутренняя дверь с треском захлопнулась. Внешняя громыхнула, и Хоррор и Там остались в тишине.

– Нет нужды обнажать клинок, – сказал Хоррор своему недоумевающему гостю. – Поодиночке они обычно ведут себя пристойно. А вместе обычно деградируют до таких вот дерзостей. Весьма прискорбно. – Он встал и чопорно прошел к буфету розового дерева. Открыл дверцу погребца в одной его тумбе и вынул темную бутыль. – Быть может, выпьете, капитан?

– Сдается, нет.

Лорд Хоррор пожал плечами и выпрямился. Бутыль он поставил на крышку буфета и принялся откупоривать пробку. Под фальшивым окном-иллюминатором француз заметил портрет. Изображал он Хитлера в дождевике; фюрер с чувством вглядывался в будущность. К раме клейкой лентой была прикреплена веточка эдельвайсса.

Хоррор уставился на него.

– Не забывайте, здесь вы подчиняетесь моим законам. Тому ускользающему закону, что более не служит Государству. – Хоррор улыбнулся. – Здесь я занят тем, что насаждаю всепроникающую универсальную нравственность.

– Судя по всему, я слышу все ту же надоевшую белиберду Райха. Это единственная не проходящая тема. Иммунитет предоставляет все права эксперименту. – Там отошел на шаг и закурил сигарету. Он заметил, что у Хоррора пятнистое желто-белое лицо, несущее на себе бледные резкие черты; скулы его были размечены косметическими запятыми румян, волосы напомажены слипшимися пучками. Всякий отдельный пучок был перевязан нитью жемчуга. Внешность Хоррора, подумал он, наводит на мысли о дефектах истощившейся породы, а переизбыток лимфы в его кровеносной системе уже очевиден. – Вы разве не слыхали, эта теория себя дискредитировала?

– Здесь – нет, – пылко ответил Хоррор. – Все фантомы подобной свободы по-прежнему ищут пристанища в сем последнем гнезде.

– Именно потому я и здесь, – парировал Фютюр Там.

Хоррор почесал крючковатый нос.

– Какой интерес могу я представлять для французов? Вы же знаете, я отошел от дел.

– Как Хитлер?

– Хитлер в Аргентине. Co-министр обороны вместе с Коста-Мендесом. Он там с избранной шайкой верных соратников, куда входят доктор Йозеф Менгеле, доктор Карл Клингенфусс, Эйхманн и Борманн – и, если у меня верные сведенья, Шпеер тоже туда едет.

Фютюр Там покачал головой.

– Это все пропаганда, так излагают американцы. Он умер, весь в сифилисе, покончил с собой.

Лорд Хоррор задумчиво помедлил, затем, как бы размышляя вслух, произнес:

– Последние недели мая 1945 года я провел с Хитлером в бункере – мы беседовали о «Радио Вервольф» и политике выжженной земли, которую намеревался ввести фюрер. Хитлер был в таком на редкость бодром духе, что я не склонен доверять сообщенью, впоследствии распространенному союзниками, что он вложил в рот дуло пистолета и нажал на спуск.

– Он застрелился в лоб, – перебил его Фютюр Там.

– Верно, моя ошибка, я запамятовал. – Лица Хоррора коснулась лукавая улыбка. Несколько мгновений он хранил молчание. Затем своим тихим, отрывистым голосом произнес: – Для Хитлера не было трусостью совершить самоубийство ради блага союзников. В конечном счете, он был вождем германского государства. Для него было бы немыслимо сидеть в камере и ожидать суда как военному преступнику перед иностранным трибуналом. В конце он меня возненавидел, хотя лично для меня оставался символом Германьи. Даже японцы уперлись и не желали выдавать своего императора под суд. Как бы тяжко ни приходилось ныне мне, я все равно претерплю любые последствья, лишь бы только не видеть Хитлера живым – узником пред судом иностранцев. Это было бы абсолютно немыслимо.

Фютюр Там выслушал его цинично, потом заметил:

– Вы знали, что Хитлера официально видели в Берлине аж в 1973 году? Мы полагаем, он внес свою лепту в формирование группы «Баадер-Майнхоф».

– Это вряд ли, – быстро ответил лорд Хоррор. – С такой же вероятностию он станет водить такси в Бронксе, то есть – если доселе жив. – Последнее он добавил, как запоздалую мысль. – Вы уверены, что не желаете выпить? У нас великолепное сухое вино, мы его сами здесь производим. До Савоя не дотягивает, сами понимаете, но с французским кларетом вполне потягается. – Он откупорил бутыль и, говоря это, налил жидкость в зеленый бокал на длинной ножке. Осушил его до дна.

Мысли Фютюра Тама сосредоточились. Головокружение миновало, а сонливость, которую он ощущал всеми своими членами, приобрела некоторую томность – и смутную, и вкрадчивую. В грезу его вторгся тихий голос. Хитлер часто целые дни проводил на спине, накапливая силу дыханием. Иногда он казался буквально всемогущим. Так лежал он погребальным вампиром под жарким солнцем берлинского лета. А когда поднимался – весь взрывался энергией: так воздух взрывается грозою яростного выплеска эмоций. Таким вот манером он делал жизнь окружавших его не только сносной, но и бесконечно милой.

Хоррор показал на крупный вогнутый экран. Фютюр увидел, как на нем образуется изображение: «Kraft Durch Freude» без движенья на якоре там же, где он его и оставил, в сотне футов над океаном. Камера выхватила фигуру Озимандия и заглянула ему за плечо на стальные штурманские часы, господствовавшие на всей главной палубе. На экране возникла часть железной смотровой вышки. Как именно лорд Хоррор получал эти изображения, постичь он не мог. Не слышно было ни звука, но по злонамеренным действиям негритоидов мог определить: грозила опасность. Они все пригнулись, отчего торсы их подались вперед, а гладкие головы повернулись на все сто градусов – сперва направо, затем налево. Бубонное масло пенилось на их поверхностях черной стали.

Озимандий горячо обсуждал что-то с Козимо Матассой. Их черные лица потели, струйки влаги слетали с них в воздух. В левом углу изображения Фютюр Там видел железную смотровую вышку и мог бы поклясться, что она таяла. Казалось, железо капает на палубу. Картинка погасла. Он решил ничего не говорить. Неразумно было бы доверять каким-либо иллюзиям лорда Хоррора.

Тот похрустел костяшками. И произнес:

– Величайшим врагом гоя был тогда и остается доныне – вездесущий еврей. Ни у какой другой расы нет сильнее свойства своекорыстного самосохраненья. Само их выживанье тому свидетельство. Внутреннюю жизнь еврея оттачивали многие столетья. Ныне он сходит заумного, но во многих отношеньях всегда таким был. Ум его не им создан – скорее это подражанье иностранцам. У еврея нет культуры. Основа их интеллекта предоставляется другими.

Он двинулся к французу, шаркая в спешке по ковру. Его худая рука схватила микрофон, рассеянно подобранный со стола. Хоррор заговорил в него. Слегка усиленный самовозбуждением, голос его тут же стал густ, сочен и звучен.

– Если б этот мир населялся одними евреями, они бы захлебнулись в собственной мерзости; поубивали бы друг друга в своих попытках вырваться вперед. Было б очень неправильно воображать, будто у евреев имеется ощущенье жертвенности. Они держатся вместе лишь для того, чтобы ограбить своего собрата. Еврея ведет его же самомненье. Именно поэтому еврейское государство распространилось по всему свету. От начала времен евреи жили в чужих странах. Поэтому еврей всегда был паразитом в кишках других.

Опустившись на колени, лорд Хоррор посмотрел снизу вверх на Фютюра Тама.

– Еврей рождается одержимым лжецом. Преуспевает он лишь как паразит, скрываясь под юбками своей религьи. И возникает всегда, как фальшивая монета. Не важно, на каком языке он говорит, даже если и говорит на них всех. Он – по-прежнему омерзительный еврей. Его внутренняя природа неизменна. Финансовым давленьем своим он подрывает общество, уничтожает веру народов, насмехается над их прошлой историей. Он пачкает все, до чего дотрагивается. Искусство и литературу он презирает.

Он сделал паузу посмотреть, как отреагирует Там.

– Именно еврей привел в Германью негра – в явной надежде бастардизовать чистую кровь арийской расы.

Верховный капитан обратил на него учтивый циничный взор недавно проснувшейся мартышки. Но не сказал ничего. Хоррор продолжил:

– Вам следует понимать, месье, что если те из нас, кто отстаивал Хитлера и поддерживал его мечты, имели меж собою хоть одну узу, она была – сообща явить наше неодобренье еврея. Бросить сноп света на еврейство, что принесло столько страданий и унижений нашему германскому народу. Что бы еще про нас ни говорили, никто не сможет утверждать, что мы уклонялись от своего долга. История доказала: мы выполняли священную свою миссью до собственной окончательной погибели. Кто мог бы просить от нас большего? – Похоже, вопрос этот и впрямь озадачивал его. – Могу сказать вам следующее – взгляды мои не изменились.

Он резко поднялся.

– Прошу прощенья. – Он прошел по комнате, вступил в небольшую пристройку и закрыл за собою дверь.

Скрывшись с глаз Фютюра Тама, Хоррор подошел к рабочему столу и отпер его верхний ящик. Вынул из него золотую шкатулку для драгоценностей и открыл ее. На небольшой подушечке из давленых цветков мака и проткнутых апельсинов в ней размещалось несколько ароматных лабул, и из них Хоррор извлек фиал, содержавший белую жидкость. Втянув немного ее в шприц, он согнул руку, сжал кулак и ввел ее прямо себе в вену. По чертам его растеклось выражение довольства, и он возлег на кушетку, пока наркотик передавал ему свое полное успокоительное действие.

В главной же комнате внимание Фютюра Тама привлек рабочий стол. Стоял он в темном углу и, очевидно, был гораздо старше прочей мебели. На поверхности его, почти невидимые под слоем пыли, обозначались очертания книги в бумажной обложке. Там взял книжку в руки, отряхнул ее. Грошовое чтиво. Кричащая обложка изображала фигуру, облаченную в погребальный цилиндр и длинный индиговый сюртук – Таму показалось, что она примечательно напоминает самого лорда Хоррора. На отлете фигура держала фонарь, ливший супно-желтый свет в туман лондонской ночи. На заднем плане, над Темзой обозначался силуэт Большого Бена. Свободной рукой фигура протыкала стоявшего на коленях еврея.

Фютюра Тама грубый рисунок заворожил. Он бросил взгляд на заголовок, тонко вытисненный очертаньями стреляющих мушкетонов: «Лорд Хоррор – евреегуб». Буквами поменьше ниже значился подзаголовок: «Джентльмен удачи – Отвратительная повесть о викторианском еврействе». Роман изображал лорда Хоррора как Джека-Потрошителя навыворот: он шарил в спиттлфилдской ночи в поисках отнюдь не проституток, а сынов и дщерей Сиона.

Фютюр вновь уронил книжку в пыль. Как возможно, что лорд Хоррор, которому, очевидно, всего около пятидесяти, может оказаться вымышленным персонажем романа, которому сто лет?

В этот миг Хоррор возвратился, насвистывая.

– Вижу, вы нашли одну из моих книжек?

– Вы это написали? – недоверчиво осведомился Фютюр Там.

– Жить мне, вероятно, осталось, всего лет двадцать. Я намерен оставить по себе что-нибудь хорошее.

– Таковы же были сантименты Хитлера, я уверен, – сухо заметил Фютюр Там. – Он здесь? – прибавил он тихо.

– Возможно. – В тоне лорда Хоррора послышался тяжкий сарказм. – Официально Хитлера видели по меньшей мере в сотне различных городов всего мира. От Кубы до Ливерпула – где он якобы жил со своим сводным братом. – Он показал на матрицу цифири смазанного света, сменившей изображение «Дурх Фройда» на экране компьютера. – Сие созвездья известной нам вселенной. Огоньки – зарегистрированные записи голоса, идентифицируемого положительно как голос Хитлера. Они поступают от Луны, мимо Ориона, из самого сердца Млечного Пути.

– Мне действительно известно, что в некоторых кругах он стал неким символом, – заметил француз, – но могу вас заверить, я сюда приехал не по пустой прихоти. Я б не осмелился отправиться в этот одиозный полет, если бы у меня не было самой надежной информации. К тому же я знаю и что, по общему мнению, в конце Хитлер был душевно болен, психотичен, если не прямо-таки безумен.

– Люди исключительные умеют жить, примиряя в себе противоположности, и мы зовем их шизофрениками, лишь когда им не удается достичь поставленных целей, – сказал лорд Хоррор. – Я знаю – не спрашивайте меня, откуда, – что ваш интерес к Хитлеру в первую очередь китчев. Я видел ваш фильм. Китч идеологически состоятелен. Не думаю, что вы будете разочарованы. Обычно люди получают от фюрера то, чего хотят. – Хоррор уронил веко слоновой кости на жидко-карий глаз и кивнул. – В этом отношеньи Хитлер был умным тактиком.

Фютюр наблюдал за Хоррором во всевозраставшем смятенье. Лорд явно неуравновешен – и определенно гораздо ненормальнее, чем сообщали о Хитлере. Но может ли он быть в этом уверен? Хоррору вполне доставало мужества собственных убеждений, да и способности действовать, исходя из своих принципов. С ясностью и без боязни репрессалий он честно преподнес название своей одержимости.

Тем не менее, перед ним стоял отнюдь не тот человек, которому Хитлер вверил свою мечту о Райхе. Годы, проведенные в этом орлином гнезде на острове, свели его с ума. Сегодня Хитлеру не хватило бы терпенья на этот жалкий зеркальный образ.

Все выдала книжка «Евреегуб». Декларированный антисемитизм лорда Хоррора был карикатурой, пародией, техниколорным подобием позиции самого Хитлера по еврейскому вопросу. Разумеется, ожесточенная риторика Хоррора поистине питалась из того же психотического биологического источника, что и у фюрера. Там ощущал, что Хоррор – лишь мазок на холсте без содержания, и действия его чересчур гран-гиньольно театральны, чтобы на самом деле убеждать.

Он знал, что большинство вымышленных «героических» стереотипов прячут настоящие имена своих противников. Для лорда Хоррора еврей был искаженным макулатурным символом всего расового презрения. Хоррор сливался с намечтанным пейзажем ксенофобского насилия, знакомого подросткам со всего света. Он был тактильной недокреатурой. Одной-единственной цифрой в тошнотворной процессии мусорной культуры.

Рука Фютюра Тама поискала утешенья на рукояти его конического клинка. В преображенной, отцензуренной форме одержимость Хоррора была точкой вращения миллионов макулатурных остросюжетных романов, дешевеньких кинокартин, клаустрофобных пригородных драм и приключений в «потерянных землях». Его личный расовый противник, еврей, перенесенный на макулатурный архетип, стал прототипом вампиров, оборотней, мегаломанов-азиатов, людей-змей из самих недр земли, дьяволов с Луны или пришельцев с Марса и всех безвкусно всепроникающих видений низкопробной научной фантастики.

Ву-Ду Жи-Жид. Таму стало дурно. Для французского народа само существование Хоррора было пагубным дурновкусием в миниатюре. Злокозненным извращением. Такого не оправдать перед памятью о тех миллионах, что погибли при холокосте. Хоррор – третьесортный карнавальный уродец, дешевое творение тошнодоллара, персонаж из папье-маше, лишенный всяческого подобия внутренней жизни. Пальцы Тама пробежали по рубиновой сеточке. Каков смысл в подобной рационализации? Отныне и впредь он лишь не станет мешать макулатурному сценарию взрываться.

Осторожно он повел Хоррора к стене.

– Хитлер либо здесь, либо нет. Никаких двусмысленностей. И если его здесь нет, мне нужны доказательства.

– А что с оплатой за доказательства того, что он есть? – Хоррор покачивался взад-вперед. – Какова цена? Наверняка же Хитлер чего-то стоит?

– Никакой, – решительно заявил француз, и кулак его сомкнулся на рукояти.

– Вы мне, блядь, тут без еврейства! – сердито сказал Хоррор. – Считаете, я на поясе Ориона тут болтаюсь в туманности Конская Голова? Такая информацья стоит целое состояние. Больше, чем лягушка из сральни сможет накопить за тысячелетье, могу поклясться. – Он умолк, черты его вспорола улыбка. Его искаженные переливчатые глаза инкрустировались красным ажуром кровеносных сосудов. – С другой стороны, давненько я не рассказывал никому анекдотов. Вот, я хочу вам кое-что показать. Чтобы оно отложилось у вас в голове вместе со всякими смешными голосами.

Хоррор раздвинул две долгие шторы, и перед ними явился еще один крупный экран, вправленный в стену. Лорд нажал на выключатель. Замерцало изображение моря.

– Приехав на сии острова, – произнес лорд Хоррор, – я не сознавал, что Хитлер когда-либо здесь бывал. Посмотреть ваш фильм стало для меня откровеньем – добавилось окончательное доказательство тому, во что я сам уже стал верить. – Он показал на экран. – Так выглядит океан с восточного утеса. Через год или около того после войны вся эта сторона острова погрузилась под воду. Вот здесь видно только море, а раньше было поле с крестами. Здесь евреи из лагеря хоронили своих мертвых, пока не основали крематорий. Мне рассказывали, что лагерь тут работал с середины 1930-х годов. Когда я установил здесь наши вещательные мощности, он функционировал уже полным ходом. Но лишь несколько часов назад у меня появились точные данные о том, что Хитлер вообще посещал сии острова. Как уместно для него было сняться на фоне еврейских крестов! – Хоррор выдавил из себя приглушенный смешок. Фютюр Там ждал. В его светлых волосах запутался ветерок. Голос Хоррора стал тих. – Он там, под океанскими глубинами, под водами бухточек. В каком-то бункере, в одном из гротов под океанским накатом, недосягаемый, неприступный. Теперь мне известно, что это действительно Хитлер, хотя он – не тот человек, которого я помню. Изображенье я получаю, лишь когда сие угодно ему. В попытке определить его местоположенье я установил ядерные компьютеры, радар и детекторные устройства. С легкостию он избежал даже их. Сколько он уже там, сказать невозможно. Я осознал его присутствье лишь после того, как поставил здесь компьютер для наблюдений за океаном. Постепенно качество приема я усовершенствовал. Я жду, когда он выйдет со мною на связь. От отвергал мои старанья установить двустороннюю связь. Когда он говорит, я едва его понимаю. – Раздражение обуяло Хоррора. Он быстро провел костлявой рукою по намасленным пучкам волос. – Сколько же мне еще его ждать?

Изображение на экране сменилось, и возникло громадное подземное помещение, залитое натриево-красным заревом. В первые несколько наносекунд взгляд француза притянулся к фигуре в этой комнате и диковинной на вид машине, на которой она, судя по всему, примостилась. Что-то в фигуре этой его отталкивало. Одновременно и знакомая, и какая-то потусторонняя, она выглядела человеческой, однако вздутой – казалось, ее поразило вульгарное злокачественное уродство. Там поспешно отвел взор и поймал себя на том, что разглядывает не фигуру, а ту среду, в которой она сидела. Та была в равной мере странна – скорее пещера, нежели комната. Освещалось помещение тремя лентами ламп дневного света, тянувшимися от одной скалистой стены до другой. Длины в каждой было ярдов по двести. Фютюр сразу же заметил, что одна стена пробита. Вдоль ее подножия бежал широкий разлом, и помещение заливала морская вода. Море пока недалеко продвинулось по полу, но с собой уже несло пену, и Там вообразил, какой консистенцией рассола наполнен там воздух. Вместе с вихрящимися водами принесло и небольшую армию крабов, и некоторые участки пещерного пола буквально копошились мириадами видов ракообразных: были там личинки с танцующими удлиненными шипами на головах, сражались бархатные манящие крабы, асимметричные раки-отшельники, маскированные крабы и колючие морские пауки; и повсюду метались вездесущие зеленые крабы, а их могучие клешни прочесывали воздух. Уровень воды поднимался у Тама на глазах – он то прибывал, то убывал на грубом каменном полу, как будто в эти покои импортировали море в миниатюре.

На южной, как ему показалось, стене, над плеском рассола к блестящей скале лепились гигантские морские слизни – трех и четырех футов в длину. Слизни помельче выползали из плещущей воды на сухие участки. Там, где море встречалось с сухим полом, бездвижно отдыхали игуаны – нежились в натриевом свете, вращали своими слепыми рогатыми башками.

Фютюр Там заметил, что делались попытки как-то зацементировать исходный камень некоторых стен, но кто б ни начинал работу, он ее не завершил. На полпути вниз стены теряли свою гладкость и вновь обращались в грубые скалы. Сырость от протечки океана сверху выделялась отчетливо, и с потолка – некогда он был украшен – вниз, как тропические лишайники, курчавились пальцы старой краски.

В сухой части каверны, по-прежнему недоступная для прибоя, располагалась поражающая воображение масса разнообразных, судя по всему, сыров. Таму помстилось, что он видит столп твердого сливочно-белого лимбурга с его темной шкуркой оранжевого цвета, – тот стоял рядом со штабелем светло-коричневого проволоне. Кроме них, рядом были те, которые он принял за бледно-желтый ярлзберг, оранжевую кожуру пор-салю и едко-зеленый сапсаго. Поизучав их несколько минут, он решил, что не ошибся. Трио порцеллан с широкими клешнями кормились французским камамбером. Волосяные крабы питались норвежским яйтустом – их несомненно привлекал его аромат козьего молока. Там видел, что от стопки мюсуста и примроуза остались лишь алые верхушки гранулированных оберток, измазанные внутренними частями сыра.

Некоторые сыры раскатились небрежными кучками, и грязные матерчатые кожурки расклеились и размотались одеялами по всей комнате. А в центре помещения причудливой фигурой раскинулась железная машина. Устройство было разновидности старого прядильного станка. Пока он смотрел, оно пребывало в движении – пряло, очевидно, холст для художника. В этой сцене господствовало изобретение Хита Робинсона. По периметру его носились челноки пряжи. Возле ступицы металлическая эстакада подымала завершенные холсты и размещала их на ближнем столе.

К машине были присоединены мольберт художника и стул, а на стуле восседала затененная фигура. Когда Там постепенно привык к натрию, его стало меньше отвлекать и движение в помещении – и больше увлекла безмолвная, маловероятная на вид форма; она и поглотила затем все его внимание.

С того раза, когда его снимали последний раз, Бугор набрал вес. Лицо у него стало, как у Человечка-Пудинга, какого матери делают своим детям. Неслепленный овальный ком теста с грубыми смородинами вместо глаз и вмятиной от вилки вместо рта. Щеки его выглядели так, будто на них уронили плюхи густого сливочного масла и оставили таять. Язык – цвета жженого мела. Он проталкивался меж губ, словно комок ваты. Смотрелся клинически мертвым, готовым к печи, где разогреют его вялую кровь. Вместо волос кто-то с тщательной небрежностью плеснул чернил на белую бумагу.

На нем был ветхий и весь изгвазданный халат художника, сшитый из холста. Одеянье расселось на нем, обнажая грудь с текстурой белой пористой губки. Телосложенье его открылось полностью, когда машина, на которой он сидел, поднялась в воздух и обогнула прялку по кругу.

Плотный торс Бугра разбухал от талии и шатко покоился на двух громадных мешках плоти. Под внешними кожами мешков вихрилась зеленая жидкость, струясь сквозь узел синих вен. От мешков на три-четыре фута отталкивался его огромный белый пенис – он сворачивался и разворачивался вокруг железного стержня его сиденья. Необрезанная кожа на его тупом конце оттягивалась назад и являла тонкое отверстие – на шарнирах, как челюсть, – в котором мелькал похожий на язык членик на шестидюймовом удлинителе. Его мелкие зубки были все в мясных соках.

Первоначально Бугор и так склонялся к безбрачию, но поскольку в совокуплении ему было все равно отказано, его пенис приобрел собственные тревожные свойства. Нижняя снасть весила, должно быть, больше тридцати или сорока фунтов и покоилась меж внутренних поверхностей бедер плотным тяжким бременем. Передвижение она значительно замедляла, если ему приходилось слезать с прядильного станка. Дабы себя опешеходить, понял он, придется перемещаться по-крабьи либо привыкать к ходьбе враскоряк подобно тому, как ходят борцы сумотори.

Бугор с любовью звал свой пенис «Стариной Разящая Рука» – в честь героя-стрелка из романов-вестернов Карла Мая. За годы Старина Разящая Рука постепенно набрал в весе. По многу часов Бугру приходилось влачить его, безжизненного, по каменному полу. Затем, вполне внезапно, пенис оживал и обвивался вокруг куска плесневелого сыра. Нежно облизывал его свои слюнявым язычком. Зубы погружались в увлажненное место и солидный кус сыра затем глотался. Не удивительно, что с такой диетой у пениса время от времени открывались болячки. Когда Бугор больше не мог терпеть раздражение, он прекращал работу и мазал раны синим притираньем, сделанным из овощных трав. Если это не помогало, он их промакивал корпией или карболкой и закреплял на них тугую хирургическую повязку.

Когда Старине Разящей Руке становилось лучше, он игриво подбрасывал сыры в воздух и вынуждал Бугра ловить их мучнистыми руками. Если тот промахивался, сыры неизбежно стукали его по голове. В иные разы, когда крабам не удавалось проворно убраться с дороги из-под ног, Старина Разящая Рука накидывался на них и быстро раскалывал им панцири. После чего его тощий язык высовывался и извлекал из них внутренности. Наевшись, он тут же выбрасывал пустые скорлупки. Слизней он избегал, если только его не обуревала агрессивность, и тогда умелым рывком он обрушивал на них весь свой вес и давил.

Частенько Бугор падал на пол бункера. Если мог – умудрялся падать на спину. В этом ему способствовали мешки его мошонки, что, как комья тяжкого студня, при первом же признаке неравновесия откачивались назад. Если он больно ударялся о пол, Старина Разящая Рука вздымался в воздух, словно бы его нравственно оскорбляло столь грубое пробужденье. Он неуверенно зависал, покачиваясь, а его крохотный рот раздраженно испускал тоненькую струйку кислотной жидкости, шлепал губами и бесцельно лопотал.

В данный миг Разящая Рука находился в сравнительном покое, а Бугор – который сиденье свое мог перемещать вокруг машины по желанью – сидел перед мольбертом. Кисти своей он позволял лениво размазывать по широкому холсту густые пигменты, а на полочке поблизости исходил паром кофейный перколятор. Стараясь держаться скромнее, пенис вяло обвил его левую руку и мягко угнездился луковицей своего шишака у него в изгибе локтя. Рука будто служила ему уютной подушкой. Бугор неожиданно отпрянул присмотреться к тому, что создал, и заговорил:

– Разящая Рука, Старый мой Член, я почему-то склонен сегодня к воспоминаньям. Ночью размышлял я о том, как могла бы сложиться моя жизнь, если б я последовал ранним своим наклонностям. Раньше утверждали, что мои картины – не продукты истинного воображенья, что я – прирожденный архитектор, не проявивший достаточно выносливости для творческого акта. Что же, Старина Разящая Рука, послужило основой для этой их пренебрежительной критики? Горстка пастельных и акварельных пейзажей, полотна, какие я был вынужден писать быстро, дабы заработать дойчмарок у иностранных туристов? Ирония здесь в том, что в 1920-х я сам помогал этому впечатленью упрочиться. Я приказал уничтожить все картины, на которых стояло мое имя, но уже было слишком поздно – пейзажи эти перевезли за море их хозяева, каковые, несомненно, после того, как я добился известности, стремились поразить художественный мир единым махом. Уничтожив свою частную коллекцию – сотню холстов, написанных за пятнадцать лет, – я не сознавал, что тем самым придам веса риторике своих врагов. Позднее, уже переварив тотальную ошибочность своих деяний, я уже не мог сделать ничего. Мои лучшие работы были уничтожены, а худшие картинки служили боеприпасами для тех, кто желал высмеивать мои художественные таланты.

Так же иронично было и то, что единственный человек, способный за меня заступиться, композитор Эдгар Варез, по некому извращенному капризу предпочел ничего не говорить в мою защиту. Накануне моего избрания сбежал в Америку и больше не упоминал моего имени никогда.

Бугор отвлеченно пялился на полузаконченный холст перед собой. Затем перевел взгляд вниз на Старину Разящую Руку, который застыл и слегка вытянулся вдоль его руки. Рот его покоился у Бугра в ладони. Лишь паутинная поверхность кожи покрывала ему кость, и мелкий язычок ощущался в ладони твердым. Изо рта доносилось мягкое приглушенное урчанье. Бережно приподняв его и перевесив на плечо, Бугор встал и налил себе чашку крепкого черного кофе.

– Годы моего становленья – те, что ныне озираю я с самыми теплыми воспоминаньями, – выпали на период до и во время Первой мировой войны. В те дни Мюнхен художественно обещал многое. Художники регулярно наезжали сюда из Европы, а в особенности – из Парижа, выставляться или обсуждать новейшие тенденции своей работы. В те ранние годы века я был весьма активен в культурной жизни Германии. В 1910 году, когда мне исполнился двадцать один, я вступил в «Новое художественное объединение», основанное Кандинским. Мои первые картины были среди тех, что показывали на выставке 1911 года. Также выставлялись Пикассо и Руо. В тот раз с Пикассо мы не встретились, но меня поразило, что его работы того года были скверны, неоригинальны – уж точно в сравнении с Кандинским, чьи достижения были тем больше, если вдуматься, что, как он мне тогда признался, картины эти написаны были несколькими годами ранее.

Я сопровождал Кандинского и выставлялся с ним на экспозиции «Blaue Reiter» в мюнхенском «Арко-Палэ». Представляли также Марка и Мюнтера, а еще – три картины композитора Арнольда Шёнберга. Я свои две работы продал – не слишком дорого, но меня это ободрило.

Пауль Клее тоже принадлежал к клубу «Blaue Reiter» и, хотя относился ко мне дружелюбно, вел себя всегда гораздо состязательнее, нежели Кандинский. Думаю, меня он считал серьезным конкурентом. В той группе я определенно держался неплохо, и от публики мне доставалось больше внимания, чем обычно. До сих пор я живо помню Клее. Он вошел в пристройку к выставочному залу, похожий на учителя, на Steisstrommier'a (жоподёра) с суровым лицом, выдававшим его русских предков. На нем были очки и бородка, он все время пыхал трубкой и носил накрахмаленный шейный платок, выглядевший весьма неудобным; он сказал, что пишет – я цитирую: «Темные силы африканского солнца».

В Первую мировую войну мы с Клее оказались в одной роте. С нами был и Франц Марк, а также Робер Делонэ, которого убили в бою в 1916-м. Клее ничем не отличился, и в полку вообще его не любили. Он сачковал, и если б не его художнический гений, я б тоже его избегал. Вместе с тем, своею должностью я добился для него непыльной работы – разрисовывать аэропланы, вдали от боевых действий, за что он, как сам говорил, был мне благодарен. После 1933-го же года, когда к власти пришли национал-социалисты, ему было удобно забыть о моей к нему доброте, и он выступал против моей политики. Со временем он должным образом сбежал обратно в Берн, город своего детства.

Со своей же стороны, я всегда желал Клее лишь доброго здравия и силы его гению. Я был у него в студии, когда он писал «Золотую рыбку» и «Рыбное волшебство» летом 1925 года. Позднее он мне показывал «Индивидуализированные измерения слоев», от которых вполне захватывало дух, – они, могу сказать без затаенной злобы, были достиженьем, намного превосходившим мои. Живя в Берне, он делал много такого, что меня восхищало. «Демонизм», «Взрыв страха», «Смерть и пламя» – и картина, которую я считаю его шедевром, «Островная Дулкамара», которую он завершил в 1938-м. Хотя в те ранние дни моим ближайшим другом был Варез, мне кажется, интонационно я был более созвучен Клее-художнику; но, совершенно определенно, не человеку.

На той же выставке 1911 года я повстречался с Эдгаром Варезом. Он сопровождал Шёнберга – тот, как я уже отмечал, выставлялся. Когда вернисаж закрылся, оба они ушли и, как мы договаривались, присоединились к нам с Кандинским на позднем ужине. Трапеза завершилась, и мы расслабленно устроились с теплыми трубками. Как обычно бывает в такие моменты, беседа наша обратилась к работе. Кандинский сказал, что трудится сейчас над картиной, которая будет называться «Импровизации», под влиянием футуристов. Он пустился в долгое толкование ее темы – она станет странным колоритным гобеленом, где будет повествоваться о всадниках в масках, куполах и масляных женщинах, о мечах и кубках. В сторону, однако так, что его было отлично слышно, Шёнберг заметил, что сюжет картины выглядит банальным, и это развлекло и меня, и Вареза, ибо широко известным фактом был тот, что Шёнберг, невзирая на свою гениальность в музыке, никаким литературным вкусом не располагал, иначе с какой стати выбрал бы такое дрянное стихотворение для своего «Pierrot Lunair»?

Критики упоминали Вареза и Шёнберга вместе, но лично мне казалось, что между ними меньше общего, чем предполагается. Точно знаю, что Варез тоже так считал. Он пришел в ярость, когда в Берлине в 1910 году впервые играли его сочинение «Бургундия». Критики сочли, что оно «хуже Шёнберга», чьи «Пелеас и Мелизанда» исполнялись незадолго до этого.

В том же месяце позднее я вместе с Варезом и Шёнбергом побывал на премьере «Лунного Пьеро». Когда мы прибыли, в салоне было не протолкнуться. Мы пробрались в дальний угол комнаты, где Шёнберг стоял с глиняной кружкой в руке подле своих исполнителей. Все представление мы простояли там втроем, к нам подошел только скрипач Арриго Серато. После, едва стихли бурные аплодисменты, я наблюдал, как Шёнберг, обычно робкий и немного неловкий, скривил свое обезьянье лицо в широкую ухмылку и триумфально расхохотался. Перед Варезом он исполнил торопливый маленький танец. В тот миг, могу тебя уверить, я б его убил на месте, не сдержи меня Варез.

Мы с Варезом поселились на паях в одной квартире в Вильмерсдорфе, в номере 61 по Нассауишештрассе. В лице Вареза я отыскал себе компаньона и широко вращался среди наших современников. Познакомился с Модильяни у него в ателье на Монмартре. Дома нас навещал Эрик Сати.

Варез весь бурлил остроумными афоризмами: «Футуристы имитируют, художник трансмутирует», – хоть и был он архи-антисентиментален и полностью разделял лозунг футуристов «Давайте убьем лунный свет!»

После войны в отеле «Лафайетт» Варез завязал дружбу с Марселем Дюшаном, который уже обрел печальную известность за свои «готовые объекты», а в ту пору работал над «Невестой, раздетой своими холостяками, одной в двух лицах». Полагаю, именно Дюшан убедил его обустроиться в Америке. Варез со временем предпочел жить в Нью-Йорке – городе, сообщавшем ему величайшее ощущение жизни. В 1920-х годах пути наши стали расходиться, наши конечные интересы развели нас по разным тропам. Я совершил одну последнюю попытку восстановить нашу былую дружбу, когда в 1933 году в Нью-Йорке посетил премьеру «Гиперпризмы».

Если бы «Гиперпризму» исполняли перед германской аудиторией, и та проявила бы подобное неуважительное невежество, мне было бы глубоко стыдно. Американцы, избранный Варезом народ, свистели и улюлюкали все представление. В театре на самом деле завязались драки под крики «Шарлатан!» и «Бездарь!» Варез пытался их убеждать, но тщетно. Вызвали полицию, и лишь ее своевременное прибытие предотвратило серьезные жертвы. Самых неистовых зрителей вывели, погрузили в фургоны и отвезли в околоток. На Вареза напали многие нью-йоркские критики. Один сказал, что хотел бы «исполнять концерты на литаврах у Вареза на лице».

После, уже в ночной тиши я написал Варезу из своей гостиницы на Таймз-сквер: «Варез, Дорогой мой Друг, независимость – для очень немногих; это привилегия сильных. И кто б ни пытался достичь ее… доказывает, что он не только силен, но и дерзостен до полного безрассудства. Он вступает в лабиринт. Он множит тысячекратно то, что с собою несет жизнь, и не самое малое в ней – тот факт, что никто не видит, как и когда сбивается с пути. Такой человек становится одинок, и его постепенно разрывает на куски какой-нибудь минотавр совести. Предположим, подобный человек попадает в беду. Случается это в такой дали от понимания людей, что они этого не постигают и не сочувствуют ему, и вернуться к ним он более не в состоянии. Да и к жалости людской возврата больше нет. Твой восприимчивый друг, А. X.».

К тому времени американская пресса уже обрисовала меня в чернейших тонах, и Варез отказался со мною встречаться. По моему ощущению, ему никогда не перепадало столько оваций, сколько его современнику Стравинскому. Где возможно, я следил за успехами Вареза: «Ионизация», «Интегралы», «Америки». Из композиций до меня всегда доносился голос Вареза – с его теплотой, тембром и силой воспоминанья. Как я уже говорил, он никогда не рекламировал нашей дружбы, но я уверен, что и он следил за моим продвиженьем в те пределы, коих сам никогда не желал или не считал для себя возможными.

После первой войны я постепенно утратил интерес к искусствам. Я осознавал: тот раздор, что во мне поощряет искусство, можно гораздо плодотворнее направить в политику и действия, намного более благотворные для нашего народа.

Идеалистическая вера «художников Баухауса» в грядущее отчаяние породила сюрреализм, который я считал поверхностным движением в искусстве. В 1917-м, получив отпуска на войне, в Берлине сформировалась группа дадаистов. Мы помогли Максу Эрнсту выставиться, но меня начала раздражать его элитистская позиция «гражданина мира». Я сказал ему, что он – немец и должен пропагандировать немецкую культуру, а не развязно отрекаться от своих корней.

За исключением Вареза, сколь бы ни восхищался ими всеми, я со временем стал расценивать авангардный коллектив как смельчаков и экспериментаторов. Однако как личности, могу тебе сказать, все они оказались трусливыми суфле. Одно дело быть сильным и прогрессивным на невоинственном холсте и совсем другое – являть те же черты в реальной жизни. С прискорбием должен заметить, что с годами я начал относиться к ним с презрением. Частенько они казались мне скорее своенравными, не по годам развитыми детьми. И, совсем как дети, при первых признаках какой-либо угрозы эти мужественные художники буржуазии бежали под гостеприимно поднятые юбки французов и британцев. Позднее с авангардной страстью они приникли к доллару. Когда Отечество призвало их, они дезертировали. Пикассо, хоть и не был немцем, оказался, разумеется, хуже прочих. Как к личности я к нему так и не проникся. Варез, бывало, развлекал нас совершенной имитацией испанца. Всегда упоминал его как того «заносчивого испанского пеона-прелюбодея», и Пикассо, несмотря на всю свою гениальность, им несомненно и был.

Основной амбицией этих художников и композиторов было ублажать критиков и зарабатывать дойчмарки. Когда в 1930-х мы пришли к власти, их неизбывной трусости я больше переваривать не мог. Мы многих предупреждали – Шёнберга, Берга, Веберна и Стравинского, – что их политический нейтралитет терпеться не будет.

После второй войны молодые художники ассимилировали футуризм, кубизм, сюрреализм, экспрессионизм и абстракционизм, быстро один другой сменявшие. К моему смятению, репутация Пикассо только упрочивалась, почти в прямой пропорции убывавшей у Эдгара Вареза. Когда Варез умер, с ним умерла и современная музыка.

С годами я все меньше находил того, что подкрепляло бы во мне интерес к искусствам. Быть может, лишь Поллок и Вазарелли. Штокхаузена я считал более интересным, когда он играл на пианино по берлинским барам. В наши дни у искусства большие неприятности. Настала эпоха дада, недомыслия, зловония и надувательства; время халтуры, китча и дряни. Я всерьез думаю о том, чтобы все прекратить. Ничто не оправдало наших первых ожиданий. С концом войны я намеревался выстроить музей, дабы держать в нем лучшее из современного искусства, в моем родном городе Линце, в Австрии, но оно едва ли стоит усилий – все равно видны лишь плагиат, скука и конформность.

Бугор, по-прежнему стоя у своего сиденья, на миг умолк. Сквозь халат ощупал теплую протечку – то из капризного пениса изверглась голубоватая йогуртная желчь. Старину Разящую Руку стошнило на него. Дело нередкое. Разящая Рука терпеть не мог этих приступов интроспективного монолога. Пальцами Бугор смел с груди и ног комковатую субстанцию. Старина Разящая Рука уже впадал в неистовство, и он слышал, как рот у того щелкает вокруг его лодыжек, тщетно ища крабов. Не смущаясь, Бугор продолжал:

– С Варезом мы часто обсуждали наше германское наследие. Мы договорились разойтись во мнениях о подлинном духовном вожде Германии: Варез единственным духовным наследником считал Ницше, в то время как я склонялся к Шопенхауэру. Вареза я поддразнивал, утверждая, что, в итоге, Ницше желал обречь нас всех на müll schlucker (мусорку).

Еще до Ницше Шопенхауэр нарушил правило немецких философов: в первую очередь – непонятность. Его, я полагаю, первым ввел Фихте, усовершенствовал Шеллинг и до высочайшего регистра довел Хегель.

Хотя – и я знаю, что Варез с этим не соглашался, – Ницше многое заимствовал у Шопенхауэра. Тем не менее, едины с ним мы были вот в чем: вместе с Вагнером эти трое составляли Святую Троицу Райха. К Вагнеру я относился амбивалентно, однако признавал в нем силу, которая привлекала и Ницше. Тот же знал Вагнера лично с 1868 года. Познакомились они в Ляйпцихе, когда Вагнеру исполнилось пятьдесят девять, а Ницше было двадцать четыре.

Когда Вагнер сочинял в Тибшене свое «Кольцо», у Люцернского озера, к нему туда приехал Ницше. Там Ницше и выучил наизусть партитуру «Тристана и Изольды». Вагнер прочел очерк Ницше «О государстве и религии». И то, и другое Ницше считал опием народа. Вагнер постепенно стал относиться к Ницше, как к сыну. Однако гармонии длиться было не суждено. Ницше написал статью, в которой превозносил Бизе в ущерб Вагнеру, и Вагнер нанес ответный удар, сочинив памфлет, где тщился доказать, что Ницше еврей.

Отрывок из «Morgenröte» Ницше навсегда остался у меня в памяти: «Уж лучше я эмигрирую и попытаюсь стать властителем новых стран, а прежде всего – себя самого, стану менять жилье свое с тою же частотой, с какой мне грозит опасность порабощения; не избегая приключений и войны – и буду готов к смерти, если случится худшее».

Когда Ницше не писал своих книг по философии, увлеченьем его был кулачный бой. В этом спорте он был увлеченным практиком. Регулярно дрался в ярмарочных балаганах по всей Германии под псевдонимом Кровавый Петух. Специализировался он в самой трудной разновидности – кулачном бое без перчаток, двенадцать раундов, против всех желающих.

Самый знаменитый бой у Ницше случился одним памятным вечером в ночном клубе Рипербана, что в убогом районе Санкт-Паули в центре Хамбурга. По договору он должен был выйти против Торквемады, боксирующего кенгуру. Зверь прибыл туда на последнем отрезке турне, в котором не знал поражений. Он дрался перед коронованными властителями Европы – Луи-Филиппом, герцогом Орлеанским и королем Франции, перед королевой Викторией. Вообще-то королеве Виктории после кровавого боя в Лондоне пришлось подносить нюхательные соли.

Бой Ницше должен был начаться в девять часов вечера и по расписанию шел двенадцать раундов, то есть до полуночи или пока не объявят победителя. Кенгуру дрался ортодоксально, Ницше же был левша. Кенгуру техника философа застала врасплох, но зверь быстро оправился. Нет никаких сомнений: от рук философа зверь пострадал. Но отдавал Торквемада почти так же хорошо, как принимал. Соперники сражались жестко до первого удара полуночи. После чего Ницше воспрянул, нанес ужасающую и неослабевающую серию ударов, которыми ему удалось подбить оба глаза кенгуру так, что они закрылись. Ослепленному зверю пришлось признать собственное поражение, и он улегся навзничь на брезент, засыпанный опилками. В одну минуту первого Ницше объявили победителем.

После той суровой битвы Ницше положили в больницу, где он написал «Как философствовать молотком». Полагаю, не его философия, а кошмарные кровопусканья в итоге довели его до психиатрической лечебницы, где он и скончался осенью 1899 года. Где-то у меня сохранилось одно из последних его писем. Его он подписал «Распятый».

Физиогномика Шопенхауэрова ума – стиль. Вот что меня в нем привлекает. Он поистине презирает мелкость человечьей природы. Я читал его «Parerge und Paralipomena» много раз и, если закрою глаза, до сих пор могу наизусть процитировать слова: «Тот, кто желает испытать благодарность своих современников, должен подстроить к ним свой шаг. Но великое никогда так не совершается, и тот, кто желает совершать великое, должен обратить взор свой к потомкам и в твердой уверенности творить работу свою для грядущих поколений.

Если великое произведение гения рекомендуется обыкновенному, простому уму, тот получит от него столько же удовольствия, сколько подагрик – от приглашения на бал. Ибо Ла-Брюер был вполне прав, говоря: «Все остроумие на свете – впустую для того, у кого его нет». Великие умы тем самым обязаны мелким некоторым снисхождением; ибо лишь добродетелью этих мелких умов сами они велики…

Для обычных людей досуг сам по себе ценностью не обладает. Техническая работа нашего времени, которая выполняется с беспрецедентным совершенством, увеличивая и множа предметы роскоши, предоставляет фаворитам фортуны выбор между бо́льшим досугом и культурой с одной стороны – и дополнительной роскошью и хорошей жизнью, однако повышенной активностью с другой; будучи верны своей натуре, они выбирают последнее и предпочитают свободе шампанское. Ибо как с деньгами – у большинства людей нет их избытка, а хватает лишь на удовлетворение нужд, – так и с умственными способностями; обладают они лишь тем, чего будет довольно для обслуживания воли, иными словами – для ведения их дел. Сколотив себе состояния, они удовольствуются зевками либо погружаются в чувственные наслажденья или детские развлеченья, карты или кости; либо ведут скучнейшие беседы, либо наряжаются и делают друг другу реверансы – и как же немного тех, кому достает хоть немного избытка интеллектуальной мощи!»

Бугор неловко пошевелился. Он чувствовал, как жаркий рот Старины Разящей Руки вновь и вновь сплевывает в расщелину меж его ягодиц. Старина Разящая Рука тихонько что-то напевал сам себе. И вот его теплый язычок на дюйм-другой проник ему в анус. Да он пытается его выеть! Недаром он так смущен. Разящая Рука и раньше временами пытался это сделать – обычно, когда чувствовал, что им пренебрегают, капризничал или мстил. В каком-то смысле Бугра порадовало это вмешательство. Оно помогало удерживать мысли на рациональной тропе, когда его вниманье склонялось к задержкам на церебральной. Сохраняло в нем умственное равновесие, укрепляло его убежденность, что любви к искусству, идущей рука об руку со страхом отвержения жизни, недостаточно.

Бугор разместил обе свои руки позади и схватил кашляющий, поющий пенис. Решительным усильем он выволок Старину Разящую Руку из своего ануса и быстро сунул ему в рот кусочек влажного сыра. Сыр Разящая Рука выплюнул прямо на Бугра и отправился быстро шарить по полу, пока не наткнулся на зеленого краба. Подняв сопротивляющееся существо в воздух, он попытался засунуть его в анус Бугру, но вместо этого краб цапнул того клешней за ягодицу. Ножом для бумаг Бугор разок ткнул Старину Разящую Руку, резко. Восставший пенис тут же выронил краба и тихо улегся у Бугра между ног. Однако усмирять его не всегда бывало так легко.

Бугор продолжал говорить.

– Согласно «Четвероякому корню закона достаточного основания» Шопенхауэра, у гения интеллект двойной – один для себя и обслуживания своей воли; другой – для мира, чьим зерцалом он становится в силу его чисто объективного к нему отношения. Произведение искусства, или поэзии, или философии, созданное гением, есть просто результат, сиречь квинтэссенция, этого созерцательного отношения, выработавшегося согласно определенным техническим правилам.

К гению Пикассо приходит подобными методами. Он породняется с сорочьим глазом, дабы видеть суть в творческих актах других художников. Таким манером Пикассо и приближается к своему искусству. Если и мы к нему отнесемся сходно, то вскоре прозрим сквозь его столь пропагандируемую творческость, его так восхваляемую «гениальность». Не удивительно, что он столь плодовит – он же просто переносит на собственный холст творчество тех, кто лучше его.

На одной из немногих наших встреч Пикассо вытащил из кармана брюк пистолет и угрожающе замахал им у меня под самым носом. Поскольку уже тогда я относился к нему как к человеку, который лучше дурака самую малость, я лишь стоял на своем и пристально смотрел на него. Я знал, что он по-прежнему безвредно и неубедительно пребывает под влиянием французского патафизика Альфреда Жарри. Тот считал огнестрельное оружие частью своего гардероба и никогда никуда не выходил без разнообразных видов оружия, распределенных по всей его персоне. Частенько гулял он по улицам Парижа ночами с карабином, закинутым за плечо и двумя пистолетами, наглядно заткнутыми за пояс брюк. В юности Пикассо был под таким впечатлением от изящества вооруженного Жарри, что начал ему подражать, нося с собой равное количество стволов. Он написал портрет Жарри и потом, когда маленький Убю скончался, накопил себе внушительную коллекцию оригинальных материалов Жарри. Но, в отличие от самого Жарри, ему не удавалось поддерживать эту браваду с выставкой пистолей. Он мог заимствовать у гения Жарри и переводить на холст – оставаясь по сути своей подражателем, – но можно сказать совершенно определенно, что без Жарри сам по себе Пикассо нипочем не обнаружил бы кубизм.

Я говорю здесь о враче, а не о болезни. – Бугор вытер руки о халат. Старина Разящая Рука болтался, как одинокий палец на вялой кисти. – Шопенхауэр учил, что существование есть колесо страданий, а единственное средство здесь – прекращение существования, сиречь нирвана. Понятия Добра и Зла, следовательно, не обладают вообще никаким смыслом. Ницше допускал, что существование большинства человечьих жизней жалко.

Океанская пена его намочила, и он умолк. Бугор покачал головой, и по лбу его проползла черная запятая прилизанных волос. У ног его разбилась маленькая волна. Старина Разящая Рука что-то прошепелявил и с трудом приподнялся, после чего туго обмотал собою плечи Бугра. Из его приоткрывшейся челюсти сочились останки недоеденного волосатого краба.

Хоррор смотрел, как морской бункер медленно заполняют вялые волны. Быть может, Хитлер играет с ними. Он мечтательно покачал головой. Быть может, Хитлер намеренно обустроил себе это подводное гнездо так, чтобы напоминало громадный мавзолей – Torenburgen, – какой однажды приютит мертвых Расы Господ. Сюда лишь чистым будет вход. И так же, думал он, морской бункер должен был служить убежищем.

В судьбоносном 1935 году Хитлер издал закон о защите германской крови и германской чести. Закон избирательный, предназначенный «предотвращать распространение потомства с наследуемыми болезнями» снял существенное бремя с сознаний и Хоррора, и Хитлера. 14 июля 1933 года, в день, когда закон этот зародился у Хитлера в уме, он перевернул страницу немецкой истории.

– Этим домом мы начинаем заново, – сказал Хоррору Хитлер. – Еще мальчишкой я читал, что в 1743 году в Берлин через Еврейские ворота вошел первый немецкий еврей, горбун Моисей Мендельсон, и стража записала в своей книге: «Сегодня через ворота Розенталя прошли шесть быков, семь свиней, один еврей». Я знал, что мне на роду написано стать тем, кто эти ворота закроет – навсегда.

Хоррор натянул улыбку.

– Даже лживым Judenräte не стереть этого достиженья.

– В самом деле! – Фютюра Тама намеренная наивность Хоррора уже начинала очевидно утомлять. – Хитлер пытался угодить предубеждениям всех и каждого. В свою Weltpolitik он умудрился вместить все идеологические мыльные оперы. У всего этого никогда не было ни единого шанса. В своем плане касательно Mittelafrika он попытался установить формальную германскую гегемонию в бассейне Французского Конго. – Фютюр Там закатил глаза к небу, являя радужки, розовые, как соски́. – Я говорил непосредственно с ним от имени Франции. И сказал ему: «Прежде, чем вы начнете, поз вольте мне сказать вам вот что. Вам не выиграть, нам не проиграть. Я достаточно ясно выражаюсь?» Хитлер мне так и не ответил. Лишь продолжал сидеть, пассивно жуя мятные леденцы, окруженный своими гене ралами. Время от времени складывал губы, подражая тому исподтишка раздражающему мотивчику, что насвистывается под конец всех фильмов Лорела и Харди.

Хоррор пытался отвести взгляд от Бугра, которому теперь, очевидно, было не по себе. Пристальный взор его в итоге тяжко пал на Фютюра, который, казалось, надменно возвышался в самой сердцевине своего осмоса, подстрекатель их разделенной на двоих криптомнезии.

– В последние годы жизни Хитлера… – заговорил Хоррор, смутно слыша смех француза, – …фюрер все больше навязчиво думал о Томасе Манне, в частности – о герое «Смерти в Венеции». У сего героя, кой, по словам Хитлера, был самим Манном, он и заимствовал свой образец свободы Германьи. Но как однажды вечером за ужином мне дал понять Гёббельс, Хитлер, похоже, совершенно упустил из виду проповеднический настрой многих персонажей Манна. Все это содержится в книге полемических очерков Манна «Фридрих и большая коалицья». Должно быть, Хитлер ее читал. Судя по всему, он читал всего Манна до последнего слова. Но как ему удавалось примирять собственные верованья с тем, что излагалось в «Иосифе и его братьях», к примеру, где отдавалась дань еврею в его суровейший час, я постичь был не в силах.

Там испустил зримый волдырь воздуха. Заговорил он вяло:

– После освобождения Хитлера из крепости Ландсберг, он перестал щеголять хлыстом из крокодиловой шкуры, который раньше всегда носил с собой, гуляя по улицам Мюнхена, – его «ид Воли» занимало место как внутри, так и снаружи. Чтение Манна для него было лишь попыткой отвлечь свои художественные позывы прочь от его Welta, его Führerwille.

С экрана спорхнул тугой строй искр и пролетел у него над головой.

На Бугра обрушилась крупная волна, повергнув его на пол бункера. Ранее сухие участки подводного грота теперь омывались кружащей, пенной злой зеленью. Бугор, казалось, весь раздулся, словно мучнистую пористую текстуру его кожи вымочили расширяющимся сахаром. Море кипело, а он у них на глазах подымал безвольную тусклую руку на прилив. Все больше моря наполняло камеру, и его мотало в волнах.

Экран, на который смотрели Там и Хоррор, все больше серел – натриевый свет в бункере безумно мигал и в итоге слился в заполненную статикой пустоту.

– Мы можем до него добраться? – встревоженно спросил Там, позволив соскользнуть своему напускному безразличью.

– Не можем, – парировал Хоррор. – Разве вы не видели – океан прорвался и поглотил его?

– Еще одна иллюзия?

– Не моих рук дело, – ответил Хоррор на фоне статики. Там наконец вынул меч и острием его лениво указал на вазу с корично-красными яблоками.

– Не то чтоб меня это тревожило, – продолжал говорить Максимум Хоррор. Он потряс своим сангвиническим мозгом. – Меня поддерживает ненависть. Я креплюсь своею ненавистию. Я не желаю слышать никаких извинений еврея, – исступленно провозгласил он. – Они – лишь дерьмо под моими подошвами. Сколько экскрементов. В равной мере смешанных с блевотой и ебаниной. Печи я бы хоть завтра зажег, можете не переживать.

– Вы бы позволили кому-нибудь из них вскарабкаться на свою дочь и распялить ее?

– Ебать вашу мать?

Лорд Хоррор тряхнул своим огромным гребнем. Пальцы его протанцевали по золотому перстню в форме тошноты.

– Преступленья супротив общества? Не смешите меня. Вы видели, как живут девять десятых сего общества? Бесполезно и бесцельно. Большинство людей немногим лучше роботов; пусть же сдохнут. Совесть? Опиат масс; по ней редко поступают. Христианский нарост. Состраданье? Своекорыстье, банальная эмоцья, опасный вирус. Концентрацьонные лагеря? Пример подражанья для грядущего. Лагеря уничтоженья? Счастливая вечеринка. Жизненно важная и необходимая стадья очищенья человека арийского. Газовые печи? Оптимальный выбор для диссидентов и неэффективной продукцьи. Святыня расовой чистоты.

Евреи? – Голова Хоррора начала вжиматься в шею. – Ниже животных. Расовые дегенераты, весьма далекье от человечества. Отдельный биологический вид из клоак Времени; слизь с бойни жизни.

Голос Хоррора затихал, и вскоре Фютюр Там мог расслышать только сердитое приглушенное ворчанье. Английский лорд, казалось, исчезал внутрь собственного тела. Вскоре Там видел уже лишь жестко-рыжие клочки его волос, спадавшие на воротник, словно кляксы расплескавшейся крови.

Лорд хоррор; Евреегуб

– Б-же, мое лицо меня покинуло! – вскричал молодой еврей, в мрачной завороженности пялясь на то, как левая щека его сползает по его же подбородку вниз. Казалось, целую вечность он глядел, как она падает, пока белая плоть праздно не шлепнулась на влажную мостовую у его ног. Внезапно он оказался владельцем еще одного рта – тот возник под углом к первоначальному. Рта холодного и жестокого, что изрыгал кровь, как воду из пожарного шланга.

Пред ним высилась густая черная тень.

Из тени метнулась бритва с перламутровой рукоятью в хватке черной эктоплазмы и вспорола его поперек; и с лезвия ее взвихрились симпатичным латриатом частички волос и кости. Бритва отсекла спинной мозг от черепных нервов еврея и резанула вниз, чтобы высвободить хрящи, соединяющие ребра с грудиной. Еще рывок – теперь вверх – вспорол череду мелких суставов ключицы. Послышался треск – с ним с еврея сдернули всю его грудь.

Молодой еврей прижал руку к открытой ране и выронил узелок на мостовую. Лежал он в одуренье. Пальто его распахнулось, и проливной дождь пятнал синеву его разорванной рубашки. Мимо проехал красный двухпалубный омнибус, обдав его водой. От влажного булыжника дороги подымался желтоватый туман. Это он заметил смутным мазком. А затем ощутил холодную октябрьскую ночь. Та вошла в него буйным ветром, что втиснулся в его тело и пах жасмином, жимолостью и сладкой солью. И лишь на миг он подумал, будто лежит в Израиле на поле красных цветов.

Нежные пальцы принялись ощупывать его раскрытую грудь. Он слышал далекие щелчки – такие звуки испускает птица, клюя что-то на сгнившем дереве. Тщетно пытался разобрать он, кто или что макается в него, но серая морось пологом падала пред его взором. Звучали голоса, и с усилием, на которое ушло все его дыханье, кроме самого последнего вздоха, он повернул голову посмотреть, кто с ним рядом.

Под дождем из синагоги на углу Оксфорд-Гарденз и Лэдброук-Гроув выходила группа евреев из тридцати. Синагога Елиезера… гиганта-еврея, которого цари Персии отправили к Цезарю…

В толпе он не узнал никого – быть может, лишь ребе, который выступил вперед, вероятно – намереваясь вступиться за него. За спиною ребе барочная масса синагоги отбрасывала тень гораздо темнее той, что оседлала его.

Фигура неожиданно поднялась, и он увидел, что ее силуэт выдвинулся против ребе. Она изящно перескакивала с ноги на ногу, покачивая туловищем на манер змеи, и, похоже, что-то кричала. В дальнем гомоне толпы он не мог разобрать ничего. Пока силуэт от него удалялся, он различал, что это фигура мужчины. На человеке была рабочая блуза без воротничка, вся испятнанная сепией и заправленная в простые черные брюки. Голова была выбрита – за исключением пяти тугих кустиков ярко-рыжих волос, которые непристойно подскакивали на ветру.

Когда человек кратко повернул к нему голову, молодой еврей сумел разглядеть его лицо – костистое и длинное, все измазанное грубыми оранжевыми румянами, сходившими за скверное подобие кожи. Глаза у него были каре-малиновыми, окантованы лаймовой зеленью и подчеркнуты штрихами индиго. Губы накрашены кармазином и маниакально растянуты. Краска на лице была из тех, какие в театре выбирают для пантомимы, и с сильным перебором. Лицо напоминало еврею мистера Панча, хотя, если уж совсем взаправду, ничего внешнего связать с этим лицом он не мог; оно породилось просто само собой.

Еврей на земле попробовал направить смертельные превратности своего тела, пока оно тщилось приспособиться к своей новой физиогномике. Боль невольно скрутила его так, что он перекатился на живот, но, прижав глаз к мостовой, все равно видел того, кто на него напал. Впервые разглядел он, что кулаки человека были стиснуты на ручках пары бритв. Молодой еврей смотрел, а тот медленно поднял бритвы от боков и скрестил их над головой. На краткий миг тускло свернули они, попавшись сиянью натриевых уличных фонарей. Второй человек – ребе – замер, когда бритвы рассекли дождь. Он шевельнулся – но слишком медленно. Врезавшись в него, лезвия исторгли долгий флейтовый вопль муки. Бритвы погрузились в обе его щеки. Мускулистый торс человека с бритвами цаплей балансировал на одной ноге. Его запястья исполнили строгое круговое движение, в коем бритвы крутнулись. Следом раздался скользкий шлеп – мягкая плоть еврея пала наземь.

Худая фигура человека с бритвами шагнула назад, словно бы любуясь своей работой.

– Ну вот, дорогой мой, – произнес он успокоительно. – Так разве не лучше? – Когда ребе повалился к нему, он сделал шаг вбок и снова чиркнул его поперек затылка; развернувши лицом к себе. Толпа не успела отозваться никак, а человек с бритвами уже оказался среди людей. Сделав ложный выпад вправо, словно падая, он дугой перенес бритвы вперед и порезал третьего еврея. Разрез пришелся тому на линию волос и диагональю продлился на лицо, расколов левый глаз и отделив кожу от кости носа, как мертвую кожуру.

Молодой еврей на мостовой почувствовал, как тело перекатывает его снова на бок. Он был благодарен, что больше не смотрит; просто будучи евреем, он нес ответственность за сцену, которой свидетельствовал. Он тужился разобрать, что кричит этот человек, но теперь уже не слышал ничего, кроме плеска серого дождя. Там ничего не было, и сделать он ничего не мог. Молчанье подкралось и навалилось на него темными чарами…

И тогда лорд Хоррор завопил и заголосил йодлем, перемещая свои бритвы в толпе. Поддавшись панике и забегав по кругу, меж его ног рухнула старуха, и он проворно опустил колено, переломив ей позвоночник. Затем откатился назад, подцепив одной бритвой мягкую подложку черепа другой женщины, и когда та рухнула, лезвие пропало вместе с ней. Он жестко двинул головой другого еврея, расколов ему череп.

– Больше не надо. Нет, сэр. – Хоррор загарцевал вперед, высоко подбрасывая в воздух длинные ноги. – Я в них во всех работал – и в «Аторе», и в «Цапле». – Толпа качнулась, а Хоррор пропел:

Леву ножку подбирай

Праву ножку вытягай

Еверяй свой хучи-кучи

Еверяй свой хоки-поки

А потом кругом пускай…

Тело Хоррора двигалось в ономатопейном ритме. Его бритвы тоннелями пробивали плоть. Кровь липла к его волосам. Кровавый аэрозоль забивал ноздри. Хохотом он выдавил из себя последнюю строчку песенки:

И никого не упускай!..

Даже в скудном свете голова Хоррора сияла так бело, словно была йоркширской розой.

– Верно! Мне еще подавай! – завизжал он.

Свободной рукой Хоррора обвил за шею старого ошалевшего еврея, стоявшего с краю группы. Затем поднял старика и дернул к себе поближе, после чего бритве его уже легко было вскрыть старому еврею яремную вену. Низенький еврей, лысый и надушенный, со слишком тонкой для его рубашки шейкой, был вспорот сходным же образом. Высокому еврею, пытавшемуся поднырнуть под его руку, тоже повезло. Лорд Хоррор взмахнул бритвой по кругу – и сквозь внутреннюю часть нижней челюсти этого человека, чем отсоединил тому язык. Он резко дернул за мышцу вниз, высвободив гортань, после чего выдернул ее сквозь зияющую шею. Взмах влево отсек пищевод толстого еврея, а еще два или три таких же мазка освободили его сердце и легкие. Хоррор взметнул все это серое оцепененье органов в воздух. Какой-то миг он удерживал внутренности за трахею, после чего презрительно швырнул все на скопище евреев.

– Обжираловка! – воскликнул он. – Но все равно хорошо смотрится!

Хоррор уловил вонь террариума и возбудился. Костяная уда его отвердела. Он сорвал скальп с того еврея, который был сразу под ним. На миг почувствовал, будто трудится в самой сердцевине огромного войска людей-ящериц. Толстые крапчатые языки ласкали его тело. Чешуя перекатывающихся мышц потела и тужилась под латами из бронзы, стали и кожи. Ужасные раны зияли, вскрывались культи плоти, вздымались и падали мечи, вращались его бритвы, миновали эоны; и казалось, что его вечно лупит sang-de-boeuf-овый шар амфетаминового солнца; а затем он вернулся в лондонскую ночь.

Его омывал дождь. Тлеющие уличные фонари очерчивали его призрачный силуэт. Он выжидательно глянул вдоль дороги, где из сумрака к нему приближался тусклый свет. Голова его пригнулась, затем сдвинулась вбок – словно бы рассмотреть этот свет отчетливее, – но тут же скользнула обратно на другую сторону и продолжила подскакивать туда и сюда в медленном эпилептическом параличе. Во тьме посверкивали бордовые глаза и по накрашенным губам расползлась издевательская ухмылка.

И вот прогремел выстрел. Один еврей, пустившийся наутек, рухнул. Из дождя медленно выдвинулся гладкий черный капот «форда», за рулем – бледный человечек. Другой человек, тоже маленький, но крепко сложенный, стоял на подножке; одной рукой он цеплялся за раскрытую дверцу машины, а другой размахивал железной цепью, завязанной в узел. Человек этот был почти совершенно наг, если не считать замызганного розового бюстгальтера, неуместно застегнутого у него на широкой груди. Волосяная поросль у него там была заткнута в обвислые чашки, а одна силиконовая грудь запуталась в плечевом ремешке. Ягодицы его покрывали кружевные трусики. К спине крепилась корявая дубинка из красного дерева. Меж его раздвинутых ног висел ромбовидный меч.

Машина подъехала туда, где все еще сражался лорд Хоррор. Когда она соскочила с проезжей части и направилась к борющейся массе, воцарилась едва ли не карнавальная атмосфера. Машина остановилась, Менг соскочил с подножки и ввязался в самую гущу боя рядом с Хоррором. Тот весь дергался, словно висельник ярости. Менг захватил своей цепью голову еврея и дернул. Та рванулась назад, похабно сорвав с человека всю верхнюю часть корпуса. Усилие просочилось по внутренней стороне Менгова бедра.

Экер за рулем высунулся в окно и вставил ствол автомата в рот другого еврея.

– Узри! – вскричал он. – Исав, брат мой, власат, а я же – гладок! – Он вздернул автомат и нажал на спуск. Макушка еврея ударилась о фонарный столб пятнадцатью футами выше и повисла на нем, приклеившись, как зловеще озаренный многоногий паук с красной спиной.

Они сражались, покуда ни одного еврея не осталось стоять на ногах. Затем Хоррор расхохотался и вытер оставшуюся у него бритву о кусок замши, заткнутый за пояс его брюк.

– Очевидно, они не привыкли к тому, как действует Король Бритв. – Он подошел к машине и разместился на заднем сиденье. – Прочь отсюда, свинская выдалась ночка.

Помахивая дубинкой, Менг вогнал каблук своей туфли в глаз падшего еврея и быстро последовал за Хоррором в машину. Экер завел двигатель, и они уехали. Машину они направили по Лэдброук-Гроув, после чего свернули влево на Бленхайм-Крезнт. Хладные влажные пары, отдающие на вкус сладким маслом и кислой копотью, вихрились в открытое окно, и он кашлянул в шелковый платок.

– Этот туман перееб мне всю астму. – Он улыбнулся в зеркальце лорду Хоррору и настоятельно прибавил мотору оборотов.

– Ну, – произнес Хоррор, откидываясь на кожаную обивку. – Эта свадьба должна попасть на светскую страницу «Еврейской газеты Ноттинг-Хилла». – Он стащил с себя влажные блузу и брюки и сложил их, тщательно стараясь не замарать кровью пол машины. Затем открыл дверцу под своим сиденьем и аккуратной стопкой разместил одежду там. Сверху опустил складную бритву.

Хоррор закончил вытираться бледно-голубым полотенцем и кинул его Менгу, который тоже быстро растерся. Словно вспомнив в последний момент, он также снял с себя бюстгальтер и трусики и остался совсем голым. Он сиял. Крупное овальное лицо придавало ему внешность нефертити мужского пола. Снаружи пролетавшие мимо деревья вдоль Холланд-Парк-роуд были жирны, как тучи.

Они ощущали расслабленность напряженья, и Хоррор тихонько себе что-то мурлыкал. Менг подался вперед и прижал голову рядом с Экером.

– У меня тебе есть анекдот, – поведал он, стирая с глаз грим. – Лежат среди мусора в Харлеме два негритоса. Только что пообедали, и тут один негритос давай принюхиваться.

«Эймос, пиздюк ты ебаный, ты что – обосрался?» – с негодованием спрашивает он.

«Да не, да я ни в жись», – сердито отвечает другой.

«Обосрался, ублюдок», – стоит на своем первый негритос, нагибается и давай тому штаны нюхать.

«Ой, извини, – говорит тот. – Я думал, ты про сегодня!»

Менг раскатисто захохотал, но у Экера лицо даже не дрогнуло. Он сухо заметил:

– Ну, этот я слышал.

Когда машина свернула за угол Хайд-Парка и направилась к Юстону, лорд Хоррор вытащил из-под сиденья чистый костюм и оделся. Облачившись в привольные розовато-лиловые куртку и брюки сафари с рубашкой и шейным платком в тон, он вновь подумал о том голосе, что услышал утром в рыночной толпе на Петтикоут-лейн. Всякий раз, оказываясь в Лондоне, Хоррор любил в поиске пластинок навещать ларьки коллекционеров и теперь, как обычно, отправился туда рано, надеясь ничего не упустить. Менг и Экер его сопровождали – Менг спереди, Экер замыкающим, – чтобы он мог избежать щипачей и трясунов, марвихеров и гоп-стопщиков, мазов и шигачей, толпившихся на рынке по воскресеньям; все это воровская и жульническая братия.

Петтикоут-лейн представляла собой раскинувшуюся чащу жести, железа и дерева. Гофрированные крыши ларьков, как грибы, нависали козырьками над людьми внизу. Они решили устроить из выхода событие – заглядывать в ларьки и покупать все, что цепляло глаз. Хоррор стремительно перемещался по узким проходам, разделявшим торговцев. Сперва он остановился перед киоском морепродуктов и приобрел три пакета крупных, жирных вареных угрей-капитоне. Передав Менгу и Экеру по пакету, своих угрей он подбросил в воздух и, покуда те падали, ловил их по одному своими громадными лошадиными зубами. Перекусывая каждого пополам, он позволял угрям легко проскальзывать себе в пищевод. Менг заплатил за шесть дохлых омаров, которых, как он сказал, вернувшись домой, нанижет себе на ожерелье.

Пока они прогуливались, лорд Хоррор мысленно подтверждал сам себе, что за большинством прилавком там стоят евреи. Презрев обычные свои занятья, ныне евреи диверсифицировались. Среди них были табачники, пекари, инструментальщики, ароматисты и травники. Еврейские мясники торговали изобилием гойского мяса – пирожками со свининой и грудинкой. В их хорошо укомплектованных ларьках Менг приобрел немного ароматных свиных ножек, которые небрежно кинул в один полиэтиленовый пакет с омарами. Затем Хоррор остановился у портных и заказал себе рубашку из рулона бархата. Не сгоняя с лица скупой улыбки, он ждал, пока рубашку ему не сошьют. Он мессиански раскидывал на всю длину руки, пока еврей суетился вокруг, снимая мерки. На еврея всегда можно положиться – он нарушит любые табу своей религии в погоне за денежной наживой. У другого еврея, торговавшего возле галантерейного магазина, где толпился народ, Хоррор купил кашемировое пальто. Менг у шляпника приобрел себе новую шляпку и понес ее с собою в розовой картонке, перевязанной белой лентой с бантом. В отделе дичи Экер прихватил связку фазанов. После чего Менг, присев на низкий каменный парапет, щекотал гусей в их плетеных клетках длинным пером; его черные волосы были сплошь гнездом намасленных кучеряшек.

Совершив эдакий променад на час или чуть дольше, лорд Хоррор отправил близнецов обратно к машине с покупками, велев им на обратном пути не мешкать, а сам зашел в заполненную грампластиночную лавку в самом центре рынка.

Роясь в скидочных ларях, он ощутил разочарованье. Пластинок его любимого старого-доброго Джесси Мэттьюза не было, но пока он их искал – уловил отголоски спора, происходившего в соседней кабинке.

Заглянув за деревянную перегородку, перекрывавшую ему обзор, он успел увидеть крепко сколоченного мужчину в клетчатом пиджаке – в ком немедленно признал Фредди Миллза, боксера и телеведущего, – который замахивался кулаком на ларечника. Тот опрокинулся на спину, и Миллз перевернул ларь с пластинками на еврея-оппортуниста. Даже не оглянувшись, с крайне довольным видом знаменитость вышла из лавки и растворилась в толпе. Из воспоследовавшего разговора Хоррор выяснил, что еврей пытался продать Миллзу пластинку Алмы Коган.

Вниманье его этим инцидентом обострилось, и он двинулся к стойкам женского вокала. Уже с гораздо меньшим интересом к тому, чем занимается, он вытаскивал долгоиграющие пластинки таких певичек, как Лита Роза, Ив Бозуэлл и Марион Райан. Затем в лавку снова забрели Менг и Экер, и он живо передал им альбомы, прежде чем выбирать пластинки биг-бэндов. Он изъял записи Леса Бакстера, Уолли Скотта, Стэна Кентона – и вытянул экземпляр «Большого сердца Англии» Теда Хита. Эта маленькая редкость придала смысл всему упражнению. Пластинка избегала его с 1952 года, когда ее и выпустили. Он прочел список песен: «Семейка Гроув», «Что мне говорить?», «Марк Сэйбер» и другие темы из телевизионных программ, – после чего добавил альбом к той кипе, которую в руках уже держал Менг. – Хитлер в Мидленде.

Голос он услышал внезапно – свистящим интимным шепотом, – когда стоял у кассы и расплачивался. Тот ясно проплыл по битком набитой лавке. Хоррор был уверен, что донесся он из одной кабинки с проигрывателем в глубине помещения, но когда повернулся туда, все кабинки были пусты. Больше никто, казалось, не услышал этот голос, а если и уловил, то никакого особого смысла в словах ни для кого не было.

Возбужденно пробиваясь сквозь толпу, он вглядывался в пустые лица в надежде вызвать отклик таинственного говоруна. Он думал, что, вероятно, ошибся, что голос вовсе не упоминал Хитлера. Это же вполне легко. Быть может, он неверно истолковал модуляцию. Он так долго не был на родине, что диалекты его путали. Живя за границей, он всегда интерпретировал и упрощал; переводы часто несли в себе приглушенную косвенность. Хоррор напомнил себе, что Хитлер в Англии сейчас – это будет слишком уж натянутое совпадение.

Но стряхнуть мысль не получалось. Весь день она к нему подкатывалась. В значительной мере – как новое подтверждение веры, она и вызвала к жизни вечерний кавардак.

В сумраке машины он поискал мазь, наконец отыскал бальзам. Каплю крема он намазал на открытую рану у себя на ноге. От колена и ниже в ноге как будто зажгли костер. В суматохе один еврей в ужасе выкусил у него из ноги кусок плоти так, что обнажилась кость. Хоррор опасался любых укусов, а особенно – человечьих. Животные могут разносить чумку или бешенство, а вот люди передают иные вредные микробы; широко известен факт, что евреи – переносчики и гораздо худшего. Последнее, чего бы он желал, – это чтобы рот еврея касался его тела.

Он вытянул раненную ногу поперек колен Менга.

Хитлер в Мидленде? Это в Бёрминэме или Ковентри, в городке или городе, в селе или на хуторе? На обратном пути с рынка он сперва заехал в «Фойлз» на Черри-Кросс-роуд и купил карту. В поезде на Манчестер сможет на досуге ее изучить. Вероятно, название шоссе или улицы что-нибудь ему подскажет. Если Хитлер там, он наверняка это почует.

Он воззрился на гербовую табличку на стекле своей машины. Машину ему подарил майор Бантик Скотт-Монкрифф, а табличка представляла собой семейный герб майора. На ней изображались солнечные часы друидов, которые держали в лапках две обезьянки с латунными крыльями. Вокруг таблички тонкими полосками прилепились несколько веточек мимозы, и Хоррор праздно сбил их на пол.

Экер вел машину небрежно. Он свернул на Оксфорд-стрит против ее одностороннего движения, отчего встречному автобусу пришлось съехать с проезжей части и врезаться в главную парадную витрину «Хэрродза». От столкновенья стекло разлетелось, а манекены из экспозиции посыпались на поздних вечерних покупателей.

В конце улицы машина повернула на Тотнэм-Корт-роуд. Менг на заднем сиденье вытряс из волос воду и выглянул в окна, в обсидиановый мрак.

– Еще шпарит, – раздраженно прокомментировал он. – Англия… ну и сральня!

– Надо было в Бирме остаться, – парировал Экер. – По крайней мере, там дождь предсказуем. А здесь ходит наобум. Чего удивляться, что люди тут угнетены.

Повернувшись к лорду Хоррору, он спросил:

– Если через дорогу ничего не видно… – и для пущей убедительности высунул в окно голову под дождь и туман, – … как можно ждать, что они будут уважать закон?

– Можешь успокоиться – сегодня вечером мы нанесли могучий удар во имя закона, – сказал Хоррор. – Хотя должен признаться, меня и самого нынешний нравственный климат сбивает с толку. – Он погладил подбородок. – Поглядим, что о наших скромных усильях скажет завтрашняя «Таймз».

– Они ничего не поймут, – уверенно заявил Менг. – А кроме того, в «Таймз» работают почти одни евреи.

– И то верно, теперь такое, судя по всему, обязательно. Это – и профсоюзная карточка. – Хоррор просиял. – Может, в следующий раз нанесем визит им.

– Вот это дело. Тут все живут в тумане, – высказался Менг. – Мне бы хотелось открыть в них чуток дневного света, и не говорите. – Он метнул кинжал в крышу машины, где тот шатко и повис.

– Стало быть, договорились, еще одна поездка через месяц. – Хоррор постукал Экера по плечу. – Долго еще?

– Нескольких минут хватит. – Экер втопил ногой педаль. Вскоре они прибыли на площадь перед вокзалом, где он резко остановил машину.

Распахнув свою дверцу, лорд Хоррор вышел. Через плечо он сказал:

– Как уговорились, я ожидаю видеть вас обоих ровно в девять на «Бирже». – Миг постоял на мокрой плитке покрытия. – К тому времени ситуацью с Хитлером должно прояснить. – Он постукал по капоту «форда». – Езжайте осторожно.

Привольно трепеща на ночном ветерке, волосы стояли дыбом на его лысине дико манерным гребнем. Он прижал сальный палец к переносице своего пенснэ, подтолкнув его повыше.

Юстон был заполнен толпой, возвращавшейся по домам после долгих выходных. Как и обычно, знакомый запах паровозов, маневрового дыма, масла и кокса вызвал в нем транс. Он попытался вспомнить, когда почуял его в первый раз. Это ему напоминало детство, ложечки для желе и дурацкие колпаки, поездки солнечными днями в Брайтон и Борнмут. Он припоминал, как выглядывал из поезда на изогнувшиеся вагоны, пересекавшие плоский зеленый пейзаж в паутине решетчатых ферм: он с родителями в окружении нетерпеливых отдыхающих, ясная пелена неба, прорезанная жгутиками дыма, тянувшимися по-над линией вагонов, заплесневелых от вылинявших трафаретов Британских железных дорог. Картинки локомотивов и паровых поездов далекого прошлого, плавных перекатов полей и английских лугов. Самым отчетливым его воспоминанием было одно окно в двери вагонного купе – оно открывалось, если потянуть за потертый кожаный ремешок: «вниз», чтобы открыть, «вверх» – закрыть. К двери он цеплялся латунным зажимом.

Он с удовольствием отметил, что за годы в Британских железных дорогах изменилось немногое.

Черному контролеру он сверкнул своей железнодорожной карточкой первого класса: тот, как террорист, стоял за сетчатым барьером. Оказавшись на перроне, Хоррор своей развинченной прогулочной походкой вскоре дошел до ночного «пулмана». Легко отыскал свое забронированное купе с ажурными дверными ручками и сел в поезд.

Из окна купе ясно просматривался локомотив, тускло сиявший золотом и окаймленный барвинково-голубой полосой. Непрекращающийся поток пара окутывал колеса дымчатой паутиной. То и дело по станции эхом разносился приглушенный свисток из грушевидной трубы паровоза. Сняв куртку и повесив ее над односпальной постелью в углу, Хоррор довольно устроился поудобнее. Поезд отправлялся ровно в девять-десять. Наручные часы подсказывали ему, что сейчас восемь пятьдесят пять.

Он легко задремал.

А когда проснулся, поезд уже двигался. Ужин подают в десять, вспомнил он. Он встал и прошел по лязгающим коридорам. Еще рано, и в вагоне-ресторане было почти безлюдно. Он сел в нескольких столиках от прочих едоков и заказал простую пищу: вареный пирог с угрем и жареную картошку – краткая проба угрей на рынке разожгла в нем аппетит, и поглотил он пироги с наслаждением. После чего запил трапезу кружкой горячего бельгийского кофе. На десерт себе он взял ломтики трюфелей в заливном.

Вернувшись к себе в купе, он разместил постель у вагонного окна так, чтобы выглядывать в ночь. Поезд шел медленно, и местности проплывали мимо монотонными рывками. Подвернув себе под подбородок одеяло, уложив гребень, как летучую мышь, на подушку, Хоррор задумался о своем наставнике – и о собственном его приезде в Англию. Почему его так удивляет, что фюрер сейчас здесь? Разве Хитлер не всегда похвалялся, что настанет такой день, когда он оккупирует остров?

Прибытие Хоррора в Хитроу поначалу смутило Британское правительство. Его поспешно протащили через таможню, покуда пресса не успела взять у него интервью. Однако отсутствие интервью отнюдь не утолило жажды прессы. Назавтра газета «Ньюз-оф-зэ-Уорлд» напечатала его фотографию вместе с известием о его возвращении в Англию под заголовком «ЕВРЕЕГУБ». Так же они бы обозначили и Хитлера.

Он немедленно затребовал дипломатической неприкосновенности, и в Министерство обороны в Уэстминстере его отвел лично майор Бантик Скотт-Монкрифф, который терпеливо слушал, пока Хоррор объяснял, как осторожно он выразился, свои «так называемые» военные преступления.

Пресса могла считать Хоррора анти-британцем, однако английское правительство рассматривало его несколько теплей. Майор, крепкий военный чуть за шестьдесят, ясно дал понять, что прибудь Хоррор в Англию пятью годами ранее, когда конторой временно заведовала Оппозиция, он бы оказался на виселице. Вместо этого, дружелюбно произнес майор, предлагая ему крупный джин-с-тоником в уюте собственной канцелярии, некоторые члены Кабинета сочувствуют его положению. Правительство намерено издать заявление, утверждающее, что его неверно и понимали, и толковали. Требуя его депортации, и пресса, и Оппозиция просто-напросто догоняли ушедший поезд. Нынешнее правительство будет утверждать, что в качестве радиовещателя под псевдонимом «Лорд Хо-Хо» он намеренно производил нелепую и преувеличенную антиеврейскую пропаганду. Обвинения, против него выдвинутые: дескать он порочил, извращал и унижал евреев, – разрядятся измышленным Министерством заявлением, где будет сказано, что лорд Хоррор действовал с полной осведомленности Военного кабинета при Черчилле.

На самом деле (будет заявляться там далее) Уильяма Джойса уже судили и повесили за те преступления, которые пресса ныне пытается приписать лорду Хоррору.

Майор Скотт-Монкрифф сообщил ему, что в дипломатических целях ему будет рекомендовано покамест принять какую-либо официальную должность в местных органах власти, предпочительно – где-нибудь в провинциях, дабы общественности дали возможность о нем позабыть. Если он не станет высовываться два-три года, путь его к более публичному положению, вероятно – при текущем правительстве, станет глаже.

Вежливо его выслушав, Хоррор скромно отклонил совет, сухо сообщив майору, что уже истощил свою квоту на лицемерие во время войны. Он бы предпочел остаться в сфере вещания.

Неделю спустя ему неожиданно предложили – и на предложение он согласился – регулярную дневную программу на «Радио Би-би-си Манчестер». Вообще-то он и без того намерен был посетить вторую столицу из-за шефа тамошней полиции Джона Эпплтона. Познакомившись с этим человеком, Хоррор счел его обаятельным, проницательным и скромным. Мотивы шефа в стремлении к высоким постам подстегивались нуждою Британского Общества в крепком духовном вожаке – предоставить которого была идеально способна полиция. Хоррор и Эпплтон поладили знатно. Когда Хоррор обратился к нему с просьбой выступить у него в программе, мистер Эпплтон с готовностью согласился каждый день зачитывать в эфире отрывок из Библии.

Поезд впихнулся в тоннель, и купе пропиталось слабым запахом паровозного дыма. Хоррор развернул на постели карту Англии, из дорожного несессера вынул маленькую упаковку из фольги, отделил тридцать миллиграммов кокаина; смазал себе веществом кончик языка. Вытянул язык вперед на несколько мгновений, затем резко заправил его прямо себе в горло, стараясь, чтобы порошком не зацепило нёбо. Кончик языка он также втолкнул себе в назальную полость и крутнул им там, равномерно распределяя наркотик по всем внутренним поверхностям. Такой метод он считал наиболее действенным – тем самым производилась почти мгновенная втравка, хотя лорд Хоррор понимал, что избыток вещества может послужить для его организма могучим слабительным. Однако теперь он был уверен, что уделил себе ровно столько, сколько нужно. Остатки кокса он убрал в багаж и стал ждать, когда на него накинутся ощущенья энергии и эйфории.

Через мгновение, лежа головою боком на подушке, он уже созерцал свое отражение общего рода в окне вагона. Выпученные глаза его в стекле выглядели так, словно были яйцами в белую крапину, вправленными в ночную темноту. Поезд шел сквозь маленький городок, и он успел прочесть аккуратно выписанную вывеску: «Уитни». Кучка домишек вокруг станционного здания быстро сменилась полями и причудливо овальными фермами, усеивавшими все сельские просторы Оксфордшира. Как обычно по воскресеньям, поезд по расписанию ехал долгим окружным маршрутом. Север Англии казался где-то в целом мире от этих плоских полей.

Когда поезд выкатился на долгий отрезок ровного пути, он вдруг увидел, как над дальним горизонтом возникли огни огромного воздушного корабля. Тот пролетел над полями – казалось, и поезд, и корабль идут параллельными курсами.

Вероятно, воздушное судно даже чуть приближалось к поезду. Он сдвинул вниз оконную раму, чтобы лучше видеть, и различил палубные огни и облака белого пара, извергавшиеся из вялых баллонов судна и скатывавшихся за его борта. Палубные огни ненадолго вспыхнули ярче, отчего летучая громадина осветилась по всей своей длине, и ему вспомнилась та ночь, что он провел в Лондоне во время Блица, когда все небеса полнились «Фау-2» и «Фау-1». Над головою зловеще выли «жужелицы» – а когда в их двигателях происходила отсечка топлива, он принимался считать до семнадцати, не зная, будет ли еще жив в конце счета. Но это воздушное судно подобных намерений явно не имело.

Через десять минут воздушный корабль подобрался значительно ближе, и в его огнях стала видна громадная лошадь, бродившая по его верхней палубе. На лошади сидел человек. Вокруг него толпились другие люди, очевидно, понуждая его с лошади не слезать. На глазах Хоррора человек, казалось, озарился. Все тело окуталось пламенем, и столб огня пыхнул прямо в снасти корабля. Лошадь неистово встала на дыбы и скинула горящего человека за борт. Он падал огненным катерининым колесом в ночь, искры и языки пламени сбегали с него и гасли в воздухе. Хоррор высунулся из окна и увидел, как горящий человек скрылся за рощицей вязов. Тогда воздушный корабль принял в сторону, фонтаны пламени на нем погасли, и судно вскоре слилось с черной ночью.

За несколько минут до возгоранья черный Озимандий стоял, уперев ноги в палубу «Kraft Durch Freude», и выскабливал смолы, скопившиеся в чашке его трубки. Захлопнув выкидной нож, уверенной черной рукой он высыпал щепоть героина поверх свежепримятого табака. Чиркнул спичкой и поджег трубку.

Козимо Матасса протянул ему стакан, налитый игристым индиговым вином, густым и летучим, как тяжелый эфир. Озимандий передал посуду негритосу-андроиду, стоявшему перед ним по стойке смирно. Негритоид взял стакан и выпил содержимое одним резким глотком. Глаза его тут же начали сверкать и гаснуть яростным светом, а из его стиснутых зубов пополз пар. Повернувшись, негритоид целеустремленными шагами отошел к тлеющему металлическому эквусу, спокойно стоявшему в ожиданье на главной палубе судна.

Ночной ветер алчно лизал ламинированный кринет, покрывавший конскую шею, а грудину его туго охватывал пейтраль из серебра. В звездной оксфордширской ночи ветер проносился сквозь его мертвые ноздри, и огромный эквус двигал угрюмой головою, потряхивая на ветерке стальной гарнитурой своего шанфрона. Горячая зола из палубных дымоходов вихрилась вокруг лошадки, покрывая мелкой копотью толстые пластины лат у нее на боках.

Бурливая масса негритоидов, толчками вползшая сюда по кормовому трапу, подняла с палубы стального негритоса. Его подтащили к эквусу. Из отверстий в основаниях их шей пронзительно несся резкий свист. Бесцеремонно они водрузили негритоса-андроида прямо на торчавшую луку седла. Другие негритоиды подключили металлического коня к судовой компьютерной системе «Ай-би-эм» и воткнули его в палубный электрогенератор через контрольную панель у него на шее. Когда Козимо нажал на переключатель, подсоединенный эквус загарцевал и поскакал по кругу, хоть и оставался закрепленным на одном месте железными заклепками, вбитыми в палубу.

Озимандий сделал шаг вперед и щелкнул пальцами.

– Сент-Экспедит, давайте быстрее.

Верховой негритос пронзительно засвистал, голова его кружилась, описывая оборот за оборотом. Вокруг столпились негритоиды, не обращая внимания на кипенье палубного пепла. Негритоид впереди зашаркал ногами в танце, остальные вскоре его подхватили. Поначалу он дважды шагал вперед и один раз назад, покачивал металлическими бедрами и плечами. Его глаза навыкате вращались в черепе из черной стали, а все лицо было в густом створоженном мыле. Над головою он держал большую серебряную рыбу – и неистово ею тряс. Он запевал зловещим завываньем, остальные негритоиды подтягивали:

Eh, Yé, Yé Mamselle,

Ya, yé, yé, li konin tou, gris-gris

Li, ti, kowri, avec vieux kikordi;

Oh, ouai, yé Mamzelle Marie

Le konin bien li Grand Zombi!

Kan sôléid te kasha,

Li té sorti Bayou,

Pou, apprened le Voudou,

Oh, tingouar, yé hén hén,

Oh, tingouar, yé éh éh,

Li appé vini, li Grand Zombi,

Li appé vini, pol fé mouri!

Именно во время всех этих прелиминарий на главную палубу вышел Принц Бон Тон Рулетт и обозрел сцену. Он чуял, как палуба под ним дрожит от топота стальных ступней, а воздушный корабль дергано катит вперед сквозь припадочную ночь. Над Принцем почти прямой линией трепетали ленты бледного флагдука. Он подошел к Озимандию, который прикуривал от пылающего уголька из дымохода.

– Что творится? – осведомился он.

– Андроидное родео. – Озимандий показал на кишащих вокруг негритоидов. – Время от времени разражается, обычно если нам скучно. – Креол широко ухмыльнулся. – Мы их для него запрограммировали. Фютюр Там установил здесь металлического эквуса, как новинку для развлечения человечьей команды, но нам он вскорости надоел, и теперь вот, после малого убежденья, им пользуются только негритоиды.

Его перебил голос:

– Мне это напоминает те ночи, когда на берегах озера Поншартрен танцуют большие Королевы Ху-Ду. – Меж двух человек протиснулся Озон, коренастый пигмей с шафранными волосами. Его густо-мускулистая грудь, полуприкрытая жилетом в дамасских разводах янтарной филиграни, вздулась.

– Перво-наперво, – сказал он, – они пишуть имя человека вокруг яйца цесарки девять раз, а потом снаружи имени делають девять крестов. Когда человек этот убухиваеться вусмерть, Титу Альберту дають супную миску. Он – святой Ху-Ду, который очень любит супные тарелки. – Пигмей встал перед Озиманидием, уперев подбородок тому в кинжал для добивания врагов.

– Очень похоже на скверную ночь на Конго-сквер, – согласился Бон Тон Рулетт, прислушиваясь к тому, какие звуки издают негритоиды, выколачивая из овечьих костей на палубе ритмичное ра-та-та, ра-та-та-та. – У меня от такого мороз по коже.

– Месье Ле Цуцик, – произнес Озимандий, обратившись к пигмею по кличке, которой тот терпеть не мог. – Вам не придется очень долго переживать из-за Ху-Ду. – Он отвернулся и показал подбородком на батареи компьютеров. – Благодаря машинам «Ай-би-эм» общественные классы исчезнут, и всей вселенной наставят рога.

Меся воздух мясистыми руками, Озон произнес:

– Истинно, мы гораздо героичнее продвигаемся к борьбе рас.

– Утешительно знать, – саркастически заметил Рулетт, – что отныне компьютеры станут предоставлять размеры носов для всех наших картин и скульптур; нам придется лишь нажимать кнопку – или проявлять парочку микропленок. – Он рыкнул, мелькнув в ночи кончиком языка. – Машина «Ай-би-эм» вычистит всю пахоту и бюрократию второсортных художников.

– Не забывайте о второсортных архитекторах, – сказал Озимандий, оглядывая компьютерную машинерию. – Только подумайте, что бы из этого сделал Ле Корбюзье.

– Ле Корбюзье был придурок, – рьяно согласился принц Рулетт. Его зулусские черты дернулись, и многие татуировки, покрывавшие его лицо, пошли рябью. – Хитлер страдал от тех же иллюзий, что и бедняга Ле Корбюзье. Не забывайте, я знавал их обоих, и оба они были архитекторы. Ле Корбюзье был тварью убогой, работал в железобетоне. Человечество высадилось на луну, а вы только представьте – этот паяц, бывало, утверждал, что мы с собой потащим туда мешки с цементом. Тяжесть его ума и тяжесть бетона вполне заслуживают друг друга.

– Для Хитлера, – сказал Озон, – райнские леса были метафорой устремлений готической соборной архитектуры. – Озон извлек сворю кукурузную трубку, и из его раздутых ноздрей повалили веера дыма. – Хитлеру было хлебом не корми дай лишь этих старых тевтонских легенд про Германию лесов и охотников, живших мечом и кинжалом. – Пигмей схватился покрепче за медные леера воздушной палубы и рывком подтянулся на нижние снасти. Глядя сверху вниз на двоих человек, он произнес: – Хитлер был так парадоксален. С одной стороны – подлинный человек Двадцатого Века, использовал новейшие достижения техники, компьютеры, лазеры и все виды современных вооружений. А если их еще не изобрели, он волею своей подталкивал к их изобретению. Однако в то же время он был суеверен и мог сказать: «Das Maschinenenmenschen gehen aufeinander los, um zu entdecken, sie zwar keinen Geist besitzen, aber sterbend den Geist aufgeben können» – «Люди-машины напада́ют друг на друга, дабы узнать, как бы ни были они бездуховны, что они по-прежнему способны отречься от призрака».

– Художественно и философски он был дислексик, – проворчал Озимандий. – Поддерживал Ницше, а ассоциативно – и Шопенхауэра. Однако Шопенхауэрова теория слепой, стремящейся и неугомонной воли отнюдь не была призывом к политике, основанной на понятиях крови и расы; а его этика отрицанья жизни едва ль была близка Адольфу Хитлеру и его соратникам.

– Быть может, он намеренно пренебрегал этим толкованьем, – ответил Озон. – И, наверное, подменял эту веру сюрреальным позитивизмом, который выводил из негативизма, – положительное действие из отрицательной мысли. Сновидческая деятельность – воспитание сновидения наяву – играла большую роль в натуре Хитлера. И это тоже у них было общим с сюрреалистами.

Бон Тон Рулетт вгляделся в Озона из-под торопливых жучиных своих бровей.

– Когда обреченных французских евреев тысячами сгоняли на спортивные арены, какие некогда служили дружелюбным развлеченьям, – вот это у нас сюрреалистическая ситуация. – Он глянул на хмурый свет полумесяца, низко висевшего на востоке над Оксфордом, над Восточной Англией, над Северо-германской равниной, над Россией, над всем медленно перемалывающимся земным шаром. Он продолжал говорить: – Хитлер часто утверждал, что сюрреализм, как и он сам, возник из бунта против условий человеческой жизни в том виде, в каком они существовали в природе и обществе Девятнадцатого Века.

– Одна из особенностей истинного художника – в том, что способен превратить скуку в художественное произведение, – вставил из темноты Озон.

– Возможно, Хитлер – и прекраснейший практик сюрреализма, но отцом его был Аполлинэр, – заявил Принц Рулетт с уверенным росчерком черной своей руки. – Это Аполлинэр изобрел словечко «сюрреализм». Никто из нас не вправе сомневаться, что с его смертью некая часть парижской жизни, небезразличная к литературе и искусству, изменилась навсегда.

Озон ничего на это не сказал, но в знак тактичного согласия показал открытую ладонь.

– Смерть Аполлинэра, – продолжал Рулетт, – в ноябре 1918 года лишь на шесть лет предваряет публикацию «Первого манифеста сюрреализма». – Он вывернул наружу свою мартышечью ступню. От лодыжки и ниже левая нога его напоминала обезьянью лапу, и он поплотнее вжался кожистыми пальцами в палубу. Обезьянью шерсть его трепал ночной ветерок, но лапа проворству его вовсе не мешала, и он держал постоянное равновесие против налетавшего ветра. – Именно Аполлинэр же сказал, что нам вовсе не обязательно начинать с общепризнанной «возвышенности». Начать мы можем и с повседневных случаев. – Он двинул обезьянью лапу вперед и ею же, как третьей рукой, уцепился за леер ограждения. – Чтобы перевернуть вселенную вверх тормашками. Он умолк.

– Хитлеру никогда не хватало терпения на отдельных членов группы сюрреалистов. Он ссорился с Бретоном. И я помню Макса Эрнста – озлобленного эмигранта, в войну вынужденного осесть в Нью-Орлинзе. Я там с ним встречался далеко не раз. Наша последняя встреча состоялась жарким июльским днем 1942 года. С ним и его женой Пегги мы условились ехать на пикник. А когда я прибыл к ним, он еще не выходил из студии, где накладывал последние мазки на «Юношу, заинтригованного полетом неэвклидовой мухи». Быть может, в шутку он вручил мне свою кисть. «Вот, – сказал он, – поучаствуй. Давай изобретем с тобой живопись действия!» И я поднял кисть и тряско добавил череду красных точек, что видны под правым глазом этой парящей головы. Я так и не спросил его, что эта голова представляет. В этом не было бы смысла. Быть может, волк или лошадь, но чем бы ни была она, та вихрящаяся геометрия черных кругов его завораживала.

Потом мы посетили болото, где пришлось карабкаться над аллигаторами, каймановыми черепахами и водяными щитомордниками, вдоль заброшенной железнодорожной ветки, и мы там обсуждали текущее состояние искусства в Америке. Именно там Эрнст мне признался, что в Нью-Йорке полно художников, но очень мало художества.

Рулетт умолк, а слоновий топот танцующих негритоидов продолжал грохотать вокруг них. На спине металлического коня стальной негритоид еще держался.

– Качай давай! – заорал один негритос, опустошая полную банку горючего на скачущего негритоида.

Толпившиеся негритоиды хрипло и одобрительно заорали. Из человечьего экипажа выбежал какой-то глянец, макнул тряпку, которую намотал на кончик шеста, в деготь, и поджег ее.

Рулетт сложил на груди руки. Он утомился от банальности этой игры и желал, чтобы она поскорее закончилась.

Ход эквуса убыстрился до сплошного грохочущего мазка, он принялся выбивать палубные заклепки и, казалось, вот-вот рухнет. В тот миг глянец скакнул вперед и подпалил блестящего негритоида. Последним толчком своего немалого двигателя металлический конь швырнул горящего негритоида через голову. Пылающая фигура дугой пролетела над палубой и за борт, не задев массивный борт воздушного корабля даже быстрым ожогом.

Озон вспрыгнул на леерное ограждение.

– Давай! – закричал он. – Валяй вперед! – Его желтые волосы торчали в стороны цветком смертоносной сонной одури.

Наутро лорд Хоррор проснулся от вони обезьян. Воздух в вагоне отяжелел от обезьяньего мускуса. Как будто бы среди ночи громадные антропоиды шастали по его спальному вагону, мажа своими мощными половыми железами по стенкам и полу купе. Хотя никаких признаков подобного вторжения Хоррор не наблюдал, воображению его рисовались могучие неотеничные обезьяны – они шаркали ногами мимо его спящего тела, тянули руки к потолку и терлись длинной рыже-бурой шерстью о стены. Он прикидывал, где к полу вагона прижимались их розовые губчатые анусы, оставляя на нем влажные разноцветные пятна, словно пролитые масла в лужицах среди кораллов.

Жаркие глаза Хоррора, глубоко сидевшие под его ночной феской, остекленели. Его затошнило, голова болела, но вырвать его не могло. Ему показалось, что он узнает симптомы. Он переживал запоздалый шок, какой всегда следовал за высвобождением нервного напряженья. Этим он платил, как обычно, за свои достижения. В цепкой хватке собственной болезни он лежал без сна, казалось, целую вечность. В конце концов ему пришлось встать, когда жирная трупная муха проползла по его лицу и принялась кормиться струйкой пота, омывшей ему верхнюю губу. Устало смахнул он муху с лица. Простыни его вымокли, и, встав, он почуял такой запах, словно всю ночь проспал на гнилом луке.

Зловонный зуд охватил весь его левый бок, когда он сел на кровати. Левая рука вдруг бесполезно повисла вдоль тела. Он подозревал, что его хватил очередной легкий удар. И эти побочные эффекты, и другие не оставят его теперь весь день.

Он добрел до раковины и попил холодной воды прямо из крана. Действующей рукой омыл себе лоб. Когда он отстранился от раковины, гребень его метнулся по черепу, как будто отдельные волоски жили своей жизнью, ощутимо отличной от его собственной.

Какое-то время он пьяно посидел на краю кровати, затем медленно оделся. Потянулся к шторе и вскинул ее вверх, впустив в купе дневной свет. Отдохнул, опираясь на окно. Поезд полз еле-еле, и он, увидев справа одинокий палец тюремной башни «Стрейнджуэйз», понял, что уже подъезжают к мэнчестерскому вокзалу «Виктория». Следующей станцией в сотне ярдов впереди была станция «Биржа». Поезд шел без остановки, пересекая каменные арки Грейт-Дьюси-стрит и сдвигаясь на ветки, оставленные для ночных спальных поездов.

Хоррор вернулся на кровать и снова сел. Он смотрел на редкие людские толпы, двигавшиеся по шаткому пешеходному мостику, связывавшему перроны. С «Биржи» отправлялись поезда на Сент-Энниз, Флитвуд, Блэкпул, Ливерпул и Саутпорт на северном морском побережье Англии. В летние месяцы они были переполнены, но теперь вокруг витал дух опустошенья. Все замедлилось. Даже носильщиков, похоже, ошарашивала обширная пустота зала ожидания.

Непосредственно за железной дорогой высились внешние стены тюрьмы, а за ними – кирпичные здания казарменного типа с их миниатюрными отверстиями, словно амбразурами в замке. В окнах камер стекол не было – осенний озноб беспрепятственно проникал внутрь и нес собой узникам бронхиальную смерть. Хоррор частенько наносил туда визиты – и неизменно улыбался при этом, ибо тюрьму выстроили почти в самом сердце Читэм-Хилла, где располагалась самая крупная еврейская община промышленной Англии.

Когда в дверях возник Экер, лорд Хоррор в беспамятстве рухнул в его объятья, и близнецу пришлось стаскивать его с поезда и влечь через всю станцию чуть ли не на руках, но, оказавшись снаружи, Хоррор освежился воздухом и сумел пройти остаток пути сам, без посторонней помощи, по мосту Виктория через медлительные воды реки Ируэлл. Хоррор плюхнулся на заднее сиденье поджидавшего «мерседеса», голова и руки его упокоились на полу машины. Не пытаясь его поднять, Экер скользнул на переднее сиденье и поехал по Динзгейту.

Передвиженье их замедлялось группами муниципальных рабочих, возводивших городскую рождественскую иллюминацию, и Экер сердито вспарывал эти толпы. Перед самым Нот-Миллом он повернул машину вправо, заехал на Порчфилд-сквер и остановился. Лорд Хоррор распахнул дверцу и вывалился головой в канаву.

Их приветствовал Менг – он стоял на пороге их городской квартиры, блистающе нагой за исключеньем ожерелья из омаров и новых розовых бюстгальтера и трусиков. Он небрежно мочился в цветочную клумбу.

– Я нашел Хитлера! – крикнул он. – Он тут за углом, в «Мидленде»!

Балкон театра «Шатле» на Сент-Питерз-сквер – вот какое место выбрал Пинчер Снейд для своей последней маленькой драмы. В ясный октябрьский день того недатированного года бывший медик из Рангуна небрежно сбросился с театрального балкона. Единственный свидетель событию безучастно наблюдал из окна апартаментов в верхнем этаже отеля «Мидленд» напротив.

Энкарнисьон Росса невозмутимо отвернулся от серого окна. Его больше занимала лепка жженой пробки и свечного воска к носу. Неуклюже подошел он к зеркалу королевы Анны над камином. Стоя перед своим отраженьем, он крепко прилепил отливку к лицу. К фальшивому носу он прицепил два куска проволоки, скрепил их вместе клейкой лентой и зацепил проволоки за уши. Наклоняя голову, он видел, что усики его, окруженные бутылочным загаром лица, неодобрительно подергиваются. Он почти что походил на Севильского Цирюльника.

Облаченный в усовершенствованную пару желтовато-коричневых оксфордских штанов, Энкарнисьон пялился на свой пенис, который от неудобства елозил в своем уютном узилище. Специально для Старины Разящей Руки он смастерил третью штанину. Когда он сел, пенис его проделал то же самое. Он глядел Энкарнисьону в лицо с пухлой подушки орехового оттенка, рот вяло приоткрыт.

В Манчестере они пробыли недолго, и тут со Стариной Разящей Рукой вновь произошла тревожная метаморфоза. Пенис сызнова развил в себе способность увеличиваться в и без того устрашающих своих размерах. Посреди ночи Разящая Рука испустил резкий вопль и попытался спрятаться под кроватью, едва не стащив Энкарнисьона с собой на пол. К утру он подрос на три дюйма и очень болел. Энкарнисьона это развлекло, но когда повторилось то же самое, а потом событие стало и регулярным, изумление его сменилось страхом. Приступы обычно случались раз в три или четыре ночи. В полнолуние они происходили особо неистово и болезненно. Он начал с ужасом ожидать заката солнца и восхода мэнчестерской луны.

Когда луна зловеще стояла в небесах, Старина Разящая Рука харкал кровью. Та вылетала из его рта неостановимыми сгустками слизи, которые Энкарнисьону приходилось вытирать с ковра.

Он не помнил, когда в последний раз видел луну такой крупной и ясной, и взирал на огромную белую сферу как бы в трансе – она восходила из запустенья Хьюма и Мосс-Сайда. Поверхность ее вихрилась, как густое сливочное молоко, взбиваемое в ведре, а из центра ее и с окружности, казалось, слетают языки снежного бурана и уносятся в небеса.

Когда по его покоям начинала ползти тень белой луны, Старина Разящая Рука принимался дрожать. В скверные ночи Энкарнисьон не мог уснуть от его хныканья. Он слышал этот голос из-под одеял, и кость терлась о кость, когда пенис его содрогался по всей своей длине.

По ночам, когда Старина Разящая Рука рушился на пол, администрации гостиницы жаловались постояльцы снизу. Лежа в оцепененье, Энкарнисьон думал, бывало, что как будто видит очертанья своего пениса, заточенного в пределы изменчивого овала луны.

Но после мирной ночи Энкарнисьон просыпался около половины седьмого и обнаруживал, что Старина Разящая Рука откинул покрывала и весело насвистывает. Не успевал он протереть глаза, как его пенис игриво вытягивался, хватался за железную кроватную шишечку и подтаскивал его к изножью кровати, а он сопротивлялся и возмущался. В раздраженье Энкарнисьон говорил свиставшему пенису, что если он и дальше будет вести себя так же необузданно, он ему в минеральную воду станет класть «могодон».

А если Старина Разящая Рука стискивал зубы и шипел на него, он ощущал, как его окатывает волною жалости к своему члену.

Висевший на стене портрет, прославлявший «Пакс Британника», напомнил ему о книге Шопенхауэра «Четвероякий корень закона достаточного основания», лежавшей на столике рядом. Он провел указательным пальцем по заглавию. На память пришло замечание, сделанное верным Йозефом, и, обращаясь к Старине Разящей Руке, он вновь подобрал нити былых размышлений.

– Помнишь ли ты, Йозеф читал теософа мадам Блаватскую и привлек наше внимание к сходству названия книги Шопенхауэра и утверждениями Блаватской, дескать до нашей существовало четыре корневых расы, а эволюции помогали божественные цари со звезд, и что арии – чистейшие представители пятой корневой расы, а евреи – лишь выродившееся звено между четвертой и пятой корневыми расами, и потому по определению – недолюди?

Энкарнисьона не очень заботили слишком уж расистские толкования – интерес к этим теориям у него был философским. Очевидно, Блаватская вульгаризовала теорию Шопенхауэра.

– Первой она отнюдь не была, – вслух произнес он. – В 1810 году Гёте опубликовал свою трехтомную «Теорию цвета», которую считал величайшим из всех своих достижений. В этой книге он утверждает, что его поразили сходства между его теорией и «Четверояким корнем» Шопенхауэра. Гёте тогда было шестьдесят четыре, Шопенхауэру – двадцать семь. Старик попытался воздействовать на оптические теории философа вплоть до того, что отправил Шопенхауэру свой аппарат, чтобы тот смог повторить его эксперименты. В результате работа «О зрении и цветах», которую Шопенхауэр написал в Дрездене, опубликованная в 1814 году, оказалась и точнее, и радикальнее труда Гёте. Четырьмя годами позднее, в 1818-м, Шопенхауэр подтвердил свою гениальность, написав «Мир как воля и представление».

Интонация хозяина перетекла в монологическую, и пенис испустил слабую желчь, закапавшую из угла его рта. Энкарнисьон подоткнул подушку под свой страдающий член и тепло произнес ему:

– То были великие дни – по Европе ходили гиганты. Шопен хауэр знал их всех и называл друзьями: Шиллера, Наполеона, Бетховена, – но в великолепной своей надменности перед самой кончиной он все же сумел написать: «Я поднял полог истины выше, чем любой смертный до меня. Но мне бы хотелось узреть человека, способного похвастать более жалкими современниками, нежели мои».

Он посмотрел на пенис, расположившийся на подушке. За несколько секунд тот весь пошел рваными зелеными пятнами. Он вспомнил, что всего несколько мгновений назад Разящая Рука умял полную плошку креветок в сладком заварном майонезе – проглотил их все меньше чем за минуту. Так что удивляться, спрашивается, если пенис зримо тошнит? В прошлом у него такие симптомы возникали, только если он хватал еду с высоких столов, а подобных случаев Энкарнисьон теперь старался избегать попросту тем, что помещал еду на пол. Накануне вечером он тщательно накормил Разящую Руку как полагается – подал ему все на пластиковом подносе у туалета. Любимое блюдо притом – ананасный творог, которым нафаршировал свиную кожу, придав ей форму телячьей ноги. Разящая Рука наелся досыта, спокойно отправился на боковую и спал всю ночь крепко.

В проявлении чувств Энкарнисьон слишком уж крепко похлопал Старину Разящую Руку по кости выше его рта, и пенис исторг из себя еще одну отрыжку белой желчью. Легкий паралитический тремор вынудил Энкарнисьона схватиться за пенис правой рукой. Испещренная венами кожа Разящей Руки покрылась сальной пленкой, и Энкарнисьону было трудно схватиться как полагается. Поуговаривав и утешив его, он положил его оконечный шишак на подушку и омыл его по всей длине ледяной водой. Маленький его рот он прополоскал «листерином».

За последние несколько недель размеры Старины Разящей Руки увеличились до громоздких семи футов. Хоть сам он притяженья Луны и не ощущал, очевидно было, что задерживаться в Мэнчестере неопределенно долго не придется.

Он с тоской глянул на пузырьки стрихнина, белладонны и морфия в своей аптечке. Нынче он не осмеливался прикасаться к наркотикам. Он вновь обратился к книге на коленях и принялся читать. «Гений в делах мирских примерно так же полезен, как звездный телескоп в театре… Работой гения может быть музыка, философия, живопись или поэзия; для пользы или выгоды же он – ничто. Быть бесполезным и невыгодным – одна из характеристик работы гения. Это его дворянская грамота. Все прочие человечьи труды существуют лишь для поддержки либо облегченья нашего существования».

В молодости, размышлял Энкарнисьон, Шопенхауэр был хорош собой. Это было трудно примирить с портретом на фронтисписе «Мира как воли и представления». Он вглядывался в картинку, пытаясь различить мальчика под кожей архетипично сурового старого философа. После чего продолжил наставлять безучастного Разящую Руку.

– В юности Шопенхауэр регулярно навещал проституток – он был желанным гостем в борделях Европы. Широко путешествовал по Бельгии, Франции, Швейцарии, Германии и Англии. Бегло говорил на трех языках, а по-английски – и вовсе как носитель. Хайнрих Флорис Шопенхауэр, его отец, каждый день получал лондонскую «Таймз» и рассказывал сыну, что из газеты можно узнать обо всем, поэтому стоит ли удивляться, что какое-то время Шопенхауэр жил в Англии.

Он умолк. Чтение подвело его к тому рубежу, что соответствовал главной его причине приезда в Мэнчестер. Шопенхауэр обитал в интернате в Уимблдоне. Когда его навещали родители, он с ними ездил по северу Англии, но когда они возвращались в Данцих – оставался на севере. Поначалу он проживал в Стокпорте, пригороде Мэнчестера, а позднее – в трактире на мэнчестерской Олдэм-стрит, рядом с Пиккадилли: его предположительно влекли к себе распутники и проституты, шалманившие в этом районе.

Молодой философ оставил по себе несколько оригинальных и неопубликованных рукописей, сочиненных еще в ранней юности, которые перешли от трактирщика во владение некоего графа Бекфорда. По смерти графа в 1922 году их завещали публике и поместили в собрание Художественной и литературной библиотеки Мэнчестера.

Насколько было известно Энкарнисьону, ни один специалист по Шопенхауэру до сих пор не удосужился прочесть эти работы, больше того – даже не знал об их существовании.

Литературная библиотека стояла почти напротив гостиницы Энкарнисьона, на Сент-Питерз-сквер. Впервые услышав об этих рукописях несколько лет назад, он тут же подал заявку на их чтение, но ему ответили, что для этого ему предстоит подтвердить свое постоянное проживание в Мэнчестере в течение трех месяцев без перерывов. При первой же возможности он приехал в город и летом поселился в отеле «Мидленд». За свое пребывание он дважды опрашивался библиотекой, а оставшееся время умудрился скоротать в ожидании и осмотре достопримечательностей. Ждать оставалось еще один день, но он все больше тревожился. Он не знал, сколько его пенис – да и вообще-то он сам – вытерпит еще.

Вскоре по прибытии он нанес визит в тот трактир, где обитал Шопенхауэр. «Двушеий лебедь» по-прежнему стоял там же, в одной из самых старых частей центра города. Некогда паб этот служил также пансионом, и хотя барные залы внизу несколько раз модернизировали, Энкарнисьон с восторгом обнаружил, что верхние комнаты до сих пор сохранили свои тэнглвудские балки и облупленный декор. Комната Шопенхауэра была отмечена табличкой, и он попросил хозяина ее сдать ему на одну ночь. Оставшись один, он поразился несообразности Шопенхауэрова житья в таком клаустрофобном убожестве; оставалось лишь представлять себе, что воображение великого человека вдохновлялось видами из окна. Присутствие в той комнате было ощутимым наслажденьем, и с паденьем сумерек он наблюдал, как натура Олдэм-стрит меняется: покупатели и городские служащие расходились по своим пригородным домам, сюда же постепенно притекали проститутки и соглядатаи, отчего весь район принимал вид квартала красных фонарей. Примерно так же, воображал он, все наверняка выглядело и во времена Шопенхауэра – долинка в сказочном городе, омытая девиантными чарами.

Затем он проводил время в праздных экспедициях. Покидая гостиницу в сладкий час перед зарей, он ехал на своем «мерседесе» в такие места, как Боггарт-Хоул-Клаф и Хитон-Парк, где выгребал на маленькой шлюпке на середину озера. Разящая Рука пил застойную озерную воду и тут же падал с температурой. Вместе стояли они на скалистом обрыве Олдерли-Эджа, глядя, как над зеленой равниной Чешира восходит солнце, и Разящая Рука тепло оборачивался у него вокруг шеи. Ветреным днем в августе они взобрались на самую вершину Ривингтон-Пайк. На кладбище Филипс-Парка он снял с себя всю одежду и проплыл по узкому рукотворному потоку. В рудниках Блю-Джон в Скалистом краю они с Разящей Рукой едва не застряли в заброшенной шахте.

После ночей без происшествий Энкарнисьон регулярно настраивался на местную радиостанцию «Би-би-си» послушать неистовства своего старого соратника лорда Хоррора. Его немало развлекла «Божья пауза», которую Хоррор завел для шефа полиции Эпплтона. Тот ему напоминал Геббельса. Он в голос расхохотался, когда лорд Хоррор заметил Эпплтону:

– Я всегда вежлив с евреями – никогда не называю их «жидами» или «пархатыми». Это оскорбление. Но несмотря на все это, еврей есть еврей.

– Вполне. – Эпплтон вдруг посерьезнел. – Антисемит есть тот, кто ненавидит евреев больше, чем ему полагается. Хоть я человек и нравственный, в моем положении я должен хранить нравственный нейтралитет. Я повинуюсь букве Закона, но как – это вопрос личного толкования. Иногда меня критикуют за то, что действую, исходя из своих крепких христианских принципов. И если такова цена, которую я должен платить за то, что прав, так тому и быть. Жена моя – моя любовь. Моя дочь – моя будущность. Моя работа – мой лучший друг. Единственное, по чьему поводу я всегда буду тверд, – евреи. Они – мусор в море жизни, и я не успокоюсь, пока почти все они до единого не поплывут, как дрянь, по тем же грязным водам и одним своим числом не придадут достоверности своим мерзким делишкам… э-э, мы же здесь о порнографах ведем речь, не так ли?

В этот миг Энкарнисьон выключил радио. Несомненно, если у него и было бы какое-то намерение вернуться к власти – какового у него не было, – Мэнчестер стал бы идеальным городом, в котором начинать такую деятельность. Но опять же, как тут можно ошибиться с Англией вообще – в ее-то нынешнем состоянии пост-имперской текучести? Мэнчестер теперь – все равно что предвоенный Берлин. В старину он бы без труда проникся ко второй столице. Теперь же она лишь подкрепляла теорию Шпенглера.

Еще одной причиной его приезда в Мэнчестер стал Виттгенштейн, бывший учеником Шопенхауэра: он всю свою жизнь регулярно посещал Англию. Людвиг родился в Вене в 1889 году и в девятнадцать лет записался аспирантом по аэронавтике в Мэнчестерский университет. Тот располагался менее чем в пяти минутах ходьбы по Оксфорд-роуд.

– Виттгенштейн действительно занимался исследованиями реактивных двигателей, что я всегда считал странным занятием для философа, основавшего экзистенциализм, – продолжал он. К Старине Разящей Руке отчасти вернулась обычная окраска, и Энкарнисьон беззаботно рискнул обработать его еще одной дозой просвещения. – Но, опять же, Виттгенштейн почти всю свою жизнь прожил на тягостных границах душевной болезни и постоянно боялся, что его за них загонят. Моя теория – в том, что он увлекся точными науками и математикой, чтобы как-то уравновесить более нездоровые тенденции своего рассудка…

…то ли дело мы, дорогой Разящая Рука… – Энкарнисьон протянул своему члену его любимую трубку для выдуванья пузырей. Старина Разящая Рука неизменно успокаивался за этим занятием. Его свирепый красный рот вцепился в черенок и выдул череду ярко-окрашенных пузырьков, каскадом поплывших по воздуху. Вот он увлекся этим совершенно, посвистывая одним углом рта, а другим не выпуская трубки. Энкарнисьон протянул руку и схватил один пузырь в воздухе, после чего разжал руку – та, разумеется была пуста. – Великая ясность его основных сочинений, казалось, положительно боится непонятности и неопределенности. Виттгенштейн со временем занял пост заведующего кафедрой философии в Кембридже. Шопенхауэр по-прежнему влиял на философа и поощрял в нем те же романтические воззрения, что и у Ницше…

И кстати. – Энкарнисьон отпихнул ногой пузырь. – Вспоминается, как в молодости мне попался толстый том, незадолго до того появившийся на книжных прилавках Германии, с интригующим названием «Закат Запада», написанный Освальдом Шпенглером. Услышав, что он последователь и Ницше, и Шопенхауэра, я вознамерился с ним познакомиться.

Когда же мы в итоге встретились, я узрел перед собою человека близорукого, учителя математики из Зарбрюкена. Он сказал мне: преподавание так ему надоело, что он попытался сбежать из своего повседневного окружения, написав книгу о политике. При ее сочинении он наткнулся на экземпляр «Упадка и разрушения» Гиббона. Прочтя ее, он остался под таким впечатлением, что принялся перекраивать и переосмыслять собственную работу.

Вскоре я обнаружил, что история повторяется. Как и я, он был вынужден жить в дешевой грязной каморке мюнхенских трущоб. Скудные трапезы свои принимал в рабочей столовой, по вечерам возвращался в свою одинокую нетопленную комнатку. Я весьма сочувствовал ему. Все гении, убежден, должны страдать от приступов нищеты. Таков естественный порядок. Без нее мы стали бы просто самодовольной буржуазией.

Шпенглер, как и Ницше за четверть века до него, проявился в крещении пренебрежением. В арктические зимние месяцы он продолжал писать «Закат Запада», страдая от близорукости и головных болей. Нижняя часть его тела была укутана одеялами, и время от времени он откладывал перо, дабы согреть руки над маленькой масляной лампой.

Интересно, что когда Шопенхауэр опубликовал почти ровно за сто лет до Шпенглера «Мир как волю», его облыжно обвинили в пессимизме, который в ту пору был настолько немоден, что потребовалось тридцать лет, чтобы о нем вообще узнали. Однако Шопенхауэр и Шпенглер настолько схожи в своих подходах, что их можно назвать литературными собратьями. Когда Шпенглер впервые опубликовал свою книгу, которая имела мало общего с предвоенным мировоззрением, должно быть, он вопрошал себя, не окажется ли его судьба сходной с Шопенхауэровой. Счастье в том, что Война повлекла за собой перемены, и книга снискала огромный успех.

Шпенглер уверял меня, что для истории его книга сделала то же, что теория Ньютона для математики.

Шпенглер называл наш современный век «фаустовским», и мне кажется, что это важно: символом Запада он избрал имя Гётева архи-антигероя. Но то Шпенглер – этот вечно цитировал Гёте и Ницше в понятиях истории человечества и ссылался на них.

Я нахожу громадное утешение в теории Шпенглера касаемо того, что прогресса попросту не существует. Как всякое людское поколение столь же глупо, как и предшествовавшее, точно так же – и с цивилизациями. Как люди, они рождаются, с возрастом достигают зрелости и умирают. В этом нет ни цели, ни смысла. Это всего-навсего биологический процесс, как и сама жизнь.

Изречь внятное «нет», как это сделал Шопенхауэр относительно того, что большинство людей видят как реальность, и рассматривать вымирание как ничто, составляющее желаемую цель, – процедура, симпатичная весьма немногим. Подавляющее большинство людей, запутавшихся в пологе майи, слепо цепляется за жизнь.

Для Шопенхауэра мир есть источник метафизического зла, составляющего «нутро», так сказать, феноменального, и отворачиваться от этого мира и жизни к нирване – единственный разумный способ действия. Его критики вопрошают, желательна ли такая политика отворачивания от жизни в аскетизме и умерщвлении. Они осуждают его философию как нежелательную, поскольку считается, будто у человека имеется нравственное обязательство в этом мире, нацеленное к развитию лучшего общества; что, я, конечно, убежден, есть цель недостижимая. Они утверждают, что если мир и человеческая история «бессмысленны» в том значении, что у них нет цели или итога, определяемых независимо от человеческого выбора, то, по их мнению, человек проявляет свое причудливое достоинство, стремясь к реализации нравственных идеалов в бессмысленном мире. «Сдается мне, – говорит Пиранделло, – жизнь есть весьма прискорбное шутовство». Неужто это не применимо ко всему?

Мы действуем согласно мотивам, утверждает Шопенхауэр в «Principium Rationis Suffcientis Agendi», которые имеют четыре формы: Essendi (время и пространство), Fiendi (причина), Agendi (мотив) и Cognoscendi (абстрактное рассуждение), – и во всех четырех правит необходимость. Так, что у нас возникают математическая необходимость, физическая необходимость, нравственная необходимость и логическая необходимость. Шопенхауэр утверждал, что человек действует из необходимости, реагируя на мотивы согласно своей внутренней натуре.

И какая же внутренняя необходимость мотивировала Виттгенштейна тоннами поглощать бульварное чтиво? – Энкарнисьон нахмурился. – После его смерти нашли столько детективов, что хватило бы на библиотеку. Быть может, истинный ключ к философии Виттгенштейна как раз тут – в Дорнфорде Ейце и Зейне Грее, – а не в его собственных запутанных философских трудах. Он оставил инструкции – похоронить себя с портретами Бетти Хаттон и Кармен Миранды, приклеенными к пиджаку его погребального костюма. То были его любимые киноактрисы.

Энкарнисьон поник головою в раскрытые ладони.

– Кармен Миранда?! С ее нелепыми пирамидальными шляпками, нагруженными фруктами! Трудно поверить, что человек, старавшийся оттолкнуть границу нашего понимания, мог оказаться таким неразвитым. Возможно, мы никогда не узнаем ответ, Разящая Рука, – сказал он, поглаживая член через брюки. – Или, быть может, завтра в рукописях Шопенхауэра мы отыщем ключ и постигнем способность человека к тривиальному.

Он по-прежнему сидел, опустив голову, когда через несколько минут его раздумья прервал телефонный звонок. Он поднялся и полупрошел, полупротащил Старину Разящую Руку по ковру. Едва он протянул к телефону руку, его член в своей отдельной штанине запутался в телефонном шнуре, и лишь несколько мгновений спустя Энкарнисьон сумел поднять трубку. С ним заговорил голос гостиничной портье:

– Сеньор Росса, у нас для вас сообщение.

– Продолжайте, – удалось выдавить ему. Говорить ему было трудно из-за накладного носа – потревоженный телефоном, он постоянно соскальзывал, закрывая собой микрофон.

– Библиотека подтвердила вашу встречу завтра, на десять часов.

Он поблагодарил ее и повесил трубку. После чего удалился в кухню и включил электрический чайник. Насыпал в стакан несколько ложек «Нескафе», добавил кипятка и чайную ложку «Сукрона», быстро размешал. Старину Разящую Руку он разместил на гладильной доске, пока делал себе сэндвич с салатом. Закончив, он устроился в плетеном кресле поесть, а Разящую Руку уложил на свои вытянутые ноги. Рот члена был едва виден между складками его желто-коричневых брюк. Есть надежда, что теперь ему удастся завершить все дела в Мэнчестере еще до конца недели, и Старина Разящая Рука не успеет его прикончить.

Вечер того же дня. Тени на Порчфилд-сквер, густые, как черный бархат под луной, сторожко шевелились среди платанов и припаркованных машин. В квартире, в комнате просторной и низкой, Экер за работой мычал себе под нос легкую арию. Кожа у него была мелово-белая, голубиная грудь задрапирована черной шалью. Он тихонько встал, прошлепал к двери, открыл ее, увидел холодную моросливую ночь и содрогнулся от ее озноба. Его лицо в дверях, казалось, столкнулось с этой ночью, как миниатюрный стальной кулак.

Он вернулся к своему стулу и разложил на столе перед собою бритвы. Маленькой костлявой рукой взял одну и уронил ее в банку «Брассо». Вокруг него валялись полдюжины матерчатых полос, вырезанных из старых пылевых тряпок, все в розовой жидкости. Он потянулся над столом и налил себе в чашку крем-соды, разбодяжил бренди и продолжил энергично начищать лезвия. До этого он пропылесосил гостиную, выбросил использованные ими при чаепитии картонные чашки и тарелки в квартирный мусоропровод. Из кухни доносился шум брата. Менг ругался и улещивал говяжье рагу, предназначавшееся для лорда Хоррора, когда тот проснется.

Тем утром они оба внесли лорда Хоррора из машины в квартирное тепло и раздели его. Он, казалось, пребывал в пост-эпилептическом трансе, и они уложили его в постель, не обменявшись ни словом. Менг разбудил его в 8 вечера с чашкой крепкого чаю и оставил на трюмо вчерашние газеты. Хоррор настаивал на чтении «Обзёрвера» и «Санди Таймз» при первой же возможности. Менг сообщил ему, что вскоре вернется с испанским омлетом – чем-нибудь легким, отчего «раствор в кишках перемешается», и мысли лорда прояснятся.

Хоррор читал двадцать минут – и затем по квартире эхом разнеслось:

– Еврейская литературная мразь!

Экер знал, что этим все и кончится. В его нынешнем настроении ошибкой было давать ему газеты. Неделя выдалась скверная: Озборн, оба Эймиса (да они напрашиваются!), Джеймз, Фаулз. «Обзёрвер» уделил три полосы автобиографии Энтони Бёрджесса. Когда Экер прочел, что Бёрджесса растили в Харпёрхи и Читэм-Хилле, он сразу понял: одного этого хватит, чтобы закатить истерику.

Экер тихонько напевал себе под нос:

– В глубине сада живет червячок… и зовут его Верти-Шнырек. Он принялся шлепать себя по кленке в такт ладонью. Раз…

Два…

Три…

Четыре…

– Жопососы! – Голос Хоррора был весь слизь. – Я помню этого ебаного карапуза, когда он еще жил на Кэрисбрук-стрит, семнадцать. Пизденыш каждое утро шагал по Рочдейл-роуд в школу на Алберт-стрит и выглядел такой надменной ебаной говняшкой, что дальше некуда. Мы жили дальше по дороге, Чёрч-лейн, двадцать девять. Я, бывало, следил за ним в окошко с чердака, выходившее на кладбище, за дрочилой этим ебаным. Каждое воскресенье мы уссыкались над ним и его старой фрёй за их прилавком на рынке на Конрэн-стрит. Уже тогда они были известны тем, что впаривали всякую дешевую срань, никакой текстуры. Всегда знал, что он станет критиком. На Кэрисбрук-стрит все помойки воняли – и у него хуже всего! Я там жил еще до него, но уж мы-то в жизни устроились… – Теперь голос Хоррора стал сладок, льстив. – …улучшились, если угодно. Если б меня не выперли из Маунт-Кармела, я б написал свои ебаные романы в Блейкли. Да, сударь, никакой он, блядь, не лингвист, никакого дара к семантике, в ём тока пара на полпенса. Так ему и старик Маллигэн сказал. Да и Док Мёрфи. – Голос Хоррора вновь стал подниматься по гамме. – Когда на Мэри-стрит опустился смог – да так, что руки у себя перед носом не разглядишь, след ссак Бёрджесса по Фабричному Пиву сверкал опалами в жопе шварца. Все Джойсы жили возле Нижнего Дерби или вокруг Балморала. – Голос его достиг пика невнятицы. – И даже так всем светом от горящих еврейчиков на Борнео не затушить самомненья Бёрджесса!

Менг убежал и спрятался в кладовке, а Экер и дальше сидел и тихонько слушал изменчивые каденции интонаций в голосе Хоррора, издававшем громкое иррациональное улюлюканье. Дико йоделируя, Хоррор с грохотом пронесся по всей квартире, туго сжимая в кулаках бритвы. Экер посмотрел, как его пронесло по коридору – волосы густо набриолинены и шипами торчат вокруг макушки, а гребень спадает вялым вихром на лоб. Цвет его был желтоват, а кожа на лице нарумянена и пропитана землистой восковой бледностью. Его зубы, явленные за створами губ, были зелены и мшисты.

Пока Хоррор скакал к двери, Экер сидел с непроницаемым видом под сепиевой фотографией жирафов в восточно-африканском буше. До него доносились случайные обрывки сбивчивой речи Хоррора. Очевидно, лорд вознамерился немного «опохмелиться» и направлялся «сделать дело» в Читэм-Хилл. С уст его капала слюна, пока он натягивал свой ближайший костюм-тройку и выскакивал за дверь. Экер знал: какому-нибудь ничего не подозревающему еврею в хомбурге сегодня вечером придется за этого критика заплатить.

Лорд Хоррор вернулся через час, поводя подкладными плечами – такова была его неизменная реакция на эмоциональные стимулы. Голова и руки его были заляпаны засохшею кровью. Все же остальное на теле и костюме оставалось девственно незапятнанным. Как ему удалось такого достичь, Экер и вообразить не мог. Хоррор твердым шагом прошел к себе в спальню, оставив молчание висеть по всей квартире.

Один взгляд на списки бестселлеров художественной и прочей литературы в Англии подсказал Экеру, что на самом деле привело Хоррора в такую ярость. Много раз устало выслушивал он яростные тирады Хоррора против литературной клики английских рецензентов, склонных не замечать любую книгу, которой не удавалось соответствовать их предвзятым понятиям о «современном романе». Когда Хоррор пребывал в редком для себя добродушии, он просто печально качал головой и посмеивался, отлично зная притом: английские рецензенты не располагают никаким весом на международном книжном рынке. Экер подозревал, что презренье Хоррора ко всему английском истэблишменту больше диктовалось поркой, которую они устроили недавно его собственной успешной американской книге «Самогон» – «скисшему приключенческому роману», – нежели представлением о том, что все критики – узколобые еврейские фанатики. Экер хмыкнул про себя. Они с Менгом часами похмыкивали над вырезками с рецензиями, особенно – из «Книжного приложения Таймз», – где книга Хоррора описывалась как «угнетающе безграмотная, проявляющая отсутствие владения синтаксисом». Далее в рецензии говорилось, что автору в смысле языка медведь на ухо наступил.

Экер пробежался пальцами по лезвию бритвы, которую держал в руке; наощупь вроде острая. Он стер остатки чистящей пасты. Снаружи дождь не утихал. Стучал он так же гулко, как в Аушвице по земляному плацу. Он поднял голову и прислушался, как дождь падает на гравий вокруг их квартиры. В тот день, когда он впервые увидел доктора Менгеле, лило точно так же.

Агенты по закупкам из Германии обнаружили Менга и Экера на мыльной фабрике в Брауншвейге. Истинное происхождение близнецов было темно. До Брауншвейга их демонстрировали в передвижной экспозиции уродов из Англии. Эти близнецы-мутанты были соединены в бедрах с рождения. Немецкие власти разогнали карнавал из соображений нравственности, и близнецам пришлось искать себе работу. Агенты, зная предрасположенность Менгеле к уродствам, отправили братьев в Аушвиц-Биркенау. Прибыли они поездом, перегруженным румынскими евреями. От первого же взгляда на умбряные языки пламени Аушвица на вздутом фоне небес в них все ослабло. Охрана опустошила вагоны от их человечьего груза, одна шеренга вправо, другая влево, а Менг и Экер с одиноким охранником остались одни на плацу. Сцепившись объятьями друг с другом, они много часов простояли в грязи, едва замечая ливший на них дождь.

Менгеле явился в сумерках, грозивших всему лагерю затемнением. Он шагнул из марева и мороси, черный с золотом плащ хлестал по сапогам. Грязь его, казалось, не смущала, и он подплыл к ним по волнам вихрящихся вод, словно машина, не подвластная никакой земной биологии. Когда он подошел ближе, Экер сумел различить, что под мягкими чертами лица таился человек, обособленный и далекий от водева человечества.

Доктор собирал людей с физическими дефектами так, как иные коллекционируют марки или монеты. Многих он пускал на генетические эксперименты, но подлинный интерес питал к особым диковинам вроде Менга и Экера. Иногда любимцев он помещал в специальные загоны и обращался с ними нежно. А после экспериментов, если они оставались в живых, терял к ним всякий интерес. Едва разъединив близнецов, Менгеле о них совершенно забыл.

Менг и Экер жили в одном из внешних лагерей, когда их неожиданно перевели на Плантацию. Этот участок охрана с мрачным своим юмором называла «Мутацией». Он стал неким складом как для генетических уродов Менгеле, так и для обычных беженцев. Здесь сериями экспериментов, причудливых даже в понятиях Менгеле, доктору удалось скрестить лагерных проституток с немецкими овчарками – «мирадорами» – охраны и вывести крайне злобную породу пацапсов; злокачественная Секция Удовольствий. По некой причине собачья сперма не могла произвести женского потомства. Девочки неизбежно рождались так, что зародышевые члены их раздельно плавали в клейком вихрящемся и мягком пумисе, который изголодавшиеся лагерные узники незамедлительно поедали.

Когда Экер только прибыл в лагерь, там жило уже свыше пятидесяти пацапсов – они бегали стаями по шесть или больше. У всех росла тонкая шерсть, бурая или светло-серая. У большинства сквозь эту шкуру проглядывали лоскуты розовой кожи. Речь их была ограничена двухсложными словами, которые они издавали низким рычаньем. Хотя им было всего по два-три года, они уже достигли силы и зрелости взрослых молодых людей.

Днем пацапсы скакали по лагерю, всеми силами стараясь ходить прямо, но преимущественно передвигались все же на четвереньках. Их широкие плечи, крепкие торсы и длинные руки с острыми когтями на пальцах оказывались слишком тяжелыми, и задние ноги поддерживать их не могли. Попробовав ходить на двух ногах, они неизбежно валились в грязь и принимались зверски выть, после чего набрасывались на человечьих узников. Те обычно бывали слишком слабы от недоедания и не сопротивлялись, а мутанты разрывали их тела, таскали куски по всему лагерю и хрустели их хилыми костями. Экер заметил, что пацапсы обычно выбирали самых слабых заключенных. Когда один попытался кинуться на Менга, близнец просто вырвал из него все кишки двумя грубыми кинжалами и развесил его труп над дверцею их барака. После этого пацапсы их больше не трогали.

По ночам эти мутанты сидели и выли, даже не претендуя на человечность. Все летние ночи они скитались по лагерям, скреблись в деревянные бараки, куда их не пускали, где вяло лежали заключенные, страдающие от малярии, проказы, дизентерии и прочих болезней. Лишь Менг, Экер и зондеркоммандос оставались сравнительно здоровы, и по утрам Менг соскакивал вниз и принимался рыться под бараками. Там он отыскивал кучки рыхлой земли, под которыми пацапсы хоронили свои ночные жертвы. Он разбрасывал кости, банки и все остальное, что там зарыли пацапсы. Время от времени Менг замечал что-нибудь в этой рыхлой земле и останавливался в сумраке: из почвы торчали белая рука или скалящаяся голова.

Менг взял на себя эту работу – каждое утро рыться лопатой в этих кучах, выкапывать мертвых и швырять их в лагерные печи. Только после этого позволял он Scheissekommandos (Говновзводам) убирать то, что оставалось. Когда зимой почва перемерзала, пацапсы из бараков не показывались.

Охрана (Hundestaffe) пацапсов терпеть не могла – и тем сильней, чем больше их плодилось; кроме того, выяснилось, что их, похоже, не берут бактерии Аушвица. Дисциплины отцов у них почти не было, их оказалось невозможно дрессировать. В итоге, когда один из этих тупоносых зверей изнасиловал жену охранника, стража обратила против них оружие и избавила от них лагерь вовсе; Экер считал эту акцию нелогичной. Для собственного развлечения охрана науськивала пацапсов на проституток, и они иногда насиловали собственных матерей, сами того не ведая. Как же им было понимать разницу между женщинами? Лишь много месяцев спустя из лагеря полностью выветрился песий дух.

Менгеле экспериментировал на людях всех национальностей с неувядающим рвением. Евреи, похоже, не возбуждали в нем больше интереса, чем любые средние узники, а вот от черных Менгеле перемыкало; среди евреев же черных было мало. Черные в Аушвице были редкостью. Все лагеря Райха верховное командование прочесывало в поисках черных и быстро отправляло их Менгеле. Доктор тут же клал их в операционную, где возбужденно сразу же принимался резать и вставлять тампоны.

Он был одержим пересадкой белых членов на черные тела. Его морозильник для этих целей наполняли руки, кисти, гениталии и ноги. Перед введением черным легкого анестетика, он оскаливал свои ровные белые зубы – этот мелодраматический жест, как небезосновательно предполагал он, призван был вселять в них страх. Никогда не применял он достаточно наркотика, чтобы вырубить пациентов совсем, – от анестезии они становились лишь равнодушны, глаза их подергивались туманом, мышцы парализовало, и они не могли ни двигаться, ни говорить. После этого он умело удалял черную ногу и заменял на две белые, или прививал четыре лишние белые руки на черную спину и бока. Менгеле, по мнению Экера, в безумии своем рассчитывал, что белые члены прирастут и заменят собою черные. Казалось, он пытается дать черным телам возможность сбросить их первоначальную кожу в пользу белой. Экер предполагал, что Менгеле просто делал то, что считал лучшим, ибо доктора, похоже, искренне удивляло, когда пересадка не прививалась, и пациент умирал.

Лорд Хоррор пытался повторить достижения Менгеле в Бирме, прививая гойские анатомические характеристики евреям. Он надеялся остановить развитие естественных черт еврея, но успех сопутствовал ему даже меньше, чем Менгеле. Большинство евреев умирало на операционном столе от ужаса, стоило им осознать, что Хоррор намерен с ними проделать. Когда Хоррор пытался скрестить одного местного бирманского пса с лагерной еврейкой, такое сцепление ничего не породило.

Экер услышал, как Менг вышел из кухни. Когда брат его открыл дверь в гостиную, он заметил: рука Менга вцепилась в оладью с беконом и взбитыми сливками, – и тут же понял, что брат в несдержанном настроении. Его китель офицера Королевских ВВС покрывали пятна подливки, а весь «Pour le Merite» у него на шее был в сале. По всей его просторной груди жир притуплял сиянье «Церингенского льва с мечами» и ордена Карла Фридриха. Лимонная паста покрывала орден Хоэнцоллернов третьей степени с мечами и Железный крест (первой степени).

Поддернув полосатое платьице из гинема, Менг уселся на тахту лицом к Экеру и потер руки перед газовой печкой.

– Чертова холодрыга, – сказал он и откусил побольше от оладьи. Взбитые сливки смешались с пятнами подливы. Он присобрал свою лиловую комбинацию под тугой пояс. Волосы на ногах у него выбивались из дыр рваных нейлоновых чулок. Экер заметил, что одна шпилька его «Дороти Пёркинзов» висит, наполовину оторвавшись. Брат утрамбовал в рот еще немного оладьи. – Еще смешное сегодня услыхал. – Грудь его вздымалась. Не ожидая ответа Экера, он продолжал, откусывая и жуя: – Негритос этот идет от вокзала «Виктория» к Пиккадилли… там же херовых этих городских автобусов нипочем не дождешься, когда надо, нет?., и тут ему ужасно приспичило, только до Маркет-стрит дошел. Подавай самбо весь комплект, только побриться и ботинки почистить не надо, понимаешь? Но ему как-то удается идти дальше, пока не добирается до уборных в Пиккадилли-Гарденз. Он такой галопом вниз по лестнице, говорю тебе, во все двери – тык, тык…

Третья кабинка свободна, негритос туда, штаны спустил и, блядь, как давай поливать, успокаивается волнами от облегчения. Но тут понимает – что-то не так, вниз смотрит – а там у него между ног другая пара колен.

«Боже-ёже, – говорит он, оборачивается – а там уже другой негритос сидит. – Ёхарь-ухарь! Ты уж меня ужасно прости, начальник».

«Эт ничё», – говорит негритос под низом.

«Понимаешь, – говорит негритос сверху, – дверь была открыта… замка нету… а припекло так, что вообще никакой мочи… сам понимаешь, как оно бывает…»

«Понимаю, – говорит негритос под низом спокойно, – но ты не волнуйся, я тебе успел штаны обратно натянуть!»

Досказывая, Менг чуть не подавился от хохота остатком оладьи. Он повалился вперед, выплюнув кожуру бекона в огонь.

– Блять! – фыркнул он. Осел на пол и на четвереньках пополз к старому телевизору «Коссер». Пухлой рукой он крутнул ручку громкости. – Моя любимая передача! – завизжал он. – «Эймос и Энди». – Он снова всполз на тахту и устроился поудобней, свернув под своею тушей ноги. – Я б целый ярд говна слопал, только б там сняться. – Широкая ухмылка озарила собой все черты Менга. – Великолепная передача, никогда не пропускаю. – Он похлопал себя по вспученному брюху и всхлипнул, раздувая свои вывернутые ноздри.

– Нормалек, – сказал Экер. – Я вижу, главное у тебя на первом месте. А как же Хитлер? Если он свалит, не успеет Его Начальство его в угол загнать, сам же знаешь, кто у него виноват будет.

Менг стрельнул в него взглядом. Его накладные ресницы станцевали перед ним паучий танец.

– Меня коллега в «Мидленде» заверил, что он там уже три месяца и не являет ни признака того, что съедет.

– Ну пусть, – ответил Экер. – Ради твоего же блага надеюсь, что ты прав.

– Он не станет мне на уши вешать, – проворчал Менг. Но Экеру, как водится, удалось подорвать его уверенность, и он причмокнул жирными губами. Весь оставшийся вечер он незаинтересованно зыркал в телевизор, воображая, что до него доносятся отдаленные раскаты злокачественного храпа лорда Хоррора.

Хоррор прокрался сквозь трущобу входов и задних дворов, лежавшую позади парадного променада Читэм-Хилл-роуд. Над ним высились крупные викторианские здания, а он угрюмо шагал по безмолвным улицам. Он следовал по маршруту, которым, как ему было известно, евреи ходили к «Стрейнджуэйз». Евреи добирались до тюрьмы террасами закоулков Читэм-Хилла и размещались вдоль северной стены узилища, среди местных известной как «Стена плача». В суровом застенке содержалось сколько-то фанатичных еврейских диссидентов, выступавших против Государства и его судебных органов. Даже в зимние месяцы родственники заключенных евреев несли свою еженощную вахту. Многие спали прямо под темной стеной, лежали в холодной грязи пустыря, где, как Хоррор знал, ночной урожай будет богатейшим.

Он дошел до двора Пекаря, раскинувшегося по краю пустыря. Между воротами пекарни и участком пролегала мощеная булыжником улочка. Гнетущая голова Хоррора мрачно покачивалась на плечах, пока он рысил мимо громадных железных печей булочной. Из ночи неслись к нему голоса встревоженных евреев – взмывали и падали на ветру. Он покрепче стиснул бритвы в белых кулаках, остановился у ворот пекарни и стал ждать.

Немного погодя он услышал глухие шлепки шагов приближавшегося еврея. В когтистых его руках бритвы были тяжелы, как детские головы. В полноте полумесяца он поднял их и осмотрел. При свете они мерцали, и на какой-то миг ему показалось, что он держит в руках отсеченные головы Менга и Экера. Еврей прошел с ним рядом, и он тихонько скользнул на улицу за ним следом.

В нескольких ярдах впереди он различал его – еврей пошатывался, крупный и тучный. Он был молод. Этот, по уверенной упругости его шага мог судить Хоррор. Но молодость не приводила его в ужас.

Холодная морось безнадежно барабанила по спине Хоррора, когда он пригнулся вдвое и гибко повел змеиными бедрами из стороны в сторону. Тело его стало галактикой, которую рассекали волны молний, охватывали извержения, сотрясали напряжения, эрекции, дрожи. Он скользнул бритвами по свободному воздуху и взял их наизготовку под своим подбородком…

…А менее чем в двух тысячах футов выше лорда Хоррора начал спуск «Kraft Durch Freude», и шум его гелиевых газов тонул в шелесте ветра и серых тучах той ночи. Он низко пролетел над пригородами, таща под личиночными своими бортами незакрепленные якоря и готовясь к посадке на тропическую крышу древесного питомника небоскреба-универмага «Кендал Милн». С воздушного корабля Озон наблюдал за Хоррором в судовой оноскоп…

…Хоррор ускорил шаг до краткого бега, после чего подпрыгнул – ногами вперед, высоко в воздух. Ноги он интимно обернул вокруг жирной шеи еврея. Резко сведя их вместе, подтянулся к плечам этого мужчины, пока не устроился в нескольких футах над ним. Туго сжимая коленями голову человека, Хоррор нагнулся над ним и вверх тормашками заглянул в вопящее лицо. Такого Хоррор не потерпит.

– Уховьертко! – Он причмокнул губами и преобразовал свой рот в распухшую ухмылку. Бритвы он прижал к губам еврея и прорычал: – Хуесосная ебучка! Чмокни-ка Цинциннатский Болид! – Небрежно он круговым движением поднес бритву и чиркнул по еврею, вогнав лезвие в его мягкую кожу. Ноздри еврея раздулись, как у бегущей лошади. Едва он высунул от изумленья язык, лорд Хоррор вонзил вторую свою бритву в его крапчатую плоть, пригвоздив язык к подбородку. Затем сунул еврею свободное лезвие в пузырящееся горло, провернул в трахее и выгнал сквозь шею, счищая и скатывая кожу с той же легкостью, с какой развертывал бы лепестки чудовищной орхидеи.

Затем отпрянул, осторожно сунул окровавленные бритвы себе в рот и пососал их, оглаживая острые лезвия языком. Напрягши выпученные свои глаза, Хоррор вытянул изо рта лезвия наружу и, спрыгнув с плеч мужчины, крепко приземлился перед ним. Развернулся и подобрался всем корпусом, ловя еврея в паденье. Бритвами-двойняшками он пробежался по всей оголенной груди мужчины, совершенно отделив шею и расколов ему страдающее лицо. Еврей наконец рухнул, и в инфразвуке ревущей крови Хоррор окунулся головой в разверстую грудь и немного полежал на мягкой сочащейся жиже внутри. Принюхался, набрал полный рот крови и сглотнул. Проелозив чуть глубже в разрез, он зубами схватился за какой-то из внутренних органов, узловатый от вен, и оторвал его. После чего встал, предоставив органу влечься на ветру, и метнул его о заднее окно террасного дома, к которому тот и прилип, как красный послед на стеклянной пластине…

… – Театр Теней, – произнес Принц Рулетт, тяжко навалившись на Озона, пока корабль перекатывался через воздушную яму.

– Pardon, Monsieur? – повернул к черному принцу голову пигмей.

Рулетт показал на экран оноскопа, где мерцали корпускулярные очертанья лорда Хоррора.

– Таких, как он, мы раньше называли оборотнями, – это всегда центральный персонаж в театре теней. Когда я был молод, театр теней достиг своего апогея в кафе и кабаре вокруг Butte Montemartre. Многие вечера проводил я, глядя theatre grande Guignol. Во время представления театра теней Bonimenteur по ходу его комментировал происходящее. – Принц Рулетт встряхнул длинными серыми локонами поверх своей горностаевой накидки. Глянул на серебряные наручные часы. – Примерно вот в это же самое время вся наша компания – Дега, Моне и прочие художники – покидали степенные мраморные столики «La Nouvelle Athenes» и перебирались через дорогу в более буйную атмосферу «Cafe du Rat Mort», где в воздухе густо висел овощной запах абсента.

Оба они посмотрели на тусклый экран, где лорд Хоррор теперь ждал автобуса на Читэм-Хилл-роуд. На его изворотливую голову была натянута «балаклава» с одним лишь узким разрезом, чтоб можно было видеть, а руки уютно покоились в шерстяных варежках. Тело его скукожилось под ветхим макинтошем. К нему подошла компания молодежи, евшая из коробок «Жареных кур Кентаки». Он прислонился к автобусной остановке, очевидно потерянный для окружающего мира.

Рулетт пожал плечами, временно выкинув безумного лорда из головы. Он продолжал:

– По ночам «Cafe du Rat Mort» было символом веселья и богемной жизни, это кафе просто лопалось от художественной и литературной деятельности. Оно было столицей искусств и одним из интеллектуальных центров Парижа. Художники расписывали стену или вешали на ней свои картины. Многие популярностью своей были обязаны таким новым салонам.

Частные художественные галереи в том виде, какими мы их знаем сегодня, едва ли существовали. А те немногие, что были тогда, работали для немногих и выставляли только академических живописцев. В любой месяц года в кафе Монмартра можно было увидеть Лотрека, Ван Гога и других.

Припоминаю Дега – черного, как змеиное масло: он стоял со стаканом абсента, зеленого, как перья попугая. Шатко балансировал на стуле, вздымая свой стакан повыше. «Пейте, пускай попугай подавится!» – твердил он, сухо хихикая. «Коварный он пес!» – говорил он, бывало, показывая на Мане. В тот именно вечер Мане хотел пойти в Конгресс, обсуждавший искусство в Ecole des Beaux-Arts. Прямо полон был решимости отправиться туда и произнести речь, которая свергнет правителей. Писсарро, слушавший его, был вроде бы смутно встревожен. Но Дега, будто мудрый нестор, сдернул его наземь. «Ты коварный старый пес модернизма!» – воскликнул он, швырнув стакан со всем его содержимым в Мане. «Выпьем за Зеленую Революцию!» – заорал он.

Рулетт брякнулся на сиденье рядом с Озоном. Пососал свою челюсть и вздохнул.

– «Cafe du Rat Mort» для нас было составным образом всех общественных мест в той странной, экстравагантной, однако вразумительной земле, которую мы звали Монмартром.

– Кишка у него не тонка, это точно! – заметил Озон, игнорируя ход мысли Рулетта и возвращаясь к теме лорда Хоррора. – Я не видал больше в Англии таких людей, у кого столько шансов на победу. Мы тут уже неделю, и могу вам сказать: до сегодняшнего вечера я готов был считать, что английское иконоборчество отошло в прошлое. Если его должным образом направить, этот лорд единолично способен восстановить Империю. Все остальные, похоже, в глубокой кататонии – живут, вернее, не живут в иллюзорной демократии. – Пигмей сделал жест в сторону приближавшейся сторожевой башни тюрьмы «Стрейнджуэйз». – Вот где сливки английского мужества, заточены Государством. – В отвращении от отвернулся. – А они еще спрашивают, почему… – продолжал он спиной к Рулетту, – …они – третьесортная банановая республика. Могу вам сказать, чем скорей мы отсюда выберемся… известно ль вам, что в британских тюрьмах больше политических, нравственных и невинных узников, чем в Аргентине и Турции вместе взятых?

– Мы все единого мнения: Она никогда прежде не была в худшей форме, – сказал Озимандий, щерясь, словно опоссум, поедающий батат.

– Англия, – решительно произнес Озон, – в жопе.

Корабль летел дальше. Из-за плотного ночного движения понадобилось больше часа, чтобы преодолеть последнюю милю до центра города. Озимандий медленно вращал железное палубное колесо, подталкивая «Kraft Durch Freude» к правой стороне Мэнчестерского собора по нижнему Динзгейту. Проплывая над двойным каретным проездом, он твердо держал судно на курсе, пока не достиг «Кендала Милна». А там сбросил анкерные болты, грубо выровняв воздушный корабль в пятидесяти футах над магазином, и судно зависло в мигавших прожекторах, установленных на крыше.

Озон – тонкие желтые волосы увязаны в челки, а пальцы в перчатках сжимают носовой фалинь воздушного корабля – переметнулся поближе к одному трудившемуся негритоиду.

– Держи такелаж, – велел ему он. Фалинь он быстро принайтовил к такелажному шкворню и оставил негритоида вбивать шкворень на место крепким железным молотом.

Из палубных труб вскипел выброс пара. За ним быстро последовал котел золы, зигзагом пронесшийся сквозь работавших на открытой верхней палубе негритоидов. Несмотря на этот внезапный жар, андроиды-негритосы хранили бездвижность своих стальных корпусов. Когда Озимандий скинул веревочный трап, они быстро спустились и прочно закрепили воздушный корабль на крыше здания внизу.

Принц Рулетт не мог не восхититься легкой сноровкой воздушного корабля. Он стоял подле палубного хронометра и натягивал грубый меховой капюшон, чтобы прикрыть глаза от дуговых ламп, пристегнутых ко лбам негритоидов. Он почувствовал, как судно кренится. Раскаленные уголья касались его лица, улетая в ночь. Он подошел к леерам – пред ним раскинулась вся блядь Мэнчестера.

Глаза его проследили за уличными огнями вдоль узкого каньона Динзгейта внизу. В квартале слева от него ярко пылали огни вокруг Алберт-Сквер, освещая башню Городской ратуши с часами. Здание было увешано гирляндами рождественских огоньков, фонарями, светящимися северными оленями и лазерами. По башне Дали образно спускались останки одинокой красно-белой ноги и покачивались в холодном ночном воздухе. Не веря своим глазам, он на нее смотрел.

– Нога Деда Мороза? – высказал предположение Озон. – А где же весь остальной?

– Быть может, Манчестеру больше не по карману? – пробурчал Рулетт. – Или же они его так усовершенствовали, – великодушно допустил он. – Интересно, не воздвигли ли его люди, рассматривающие Рождество сюрреалистически? – мрачно хохотнул он. – В Лондоне, чтобы оформить живую картину, как полагается, привлекают кого-нибудь вроде Джералда Скарфа.

– Тут отсталая глубинка, – согласился Озон, вытягивая руку в перчатке вдоль огражденья. – Озимандий мне уже сказал, что на борт он намерен брать лишь представителей Мосс-Сайда и Токстета – ямайцев и вест-индцев, а белых – только если они детки Джока Тэмсона. Иными словами, если они – наши люди. Он предупредил власти, что если к нам на борт попытается проникнуть кто-нибудь другой, в особенности – полиция, – он будет вынужден уничтожать города, покуда хватает глаз, а потом и еще добавит.

– Он что, ожидает, что они нам Хитлера станут вуду впаривать? – спросил Рулетт.

– В этой промышленной помойке нет никакого вуду, – ответил Озон, готовясь сойти с воздушного корабля. Качнувшись, Бон Тон Рулетт пролетел мимо него и крепко ухватился за веревочный трап своей обезьяньей лапой. Он опрометью слетел вниз, а последние несколько ярдов до каменного пола перепрыгнул. Через несколько секунд за ним последовал Озон и босиком приземлился на искусственную лужайку. Пигмей покривил рот.

– У них нет никакого представления о негритюде.

Принц Рулетт расхохотался и подкинул Озона в воздух. После чего разместил его на своих широких плечах. Со всех сторон их овевала холодом мэнчестерская ночь.

– Как ни удивительно, но это не так, – сказал Рулетт. – В большинстве отношений это, возможно, и захолустье, но нам сообщали, что они весьма отзывчивы на сюрреализм вуду, свойственный Мелкому Ричарду, Лэрри Уильямзу, Домино, Спеллмену, Хьюи, Длинновласу, Арту и Джесси, – все наши местные парнишки из Нью-Орлинза, очевидно, хорошо здесь известны.

– Ни за что! – отозвался Озон, отмахиваясь и чистя апельсин. – Все это миновало много лет назад. Все они мертвы и похоронены. Им конец.

– Тут – отнюдь, – пламенно произнес Рулетт, покручивая толстым пальцем у виска. – Они не мертвей Хитлера.

Озон промолчал и соскочил с плеч принца.

Низкая северная туча ползла меж пластиковых пальм, что нелепо покачивались на крыше.

– Мы уже заметили, что у кого-то в этом городе сюрреальное чувство юмора… – продолжал Рулетт, – а сюрреализм – это все лишь усовершенствованное вуду. – Рулетт зашагал вперед. – Хоть и родился он во Франции и поэтически проявился на французском языке, странствия наши открыли для нас тот факт, что сюрреализм не есть прерогатива одних лишь французов. Это международное движение. – Рулетт стиснул зубы и вгляделся в Озона из-под спутанных бровей. Ноздрям своим он позволил раздуться и испустить тлеющий охристый пар. – Если здесь, в Мэнчестере жив сюрреализм, значит жив и Хитлер. Это можно гарантировать. – Он намеренно рухнул навзничь на искусственную лужайку, вытянулся и сложил руки под голову. В легкие свои он втянул воздух. – Сюрреализм с его красотой и свободой, таинством своим и безумием, своею вольностью и волшебством безо всяких оков или ярлыков… вслед за Хитлером осмос сюрреализма может запросто оказаться перенесен сюда ветрами вуду от озера Поншантрен и из самого сердца Нью-Орлинза.

– Хитлер, этот ваш балетмейстер галлюциногенной макулатуры, – проворчал Озон с примирительной агрессией. – Уж он-то умел продавать.

– Именно. – Рулетт вытянул из-под головы руку и дернул ею в воздухе. На верхней палубе воздушного судна в сотне футов над ними Озимандий причмокнул розовыми губами и приготовился им что-то крикнуть. Однако не успел он заговорить, как с нижней палубы раздался тупой и тяжелый грохот. Он становился все громче, разносясь по всему корпусу «Kraft Durch Freude». Огромная масса воздушного корабля просела в ночи.

Озимандий перевел взгляд с садика на крыше на люк главной палубы. Сей же миг тот распахнулся, и на палубу повалила толпа негритоидов, ритмично вжимая головы и изгибаясь своими блистающими корпусами.

Он отскочил из-за железного колеса и решительно вошел в самую их гущу.

– Эй, глянцы! – крикнул он группе креолов. – Тащите кожухи, живо!

На свет выволокли шесть гробов и оставили под прожекторами. Озимандий вытянул унизанную драгоценностями руку.

– Эй, глянцы, назад! – И человечий экипаж отступил.

Он сжал кулак и воздел его.

– Вперед, негритосы, и дуйте! – Он сделал шаг в сторону, и негритосы из стали едва ль не в унисон шагнули вперед – их внутренние шестерни скрежетали пронзительной каденцией.

Вожак негритоидов, у которого в ножных суставах наросла зеленая плесень машинного отделения, споткнулся и упал – и безо всяких лишних сантиментов стальные пятки орды перемололи его и вбили в палубу.

Свиставший светловласый негритоид дотянулся до ближайшего к нему гроба. Из его красных глаз брызгало масло. Он откинул отделанную бархатом крышку и вынул единый кусок черной кожи. Вымоченная в костной жидкости, кожа тряслась на вытянутой руке негритоида, тонкая, как призрак.

Один за другим негритоиды повторяли это действие, вытаскивая из кожухов все новые кожи. Затем они расселись на палубе, скрестив ноги, ввели вялые кожи себе меж металлических челюстей и принялись из надувать.

В 8 утра вторника лорд Хоррор проснулся от известия, что его наградили орденом Британской империи. Диктор «Радио Би-би-си» зачитал краткое бесстрастное заявление, извлеченное из списка Премьер-Министра, который чуть раньше передала Королева. Почти незамедлительно в порчфилдскую квартиру начали прибывать доброхоты и телеграммы.

Позвонило телевидение «Гранада» и спросило, нельзя ли взять у него интервью. Можно ли немедленно отправить к нему съемочную группу? Оговорив гонорар, Хоррор согласился. Он позвонил своему начальству на «Би-би-си» и сказал, что выступит со своим заявлением в собственной радиопрограмме в час дня.

У парадных дверей толпились репортеры, и Менгу пришлось покидать квартиру через мусоропровод, чтобы заняться делами в «Чайной Менга и Экера» на Динзгейте. Рассчитывал вернуться он вскорости.

Утром у Хоррора не было времени расспросить Менга о Хитлере непосредственней. Чтобы уж наверняка, близнец первым делом позвонил своему информатору в «Мидленде», и ему сообщили, что сеньор Росса не строил на день никаких планов, за исключением одной встречи в десять утра. С известием о Награде, при полном внимании всех национальных средств массовой информации лорд Хоррор не сумел позвонить Россе и условиться о собственной встрече.

В раздражении он бродил по квартире, готовясь к своей речи. Он решил, что чем быстрее развяжется с прессой, тем будет лучше. Игры в неуловимую недотрогу лишь продлят их внимание. Он распорядился, чтобы Экер их впускал – группами каждые пятнадцать минут, – после чего уединился, дабы привести мысли в порядок.

К 12.15 все было кончено. Газетчики разошлись. Так, чтобы не слышали телевизионные техники, до сих пор собиравшие оборудование, он позвонил шефу полиции Эпплтону.

– Джон, старина, вы слыхали новости?

Эпплтон ответил, что слыхал, и поздравил его.

– Прекрасно, – сказал Хоррор. – Случилось раньше, чем я рассчитывал. Это может оказаться весьма к нашему благу. Мы не может себе позволить упускать такую возможность. Я предлагаю следующье: сегодня днем вы придете ко мне на программу и ясно изложите связь между этой наградой и нашим отношеньем к закону и порядку.

Говоря политически, это может привлечь к вашей политике лишние голоса и повлиять на ваши отношенья с комитетом «Сторожевой пес полицьи». Можете вообразить, что намерены сделать с этим сюжетом «Вечернье новости» – вся первая полоса, как мне подсказали. Я знаю, они уже у нас в карманах, именно поэтому я им только что дал очень позитивное, жесткое интервию. Сказал я им, по сути, что если мы сумеем предоставить вам больше власти, которая вам, очевидно, нужна, еврейские подонки вскоре окажутся выметены с улиц Мэнчестера.

– Вполне, – согласился Эпплтон, – хотя меня в той же мере заботит избавление всего города от порнографов, этнических меньшинств, тех, кто не ходит в церковь, и леваков.

– Ну вот, пожалуйста, – пропел Хоррор. – Можете изложить это в контексте нашего сегодняшнего интервию.

– Это мне понятно, – своим ясным выговором рядового человека произнес Эпплтон.

– Еще б не было, старый вы чертяка. Вы такой же гад, как и я! – расхохотался Хоррор. Он мог себе представить начальника полиции вот в этот конкретный момент: ерошит руками темно-русые встрепанные волосы своей бороды – такую причудливую бессознательную привычку он являл, когда его захватывали события, требовавшие активных действий по вопросам нравственности. – Скажем, в половине третиего? – стоял на своем он. – Мне говорили, что программу продлят дольше обычного срока в три, поэтому у вас будет чистых полчаса в эфире. А после нажремся – обмоем награду.

– Буду вовремя, херр Хоррор. Благодарю вас. – Эпплтон повесил трубку.

– Великолепный человек, – сказал лорд Хоррор.

У себя в ванной Энкарнисьон Росса снова боролся со своим отражением. Он заимел привычку бриться воском для депиляции, что оказалось процессом долгим и мучительным. Ночью он удалял почти все изначальные пробку и воск из своего фальшивого носа, и Разящая Рука пожирал остатки с ломтиком горгонзолы.

Энкарнисьон отошел от зеркала чисто выбритым, за исключением усов, после чего, бережно держа Старину Разящую Руку в объятьях, голым шагнул в бирюзовую ванну «Хабитат» в форме лебедя. Ее окружал широкий бортик плиток из стеклянных осколков и керамики, откуда били миниатюрные фонтанчики, окутывая его своими каскадами. Он плавал, а вода пенилась чистой голубой газировкой.

Он выпустил из объятий Старину Разящую Руку, и тот полежал томно с ним рядом, после чего нырнул прямо под воду. В миг редкой интимности он принялся нежно чесать ему спину. Член взялся покусывать его, и крохотные уколы его зубов вызывали рассчитанный экстаз. Вскоре лоскутное шитье боли, от которого по всей коже Энкарнисьона побежали мурашки, завершилось, произведя роскошное и чувственное воздействие. Он почувствовал, как Старина Разящая Рука отвердевает.

– Ах ты бабка старая! – добродушно расхохотался он. – Ты ж не вправить мне стараешься, верно? – Он стукнул свой член щеткой для волос и попал в обнаженное основанье его стебля. Корфу его лобковых волос в духе нефертити покачивалось на водяной ряби. Пластиковые штыри щетки оставили на полутвердой длине Разящей Руки красный рубец, и член его вновь замер. Рот его, еле выступавший из-под воды, сложился в тонкую неодобрительную линию. – Надену на тебя намордник из подгузника, если будешь упорствовать, – добавил Энкарнисьон, поглаживая его по голове. – Помнишь наш уговор? Величавость, а не разврат.

Он вновь расслабился и вперился в потолок. Вытянул руки, но до краев ванны не достал. Он знал, что жара воды, еле теплой по меркам большинства людей, достанет, чтобы кровь Разящей Руки вскипела.

Он оглядел свое тело, лишь частично видное в наплывавшей ряби голубой пены. От жара его мошонка вспухала. Яйца нездорово надулись и всплыли, как пухлые белые грибы. Ему они напоминали анемичные лоскутья теста. В жидкой долине мошонки над ростками зеленой ртути плавали пальмовые листья синих вен. На трупной белизне поверхности поры их открывались и закрывались, выдувая в воздух облачка желтого пара. От мощного сернистого аромата Энкарнисьона затошнило, и пришлось стереть с лица выражение интуитивной прозорливости. Старина Разящая Рука облизнул язычком рябь, пробуя ее на вкус, после чего тихонько ускользнул прочь, мечтательно тыкаясь ртом под дрейфующим телом Энкарнисьона.

Двадцать минут спустя, чувствуя себя чистым и освеженным, Энкарнисьон вышел из ванны и встал под душ. Шампунем «Глава-с-Плечьми» он вымыл волосы, затем подул на них электрическим феном.

Старине Разящей Руке он позволил вяло тащиться по ванным коврикам, пока шел к комоду с зеркалом, после чего поднял свой пенис с мокрого пола.

– Нам пора на встречу, – сказал он. Перекинул Старину себе на руку – и тут осознал, как тяжек стал его член. – У нас же не будет никаких хлопот, правда? – спросил он у него. Разящая Рука, похоже, незаинтересованно пожал всей своей вымокшей длиной. Энкарнисьон вперился взглядом в его воинственный рот с легким раздраженьем. Затем нагнулся и взялся пристегивать его к правой ноге, перевязывая кружевной тесьмой. Ему удалось обмотать его несколько раз, но тут член, елозя, высвободился и снова плюхнулся на пол. – Ясно! – Энкарнисьон подергал за кружевную тесьму, по-прежнему привязанную к его голой ноге в паху. – Тогда мне придется добиваться от тебя сотрудничества по-плохому. – Он вытянул руку, чтобы схватить пенис, но тот проворно увернулся. После чего широко открыл рот и капризно цапнул Энкарнисьона за лодыжку; и тут же попробовал улизнуть в джакузи. Энкарнисьон быстро сделал шаг назад, отчего Разящая Рука снова шлепнулся на плитку, и тут его хозяин успел прижать его мокрой ступней.

Нагнувшись, он схватил уловленный пенис повыше его кусающегося рта, вздел его вверх и жестко приложил к узорчатым плиткам на стенах ванной. За этим последовали два быстрых удара кулаком в рот.

– Ну почему нам всегда обязательно все делать по-плохому? – спросил у него Энкарнисьон, переводя дух. Он отвел руку и заметил, что в край ладони ему впились четыре крохотных зуба. – Мне это вовсе не в радость. Мы же оба знаем, что не сможем выйти из гостиницы, если ты будешь мотаться, как гигантский стебелек маргаритки. – Раздраженье его возрастало. – Хоть сейчас будь разумен! Когда мы останемся одни, в библиотеке, я тебя выпущу. – Без дальнейших пререканий он обмотал оглушенный член вокруг своей ноги и крепко привязал его тесьмой.

Затем Энкарнисьон оделся сам – в бурый кафтан до пят. Натянул пару коричневых сапог в тон и втиснул в один обалделый и кровоточащий рот Старины Разящей Руки.

Волосы себе он гладко зачесал на один бок и встал перед ростовым зеркалом на стене. Он решил, что кафтан его полнит, но задачу свою тот выполнял – скрывал под собой причудливую фигуру.

Час он репетировал – ходил из комнаты в комнату. Удостоверившись, что не потеряет равновесия, прихватил портфель, после чего запер за собой дверь гостиничного номера и аккуратно направился к лифту.

По пути вниз Разящая Рука предпринял одну последнюю краткую попытку высвободиться и ускользнуть из сапога, но Энкарнисьон двинул боком ноги о стенку лифта, сплющив себе пенис под кожей. Приподнял полу кафтана и раздражением оглядел член. Он помнил, как недавно споткнулся в пятизвездном ресторане «Мидленда» и облил вином какого-то едока. Тот его обозвал мудаком неуклюжим. Ему пришлось обратиться к официанту с просьбой объяснить, что это значит. И теперь о думал об этой фразе, густая кровь вихрилась под туго натянувшейся кожей Старины Разящей Руки.

От лифта к центральному выходу идти было недалеко. Спустившись по трем ступенькам из отеля, он оказался в открытом городе.

Холодный промозглый воздух заточил в себя утренний туман на площади. В 10.00 – время, которое он выбрал для того, чтобы провести свою причудливую фигуру сквозь городскую толчею, – Сент-Питерз-сквер была меньше всего заполнена народом. По вечерам из окна Энкарнисьон часто наблюдал, как на площади и по всей Питер-стрит скапливаются потоки машин. Заторы часто тянулись в обе стороны аж до самого Динзгейта, и перспектива безопасно переходить дорогу в библиотеку тревожила его.

По сигналу светофора он медленно побрел через улицу, стараясь не привлекать к себе недолжного вниманья. Оставшееся расстояние до бокового входа большой справочной библиотеки с ее отчетливо круглой архитектурой он прошаркал.

Внутри библиотеки стены и полы были украшены зеленой плиткой, и сапоги его гулко стучали по ней, когда он шел к лифтовым колодцам. Он часто замечал, что общественные здания Англии неотличимы от ее туалетов.

Вестибюль, к счастью, был безлюден, и вскоре уже он ехал на лифте на четвертый этаж. Очутившись там, он остановил проходившего мимо сотрудника, который утомленно направил его в Отдел философии. Миновав нескончаемые коридоры, он наконец добрался до крохотной приемной, где размещались только стойка и единственный стул. Табличка просила посетителей звонить, и к ним выйдут. Он легонько коснулся кнопки. Когда никакой реакции не последовало, он уже был готов нажать кнопку снова, как вдруг перед ним возник худой человек.

– Ну? – осведомился он. Энкарнисьон представился, возложив портфель на стойку. – Мне назначено на десять. – Он вынул подтвердительное письмо. Худой мужчина прочел его и поднял верх стойки на петле.

– Сюда. – Тон его смягчился. – Хранитель вас ждет.

С трудом Энкарнисьон боком протиснулся в щель и пошел за сотрудником. Человек привел его в крохотную комнатушку и оставил там.

Он подождал, затем дверь открылась и появился другой мужчина, постарше.

– Простите, что заставили вас ждать, сеньор Росса. В таких делах излишняя осторожность не повредит. За мной, пожалуйста.

Старый хранитель шел болезненным шагом. Он явно страдал подагрой или же ревматизмом. Многие старики на севере подвержены хворям, проистекающим либо из их диеты, либо из климата. Изо всех зрелищ последних лет самым тревожным и неприятным для Энкарнисьона был вид автобуса, полного пенсионеров из Олдэма, которые праздновали окончание эпидемии коклюша и скопом заехали в «Мидленд». Он как раз застал их приезд в вестибюле, и ему пришлось ждать, пока одна группа стариков за другой не погрузится в лифты. Все так последовательно, видимо, переболели рахитом, и ноги им выгнуло колесом, поэтому в лифт за раз помещалось не более четверых. Огромная топчущаяся очередь людей и их багажа довела его до отчаянья. Сострадание в нем истощилось его собственным увечьем, и он зло пожаловался управляющему.

Хранитель провел его под мраморным навесом по узкому коридорчику.

– У нас нечасто бронируют эту комнату. В наши-то дни. Я вам принес в нее рукописи. – Он с трудом издал сиплый смешок. Шаркая ногами, Энкарнисьон брел за ним – и вот они вступили в клаустрофобно маленький читальный зал. – На столе. – Хранитель остановился перевести дух, и Энкарнисьону места в комнатке осталось едва-едва на то, чтобы протиснуться мимо к шарнирному креслу у деревянного стола. – Знаете ли вы, – доверительно произнес старик, – что вы первый, кто увидит эти рукописи с тех пор, как наследники графа Бекфорда их здесь разместили в 1923 году? Я проверил в архивах. Шопенхауэр писал на старонемецком. Очень немногим ученым такое по плечу! – Он перхнул. – В наши дни интерес к философии не так уж велик. Я читал Шопенхауэра в юности. Он был переоценен. К счастью, его болезненная ксенофобия нынче совершенно вышла из моды и устарела. Вот Мор, Гилберт Райл и Расселл, напротив…

Старина Разящая Рука проснулся и угрюмо дергал Энкарнисьона за носок.

– Спасибо, – скупо перебил старика Энкарнисьон. Он бы не выдержал еще одной оды педантичным английским философам – сегодня утром уж точно. Руки его заледенели. – Я пробуду здесь почти весь день и не хочу, чтобы меня беспокоили. – Он вынул пятифунтовую банкноту, которую хранитель с готовностью прикарманил. Старик вручил ему ключи от комнаты. Энкарнисьон положил их на стол. – Верну их вам в конце дня.

– Когда угодно, сеньор Росса, – ответил старик. Он медленно подошел к открытой двери, помедлил убедиться, что у посетителя есть все необходимое, и удалился.

Энкарнисьон закрыл за ним дверь и запер ее. Оставшись наконец один, он поднял полы кафтана. Зажав край в зубах, развязал Старину Разящую Руку. Пенис его, освободившись от уз, принялся плеваться ароматной слюной на пол. Он по-прежнему оставался малость не в себе, и теперь его сбивали с толку незнакомые обстоятельства. Спасибо хотя бы за это; Энкарнисьон уселся и обратил все свое внимание на тома, увидеть которые так долго желал.

Рукописи были сгруппированы в три тома. Два выглядели вполне заурядно, а вот третий, на вершине стопы, был переплетен в дорогой золоченый пергамен. Энкарнисьон провел по обложке пальцами. Пергамен наощупь казался мягкой плотью. Если не считать корешка, слегка обесцвеченного рыжеватыми пятнами, книга выглядела только что отпечатанной и никогда не читанной. В золотые ячеи сетки ар-нуво, украшавшие крышку переплета, граф Бекфорд вставил изысканный сапфировый кабошон. Книгу скрепляла металлическая застежка. К сетке золотой цепочкой крепился ключ – желтовато-зеленый сердолик, вправленный в перстень-печатку. Энкарнисьон взял его в руку, вставил в замок и повернул одним легким движеньем.

И подался вперед. Старина Разящая Рука нервно всполз на стол рядом с манускриптом и тихо улегся. Перед тем, как раскрыть книгу, Энкарнисьон ощупал необычайный пергамен. Граф Бекфорд наверняка был богатым и увлеченным библиофилом, подумал он.

Крышка переплета открывалась медленно – граф даже разработал для нее подъемное устройство. Подпись Артура Шопенхауэра, нацарапанная бурыми чернилами, лежала пред ним на иначе незапятнанном пергаменовом фронтисписе. Чернила, как и сама книга, казались свежими. Впервые он смог ощутить присутствие философа в этой маленькой комнате. Невольно ум его возвратился в тесное жилье на Олдэм-стрит – трактир «Лебедь». Невозможно было представить там Шопенхауэра за работой. Интересно, подумал он, писал ли философ свои книги за столами читального зала публичной библиотеки внизу, бок о бок со студентами из Института науки и техники и Университета.

Он перевернул первую страницу. Пергамен под его пальцами был весь исписан убористым почерком – отчасти по-немецки, отчасти по-английски. Пергамен был нов, почерк разборчив.

Старина Разящая Рука застонал. Головка его побелела. Рассеянно, не отрывая глаз от страницы, Энкарнисьон снял пенис со стола и положил его на пол, чтобы к головке снова прилила кровь. Снова устроился поудобней, приподнял раскрытую книгу и прислонил ее к двум другим томам. Затем откинулся на спинку кресла, пристально водя взглядом по строкам.

И почти сразу же Старина Разящая Рука снова поднялся с пола, только теперь – просто в воздух. Член застонал и зловеще залопотал, но Энкарнисьона так поглотило чтение рукописи, что он не заметил его возбужденья. А тот шлепал губами. Щелкал зубами. Углы его рта измарались голубой пленкой. Сам рот, как рыбьи жабры, конвульсировал.

В свежей попытке устроиться удобней Энкарнисьон повернулся на кресле боком и упер манускрипт Шопенхауэра в жесткие лобковые волосы Старины Разящей Руки. Первым намеком на то, что не все ладно, стала паралитическая дрожь пениса. Энкарнисьон поднял взгляд: его член стоял пред ним несгибаемо и жестко, маленький рот его едва не касался стены, а с его зубов стекала тонкая вялая струйка. Его потряс еще один спазм. Энкарнисьон видел, как волна этой дрожи пробежала вниз по всей его длине, затем снова вернулась ко рту.

Он издал беспомощный хнык и испустил струю золотого меда, забрызгавшую всю стену и попавшую даже на потолок. В жидкости завязли сотни дохлых пчел; многие обрушились с потолка на Энкарнисьона кошмарным ливнем. Разящая Рука покачивался перед ним в воздухе, словно какой-то процветающий сорняк. Дрожь, сотрясавшая его, набирала скорость. От мошонки вверх по всей длине прокатился еще один спазм. Снова брызнул мед – теперь и на дальнюю стену. Он смотрел, как пятно расползается по стене, постепенно являя в своей субстанции куски бананов, воздушную кукурузу, крабовую пасту, паштет из гусиной печенки и яблочную кожуру; все это стекало и снова падало на пол.

Энкарнисьону стало дурно. То, чего он ждал все эти месяцы, превращалось в худший кошмар. Как ему потом объясняться с хранителем? Придется уйти немедленно и тишком выписаться из «Мидленда».

Старина Разящая Рука тыкался ртом в стену, забираясь все выше, глотая столько меда и кусочков в нем, сколько в него помещалось, пока его не скручивало новыми спазмами, и все опять не вываливалось наружу. Кость его окаменела, отчего Энкарнисьону пришлось рухнуть обратно в кресло, а член с диким воплем изрыгнул еще один ком меда, растекшийся по всей комнате.

Энкарнисьон начал слабеть. Изверженья лишали энергии все его тело. Если они не прекратятся вскоре, он лишится чувств – это он знал. Словно во сне наблюдал он за Разящей Рукой, все еще напряженным и щерившимся, – словно из его промежности вырастал ополоумевший древесный ствол. С трудом он сосредоточил взгляд на рукописи – к счастью, та еще оставалась чистой и сухой.

Словно прочтя его мысли, Старина Разящая Рука повернулся и обратил на него свой злобный взор. Меж его лязгающих зубов застряли ошметки кожуры и дохлые пчелы. Он открыл рот и, Энкарнисьон был в этом просто уверен, – захохотал; от безумного, злорадного этого звука волоски на поблескивавшей его головке встали дыбом. Вдруг пенис принялся сворачиваться кольцами, снова и снова, как гусеница. Рот его навис над хозяином. И тут он изверг последний груз своего кипящего меда. Тот, казалось, течет неостановимым потоком. Рукопись вырвало из рук Энкарнисьона, и она исчезла в сладко пахшей волне у него между ногами. Кусочки ананаса и крабового мяса отскакивали от него, и последнее, что слышал он под напором меда, – Старина Разящая Рука торжествующе насвистывал.

Безутешный Принц Рулетт держал мешок из кожи, наполовину надутый негритосским дыханьем, и сердито обвертывал им свою руку. У негритоидов Озон собрал двадцать таких мехов. Их наполнили, и он разложил их на двадцать столиков из формайки и проколол каждый золотым кинжалом.

За исключением черного француза, его компаньона-пигмея и двадцати издохших шкур, столовая для сотрудников «Кендала Милна» была пуста. Принц потягивал каппуччино, и в его тропических чертах отчетливо читалась экзистенциальная тревога. Он смотрел в эркеры ресторана. Холодному мэнчестерскому солнцу, уже обузе, исключительно не удавалось согреть его мысли.

– Они хотя бы еще здесь, – пискнул Озон.

С усильем Рулетт сосредоточился взглядом на здании напротив. С викторианских башенок банка «Мидленд» свисали три пустые Черные Кожи.

Две ночи назад, когда «Freude» стоял на якоре на своем швартовом месте на крыше, Озимандий выпустил над Мэнчестером тысячи таких шкур – то был его жест доброй воли.

Принц возложил тяжелый свой череп на пластиковую спинку сиденья и воззрился на шкуры, трепавшиеся утренним ветерком, как пуповины. В последний раз он видел их в деле во время Негритосских Войн на Буме дАрбанвилль. Тогда их наполняли чем-то гораздо смертоноснее черного воздуха. Для ведения мягких боевых действий в них обычно закачивали кипящий вар – сама плотность влекла их к земле медленными эксцентрическими спиралями. Предназначены они были взрываться на высоте около шестидесяти футов раскаленным дождем черного вара и могли истребить сухопутную армию. В жесткой же войне черные шкуры бывали ядерными.

Озон поискал в лице зулуса какой-то поддержки, но то оставалось грубо бездвижным.

– Без толку, – уныло заключил Рулетт. – Мы все сойдем с ума, если здесь задержимся – отбываем нынче утром. Поставь в известность Озимандия. – Он переместился от стула к эркеру и встал там, напряженно сцепив руки за спиной. Накануне вечером он снова беседовал с лордом Хоррором. Сомнений быть не могло: Хитлер покинул Мэнчестер во вторник днем. Они разминулись с ним на несколько часов. Пока все отсыпались после празднования предыдущим вечером, Хитлер тихонько ускользнул. Придется начинать все сызнова – вероятно, возобновлять поиски с Лондона, а затем – в сокращающийся остальной мир. Он оперся головой о стекло. В чем смысл?

Лорд Хоррор лежал в аналогичном отчаянье у себя в затемненной спальне. В порчфилдской квартире шторы не раздвигались часами. Он лег в постель при первом же натиске мигающих огней. Проглотил целую упаковку розового «мигралева», запил кувшином «перно» и «тизера». Придется терпеть худший приступ мигрени за двадцать лет. Приступ этот, знал он, уложит его на всю оставшуюся неделю, поместит в темный лимб между сном и болью. Ему придется постоянно переживать ошибку вторника. Как могли мы быть столь самодовольны? Хитлер практически стоял у него на пороге – камнем сбить можно. И пробыл здесь три месяца. Без толку твердить себе, что на самом деле он не воспринял информацию Менга всерьез; или что много лет ходил по сотне таких же потенциально ложных следов, и терпенье его и выдержка почти что исчерпались. Он приоткрыл обледенелый красный глаз, закряхтел, и боль прокатилась по его голове. Он подался вперед и стукнулся головой о твердую стену спальни, потом еще и еще.

Внизу Экер лежал навзничь в холодной ванне.

Менг свирепо исполосовал себе груди битым стеклом. Затем вспорол себе ноздри, отлущил от лица кожу и переделал всю свою внешность так, что превратился в приземистого курносого свиночеловека.

(Лорд) Хоррор на Луне

Фройд, – думал Хитлер ненастным днем на Луне, – в последние годы Века приписывал Шопенхауэру предвосхищение множества основных догматов психоанализа. Томас Манн однажды написал, что теории Фройда были доктринами Шопенхауэра, «переведенными из метафизики в психологию». Влияние Дарвина также предоставляло важную научную санкцию, выведенную из множества прежде спекулятивных и философских течений мысли XIX столетия, которые, как Хитлеру было известно, привели к тому, что Шопенхауэр достиг своей запоздалой популярности.

В его труде «Die Welt als Wille und Vorstellung» подчеркивались бессознательные и иррациональные аспекты Воли. За действием Воли стояли два инстинкта – охранительный и половой.

Хитлер к собственному своему удовлетворению убедился, что половой инстинкт Шопенхауэр считал гораздо более важным: «Человек есть воплощенный половой инстинкт, ибо своим происхождением он обязан совокуплению, и желанье его желает совокупляться… Половой акт – непрестанное помышление о нечестивом и невольном, неотступная греза о непорочном, ключ ко всем намекам, всегда готовый повод к развлеченьям, неистощимый источник шуток».

Так же Хитлер полагал, что, подчеркивая противопоставление инстинктов и интеллекта, Шопенхауэр, возможно, неверно приписывал безумие процессу подавления. «В той теории содержится ложь», – уверенно говорил себе Хитлер, глядя в дальнюю дымку, заволокшую обширные, свернутые зловонные очертания Старины Разящей Руки.

Хитлер покачивался на турбулентности в 550 футах над Луной. Ночью тяжкие тучи перевалили Швейцарские Альпы у него за спиной, и теперь густыми хлопьями валил снег. Хитлер вынес перед собою руку в защитном приветствии. Голая грудь его раздулась, и снег, оседавший в дырах на его грубой коже, сдуло с него в небо, отчего Хитлер стал походить на игрушечного снеговика, попавшего в вихрь белых хлопьев под янтарным стеклом.

Хитлер устал. Его овевала меланхолия. Во многих милях от него, на периферии Луны рывком бросился вперед Старина Разящая Рука, и сам он закачался высоко в воздухе у основания своего члена; он чувствовал, как далекий рот его органа с лязгом сомкнулся на туловище какого-то ничего не подозревающего обитателя. Старина Разящая Рука перемолол кости и кровь у себя в огромной пасти, и Хитлер ощутил судороги: то еще теплые останки всасывались волдырями крапивницы на голове его пениса.

Массивная мошонка, на которой он примостился, расселась, и Разящая Рука, вытянувшись всею своей податливой длиной по щипцовым крышам и изгибаясь ею по улицам Луны, разлегся под ним на бессчетные мили, щелкая в снегу своей злодейскою пастью.

Разящая Рука нынче питался только мясом, а больше ни на что не соглашался, и до Хитлера из снежных туманов глубокими отзвуками доносились раскаты его апокалиптического гласа. Звук будто бы вздымался из погребенных пещер и гротов; в горле пениса, казалось, звонили соборные колокола.

Один из местных священников говорил ему, что Разящая Рука говорит на латыни. Когда же Хитлер нажал на него, чтобы тот ему перевел, священник смущенно ему сообщил, что Старина Разящая Рука выражает желание покинуть его и отправиться по белу свету самостоятельно… как его сын.

Хитлер ощущал, как поглощается еще один кус сопротивляющейся плоти. Он догадался: это кто-то из вездесущих горных козлов, что бродят по Нижним Альпам. Доверяя своему половому вкусу, а также по энергичности перистальтических движений пениса он научился сравнительно легко определять, какую именно дичь употребляет в пищу Разящая Рука.

Вокруг него атмосфера была холодна, суха и разряженна, и запах горячего меда дрейфовал к нему на снежных термалях. Он возложил голову на воздушное облако. Старина Разящая Рука продолжал расти, и его возносило все выше и выше; вскоре воздух станет настолько жидким, что больше не сможет его поддерживать.

Хитлер часто задавался вопросом о той роли, которую в этиологии его нынешних неврозов играла память. Быть может, ему стоит относиться к Старине Разящей Руке как к проявлению его собственной неврастении; как знать, не вторая ли жизнь у него в уме вызвала такое истерическое состояние, как Старина Разящая Рука. Утверждение Фройда, что неврастения располагает исключительно половой основой, всегда отзвучивало в нем уклончивой нотой. Он оставался убежден, что его собственная борьба с существованием, как и его последующее место в истории, были гораздо более значимыми факторами его нынешнего состояния. Фройд отчетливо различал те неврозы, что, казалось, возникают от Verdrängung, сиречь «подавления», – и те, которые можно приписать независимым формам защитного проецирования, подмены и отрицанья. Хитлер предпринимал попытки сформулировать альтернативную, динамическую общую концепцию – преимущественно выводимую из Шопенхауэра – человеческого полового развития, которая охватывала бы основные Фройдовы понятия сублимации и формирования ретракции с его собственной манифестацией.

Понятие Фройда об анатомической фиксации – которая может относиться либо к анатомической структуре, либо к поведенческому свойству – ныне уже упрочилось в сферах эмбриологии, тератологии, коя есть изучение чудовищных рождений, и общей медицинской патологии. Хитлер наблюдал, как понятия эти начинают фигурировать в собственно психоанализе только после того, как генетическая точка зрения наконец стала центральным соображением в метафизиологии Фройда.

Хитлер признавал, что под различными пертурбациями, выводимыми непосредственно из габаритов Старины Разящей Руки и касающимися остановки и фиксации, лежало дальнейшее биологическое допущение, постулированное Дарвином и другими эволюционными мыслителями: во время истерических припадков репродуктивное эго временно превалирует над эго самосохраняющим.

Фройд рассматривал психоневрозы в понятиях порочного и динамического круга извращенных либидинозных порывов, подвергающихся непрестанному подавлению и возрождению. Результатом, по его утверждению, становилось всяческое искажение памяти и фантазий – либо о прошлом, либо о будущем.

Сквозь просвет в тучах Хитлер видел глубокие галереи и нависавшие крыши швейцарского городка под собой. Пуста, но по-прежнему видна оставалась главная улица – рю де Шато. В первые недели сильно ускорившегося роста Разящей Руки весом своим он валил ряды лип, в изобилии росших на тамошних улочках и площадях, и деревья укладывались меж брошенных раздавленных автомобилей.

Снежная дымка по-прежнему скрывала почти все окраинные здания. Хитлер не знал, пережили темные деревянные шале (летом укрытые красной геранью) мародерский натиск Старины Разящей Руки или же нет. Он вглядывался в растянувшиеся клочья облаков, чтобы яснее разглядеть свой член. При скверных погодных условиях он и не рассчитывал увидеть его окровавленный рот с шарниром челюсти, погребенный в тумане и стремившийся к Монтрё и Гштаду.

Немного погодя он заметил напротив себя еще одну часть Разящей Руки. Белая кожа пульсировала кровью, струившейся под нею, а сам он свернулся кольцами вокруг башни «Musee Cantonal des Beaux-Arts». В центре площади под башней фонтан со статуей Св. Сульпиция брызгал водою прямо на пенис, и Хитлер едва не позволил себе кратко улыбнуться – он вспомнил, что серное содержимое воды, как утверждалось, благотворно для лечения ревматизма и прочих заболеваний.

Разбирая и другие части Старины Разящей Руки в изворотливой снежной туче, он мог наблюдать, что основная масса его покрывала как минимум две трети городка. Остальная Луна была пустынна. Воздушный фуникулер на дальний Маттерхорн стоял без действия, вагонетки его шатко болтались на кабелях. За трассой по отвесному горному склону спускался водопад; к юго-востоку – ослепительно-белые ледники и поля цветущих орхидей.

Утверждение Фройда, дескать «вся культура – фарс; болезненные последствия подавленной сексуальности», утешало. Оно отзывалось правильным аккордом анархической полемики. Юнгу оно подсказало отметить, что, поскольку сам Фройд так эмоционально увлекся собственной половой теорией, не стоит ли свести к фарсу и саму теорию Фройда?

Фройд концептуализировал подавление (или защиту) в понятиях эго, задавливающего определенные «несовместимые» и, в общем, травматичные идеи, – он верил, что патологическая защита отсекает несопоставимую идею от ее воздействия, а все замещенные воздействия при неослабном подавлении, стало быть, вызывают патогенический «раскол» сознания, одновременно становясь источником бессознательной энергии для невротических симптомов.

За год до своей кончины Фройд выступил с таким вот поэтическим заявлением: «С невротиками все так, будто мы в каком-то доисторическом пейзаже – к примеру, юрском. Кругом по-прежнему бегают огромные ящеры; растут хвощи высотой с пальмы!»

В «Происхождении полового влечения» он протяженно разбирался со снами невротиков, снами о запретном желании и снами о наказании. Сон он объяснял тем, что эго реагирует на запретное грезо-желание на до-сознательном уровне. Эго успешно отреклось от этого желания и ответило на него желанием самонаказующим, которое затем подхватилось бессознательным и преобразовалось им в сон «возражения». Эти грезо-желания происходили из супер-эго.

В невротические симптомы вовлечен компромисс между двумя конфликтующими желаниями – запретный либидинальный порыв и одновременная тяга наказать самого себя.

Грезо-желание, будучи «отъединено от реальности наяву», похоже, пользуется некоторой безнаказанностью, а вот либидинальные порывы невротика – нет.

Во время сна цензура отключается не до конца. Задача ее – обеспечить, чтобы состояние сна не нарушалось недолжным манером; в некоторых случаях такой цензор воспрещает тревожным желаниям проникнуть в сознание. Бессознательное желание вынуждено воспринимать регрессивное направление и воплощаться визуально, формируя связь с системой восприятия, – а затем грезо-желание подвергается значительно большему искажению снотворчеством.

Психофизиологическое состояние сна характеризуется отводом эго своих словочар от интересов жизни наяву. Эго сосредоточивает три эти словочары на желании спать. Сон, в свою очередь, осуществляет сновидения, расслабляя цензорский контроль эго над бессознательным. Фройд обозначил эту вторую черту состояния сна как «принцип sine qua поп» образования сновидений.

Прежде, чем Хитлер уснул, снег падал широкими тяжелыми хлопьями, белыми, как выводок карпов. А когда проснулся, его жалило жарким дождем. Ночь еще не закончилась, и он отметил, что горячие ливни становятся все чаще. Он слышал, как пролетают птицы. К утру он уже знал: многие птицы попадутся в ловушки дыр на пористой коже Разящей Руки.

В отдалении видел он начатки красного зарева – того же, какое наблюдал каждую ночь. У него на глазах оно метаморфировало в очертания железного колокола.

– Все мы любим таинственные страны, – сказал Навуходоносор, и широкий галстук с рисунком громадного кобальтово-красного сердца, в котором томилась танцующая Голли, затрепетал на его округлой черной груди. – Остров Сокровищ, Копи Царя Соломона, Горменгаст, Земли Торманс и Оз. – Он выглянул с весело раскрашенных эрзац-бульваров «Kraft Durch Freude» на проплывавшие берега Нила. – Поиск Эгнаро – проклятье, болезнь, свойственная всем нам. От чар ее нет средства, за исключеньем, быть может, исследователя, который сумеет обнаружить ее источник.

Под ними проплывала белая река. Борта воздушного судна летели в дюжине футов над зыбкими водами. В тенях, отбрасываемых пластиковыми навесами бульваров, с двумя невообразимо громадными темными фигурами по бокам стоял Навуходоносор. Кокомо, говорящий негритоид, полукружьями двигал своею приземистой миниатюрной головою. Его толстая шея пузырилась машинным маслом. Стальные уста его приоткрылись:

– Как Бейкер Нильский? – На фланелетовый халат пала слюна белой смазки. Его длинные и широкие желтые яхтенные туфли с тремя бритвенными разрезами по бокам, чтобы помещались его стальные пальцы, с силой стискивали собою палубу.

– Возможно, нам для направления потребуется исследователь пометафизичнее Бейкера. Сэр Ричард Бёртон, к примеру, – предположил Верховный граф Гонор, нависая справа от Навуходоносора. Дородная фигура Гонора высилась больше чем на восемь футов, голубые глаза его сверкали на симпатичном черном лице. По такому поводу долгие ленты дымно-серых волос его ниспадали до талии. На нем была одна лишь кожаная блуза, располосованная, дабы являть обильный обхват его бедер. Помимо блузы и пары белых гольфов он был наг. Фланги его суровых мясистых ягодиц были раздвинуты, чтобы внутрь беспрепятственно проникал прохладный нильский воздух.

Их окутывала первобытная тревожная атмосфера Африки. От берега, где гуще всего рос папирус, доносились неумолчные щелчки насекомых. Шлепки нильских волн в тростниках, жужжанье бессчетных светляков и комаров, легкие, однако отчетливые звуки и крики якан и ибисов – все доносилось до них. Змеешейка, с полупогруженной в воду шеей, похожая на змею, проплыла к ним по воде и поднырнула под крейсирующее воздушное судно.

После своего путешествия «Kraft Durch Freude» выглядел ободранным и облезлым. Воздушный корабль шел вверх по теченью от Урондогани. Оттуда он проследовал вдоль Нила к югу от Хартума, ни разу не коснувшись вод. Навуходоносор направлял судно по всему извилистому теченью реки пять сотен миль, главным образом – через пустыню, – и воздушный корабль вскоре пересечет тот рубеж, на котором с Абиссинских гор стремительно скатывается Собат. Там Нил сворачивает к западу, а земля разбухает от пышных джунглей. Воздух там отяжелеет от влаги и духоты, а нильские берега начнут теряться в тех обширных просторах гниющей поросли, что известны под именем Судд. Судд, прочел по карте Навуходоносор, питается Бахр-эль-Зерафом и Бахр-эль-Гхазелем и лежит в той зловонной части Африки, что не испорчена с самого начала времен, так же первобытна и враждебна человеку, как Саргассово море.

Воздушный корабль летел дальше. Гонор по временам замечал случайного бубала на остатках травянистых равнин. До сих пор джунгли захватывали здесь все больше и больше территории. Он уже не мог различить низкие голые холмы вдали – или джебелы, что ранее окаймляли речные берега.

– Граф, что вы на это скажете? – неожиданно вскричал Кокомо. Негритоид вытянул свою удлиненную руку. Гонор глянул в иконометр. Причудливая красная дымка позднего вечера уже наползала на джунгли, покрывая всю ширь реки у них на пути. Гонор поначалу решил, что следует подрегулировать световой фильтр. Вдоль береговой листвы открылось длинное зиянье красного света – словно бы день устал. Чащи яблочно-красных тростников шевелились в сплошных водах, а медные тучи громоздились и наползали на весь периметр небес.

Осоматик Гонор опер свою тушу о Кокомо, нащупывая пальцами колпак своего короткого меча. Негритоид обхватил стальными руками жирную шею графа. Вокруг же Природа, казалось, сошлась в хватке лихорадочного транса. Тростники и деревья гнулись от угрозы неотвратимой кинетической бури, а вода под «Kraft Durch Freude» накатывала пенистыми валами.

Навуходоносор возложил длань на голую ляжку Гонора и словно бы вознамерился заговорить, однако гигант жестом призвал его к молчанью. Гонор склонил громадную голову. Порывистый ветер поймал его седые волосы и взметнул их ввысь спиральным пышным начесом. Звуки джунглей и птиц, круживших над ними, пропали на ветру. Вместо них Гонор слышал лишь высокий голос – он пел. Сила этого голоса нарастала, и красные кусты внизу клонились чуть ли не до земли. Он видел, как ерошит и вздымает воды, словно их тоже зах ватила невероятно огромная сила. Нил теперь стал того же медного оттенка, что и небо над ним.

Он глянул туда, откуда, как ему казалось, доносится голос. Звучностью тот располагал гораздо большей, нежели человечья. От чистого высокого тенора он опустился на несколько октав к звонкому раскатистому баритону; весь перешел в дрожкий надгортанник и чувственные стоны, словно пытался одновременно петь и есть горячие ириски. Как вдруг он крикнул:

– Nemo me impune lacessit (Никто не обидит меня безнаказанно). – И наконец выродился в трепетный оргазмический лай и смолк. Гонор учуял запах кипящего меда, прилетевший из джунглей с последними порывами ветра.

– Муха-кыш, что это было? – спросил Навуходоносор, сдерживая позывы рвоты в носовой платок из розового шифона, который поднес к самому рту. – И откуда этот запах? Хуже гофропыли! – Воздушный корабль вписался в поворот реки и продолжил плыть вверх по теченью, и он опустил платок. Редкая зловещая красная дымка по-прежнему висела над участком бури у них за кормой.

– Кто б ни издал этот звук, он был крупен, – произнес Кокомо. – В смысле – огромен. Почему мы его не видели?

– Быть может, источник находился слишком близко от земли – или же очень высоко. Более того, говорил он на латыни, – сказал Гонор. – На инородной латыни, какой пользуется Папа… Вы припоминаете тот пассаж из «Повести Артура Гордона Пима» По?…

– «Текели-ли! Текели-ли!» – передразнил Кокомо, пиная бакелитовую урну и маша руками, дабы изобразить большую белую птицу.

– Самое странное в нашем привидении – в том, что все покраснело, – нахмурившись, произнес Навуходоносор. – Суша, река, небо… Мы перешли от черноты к кармазину, вы заметили?

– Не могу о себе этого сказать, – солгал Гонор, отпивая лимонно-ледяного чаю из широкогорлой банки с завинчивающейся крышкой.

– Казалось, мы как будто резко вступили в совершенно иной мир, – добавил Навуходоносор. – Совершенно отдельный от… – Креол жестом показал на Нил, на котором по-прежнему сверкал поздний вечер.

От равнин поднялась опалиновая луна. Она подступила к солнцу и принялась пульсировать по земле бродячей тенью. В ее свет попали неприметно напудренные седые волосы и мрачное настроенье графа.

– Если верить донесеньям из Судда, – сказал Гонор, – подобные явления вовсе не редки и вызывают гораздо меньше тревоги, чем большинство. – Он поставил банку на алюминиевый столик подле. – Геомантические бури, что за секунды обращают человека в пепел, ядерные тучи, опустошающие всю землю, солнечные пятна, которые слепят, громадные воздушные массы, возникающие из ниоткуда и сжимающие тело до нескольких квадратных футов.

Навуходоносор оставался безучастен.

Пожав плечами, Гонор развернул иконометр на сто градусов, чтобы осмотреть берега реки выше по течению. Такие явления его больше не возбуждали. В своем долгом путешествии «Freude» и его команда встречали множество подобных диковин. Все превратилось в побочные случайности. Год знаменовал собою 50-ю годовщину якобы смерти Хитлера, и «Kraft Durch Freude» под целой чередою командиров обыскивал все уголки земного шара и внешних полушарий, шел по любому подложному следу и разбирался в каждом фальшивом ключе, которые могли бы привести их к диктатору. Не достигли они ничего. Пора, чувствовал Гонор, отказаться от этих никчемных маневров, от этих нескончаемых экспедиций. Само Французское правительство утратило интерес. В 1970-х проект был положен на полку. Затем опцион выкупили НАТО, оставив «Freude» и его опытных летунов себе. В 80-х фонды им значительно урезали, поэтому воздушный корабль ремонтировался скверно, а его компьютеры устарели и стали ненадежны. НАТО, казалось, тоже на грани утраты интереса. Власти упорствовали, считал Гонор, главным образом в надежде, что всплывет какая-либо информация, способная смутить или дискредитировать русских. В 70-х Советы слили известие, что их собственные специалисты теперь разделились во мнении о доказательствах смерти Хитлера (в 1945-м). Противоречие коренилось в стоматологической карте фюрера и остатках обугленных зубов, найденных в саду Канцелярии. Одна группа экспертов – полагаясь на документы зубного техника Хитлера Фрица Эхтманна – придерживалась теории, что зубы эти положительно идентифицируются как фюреровы, а вот другая группа утверждала, что на самом деле это зубы Хитлеровой собаки Блонди. Они сухо обращали внимание на то, что Хитлер стал вегетарианцем, зубы же меж тем были остры и явно привыкли жевать мясо. Специалист по дневникам Хитлера Хью Тревор Роупер комментировать отказался, и противоречие так ничем и не разрешилось. Гонор считал, что нынешний их рейс окажется для «Дурха» последним осмотром мира.

Без предупреждения в объективе его иконометра возникла огромная пятнистая голова. Поначалу он было решил, что это причудливое пятно на солнце, но, вглядываясь, различил, что из-за пузырей плоти у нее за ушами торчат две могучие руки. Инстинктивно потянулся он к своему коническому мечу, но тут же напомнил себе, что объект этот – на значительном от него расстоянии. Он вгляделся в него пристальней. Руки держались за ветвь яблони, нависавшей над речным берегом. Ветвь была вся в плодах, и существо это своим весом пригибало ее так, чтобы достать плоды ртом. Огромная голова – вот и все, что имелось у этой твари вместо тела. Кожа ее была безволоса. Глаза – громадные, орлиные, ноздри смотрели в разные стороны, а рот казался непропорционально широк – он почти раскалывал собою лицо на две половины.

Мрачный Гонор наблюдал, как голова поднялась на несколько футов и уравновесилась на ладони одной своей узловатой руки. Невероятно длинный язык стремглав вымахнул из арбузного рта. Щелкнули острые зубы. У Гонора на глазах существо опрокинулось, и затылок его ударился оземь. Изрыгнутые яблоки запрыгали по песчаному берегу вокруг. Казалось, оно издало крик хохота.

Ворчанье Навуходоносора предупредило Гонора: на равнине прямо напротив судна происходила какая-то суета. Ему пришлось развернуть иконометр – и вовремя: орда таких же существ плотной стаей перемещалась параллельным «Kraft Durch Freude» курсом. До них была приблизительно миля, а числом они насчитывали по меньшей мере сотню и передвигались по пустыне на руках. Их массивные головы пружинили друг от друга. Он видел туши мертвых животных, львов и антилоп – их держали на весу над макушками. Из туш на жаре хлестала кровь, и головы от этого все блестели и исходили под солнцем паром. Существа по краям стаи бежали и скакали лишь на одной руке, а свободные держали над головами, образуя защитный барьер, чтобы прыгучие трупы не могли выскочить из круга.

– Похоже, они сошли с картины Иеронима Босха, – произнес Кокомо, тщательно их разглядывая.

– Гораздо ближе к нам, – возразил Гонор. – Они определенно продукт XX века – это оненеты. – Он смотрел, как орда рассыпается: большинство – в буш, остальные – к реке. – Впервые я о них услышал в конце 1940-х годов. По слухам, они были результатом генетического скрещивания, урожаем с парагвайских ферм доктора Менгеле, который выпустили в долину Нила в доказательство его генетических теорий. Случилось это после войны. Теперь их наверняка уже тысячи, если не миллионы. В реальности же я вижу их впервые. – Группа оненетов поменьше достигла речного берега. – Хотя впоследствии я узнал и о гораздо более тревожном союзе – такой мог бы подтвердить или опровергнуть теорию Менгеле. – Он таинственно умолк. Несколько оненетов сползли по узким желобам на откосе и поплыли по реке. От берега они удалились недалеко, но развернулись и начали возвращаться на сушу. Те, что покрупнее, тонули, не доплыв. – Самые большие, должно быть, весят пятьсот фунтов. Слишком тяжелые, не переплывут.

Кокомо поднял старую винтовку «ли-энфилд» и выстрелил в оненета, висевшего на кленовой ветке.

– Одним производным безумья меньше, – сказал негритоид.

– Поскольку все они, похоже, нейтрального пола, – рассуждал Гонор, – как могли они расплодиться в таких количествах? Припоминаю теорию, которая приписывала их Берну Хогарту, великому американскому медиа-художнику. Говорят, он изобрел их для своей изобразительной полосы о Тарзане, оттолкнувшись от собственного видения или сна.

Теперь же возможно предположить, что наблюдал он их тут, на берегах Нила.

Подлые головы оненетов столпились у берега. У каждой на макушке рос лоскут свалявшихся черных волос. Большинство тел их были тускло-медного цвета, хотя некоторые смотрелись погребально-белы. Увеличив разрешение иконометра, дабы изучить их поближе, Гонор заметил, что по их коже белесыми и желтоватыми волнами перемещаются личинки. – Хоть я и не знал, как они называются, – неожиданно промолвил Навуходоносор, – полагаю, с этим видом я уже встречался лично. Случилось это в экспедиции Монкриффа-Баттеруорта-Корндайка в 1951-м. Мы встали лагерем в Долине царей, в верхнем Египте. Тогда у меня имелась привычка перед сном по вечерам выходить на небольшие прогулки. Раскопки, которые мы вели, нас весьма обескуражили, и мы намеревались как можно скорее переместиться по долине Нила выше.

Ночью над нашим лагерем звезды стояли низко, а луна, похоже, быстро падала с небес и устраивалась на вершине гробницы Рамзеса III, основателя Двенадцатого Нила. Я брел по рыхлому песку, а вокруг жужжали папирусные болота дельты Нила. Болот я избегал, в особенности – по ночам, когда все они щетинились кобрами, крокодилами и священными ибисами.

Я расслабился с длинной трубкой в некотором отдаленье от нашего раскопа – поближе к гробнице царицы Хатшепсут. Луна скрылась за гробницей Рамзеса, и шумливое болото вдруг затихло. Через несколько мгновений показался краешек луны и направил палец хилого света через все основанье гробницы Хатшепсут к краю болота.

Я погасил трубку. Все произошло очень быстро. У подножья гробницы царицы зашевелился песок. Поначалу я решил, что наружу выкапывается какая-нибудь массивная гробничная крыса. Затем я увидел, как песок раздвигается, проваливается внутрь. Так провалились и смелись прочь целые ярды песка вокруг гробницы, и наружу выскочило и поскакало через полосу лунного света к болоту то, что я сперва принял за огромную собаку. Если б я не стоял так близко, сомневаюсь, что вообще бы что-нибудь заметил. Кожа этого существа была до того идеально трупно-бела, что в точности соответствовала белизне песка.

Навуходоносор пожевал жвачку, пыхая толстой глиняной трубкой.

– Потом я разглядел, что существо было гораздо крупнее собаки. Оно приподнялось на двух одиночных белых руках. На меня не обращало никакого внимания – лишь мимоходом кинуло единственный злобный взгляд. И ускакало длинными небрежными шагами тех могучих рук, на ходу отбрасывая назад песок. Я потянулся к пистолету, но кобура моя оказалась пуста. После чего существо скрылось в тростниках болота и пропало из виду.

Назавтра перед нашим отъездом я вернулся к царицыной гробнице. Никаких признаков твари во плоти я, конечно, не отыскал, однако свежеразбросанный песок у подножья гробницы явил мне прелюбопытнейшую штуку. Там в камне, которому исполнилось по крайней мере две тысячи лет, оказалось высечено отчетливое изображение оненета. Несколько оненетов на гравюре держались за руки. Я тут же расчистил песок дальше, вокруг всей гробницы – и где б ни копал, везде обнаруживались одни и те же изображенья. Они окружали гробницу злонамеренным венком.

Пока Навуходоносор рассказывал, к нему молча подошли Озимандий и Метис. Озимандий слушал внимательно, а когда креол договорил, извинился и скрылся у себя в каюте внизу.

– Думаю, – произнес Метис, – судя по выраженью его лица, твоя история еще больше сбила его с толку.

– Даже не знаю, почему, – рявкнул в ответ Навуходоносор. Трубку свою он швырнул в реку и направился к контрольной башне в стеклянном обрамлении.

Час тянулся медленно. Сверху катили флотилии облаков, а дневной свет вокруг «Freude» становился все более мрачен.

Под покровом суровой сосредоточенности, ровно устремив взгляд и слегка присобрав губы, Гонор расхаживал взад и вперед по палубе. Время от времени он поднимал иконометр и смотрел вверх по реке. Орды оненетов остались позади, новые их место не заняли. Речные берега возвратились к своей неприрученной суете.

В слабом уклончивом свете по всему Нилу вихрями порхали летучие мыши. Менее чем в миле от них уже раскинулся Судд, затерявшийся в туманах горизонта. Джунгли поредели, уступили место акрам папирусных папоротников, и река скрылась в лабиринте случайных заводей, прячущихся в чащах яблочно-зеленых тростников.

«Freude» подлетал к периметру болотистой равнины, и Гонор уже видел облака жаркой дымки, катившие через нее. Год за годом Нил приносил в это гниющее море все больше растительности, спрессовывал ее в плотные куски толщиной тридцать футов, крепких и прочных до того, что по ним мог бы пройти мастодонт. На ум ему пришла фраза Уисманса: «Природа, – отмечал романист, – банальное agence, грубый и обыденный материал, до пользованья коим художники снисходят». Гонор сомневался, что Уисманс когда-либо видел, как разливающийся Судд влечет с собой свою чудовищную криптоэстетическую окружающую среду.

Окторон отошел от иконометра в прохладную тень, что предлагала линия одиночных летунов. Три таких аппарата были принайтовлены к верхнему такелажу в немедленной готовности к разведывательным вылетам. Металлокрылые которнитоптеры, корпусами своим напоминавшие ос, медленно раскачивались в такт корабельной качке. Гонор опустил свое тулово в палубное кресло и стал ждать, когда Навуходоносор примется за чаленье. Настал миг, знал он, когда им нужно запастись провизией. Свежие фрукты и мясо были на исходе. В палящей жаре у некоторых негритоидов возникали сложности с движеньями, и для расслабления их суставов требовалось новое ягодное масло. Обнаружилось, что лучше всего для этой цели годятся маслянистые пердлягоды, собираемые лишь на тенистых берегах Нила.

Если Хитлер здесь, Судд идеально замаскирует его от воздушного наблюдения. «Kraft Durch Freide» придется сбавить высоту. Судд представлял собою неровную поверхность воды и суши. Наблюдались торчавшие конусы грязевых ульев до пятидесяти футов в высоту. Если «Freude» с одним таким столкнется, ущерб может оказаться значительным. Чтобы тщательно искать Хитлера, «Durch» будет вынужден выписывать зигзаги с одного края дельты до другого. В жарких туманах летать часто придется вслепую.

За годы фюрер успел бы зарыться в землю. Запечатал бы себя под землею, в крепости, устроенной в более прочных участках суши. Входы в крепость было бы невозможно засечь— разве что случайно. Угрюмо-вытесанные черты лица Гонора отвердели. Он знал, что Хитлер здесь, но поиск его займет не один месяц.

– Подтянись, негритоиды! – внезапно загремел голос Навуходоносора, прервав ход его мыслей. – Готовим судно к посадке! – По приказу Навуходоносора двигатели заглушили. Лишь глухо ворчали воздушные пакеты, служившие для поддержания судна на плаву; в остальном же корабль окутало молчанье.

Крепкие руки мулатов запустили шипастые якоря в деревья на речных берегах. Их стальные острия глубоко впивались в кору и держались. Негритоиды принялись подтягивать раскачивавшееся судно к более надежной чалке. С пару десятков их высадилось на берег с большими железными кольцами, приделанными к цепям. Кольца они вбили молотками в пропеченную солнцем грязь и туго натянули цепи. «Freude» отнесло от воды к прогалине среди деревьев, и судно неуклюже приземлилось. Палубы его накренились, а труба главной изрыгнула из котла неожиданное пламя, испепелив один из компьютеров поменьше. Негритоиды кинулись заливать пламя.

Первым с борта сошел Кокомо. Арап сполз по веревочному трапу, последние двадцать футов преодолел прыжком и приземлился на куст резедисто-зеленых сорняков.

– Вот так, глянцы! – Его выпирающие этиолированные щеки и броский алый рот раздались ухмылкой. – Вы ждете тут. Я вскипячу первого бубала, не успеете высадиться! – С миг стальной человек постоял со своим варострелом на изгибе руки. Тяжелые запасные цилиндры для этого ружья болтались у его бока. Он слегка нажал на шишак, и струйка горячего вара стрекнула из круглого дула, выжигая сорняки у его ног. Миг спустя Кокомо развернулся и скрылся в зарослях.

Метис покинул накренившееся судно с такой же быстротой, пользуясь светом, отбрасываемым окуляцией двух сфер – луны и солнца. «Durch» уже нацелился на выполнение поисковой программы. Его компьютерам судовые сенсоры подали информацию о господствующей погоде Судда; картологические данные предоставил Гонор. Десяти часов хватит, чтобы они совершили остановку. Настанет краткий миг полу-ночи, рассчитал Гонор, когда восходящая луна превзойдет заходящее солнце, – после чего, если им удастся в срок подготовиться, выпадет прекрасная возможность провести быстрый ночной поиск и взять на борт всю требуемую провизию.

Пара десятков поблескивающих негритоидов принялась спускаться и падать за ним с трапа и собираться вокруг него на берегу. Он вооружил их короткими колющими мечами и furiosos – трубчатыми цилиндрами, оснащенными роторными верхушками циркулярных пил.

Затем на берег сошел Навуходоносор. Он поманил андроидов-негритосов и повел их к опушке джунглей. У куста папирусных папоротников остановился – Кокомо повалил их, проходя тут, – и показал на густые древесные заросли, опутанные лианами и репьями.

– Выкосите тропу шириной в десять человек, – проинструктировал их он. По его команде первая шеренга негритоидов тут же пустила в ход фуриозы, срезая листву до высоты колена, а прочие начали оттаскивать своими металлическими руками падшие древесные стволы.

Пока они трудились, Навуходоносор отвел Метиса в сторонку и сунул ему в вялую руку изогнутую рапиру.

– Следи, чтоб шевелились, пусть косят и охотятся на равнине – и возвращайтесь до захода луны.

Метис кивнул. Он скользнул кулаком в округлую гарду рапиры и с готовностью вошел в исходящую паром гущу андроидов. Вокруг него разгневанными пчелами жужжали и гудели фуриозы. Навуходоносор смотрел, как расступаются джунгли, а Метис исчезает в сумраке.

Когда Навуходоносор вернулся на борт воздушного корабля, негритоиды уже работали на речном берегу, непроницаемые для людского воздействия: крупная армия поблескивающих металликоидов, связанная с компьютерами радиоуправлением.

Пока десятки негритоидов распаковывали и собирали на берегу оборудование, другие их массы уже повисли на тросах и козлах вдоль бортов судна – заменяли алюминиевую и железную обшивку, наносили свежие слови дегтя, закрепляя болты, и заново красили корпус погодоустойчивой краской; «Kraft Durch Freude» осуществлял непосредственный временный ремонт. Прочие негритоиды обслуживали нужды людей.

Озимандий катался меж них в состоянии высшего возбужденья. В отличие от тех негритоидов, что пошли с Метисом: тем было за 50 лет, – большинство этих было выстроено сравнительно недавно. Прошлый опыт научил его, что новых негритоидов, спроектированных на борту, на земле подолгу держать нельзя – и даже самые краткие отрезки времени: они теряют ориентацию. Негритоиды постарше были стабильнее. Несколько новых моделей уже убрело в джунгли, их потом креолы загнали и препроводили обратно под сень гигантского воздушного корабля. Два негритоида утонули в зыбучих заводях Судда. С несколькими просто случились припадки – они защебетали, их головы завертелись кругами.

Деятельность приобрела более мирное равновесие, и работавшие на берегу негритоиды, закончив распаковку, быстро воздвигли скелет ночного лагеря. Солнце, низко биясь в вечернем небе, и яростная луна, до сих пор еще не слишком над ним поднявшаяся, казалось, застыли на своих маршрутах. Ни то светило, ни другое не двигалось уже много часов. Сапфировый и розовый свет омывал экипаж, а нильская вода фиолетового оттенка лежала меж речных берегов плоско и свинцово.

– Вскорости уже придется возвращать половину негритоидов на судно. – Озимандий прикурил трубку и подошел к Навуходоносору. – Стоять на страже нашего лагеря могут те, что постарше. Приятное развлеченье это будет – хоть одну ночь поспать, ощущая под собой землю. Тем не менее, я встревожен.

– О том и сём? – поинтересовался Навуходоносор. – О Хитлере?

– Хитлер меня волнует всегда. Но нет, на сей раз главный источник моего беспокойства – не он. – Озимандий пнул отбившийся камушек в мелкую заводь. – Начиная с сегодняшнего дня, не перестаю думать об оненетах.

– А мы нет, да? – спросил Навуходоносор. – Таких зверей забыть не так-то легко. Одно их количество…

– Нет, – честно признался Озимандий. – Эти их лица – ты разве не заметил, что все они одинаковы…

– …если не считать размеров…

– …и так знакомы. Лица у них – французские. Я сразу же это понял. Все на одно лицо. Причем лицо это мне известно всю мою жизнь, однако я не мог придать ему никакого имени. Весь день этот образ таился где-то в глуби моего разума. Я пробовал применить несколько уловок, чтобы расшевелить себе память. В итоге ключ мне подбросили, когда я думал о самой унылой и пугающей картине, что когда-либо видел… – Он умолк.

– «Эхо крика» Сикейроса? – любезно подсказал Навуходоносор.

– Нет. Сперва я подумал про миф о Кроносе, сожравшем свое потомство. Спустился в библиотеку и взял из компьютера распечатку. Подумал, что нашел, – кошмарные черты Кроноса, раздутый рот заполнен кровью, когда он откусывает голову нагого трупа у себя в лапе. Но чем дольше я смотрел на него, тем меньше было у меня уверенности, и постепенно я осознал, какой художник стоит за этим холстом – Гойя. Я взял книгу о жизни художника, обратился к портрету Гойи – и вот оно: изображение оненета. Оненеты выглядят, быть может, моложе, у них более орлиные глаза, не такие злокачественные рты, но лицо их определенно содержит в себе семя черт Гойи. На них отпечатано то же цыганское безумье. И тут я вспомнил еще одну подробность. Много лет назад я читал о смерти Гойи и таинственном исчезновенье с его трупа головы через несколько дней. Что-то неведомое проникло ночью в гробницу, обезглавило Гойю и украло голову. До сего дня скелет Гойи лежит в гробнице безголовым.

– Ты утверждаешь, – тихо спросил Навуходоносор, – что оненеты – продукт, генетическое потомство, головы Гойи?

– Нет, не вполне – я лишь утверждаю, что они обладают замечательным подобьем. – И Озимандий погрузился в неловкое молчанье.

В своей каюте Гонор посасывал деревянную кобру-трубку. Ему стало скучно и нетерпеливо от тривиальностей, и он спустился под палубу заняться умствованьем. На столах громоздились разбросанные треножники и духовные карты и свитки, старые от древности. Переборки были уставлены книжными стеллажами, а сверху на них стояли ряды белых фиалов, наполненных разноцветными веществами. С крюков на стенах свисали его парики – золотые, алые, мандариновые, лаймовые, гагатовые и небесно-голубые шервудского кобальта. По всему полу, шевелясь в случайном хаосе каюты, располагались статуи крылатых афритов – их демонические очертанья облекали собою сектанты странных форм. Кабину скверно освещали три коптящих фонаря. Воздух был сперт и душист от специй. Корпулентность Верховного Гонора распределилась по дивану, задрапированному гобеленами, и он удовлетворенно пыхтел.

Лицом к нему, втиснутый меж двух книжных стеллажей, располагался длинный и белый проекционный экран. Позади, за его плечом, на шатко уравновешенной треноге стоял одинокий проектор. В него начала поступать пленка. Гонор вынул изо рта трубку и уложил ее твердость в ладонь своей пухлой руки. За последние полтора года он посмотрел этот фильм множество раз и в точности знал, когда закончится белый ракорд и начнется собственно фильм. Черно-белая немая пленка длится шесть минут 35 секунд. Когда на экране возникли слова: «Режиссер и продюсер Сэм Кацман, Авторское право 1948», – он обратил к экрану все свое внимание. Пленка была старой, хранили ее скверно. Она была усеяна черными крапинами, что постоянно двигались по всему изображенью, подобно рою сердитых мух.

Хоть он гонял эту пленку неоднократно, от первого кадра африканской саванны, голой, если не считать тростниковидного вейника, по нему пробежал холодок предвкушенья. Режиссер вогнал камеру в землю и оставил работать. Вероятно, таких камер у него в разных местах было четыре или пять. Это экономило время, и, в самом крайнем уж случае, оставались уникальные кадры Африки, которые можно было вмонтировать в кинокартины покрупнее.

Кацман был низкобюджетным кинематографистом, знаменитым своею способностью снять полнометражный художественный фильм всего за семь дней. Из архивных записей, которые Гонор читал в студиях «Ар-кей-оу» и «Рипаблик», он узнал, что Кацман в конце лета 1948 года провел в Африке три месяца. Режиссер снимал там два киносериала и один фильм о белом охотнике, а заодно производил архивную съемку для студии (цветные кадры, которые впоследствии использовали в «Королеве Африки»). Он знал, что Кацман, должно быть, вынужден был просматривать и резать много часов пленки, прежде чем смонтировал воедино эти шесть скудных немых минут. Камеру небрежно оставили возле клочка тростников, которые кланялись на ветру перед объективом, словно колеблемые руки. На равнине же образовалась туча пыли – и двинулась вперед с невероятной скоростью. С каждым колебаньем тростника пыль все больше приближалась. У него возникло впечатление, что на него надвигается страшный шум, а затем пыль сдуло прочь, и он увидел громадную армию оненетов – она мчалась через весь пейзаж. В последний миг огромная орда сменила курс и понеслась куда-то вправо от стоявшей камеры. Кацману, похоже, повезло, что он снимал почти на пути движения этих существ. Вскоре они заполонили собою весь экран – надвигались очень быстро, головы их то и дело отскакивали друг от друга, мускулистые руки мощно топтали землю под ними, все рты распялены, похоже, в одной продолжительной ужасной гримасе.

Вниманье его занимал один исполинский оненет – гораздо крупней даже самых крупных своих собратьев; казалось, он был у них вожаком. Свой вес он перемещал вперед лишь одной двигательной рукой. Другой же у своего глаза держал фигурку. Та – человеческая – тихо лежала у него на предплечье, небрежно помахивая взад-вперед одной ногой. Среди всего этого безумья Хитлер оставался воплощенным спокойствием. Выглядел он точно так же, как на своих фотоснимках в капральской форме; очень молодой. Он говорил что-то прямо в это гигантское лицо и показывал куда-то за камеру. Затем – и Гонор по-прежнему не пришел к удовлетворительному объяснению, как, – оненеты все вдруг резко свернули, словно бы ими управлял один мозг. Они кинулись на камеру – в том направлении, которое им указал Хитлер. Все они не могли бы услышать команду из-за очевидного грохота.

Первый эпизод фильма Кацмана резко завершился: камеру разбил единственный удар одной узловатой руки оненета, когда они все проносились над нею.

Тут же начался второй эпизод. Теперь стояла ночь. Кацман разместил камеру на акации, нависавшей над круглою ямой. По черным ее краям – а яма была около тридцати футов в поперечнике – собирались оненеты, держа на весу зажженные смолистые факелы. Вскоре яму окружили совершенно, и вновь появился Хитлер. Его, как ребенка, оненеты передавали с величайшей нежностью над головами – и прямо под камерой. Он кратко улыбнулся в объектив с выраженьем безмятежности и ожиданья. Вид у него был, как у благостного ангела. Лицо ясно и не злокозненно. Он мягко упокоился в объятии одного оненета, стоявшего на самой бровке ямы. Тот крепко прижимал его к себе, словно не хотел отпускать. И вновь камера крупно поймала лицо Хитлера. Он смотрел в ночное небо и, похоже, совершенно владел окружающей обстановкой. Оненет взял его за обе руки и медленно опустил во тьму… и в этот миг у Кацмана кончилась вторая катушка пленки.

Гонор приступил к последнему эпизоду. День. Еще один вид на травянистую саванну, снова заросшую высоким тростником, клонящимся на ветру, и вновь вид нарушает знакомая туча пыли, знаменующая собою приближение оненетов. Как и прежде, они спешат. Но на сей раз Кацман установил камеру на движущийся автомобиль и оказался способен не отставать от орды. Ему как-то удалось подгадать время их появления. Теперь здесь тысячи оненетов. Конец их колонны теряется тучах пыли, поднятой их руками. Знакомая фигура Хитлера сидит верхом на громадной голове, возвышающейся среди четырех или пяти массивно сложенных существ. Гонор прикидывал, что совокупный вес их достигнет значительного тоннажа. Фюрер восседал в седле, закрепленном высоко на макушке скачущего оненета, сжимая в руках вожжи, привольно свисавшие у существа изо рта. Грудь его была нага, ехал он в одних кожаных шортах и белых гольфах. К его наголовнику крепились дико трепетавшие на ветру страусиные перья. Выглядел он еще моложавее, чем прежде – дерзко стоял, выпрямившись во весь рост и держа на весу длинное деревянное копье; Гонору он напоминал обаятельнейшего актера Бастера Крэбба…

Фиалы на верхушках книжных стеллажей горели и клокотали без видимого пламени, которое могло бы их нагревать. Гонор развернул тулово. Ему пришла на ум мысль, что, быть может, местность, лежавшая перед «Дурхом», была вовсе не Суддом, но Миттельмаршем – тою страной, где смыкались измеренья и становилось возможным общение между человеком и миром фей. Это объяснило бы причудливую красную ауру. Краснота, которую они миновали, проходя вдоль реки, могла оказаться пограничным светом, разделявшим земли.

Быть может, Хитлер сейчас как раз обитал в Стране Фей.

Кокомо прорвался сквозь сумрак древес. Негритоид пал на колени на одеяло мха цинкового цвета. Вар стекал из дула его ружья. Его стальные руки упирались в мох, и во вмятины, остававшиеся от них, натекала вода, образуя лужицы. Горючее и масло из суставов стального человека мешались с водой завихрениями разноцветных радуг. Арап поднял голову. Он находился на широком прокосе мха, тянувшемся, казалось, на много миль и раскалывавшем джунгли надвое.

Позади раздавался рев фуриоз – Кокомо прикидывал, что Метис и негритоиды от него менее чем в нескольких сотнях ярдов и быстро приближаются.

Кокомо встал во весь рост. Вес его тела на несколько дюймов вдавил мох, отчего вода там поднялась и залила его белые гетры. Он весь подергивался. Его халат стряхнулся, обнажив черную стальную грудь, влажную от бубонного масла. На глаза ему спали металлические козырьки. Он стер с их поверхности вялую пленку. Обзор прокоса не показал арапу ничего, кроме плоскости пейзажа. За ним лежала дальняя опушка джунглей. Фиолетовый свет солнца и луны – замерших теперь низко в своем ходе на горизонте – смутно сочился сквозь стволы и ветви.

Звук, донесшийся из акаций, немо растворился в душном воздухе едва ль не перед тем, как уши Кокомо, что напрягались, стараясь различить хоть что-нибудь за ревом фуриоз, смогли его уловить. Приметив мягкое движение в полусотне футов дальше, Кокомо взял варострел наизготовку. Сенсоры его пристально сканировали ветви – и засекли очертанья большой птицы-падальщика. Белоглавый гриф на глазах у Кокомо пригнул свою длинную одинокую шею. Полуприкрытые глаза птицы и ее зверский клюв неуклонимо целили в мох внизу, а на Кокомо не обращали вообще никакого вниманья. Негритоид быстро перевел взор с дерева на дерево и обнаружил, что на ветвях там полно безмолвных птиц, и все они нахохленно и по-хозяйски вперились в мох.

Он и сам пристально осмотрел цинковый мох, но не заметил ничего необычайного, кроме идеальной гладкости этой подстилки. Никаких насекомых – даже гнус или стрекозы не парили над его поверхностью. Мягкая тяжкая масса мха поглощала все звуки из окружающего воздуха.

Кокомо предпринял шаг вперед, чтобы не погружаться более. Пружинистая текстура вынудила его сделать больше шагов, чем он намеревался, и он остановился где-то лишь в середине прокоса. Равновесие удалось восстановить, проворно изгибая стальные бедра и толкаясь вперед краткими скачками; ружье он не сводил с ближайшего безмолвного грифа, дабы тот неожиданно не кинулся на него.

По оценке арапа, еще несколько таких скачков – и он в безопасности доберется до подножья высившейся там укромной яблони, которую он приметил среди рожковых деревьев. Он крутнулся в воздухе, сместив свой вес под углом к бедрам. Но внезапно – и по-прежнему в нескольких ярдах от дерева – оказался на водянистом участке и погрузился в пышный ковер по колено.

Мох подался под Кокомо – и тут же громадное лицо оненета вздыбилось и сомкнулось на нем. Арап угодил в ловушку. Он ощутил, как беспомощно проваливается в раззявленную орущую пасть оненета. Зубы существа щелкнули на его бедрах. Кокомо несколько секунд качался, сдавленный напором этой пасти, меж тем как зубы твари неумолимо взрезали его стальной кожух. Арап вызвал новый приток энергии из своего нейтронного сердца и вырвался на свободу, однако масло било из его разъединенных суставов, а из полой стали тянулись полуоборванные провода.

Оненет проглотил ноги Кокомо. Вздохнув, вытер веснушчатой рукою свой пищащий рот. От мшистой постели подымалась непристойная вонь. Он вытянул одну руку, схватился ею за изувеченный корпус Кокомо и потащил негритоида обратно. Существо не сводило с Кокомо немигающего глаза. Оно тужилось, а вода вокруг подымалась, и в накате волн покачивалось несколько голов поменьше. Крохотные рты малышей-оненетов щелками и пускали пузыри на свету.

Кокомо извернулся на спину – слыша, как нейтроны в его теле рушатся от напряженья – и умудрился направить свой варострел так, чтобы ствол был направлен прямо на тужащегося оненета. Его подтащило почти что к верхушке дикой головы, когда ружье выстрелило, и на лице твари вскипел тяжелый черный вар. Пламя опоясало его, и существо в смятенье вынуждено было рухнуть обратно в свою пещеру. Воспользовавшись его замешательством, Кокомо быстро выкарабкался и отполз прочь, а на безопасном расстоянии обернулся и вогнал в ружье еще один цилиндр, затем выстрелил снова, обращая все лежбище вокруг оненета в преисподнюю пылающего вара.

Несколько мгновений негритоид полежал подальше от огня. Грифы по-прежнему неподвижно восседали на своих ветвях, быть может – ожидая массового вылупленья. Под просторами мха, дожидаясь рождения, вероятно, лежали тысячи зародышей оненетов. Раз здесь собралось столько птиц, время наверняка близилось.

Кокомо снова пополз к основанью яблони, тщательно стараясь минимально налегать на почву. Несколько раз стальной человек замирал – ему казалось, что он чует под собою сонное движенье. Он прикидывал, что продержится еще минут двадцать перед тем, как ему замкнет контрольную панель; после этого система его отключится.

Из-за спины его нарастал рев фуриоз. Они шли по следу Кокомо и уже через несколько минут будут ровно на этом месте. В отличие от них, у Кокомо не было радиосвязи с кораблем. Самоопределяющийся мозг арапа означал, что его классифицировали как «ур-человека».

Достигнув яблони, Кокомо подтянулся и принял сидячее положение. Он снова немного отдохнул, опершись о ствол. Над ним низко нависала отягощенная яблоками ветвь. Кокомо отчетливо просматривал все задумчивое ложе и готов был криком предупредить Метиса. Но арапу опять не повезло. Сверху подобрались две могучие руки. Он кратко успел заметить, как тянутся к нему эти узловатые и мощные члены; затем они схватили его за шею. Крутнув, оненет с ревом оторвал голову Кокомо от тела и швырнул ее в водянистые мхи. Горячее масло забило из шеи арапа, а его безглавый корпус подскочил на двадцать футов вверх – прямо в поджидавшие объятья другого оненета, примостившегося на ветвях яблони. Второй оненет сокрушил торс Кокомо в горбатую массу щепы и искр.

Какой-то миг голова Кокомо покоилась там, куда упала. С обрубка ее шеи слетали голубые искры и шипели в воде. Из-под полузакрытых век он видел, как Метис и негритоиды вырвались из джунглей, в воздухе вертелись их фуриозы, но предупреждать их было уже поздно.

Сотни оненетов гуськом ринулись через его голову к численно превосходимым негритоидам.

Гонор из Фонтенбло бежал, торопливо протискивая свою тушу сквозь ярусные палубы «Freude». Несколькими мгновеньями ранее воздушный корабль сотрясла тошнотворная дрожь. Его легко обволокла странная музыка, а гигантские пальцы, казалось, принялись выстукивать по корабельному корпусу монотонную мантру.

Запылившийся каютный иконометр сообщил ему, что судно окружено ползучей дымкой, затмевающей собою территорию вокруг. Из тумана на него вдруг налетел спешивший негритоид, облаченный в парик брюнетки и садомазохистскую кожу. На его стальных челюстях пенилась сине-кобальтовая эктоплазма, и Гонор проследил взглядом за его быстрым перемещением вверх, пока тот не скрылся в засасывающем блеске, нависавшем над палубой. За негритоидом следовал огромный прилив вод, и он видел, что в ихкипящей глубине захвачены рыбы, водоросли и угри. Ему пришло в голову, что «Kraft Durch Freude» тонет в древних водах Нила.

Гонор быстро опустил свою черную тушу в узкие сходни, разделявшие пустые шконки в негритосском кубрике. Но там, где он рассчитывал узреть кипучие воды, их не было. Он ощущал лишь биенье этих гигантских пальцев, что, казалось, тянутся мимо него к самой сердцевине корабля; слышал лишь скрип неисправных рулевых негритоидов, болтавшихся на крюках в скверном свете кальциевых языков пламени.

Он вступил в последнее помещенье под главной палубой и выхватил колющий меч из переменчивого мрака. Напряженно налег на мглу, столь черную, что сам он казался почти лиловым. Звук из-под низу, казалось, трясся, дребезжал и обтекал его, вызывая тошноту. В нечестно приобретенной конфигурационной программе, которая, как он чувствовал, вбивалась и набиралась сейчас в материнский компьютер «Freude», имелась инструкция дискорпорироваться.

Он вынудил себя спокойно встать под палубный люк, прислушиваясь. Под непрестанным барабанным боем лежало лишь разбухшее молчанье. Настороженно взошел он по ступеням и приподнял крышку люка. И тут же осознал, что запаха земли больше не ощущает.

На главной палубе различалось немногое. Поверхность ее скрывалась пугающими вихрями дымки, несшей в себе аромат дохлой рыбы. Его зренье проницало не больше двадцати ярдов. Палуба выглядела пустынной.

Он выполз и воздвигся на ноги. Атмосфера была разряжена. «Kraft» размещался на огромной высоте.

Он подошел к основным поручням. Волокна бронзового дыма из палубной трубы крались у его головы. Янтарная зола опадала на его седую гриву и шкворчала. Не раздумывая, он стряхивал пепел.

Он вперялся в туман, совершенно затмевавший собою от взгляда и землю, и небо. Ватная дымка липла к корпусу «Freude», содрогаясь от его вибраций. Монотонный стук по железным пластинам корпуса под драными парами не прекращался. Мрачный кулак Гонора крепко держался за палубные леера. Ограждение сотрясалось, и он ощущал тошнотворную дрожь, что злокачественной опухолью продвигалась в нутре воздушного корабля.

На краю поля зрения он видел, как медленно рассеивались тучи дымки – кипя вокруг и внизу движеньями громадного катеринина колеса. В бледном водовороте проявился кус твердой белой плоти. Рефлекторным движеньем он выхватил фуриозо из кожаного кисета, свисавшего с железной обшивки палубного хронометра. Тягостно ожив в его руке, ствол фуриозо затрещал и зажужжал.

Культура белого за бортовыми поручнями изгибалась и вертелась, как вытащенный наружу земляной червь. Пред взором его налетали окутанные туманом части привиденья, затем так же быстро отступали прочь с глаз. Он знал, что смотрит на некую массивную порцию плоти, чья основная масса незримо тянулась над Суддом внизу. В тусклом свете поверхность червя поблескивала гладко, как стекло. Когда близко проступило колесо плоти, он успел заметить тысячи дохлых птиц, пойманных под его полупрозрачной горшечно-белой кожей. Из поверхности ее торчало яркое окаменелое птичье крыло, и его поразительные тропические перья по-прежнему топорщились в полете и трепетали от налетов воздуха. Пялилась мертвая голова. Часть длинной птичьей шеи, свернувшись, была вопрошающе подъята, удерживаемая якорем остального птичьего тела – цапли или альбатроса, – уловленного полупрозрачностью. Рассчитанным качком плоти мимо него пронесло пожухший коготь, жалкий и прискорбный на вид. Когда белая культура слишком уж приблизилась, кожа ее заскребла по обшивке «Freude», и ему пришлось отскочить, чтобы не попасться под торчащие острые клювы птиц, грозившие вонзиться в него. Когда она снова отстранилась, вместо этой массы осталось лишь тающее облако дымки. Туман, казалось, все время сочится с его корчащейся поверхности, и у Гонора от резкого рыбного запаха закружилась голова.

Снова собрав чувства в кулак, он вяло вспорол фуриозо эту мягкость перед собою. Брызнули плотные куски мяса, закидали собою его всего, а когда один кусок влетел ему в глотку, на вкус оказался как открытый пудинг с изюмом. Фуриозо лишь тонко вскрыло плоть, а после застряло в вязкой текстуре. Пришлось быстро его извлекать. Когда белая масса отступила, погребшись в облачной дымке, вскипавшей по всей ее длине, Гонор вообразил, будто смотрит на губчатую поверхность усеянного присосками щупальца – или на поверхность луны, всю в кратерах.

Крепкое биенье корпуса «Freude» по-прежнему не унималось, даже когда белое тесто совершенно скрылось из виду. Если основаньем своим червь касался земли, прикидывал Гонор, чтобы заполнить такой спермический объем и дотянуться в такую высь до ионосферы, эта кольчатая узловатая плоть должна быть длиной во много сотен миль. Ощущенья падения, пережитое им ранее в каюте, было обманчиво. На самом деле судно возносилось. Снова и снова на него попадала мелкая морось – быть может, засосанные и взметенные ввысь воды Нила.

Из жаркой нильской пены на палубу вокруг него повалились кричаще яркие угри. Каждый выглядел так, словно его тщательно покрыли резьбой и позолотили, изогнули и оттиснули на нем геральдические орнаменты; всех по отдельности выковали из блоков оникса и обсидиана. Он подобрал одного и повесил себе через руку. Его драгоценная застывшая форма от одного мгновенья к другому меняла цвет – от фиолетового к золотому, изумрудному и блистающе алому. Должно быть, здесь постарался какой-то зловещий неземной разум. Гонору вспомнился Кант: «Гений существует, – писал философ, – чтобы Природа сообщила новые правила искусству».

Четким строем из тумана, окутывавшего кормовую часть «Дурха», залязгала и замаршировала череда черных неуравновешенных симулякров. У их нагих голов метались клочья пара. В движенье их металлические ноги вбивали в палубу комья меда, оставляя за собой след тонко перемолотой сладкой пасты. Следом тянулся строй раскаленных масляных чипсов и извивающихся серебристых рыбок в дюйм длиной. Гонор схватился покрепче за рукоять своего фуриозо и встал наизготовку. Если негритоиды сошли с ума, они раздерут его в клочья. Но они его миновали, словно он был призрак. Колонна была длинна и состояла, должно быть, из всего оставшегося не-человечьего экипажа «Крафта». Симулякры во главе колонны начали воспарять с передней палубы в засасывавший их туман. Из их восходящих корпусов вниз отзвуками потек резкий заунывный вой. Он разносился по всем палубам, потерянно и жалобно, словно бы несся из глубокого колодца.

– Мохаммед помоги нам – нас уносит к луне! – Крик раздавался из головы их дерганой линии и, казалось, детонировал по всей ее протяженности от одного андроида к другому. Воя, негритоиды тряслись, головы их кружили на своих осях. Над крепкой фигурой Гонора стало собираться праведное тошнотворное масло тори.

Он отступил под сень палубного хронографа и стал ждать, когда завершится исход. В кормовой части строя негритоиды по-прежнему медленно выступали из дымки на палубу. Последний арап схватился за стальные бедра арапа впереди и осклабился графу. На нем был сильно изодранный кожаный шлем с заржавленной молнией, что вилась вокруг его башки, пристегнутая к дешевому зажиму на загривке. Поравнявшись с Гонором, он заговорщически подался к нему и произнес:

– Ты не жил, пока не побыл негритосом в субботнюю ночь! – Росомашья ухмылка расползлась по его стальным губам. Гонор протянул твердую черную руку, намереваясь привлечь арапа поближе. Ему требовалась информация о том, что происходит на земле. Но арап вырвался из строя: – Не трожь меня, не трожь меня… – Голова его завертелась вокруг своей оси. – Не трожь меня! – Голос его упал до тупого громыханья. – Я выпну кровь с твоего лица!

Гонор сделал шаг вперед и решительным махом ноги жестко приложил арапа поверх его коленного сустава. Того едва не подкосило, он опрометью кинулся огибать Гонора полукругом и врезался в дальнюю сторону хронометра. Колонна симулякров продолжала свое вознесенье в небеса, непрерывно, строем сходя с призрачного корабля.

Когда он встал перед сложившимся вдвое арапом, из верхушки его шлема, пульсируя, била вена пара. Он тихо лежал у железного стебля хронометра, падшая голова упиралась подбородком в его металлическую грудь. Гонор стукнул его по голове плоскостью меча, и капоты глаз его открылись, обнажив две идеально белые сферы. Негритос глянул на него снизу вверх, глаза его яростно моргали. По щекам стекала струйка едкой эмульсии.

Гонор нагнулся.

– Что происходит?

Зубы арапа сжались, изо рта его выбрался кобальтовый дымок.

– Не знаю… – Слова возбужденно выбирались с края его рабочей челюсти. – Я тут отдыхаю, от линии отключен, читаю «Шёрлока Хоумза и гигантскую крысу с Суматры»; как вдруг – Хитлер.

– Хитлер! – Гонор зарегистрировал тревожное удивленье. – В смысле – вышел из Судда? Он сдался?

– Как меня шоколадкой назвать, – кивнул сломанный арап. Гонор распрямился.

– Тебя я знаю. – Он прижал ладонь к стержню хронометра и навис над распростершимся симулякром. – Негритос Рамасвами, верно? Говорят, некогда ты был человеком… белым… пока не принял соль – и что ты на самом деле был знаком с Хитлером.

– Ни за что! – Рамасвами потек смазкой, пачкая себя. Онемелое златое масло сочилось из его ляжек. – Если в перерожденьи что-то есть, хочу, чтобы в следующий раз Мохаммед сделал мне шею подлиннее. Так я сам себя смогу обрабатывать! – Он попробовал подняться, но неизящно поскользнулся и рухнул обратно на затопленную палубу, мокрую, как поцелуй пьяницы.

– Хитлер, – повторил Гонор, – он появился?

Арап залопотал и вцепился в жестяную пластину, покрывавшую его чресла.

– Навуходоносор решил нашу судьбу, когда мы приземлились на Судде. Если б нас не прикончили оненеты, это сделал бы уроборос Хитлера. – И он фаталистически изогнул шею.

Трепанный туман тянулся вдоль ускорявшегося воздушного судна и льнул к фигуре падшего симулякра. В ритме сердца Рамасвами простучал кулаком по жестяной пластине. Не отводя глаз от Гонора, он принялся декламировать нараспев, монотонно и гипнотично:

Как-то раз в Луизиане возле Мобила, Алабама, жирноспиный мальчик проживал —

Ночевал с быком-лягухом и шептал нам всем на ухо:

«Я бы всех вас пальцем прижимал!»

Хитлер пляшет дербанутый кекуок!

На бугре он спал ночами, тренькал на своем варгане,

и под кожу пёр напев евреистый.

Папка в лепне – фонарей ты, – мамка с кожаною флейтой, а сестра щетиной свинской щерится!

Хитлер пляшет дербанутый кекуок!

Деготь освещает стены и еноты брызжут пеной, а креолы гамбо клёво варят —

Хитлер кейджун в лунном свете шпарит!

Я ищу, кому присунуть, вожаку браслет рисую, сохлая башка у вертухая.

Я сижу на бережочке, я торчу сильнее кочки и гляжу, как Хитлер отдыхает!

Хитлер пляшет дербанутый кекуок!

Изо рта Рамасвами вырвалась струйка пузырьков, откуда залпом в воздух пульнули серебристые рыбки. Его монотонная ектенья, казалось, слепила из тумана и завитков фантастические очертания, разбила их о снаряженье «Freude» на тысячу ручейков.

– Чемпион! – перебил его Гонор. – Но что все это значит?

Рамасвами вытянул из угла рта последний припев и простер руки – схватиться врукопашную с ватными силуэтами перед собой.

– Дымка сходит с его тела громадными лохмотьями, психическая эктоплазма, вздувается, перемалывает грязевые откосы. Мы смотрели, как она растекается по Судду. Неужто не чуешь в ней его – мятный крем, оливки, чатни? – Рамасвами вобрал полные легкие дымки прямо через рот. – Даже гомеопатические соки в заводях Судда – испражненья Хитлера; и когда его сосущая челюсть пала меж нас, мы поняли, что нам конец… – Арап весь задрожал. Он стащил с головы шлем и швырнул его на кучку выброшенных матросских носогреек. – Когда его чертово колесо плоти украдкою подкатилось ближе, я лишился сознанья. А когда пришел в себя, Судд просто подымался… взметал себя в воздух… везде воды и земли… и вскоре мы к ним приникли.

– Плотское тесто? – раздраженно переспросил Гонор. – Это часть Хитлера?

Арап удостоил его сокрушительным взглядом.

– Почти весь Хитлер. Движущаяся его часть.

– А остальное? – Гонор переступил с ноги на ногу, сердясь на самодовольную уклончивость ответов стального человека.

– Несомненно на луне! – Арап склонил главу, позволив пару зловеще уноситься к ночной сфере. – Не чуешь притяженья?

Впервые Гонор осознал давление на его тело. На его наготе образовывались мелкие конусы плоти, как будто к коже подводили крошечные присоски. На нем по-прежнему лежала патина масла, почти все оно привольно стекало, отчего возникала спазмодическая иллюзия, что по его черному туловищу скользят серебряные змейки. Седые волосы у него на голове потрескивали, полной шевелюрой восставая к северу.

– Седлай свою каллиопу, – заныл Рамасвами, пренебрежительно отмахиваясь от Гонора, – пока не поздно.

Размышляя об этой последней фразе, Гонор в немом безмолвии уставился на стальную прихоть. Летящий воздушный корабль резко принял выше, и он задохнулся от нахлыва ветра. Совет арапа был благоразумен, и очевидно, что, оставаясь здесь, никакого полезного объясненья он не получит. Гонор глянул на перекаты небес. Если он не двинется непосредственно, его тоже засосет за ионосферу медленным выжигом.

Он засек оставшийся которнитоптер, застрявший меж двух палубных труб. Его витиеватые металлические крылья были сложены и скреплены чувственной «V». Почти все летуны, предположил Гонор, потерялись, когда «Freude» начал свое вознесенье в небеса.

Он с облегчением отметил, что шатко уравновешенной машине никакого видимого ущерба не нанесено. Оттенок летуньего корпуса был светло-синь. Мертвые угольки из трубных воронок высохли на его пигментации, остыв и затвердев, отчего его поверхности добавилась густая декоративная шаль. Помимо этого покрова которнитоптер щеголял гирляндами костей и меди, а также кольцами из кварцевой гальки. Аппарат напомнил Гонору старую колесницу вайдов, увешанную древними шкурами и кельтскими корсажами, которую он видел в Смитсоновском музее.

Влезши по наклонной спине летуна, широко упершись ногами, Гонор устроился супротив налетавших шквалов тумана и ветра. Он бережно отжал металлическое крыло, вмявшееся в бок жестяного судового раструба, и высвободил сбруи, кои незамедлительно затрепетали у него позади. Оседлав кокпит, он протянул руку внутрь и вытащил ношенную летчицкую куртку из лосиной шкуры с воротником мятого кружева. Села на него идеально. Скользнув в нее, он утвердил на лбу пару плексигласовых защитных очков в стальной оправе, приплющив по вискам свои седины. Затем рухнул в кокпит и направил нос аппарата против ветра.

Летун подымался медленно. Гонор клонился зимотической своей головою туда и сюда. Вновь на виду показался под ним Рамасвами. Арап приподнялся, опираясь на стебель хронометра «Freude». Ватная дымка пенилась на ляжках симулякра, и почти весь ковкий сплав арапа трусливо бежал его телесного я. Из его причудливой верхней половины угрожающе валил ксеноновый пар. Он потряс оставшимся кулаком кружащему летуну. Даже поверх биенья движка которнитоптера Гонор слышал безумный лязг арапа.

– Смерть macht frei! – бурлил Рамасвами.

Черный окторон прикрыл лицо от внезапного порыва мерзкого пара. Из издыхающего арапа вырвались языки пламени. Гонор развернул летучее суденышко прочь от «Freude», который теперь нависал над ним сверху. Все еще набирая высоту, воздушный корабль теперь откручивался в эфир. Сверху до него донеслись прощальные слова Рамасвами.

– Деревенщина Чивер! – нараспев кричал арап графу. – Сунь ему…

Первым впечатлением старого Хоррора о Нью-Йорке, каким он увидел его из иллюминатора «Конкорда» для высокопоставленных персон, стало ощущение, что его перенесли обратно во времени. Вместо обетованного града грядущего небоскребный пейзаж напомнил ему о 1930-х – Кинг-Конг, Ангелы с Грязными Лицами и «стетсон» Тома Микса. Вообще-то у него зародилась и новая надежда. Антикварность этого города казалась современной тому Хитлеру, которого он помнил.

Хотя родился он в Нью-Йорке, Америку – Херкимер-стрит, 1377, Бруклин – он не помнил. Когда ему исполнилось три года, семья эмигрировала в Ирландию. В ранней юности он вступил в «черно-рыжие». Когда семейство переместилось за Канал в Олдэм, Ланкашир, тот опыт, которому он набрался в ирландском освободительном движении, оказался полезным для Моузли.

Хоррор поглядел на удушливое нависавшее небо. Да, возможно, он рад оказаться дома. Из него исторгся долгий вздох. Тихонько себе под нос он прошептал:

– Навсегда Англья. – Его сухой голос обернулся вокруг слов: – Хитлер навсегда.

После гладкой посадки он ступил наружу и через таможню прошел незадержанным. Он спрятался в группе британских дипломатов. В кои-то веки его резиновая ермолка из густых черных лобковых волос и вялых влагалищ, пропитанная кукушкиными слюнями, осталась незамеченной среди котелков.

В салоне аэропорта под жесткими неоновыми светильниками красные кнопки клиторов протиснулись меж губчато-серых стенок влагалищ, раздувшихся на манер раскрытых маков под холливудским солнцем. Он быстро прошел в зал прилета пассажиров, под сень полномасштабной модели «юнкерса» «Люфтханзы», свисавшей с потолка. «Юнкерс» был копией цельнометаллического моноплана – первого самолета, на котором он летал еще кадетом военно-воздушных сил.

Он ощущал трепет своей шапочки еврейской принцессы, что рябила по всему куполу его черепа. Шапочка пульсировала. От ее резиновой основы ему за воротник рубашки протекла струйка воды, спустилась ниже по спине. Он повел плечами, растягивая ткань рубашки так, чтобы впитала в себя сок.

Нью-Йорк. Город Бактерий. У аэропорта он быстрый миг выждал, собираясь с мыслями, и сел в желтый таксомотор. Сунув руку в карман, извлек листок бумаги для заметок, на котором содержались данные о гостинице. Он забронировал себе одноместный, дешевый номер в «Челси» за девяносто долларов в сутки.

– «Челси».

Хоррор подался вперед, опершись грудью себе о колено, и тяжко постукал таксиста по плечу.

– Живописным маршрутом, вы меня поняли?

– Конечно, – ответил скучающий водитель. – Хотите Бродуэй и 42-ю?

– Таймз-сквер? Нет, спасибо, это потом. – Шапочка Хоррора вздулась и испускала солоноватый аромат. – Езжайте как-нибудь иначе. Газуйте уже.

Машина отъехала, и Хоррор откинулся на спинку. Несмотря на радий – а его организм реагировал на него неплохо, – он ощущал слабость. Ныли кости, и он поймал отражение своей руки в окне таксомотора. Белая рука высовывалась из рукава. Он присмотрелся к ее истощенной внешности. Невообразимая жара Нью-Йорка немного сглаживала озноб, но он все равно по-прежнему слышал, как трутся друг об друга кости его сократившегося тела. Он сунул руки поглубже в карманы своей лисьей шубы до пят и почувствовал себя старым паршивым львом, греющимся на солнышке.

Его ухудшающееся состояние подводило к мысли, не ли эта поездка в Штаты первой и последней же в его взрослой жизни. Однако в душе он чувствовал: нет, не станет. Но это точно будет его последнее тут пребыванье: он либо прищучит Хитлера, либо признается уже наконец себе, что гоняется за призраком.

В удушающей жаре таксомотора Хоррор потел. Он приподнял термометр в салоне. На нем значилось «115». Жара, метавшаяся средь бетона, казалось, вся сосредоточивалась на нем. Его шапочка влагалищ пульнула новой порцией кукушечьей слюны. Не стала она возиться на своем лобковом ложе, а сделала перелет – капля попала ему на крючковатый нос и повисла на кончике. Он распахнул на себе лисий мех и позволит слюне капнуть на жилет из вервия, откуда она просочилась до самой его грудины. Он откинулся на сиденье, едва ль не бессознательный, а водитель меж тем жаловался на мух, которые слетались к таксомотору.

Когда Хоррор пришел в себя, влагалища на его шапочке маргинально ерошились легким ветерком с бессчетных кладбищ на склонах холмов. Таксомотор проезжал пригородный Куинз. На много миль окрест из несшейся машины не видел он ничего иного, кроме свалок и кладбищ: целыми акрами землю отдали под тонны кровель, строительного леса и ржавеющих дорожных знаков. Затем холмы стали расступаться пред городом опять, и он оказался на Манхэттене.

Таксомотор свернул по 23-й. Он попросил водителя остановиться у деликатесной на углу, уплатил ему и, сжимая в руке единственный свой чемодан, немного прошел до гостиницы пешком.

Хотя обычно в «Челси» брали только длительных постояльцев – гостиницей в привычном смысле она не была, – он договорился снять комнату, недавно освобожденную британской знаменитостью. Удалось ему это по рекомендации Макса Уолла, который считал, что репутация Хоррора будет отлично соответствовать дурной славе гостиничного полусвета.

От первого же взгляда на гостиницу его затопило смятеньем. Она ему напомнила какой-то громадный, заброшенный полуразрушенный склад у электростанции Бэттерси. Он стоял на ступенях у входа и читал на памятной табличке имена бывших постояльцев: Томас Вулф, Джеймз Т. Фаррелл, О’Хенри, Уильям Барроуз, Брендан Биэн, Дилан Томас, Сид Порочный. Последнее имя для него ничего не значило, но он некогда читал в «Лакомых кусочках», что Томас Вулф любил рассматривать себя гигантом. Вулф проживал в этой гостинице в середине 1930-х годов, потому что ему хотелось, как он выражался, побыть средь «карликовых евреев». И Хоррор считал себя неким ментальным гигантом.

Внутри он взял ключ от номера, на лифте поднялся на второй этаж, прошел по коридору и приблизился к Номеру 327. Табличка над дверью гласила: «Квентин Крисп».

Хоррор вошел. Комната была во тьме, и он рефлекторно закрыл за собой дверь, но только потом осознал, насколько в ней темно. Руки его зашарили по стене в поисках выключателя. Несколько мгновений спустя он его отыскал – разместили прибор этот безо всякой заботы об удобстве. Выключателем долго не пользовались, поэтому пришлось приложить лишней силы, чтобы он заработал. Вот свет мигнул, и голая лампочка без абажура, висевшая на одиночном буром шнуре, с трепетом ожила.

Он стоял в почти что трущобном помещеньи. Стены зримо покрывала грубая цементно-серая штукатурка. Местами слой ее отвалился, обнажив дранку и кирпич под низом. На полу валялись куски цемента. Мягкое опустошенье штукатурки кое-где прикрывалось безвкусно зелеными хозяйственными обоями.

Обставлен был номер просто: односпальная кровать, два деревянных стула и высокий стол с плексигласовой крышкой. В одном углу располагался крупный тиковый комод – похоже, его туда задвинули недавно. В другом углу – облупленная эмалированная ванна из цинка, перевернутая и чуть не погребенная под слоем бледной пыли. Над нею висела керамическая раковина, а рядом, за ширмой – полускрытый унитаз.

Окон или других отверстий не было, если не считать двери. Ему лишь позже пришло в голову, что номер расположен где-то в глубине «Челси»; очевидно, что окон здесь быть и не может. Четыре голые стены тревожили его своим видом, напоминая комнату для допросов.

Он разоблачился, свернул и положил лисью шубу на старый черно-белый телевизор. Стянул с головы ермолку. Небольшие присоски у нее внутри с трудом выпустили из хватки его скальп. Внутри загустели частички его кожи и капли крови, образовав лужицу для фей в самом центре. Он закинул назад единственный длинный клок шелудивых седых волос, произраставших у него на иначе лысом черепе. Покрепче схватившись венозными руками за волосы, он туго намотал их на правый кулак.

Затем подошел к унитазу и заглянул в него. На краях раковины присохли давние фекалии. От самого обода в глубины налипли дохлые мухи. Решив, что раковина хоть немного чище, он расстегнул крючки на брюках и помочился в нее, после чего на несколько секунд пустил воду из крана, чтобы смыть ярко-желтую жидкость.

Небольшую часть мусора на полу он распинал, образовав росчисть, и посмотрел, как в убогом этом сумраке кругами пляшет пыль. По периметру комнаты слой ее был густ. Местами она даже собралась в такие образованья, что на вид казались высокими подушками. Предыдущий жилец чистюлей, очевидно, не был. Не то чтобы Хоррора это беспокоило; ему за последние сто лет приходилось останавливаться в жилье и похуже.

Он перешел на середину комнаты, относительно свободную от грязи. Из чемодана извлек нескрепленную стопу бумаги и карту Нью-Йорка с координатной сеткой и разложил их на столе. Бумаги представляли собою списки людей и адресов, составленные Экером. Кроме того, на каждом листке значилась краткая история того или иного человека. Он развернул карту, расстелил ее перед собою и выбрал один листок наугад:

Бёрн Хогарт, Маунтин-роуд, 234, Плезантвилл,

Нью-Йорк 10570, США

В графе род занятий значилось: «художник».

Он уже совсем было собрался отложить листок на место и попробовать следующий, но какая-то мысль вынудила не выпускать его из рук. Времени на художников у него нет. Они почти так же омерзительны, как евреи. Временами он даже думал, что они хуже. У евреев не было выбора, кем рождаться, а вот художники сознательно предпочитали потакать своим декадентским слабостям. Он никогда не мог понять, отчего Хитлер был к ним так терпим. Во время войны фюрер частенько лишь благожелательно улыбался, когда те один за другим перебегали на сторону союзников.

Он встряхнул лентою седых волос и отбросил ее за свои сгорбленные плечи – жидкие пряди упали до уровня его узких ляжек. Он метрономно постукивал морщинистым пальцем по своему крючковатому носу и пялился на листки бумаги. Предопределено ль было имени художника выпасть ему первым? Он смутно припоминал, как Хитлер некогда говорил ему, что перед тем, как посвятить свою жизнь Германии, он был художником. Возможно, в те первые дни Хитлер был знаком с Хогартом. Люди, перечисленные в этих списках, так или иначе были ощутимо связаны с Хитлером – по крайней мере, Экер в этом его уверил.

Он надел пенснэ и стал читать дальше. Абзацы текста были сжаты. На первый взгляд, связь Хогарт-Хитлер казалась тонкой. Имя Хогарта значилось в списке несогласных, составленном Хитлером в начале 40-х. Фюрер включил туда всех, с кем германским судам придется разбираться после того, как войну выиграют. Подобной немилости Хогарт заслужил тем, что безо всякого сочувствия изображал нацистов в графических полосах про Тарзана. Его работа синдицировалась по всему миру, и хотя фюреру нравилось видеть карикатуры на себя, Тарзан попал в больное место. Он запретил продавать в Германии все первоначальные романы Эдгара Раиса Барроуза о Тарзане и бывал в ярости, когда обнаруживал, что различные немецкие периодические издания продолжают публиковать Хогартовы эрзац-комиксы, более анти-нацистские, чем сами книги. Еще больше обескуражен он был, убедившись, что картинки эти популярны в Италии, Испании и других странах, дружелюбных к Райху, но там он запретить этого уже не мог.

Злость Хитлера проистекала из его обиды: он признавался в том, что искусство Хогарта его восхищает, а очернители его неизменно напоминали ему, что его собственное видение арийской мужественности лучше всего определяется через фигуру Тарзана. Если не считать волос повелителя джунглей – черных, а не светлых, – он для Хитлера представлял всю арийскую физическую мощь и чистоту, отличавшие человека от обезьян и негритосов, точно так же, как германская кровь символизировала арийское превосходство над евреями и славянами. Во время войны Хитлер отправил Хогарту личное письмо, однако художник отказался подвергать свои творения цензуре.

Согласно заметкам Экера, после войны, когда художник стал директором Нью-Йоркского центра современной графики, Хитлер навестил Хогарта. Тот же, очевидно, донес, что фюрер прибыл к нему в студию днем 3 декабря 1947 года. «Его духовная гибкость по видимости сохранилась, – записывал Хогарт. – Ни в малейшем смысле нельзя считать его безумцем – по крайней мере, в привычном смысле этого слова. Физически он производил впечатление заново рожденного человека; в приподнятом духе, прямой, сильный и уверенный в себе. Я боялся его». Воздействие личной встречи с Хитлером на художника было катартическим. Его стали преследовать грезы о фюрере. По ночам лицо Хитлера свирепствовало и орало на него, а днем он ловил себя на том, что населяет картинки о Тарзане злобными карикатурами на Хитлера, которые называл «оненетами». Они представляли собою внутреннее лицо Хитлера: акулоротые головы без тел, угрожающие и фашистские, исполненные вечной ненавистью и геноцидом.

Встреча ознаменовала собою конец гз-летних занятий Хогарта Тарзаном. В конце 40-х годов распространявший комикс синдикат все больше требовал от него цензурировать работы, однако Хогарт – человек с сильным ощущением своего предназначенья – оставался верен своему художественному виденью и отказывался. К концу 1949 года стало ясно, что после вмешательства Хитлера его творческие дни с Тарзаном сочтены. Не поступившись своею целостностью, он подал в отставку.

Для Хоррора все это звучало маловероятным, а брошенное мимоходом замечание о том, что после войны Хитлер бывал в Нью-Йорке, его поразило. Быть может, именно здесь – дальнейшее доказательство того, что Хитлер выжил при холокосте. Почему же никто не исследовал воспоминаний Хогарта подробнее? Он помедлил, напомнив себе, что художники – ненадежные хронисты объективной истины.

Он вновь положил бумаги на стол. Наутро выйдет на связь с Менгом и Экером, вместе они навестят Хогарта и, если это возможно, освежат ему память.

После холодного салата, который остался с авиарейса, он несколько часов поспал. Проснувшись, заметил, что его наручные часы остановились в 9.30 вечера. Быстро одевшись, он скользнул в свою лисью шубу и подвязал на себе гребень. Пристроил на место влагалищную шапочку и решительно вышел в ночь; руки его ни на миг не отрывались от резаков.

От «Челси» он прошел около квартала – и вот уже ощутил сиянье тусклых уличных фонарей.

– Херр Хоррор?

Голос раздался из мрака узкого неосвещенного переулка и разнесся, перекрывая собою шум машин. Лорд остановился, напрягши стопы. Руки отыскали бритвы в карманах шубы и сомкнулись на их перламутровых рукоятях. Он обернулся лицом к собеседнику. Из переулка выступил человек, по-прежнему окутанный полумраком. Поначалу Хоррор решил, будто смотрит на Нормана Уиздома, покойного Английского Комедианта. Приближавшаяся к нему фигура была облачена в знакомый черно-белый клетчатый костюм и кепку с задранным козырьком. Из-за сумрака он не мог разглядеть лицо. Хоррор сжал потуже бритвы, готовясь при нужде ударить.

Под кепкой силуэта расползся комплект хромовых зубов, а из одного кармана костюма возникла белая перчатка. В приветствии она потянулась к нему.

– Что деется, брат? – щелкнули зубы.

Хоррор не двигался с места, ждал.

– Давно не видались. Как поебка?

– Мы с вами знакомы? – сдержанно осведомился Хоррор.

– Еще как, я на басу играл у вас на пластинке «Танец войны». Тогда был в «Фанкмайстере». Десяток лет назад. Единственный хит, на котором сыграл. Мной в последнюю минуту заменили Ракету Мортона. – Человек хлопнул перчатками. – Иззи звать. Давайте пять. – Он снова протянул руку.

– Исси! – резковато воскликнул Хоррор. – Гойское имячко. Валлийский жид?

– Вы мне тюльку вешаете?.. Иззи меня звать. Иззи Коттон. Игги, Зигги… что в имени? – Он полностью выступил из переулка и остановился перед Хоррором. – А кроме того, я мулат, светлый трюфель. – Он приподнял козырек кепки, показав копну мято-белых волос. – Заметил я, как вы в гостиницу заходите, и подумал себе: «Что ж привело лорда Хоррора в Нью-Йорк? Может, у него халтурка срослась, а то и запись». И грю себе: «Иззи, дружище, вот и твой день настал, удачно как Хоррор-то вернулся. Давай-ка залазь, ну. Как весть пойдет, что Хоррор в городе, басисты из всех стоков уличных полезут…» А мне деньжата не лишние. Сами знаете, жена, детки, ипотека и прочая срань. – Выглядел он уместно выжидательно. – Ну как, шанс есть, босс?

Хоррор расслабил толстые губы, позволив улыбке заиграть на них. Он вытащил руки из карманов и поднял воротник от ночного холода.

– «Танец войны» был разовым. Единственный раз, когда меня заманили в студью. То, что пластинка стала ударной во всем мире, – скорее дань неугасимой харизме Хитлера, нежели любому возможному вкладу с моей стороны.

Иззи присвистнул.

– Слишком скромны, херр Хоррор. Вся индустрия признала – пластинка продавалась из-за ваших вступительных слов. – Он сымитировал монотонный голос Хоррора: – «Гово рит Германья… Говорит Германья…» Разряд тока. Мороз по коже. Запись делают или ломают первые десять секунд, а у вас начало было убойное, лучше я и не слыхал. Вы уж мне поверьте, я много лет в оркестре Лэрри Уильямза играл, хоть и на хитах у него меня не было. Вот всю жизнь так – вечно являюсь либо слишком рано, либо слишком поздно. – Он с восхищеньем взглянул на Хоррора. – Но теперь-то мне удача засветит. Вы в бизнесе легенда. У вас самые крутые продажи сингла всех времен, а вы от продолжения отказываетесь! Мистерьёзо. Тузовый карьерный ход. Пора это еще раз сделать? Индустрии нужна доза фанка.

– Может, и станется, – ровно ответил Хоррор. – Для начала мне нужно заняться делами. А затем, если положительного результата я добьюсь рано, как знать? Может, и отпраздную пластинкой – возможно, один старый особый мой друг согласится выступить на ней гостем. – Он откинул назад огромную голову и захохотал собственной личной шутке.

Как бы защищаясь, Иззи отступил к стене.

– Не Боуи? – спросил он.

Хоррор не обратил внимания.

– Далеко до Таймз-сквер?

– Гандон! Держитесь оттуда подальше. Подонки, пучеглазы, лягушатники, шмаровозы, мерзотный городок! – Иззи решительно мотнул головой.

Повисло молчанье, затем:

– Эти ебаные обосранные лягушатники хорошенько вас выебут. – Иззи дернул рукой. – Очень хорошенько.

– Я знаю. – Хоррор стрельнул язычком. Бритвы в карманах его шубы весили, как свинцовые трубы. – Далеко ль?

– Несколько кварталов. Все время сворачивайте влево. Доберетесь. Идите за пеной. – Иззи просиял. – Я составлю вам компанию.

– Нет, – ответил Хоррор, и рубиновые глаза его перекатились под веками. – У вас машина есть?

– «Кадиллак» 89-го года.

– Подберете меня у «Челси» завтра утром в десять. – Он повернулся и зашагал прочь.

– Заметано! – крикнул Иззи ему в удалявшуюся спину. Взял под козырек своей кепки. Это может оказаться даже выгодней, чем он надеялся.

Хоррору становилось все хуже. Все тело его отдавало тупою болью. Он надеялся, что грядущая стычка принесет ему больше здоровья для окончательного выслеживания неуловимого фюрера.

Он свернул влево. Машины шли гуще. Высокий вой полицейских сирен, казалось, не замолкал никогда. Он двигался все дальше к площади, следуя указаниям, какими снабдил его Иззи, и пешеходы уже мешались вокруг в не такой равной пропорции. Он вступил на Тропу «Чокнутых» – отрезок от Бродуэя до Радиум-авеню и на Таймз-сквер, – и пучеглазов с тупицами стало больше. Почти как куры, все туристы мчались к театрам так, чтоб их не успел остановить какой-нибудь ненормальный, поклянчить или потребовать денег. Хоррор вступил на Площадь и двинулся к изобилью стрип-клубов и аморальных салонов.

Он старался не дышать. Ермолка сильно протекала ему на шею. Тряся головою, дабы поровней распределить капли, он постарался сосредоточиться, чтобы не замечать мигающих огней, которые обычно вели к мигрени. Тугую хватку боли он пропустил через свой лоб и с трудом держал глаза в нужном регистре. Но даже так ему казалось, что смотрит он сквозь расколотое стекло. Когда все эти накопившиеся воздействия вдруг исчезли, он ощутил легкость в голове и некоторую тошноту. Хоррора часто навещали такие фантомы, и после них его охватывала эйфория.

Передвигаясь в этой печи, по мостовым Таймз – единственного места на свете, где в полночь было светлей, чем в полдень, – он влился в обшарпанную процессию, изблеванную из внутреннего города.

Вокруг высились ветхие здания, их кричащие неоновые фасады скрывали под собою годы бюрократического небреженья. Здесь находилась мекка для сутенеров, шлюх, бродяг и попрошаек, жертв и обидчиков. Он помедлил перед «Бургерной едальней д-ра Перчика». На железном вертеле медленно жарились ряды свиных ребер. По всему заведенью группами стояли ярко-одетые черномазые, поедали пряные ребрышки, а кости давили каблуками на полу. Из решетки едальни в ночь сдувало пары капусты и гороха. На губах у него таяли кристаллики сахара от пончиков.

Хоррор попробовал скользнуть в темное местечко, однако вращавшиеся мигалки полицейских машин всякий раз выискивали его силуэт и выталкивали его образ ссохшегося китайского мандарина ввысь, на рекламные щиты над всей площадью. Там его тень мелькала между каллиграфией аэрозольных баллонов, смыкая собою арго и лозунги. Медленно, из-за эпиграмматического граффито слов «Я шизоид-осьминог», начал прерывистым ритмом вздыматься и опадать черный очерк его влагалищной шапочки с ее клиторами на маковых стебельках.

Он сбавил шаг, едва не напоровшись на голый стальной крюк. Рядом, на другом крюке, вверх тормашками висел небольшой поросенок, и кровь сочилась с его крохотного розового пятачка и пятнала собою его башмаки.

Из всех суб-этно-перверзивных групп Гандона лягушатники были самой зловещей, самой пугающей. Обычно они ходили тройками, и узнавали их даже в толпе самых экзотичных, самых донкихотствующих обитателей Площади. Интерес Хоррора к ним вспыхнул, когда он прочел, что лягушатники – сиречь «торговцы дрянью», как плутовски обозначила их «Нью-Йорк Таймз», – вербуются исключительно из числа польских евреев Манхэттена.

Лягушатники носили маски из черного латекса, полностью прокрывавшие их головы, с выступающими воздушными трубками, воткнутыми им во рты. Они предпочитали резиновые халаты до пят, испятнанные дрочкой и дрянью. К их талиям веревками прикручивались пузатые клизмы – они тяжко бились при ходьбе об их крепкие «веллингтоны». Метили они обычно в пригородные пары или в одиноких туристов, которых дерзко умыкали прямо с улиц и утаскивали в катакомбы, которых в округе было полно.

При классическом нападении лягушатников один держал стилет у горла лоха, а затем собиравшиеся лягушатники ложились и простирались ниц на мусорных баках или кучах отбросов. Лоха затем заставляли дрочить на лягушатников, а те экстатически катались во всей этой срани. Когда дрочба завершалась, лягушатники связывали своих жертв и принимались тыкать в них своими плексигласовыми клизмами. Сильное всасыванье, почти как у «хувера», тянуло тех за анусы. В агонии изверженья из их кишечников начинала мульчироваться тонкая струйка экскрементов. На каждое нападенье отводилось пятнадцать минут. Заполнив клизмы, лягушатники уходили.

Для Хоррора они оставались некоторой загадкой. Он ныне ассоциировал любые мундиры с людьми, у которых имелись проблемы с собственным самоопределением: полицейскими, солдатами, тюремной охраной. Необычно было отыскивать эту черту у евреев, склонявшихся определять себя монетарно, библейски или же расово. С другой стороны, евреи были такими заведомыми лжецами, что не стоило полагаться ни на что ими сделанное или же произнесенное. Он всегда знал правду о холокосте: сообщения о количестве жертв грубо преувеличены. Лично он верил, что при участии Райха погибло меньше миллиона евреев.

Он перешел в укрытие ближайшего проулка, где, по его оценкам, света и тени было достаточно. Тихо встал у стены, чтобы не выглядеть слишком уж нетерпеливым, и выглянул за угол, на площадь. Сгорбившись под анонимностью своей шубы, он позволил пройти мимо одной группе лягушатников, но совсем немного погодя появилась и другая троица. Они целеустремленно двигались против толпы туда, где стоял Хоррор.

Крайний правый лягушатник представлял собою громадную фигуру, гораздо выше семи футов ростом. Он покачивался на высоких каблуках, отчего выглядел чудовищно кэмпово. Его затрудненное дыханье, медленное и неуклонное сквозь воздушную трубку противогаза из толстой резины – он же дисциплинарный шлем, – разносилось над головами толпы. Тело его окутывал тяжеловесный латексный костюм. Под ним висели довольно просторные панталоны из тонкой резины. Его яйца были туго перевязаны у основанья мошонки. Такое половое напряженье, знал Хоррор, превращает его в еще более сурового би-экскретерминатора.

Голова лягушатника слева охватывалась тугим шлемом из толстой литой резины. К нему подводилась трубка для газа под давленьем – загубник ее вяло болтался у него во рту. Аппарат подачи воздуха пригибал его к земле, и шлепал лягушатник причудливой иноходью, раскидывая ноги. Болотные сапоги доходили ему до бедер и держались ремнями на груди, стиснутой резиной. Длинный черный резиновый макинтош (или же накидка, Хоррор не разобрал) тащился за ним по тротуару. По его походке Хоррор с уверенностью мог определить, что на нем еще есть кошачий ошейник с бархатной подкладкой, который туго обнимает основанье его мошонки. Из металлической канистры у него за плечами газ с силой подавался прямо ему в рот, пока щеки его не надувались и не упирались в резиной шлем. А раздувшись, он выглядел как кобра-лягушка-бык, начиненная ядом. От кислотного плевка его газовой слюны человечья кожа разъедалась.

Третий лягушатник, слегка отстававший от группы, был статью пожиже, может – пять-два ростом, – и по ленивой походке казался гораздо старше. Его клизмы туго присоединялись к бедрам цепями и клейкой лентой. К газовым баллонам шла дюжина трубок или около того. У верхушки нагнетательного насоса была приделана Г-образная рукоять, покрытая горностаевым мехом. Верхушки помп были открыты в готовности быстро извлечь анальную материю.

Все втроем они несли Десятые Номера, небрежно выставленные напоказ и привязанные к поясным ремням. Десятые Номера представляли собой намасленные стержни диаметром два дюйма и длиною пять, сделанные из гладкого пластика или резины, с широким основаньем, чтобы слишком не углублялись в анус. К основаньям крепились несколько узких цепочек или ремешков, которые прочно застегивались спереди и сзади на поясных ремнях. Такая конструкция обеспечивала то, что стержни эти невозможно было удалить – лишь особым сварочным оборудованием и под строгим врачебным наблюдением. Сопла клизм, притороченные к канистрам длинными резиновыми шлангами, тоже были смазаны и готовы ко введенью.

Хоррор отметил виды вооруженья, являемые лягушатниками. Он как будто свиделся со старыми друзьями. Из болотных сапог торчал филиппинский боевой нож, балисонг. К поясам крепился городской живодер, нажимной кинжал, причинявший смерть крученьем, если вводить его, как штопор. Зубы Хоррора сверкнули в неоне, когда в рукаве макинтоша у одного лягушатника он углядел качающееся чеканное черное навершие бронебойного украдчивого танто. Неподвижно закрепленный однолезвийный клинок из нержавеющей стали был предназначен кромсать и вгоняться. Если держать его правильно, чтобы лезвие бежало вдоль предплечья, блокировать такой удар почти совершенно невозможно. Хоррор решился. Все закончится, не успев начаться.

Он вышел из-под защиты стены и шагнул на кишащий тротуар. Встал, расставив ноги, полные руки тщательно погребены в карманах шубы. Его ноги будто вбиты в мостовую кандалами. Он ждал.

Они подскочили к нему в спешке и нагло остановились.

– Еврейчики? – улыбнувшись, спросил Хоррор.

Лишь по нечастому морганью мог Хоррор распознать, что под резиновою маской, стоявшей напротив, обитает живой человек. Лягушатник вынул воздушную трубку и прищелкнул ртом.

– Нет-нет, друг мой, латинос, пачуко. – Дружелюбным жестом он помахал руками.

– Ну что ж, как угодно, – сказал Хоррор, уже не внемля проходившим мимо людям. – Шпанцы, макаронники, пшеки, мексы-пачуко… всё это – еврейство. Какое, блядь, мне дело, за кого вы себя выдаете?

– Почему вы такой недружелюбный? – Голос лягушатника металлически фыркнул. – У вас много чего?

– Возможно, – спокойно ответил Хоррор. – А может, и нет.

Второй лягушатник стащил с лица маску.

– Английский бурый шляпник – сладенький тармангани! Нам повезло, мне кажется, сегодня мы получим удовольствие!

– Шеф-повар и мойщик бутылок! – рассмеялся Хоррор. Снова взвихрилась смазка его шапочки.

– Эй, эй, Тватолла! – Великан-лягушатник протянул руку и коснулся лица Хоррора. – Сик пертнии домис кори-кари. Побежали с нами в переулок. Кизда Кафиш?

Губы Хоррора изломались в заманчивую улыбку.

– Отчего б и нет? Нам всем не повредит немного зарядки.

Несмотря на устрашающую экипировку и габариты лягушатника, вблизи Хоррору помстилось, что он бедный и недокормленный. В Англии он много раз видел такую обнищалую наглость. Обычно она означала скверную диету и ощущение нелепости или же неспособности справиться с окружающим миром. Политический климат в Англии за последние сорок лет принудил население к принятию лишений как вознаграждения за победу в войне. Быть может, следовало не так удивляться похожему мировоззрению у этих говновзломщиков. Очевидно же, они тщились скрыть свою расовую неполноценность – и свои извращенные половые аппетиты – за маской бондажа. Лорда Хоррора коснулось непривычное чувство жалости.

Он зыркнул на них, уже сожалея, что нехватка времени вынудила его к конфронтации. Из этих андрогинных, хлоротичных педофантазий для него быстро лепилась лишь потеря времени. Он не сомневался в том, какая доля Америки больше всех прочих требовала его внимания – Американский Союз Гражданских Свобод как Либеральный Нью-Йорк Кровоточащих Сердец и Еврейских Интеллектуалов.

Ситуация лишь ухудшилась после того, как в начале 1940-х он вещал на Америку. До сего времени он не был уверен, как его здесь принимали. Очевидно было, что Америка не вняла его предупреждениям. Его пропагандистские речи звучали вслед его старому беспроводному коллеге Эзре Паунду. Между 1941 и 1943 годами они записывались для «Радио Рима» дважды в неделю. Передавались программы Итальянской службой вещания на английском языке, в коротковолновом диапазоне, а позднее транслировались на Англию и Америку. Как и он, Паунд увлекался евгеникой, а не пропагандировал расовое самоубийство. В первые дни войны Паунд тоже служил неприостановленным пропагандистом Хитлера. «Каждый здравомысленный акт, что вы совершаете, – говорил он, – свершается во славу Хитлера. Темницы Англии никогда не были так полны политическими заключенными, не виновными ни в чем, кроме своих убеждений и своей веры».

Времена не изменились.

Хоррор опасался, что теперь поворачивать прилив вспять уже поздно. К власти пришел еврей. Власть, знал он, для еврея – столь же великий стимулятор, как и деньги. Он один стоял пред ними всеми. Шансы громоздились друг на друга.

К его ощущению бессилия уже давно добавился тлеющий гнев. Изоляция его еще больше усугублялась тем влиянием, которое евреи сейчас имели на международное положение. В своем нынешнем изгнании он винил только их. Английские власти в редком для себя приступе сознательности отказали ему в возобновлении лицензии на вещание и распорядились о его депортации. В реальности они его сделали козлом отпущения, бросили тряпку Европарламенту, который поместил Англию под громадное давление – пусть-де отчитывается за свои военные преступления в ирландских концлагерях Лонгкеша и Армы. По всей Европе страдания ирландцев, нечеловеческое обращение с ними и смерть их от рук англичан сравнивались со страданиями Дахау и Аушвица. Присутствие Хоррора стало напоминаньем как о якобы военных преступленьях Германии, так и о позоре Британского правительства.

Свое имя он обнаружил в Приказе о Депортации рядом с фамилией Джорджа Рафта – тому запрещали въезд в Англию и числили его как «нежелательного иммигранта», хотя актер уже несколько лет как умер, отчего Хоррор ощущал, что их с Рафтом вместе считают двумя капельками воды из одного отравленного крана.

В своей последней передаче из Англии Хоррор выступал против той латентной враждебности, какую евреи испытывают к гоям. Ненависть эта была частью основной религии евре ев. Он отмечал, что Германия оказала евреям величайшую за всю их долгую историю услугу. После войны евреев носило из страны в страну – они умоляли, и их впускали из сострадания к так называемым еврейским преступлениям, совершавшимся против них Германией. Слишком многие наживались на беспрецедентном беспокойстве немногих. Хоррора они ни на миг не обвели вокруг пальца, но ему приходилось со всевозраставшим отвращением наблюдать, как вездесущий пархатый всовывает ногу в двери стран, веками запретных для иудаизма.

Теперь евреи не только держали мертвой хваткой мировую экономику. Посрать было невозможно, не испросив у еврея согласия. В Америке, где обосновалась раса помоложе и покрепче, евреев требовалось жестко приструнить. Хоррор ощущал, что если ему удастся найти действенное средство, этому континенту можно помочь. Быть может, в Америке его поймут лучше. Расовая дискриминация, которую евреи – и так называемые просвещенные американцы – ненавидели в Германии, владела евреем тысячелетьями, и еврей всегда укреплял свою позицию – в ремесле или профессии – неуклонным вытесненьем из них гоев.

Колонизация Америки евреем завершилась тем, что еврей приобрел больше власти, чем когда бы то ни было в истории. Он превратил Израиль в 52-й штат страны. Если б Россия всерьез поддержала арабские нации, дабы противодействовать этой ядовитой угрозе Еврейско-Американского Империализма у себя на пороге, еврей вновь бы понес ответственность за мировую войну.

На площади снова и снова стрелял выхлопом «форд-зодиак». Толпы пугались – они принимали выхлопы за выстрелы. Хоррор симулировал интерес. Ему вспомнилось, как трещали, раскрываясь, тела в печах Аушвица, когда поддавали жару, пока зондеркоманды не обходили их с ведрами, собирая останки. Позднее лагерные врачи «усиливали действие» пепла от тестикул, селезенок и участков горелой кожи вирильных евреев в попытках отыскать контрольную сыворотку как окончательное решение («Гомеопатическое Решение», как ему однажды в шутку сказал Химмлер). Здоровье для многих из смерти немногих. Хоррор вынул руки из карманов, держа пачку «Счастливых Семерок».

– Ты идешь, Носферату? – рассмеялся лягушатник.

Хоррор посмотрел, как маленький лягушатник вступил в сумрак переулка, следом за ним сразу же – великан, обернувшийся к ним через плечо. Не успел он нырнуть в черноту, как Хоррор увидел, что из рукава своего резинового костюма он выхватил тонкую стальную трубку со свинчаткой. Хоррор знал: если такую дубинку встряхнуть, из нее выскочит подшипник на длинной цепи; одного удара хватит, чтобы пробить дыру у него в черепе.

– Валяйте вперед, – сказал Хоррор, втягивая сигарету в угол рта и подкуривая ее. По меньшей мере ему удалось завлечь лягушатников в переулок порознь. Теперь им придется выходить с ним один-на-один.

– Слышь! – Лягушатник, шедший впереди Хоррора, подступил к нему поближе. – Ты во что это, блядь, играешь? – Он полностью сорвал маску у себя с головы, латексные очки-консервы остались на макушке. Хоррор чуял, что из рта у него пахнет экскрементами. Черты лица у лягушатника были чисто мексикански – он был загорел и распух от пьянства, ни единого признака польской или еврейской крови. В тот краткий миг, пока он смотрел прямо на Хоррора, лицо этого лягушатника приняло на себя выражение гнева, умеренного страхом, словно он знал, что ему грозит подстава. Рот его ослаб. – А ну шевелись, а то я тебя прям тут расслаблю.

Затменный Хоррор сделал шаг вперед, выронил сигарету и возложил дружественную руку на плечо лягушатника.

– Не вопрос, я же ваш простофиля, верно? Но не на людях, любовь моя. Вон там много пространства и времени, чтобы познакомиться. Все вместе и угнездимся, уютненько, нет? Так будет интимней. – Он подмигнул и, не снимая руки с плеч лягушатника, пропихнулся мимо пешеходов и направил его в тени переулка. Сейчас останавливаться поздно, подумал он. Быть может, он совершает ошибку. Может, два остальных – евреи. Он испустил фаталистический вздох и тщательно нырнул свободной рукой снова в карман шубы, где сомкнул ее на рукояти одного своего резака. Неожиданно он себя почувствовал старым и больным. Он проходил это тысячу раз, в сотне различных стран, занимался теми же самыми утомительными исключеньями – и все равно евреи ширили свою паутину порока. Этот аспект его жизни превратился в невыносимое бремя, и он уже готов был снять с себя ответственность за продолжение. Но что останется? Чем еще мог он посодействовать? От этого вируса не имелось средства – в сем он был вполне уверен. Это было значимо и необходимо для его жизни. Он был привилегированным эмиссаром. И сим мог оправданно гордиться. Это приподымало его над собратьями, чья инертность осложняла ему задачу. Они уклонялись от проблемы, отказывались видеть в еврее нравственное зло, а он, между прочим, выходил вперед и ясно говорил: «НЕТ!» Не видя в его поступках решения, они лишь приговаривали сами себя. Он постоянно жил под сенью своей одержимой хвори, убивал евреев так же часто, как иные принимали аспирин; и по вполне сходным причинам.

Лицо Хоррора было глиной. Он позволил лягушатнику ступить в тень переулка, после чего выхватил свои резаки, переместился ему прямо за спину и чиркнул перед собой двумя широкими взмахами.

Первое лезвие ударило сбоку в шею лягушатника и вскрыло ему череп прямо под сосцевидным отростком. Бритва прошла сквозь позвоночную артерию. Хоррор толкнул резак выше по стороне шеи, расчленяя кольца костей, прикрепленные к шейным позвонкам. Долю секунды спустя другой его резак вошел в загривок лягушатной головы – в той точке, где трапециевидная мышца прикреплялась к затылочной кости. Хоррор ощутил, как купол лягушатного черепа исчезает в напряженных шейных мышцах. Оба надреза совершенно уничтожили ему мозг. Он проворно вступил в переулок следом за лягушатником, ловя на ходу его падающий труп. Держа его сзади в объятьи мужеложца, он двинулся с ним вперед.

Перед глазами у него волдырями вспухал свет. С ермолки слетала пена и уползала в воздух. От головной боли, не желавшей отступать, он едва не отключался. Сливки, сплевываемые влагалищами, липли к его глазам, и стараясь убрать их, он потерся лицом о складку шубы у себя на плече.

В притихшем сумраке маленький лягушатник немедленно кинулся на него, размахивая лезвием стилета. Хоррору пришлось уронить лягушатника и отделаться от нападавшего пинком в голову. Удар сокрушил тому височную кость, и он рухнул под стену и сложился, как ком кислой капусты на полу. При паденье две клизмы его лопнули, покрыв его скачущую голову расплывающимися экскрементами.

Злокачественный Хоррор в ожидании искал третьего лягушатника, но во тьме переулка не видел ничего. Он низко пригнулся всем телом и прислушался. Лишь с площади неслись бурные звуки, да еще слышал он шипенье говна, попавшего на внешние батареи отопленья. Он пнул фигуру высокого лягушатника, лежавшую на мостовой. Кровь из разверстой его шеи плескалась ему на резиновый костюм. Хоррор пал на него сверху. Уперев колено в грудь лягушатника, он медленно приподнял мертвое лицо. Заглянул в безжизненные глаза, уже ускользнувшие от его хватки, и раздвинул лягушатнику челюсти.

– Ну же, ну же! – Он выманил себе на уста мрачную ухмылку. – Давай пропихнем это тебе в глотку. – Хоррор вогнал резак в рот лягушатника, провернув его скрежещущим кругом. Вскипели кровь и зубы и – вылетели из зияющей дыры. Пока он резал, все лицо лягушатника расселось воронкой латекса, ткани и кости. Затем он подвел бритву к началу его волос. Описав полный круг, дернул, и скальп остался у него в руке – так же легко, как вытряхнуть из наволочки подушку. Обнаженный скальп он бросил в карман шубы. На голове его губы влагалищ трепетали и брызгались, а из шапочки низвергся поток воды, который едва его не ослепил.

Пиявочная луна высвободилась из-под ночных туч, когда Хоррор поднялся и протанцевал дальше по переулку. Он тихо ухал и стонал – и чуть не споткнулся о полный мусорный бак. Горячие трубы, выступавшие из стены и шедшие из столовской кухни, волнами гнали пар по низу переулка. Пар клубился, душа его чресла белым потом. Хоррор скинул шубу и набросил ее на мусорный бак. В дыры его веревочного жилета украдкой проникали влажные ветра с площади. Его старые кости бродили взад-вперед по всей длине узкого прохода меж домов. Голова безумно тряслась туда и сюда. Он рассеянно скакал вокруг, подбирая разбросанные клизмы и складывая их в спиральный курган, напоминавший муравейник.

Его насторожил щелчок вскрытой где-то в тенях дубинки третьего лягушатника, и он опрометью развернулся. Из алькова в стене, который он проглядел, медленно выступала массивная фигура лягушатника в резиновом костюме – свою дубинку он держал под боком наготове.

Они сошлись воедино, но лягушатник не успел ничего свершить – Максимум Хоррор махнул своею бритвой низко, легко вспоров промышленную резину и тестикулы великана. Головой Хоррор отпрянул, а лезвие продолжал вгонять глубже. Кровь брызнула мимо, а сорванная с места мошонка намоталась ему на кулак, мягкая, как орхидеи в росе, холодная, как ледяные мятные джулепы. Великан сложился впополам, его высокие каблуки из-под него выскользнули, и Хоррор подался вперед. На ухо лягушатнику он интимно прошептал:

– Свежо, как только что испеченный хлеб, или как?

Слагая уста в один кошмарный безмолвный вопль, лягушатник поглядел прямо в лицо лорду Хоррору. После чего тот распахнул собственный рот и всосал голову его вовнутрь.

Он фыркал и стискивал лошажьими своими зубами потный лоб. Зубы он вгонял все глубже в кость. Обхватив нижними зубами подбородок лягушатника, он вяло облизнул языком заключенное лицо, после чего стиснул зубы воедино и раздавил череп. Мускулатура головы опала и расплескалась, легкая, словно вишневый бисквит. Хоррор щелкнул челюстями еще раз-другой – широкими сокрушающими ударами. За щеками у него кровь и кость смешались в рагу, и он принялся плотно жевать голову. По временам он ее тряс, как собака встряхивает кость. Пока он ел, тело гигантского лягушатника дрыгалось вокруг него в сольном мастурбационном танце. Захлебываясь кровью, Хоррор говорил:

– Пытался наебать меня, Сынок Джим? Я думал, у тебя по блуду «профсоюзная карточка»; считал тебя умелым меченосцем. Не забывай, теперь ты – евнух, тебе-его-больше-не-поднять! – Речь свою он отбивал злобным стаккато – совал бритву вверх в брюшной полости лягушатника.

Голову он подержал во рту еще какое-то время, тяжко жуя ее. Затем позволил ей провалиться в глотку и отряс со рта кровь.

– Так, – произнес он. – Я бы сказал, это вкуснее жоп! Безжизненный человек перднул, и Хоррор учуял, что из кишечника его эвакуируется мертвый стул. Огромное тело он подержал на вытянутой руке за две выступающие кости, строго торчавшие из вспоротой шеи. Развернув тело вокруг, он сорвал с его спины клизменную параферналию и единственным голым кулаком раздавил воздушный баллон и трубки. После чего лягушатник упал. Подобрав латексные мешки, он сложил их на тот же курган.

Теперь, подумал Хоррор, на peine forte et dire.

Он вернулся туда, где лежал мертвый маленький лягушатник и сорвал с его тела резиновый костюм. Опустился на колени и подержал в ладонях лик смерти. Казалось, та излучается на него, омывает голову его своим сияньем. Он вгляделся в крючковатые черты.

– Определенно! – медленно проговорил он. Заверив себя, что человек этот был на все сто процентов евреем по крови, он уложил голое тело на спину прямой линией, после чего сам горизонтально улегся ему на живот так, чтобы губы его касались скальпа мертвеца.

Руками он замахал вперед и назад, словно плыл по-рыбьи, расчищая с земли мусор вокруг. Тело его вздымалось. Бледно-белый в лучах океанской опухоли, он воображал себя глубоководной акулой, и его океанские насекомые мандибулы щелкали и теребили запаренный воздух. Подбородком он прижимался к теплому основанью. Он потихоньку продвигался все выше, пока его нос не упокоился у макушки мертвеца. От запаха масла, асбеста и экскрементов, исходившего от скальпа этого человека, его головная боль приблизилась к кульминации.

Он чувствовал, как тело его расслабляется. Он отпустил рот и принялся скармливать своим челюстям скользкую голову. Он противился позыву стиснуть на ней свои неебически конские зубы. Теперь весь рот у него намок от экскрементов и легко скользнул вокруг шишака лягушатного черепа, и он начал приуготавливать полость собственной груди. Ее физиогномику он для готовности растряс.

Не выпуская головы еврея изо рта, Хоррор сделал глубокий вдох. Бурый панцирь начал вздыматься и проскальзывать в раззявленную пасть. Когда он достиг шеи четырех-на-два – нежно прикусил морщинистую кожу. Быстро слюноотделяя, продолжал свои глотательные движенья и достиг плеч. Рот пришлось раздвинуть до предела. Он чувствовал, как от натуги трещат его углы. Слюна и кровь сбегали со всей кожи его и сочились наземь. Биенье сердца удвоилось. Призвав на помощь всю оставшуюся у него силу воли, он вынудил рот облечь мертвые плечи, и его зубы застучали от озноба более духовного, нежели телесного.

Он тужился и понемногу снова протискивался вперед, постепенно утапливая в себе еврея. Он чуял, как грудную полость его раздирает от невероятного напряжения такого бремени. Тупая боль от туши этого человека, туго прилегавшей изнутри к костям его собственного худого тела, вскипала в нем и рвалась в голову, изжаривая электрическим разрядами нервные корни его влагалищной шапочки.

Он понемногу продвигался и остановился, лишь достигши бедер. Там прекратил. Его сотряс лихорадочный озноб. Он чувствовал, как все тело его по собственному почину стукается слева направо по мостовой переулка. Мгновенье спустя Хоррор продолжил есть и поглотил бедра. Белый салатный соус хлынул бледной радугой из его ноздрей на интимные органы еврея.

Внутри у Хоррора голова еврея прорвала подкладку в его седьмое межреберное пространство, и его желудок окатил ее ливнем хлористоводородных соков.

Достигши еврейских колен, он с трудом воздвигся на ноги. Неуверенно оперся о стену, весь окутанный паром, а две присогнутые ноги еврея нагло болтались у него изо рта. Руки он поднес к боли у себя в голове, стиснул ее, воззрился на большую луну в вышине. Когда белая сфера швырнула свет вниз, привольные ноги качнулись и пересеклись друг с другом, словно старый еврей внутри небрежно устроился поудобней в просторном кресле.

Гордый собою лорд уронил руки и схватил ноги-палочки за лодыжки. Поднял их высоко над головой и проглотил. Они скрылись в его глотке. Когда они пропали из виду, из него невольно вырвался вздох. Лягушатник огромным зародышем лежал внутри, а на него уютно текли пузырящиеся кислоты. Боль вспарывала голову Хоррора. Он рухнул.

Он лежал на земле во весь рост. Еврей в нем давился. Из ноздрей он исторг еще соуса. Тот отдавал кислотой. Он чувствовал себя так, словно вдохнул целую канистру амилнитрита на полный живот дурцефалов.

На узкой полоске тротуара, где Площадь пересекала верх переулка, Хоррор видел минующие ноги пешеходов. Под таким ракурсом те ноги были бестелесны, они торопливо шаркали мимо в египетском песчаном танце; тысячи Уилсонов, Кеппелов и Бетти. За ногами на асфальт падали натриевые огни, от которых тот выглядел темным боязливым озером. Проезжавшие машины исчезли – их сменили извивающиеся кластеры черных аморфофаллов. Хоррора тошнило от вида жарких твердых стеблей, что изворачивались и вращались в проходящей толпе.

После некоторой борьбы им овладело чувство благосостояния. Хнычущий нераскаявшийся еврей низведен до пункта меню в диете гоя.

Он сомкнул мышцу сфинктера. Биологический грубый корм оставит в себе хотя бы на неделю. Тело его было ему домом, Сионским замком, еврейским рвом, хранилищем для мяса. Его тело могло быть одновременно домом и могилою; его старая плетеная кожа представляла уместную наружную стену еврейской гробницы.

Ему пришло в голову, что в его теле на самом деле могут разместиться тысячи евреев. Хоррор наткнулся на идеальное Окончательное Решение – он мог съесть и переварить всех евреев на свете!

После долгих лет скитаний этот метод уничтожения оказался как раз тем, какого он искал. Его привела в восторг мысль о том, какое удовольствие от его достижения получат Химмлер, Борманн и Хитлер. Удовлетворенно поднял он лицо, подставив его пару, который омыл его поверхность влажной пеной. Он мог в одно лицо стать «Хилтоном», где поселиться способны лишь евреи, – или же крупнейшим еврейским банком в Европе. В моменты унынья помышлял бы о еврее, лежавшем у него внутри. Постоянно вводя себе в организм новую физиогномию, глушил бы опустошенье собственного тела. Еврея использовал бы для приема вирусов, как ночной горшок своих болезней. Благодаря ассимилятивной силе еврея он, быть может, оказался бы способен и омолаживаться до бесконечности – и тем освободиться от смерти.

Хоррор испустил долгий сиплый перхающий хохот. Может, вот что они имели в виду под «внутренними ресурсами»!

Он выволок свое тело почти на полное сиянье Таймз-сквер. И там лег, раздутый, словно подбитая острогой пеламида на солнечном пляже.

Утомленно поднялся он с мостовой и расстелил шубу рядом с курганом клизм. Поднял тяжелые мешки и один за другим уложил себе в шубу, затем свернул ее в бродяжью скатку и закинул себе за спину.

Безразлично вышел он в натриевый неон. Половина влагалищ у него на ермолке умерла. Вульвы лежали, потрескавшись и раскрывшись. Труды этого вечера надорвали им клиторы. Те, что еще оставались в действии, щебетали в бреду, испуская разбавленную серебряную пену.

Таймз-сквер выглядела кратером посреди преисподней, по которому ползают жуки. Огни и газы возносились спиралями в мерзлых миазмах от открытых притонов и спешивших которнитоптеров. Его охватила дурнота. Твердь под его ногами встала на дыбы, словно бы стоял он на палубе качкого судна. Положение и тяжесть еврея вверх тормашками в нем нарушали равновесие его. От накопившегося избытка токсинов в желудке он рыгнул. Злобная боль проползла через всю голову. По-прежнему сжимая лисью шубу, он рухнул на заднее сиденье желтого таксомотора.

Миновали часы.

Тошнотворный свет, рассеянный и прозрачный, затрепетал над ним. В драме, близкой к somnia turbula, на него с потолка лучились ганглии кабелей и проводов, нервных волокон и похабно жужжащих огней, все сплетенные в пыль мельчайшего ворса и пуха. Физиогномия тела его ощущалась тропичной, она вливала в него химерический ужас.

Просыпался он урывками, все члены тяжки и сомнамбуличны. Он снова был у себя в комнате. За долгую ночь центральное отопление гостиницы снова включилось. Жара стояла устрашающая. Голова у него пульсировала, полная смертоносных веществ и старых воспоминаний. Ему показалось, будто он слышит где-то неподалеку бульканье кипящего бульона.

Номер заполняли серные пары, а во рту у него господствовал горько-сладкий миндальный вкус.

Он глянул вокруг одним опустошенным глазом. Номер в «Челси» выглядел так, словно безумная рука бога наложила его на саркофаг в болотистой низменности. Сам он лежал на боку, голова неловко расположилась на некогда белой подушке. Рядом налип одиночный клок волос, от которого в хлопок вдавилось умбряное пятно. Он попытался поднять левую руку смахнуть волосы. Рука двигалась медленно, словно сквозь кисель, потом замерла. Он слегка приподнял голову и глянул вдоль всей длины кровати себе за голые белые плечи. Несмотря на бьющий свет, ясно он ничего не видел. От груди его книзу, похоже, всего его обволакивала черноватая нитратная короста, сходная с хризалидой бабочки. Под этою темною поверхностью он ощущал влажный другой слой, что тепло вжимался ему в кожу, уютно и туго обволакивая его коконом.

Тщетно Хоррор старался подняться со своего ложа экскрементов. Кожа куколки лопнула, и от запаха он чуть было не лишился чувств. Из самой шеи он изрыгнул желтый восковой клей. Побежденный, пал он обратно в свою теплую тюрьму.

За ночь вокруг него выросли чудовищно огромные маки, пыточного цвета розы и белые, как боль, петунии. В ногах у него дала из темного мотка побеги крапива. Сорняки притупляли металлический пощелк говняных мух. Повсюду на поверхности корки сновали жуки-навозники.

Сквозь говно пробивались неоновые трубки, обернутые лысым гибким кабелем, и добавляли комнате своего горящего света. Мириадные фаланги ос захватили все верхние карнизы. Они роились у потолка, словно плотные волны черных волос. На миг он подумал, что обезумел и лежит с падшими солдатами в полях Фландрии, Ипра или Сомм.

Постель хихикала и вздыхала. Она вздымалась почти что разумною жизнью. Вот издала череду хвастливых флатусов, что зловеще разнеслись эхом по всему помещению в поисках выхода.

Огни сотряслись, и от постели поднялся накат пара. К нему все возвратилось. Он вспомнил, как собирал к себе поближе клизменные мешки перед тем, как заснуть. А в теплице ночи они лопнули.

Содержимое клизм осело на нем. Температура стимулировала рост растений. Под грудью у себя он ощутил прискорбное шевеленье, и из ворочающейся массы выскользнула влажная роза.

Меж двух осциллирующих неоновых огней начал материализоваться дрожкий очерк, вроде гигантского раскрашенного вигвама. Комната билась белым, чуть не ослепляя его. Вздрогнув, он опознал в очерке богиню-демоницу Аммут, Пожирательницу Мертвых. Богиня с громом надвинулась. Фосфоресцирующий жир слоновьих ляжек ее смещался и колыхался с яростной неуклонностью. Она доковыляла до неона вокруг изножья его кровати, а затем остановилась пред ним. Передняя часть у нее была крокодилья. Задняя – гиппопотамья. Середина ее была львиной. Долгая крокодилья челюсть осклабилась ему сверху вниз, и могильная вонь ее дыханья затмила даже зловоние номера.

Хоррор вжался в подушку, его ныне сферичное лицо стало совсем детским. Переливчатый жук-навозник с хромовой спинкой прополз ему по голове. Он захныкал и тихим печальным голоском прошептал:

– О Мать-Еврейка, О Мать-Еврейка, Израиль, я сын своего отца. – Он взглянул снизу на демона, а та ткнула нефритовым пальцем в его кровать и рассматривала его озадаченно. Голос Хоррора окреп, когда он продолжил: – Существо, широкое в шаге, кто приходит из Гелиополиса, я не причинял Зла. Нет в животе моем беззаконья, нет во мне злых козней.

Аммут убрала палец и вытянулась к нему. Своим влажным пальцем она постучала по его крючковатому носу.

– Ах ты шалун! – щелкнула ее длинная челюсть. – Чем это ты здесь занимался? Что это ты тут натворил! – Внезапно она отпрянула. Приподняв пред ним свои массивные ягодицы, она шлепнулась в изножье кровати. По говну пробежала волна, подъяв его уровень Хоррору до подбородка. К нему она обратилась спиною. Повернув крокодилью голову, мрачно воззрилась она на него. – Ну, тут я ничего не могу поделать, – сказала она. – Поздно уже для всего этого. О последствиях нужно было думать много лет назад, когда ты только начинал все эти свои глупости. А теперь у тебя нет иного выхода – только вытереть глазки, накраситься и принять лекарство. Хоррор забился в постели, с уст его несся лепет:

– Господь в Святом Храме Своем, престол Господень на небеси, взор Его на Человецех, Он мерит их единым взором.

– А ну-ка прекращай сию же минуту! – Аммут встала. Прогромыхала к нему по кровати, и двинула скользящим ударом ему по голове. – Ты что, не слышал меня, уже слишком поздно нахрен!

– Я поумнею, – пропищал Хоррор высоким голосом. – Богом клянусь!

– Ты всякий раз так говоришь, когда я тебя вижу, но едва повернусь к тебе спиной, ты опять за старое. – Аммут расставила ноги. – Ну, теперь-то уж всё, хватит. То, что у тебя внутри, за этим проследит! – Сине-зеленая шкура у нее на челюсти натянулась. – И виноват в этом только ты сам!

– Озирис, Элои Элои Лама Сабахтани! – Голос Хоррора взмывал к тональности, близкой к истерике. В шершавых свивальниках открылись новые фистулы. Он не успел отвернуться, как на свет комнаты протолкнулась голова бычьеглазого зародыша, и он заорал. У бедер своих он ощутил новое движенье – и понял, что нынче происходит еще одно нечестивое рожденье. Говноложе его, казалось, служит инкубатором, заменой лона. Смутно наблюдал он, как зародыш у его груди соскользнул на пол. От постели раздалась копрофагическая внутриутробная фуга.

– Заткнись! Заткнись! – Аммут сердито топнула огромной своею ногой. На голове у нее железные бигуди, стискивавшие ей короткие волосы на скальпе, зазвякали, сталкиваясь, а ее длинный хвост обернулся вкруг ее разбухающих ляжек. – Жалкий ты мелкий язычник, тебе жопу-то хорошенько выдубят, как полагается. Подумать только, как же мы тебя разбаловали. Розог жалели – и гляди, что их тебя вышло! – Она раздраженно оглядела его сверху. Хоррор лежал молча, из его сломанного носа сочилась кровь. Рот его открывался и закрывался. – О, значит, мы виноваты, а? – Крокодильи глаза в раздражении вперились в него. Воспаленная его молчанием, Аммут выметнула длань и опять стукнула Хоррора по голове. – Ну, можешь тут валяться и терпеть все, что прилетит! – Она ударила его в третий раз. Хоррор не разжимал зажмуренных глаз.

После того, как Аммут прекратила его бить, он все равно мог слышать, как демоница орет и топает по всей комнате, дергая за шнуры и убивая навозных мух.

– Ты посмотри, во что ты превратил свою комнату – а какая вонь! – Аммут вздохнула. – А могла бы стать такой хорошенькой… Конечно, нет смысла теперь все это тебе говорить. Если б только ты меня послушал…

Казалось, голос никогда не смолкнет, и Хоррору стало тошно. У него в кишках вскипали газы.

Потом он размежил веки всего лишь раз. Аммут покинула его, и в номере стало почти что тихо. Слабость, которая не оставляла его уже не первый месяц, теперь ощущалась завершенной. Дерьмо утешающим одеялом снова окутало все его тело. Как иронично, что он закончит свои дни вот так – бессильным, как дитя.

От дороги снаружи до него долетел крик бегущих детей. Он осознал, что это воспоминанье. Это школьники возвращаются домой.

Ему шесть – а то и семь – лет, и он лежит в постели родительского дома, ему тепло и уютно, читает комикс. Очередной выпуск в ежедневной газете. Комикс описывал приключенья двух эльфов, живших на опушке Лиственного Леса. Их ему частенько напоминали Менг и Экер – хотя Менг был скорее подменышем, чем эльфом. Возможно, комикс этот и был причиною, по которой он много лет питал приязнь к близнецам. Эльфы обнаружили каменную статую, брошенную волшебником налесной поляне. В камне был высечен лимерик: «Это скульптура Шепни-Обретешь. Шепни пожеланье – его обретешь!» Двое эльфов вышли из своих древесных домиков пораньше, чтоб навестить лесного волшебника Дубняка, и когда наткнулись на это «Шепни-Обретешь», тут же пожелали себе пиратский галеон. Корабль незамедлительно материализовался – запутавшись в прогнувшихся ветвях дубовой рощи у них над головами, – и они тут же пожелали, чтобы он пропал, пока не рухнул на них.

С чего бы он это вспомнил, Хоррор и вообразить не мог – вот только в тот день он в самый последний раз в своей жизни ощущал себя поистине довольным и в безопасности.

Жилище в Стритэме было раскидистым викторианским полудомом, окруженным обширным садом. Его мать с отцом вернулись из Китая и все лето деловито высаживали семена. Сад изобиловал ноготками, иудиным деревом, японикой и индийской сиренью. Их ароматы помогали затмевать крепкий дух хмеля, вползавший в открытые окна из пивоварни дальше по дороге.

Проснулся он рано с желчной головной болью, и мать не стала отправлять его в школу, а уложила на весь день в постель. Но к обеду в голове у него прояснилось, и его выпустили поиграть в саду. С собою он взял коробку оловянных солдатиков. Пользуясь высокой травой для камуфляжа, он расставил их тремя воюющими армиями. Растянувшись на животе в траве, он торжествующе передвигал крохотных оловянных человечков в зарослях. Одна группа солдат должна была осуществить внезапное нападение на две другие, и он погреб их в рыхлой почве где-то в центре сада. Но когда им пришла пора выступать, Хоррор понял, что забыл, где они похоронены. Тщетно искал он их, покуда не вернулась головная боль, и мать не застала его блюющим на заднюю решетку сада, после чего спешно отправила в постель снова.

Много лет спустя родители его умерли. Он переехал в другое место, но время от времени возвращался в тот сад искать пропавших солдат. Новые хозяева относились к нему как к докуке. Грозили полицией. Неустрашимый, он перенес свои поиски со дня на ночь. В своей последний ночной визит в дом он сердито перерыл весь сад, разбросав выдранные с корнем розовые кусты по вымощенной камнем дорожке. Зачем вспомнил это, Хоррор тоже не был уверен. Воспоминанье оставалось погребенным у него внутри, как большая опухоль.

В час кончины мы отыскиваем последнюю силу. Подтвержденье нашего недомоганья: искупающий нас хаос.

С усильем Хоррор поднял голову. С его лица стекали вещества. Отвлеченно попробовал он увидеть гаснущую комнату.

– И это всё? – Говорил он тихо, голос – мелизматический шепот. Голова его тряслась. Кишки распахнулись. Изо рта потекла жиденькая желчь. Он сглотнул. По всему его телу, чувствовал он, с проворной целеустремленностью перемещается что-то ползучее. – Нахуй! – Хоррор стиснул зубы. Он услышал, как трещат его золотые пломбы. – И это нахуй тоже! – Все поперло из него натиском – кисть дохлого еврея выталкивалась из его глотки. В коме ужаса наблюдал он, как у него перед глазами расслабились пальцы мертвой руки. Что-то выпало из нее на говно и усосалось в поверхность, не успел он толком разглядеть, какой оно формы. Рука сжалась снова в кулак и опять закачалась ему в рот с такой свирепостью, что его сотрясло обратно в постель. Он почувствовал ее у себя в груди. Затем – боль. Внутри у него зажегся пылающий факел. Рука высунулась опять и выронила на постель кус плоти, после чего снова быстро скрылась в нем. – Ебучка! – Губы Хоррора расселись, обнажив под собою кровь на кости.

Ебаный еврей лишает меня жизни.

Он разразился ломаною речью.

– Совсем не рай, но…

…Погребенный мерзавец правит мессу…

– …в той грязи, убожестве и прочем…

…он свершает последнее таинство…

– …Был милый ангел, и его…

…Евреёб; Живи убивать.

– Мне не хватает очень.

Правда, всё правда.

– Его мне не хватает очень.

Мы кончаем свою жизнь в пузыре хаоса; вполне уместно, что и начинаем мы ее так же.

– Ебать всех кулаком, убогие ебучки…

Сокрылось все – все кончено, и на костер меня несите.

– …что кружит, то и возвращается на круги своя…

Тризне конец, лампады все гасите.

– Понимаешь, о чем я?.. – Хоррор с трудом размашисто подмигнул. – Каплю от кашля? – Он погрузился в тупое молчанье, страсть трачена, внутри лишь движение. Он в ожиданье ждал. Погодя сколько-то, казалось, растянувшееся навечно, он выгнул свою бледную голову. В нем вскипала тошнота. Уста его исподтишка раскрылись, и голос изнутри проверещал:

– Заколебись до смерти!

Самое последнее, что помнил лорд Хоррор, – еврейская рука целиком переваривалась в кружащей воронке белой кислоты, изливавшейся из его мертвого рта.

В ином районе города Менг одной своей ручищей туго обхватил живую крысу. Та сопротивлялась и укусила его, прочертив по его указательному пальцу синевато-багровый шрам.

– Ах ты маленький ебучий говноястреб! – проворчал он. Он сжал хватку туже и впихнул тонкое лезвие своего ножа грызуну в загривок. Лезвие счистило немного кожи. – Поделом тебе! – Менг отвел нож, и крыса дернула головой. Он вогнал лезвие обратно в крысу, чпокнув ей левый глаз. Тот повис у нее на морде на одинокой тонкой пленке. В отвращении он швырнул дохлого грызуна в угол комнаты.

Затем приподнял ногу и громко испустил ветер.

– Лови-ка! – в чистом экстазе завопил он.

У него на шее позвякивало ожерелье из конских яблок. Он запек их кольцо до твердости грецкого ореха, осеменил кусками аметиста, нефрита и жасмина и перевязал все вместе кожаным шнурком. Под ожерельем грудь его была гола. Висячие груди с накрашенными венчиками сосков болтались до колен. Где-то поперек туловища на нем имелась буйволиная мини-юбка поверх психанутых клешей из спандекса. Он запел:

Жил в Дикси дед —

В семнадцать лет

Забить пытался гол он.

Но, как ни пни,

Наклал в штаны

И ходит нынче голым.

В зеркало он посмотрел на брата своего Экера и подмигнул.

– Ностальгия забодала. – Все внимание свое он вновь обратил на собственное отражение. Стекло не лгало. Призрак Времени коснулся его недурно. Он вынул тюбик блеска для губ и нанес восковитую субстанцию на веки. – Помнишь свалку костей Жида Яры?

Жиду Яре нравилось лопатой грести мусор в ревущие бойлеры. Быть может, он считал, будто этим компенсирует кончину своей родни в войну. Одним долгим жарким летом близнецы вместе с Хоррором вернулись на север Англии, и лорд заставил Менга на полставки работать на свалке в Майлз-Платтинге. В первый же день на работе Менга приставили к бойлеру для сожженья дохлых собак. Тех отыскивали на помойках люди Долли Варден. Жид Яра за каждую собаку давал им по шиллингу, за щенков – по шесть пенсов. Раз или два в день он приходил с большой стеклянной банкой, сгребал в нее жир, натекший с кремированных собак, и разливал его по бутылкам. Бутылки тоже поступали с мусорных куч. Выгоды он никогда не упускал. Всем рассказывал, что это масло – лучшее средство от всех болезней. От порезов, синяков или царапин применять его он рекомендовал наружно; от хворей и недугов всевозможной природы советовал пить. Хитроумный четыре-на-два сколачивал себе целое состояние за лето, когда Ируэлл и Медлок застаивались, и по террасам трущоб Майлз-Платтинга проносились скарлатина, коклюш, круп, менингит и тысяча других хвороб. Даже по ценам Жида Яры покупать собачий жир было выгодней, чем оплачивать счета врачей. А настала зима – и Хоррор обтесал Жида Яру, как полагается. Милостиво дождался холодов – вдруг средство старого еврея подействует.

– Его Начальство сказал, что ближе свалки в Англии к Аушвицу ничего не бывает – она ему напоминает то место, где он нас нашел.

– Это собачья философия Хоррора, – ответил Экер в смысле комментария. Свалку он помнил очень смутно. – Если это нельзя съесть или выебать – нассы на него!

– Он скоро позвонит.

– Не сказал, когда. – Экер придвинул стул к окну. Раму он заклинил полуоткрытой и укрепил парой старых нейлоновых чулок Менга. – Просто говорил, что сегодня выйдет на связь. – Со своего поста он мог наблюдать ежедневное пешее перемещенье по мостовой внизу. Эти довольно бесцельные изыскания вошли у него в привычку, как только они с Менгом неделю назад приехали в Нью-Йорк. Хоррор был весьма конкретен – из квартиры никуда не выходить. С кафе внизу договорились о пропитанье для них. Горячую еду им регулярно носила светловолосая официантка и оставляла за дверью.

Чтобы чем-то заняться, они без конца смотрели кабельное телевидение. Поздно ночью слушали по радио «Золотые хохмы Большого Яблока для зрителей гонок подводных лодок» Алана Фрида. В коридоре Менг расставлял ловушки для ночных крыс, заполонявших здание, как чума.

Шестиэтажное жилое строение из бурого песчаника через дорогу нависало над лавками – неотличимое от того, где квартировали Менг и Экер. Таков был почти весь Манхэттен. Мрачные монолитные чушки бетона, по-городскому нищие, прибежище для тысяч семей. Экер предполагал, что Хоррор снял это жилье, потому что дешево.

Он знал, что Его Лордство на исходе. В Южной Африке у него сдало здоровье. В последние месяцы он какое-то время провел в швейцарской больнице – и пытался этот факт вообще-то скрыть. Когда же его спрашивали об отсутствии, он списывал визит на «несколько дней восстановленья на ферме здоровья». Свои мысли Экер Менгу не поверял, однако знал, что Хоррор сдается своему старому противнику. Он был серьезно болен.

В последние полгода лорд до крайности отошел от повседневных занятий. Несколько скверных деловых решений, ему вовсе не свойственных, существенно подорвали его финансы. Менг бодро говорил, что Хоррору не удается держаться вровень со временем. И это было тоже правдой. Он разленился и преисполнился самодовольства насчет совладания с новой техникой. Подобная замнутость, полагал Экер, и стала главной причиной, почему «Сеть Би-би-си» не продлила ему контракт. Без прежнего фанатичного огня и импровизаций его программы потускнели. Он стал невероятно неуклюж. Момента больше не чувствовал. Экер надеялся, что Нью-Йорк одернет и вернет его, не даст потерять последнюю его франшизу на «Радио Ёханнесбёрг».

После того, как он небрежно допустил, чтобы его антисемитизм стал чересчур публичен для Правительства, его лишили всех британских пенсий и почестей. Скандал завершился депортацией в Южную Африку. Затем последовала конфискация его британских активов. В изгнанье за ним уехали Менг и Экер.

Всепоглощающая страсть Хоррора продолжать поиски доказательств того, что Хитлер жив, теперь, казалось, перевешивала его лихорадочное желание убивать евреев, и вот как раз в попытке умиротворить его, чтобы он отвлекся от мыслей о своей болезни, Экер составил список по-прежнему проживавших в Нью-Йорке людей, связанных с Хитлером. Имена были достаточно реальны, а вот связи крайне хлипки. В некоторых случаях Экер даже сочинял их встречи с Хитлером сам. Гораздо лучше, если Хоррор будет изгонять жизни из нью-йоркских евреев, чем немощным валяться в швейцарской клинике.

Когда Экер случайно обмолвился, дескать маловероятно, что Хитлер до сих пор жив – фюреру, в конечном счете, больше ста лет, мозг его давно низведен до маринованного комка маразма, – Хоррор на него накинулся.

– Ну а мне больше сотни лет – я что, в маразме? – вопросил он. – У Хитлера больше умственной решимости, чем у кого-либо из всех моих знакомых, – и гораздо больше причин оставаться в живых. Невыполненная миссия… НЕТ. Хитлер по-прежнему жив. Если б он ушел, я бы почувствовал… вот тут… – Он возложил несгибаемую длань на сердце. – … и тут… – Рука его перенеслась к челу.

У Экера не было сомнений в истинности того, о чем толковал Хоррор, – или же того, чем он нынче страдал. Пока он размышлял, его грызуньи черты наблюдали, как на авеню Герцога Эллингтона алкаш споткнулся о мусорный бак. Он повалился навзничь. Одежды на нем задрались, обнажив пятнистое белое пузо. Половина человека валялась на тротуаре, другая – в канаве. Близнец продолжал наблюденье сквозь свои темные очки от Нины Риччи.

– Опять говно на улице, – обратился он к Менгу.

– Ну. Я знаю, какой у Хоррора Волк Бонго на евреев, – сказал Менг, – но вот бы он поебся с кем-нибудь из этой алкашни. Они мне на сиськи действуют. – Он вынул одну свою размашистую вскормленную кукурузой и разбухшую от стероидов грудь, уничижительно ее осмотрел и заткнул обратно в лифчик. – Их тут, блядь, слишком уж много. – Он промокнул пуховкой подбородок, затушевывая пудрой родинку, затем скорчил зеркалу рожу. – Взять бы любую компанию из двадцати парафинов с улиц Лондона, опоить, чтоб дрыхли, да закинуть самолетом в Рим и бросить там – я б до усёру хотел на них поглядеть, когда проснутся! Ты можешь себе такое представить? Все разговаривают с ними по-иностранному? – Он пронзительно заржал. – Такое нипочем не надоест – из Мюнхена во Владивосток, из Парижа в Буэнос-Айрес!

– Ты когда-нибудь замечал, – прокомментировал Экер, расслабляя руку-палочку на подоконнике, – что пьянь разгова ривает на своем отдельном языке?

– Их никто больше не понимает, – сказал Менг. – Я его зову парафинским. Пытался его имитировать, жевал слова, булькал и всякое говно размазывал – и знаешь, они меня, похоже, понимали. – Он примолк, размышляя о значении сказанного. – Учти, они всегда одно и то же повторяют.

– Не переплатил за бухло, кореш? – нараспев произнес Экер, не оборачиваясь.

– Ну, – подтвердил Менг. Он оставил зеркало и начал заниматься чашкой «Бурнвилла». Судя по виду, он был доволен.

Из окна Экер смотрел, как бродяга поднялся и отвалил обратно по авеню; пешеходы, в большинстве своем черножопые или пшеки, не обращали на него внимания. Он был не так счастлив, как братец. Экер помнил их последнюю трапезу в Лондоне перед тем, как всех вынудили уехать из страны. Лорд Хоррор привел их в заведение под названием «Рыдающая черепаха». Экер подметил в нем какую-то непривычную тревожность. Когда Менг отвернулся, Хоррор поведал Экеру, что у него остро болит в животе. За недели боли стали только хуже. Пока Менг брал всем выпивку в баре, он тихонько изложил Экеру необычайнейшее видение. К нему в комнату, утверждал он, приходил Хитлер. Нежданный визит случился двумя днями ранее. Никакого удивления близнец не выказал. Еще много лет назад научился он не проявлять на лице никаких эмоций, когда Хоррор вываливал на него все, что его тяготило.

– Фюрер привел с собою необычного спутника. – Рука Хоррора мертвой хваткой стиснула руку Экера. – Он расхохотался над обалделым моим выраженьем. Был он таким же, как и раньше, – непринужденным, расслабленным, собранным. В нем по-прежнему виднелся тот глубинный юмор, с каковым, бывало, он меня приветствовал. «Мы видим, херр Хоррор, – рек он мне, – что годы обошлись с вами недобро. Однако же – при удобном случае – мы это можем изменить!» Затем он провел рукою по власам, до сих пор черным, не явившим ни единого признака старенья. «Но пока мы готовимся, произойдет легкая задержка. Покамест познакомьтесь с новым моим эмиссаром. Прозваньем Бивень. Ныне он везде меня сопровождает». После чего Хитлер улыбнулся. «Помните, я предсказывал – на землю явится новый человек?» Он посмотрел на меня с гордостию и сухою веселостию и открытой ладонью указал на Бивня.

Человек, в чьей тени стоял Хитлер, был огромен – ростом пятнадцать или шестнадцать футов. Глаза у него были ярко-голубые, а копна нордически светлых волос спадала на плечи. Был он бронзов от солнца, как принц-раджа, и до пояса гол. Из бока его через кожу пробивался огромный белый бивень. Глядя на меня свысока, человек протянул руку в синяках к кончику этого рога и принялся щупать и надраивать его. Мне показалось, что он намерен меня на него насадить, посему я изготовился к бегству.

Хитлер благосклонно поглядел на бесстрастное лицо Бивня, и я, ожидая, когда он заговорит, должно быть, задремал. А когда пробудился, их обоих уж не было, и в комнате у меня стало затхло, как в «Райхсбункере».

Тут Менг вернулся с выпивкой. Хоррор замолчал и стал пить всерьез. На полутрапезе он провалился в смазанный лимб онейрического сна. Менг тоже выпил довольно и, доев стейк с бурым рисом, без сознания свалился под стол. Экер продолжал с интересом слушать еще более загадочные высказывания, изредка вылетавшие из уст лорда Хоррора:

– …Бивень пронзает человека… вихревое тысячелетье неуклюже сидит верхом на козле… – (и наконец) – …свинья не больше тебя… – Засим лорд Хоррор рухнул головой в шоколадный торт с французскими сливками, и Экеру пришлось тащить из «Рыдающей черепахи» их обоих без сознания, эстафетой.

– Думаю, Хоррор вступил в Бенгальские Уланы, – без выраженья произнес Экер.

– Вот оно что? – рассеянно ответил Менг, по-видимому вновь занявшись своим отражением в зеркале и тем миром, кой различал он за чистым стеклом. В ответ взирали на него его тяжелые черты, оттененные румянцем. За ними вдали он различал лорда Хоррора – в виде куклы, безумно танцевавшей ему навстречу. Голова куклы была из глины, а руки – из красного воска. Тело изготовили из мягкой розовой лайки, набитой пухом. Вокруг фигурки в воздухе пульсировали пузырьки и реторты, оплетенные бутыли и подковы из золота. Менг отвернулся от зеркала.

– Танцор Джек… – Губы едва приоткрылись. Вдруг его груди опали – жестко, как кирпичи. Он встал. – Я разогрею пудинг на пару,́ да-с, не парьтесь. – Он вертанул бедрами. Голос его разносился по всей квартире. – Хоррор переплыл океан в костюме из стали, с плакатом, гласящим: «Мясо Реально».

Он уверенно взял в руку кружку имени Коронации Елизаветы и опустошил свой последний пакет ссак в недопитое. Мизинцем размешал жидкость на дне до бурой жижи и быстро вылакал эту пасту, слизав при этом горький осадок на стенках.

Экер прикрыл глаза в притворном отвращении.

– Чувства прекрасного в тебе – что в той дохлой крысе. Клянусь, ты б и пауков еб, если б знал какие ножки им раздвигать.

– Это я оставлю своей подметке, – отвечал Менг, закатывая бычьи свои глаза с красными кругами.

Хитлер открыл истинное искусство грядущего строгим процессом исключения. Как детектив времени, темпоральный странник по истории искусств, он выследил его рождение до интервала между 1895 и 1900 годами. Позднее он добился большей точности. Рождение это произошло во вторник, 21 августа 1898 года – в аккурат со смертью Обри Биэрдзли.

Согласно одной из пресловутых незапланированных случайностей – либо посредством механизма синхронии, как это определил бы Юнг, 100-я годовщина смерти Биэрдзли наступит… ровно через день.

Как и следовало ожидать, Фройд предоставил ему окончательный ключ.

Последние таинственные годы XIX столетия представляли собой такой мир, где открытия делались и признавались не в искусстве, а в психиатрии и физике. Задним числом легко было увидеть, как недопонимали последствия кончины Биэрдзли и постные года после нее до явления его преемника: их значение осталось незаметным в истории современного искусства.

Фройд отмечал, что психиатрия «родилась в 1895-м или 1900-м, либо где-то между». Именно это его утверждение, столь небрежное, столь дерзкое, и насторожило Хитлера. Если в тот период было зачато «современное» сознание, то, быть может, – и «современное» искусство. Две эти даты отмечали собою период между публикацией Фройдом его «Исследований истерии» (1895) и «Толкования сновидений» (1900).

1898-й – год смерти Биэрдзли – был годом для д-ра Фройда критическим. Ему исполнилось 42, он стоял на грани схождения его нейроанатомической фазы и связанных с нею теорий детской сексуальности и Эдипова комплекса.

Хитлер допускал, что художники, впитавшие в себя теории Фройда и способные их визуально толковать, начали бы свою работу в кильватере мысли Фройда. После 1900 года, до 1910-го, он вотще искал признаков того, что художники достигли способности изображать этот новый внутренний мир.

В 1901 году Макс Планк опубликовал свою работу, объявлявшую о Квантовой Теории. В 1905-м появилась Специальная Теория Относительности Айнштайна. В 1910-м Разерфорд открыл атомное ядро. В тот же период очевидно лучшим, чего смогло достичь «современное искусство», была «Эйффелева башня» Делонэ и дряблый наскок Пикассо на убыль и беспощадность жизни – «Авиньонские девицы». Можно ли было сомневаться в том, что впоследствии Германия боролась за что-то получше? В те дни он еще не сознавал истинной природы недовольства своей страны. Когда Германия проиграла войну, немецкая решимость ослабла, и народу вновь пришлось принять «модернизм» под личиною «свободы».

Осенило его в 1950-х: по крайней мере, в сферах искусства его больше всего занимало отсталое движение. Его едва не ослепило внимание критики, уделявшееся тем, кого он почти всю свою жизнь презирал. Пикассо, Кандинский, Вазарелли и прочие стали метафорами, представлениями и иллюзиями чего-то совершенно отличного от истинной природы их искусства. Критики обыкновенно полагали их «современными», «интеллектуальными» и «антибуржуазными». Ирония сего последнего обозначения его не миновала.

Между серединой 1950-х и серединой 1970-х Хитлер работал над созданием своего радикального подхода к искусству. Что немаловажно, второй свой ключ он отыскал в Америке, куда периодически наезжал, начиная с конца 1940-х. В одной из своих нескончаемых операций по зачистке после фиаско 1945 года он и наткнулся на работы Бёрна Хогарта.

Он был уже на грани отчаяния, не зная, как связать Биэрдзли с главным течением искусства XX века. Посещал мировые галереи, читал ученые истории искусств и уже начал думать, что, по меньшей мере, в этом столетии Биэрдзли единственен и неповторим; неклейменый индивидуалист, не оставивший по себе последователей. Если последнее было правдой, его теория новой формы искусства охромеет. Он начал верить, что достижения Биэрдзли могут понять и надстроить лишь художники XXI столетия.

Его открытие Хогарта случилось во время длительного пребыванья в пустыне Мохави, в Антилопьей долине подле Лэнкэстера, в 80 милях к северу от Лос-Энжелеса. В 1954 году он наслаждался идиллическим летом, живя там в трейлере. Единственное разочарование того лета и привело его непосредственно к открытию.

В июне он попытался возобновить связь со своим старинным другом Эдгаром Варезом. Месяц был особенно тепел, и местных фермеров уже беспокоила засуха. Вероятно, из-за жары Старина Разящая Рука причинял ему неудобства. Член его стал воинственней обычного, капризнее. Хотя в те дни тулово Разящей Руки было пустяком в сравнении с его размерами нынче, он все равно ограничивал хозяйские движения. Хитлер предпочитал путешествовать ночами, если удавалось, но когда ему приходилось перемещаться куда-либо днем, он заботился, чтобы поездки эти бывали тщательно распланированы. Чтобы добраться до Лэнкэстера, он преодолел долгий маршрут, старательно избегая автотрасс. Дабы облегчить перемещения, он приобрел джип и одевался в анонимную замурзанную робу автомеханика из гаража, которая имела свойство сливаться с автомашиной. Материал робы, будучи относительно легок, не так стеснял Старину Разящую Руку. Если передвигаться по долгим дорогам пустыни, которые почти неизменно бывали безлюдны, поездка от трейлера в городок становилась отдыхом, и он позволял Старине Разящей Руке перевешиваться через руль, свисать из окна и всасывать сухой пустынный воздух болбочущим ртом.

В Лэнкэстер он приехал за покупками и почтой: письмами от друзей, кое-какими пластинками, что он заказывал по каталогам «Тайм-Лайфа», запросом от электрической компании и рекламным проспектом на огнестрельное оружие.

Пластинки он развернул в пристройке к почтовому отделению – и с удивлением обнаружил среди них двойной альбом Эдгара Вареза. Туда вошли ранние его работы – «Восьмигранник» и «Жертвоприношения», а также композиция 1931 года «Ионизация», которую он считал давно стертой.

На телефонный звонок его, похоже, подвигло знакомое лицо композитора на конверте альбома.

Он поискал в верхнем кармане робы свою личную записную книжечку и из одной будки рядом с почтовой стойкой набрал номер. Соединили его моментально. Ему ответил мягкий голос Луиз Варез. Муж уехал в Оклахому на рыбалку и вернется только в начале августа. Композитор взял с собою партитуру «Пустынь» – этой работой он увлеченно занимался с 1950-го. По возвращении в Нью-Йорк он надеялся завершить последний черновик. По тому, как она говорила, Хитлер мог заключить, что сам Варез стоит у нее за плечом и диктует ей ответы. Он, разумеется, не признался в том, кто он такой, но знал, что Варез с ходу опознал бы его по голосу, по акценту, по фразеологии. Поговорили еще несколько минут – Хитлер надеялся, что Варез передумает и заговорит с ним сам. Луиз учтиво попросила его перезвонить в августе. После чего повесила трубку.

И вновь Варез оттолкнул его примирительный жест. Желание связаться с Варезом было всего лишь простым мимолетным капризом. С тех пор он часто задавался вопросом, каков был бы исход всего дела, не попытайся он вновь наладить между ними связь. Не сплела бы тогда судьба иной заговор с тем, чтобы привести его к Хогарту?

Телефонный звонок его задержал, и когда он вышел из магазина, пошел дождь. Обычный ливень, но то был первый дождь, пролившийся на пустыню за три месяца. В своей добровольной ссылке он вдруг почувствовал себя уязвимым, а потому импульсивно зашел в универсальный магазин и купил по одному номеру всех газет. Выходя, обронил номер «Канадской звезды», и вокруг в смятении затрепетали разрозненные страницы. Он резко притопнул ногой, пригвоздив одну страницу к полу. Нагибаясь за нею, он тут же заметил рисунки. Нога его отчасти накрыла страницу каких-то черно-белых художеств. Всего там вообще-то было шесть разнообразно изображенных секций. Работа художника прямо прыгнула на него своим напором, и он, даже не сгибаясь до конца, чтобы пристальней изучить работу, понял, что нашел последователя Биэрдзли.

Несомые газеты он сложил на ближайший стул и развернул перед собою страницу с рисунками целиком. Даже в полумраке маленького магазина они кишели жизнью, разрывались с заразной энергией прямо на странице. Он быстро прочел накарябанную поверх страницы подпись: Бёрн Хогарт. Под всеми рисунками, в подвале страницы значилась загадочное: «Продолжение на следующей неделе». По-прежнему сжимая в руках эту одинокую страницу, он вернулся к джипу. Дождь снаружи прекратился почти так же скоро, как и начался.

В трейлере он незамедлительно применил перо к бумаге и записал следующие строки: «Искусство будущности должно корениться в городском, изощренном, образованном, однако формой своею передавать всю динамику ядерной промышленности. Это искусство, чьи реакции связаны с электричеством, с высокочастотным стерео и мерцающей статикою телевиденья. Оно должно сочленяться с искаженным эфиром культуры XX столетья; с буйством буквальных нейтронов; с мегапотоком атомов… это должно быть искусство, соответствующее литературе, – и исток свой имеющее в романе, сем самом основательном из предприятий вдохновенья. Превыше прочего сие должно быть искусство исключительно черною тушью по белой бумаге, искусство черно-белое, основного цвета шрифта, книг, литературы».

К середине 1960-х, после того, как Хогарт прервал свою отдаленность, Хитлер отыскал еще двух художников, отвечавших той линии наследования, кою он пытался установить: англичанина Джеймза Которна и ирландца Хэрри Кларка.

Кларка, быть может, он никогда б и не открыл, не уговорись о ранней встрече с Хогартом.

Тот оказался бесценным источником информации о более эклектичных потоках искусства Двадцатого Века и художниках. Как и он сам, Хогарт был знаком – и ознакомлен – с Танги, Вазарелли, Шагалом, Миро и прочими. Он решительно преследовал собственные интересы, предпочитая вместе с тем держать дистанцию от критиков и течений. Он оказался в высшей мере эрудированным и начитанным человеком и работу Кларка выделял как глубочайшее влияние на его собственные труды. Кларк, говорил он, был самым важным черно-белым художником, работавшим в первые годы столетия.

Хитлер не мог в этом усомниться; однако как и почему Кларк оказался столь всеобъемлюще пренебрегаем?

Он решился заново исследовать учебники и энциклопедии художников Двадцатого Века – те же книги, коими пользовался при своих попытках сформулировать теорию Нового Искусства, – и с облегчением обнаружил, что он вовсе не упустил имя Кларка. Художника в них попросту не было. Его не включали в списки.

Не было ни малейших сомнений, что главное влияние на Кларка оказал Биэрдзли. Это было очевидно во всех до единого изящных штрихах его пера; однако Кларк был самостоятелен и обладал собственным виденьем, а вовсе не служил рабским плагиатором. Его просто вдохновил первый художник психоневрологии.

Похожесть Кларка на Биэрдзли выходила за рамки нормального. Не меньше сходства наблюдалось и меж их судьбами, личностями, физическими внешностями и литературными вкусами; даже их кончины от туберкулеза были сходны. Они казались сторонами-близнецами одной монеты. Единственное отличие заключалось в том, что Биэрдзли за свою краткую жизнь успел стать как знаменитым, так и пресловутым, а вот Кларк вынужден был работать в относительном забвенье. Дух времени отнюдь не шел в ногу с его талантом.

После смерти Кларка оба его сына эмигрировали в Америку. Вот так-то Хитлеру и удалось изучить рукописи, принадлежавшие наследникам покойного художника, где он и наткнулся на цитату, выведенную характерным почерком Кларка, кою художник приписывал перу Хэвлока Эллиса. Цитата была из работы последнего «Утверждения». В книжке этой, опубликованной в 1898 году, ровно когда умер Биэрдзли, Эллис определял декадентство в искусстве как красоту, в которой целое подчинено его частям, а подавляющий интерес – к красоте детали; меж тем как красота классического – в том, что части подчинены целому.

Кларк, Хогарт и Которн, эти иконы отчуждения, все работали в нынешнем столетии. На них по преимуществу не обращали внимания, художественные заведения от них отмахивались. Для Хитлера паранойя подобного пренебрежения тремя великими художниками Двадцатого Века приобретала Свифтову иронию. Сравнивая их работы с тремя признанными шедеврами современной паранойи – «Конями Герники» Пикассо, «Криком» Мунка и «Кричащим Папой» Бейкона, – он забавлялся. Простейшим целесообразным приемом – пиша открытые рты – «модернисты» сумели облапошить спецов по искусству больше, чем на половину века. Как бы над их грубо выставленным на погляд комплексом кастрации потешался Фройд! Но какие же эти художники умники! Передавая экзистенциальную тревогу посредством тика лицевой мышцы, они надежно совали критиков из истэблишмента себе в карман.

Если критики проглатывали эти неумелые метафоры экзистенциального страха – а им вновь и вновь скармливали те же возобновляющиеся мотивы, – как можно было ожидать, что они заметят отчуждение во мстительных оненетах Хогарта, дьявольских святых Кларка или обреченных героях Которна?

К середине 1960-х имя Хогарта уже попало в списки некоторых историй искусства, но основной корпус его работ создавался в пренебрежении 1940-х. В мире искусства, в музеях и галереях Которн оставался sui-generis и, подобно Кларку, томился в безвестности.

Хитлер сожалел, что не может поделиться своим открытьем этих художников с Геббельсом, который неизменно проявлял разборчивость в художественной красоте и преданно поощрял его в этих предприятьях. Вместе, быть может, они сумели бы изменить ход нынешних течений. Уместно было и то, что Министр Пропаганды ныне считался ведущим художественным критиком своего поколения. Геббельс помогал Хитлеру посредством метода составленья графиков и таблиц, что и привели к его художественной теории. К концу 1990-х Хитлер составил таблицу основных черно-белых художников и их работ.

ОБРИ БИЭРДЗЛИ

1872 Родился в Англии.

1891 Знакомится с Бёрн-Джоунзом и Оскаром Уайлдом. Первая профессиональная продажа.

1892 Публикация «Смерти Артура» – иллюстрированного издания, выходившего еженедельными выпусками, – и «Bon Mots» в трех томах.

1893 Рисует «Вагнеритов».

1894 Берется редактировать «Желтую книгу».

Иллюстрирует «Саломею» Оскара Уайлда.

1896 Становится Художественным Редактором

«Савоя», который опубликовал часть его романа «Под горой». Иллюстрированное издание «Похищения локона» Поупа. Иллюстрированное издание «Лисистраты».

1898 16 марта умер в Ментоне, Франция. Посмертное издание его романа «Под горой» и иллюстрированные издания «Вольпоне» и «Мадмуазель де Мопир»?

ХЭРРИ КЛАРК

1889 Родился в Ирландии.

1905 Посещал Школу искусств Дублинской метрополии.

1906 Посещал Лондонский королевский колледж искусств.

1911 Получил желанную Золотую медаль за свои витражи «Божество на троне» и «Встреча Св. Брендана с несчастным Иудой».

1913 Заказана первая книга.

1915 «Крещенье Св. Патрика» выставляется в Лувре, Париж, на «Exposition des Arts Decoratifs de Grande Bretagne et d’Irlande».

1916 При Пасхальном восстании в Дублине уничтожены печатные формы его иллюстрированного «Старого морехода».

1919 Публикация «Сказок о таинственном и воображаемом».

1920 Завершение «Поклоненья распятию ирландских святых».

1922 «Перро» опубликован. После смерти отца их семейная витражная мастерская переходит Кларку.

1923 Завершает «Коронацию девы, обожаемой святыми и ангелами».

1925 Завершает рисунки к иллюстрированному изданию «Фауста» Гёте.

1928 Публикация его иллюстрированного издания «Суинбёрна». Здоровье ухудшается.

1929 По настоянию своего врача уезжает в санаторий «Виктория» в Давос, Швейцария, лечиться от туберкулеза.

1930 Открытие «Витражной студии Хэрри Кларка» в Ирландии.

1931 Умер в Куре, Швейцария.

БЁРН ХОГАРТ

1911 Родился на Рождество в Америке.

1923 Посещает Чикагский институт искусств.

1925 Посещает Академию изящных искусств.

1926 Начинает профессиональную синдицированную карьеру.

1933 Преподает Историю Искусства в УОР, основанном президентом Рузевелтом.

1934 Переезжает в Нью-Йорк и начинает синдицировать «Пиастры».

1936 После ухода Херолда Фореста ему достается международно синдицируемый комикс «Тарзан».

1946 Начинает «Драго».

1947 Основал в Нью-Йорке Школу изобразительных искусств.

1949 Уходит из «Тарзана».

1954 Опубликована «Динамическая анатомия» (Динатомия).

1965 Опубликована «Рисование человеческой головы».

1967 «Editions Azur Claude Offenstadt» публикуют «Tarzan: Seigneur de la Jungle». Переиздание (в футляре) его художественных работ 1940-х годов.

1970 Опубликована «Рисование фигуры в динамике».

1971 Опубликована «Тарзан Обезьяний». Совершенно новые работы публикуются «Уотсоном-Гаптиллом». Хогарт возвращается к своему творенью.

1972 «Тарзан: Народ моря и огня» (в футляре) издается «Пасифик Эдишнз». Переиздание работ 1930-х годов.

1973 «Драго» опубликован книгой «Editions Serg»; переиздание работ 1946 года.

1976 Опубликованы «Сказки джунглей о Тарзане». Продолжение «ТО». Совершенно новые работы.

1977 Опубликовано «Рисование рук в динамике». «Золотой век Тарзана». Люксовое переиздание оригинальных работ 1940-х годов. Эта работа крайне важна. Пластины взяты с первоначального формата воскресной газеты.

1981 Опубликованы «Динамические свет и тень».

1984 Опубликован «Портфель Короля Артура, том 1».

1985 Опубликован «Портфель Короля Артура, том 2»

1990 Оненеты.

ДЖЕЙМЗ КОТОРН

1930 Родился в Гейтсхеде, Англия.

1951 Изучал Рубенса и Микеланджело.

1955 Изобрел изобразительный жанр «меча и колдовства».

1956 Первая профессиональная продажа.

1957 Стал Художественным Редактором «Барроузании». Начал иллюстрировать для «Эрбании».

1958 Нарисовал «Ньорда и Червя». Начал иллюстрировать для «Амры».

1959 Проиллюстрировал «Соджана». Стал Штатным Художником «Тарзана». Познакомился с Мервином Пиком.

1961 «Les Spinge» и «Властелин колец».

1962 Иллюстрировал «Эрго-Эрго» и начал иллюстрировать для «Научной фантазии».

1963 «Жуткий поиск грез».

1964 Стал Штатным Художником «Новых миров».

1965 «Буреносец».

1968 «Се человек».

1971 «Чужая жара».

1972 Работы на обложках четырех томов «Истории Рунного Посоха».

1976 «Буреносец». Новое иллюстрированное издание.

1977 «Соджан». Новое иллюстрированное издание.

1978 «Драгоценность в черепе». Издание крупного формата, 500 изображений.

1979 «Золотая баржа».

1980 Иллюстрирует четырехтомное издание мифороманов Хенри Триса. «Король Артур» и т. д.

1981 Иллюстрирует «Легендарного Теда Нуджинта».

1985 «Кристалл и амулет». Издание крупного формата, 600 изображений.

1992 «Элрик Мелнибонский». Издание крупного формата, 3000 изображений.

1995 Оненеты

День и ночь; черное и белое. Ясно. Чисто. Полярные цвета двух доминантных на земле рас. Единственная художественная среда, способная передать – запрятанными в своих строгих композициях – все математические загадки и философские теории. Черно-белое, состояние, к которому стремятся все философии. Биэрдзли, Кларк, Хогарт, Которн. На поверхности – жесткие основы, однако между пространством, отделяющим черное от белого, грезит мир тонкости, двусмысленности и неуловимости, отдаленный и недостижимый. Лишь эти четыре художника черно-белого оказались способны донести суть истинного искусства Двадцать Первого Столетия. За последние сотню лет истории искусства только они достигли возвышенного состояния ума, требуемого для того, чтобы нанести на карту его границы и установить параметры. Многие их современники, заплутав в мириадах методов и движений, принизили и замарали художественное видение так, что его уже не спасти. Никто не удешевил так это видение, бессмысленно пытаясь замаскировать собственную нехватку замыслов, как жалкая армия маляров, последний век лишь мазавших краску на краску.

Как часто цитируется, однако редко понимается замечание Клее: что он, рисуя, «выводит линию погулять». С годами, после 1930-х, Хитлер совершенно ревизовал свое мнение о Клее. С тем, что Клее способен лишь на детское владение линией и видением, рядящееся в интеллект, он давно уж смирился. Вспоминая письмо поклонника, которое Пауль Клее написал Хэрри Кларку, – его он обнаружил в бумагах покойного художника, – Хитлер позволял своим устам раздвинуться в сухой усмешке. Свидетельств тому, что Кларк ответил Клее, не обнаружено, и Хитлер мог запросто воображать, что чувства ирландского художника к Клее были несколько менее чем почтительными. Кларк вполне корректно, похоже, подразумевал, что переписка меж ними окажется односторонней. Ну чему Клее мог научить Кларка? Определенно ничему в смысле элегантной линии, создания таинственной двусмысленности или способности ухватить движение интеллектуальных качеств повсюду на свете. Если судить по его искусству – и в отличие от Кларка или Хоторна – Клее очень мало разбирался в том, как на мир может повлиять эффект нравственной спеси. Из-за природы их искусства четыре эти художника рассчитывали на апокалипсис. Клее, неизменно наивный, – отнюдь. В этом отношении он напоминал Хитлеру Спинозу, который свел человеческий опыт желания и нравственных обязательств к чисто количественным потокам энергии, что на странный манер предшествовало Фройду.

На Луне, в уме Хитлера четыре эти художника разделяли еще одно видение: Хитлер помнил, как Айнштайн говорил ему: «Я вместе с Шопенхауэром верю, что один из сильнейших мотивов, побуждающих человека к искусству и науке, есть бегство от повседневной жизни с ее болезненной грубостью и безнадежным унынием, от оков собственных вечно-изменчивых желаний. Тонко закаленная природа стремится сбежать от частной жизни в мир объективного восприятия и мысли: желание это можно сравнить с непреодолимой тягой горожанина сбежать из его шумной, тесной среды в тишь высоких гор, где глаз привольно бродит по силуэтам, на вид как будто созданным навеки».

Ну вот, пожалуйста, думал Хитлер: если транспонировать Природу на душу и интеллект Человека, все выглядит уныло. В мире художников присутствует толика метода – но совершенно никакого содержания. Мир полностью лишен художников с истинным видением. Не стоит читать ни единого критика – как и смотреть работы хоть какого-то художника, чьи картины имеют значенье для тех времен, в которых мы живем. Однако повсюду галдят красноречивые свиньи, возвышая хряцкие свои близорукие голоса в восхвалениях посредственности, усасывая всех в свою веру в пятый сорт. Наобум откройте любой художественный журнал на свете: вы увидите высокотехничные репродукции художеств, созданных шарлатанами, и критику, написанную дураками. Один дурак превозносит шарлатана. Другой дурак подпевает первому, и вдвоем они уже образуют движение. Один шарлатан, разжившись заметным успехом, поощряет других шарлатанов. Двенадцать дураков аплодируют и суют руки в карманы. Вскоре дураки и шарлатаны уже процветают. Каждый день в художественных галереях и музеях по всему миру дурак пытается продать шарлатана другому дураку. Воедино сливаются художественная коммерция и критическое чванство. В монетарном будуаре связующий вокабуляр, общий как для дурака, так и для шарлатана, кульминирует на поистине значимом уровне.

Сквозь Хитлера струилась боль, нескончаемая. Казалось, плоть и кости его тела между промежностью и основанием его фаллоса – в хватке закованного в латы кулака. Под собою он смутно замечал, как в безумном бреду своем ворочается Разящая Рука. Луна оставалась всего-навсего треснутым зеркалом спиралей и башен. Пот мешался со снегом.

– Наконец-то, – проворчал Хитлер, – заканчивается моя Nacht des Grabens.

Он был стручком, отторгаемым от стебля ядовитого цветка. Судном, покидающим звездный корабль. На его нагом тулове лопались пузырьки спермы, их мандариновые и абрикосовые сердцевины заполняли пористые дыры его кожи. Жгучая боль в промежности едва ль облегчалась диким натиском снега, сдуваемым с Альп за Луною. Когда миновал он последний слой туч, окружавших Землю, – когда притих даже далекий рокот Разящей Руки, – случился великий выверт. Он ощутил, как кровь отпала от пореза в его туловище. Казалось, что кожа его складывается снова и снова, словно вокруг его раны смыкались цветочные лепестки. Хитлер отплыл на свободу от главной жилы Старины Разящей Руки.

– Поистине мы der Untote. – Голос его оставался спокоен. – Этот Stunde – я свободен!

Через небеса, колеблясь, перемещалась снежная луна. По ее же траектории за нею кралась волчья луна. Вселенная бежала черным, пурпурным и оранжевым. Солнце низко развесило тонкий свой полумесяц над розовым закатом. Лимонные облака сложились в ятаган. В шестистах милях над землею магнитные частицы кровоточили сквозь Зоны Ван Эллена, к северу образуя Аврору Бореалис, и цвет ее был преимущественно кармазинным, к югу – Аврору Австралис, и ее цвет был преимущественно кроваво-золотым. Отбившийся от нормы источник со льда внизу подавал в Авроры волны света, неуравновешенного и мертвого.

Последовательность небес перемещалась пьяными турбулентностями. На базе Северного полюса в свете Бореалис, на фоне снега с напряжением сияла конусоглава Старины Разящей Руки.

Срубленная, насытившаяся, мучимая туша его раздулась на много миль тундры, и Разящая Рука позволял ее энергии стекать впустую. Мертвые животные и птицы, высосанные из воздуха всего мира, были замерзшими щепками в тесте его плоти. В небе висело бесчувственно кварцевое солнце, чуть не мертвое, слишком слабое, дабы питать горючим ономатопоэйную длину Разящей Руки.

Свет от луны – цвета пенициллина, изменчивый, будто ртуть, стекал в единственный разумный глаз Разящей Руки. Глаз этот, крупный, как сосок из гофрированного коралла, слал реактивные струйки молока в откидную челюсть рта Разящей Руки. Язык Разящей Руки, полный податливого мясного сока, тупо наваливался на его скошенные зубы.

Почти все его тулово, свернутое кольцами, лежало погребенным в эпидермисе мира. Оставшееся сверху оседлывало океаны, оборачивалось вокруг экватора, словно призрачный змей Мидгарда, изгибалось в великие леса Бразилии и Уругвая и проталкивалось сквозь земные города.

Он сидел на земном шаре с усталой завершенностью. Под складками плоти, окружавшими шишак его головки, в мягком гнезде произрастали сырные головы плесени. Ледяные черви, мертвые или плененные, прорывались сквозь кожу его. Неутихавшая борьба с его анимусом сотворила в нем предельное усилие воли – он расколол мир навсегда. Он ощущал, как дискорпорируется планета. Земля разойдется, части ее отплывут в пространство прочь друг от друга.

Разящая Рука попробовал покончить с нечестивым своим альянсом с приверженностью чести и благородству. Освободить Хитлера от экклесии эроса и агапе, чистое отпущение греха, комплексов, неврозов, парадоксов и психических треморов – все это идеально завершило его собственное существование.

Он мыслил и грезил. Он ясно помнил, когда сформулировались аберрации Хитлера: его нездоровая одержимость искусством и его крайнее желанье навязать миру собственные неискоренимые и несостоятельные стандарты.

Первые заметные стадии роста его пениса, всего на несколько дюймов, случились в тот день, когда Хитлера достигли слухи о том, что друга Пикассо Аполлинэра после знаменитой проказы с Моной Лизой допрашивает полиция. Пикассо попросили выступить репутационным свидетелем поэта, но он не бросился Аполлинэру на выручку, а отрекся от него. Это для Хитлера было сродни Святому Петру, отвергающему Христа (даже Бунюэлю была противна легендарная способность Пикассо не придерживаться принципов). В тот день, незадолго до начала Первой мировой войны, Хитлер поклялся стать всем, чем не был Пикассо. Он выступит против фальшивого искусства и критической спеси. Из холокоста пламени и серы воздвигнет он твердь, свободную от ханжества. Катарсическая художественная война охватит миллионы.

Разящая Рука полуопустил кожу на глаз, прикрыв яблоко и отсекши сверкающий снег. С уст его сорвалось холодное дыхание. Мимо плыли ледяные глетчеры, нескончаемая банальность мусора – в Арктику, ныне различаемую смутно. В своем завершающем видении он прозревал дальний полюс грез, окруженный плато синего льда, снег там чисто выметен. Вскоре он отправится в странствие по темной реке Исс, навстречу невообразимому зверью, что ждет в конце реки красных людей с Гелия в их последнем прыжке к небесам.

Старина Разящая Рука почти что целиком, через контакт с Хитлером, познал множество видов надменности – как в себе, так и в других. Однако не мог он назвать более всепоглощающее, более презрительное, более безжалостно злое высокомерие, нежели то, кое практиковали авангардные художники и радикальные интеллектуалы, лопавшиеся от суетной страсти быть глубокими и непостижимыми, трудными и способными причинять боль. Разящей Руке приходилось целыми неделями пребывать в обществе столь жалких людишек, уныло внимать Дюшану, Дягилеву, Канту и Хитлеру, которые пренебрежительно толковали о преимуществах одного художественного движения над другим; о философических отвлеченностях, обсуждаемых невнятными метафорами. В свою очередь, над этими людьми, забавляясь, с негодованьем насмехались некоторые филистеры. Сомнений не было – именно эти жестоковыйные первыми подбрасывали дровишки в адское пламя, на котором едва не изжарилось Человечество. В беседе с Хитлером что-то подобное говорил Франц Верфель, и Разящая Рука едва не разодрал в клочья ткань Хитлеровых брюк в рьяной своей поддержке – он подрос на двенадцать дюймов примерно за столько же минут.

Изо всех философских аргументов Разящая Рука предпочитал Спинозов, чей ответ на загадку существования был таков: «Всё существует; существует по необходимости в бескомпромиссной взаимозависимости». Последующая метафизика обладала для самопонимания Хитлера некоторыми тревожными оттенками. Рассудок может быть отличительной чертою людей, однако все в мире выражается и как идея, и как физический предмет. Монизмы Спинозы выработали крайне парадоксальное представление о человеческой личности. Индивид – он вовсе не индивид. Стало быть – и все остальное тоже. Самость, отдельность и самодостаточность личности – все это Спиноза, казалось, отрицает; и Человек как часть Природы, похоже, – не важнее простой черты в общей системе вещей: скал, камней и деревьев.

А вещи есть. Кроме того, они – лишь совокупности молекул: спорить имеет смысл лишь о размерах, крупней или мельче.

Старина Разящая Рука резко гавкнул. Вниз каскадом посыпались снежные глобулы кармазинной жижи. Он чувствовал в себе остатки восприимчивости Хитлера; крепкое натяжение воли его. Из мясной челюсти в полые пустоши разнеслись слова Шопенхауэра: «Мир сей, эта сцена с ее мучимыми и агонизирующими существами, кои могут длить существованье свое, лишь пожирая друг друга; где каждая прожорливая тварь есть живая могила тысяч прочих, а поддержанье себя – череда мучительных смертей; где способность чувствовать боль возрастает вместе со знаньем, а следовательно в человеке достигает высочайшей своей степени». Вся длина Старины Разящей Руки изогнулась, елозя в глубины земли. Последние эти слова обернулись вокруг ледяного грезополюса, просачиваясь в хладные глуби снега или барабаня по бескрайнему космосу.

Он отпустил в паденье кристаллизованные сгустки крови. Снег легко поглотил их. Шопенхауэр в ужасе отвернулся от мира, где воля к жизни правила всем, подобно злому и кровожадному духу; он не мог этого выносить. Его душило страданье бытия.

В сем отвратительном архиве боли Хитлер звал себя Одиноким Скитальцем Из Ничто. Он сосал пастилки. Произносил нескончаемый монолог. Умственно, казалось, он связан с неисчерпаемым вакуумом за пределами пространства. В мире убийц и умиральцев он был метафизик.

Со Старины Разящей Руки слетел, мерцая, зловещий разряд статики, словно бы заблудшие души, говоря на языках, сделались зримы в мерзлом свете. Молекулы сговорились создать нечто называемое «жизнью»; однако раздельность была иллюзорна. Существовали всего лишь степени осознанности, степени просветленности: больше света или меньше света; ярче иль тусклей.

Материя влекла себя.

Функцией осознания было отражать воздействие энтропии.

Эволюция форм жизни была рефлекторным действием со стороны вселенной против встроенного в нее распада.

Иллюзия эго упорствовала, хотя само по себе оно никакой цели не служило. Какая разница, каким эго воображает себе мир или предназначение этого мира?

Изо рта Старины Разящей Руки вырвался нахлыв пузырьков – сперма золотых рыбок. Человечество – в том мире, что был им создан для себя, – действовало согласно законам физики частиц.

По-прежнему плюхаясь по поверхности Земли, смурое тулово Старины Разящей Руки начало испускать атомизованную дымку. Морфогенетические поля, что направляли и контролировали его громадный рост, боролись за поддержание равновесия; однако поля эти – незримые вихри и брызги, завитки и гроздья, а также вращавшиеся цилиндры силы – справиться с задачей не могли.

Дымка, подымавшаяся от его поверхности, выстреливала зазубренными потеками в пространство; полихроматическая спермь, готовая кануть в любую поджидавшую расщелину, подхватиться снова порывом сил, лежащих за гранью материальной реальности: дабы надежней и целенаправленней воскреснуть новыми и усовершенствованными формами, в среде поблагоприятней, чем у Хитлера.

Демонтажники быстро принялись разбирать его структуру.

Свисающий ствол мозга, лишь накоротко получивший власть логического рассужденья, ощутил, как его атакует миллион крохотных щупалец смерти.

В глубины его тела яростно забил свет, вызванный к жизни той свободной энергией, что высвобождалась из его химических связей: фотонный пеан, бивший из земли вслед за Хитлером, подобно закодированному сигналу бедствия. Словно завершающий полет кратного дня лучезарности бабочки, по мере того, как слой снимался за слоем, оргазм способности ощущать, орально дарованный Разящей Руке за тысячу и одну ночь спермоиспусканья, начал таять.

Что воображали люди, никакого значенья не имело. Разящая Рука не мог винить своего ныне быстро убывающего владельца— убывающего как во времени, так и в памяти.

Хитлер лежал в ране на сердце всего человечества, не только в сердечных ранах евреев. Он стал символом, напоминающим миру, что семена жертвоприношения залегают в слепо наследуемом поведении.

По правому глазу Старины Разящей Руки проплыло слабое бирюзовое мерцание, усеянное детскими тучками. Его откидной рот бился быстро слабнувшим пульсом крови. Холокост был вызван затаившимся в человечестве пороком. Евреи винили Хитлера, поскольку им не нравилось, что им слишком часто напоминают, кого винить за гоненья на них.

Слепой расистский ужас жил во всех соседях. Человечество со своей стороны винило Хитлера по той же причине – дабы забыть. Антихрист дал и угнетателям, и жертвам их легко покоиться во сне. Хитлер был для них козлом отпущенья столько, сколько его полагали мертвым. Им становилось неспокойно от мысли, что он мог дожить весь отпущенный ему сорок за пределами Бункера. Если он жив, он избегнул человечьего «суда»; утешительная ложь сим может развенчаться, Иисус Христос претерпел зримую смерть – очевидно, его последователи и бенефициарии ощутили нужду в том, чтобы его воскресить. А вот Хитлер зримо не мёр. Ощущалась потребность выследить его, хотя бы – выследить его призрак.

Искусство? – вялая перистальтика заполнила рот Разящей Руки тошниной. Rattenschwanzdarum! Хитлер искренне ценил его, но использовалось на самом деле оно всего-навсего как некая ширма, чтоб убедительней выглядели фокусы. Запад пришел на Восток сражаться между собой – а не с Хитлером. Он дал им возможность протопать по всей Европе, ограбить Германию, лишив ее всех ученых и ее передовой технической культуры, и свел их лицом к лицу. Дрались они из-за Хитлера. С ним не встретились, ему не бросили вызов, его не проанализировали – но затаившийся, непредсказуемый импульс оставался по-прежнему. Новый Порядок Хитлера установился не так, как он его планировал, а так, как подобного слепо желали массы.

Формировались другие Разящие Руки без счета: дымные очертания, едва видимые в морфических полях. Кратко обретая цельность, каждая форма усвистывала в космос. Формы сами были полями и обучались новым паттернам. Их влекло в иные области времени и пространства – дожидаться долгой бьющей струи спермы.

Старина Разящая Рука икнул. В существование вырвались десятки прочих копий его самого.

Челюсть его работала и растягивала мышцы. В бледном нёбе его рта таяли нервы, шедшие от мозга. Сквозь коралловый сосок проходили зеленые вещества и галечно-серая печень.

Наконец туша его прекратила вбуриваться в лед, легла тихо и исчезла. Ее лишь заменила череда пылающих круговоротов.

– Das neue Leben! Das Leben kehrt sich einen Rattenschwanz darum, were es lebt!

Хитлер срыгнул во тьму. Земля сбоку от него была болезненным светящимся солнечным мячиком, и внезапную тьму он счел успокаивающей. Фиброзные штамбы основания Разящей Руки у его увеличенной промежности раздулись и взорвались. Растянулись и лопнули несколько эластичных прядей, что по-прежнему временно удерживали его притороченным к собственному пенису. Он был свободен. С ним оставался громадный конверт воздуха, уловленного, когда оттолкнуло его от Земли его низменным членом. Конверт этот незримо держался его – он полагал, его бессознательной волей, коя здесь, похоже, силою была ощутимой. Воздух был обернут вок руг с постоянным давлением и наполнен спорами и пылинками, а также иными земными детритами, оторвавшимися вместе с его убытием.

Там и сям болтались частицы покрупней, цветки с тянущимися следом корешками, головы грызунов и мелких перепуганных птичек. Мимо носа Хитлера, не сознавая перемены, пролетела электро-синяя терносливная муха и уселась на лепестки болотного бархатца. Многое нельзя было разглядеть, пока оно не подплывало достаточно близко – лишь тогда удавалось различить, что это, на фоне черноты перед ним. Сквозь сияние Земносвета звезды видны еще не были. Черноту смягчала лишь слабая опалесценция – результат того, что в конверт воздуха били солнечные лучи. Солнце, оправленное в черноту, как дикая рожа, нагревало воздух, отчего ему оставалось приятно тепло. Он сделал себе памятную зарубку: быть крайне настороже, когда сфера его закатится за обод Земли – а случится это уже скоро, – чтоб усилием воли греть себя, пока ночь не закончится.

Облегчение освобождения от собственного пениса было столь велико, что много часов он позволял себе просто дрейфовать в глубоком созерцании, раскинув члены в не отягощенном гравитацией воздушном шаре, смакуя в своем теле ощущение тепла и легкости. Но постепенно оказалось, что ноосфера – гомон людских голосов и взаимодействие мыслей, которые он притащил сюда с собою, включившееся, едва Разящая Рука его отбросил, мыслей, доселе дремавших на задах его ума, – начала накатывать на него потопом шума и требований. Голоса из истории обманывали его обвинениями и угрозами, либо умиротворяли масляными просьбами и шепотками инсинуаций:

– Кровь! Ты осквернил кровь!

– Как оно может себя воскресить без Урагана?

– Если я решу звать тебя Ахавом-Говноедом, ты ответишь: «Так точно, сэр!» – и скажешь мне спасибо.

– Там, где краду замысел, я оставляю свой нож – Микеланджело, поди не знаешь?..

– Я художник и не должен подлежать говну.

– Еби меня. Сунь ногу мне в жопу!

– Ваши зданья – единственное на что я готов смотреть…

– Апрель – жесточайший месяц…

– МЫ ЗНАЕМ ЛУЧШЕ!

– Я говорю нациям, о нациях и для наций…

– Только мудрецы могут противиться благородству!

– Жизни насрать, кто ею живет!

Пылающее солнце опустилось за Землю, и голоса вдруг оборвались. Огромный свет планеты погас. Вдруг появилось бездвижное саргассо звезд. Казалось, они так близко, драгоценности колец с пальцев всех мертвых девушек, и он поначалу решил, что они отпечатаны на глазах его, но постепенно к ним приспособился. У всякой звезды имелась своя личность – живая, она излучала жесткое чужое биенье. Целокупная их сияющая масса заворожила его. Почти вся ночь у него ушла на то, чтоб осознать: они над ним смеются. Некоторые плакали. Он ощущал, как его сотрясает вибрациями их хохота, и ему пришлось пустить в ход всю силу своей воли, дабы не растрястись окончательно. Эдак борясь, он, простой человек, за то, чтоб остаться цельным, сознавал, что от воли его едва ли осталось довольно для того, чтоб удерживать подле себя воздух и тепло, нужные ему, дабы оставаться в живых, и он уже боялся худшего – как вдруг настало утро, и звезды – с их издевательским хохотом – потускнели.

Следующий день он претерпел – с его голосами, – за ним еще одну ночь с ее хохотом, а затем вынес месяцы подобных мучений. Но он удалялся от Земли с некоторой скоростью, и чем больше увеличивалось расстояние между ним и его родной планетой, голоса снова становились слабым лепетом, слабым хохотом, подобным смеху звезд. Он рад был тому, что у него были дни – думать, – и наслаждался покоем. Но дневным интерлюдиям не суждено было продлиться долго. С дальнейшим отрывом от Земли воздействие ее дневного света постепенно прекратится, и его непрерывно станет окружать громкий всесотрясающий хохот.

В поле его зренья вплыл скорпион из пустыни Мохави – он подбирался все ближе и ближе. Был он недвижим и казался мертвым, но едва коснулся его ноги – ожил и быстро пополз вверх по его нагому телу. Добрался до рта и уселся рядом с губами на щеке. Шевельнуться он не осмеливался. Отныне он оставался совершенно бездвижен. Единственное значенье для него обрел его ум. Тело было столь же бесполезным, как кости для медузы, и чувствовал он только осознанье – сродни громадному бродячему оку средь звезд.

Уже вдалеке за луною, в гелиопаузе – предсказанной пограничной области между солнечным царством и меж звездным пространством, где солярные магнитные поля и солнечные ветры фазируют в межзвездные поля и среду частиц, – ему явилась звезда. Подступила к нему она так близко, что, казалось дотрагивается до плеча, но когда собиралась пройти у него над головою, он заметил, что на деле она не крупнее его самого. Она устремлялась вперед тем же курсом, и лишь казалось, будто движется в другую сторону. То было некое судно, и он его фактически обгонял. На цилиндрическом боку значился трафарет: «ВОЯДЖЕР 1». Там же имелась табличка с фигурами мужчины и женщинами и другими символами.

Он с сомненьем поглядел на нее.

– Ебаный ты жопососный негритосский еврей! – На него напрыгнул один голос из по-прежнему смутно различавшейся ноосферы. Он звучал громче прочих ртов на миллиард ватт, и ему стало интересно, кто его генерирует и зачем.

Обыкновенно он пришел бы в мягкое негодованье; сам-то он не черен. Но к своему удивленью, он не ощутил ничего. Его обрызгало легкою росой магнитной радиации, когда «Вояджер» прошел мимо.

– Ебаная белая нацистская пиздятина!

То был последний голос; последний всплеск лепета.

Он вдруг устал.

«Бразилия! Бразилия! – с тоскою думал он. – Тропический рай, давай прикончим лунный свет…» Перспективы грядущего ему не улыбались, но он совершенно отъединился от прошлого и вернуться не мог. Оглядываться было все равно что заглядывать в иное время. Мир и все его содержимое казались мелким и компактным, словно их по отдельности отстирали с жестким моющим средством, высушили и вернули неповрежденными на место. Пожитки и инструменты, которыми он работал и некогда дорожил, – даже содержимое тех замыслов, что он так долго вынашивал, – оказались отскоблены от всех личных ассоциаций. Хоть они и стали обезличены, у него было чувство, что бесстрастно отстирали его собственную нервную систему, стерли с нее все следы его самости и заменили другою, постичь кою он не мог.

Как будто он подглядывал в мир чужого человека.

Книга 2

Озвенцимские охуенцы

О ценности книги можно судить по силе ударов, которые наносит она, и по тому, сколько времени нужно, чтобы от них оправиться.

Флобер

А прошлецы чудес – все в гости к нам:

И Карлы тут, и Какерлаки, и Индейцы,

Расписанные Божией рукою;

Конь Знаний здесь, ученый Хряк,

И Камнеед, и Тот, кто гложет Пламя,

И Волоты, и Вантрилоки, и

Незримая Девица; с нею рядом

Бюст говорящий очи свои пучит,

А кругом – Восковые Изваянья

И Часовые Механизмы, все

Суть измышленья Мерлинов искусных;

Здесь Звери дикие, Вертеп Марионеток —

Всё необычно, странно и извращено,

Сплошь Выдрочни Природы, Человеку

Лишь Прометей такое подсказал:

Его безумье, тупость и отвага —

Все Ассамблеей Чудищ обернулось.

Шатры, Прилавки, Будки между тем

Единой Мельницею мелют толпы,

Со всех сторон беря и изрыгая

Мужей, их Жен, Трехлеток и Младенцев.

Уордсуорт, «Прелюдия»

Глава 1

На мясном крюке

Лотарио Мэнчестерский

– ПОЧТА… ЕБАНАЯ ЯТЬ!

Хоррор был рогатый гремучник. Би-Боп-Э-Лула Аушвица. Грезы в одной руке. Говно в другой. Кровь и позор. Кап-Кап на никчемную земь. Шарахнуть еврея по голени и привкус его бритвы на ублюдской стороне Биркенаувилля.

– ПОЧТА!.. ПОЧТА!.. ЯТАЯ ЕБАНЬ!

Менг лежал в полусне на кровати, простыни опутали тварные его очертанья. За окном утреннее солнце висело жаровней кудесника. Порчфилд-сквер омывали лучи ирландского волшебства. Его машинное сердце пело.

– ПОЧТА!.. ДА ЁБ ВАШУ МАТЬ!

Под Тучку Скверной Поебки подполз хорошо-сомнительный доктор Менгеле. На поле люцерны люто качали музон жидбилли. Ему хотелось подойти поближе к их пришпоренному мясу… понюхать, протаять своей сталью семечки их плоти, впихнуть свой призовой хуй в кость. Пот в Любовном Снадобье № 9.

– РОМ-ТИТЬКО-ПОМ! ПОЧТА! ДОСТАВКА ИЗ Д… О… Х… Л… А!

Будущие мертвые направлялись к Мэнчестеру, вооруженные золотыми и серебряными Раблезианскими Круго-Центрифугами, ржавыми штыками «1907», вьетнамскими браковочными мечами, длинными изогнутыми вольтерьянскими ятаганами, зазубренными лезвиями стиляг Тедди, окровавленными Крысоёбами с решетчатыми рукоятями, скелетными перчатками пикаро с сияющими пильными кинжалами, еврейскими крестами, измазанными зараженной Кровью негритосов, свастиками «Все порвано», изготовленными из слоновой кости и черного оникса.

Триллер Эрик пропихнулся, сгорбившись, через Крематорий-2, в грязи там дремали жирные ящерицы. Кучевые облака «Ебать-Тя-Дослепа» воспрянули, как кобрин капюшон на опорожняющихся сосудах Биркенау. Кантюжник услышал «Песнь Земли» Малера. Он обрядил четыре-на-два в костюм «Особые действия» из синтетической резины Моновица.

– ПОЧТА!.. ОТКРЫВАЙ ДАВАЙ, УБОГАЯ СВОЛОТА!

Мини-фургоны, набитые наемными головорезами-самоубийцами, съезжались из окрестных городков Уигэна, Рочдейла, Хаддерзфилда и Хэлифэкса. Из городов-спутников Ливерпула, Уоррингтона, Стоука и Лэнкэстера собирались фрахтовые автобусы выходного дня. В свете зари этиолированные обдолбанные экскурсионные трамваи из Блэкпула, каникулярные товарняки из Саутпорта и Лидза ползли приступами ко второй столице. Менг чуял их подступающую смерть.

В Конечной зоне, совершенно обосрамшись, с мозгом в отказе, а похотливые мысли кулаком ебут его обезьянье тело, Менг ждал. Над головою парили златоебственные тучки, сбежавшие с Пассендале. Однокопытственный зверь засветил ему трещотку поболе Нэнитона; бобрика, что как разлатанная копченая селедка. С жирных уст его капала слюна.

– Почта!.. ЭЙ, ХЕНРИ, ОСТАВЬ БЛЯДЬ ЕПИСКОПА В ПОКОЕ!

Он приоткрыл недоуменный глаз. Голос доносился снаружи, и каждое заявленье его сопровождалось увесистым грохотом дверного молотка в виде латунного льва. Менг продолжал возлегать в полусне у себя на ложе под пологом на четырех столбиках, и ляжки его марало серое кондомное масло.

– ПОЧТА!.. СВОЛОЧИ! ПОЧТА!.. СВОЛОЧИ! ПОЧТА… СВОЛОЧИ…

Импортированный из Конечной зоны ВЖИК-ЖВАК, новейший компьютер из Аушвица, мог вышибить из зараженных организмов в Крематории-12 десять новых сортов Убийственной Поебки. Под черным сводом небес обширный семантический и иконографический резервуар истребленья созрел. Наконец через Чудо-Химмлера, а также оздоровляющие стигматы Высокой техни, в Ебачечную на разреженных блинских рысях вступил жидленыш.

Вот примерно теперь мразь человечья будет садиться в футбольный особый «Битву за Британию Щеголя Дэна», выез жать с Лондонского Юстона, тянуть их станут огромные дизели «Бульдог», а вагоны украшены трепетом шарфиков дюжины футбольных клубов, и небо над его скошенной серой крышей, воображал он, похоже на Уолт-Дизниеву версию Зари Творенья.

– ПОЧТА!.. ЕСЛИ Я ЧЕРЕЗ МИНУТУ НИКАКУЮ ПИЗДЕНКУ ТУТ НЕ УВИЖУ – НАСРУ В ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК!

Это больше похоже на правду. Менг позволил своему радостному железному выхлопу пропердеть по покрывалу, но не приложил никаких усилий к тому, чтобы покинуть свою лунку. Его кроманьонская душа полуплыла в своей холливудской позиции. Он дал себе еще понежиться в той же восхитительной атомизованной дымке света и грез, в какой и проснулся. Воображал, будто лежит на нескольких недавноусопших трупах, вяло запихнутых в свою больную гнилостность тяготеньем его колоннообразной формы.

Доктор Ёб-то-Всяк, бог ВИЦА, совокуплялся с издыхающими евреями каждый долгий день напролет. Флаги Крови и Чести над его распростертыми руками. «Если не выебано здесь, сын мой, оно никогда не будет выебано». Упрямцы получали в задний люк.

Грохот в дверь рокотал через всего мысли, покуда, полупроснувшись, полу-в-грезе, он не поднялся с постели.

– Луд дерьновенный! – простонал он. – Моей башке пизда. Его гротескная голова, измазанная сальными остатками вчерашних румян и помады, болела. Полное брюхо эля, приобретенного в ночном клубе лорда Хо-Хо «Вывеска судьи-вешателя», повредило ему, как ничто.

Розовый бюстгальтер, туго запутавшийся под правой его подмышкой, обнажал созревающие силиконовые груди. С подозреньем принюхался он к собственной груди.

Он Нажрался, Как Выхухоль. До Зеленых Соплей. В Лягушкину Жопу. До Крысиных Ног и Шиндлеров в глазах. Он смутно припоминал, что домой из «Судьи-вешателя» шел, хорошенько поднабравшись, падал с сегмента ступенек в муниципальные туалеты на Алберт-сквер, после чего упокоился в мраморной речонке мочи, протекавшей из кабинок. Так он валялся в потоке ссак больше часа, разинув рот, без сознанья. Когда пришел в себя, в животе у него было полней, чем у свиньи в мочевом пузыре в день забоя.

– ЕБАЛЫ! ЕБАЛЫ! ЕБАЛЫ! Я БЛЯДЬ НЕ БУДУ ВЕСЬ ДЕНЬ ТУТ СТОЯТЬ!

Эльф Ёб в Доме Месива раздавал раны и сульфамидные лекарства. «Nutzlose Fresser». Он помахал хирургическими перчатками, два мелких жиденыша помирали у него на лезвии. «Ровно так же, как я удаляю воспалившийся аппендикс, чтобы пациент вновь стал здоров, я должен уничтожить и ЕВРЕЯ, чтобы выздоровело человечество; Produktive Vernichtung; Betehl ist Betehl. Из уважения к человеческой жизни. Я готов удалить гноящийся аппендикс из недужного тела. ЕВРЕИ – вот гнойный аппендикс в теле Европы».

Грохот, вызванный соприкосновеньем ноги почтальона с четырехслойной дверью, не был плодом воображенья. Менг недовольно выбрался из постели и вывалился вниз. По коридору его шатало неизящным наскоком, и за ним оставался след из посверкивающих лужиц ссак.

С затуманенным взором, он едва не сорвал дверь с петель. Его обезьянье тулово рябило чередою минорных аккордов. Он вперил жесткий взор в нечеткую и колеблющуюся форму, стоявшую пред ним в ярком утреннем свете. Вокруг его черепа сочились кольца боли.

Голова его прерывисто вздымалась. Он стер трепетную фальшивую ресницу тылом ладони. Та выкорчевалась и застряла в его телесных волосках. Маленькое ошарашенное око – оно ему нахально подмигивало. Пока бежал, он ощутил, что его черные кружевные трусики Кетуры Браун соскользнули и съехали к коленям.

– Самое блядь время! Бандероль, г-дам Менгу и Экеру, Квартира Один, Порчфилд-сквер, Центр Города, Мэнчестер, Англия. Это ты, Пиздошлеп? – Не дожидаясь ответа, фигура схватилась в единоборстве со своим почтовым мешком и со временем высвободила из него пакет, обернутый рождественской бумагой с оленями и перевязанный белой шелковой лентой. Он швырнул пакет к ногам Менга и извлек из кармана блокнот и ручку.

– Распишитесь тут, мисс.

Менг сердито поддернул трусики.

– Если без уваженья, я блядь нос тебе распишу! – Голос Менга рычал Воющим Волком, низко и угрожающе. Он подчеркнуто рявкнул, изогнув могучую руку. Вытянув ее, схватил почтальона за мундир и втянул его в дверной проем. От протухшей смеси мускуса и мочи того едва не вырвало.

– Христикнакрестике! – просипел он, пока перед ним проявлялись очертанья твари Менга. – Ей-мамина-жисть!

Человека стиснуло страхом. По веранде пропорхнул слив блесток.

– Не хотел обидеть, Ваш-Честь! Я на этом маршруте новенький. – Он перднул. – Всё эта клятая жара. Жена меня предупреждала, язык меня однажды далеко заведет. Господи!

Хватка Менга упрочилась. От солнца глаза его начали слезиться.

Человек заерзал.

– Милый Сусик и все святые на Небеси! Помилосердуйте! Я ж вкалываю на прав… – В отчаяньи он захлопал ресницами. – Как прелестно вы смотритесь!

Менг осклабился.

Вдруг он ослабил хватку.

– Теперь дело говоришь. – Что-то в этом человеке щекотало его сочувствие.

– Боже вас благослови, мисс! – благодарно выразился почтальон, отряхивая серебряные пуговицы у себя на сером мундире. Он протянул книжку квитанций. – Я б не стал вас беспокоить, но мне сказали, это срочно – дело государственное.

– От ебаной Королевы? – В голове у Менга прояснилось скорей, чем он полагал возможным. – Так чего же сразу не сказал, дрочерот? – Он добродушно принял протянутую книжку и прижал к ней свой черный большой палец, размазав оттиск по всей бумаге. – Только смотри автограф мой теперь никому не загони. – Менг постучал себя по носу. Повертев бедрами, втиснулся обратно в трусики. – А не то я те палец в мошонку запихну! Теперь уебывай – пока я не забыл, что я дама. – Он нагнулся и подобрал пакет. Затем выпрямился и решительный росчерком захлопнул дверь.

Он перднул.

– Лови-ка и выкраси в зеленый, – простонал он.

Долгие секунды спустя, когда Время связалось с молчаньем молчаний, бандероль из Страны Дохлых загудела, тихонько, почти неслышно.

Из «Чаеварки» повалил пар.

Наливая чашечку крепкого «Брук Бонд» в фаянсовую миску, Менг осознал: что-то очень хорошо не так.

Рука его застыла.

Как могло оно не отпечататься?

Он оперся о кухонную стену укрепить себя на ногах. Закрыл глаза и с натугой сосредоточился на лице почтальона.

Как же не увидел он голову черного таракана?

Из середины хрупкого черного панциря пялились два огромных мартышечьих глаза. Рот был зияющей красной дырой, из которой змеился длинный раздвоенный тутовый шелкопряд языка. Оттуда же дуло атональным воем. На него опадали чешуйки аммиачной серы.

Из бока черного панциря отрастал ритмичный паралич крохотных черных лапок. Они непрерывно ползали по тараканьему лицу, охорашивая и оглаживая его.

Он торопливо открыл глаза и содрогнулся. Очевидно, бодун еще не закончился. Бандероль он небрежно швырнул на кухонный стол. Широко раскрыв глаза и дошаркав до холодильника, он вытянул оттуда контейнер культивированного земляничного йогурта с мясными тефтелями. Дернув руку вверх, опустошил его содержимое себе в глотку.

– Экер, шызик, ты дома? – Его рассерженный лай отозвался в пустой квартире.

Срать-Христ! Должно быть, Экер по-прежнему в Лондоне.

Паршивый ять.

Паршивая ебучка.

Ну сколько времени нужно, чтоб открыть новое, блядь, отделение «Чайной»?

Разместиться на Кензингтон-Хай-стрит по меньшей мере на две недели, переустроить бывшую пиццерию в новое отделение закусочного эмпория Менга и Экера – плевое дело: неудивительно, что у них с братом никогда не водилось, блядь, денег, – а также ошиваться с этими ребятками из танцевальной группы «Новый порядок» в Звукозаписывающей студии «Британский ряд»; несмотря на их перспективное название и судя по нехватке налички, подразделение британское. Ну почему Экер не мог закорешиться с бандой нормальных краутов?

Винить Экера во всем он все-таки не мог. Сегодня уж лучше сам бы оказался в Лондоне, а не тут – тратить еще одну субботу в Мэнчестере с кучеряшками-пьяняшками.

Кишки его от этой мысли взбрыкнули. Гораздо лучше разгуливать по Сохо, выбирать манго и личи с тележек рынка на Беруик-стрит – это фрукты классом повыше для начинки их бутербродов на ржаном хлебе, совершенно то, что надо для новой торговли здоровьем, обещанной новыми высококачественными чуваками, заселившимися в Кензингтон. Братцу надо отдать должное. Экер знает, как лучше отсасывать деньгу у изобилья зеленых, рассчитывающих жить вечно.

Он почесал в промежности. Его пробило эротической дрожью. Даже в такой ранний час, столь скоро после ночного опустошенья, он был вполне готов к быстрому массажу Сохо… хоть и не жаловался на добрую поживу у Хо-Хо. Как ту девку из Боудена-то звали, она говорила?.. Мизз Айва Желе? Очевидно, боб-другой у нее водился, и она была отнюдь не прочь, хоть на его требовательный аппетит и слегка неопытна. Он едва не ослеп, стараясь угодить ей, и хорошенько разозлился, когда она стала сильно возражать против сочлененья по-собачьи над переполненными мусорками на задворках Китайгорода.

Дело-то он сделал… в итоге.

Изнасилование на свидании – больше ни на что этим повернутым не ебле девчонкам надеяться нынче не стоит.

– Чья-то дочка, чей-то сын. – Одобрительный лик Менга размазался злобной ухмылкою, и он выдохнул жутким шепотком:

Так, мадам, я вам не мельник —

Я сын мельника, мадам:

Пока мельник не вернется,

Я муку вам не отдам.

Солнце вталкивало осколки лазера сквозь плексигласовые жалюзи. Он поднял одну босую ногу на крепкий карниз света. Тело его изогнулось, и он рухнул на деревянный стул. Подтянувшись к столу, осмотрел бандероль. Та, казалось, светилась в фотонных потоках.

Быть может, старушка Королева прислала ему раскрашенную вручную дохлую жопку принца Филипа. Он пустил слюнки. Нет ничего жарче на сей земле, чем анус этого греческого выблядка. Менг провел волосатой лапой по своему вспотевшему челу.

– Просто потому, что мой Джек Дэнни в кучеряшках. Просто потому, что мой елдырь проворен, ять… не зови меня, блядина, «Глянцем». – От одной лишь потуги запеть Менг застонал.

Даже для обычно любящего солнце получеловека такая нескончаемая жара оказывалась перебором. Он себя чувствовал огромной ванной огненного бульона. В его изувеченном теле вскипала кровь, грозя вырваться сквозь кожу развертывающейся красной орхидеей. Он мог придумать множество жарких мест, в каких предпочел бы сейчас оказаться. Мэнчестер в разгар лета – отнюдь не Торремолинос. Предчуя удушающую дневную жару впереди, по его бурой шерсти на спине прошлась колючая тепловая волна.

Он причмокнул.

И пустился в бессмысленное мычанье. Сейчас шестой день недели, и он договорился о встрече с бригадой «Смерть и слава». Его косматая нога приступила к бойкому топоту. Он глянул на стенные часы. Те гласили 10:30. Крепко, подумал он. Губы его отогнулись, позволив пройти злобному дыханью.

Сбросив кружевные трусики, он натянул пару штанишек из «Вулуорта» – такие он видел на Мадонне в выпуске «Топ Попа» на прошлой неделе. Быстро проведя рукой по загривку спутанной своей гривы, он напучил толстые губы и чмокнул своему отраженью в кухонном зеркале. Как он представлял себе, его сходство с Мелким Ричардом или Майклом Джексоном становилось все разительней.

– Красота… – произнес он, чмокая губами, – не сошла с ебального поста. – Придерживая волосы скрученными в начес, он посолил себе большой палец и слизнул быстрым жирным язычком. – Сахар срально-сладкий, – шмыгнул носом он.

Без грима даже розовые очки перегретого получеловечьего воображенья не могли возвысить лицо, что в ответ мрачно глядело на него. Секунду он не мог себя узнать. Ему помстилось, что видит он нечеловеческое факсимиле Мэй Уэст.

Он потряс головой.

В ответ ему подмигнул Кинг-Конг.

Недовольно он отвернулся от себя, и взгляд его присел на бандероль.

– Ладно, – фыркнул он, позволив сальным своим локонам крысиными хвостами обрушиться снова на голые плечи. – Я попался.

Онемелый свет сучьей лампы обвился вокруг расслабленного шаркуна. Менг вообще происходил из расы шаркунов. Его толстая гусацкая шея извернулась. Настороженно глядел он на посылку.

– Больше, блядь, ни слова. – Вперед вытянулись его тяжкомышечные руки. – Чтобы поумнела жопа, мудрость в муди накачай. – Вокруг стола он перемещался, как пьяный балетоман. – Так… – Он схватил пакет. – Что у нас тут?

Взял его в руки – и пошатнулся от веса бандероли.

– Кровь божья! Тяжелей, чем амазонский дилдо.

Посылка выскользнула у него из рук на стол. От удара в упаковке образовалась дыра.

Изнутри понесся безумный йодль. Менг заподозрил, что здесь дело в микросхемах.

– Ползучий Исусе! – чуть не подскочил он.

Йоделы смолкли почти так же быстро, как зазвучали, и повалил охряной дым. Из тучки дернулась насекомая голова размером с человечью и осклабилась ему. Получеловек замахнулся на нее кулаком, но голова увернулась и быстро скрылась в дыму.

Вот из него же затанцевало несколько глаз на длинных стебельках, и голова возникла опять. Глаза втянулись и сели гроздью над сине-зеленым клювом. Голова походила на кошмарную карикатуру Фрэнка Рэндла, старого собутыльника Хоррора еще в их мюзик-холльные деньки. Сам Король Твист!

Не успел Менг собраться, как туман рассеялся, явив пузатую фигуру. Фигура эта примостилась торчком на теле в форме граната, расшитом осколками серебра. Он видел, что это, очевидно, автоматон, и впечатленье его усугубилось, когда фигура задвигалась. Она медленно пошевелила членами, и от ее дерганых симулякрамированных движений обрела вид роскошный и дурацкий.

Менг дернулся и вздрогнул. Автоматон во много раз превышал размеры посылки. Как же мог один человек доставить это к его дверям?

– Гори тампон! – Он стер со лба дорожку холодного пота. Несмотря на палившее снаружи солнце, температура в кухне, казалось, падала. Он никогда не слыхал о машине, которая могла бы увеличивать собственные габариты и вес тела. Кто-то, подумал он, обдувает Порчфилд-сквер скверным ветром. Какого хуя подобное всегда происходит с ним, когда этой Пизды Экера нет дома?

Из насекомой головы вытянулся единственный зловещий глаз и завис подле него. В основанье вздутого пуза фигуры возник раскол. Трещина расширилась, обнажив кончик белой раковины, и та начала оседать. Наружу выскользнуло яйцо с тараканом, прицепившимся к одному его боку, и разбилось на кухонном столе. Воспарило еще одного облако аммиачного пара.

– Ебать Понтифика! – подавился Менг. – Что за ятая вонь! – заорал он, поспешно ретируясь. – Да у тебя в ебаной жопе, должно быть, сдохла больная крыса-спидоносица!

Из разбитого яйца волной засочился желто-зеленый клей, и кухня быстро заполнилась новыми сернистыми парами. Когда же марево рассеялось, и Менг протер слезившиеся глаза, фигура исчезла. От нее осталась лишь густеющая лужица.

Его обволокло тою же блескучей пылью, что покрывала и почтальона.

Едва получеловек поднял власатый свой кулак, дабы изучить эту жуткую флокуляцию, взор его привлекло какое-то движенье в клею. Несмотря на вонь (а может, и из-за нее), он сунулся главою поближе к тошнотворной луже. От ее колеблющейся поверхности отлетели куски нефрита и меди, а затем на свободу пробилась крохотная рука – не больше пупсовой. Ручонка помесила воздух, ощупывая его текстуру. Вильчато зашевелила она перстами и медленно завращалась по кругу.

– Адские бубенцы! – Большие глаза Менга распахнулись еще шире, и рука едва не впорхнула ему в радужку. – Бить-гнобить!

Миниатюрный член был человеч и жив. Кожу его оспою усеивали открытые язвочки. Сквозь тонкий шпон истощенной белой плоти ясно просматривались кости. Менг незамедлительно распознал симптомы рака. Волосня у него на спине шевельнулась волной, а пальцы на ногах съежились. Хоть ноздри его полнились запахом эфира, в него втекла вонь склепа.

Из клея плутовато выдернулся крохотный человек – не крупнее ебаной минутки. На нем был зеленый камзол с серебряными бубенцами на обшлагах. Ярко-золотые панталоны, украшенные фестонами кислицы и сладкого укропа, были заправлены в пару кожаных сапог по колено. На голове набекрень сидел черный берет. Лицо было бледно и все истатуировано патиной язв. Только пылкие яркие глаза человечка, мгновенно узнаваемые, являли признаки здоровья.

– Zwillinge.

То был голос, который он научился любить, которому доверял в черные дни ВИЦА.

– Ползучья богоматерь! – Получеловек сделал шаг назад. – Великий Волшебник ОЗвенцима, – пролепетал он. – Набоб Хромовой Смерти. – В кои-то веки он едва не лишился дара речи. – Еть-мою-клеть!

Голос Менга, похоже, исторгался из отдаленной каверны.

– Это ж Его-Блядь-Величие!

Пред взором его проплыло миниатюрное личико доктора Менгеле, и он рухнул на кухонный пол в полуобмороке.

Он лежал навзничь полупарализованный, а голую кожу ему холодили плитки пола, и пялился на огромный лунный диск солнца. Жаркие тучи тумана Аушвица вскипали на Порчфилд-сквер. Кухонное окно начало запотевать, а с высоты стола резкий голос провозгласил:

– Ach bein mein safoführer hemmel das einermann!

При помощи первосортной пуповины, которую он, как влажных угрей, вытянул у себя изо рта, крохотный человечек опустился с кухонного стола на пол и медленно направился к простертому телу Менга. Вот минутмен взобрался Менгу на левую ногу и стал пробираться по его телу наверх.

– Иной народец, – всхлипнул Менг словно бы во сне. – Мартин Эймис. – Он ощущал, как в грудь его вдавливаются крохотные пятки. – Их же только, блядь, любить, нет?

– Я никогда не держу обид, – продолжал жидкий электронный голос человечка, уже по-английски. – Я делю их с другими, и чем больше – тем лучше.

Не шевеля головою, Менг глянул ниже – и как раз успел заметить, что человечек возник из-под его щетинистого подбородка.

– Забияка, тебе привет от Лорда Подмозгопрометья. – Ползучий человечек подобрался и уселся ему на переносицу.

Менг сощурился ему. Имя не значило ничего. Может, кто-то из халявных контактеров Экера?

– Ты не спишь, дорогой мой Менг? Ай-я-яй, как ты изменился после… э-э… старых добрых деньков! Да ты ль это вообще. Wir nichts wissen können, и ты ничего не ведаешь ни о Маунтджое, ни о Мейзе?

Теперь уж Менг усомнился в том, кто этот странный гость. Мелкий человечек разговаривал на непостижимой смеси выговоров, нереальной и небесной, иногда напоминая Менгу лорда Хоррора, либо Хорророва брата Джеймза, либо Уильяма Джойса, либо ирландского болотохода, либо самого Диавола. А в иные разы в нем раздавались знакомые отзвуки Ангела Смерти.

– Die Juden sind unser Unglück.

Фигурка склонила набок голову, дожидаясь ответа. Уста Менга оставались запечатаны.

– В исправительную тюрьму Маунтджой. В узилище Маунтджой! Сажай и возрадуешься. Вот, значит, как оно теперь, а? Per speculum in aenigmate. Нет? Как ты мог… – Он стащил с головы берет и жестко хлестнул им Менга по носу. – …ты, чьи наслажденья мелки, а помыслы еще мельче?

Получеловек глотал слезы.

– Вот, блядь, то-то и оно, мой дивный гусенок. – Из фигурки исторгся жидкий смешок. – Вечно молчком, когда удобно, еще бы.

Голову Менга потрясла еще одна волна тошноты, и он ощутил, будто проваливается в глубокую яму.

Три дня назад, ровно в четыре часа утра он пробудился от унылого сна. Освещенная лучом слабого рассветного солнца, поверхность кожи его приобрела оттенок поблескивающей мертвой лужи. Зловещего покалыванья в загривке хватило предупредить его, и он оперативно вышвырнулся из теплых простыней.

– Негритосов чую, негритосов чую! – Он подскочил на кровати и запел во весь голос. – Их тут, блядь, целое гнездо, тяжким маслом, густо, как Варавв.

Он вспомнил, что стоял голым у своей кровати, шатко покачиваясь, широкая грудь его пульсировала, а он ощущал тошноту от «горячих собак» и пытался прозреть что-то сквозь паутину дымки тающего сна.

Харкнув в ладонь и растерев теплую мокроту по глазам, чтобы в них прояснилось, он заметил, что в постели лежит серожопая Рыжая Луни, съежившись и сложившись.

Рыжая была существенным шаром сала – как минимум в половину собственного веса Менга, – и лежала в компактной для сна форме. С уст получеловека сорвался рык. В кои-то веки он знал, что накануне ложился в постель один.

Он утопил кулак в сале – на ощупь оно было плотным, словно громадный ком хорошо пожеванной резинки, – затем выпростал руку на волю. Движенье извлекло тихий чвак. Он раскрыл руку. На его ладони покоилась дюжина фуксиновых совиных катышков.

Рыжая, не поколебленная ударом, была недвижна и тиха, ее кожу покрывала стайка крапчатых кровавых волдырей. Пара черных легких, плоских и шести дюймов в диаметре, почти неощутимо сокращалась, свисая из центра каждого волдыря сдувшимися воздушными шарами. Легкие медленно расширялись, танцуя вместе с рыбками. Они втягивали зловонный воздух его спальни, после чего без единого звука извергали его обратно.

Он вспомнил, как подумал, будто ком сала напомнил ему на какое-то грязевое оригами Билли Батлера – только ожившее и оказавшееся у него на кровати. На самом деле, чем дольше смотрел он на сало, тем аппетитней оно выглядело, а от вида его сжимались эротические волоски внизу его ляжек.

Из Могучей Луни испустился быстрый пук сладкого парфюма, словно сало подспудно ощутило перемену в его эмоциях.

– Эсте Лаудер, – попробовал угадать Менг, сосредоточенно нюхая воздух. – «Черная вдова».

Он уселся в углу собственной кровати, размышляя, и указательный его палец упокоился на жире его нижней губы.

– Так.

Все придумав, он скользнул всею своею тушей в постель и накинул одеяло с Паровозиком Томасом на них обоих – себя и сальную оноплазму.

– Мой маленький гомункул, – прошепелявил он, как мог, изображая Нодди. – Если ты из меня, то ты, блядь, моя, и я намерен дать тебе кусочек чатни, который в спешке не позабудешь.

Жирною луковицей хер его встал по стойке смирно.

– Кермит пришел! – проворковал он.

– Паадъ-ём! – издалека донесся до него полузнакомый глас.

– Спокойной ночи вам, детишки, где-блядь-вы-б-ни-были. – На него вдруг навалилась неостановимая усталость. – Яти мелкие, пейте свой «Овалтин».

У него чуть сердце не надорвалось.

– Мамуля, – всхлипнул он.

Глаза его уже закрылись, и он соскользнул, почти что без сознания, в сало, и хуй его зарылся на целый фут в эту дрянь. У него было такое чувство, точно тело его хлещут кожаными крылами. Он был уверен – хитрая кровь оставила его.

– Падъ-ём, кому грят! Перед глазами у Менга все поплыло. Его будто перегнули, взмахнули им и швырнули на огромное расстояние. От дыханья холодного зверя, охотника на мясо, хуй его вздулся, и по трубе заколобродил магнум сливочной спермы. Засим последовал плотный жалобный взвой, тоненький, как призрак Хенри Джеймза. И тоже затем растаял, и странное приятственное ощущенье у него во чреслах сменилось болью, затмившей собою солнце.

– Ём, грю!

– Uno джин, per favore, – заказал Менг, сплетая ноги и раскрывая глаза.

В ответ на него пялился Менгеле. Крохотные ручки доктора щипали его за щеки. Не переводя дух, он твердил свою кретинскую панихиду:

– Ём… ём… ём…

Менг похлопал глазами – показать Менгеле, что и впрямь его услышал.

– А, ты снова в деле! – Похоже, Менгеле стало от этого легче, и он протопал по лицу Менга, покуда его крохотная фигурка опять не облокотилась на широкую переносицу.

С трудом получеловек скосил глаза. Он по-прежнему лежал у себя в кухне. Из окон, ныне свободных от тумана, солнечный свет бил в его неподвижную фигуру. Он понял, что без сознания провел, должно быть, некоторое время.

– Лехче тельцем, ближе к дельцу! – Выпрямившись, Менгеле дотянулся до одной длинной пряди волос Менга и схватился за нее. На ней он с размаху пролетел у Менга над щекою к уху и устроился там на мочке. – Сладенький мой, я расскажу тебе кое-что до крайности важное, а чтоб у тебя не было хлопот с запоминаньем – оно поступит тебе прямо в подсознание. То место с бесконечною окружностью. Я слыхал, объем памяти у тебя еще меньше, чем раньше. Штука в том, что когда я закончу тебе все излагать, ты совершенно это забудешь. Через полчаса проснешься и не вспомнишь, что я говорил. Есть, конечно, и ключевое слово, и когда ты его услышишь – наверняка вспомнишь мое сообщение. Не могу сказать, что мне это было в радость. Ты готов?

Губы Менга искривились. Лишь слегка повернуть голову – и я перекушу эту мелкую ебучку напополам!

Доктор схватился за края его ушной раковины и заглядывал в глубины. Говорил он нечеловечески быстро, как цифровой магнитофон на перегрузке, его резкий голос был высок и скрипуч.

– Дорогой мой Менг. – Острые зубки доктора покусывали ухо получеловека. – Существует два вида близнецов – однояйцевые и двуяйцевые. Близнецы, рождающиеся из одного яйца, всегда идентичны, как во внутренних своих проявленьях, так и во внешних, и обычно бывают одного пола. Их называют полными, однояйцовыми или монозиготными. Близнецы, рождающиеся из разных яиц, напоминают друг друга во внутренних и внешних своих характеристиках, скорее как братья и сестры. Они не совершенно идентичны и примерно в половине случаев принадлежат к различным полам. Известны они как двуяйцовые, разнояйцовые или дизиготные близнецы. Менг и Экер принадлежат к последней разновидности, но их пришлось разъединить хирургическим путем…

Менгеле тарахтел. Мягкие интонации доктора усыпляли – как бывало в те давно ушедшие дни в лагерях Аушвиц и Биркенау. Как и тогда, Менг не мог сдержаться, чтоб не заиметь себе еще один полный и гордый стояк. Красный Дебоширский туман тогда про-Клайв-Баркерил у него перед глазами, и он, впадая в бессознание, умелся в Сон Затрансованных.

А когда пробудился, вокруг не оставалось ни следа ни посылки, ни ее обитателя.

– Мейз… Мейз… Мейз… – Дальней кодой отзвучивали слова.

Он не уверен был, не приснилось ли ему все это. Случай отнюдь не необычайный, как он обнаружил, если всю ночь наливаешься ссаками.

Но вот в чем он был уверен – что бы Менгеле ему только что ни сказал, оно тотчас станет бессмысленным и незапоминающимся, какими были слова его в болотах Освенцима. Доктор был человеком действия – если иголочки его не прокалывали плоть, можно было на что угодно спорить: он бесцельно тратит время (ровно так же, как много лет он это делал в Южной Америке).

Взглядом Менг отвлеченно пробежался по одежной вешалке с трико от Иссэя Миякэ, еще влажными после излишеств ночных ссачных небесей.

Падучая вода в итоге погубила много хороших людей.

Он снова посмотрел на кухонные часы. Теперь на них было 11:00 утра. Суббота, и он уже определенно опаздывал. Он выпил шесть «Особых Заварок» одну за другой, затем час провел, пристроившись перед своим гримерным зеркалом.

– Выплывай, любовь моя.

И медленно, но нелепая дива, столь любимая менгетками, начала проступать.

Глава 2

Отъебись от Бобби Сэндза

Пороховой суп

Он был немочью, и граждане Мэнчестера отнюдь не тупили. Когда Менг выходил на их улицы, они расступались пред ним, как Священное море, и нынче утром делали это с предвкушеньем. Его черные пластиковые сапоги на высоком каблуке выстукивали вневременным семафором по их мостовым. Головной убор из яркого плюмажа перьев танцевал широким головокружительным фанком над его компактной фигурой. О его куртку из мятой кожи прибоем билось разнообразье блистающих кинжалов и крутильных ножей, собранных вместе на кольце бечевки. На шее он нес ногу черного. Под мотком кричащего грима его обезьянье лицо оставалось бездвижно.

Менг шел в состоянии рассеянного эротического напряженья, прокашивая нахальную полосу сквозь толпы покупателей. Он снова в деле, и со свежим нахлывом удовлетворенья замечал он признаки того, что Мэнчестер к нему готов – боязливый пристальный взгляд, понимающий мырг, искренний приветственный вопль и хлоп по широкой спине.

– Утро, мисс Менг! – Зная, с какой стороны хлеб намаслен, управляющий Музыкальным центром «База данных Динзгейта» почтительно кивнул ему, когда он про лязгал мимо. Менг был тут ценимым завсегдатаем. – Ваш Болонебой приехал вчера из Кэнетикэта… – крикнул он в спину Менга, – …так что когда будете готовы.

– На лед положь. – Не прерывая шага, Менг вздел большой палец. – В понедельник заберу. – Ему всегда нравилось, если его на своем районе узнавали собратья-предприниматели. Их опыты вступленья на денежный рынок превращали их в маловероятных союзников. Управляющий «Базы данных» всегда являл щегольство в части усов – очень стильные, очень Хитлерианские. И опока крепкая. Хоть на самом деле и не Менгов тип.

Но все равно приятно знать, что лишь толкни – и будет твой.

Он просиял и поддернул оранжевую мини-юбку. В нескольких ярдах дальше по улице он нечаянно споткнулся о сгорбленную фигуру Бомжихи Пинтуриччьё, обосновавшуюся подле универсального магазина «Кендал Милн» со своей тележкой из «Сейфуэя», нагруженной грязной стиркой, накопившейся за два года.

– Мадам, – подчеркнуто выразился Менг, качнувшись во весь рост. – Приношу свои извиненья за то, что хожу по мостовой. – Он попытался выправить стрелку на своих драных нейлонках. – Что скажете?

Женщина не ответила. Казалось, она не ведает о том, что перед нею высится Менг.

– Ну и ладно, – сказал Менг, заполняя паузу. – Это я виноват, никаких обид.

Он хихикнул и почесал промежность, увидев в сем возможность порепетировать.

– Как насчет… – напыщенно объявил он. – Подходит этот кент к чувихе в пабе и говорит: «Хотел бы я залить тебе в попца бочкового "Гиннесса" и все выхлебать!» Тетка подбегает к своему мужу такая: «Ты знаешь, что мне только что сказал этот грязный ять? Что хочет налить мне в попу "Гиннесса" и все выпить!» Муж такой кружку отставляет: «Ты считаешь, я пойду выяснять отношения с чуваком, который выпьет 28 пинт "Гиннесса"? Да ты ебанулась!..»

Бомжиха не поднимала головы. Менга это не смутило – он ухмыльнулся и покружил заскорузлым пальцем себе по обезьяньему лбу.

– Ну тогда вот такой? Молодой белый чувак идет на свиданку с черной блядью. Неуклюже обжимаются чутка в темном переулке, и вьюноша шепчет: «Мне б сейчас хотелось маленькой пиздешки», – и вынимает свой довольно скромный хуй.

«Мне тоже, – вздыхает шлюха. – А то у меня, блядь, здоровая, как ведро…»

Менг договорил и замолк в ожиданьи.

Пинтуриччьё подняла голову и оделила его сокрушительным взглядом.

– Отъебись, пидар!

– Спасибо, цветик. – И он сделал низкий книксен.

– Эй, Рыбья башка!

Голос раздался непосредственно из-за спины. Не успел он продолжить, Менг сделал пируэт и воткнул кинжал в мягкое горло. Лезвие он вбил жестко.

– Пиздюк! – Уста Менга отворились, рявкнув, и он опустил к мостовой кинжал, на чье острие по-прежнему был насажен предполагаемый попрошайка. Обеденные покупатели и гуляки огибали эту маленькую драму, не моргнув глазом.

– Менг… – Мягкие мужские руки возделись и нежно коснулись его.

Солнце мигнуло.

На земле лежал худоликий юноша, глядя на него в печальном удивленье.

Всего мгновеньями раньше он и его собратья-кассиры из Мидлендского банка, выйдя пообедать, наблюдали, как Менг прошествовал мимо. Друзья взяли его на слабо – подразнить получеловека. Поскольку он всю неделю обслуживал Менга мелочью для его кафе на Динзгейте, то и решил, что немного игривой болтовни с самым знаменитым клиентом этого банковского отделения не будет воспринято слишком уж всерьез. Дурной ход, запоздало подумал он, пока кровь струилась из его шеи и собиралась у кромки воротника. Лицо его как бы провалилось в себя, уже отлетев от всего человеческого.

Ломтик солнца отрезало облачко, и с неба слетел мятный свет, тут же скрыв лицо Менга в тени.

Не уделив вьюноше более ни единой мысли, он вытащил кинжал, слегка подпрыгнул и скакнул. По его большому взрослому телу текла кровь проказливого ребенка.

Через дорогу от получеловека, на углу Кинг-Аркейд и Динзгейта сторожко наблюдали двое полицейских.

– Что ж, Алберт, если ветер дует туда!..

– И не говори, блядь! – ответил его коллега. – Пойдем. – Оба они заспешили курсом к околотку на Бутл-стрит.

– Несколько часов в столовке будет безопасней. – Он надвинул шлем на самые глаза.

– Пусть ебучка своих мочит. Если слишком распоясается, шеф Мокрый взвод с Моссайда вызовет.

Они знали, что Менг направляется к Пиккадилли-Гарденз. Явившись утром на работу, они исполнились решимости назначить этой округе нижайший приоритет на все их оставшееся недельное дежурство.

С безопасной дистанции полицейские осмелились один последний раз глянуть на Менга. Получеловек пересекал Динзгейт на Маркет-стрит. Вокруг него в воздухе поблескивало и потрескивало кольцо фейской пыли. Лицо его смотрелось, как нужник в волдырях. В сжатых кулаках кружили два рассерженных кинжала.

– Мисс Менг, поступили ваши Ебучие Собаки. – Приказчик из «Радио Напрокат» стоял у основанья автомата с газировкой у своей лавки и помахивал товаром, о котором говорил, над головами сновавшей толпы. – И те Манхэттенские Аудиобесы, что вы заказывали, – мы их только распаковываем.

– Понедельник! – донеслась до приказчика отрывистая команда Менга. Его в сей момент интересовало лишь одно аудио – кровь. Она, да еще стерео-напевы боли.

Перламутровые глаза Менга были устремлены вглубь – они искали неизбежного изнуренья, к коему он стремился всегда, проходя мимо почернелой звонницы Мэнчестерского собора, что высилась ныне из марева автомобильных выхлопов. Над его внешностью посмеялись двое рабочих, чинивших дорогу перед зданьем, – он метнулся к ним наскоком, и лезвия его впоролись в плоть.

– Езус Ист! – Из одного полисмена вырвался фаталистический всплеск дыханья – он понудил своего коллегу чуть ли не бежать. – До чего ж я, блядь, ненавижу субботы. – В сотый уж раз он задался вопросом, зачем вообще поступил в ту полицию, где в Англии самая высокая смертность.

А дальше по дороге Менг испустил торжествующий вопль, вздевая в кулаке отсеченную голову. Внезапным балетным выпадом пигмейской своей фигурки он пнул эту голову ввысь. Выпрямившись и причмокнув губами, он прогулочным шагом неспешно двинулся дальше и у Банка Ирландии свернул направо.

– Не мышиная, блядь, возня, мои маленькие профилактики. – Он достиг «Арндейла» и вознамерился зайти внутрь.

– Мышь? Это кто меня позвал?

Из толп донесся чей-то бодрый писк. Возникло привиденье мелкой акробатической фигурки с шаровидной головой, торчащими ушами, любопытным носом и общим видом покорителя.

– Ебать-чернеть – Мики! Мики-Мыш! – Менг расправился с парой средних лет, перегруженной покупками, что ковыляла у него на пути. – Пизда ты липкая, ты как сюда попал? – Один кровавый кинжал он вложил в ножны и протянул руку.

Мики-Мыш схватил лапу Менга своими белыми перчатками и энергично ее потряс. Его черное туловище туго вписывалось в красные шортики пузырями, а крохотные ножки были втиснуты в большие аппетитные желтые башмаки как бы из теста.

Менг обхватил мышь своей крепкой рукою. Он по-настоящему обрадовался своему старинному приятелю.

– Эй, я в последний раз, блядь, тебя видел во Флориде. – Он заметил, что руки у Мики по-прежнему трехпалые. Компьютерными технологиями его не модернизировали, и мышь от этого смотрелся лучше. Его фигурка до сих пор пыхала этим техниколорным блеском 1930-х годов. – А Минни тоже тут?

– Еще б, – пискнул Мики. – Машина разве ж ездит без шофера? – И Мыш ткнул тощей ручкой в полумрак входа в торговый центр «Арндейл». – Ищет там «Маркса и Спенсера». – Мики повел глазами.

– Ну, в этой крысиной норе… прошу прощенья… она их не найдет, – парировал Менг, сообразив, что оговорился. Нос Мики все равно дернулся. – Его мусульманин строил, – саркастически добавил он. – Прошу прощай. – Менг выпустил плечо Мики и присел пониже. Затем крутнулся на месте и одним взмахом левой всадил снизу вверх кинжал в живот охраннику «Арндейла», который только что выволок на улицу из здания за ухо молодого воришку. Не вымолвив ни слова, охранник рухнул на колени и опрокинулся ниц под ноги покупателям. Через секунду труп его уже бесцеремонно пинали по всей Маркет-стрит, и в итоге он упокоился у ног старого черного попрошайки, игравшего на банджо; тот быстро стащил с него мундир.

Менг поднялся и надул грудь. Полопались вены. Зрелое тулово его содрогнулось.

– Марксы с Искрами вон там… – Он кивнул в направленьи Динзгейта. – На углу… где вон тот негритосский шумовой оркестр играет.

Его обезьянья фигурка поспешно станцевала. Ногу он приподнял и двинул ею меж лопаток молодой женщины, раскраивая ей позвоночник.

– Так что, – продолжал он, – привело тебя в эту божью задницу? Только не говори мне, что наша блядская погода.

– Не-а, – отвечал Мики. – Хотя тут жарче, чем дома, это как пить дать. Что сталось со знаменитым мэнчестерским дождем? – Он умолк и поглядел на небо. Кучевых облаков там наблюдалось отсутствие, не считая какого-то хмурого пыха, что катил по небосводу ни шатко, ни валко. Менг проследил за его взглядом и удостоверился, что этот клок повис в аккурат над Порчфилд-сквер.

– Сказать тебе правду, – перчатки Мики описали круг перед лицом Менга, – мы приехали сюда, потому что в Дизниленде творится слишком уж много диковин.

– Да ты чё! – расхохотался Менг. – Ты мне на Тома-Рога- на-шестке вешаешь. Уолт что, нашел дыру в кармане?

– Нет, все по серьезу. – Искренность на лице мыши усугубилась. – Туристы раньше сматываются. Каждый день публики все меньше… Минни то же самое почувствовала… пора было в отпуск. Куда-нибудь, где прозаично и нормально. Поэтому Старая Родина как выбор была очевидна. Мы всю программу откатали – повидали Шейкспиэров Эйвон, грезящие шпили Оксфорда, Барбикэн, Озера и пару фабричных городков, отчего сейчас мы и в Мэнчестере, а к тому времени, когда вернемся, Санитарные отделы, может, на заднем дворе все и вычистят, так сказать.

– У вас в Дизниленде проблема с отходами? – фыркнул Менг. – Обалдеть. Помнишь, последний раз, когда мы там были с Экером, нас не впустили в блядские Золотые Ворота. Нежелательные элементы, сказали, таких не берут ни в негритосеры, ни в ККК. Я себя прям Ангелом Ада почувствовал – или черным мальчонкой, или еще какой падалью.

– Ну, – подтвердил Мики, – но я разве за вас слово Уолту не замолвил?

– В смысле – льда в жопу этому старому пиздокрюку напхал? Мы услуг не забываем. – И как бы запоздало Менг добавил: – Обид тоже. Тебе взять «Тутти-Фрутти»?

– Еще б, – отозвался довольный Мики. – Хотя так перестану думать о насекомых и животных, что лезут из Миттельмарша.

– Что! – воскликнул пораженный Менг.

– Тараканы! – Лицо у Мики омрачилось. – Тыщами привольно бродят по всему Дизниленду. Куда ни глянь. Да еще и blatta orientalis. Ногой не ступишь, чтоб без хруста. – Мышь передернуло. – Хуже ебаного Аушвица, помнишь? – Башмаки его сплясали. – В минувший вторник трупьем воняло так, что я уж думал – сейчас Менгеле по Серпантину в Волшебную гору поедет. Половина Евро-Дизни похожа на Аушвиц образца 1943 года – истребленье так себе замена хорошим каникулам. Менгеле с каждым днем все ближе. А на «Славу никербокеров» не разведешься?

– Мики! – откуда-то из «Арндейла» донесся тонкий тревожный голосок. – Где же ты, во имя Небесей?.. Черт бы тя… Я заблудилась.

– Ой, это Минни. Чуть не забыл, она не умеет ориентироваться в про странстве… прости, Менг… как-нибудь в другой раз. – И Мики скрылся в толпе. Но голос его еще звучал, хотя все слабей и слабей: – Подступает, знаешь? Но тут все равно чисто, пока. Тебе покуда не надо волноваться… приятно было свидеться. Как в следующий раз во Флориде будешь, заскакивай, слышь?

– Постой! Постой! – Менг перецепился через чью-то ногу и растянулся на земле. Подскочил. – Я хочу с тобой поговорить. Я Менгеле видел сегодня утром, блядь, – и ятого таракана на яйце. Божья отрыжка! – Он снова упал, стукнувшись головою о чье-то колено. Кинжал его метнулся вверх, и на спину ему упало чье-то тело. Он с трудом поднялся. Тело соскользнуло с него на пол, и он капризно вогнал высокий свой каблук в податливую плоть. Услышал, как чпокнула проткнутая слива.

А когда огляделся, мыши нигде уже не было. Исчезла так, словно ее тут никогда и не бывало.

Напрягая зренье, Менг вглядывался в дали Маркет-стрит. Торговый центр выстроили на склоне, и он смотрел поверх бессистемно перемещавшейся толчеи, но от его маленького друга не осталось ни следа.

Он помедлил, засекши неожиданное движенье.

Впереди мерцал жуткий мертвый свет – в вышине над универсальным магазином Льюиса. Возник огромный мужчина, одетый в серое, ростом двадцать-тридцать футов – он стоял, покачиваясь. Высился над головами покупателей, не обращавшими на него ни малейшего вниманья.

– Это что тут опять за хуйня? – озадаченно покачал головою Менг. Он прищурился и посмотрел на фигуру, прикрывая глаза чашечкой ладони.

Хотя солнце било из-за человека, Менгу все равно удалось различить в его фигуре почти все. На нем была старая шинель. Его аккуратно и ровно препоясывал песочно-бурый ремень с притороченной тесьмой. На голове восседала широкая треуголка, отделанная черным. Левой рукою он вздымал ввысь длинную фенийскую винтовку.

Вот человек повернул полузнакомое морщинистое серое лицо и нагнулся вперед. Выжидающе заглянул за угол, в Пиккадилли-Гарденз. Менг почувствовал, как у него сжались яйца.

Инстинктивно он знал, что человек этот ищет его.

– Отъебись от Бобби Сэндза, – пробормотал он, щупая свой клинок как бы в смысле обороны. – Никакой, блядь, больше ирландщины.

Под шляпой лицо гиганта теперь попало в тень и стало неразличимо – его вымазало белым мелом. Вокруг него воздух жутко месился и дальше. Возникли колеблющиеся образы. На плечах человека деревянные скелеты производили украдчивые ритмичные движенья. К краям его треуголки, казалось, льнули фигурки из соломы и глины и пощелкивали пальцами. Безглавые боги, некоторые – матово-белые, иные – сияющие яркими цветами, – тишком выбрались ниоткуда и принялись щелкать по отделке его шляпы перфорированными ножницами.

Из взрезанной треуголки вылетели тысячи крылатых жуков и взмыли в мэнчестерское небо. Фигура пошатнулась и качнулась вбок – тьма движущихся насекомых вынуждала его падать на верхнюю половину магазина. Словно приклеенный, он прижимался к стене зданья. Набегавший потоп насекомых быстро покрыл стены и окна жужжащею черной сетью.

С большим усильем фений оторвался и снова встал прямо. Его сотрясала паралитичная дрожь, а шинель мрачно трепало ветром на его тощем теле. Насекомые стремились из головы его нескончаемым потоком и гнездились в темном потомстве Садов.

Казалось, сбегавшие жуки опустошали этого человека. Он медленно качнулся вперед, опираясь руками о головы проходящей толпы, чтобы не упасть, его белое лицо стало паутинным и туманным. По собственной своей воле длинный ствол его винтовки задрался в воздух и навелся вдоль торгового центра, словно бы выискивая Менга. С лязгом винтовка выпала из его руки, и в тот же миг одеянье человека стало взметаться и складываться внутрь. Из него продолжали вылетать насекомые. Он сокращался в размерах, сдувался, как проколотый воздушный шар. За несколько минут он совсем скрылся с глаз Менга, зловеще погрузился в толпу, оставив по себе лишь тончающий поток черных крыл, трепещущих над улицей.

– Ну да, нахуй! Пошел я отседова! – Менг провел решительной рукою себе по лбу. Наощупь влажно. Все тело его смазалось потом. Он повернулся и быстро зашагал туда, откуда пришел, а высокие каблуки раздраженно щелкали по мостовой.

Человек суеверный, Менг никогда не медлил, если ему попадались зловещие знаменья.

Что-то, подумал он уже вторично за день, определенно не в порядке.

Либо так, либо эль и надругательства над собственным телом наконец его догнали. Никогда еще жуткие глюки у него не были такими красочными.

– Отныне только блядская сассапариль, – громко произнес он, но без решимости.

Немного помолчав, добавил:

– Наверно.

Слишком догматично относиться к поспешно принятым решеньям никогда не окупается. Его юбчонка задралась от звучного пука.

Он решил двигаться к Пиккадилли-Гарденз маршрутом зулусской атаки «буйволиный рог». Маршрут этот огибал толчею и шел вдоль Шудехилла, сквозь кроличий садок обанкротившихся домов моды вокруг Дейл-стрит, мимо таверн и ночлежек Олдэм-стрит, порнолавок и красных фонарей Ньютон-стрит и вверх по задней автостоянке к железнодорожному вокзалу Пиккадилли. На станции имеется специально выстроенный тоннель Метро, который приведет его прямо к его гримерке без лишних чужих глаз.

Издали донесся разозленный рев автомобильных клаксонов. К своему удивленью, он не видел в воздухе ни единого крылатого жука. Они, как и человек их породивший, исчезли.

У Дома-Телекома за ним по пятам увязался крупный ротвейлер, стал на него бросаться, и он пять суетливых минут провел за извлеченьем когтей у того из двух передних лап.

Втащив могучего зверя в вымощенное плиткой парадное, он присел на корточки и, не обращая вниманья на его лязгающие челюсти, проделал по глубокой ране в его задних лапах. Из собаки забила дробная кровь – на электронные двери зданья, отчего те стали мелизматично-истошно открываться и закрываться. Менг срезал каждый коготь с лапы индивидуально, запихивая белые обрезки кератина в перемалывающий рот свой и по ходу дела все время насвистывая.

Мрачно жуя, он встал и пошел дальше.

Когда же достиг тележек с овощами-фруктами, выстроившихся на тротуаре у Муниципальной парковки Тиб-стрит, один лавочник – вылитый мистер Выпечка, Ричард Хиэрн для тех, у кого на важные фигуры в жизни долгая память, – в жилете цвета ржавого железа, рукава рубашки закатаны к костлявым локтям, швырнул Менгу «Бабулю Смит» и крикнул:

– Где твоя другая половинка, пацаненок?

Голова Менга крутнулась.

– Ятю повезло, он в Лондоне.

Яблоко он поймал, быстро заполировал о бедро и вгрызся. Почувствовал, как во рту у него зашевелился жирный червь.

– Сранцы! – Он расхохотался и отхаркнул жрачку на мостовую. – Сходи прогуляйся, сволочь мелкая! – Его высокие каблуки вытоптали из него жизнь.

– Плохой попался, парниша? – мимоходом осведомился мужик.

– Еще какой, блядь! – Менг ковырнул в зубах.

– В каждой бочке есть, – продолжал лавочник, незаинтересованно заворачивая в пакет дюжину помидоров для улыбчивой домохозяйки. – Всего пару бобов дай нам, дорогуша… славный денек, нет? – Очередь ожидающих дам деловито продвигалась.

Добродушно Менг швырнул гнилое яблоко обратно, и оно отскочило от головы лавочника. Он был доволен, что в изменчивом мире «Бисмарк» продолжал соответствовать своей кличке.

За все эти годы гнилые фрукты Бисмарка потопили сотни покупателей. Его ползучие хитрость и коварство почитались собратьями-лавочниками. Легенды гласили, что хотя совет слал ему сотни повесток по Акту о гигиене, Бисмарку ни разу ничего всерьез не предъявили. Теперь магистраты даже отказывались выписывать ордера на его имя – к вящему беспокойству семейств, переживших кончины родных и близких ввиду поеданья фруктов, купленных с его прилавка.

К середине дня, как это ни парадоксально, с его прилавка все сметали. Это раздражало конкурентов – им приходилось дожидаться, пока он закроется, и лишь потом открывать свою торговлю товарами несколько более высокого качества.

Бисмарк довел со своими фруктами искусство Русской Рулетки до совершенства, и публике не терпелось пережить ощущенье опасности, неизменно возникавшее при покупках у него.

Когда он успешно отбил сотое обвиненье, «Мэнчестерская вечерняя хроника» напечатала материал на первой полосе. Тем же вечером он устроил грандиознейшую уличную вечеринку – круче, чем на День победы в Европе. Празднующими перекрыло движенье от Кэннон-стрит до Пиккадилли, и Бисмарк щерился и гордо вышагивал в толпе, как герой. Федерация лавочников провела импровизированную церемонию и вручила ему диплом Свободного Смитфилдца за его труды по пропаганде их ремесла среди широкой публики.

Если некоторые его коллеги-торговцы и думали, будто его успехи в судах им гарантируют иммунитет от закона, события последовавшей недели быстро пригасили их оптимизм. Трех торговцев признали виновными в отравлении пожилого пенсионера из Оупеншо. Магистрат впаял каждому по десять лет. Один, любезно разменявший пенсионеру пятифунтовую банкноту, чтобы тот смог купить себе больше фруктов, подал на апелляцию, и срок ему скостили до пяти.

Такой поворот событий доказал две вещи. Оказалось, что приговоры других лавочников скорее всего будут суровы, чтобы компенсировать магистратам неудачи с посадкой Бисмарка. Во-вторых, оказалось, что лишь Бисмарк, похоже, обладает умением избегать правосудия.

Менг ощущал свое родство с ним. Он всегда восхищался человеком, способным менять обстоятельства и приспосабливать их под собственное удобство.

– На… – Бисмарк выбрал со своего прилавка битую грушу. – Попробуй эту.

– Мне полезней отравленные карри в Олдэме, – рассеянно парировал Менг. Вниманье его отвлекло явление пышной молодой женщины, только что вставшей в очередь дам. Она напористо разговаривала с подругой. – Вот что я называю… спелой. – Менг оправил юбчонку. Ресницы его затрепетали. Ноги свои он потер друг о дружку. Он наблюдал за ее вялым ртом, где от жары размазалась помада, – тот непрестанно двигался.

Мелкая блондинка с ульем на голове одета была в красную шелковую блузку и короткую черную мини-юбку. Он заметил, что из вольного ворота блузы выглядывает грязно-белая лямка лифчика. Влажные темные волосы выбивались у нее из подмышек. Жар солнца стискивал загривок получеловека.

Поначалу Менга она не замечала, а тот бочком подкрадывался, ведя широкою рукою по деревянной стойке прилавка. Лишь когда он нагнулся к ним, две женщины уловили непреодолимый мускус его тела и осознали его присутствие. Никакой камуфляж дешевого талька, сколько б его ни засыпал он себе в белье, не мог разбавить животный его аромат.

Блондинка секунду смотрела на Менга скучающим взглядом с отсутствием интереса, после чего отвернулась и продолжила беседу.

– Эй, девчоночка, роскошно смотришься. Я с готовностью пятерку выложу, чтоб услышать, как ты пердишь в ведро. – Менг коснулся ее обнаженной спины. – Нам пора завести семью.

– Не стоит беспокоиться, милый. – Женщина даже не обернулась. – У тебя такой вид, будто на девятом месяце. – Женщины хихикнули. – Корсет носить надо.

– Христе! – Менг шлепнул себя по лбу. – Я выпотрошен. Нынче даме даже комплимента не скажешь, как что-нибудь языкастое давай тебе вылизывать.

– Глиномес! – высокомерно выразилась блондинка. – Пойдем. – Она взяла подругу под руку. – Я только что слышала, как разговаривает говеха. – Они стали отходить, не удостоив Менга ни единым взглядом.

– Ты чой-то, парень, всех клиентов мне распугал. – В голос Бисмарка вкралась нотка раздраженья. – Я живу с этого, знаешь. – Он натянул на лицо гнусную улыбочку и повернулся к даме, которую обслуживал. – Будь паинькой. Ухлестывай где-нибудь в другом месте.

– Знаю я таковских, – заговорила толстая баба средних лет. – Да он женщину не окучит, даже если весь месяц воскресений выпадет! – Она подцепила мясистою дланью обильный свой бюст и захохотала. – Только пердит да ветра пускает, точно вам говорю.

Очередь покупателей пошла тихим смешком. Менг неловко переминался с ноги на ногу.

– Тут те ничо не светит, приятель, – это Бисмарк набрался мужества от веселия толпы. – Держись уж старой доброй пятипальцевой вдовушки.

Лицо Менга пошло облачком. На его физиономию уселся пяток мух – они кормились нахлывом пота, стекавшего с его черепа.

– Я тебе вот что скажу, мужлан, – рявкнул он. – Старый добрый автобус из свиной шкуры я сегодня ввечеру в самый Тунцеград пригоню, ты главное не ссы.

– Да лана те, парниша, а я Папу в жопу ебать буду! – Широкая ухмылка придала цвета обычно землистому лицу Бисмарка. Он подтолкнул обслуживаемую женщину и в последний раз крутнул ее пакет с фруктами. Его он нацелил прямо ей в хозяйственную сумку. Оглядел толпу, ища поддержки, но все умолкли, словно их застало ливнем. Они почуяли перемену в настроении получеловека и все вдруг пожелали оказаться где-нибудь в другом месте.

Менг прошествовал вперед и схватил Бисмарка меж двух своих широких лап. Притянул к себе поближе. Ноготь его правой руки вспорол тонкую черту на лице лавочника. Потекла водянистая жидкость, словно он проткнул перезрелую гуаву.

– Дружочек мой. – Красные губы Менга едва не целовали старика. – Ты свое ятое счастье на понт не бери. Я тебе не из совета, и не в лучшем, блядь, своем костюме… следишь за юзом?

Бисмарк протянул руку и пощупал черную ступню, висевшую у Менга на шее.

– А не эту ли черную сволочь я на той неделе обслужил фунтом брюссельской капусты?

Менг не сдержался от подавленного смешка. Голову Бисмарка он отпустил.

– Наглый ты малахольный, что уж тут! – До него доносился рев толп, ожидавших его прибытья в Пиккадилли-Гарденз.

– Вали давай. – Приложив носовой платок к крови, струившейся по лицу, Бисмарк широко ему подмигнул. – Тебе же нравится. Я твой матушке, блядь, то же самое говорил.

– Выблядок, – добродушно выразился Менг, разворачиваясь прочь.

Густой плюмаж пурпурных перьев у него над головой качался во все стороны.

– Чую восходящего змея. – Внезапно, как паденье дождя, Менг потерял всякий интерес к лавочнику. – Пойду-ка я поебу негритосов.

Глава 3

Бритва Оккэма

Гипотезы не множить без нужды

– Дамы и господа. – Менг описал круг по сцене и поклонился ликующим толпам. – Негритосы жрут собачью еду, когда им говна пирога!

Баритон его был густо соблазнителен – теплый шоколад и темные ликеры, смесь коварного любовника.

Одобрительный гром этнического облегченья дунул феном на качкий начес получеловека. Воя на языках, Север Англии вскочил на ноги.

От черепа Менга отскочили двенадцать пивных банок и бутылка ямайского «Плантаторского» рома. Не все в толпе разделяли его ксенофобию.

– Ходил на прошлой неделе на свадьбу к этому зайке из джунглей… – продолжал он, нимало не смущаясь, меж тем как публика гомонила сильней. – Так вот, у них свадебный пирог был из говна, – рассмеялся он, – зато на счастливую пару мухи не садились!

Пиккадилли-Гарденз наполнились еще одним катартическим громом.

– Слышите, как стонет этот ЗМЕЙ.

Он схватился за свой толстый хуй весь в венах и дал автоматную очередь изобильной спермы по первым рядам.

– Ползучий Царьзмей.

Узловатая фигура Менга, пахнущая рыбьим жиром и дешевым одеколоном, неуклюже двинулась вперед. Пав на карачки, прозмеившись задом по доскам, он оставил за собою долгий след зверской сепии. Мускулистый хер свой он подъял.

– Ярд змеиного укуса.

Импровизированную сцену украшали парафиновые лампы «Тилли» и усушенные головы. Некоторые торчали на вайдовых пьедесталах. Иные свисали рядами с просцениума. Постукивали кости.

– Как же вам повезло.

Он накинулся на мулата, который колченого проковылял на сцену. Не успел тот обнажить оружье, как получеловек сжал на нем свою песью хватку. Под карусель разъединяющейся кости по садам разнеслась парящая нота высокого скорбного клаксона, означив тем самым убытье первой жизни того дня.

– Вам не слышно моего сердца?

Для пущего эффекту Менг загнул безжизненного черного у себя на приподнятом колене и мелодраматично осклабился роям мельтешащих зрителей; юбка его была провокационно поддернута на виляющих бедрах.

– Мальчики и девочки, – объявил он, – Элвис покинул театр.

Он горел. Ебаные негритосы. Черная мразь. Прямоходящие бурые размазанные человечьи экскременты. Напалмом Африку, вот его мечта. Боже спаси ебучек, если врач говорит, что у меня рак. Я гвоздями приколочу их ебаные черные, блядь, крайние плоти ко всем стойкам соцстраха в Англии. Джек-сити, ебать мою жопу.

– Вы ж понимаете, о чем я, ё? – передразнил он.

Он уронил тело мулата. На Менге задержалось больше говна, чем на ебаном Скиппи. Он встряхнулся. Как обычно, он ненавидел мартышечью массу, что расстилалась, пялясь, пред ним.

И себя ненавидел за то, что позволил этому дешевому балагану случиться. Но в него запрограммирована дурная кровь. Когда доктор Менгеле хирургически разъединил их с братом-близнецом, дурная кровь протекла из разреза на его изуродованном теле и нахлынула на его брата Экера, как зловонная речная волна.

Чересчур.

Навсегда мутант – никогда не человек.

– Сегодня утром погибло шестеро солдат, – раздраженно припомнил он. В скверный день он чувствовал себя глупым собеседником в извращенной телеигре. – Они впоролись в дерево, блядь. Ирландскую республиканскую армию обвинили в том, что она его посадила.

Вскоре-Мертвые, ожидавшие в сетчатых загонах в глубине сцены, нетерпеливо переминались. Держа вялые свои лезвия, как любовники в ожиданье, они порой перешептывались, ободряя друг друга, а за ними присматривала вооруженная стража, которая обменивалась хитрыми усмешками.

Рыща по сцене в ожиданье следующего соперника, смердя так, что окрашивало небеса, Менг садился на шпагат. Голос его перекатывался через массу.

– Идет этот темножопый по Харлему, и тут натыкается на лампу, та лежит в куче говна. Он ее трет, появляется джинн. «Выполню одно твое истинное желанье», – громогласно объявляет он.

«Чувак, да это зашибись ништяк! – восклицает черномазый. – Давай мне такой хер, чтоб до земли доставал».

И джинн отрезал ему ноги.

Компании девочек-подростков, газетой «Солнце» прозванные «менгетками», танцевали в толпе, проповедуя имя Менга, вертя ярко-раскрашенные кинжалы с шерстяными помпонами, состязались друг с другом за сегодняшний трофей – прядку сальных волос Менга, грязный обрезок ногтя, драный нейлоновый чулок, пару надеванных трусиков, свеженьких и смердящих, прямо с его сочных чресл. Команда-победитель обычно наслаждалась плотским часом с Менгом за кулисами перед началом гвоздя программы.

– Здррассьте, диффчонки. – Менг тянул слова, похотливо размазывая их. Он нагнулся и пощекотал ушки одной крохотуле. – Что противней кучи из тыщи дохлых младенцев?

Он помолчал, интимно ей что-то шепча.

– Выедаться из нее. – На устах ее он запечатлел смачный поцелуй, скользнув ей в раскрытый рот языком. – На, домой мамочке отнесешь. – Комок слюны перешел от получеловека в девочку.

Она вытерла благодарные губы и улыбнулась ему.

– Менг, надеюсь ты заразил меня СПИДом… и я за тебя умру.

– Ты это запросто можешь, дорогуша. – Отпрянув от нее, Менг всадил кинжал в левый глаз одноногого пакистанца, что старался подобраться к нему сзади.

– Пощадите меня, – взмолился тот, поверженный на пол: нога у него подвернулась, голова тряслась, кинжал играл бликами мэнчестерского солнца.

– Ладно, Сабу, истекай говном и дальше. – Менг перегнулся к нему и сунул лезвием ему под подбородок. Стальной кончик пробил плоть, и у человека в горле забулькала кровь.

Менг ухмыльнулся. – Вот тебе неотложка. – И он вогнал клинок до конца.

Получеловек прошаркал спиной вперед в подобье лунной походки.

– Разбился самолет с японцами, двести человек погибло… у меня сердце, блядь, кровью облилось: в самолете оставалось шесть свободных мест… Мы не забыли Пёрл-Харбор, – завопил Менг, – …ебаные раскосые ублюдки!

В него врезалась женщина-бочка в гарнире из лат. Он ее двинул головой.

– Закалка что надо, дорогуша, на зависть всей Англии. – И Менг фигакнул ее mucho. – Папа Римский… – Менг встал, вывернув внутрь колени… – заехал с визитом в чернейшую Африку и тут видит – белый человек тащит за хвост из реки крокодила. В челюстях у того негритос. Подбегает он к белому, руку ему трясет: «Как изумительно – в этой неспокойной стране видеть, как человек выручает своего собрата. Боженька тебя благослови, сын мой!» И Папа уходит.

«Это что за мудак был?» – спрашивает негритос.

«Глава Римской католической церкви», – отвечает белый. А негритос ему:

«Нихуя ж он не петрит, как крокодилов ловить, правда, босс?»

Вновь прозвучал клаксон. На последней его писклявой ноте по рядам ожидавших своей очереди соперников пробежала ощутимая дрожь. Кое-кто попытался вырваться из загона вперед – им не терпелось испытать свои уменья, – иные же сбились в глубине, сожалея о глупом капризе, что сим ярким летним днем привел их пред очи Менга.

– Токолоше, – прошепелявил Менг себе под нос. – Иногда надо быть жестоким по имя доброты… Благодарю вас. – Он встал по стойке смирно и отдал честь ликующим толпам. Его хватка на рукояти кинжала не ослабла ни на миг. – Пёзды… Ладно, в общем, – продолжал он, – два маленьких мальчика, беленький и черненький, попали под автобус, их переехало. Попадают на Небеса, Святой Петр спрашивает у первого: «Что с тобой случилось, Джимми?»

«Меня автобусом убило».

«Ох батюшки, – говорит Петр. – Ну ничего. Ступай-ка туда вон, примерь свои новые крылышки – ты у нас будешь ангел».

Поворачивается к черному мальчику: «А с тобой что случилось, Лирой?»

«Я играл с Джимми, когда меня убило автобусом», – говорит Лирой.

«Ну, ничего, – отвечает ему Святой Петр, – иди вон туда и примерь там крылышки», «А я тоже буду ангел?» – спрашивает Лирой.

«Нет, – отвечает ему апостол, – ты у нас, блядь, летучая мышь будешь, черный ублюдок».

Менгу зааплодировало море подброшенных шапчонок. Небо наверху было голубым, как коралловый бассейн.

К Менгу удалось подобраться старику-пенсионеру – по пояс голому, тощая грудь его вся испятнана сепией. Зазвенел восхищенный хохот получеловека.

– Ебать меня, это же Месть Монтесумы!

Менг преодолел расстоянье меж ними за секунду. Челюсть его щелкнула на лице старика, оторвав столько кожи, ткани и кости, столько помещалось в рот. Кровавым комом пенсионера унесло за кулисы.

На несколько мгновений получеловек вздел лицо свое к солнцу, наслаждаясь им, а кровь стекала с его подбородка. Затем он отхаркнул вихрем алых веществ, кои описали у него над головою увертливую дугу.

Он хрюкнул. «Мэнчестерская корпорация» на его стараньях заработает себе еще боб-другой. Руки в крови – это удовлетворительно, но от налички в заднем кармане мир становится несоизмеримо слаще.

Торговые лотки с дешевыми флажками, сортирного качества плакатами и значками деловито продавали подобья Менга рьяным лохам. Субботние лицензии, проштампованные синими опознавательными знаками Совета, были приколоты к курткам торговцев.

За час Менговой Каббалистики покаянья торговля в других частях города замирала намертво.

Деньги текли с возросшею настойчивостью, когда Менг погодя сходил со сцены – тут массы, вскипевшие и заведенные до пиков тревожности зрелищем смерти, кидались на мэнчестерские лавки диким, бредовым разгулом трат, беззаботно скупая все, до чего могли дотянуться. Часто они догола сметали все с полок целых универсальных магазинов, вроде «Бутса», «Льюиса» и «Дебенэма».

Любил он мелочный алчный провинциализм своего города-отчима. Этот аспект жизни на Севере ему очень нравился.

– Как заставить молодую азиатку забеременеть? – Менг стукнул коленки друг о друга. – Сдрочи ей на ноги, мухи доделают остальное!

Он снова вытянулся по стойке смирно.

– Черного мальчонку все ненавидят, что б там ни говорила Комиссия по расовым отношениям… ну их нахуй. – Зубы его застучали. – Так не скажи, эдак не скажи… А я говорю: Англия навеки!

Рот ему прикрыла коварная рука.

– В воскресенье негритос бьет поклоны, а в другие дни – всех остальных.

Менг стряс на толпу еще один каскад семени.

– От масла серебряного ЗМЕЯ слепые видят, увечные ходят, а женщины щенятся.

Сверкая глазами, получеловек упал на колени и крутнулся вперед, свернувшись в клубок. Как кегли, сбил нескольких женщин-соперниц.

И тут же вскочил на ноги.

Две женщины остались стоять.

Бедра его виляли и складывались.

Одна держала длинную косу.

Мини его поддернулась, и он крепко схватился за свою эрекцию, когда женщина бросилась на него.

– Дорогуша, – скользнул он. – Отгрызть это чудище не смогли даже четыре бульдога.

Хуй его жужжал, как гнездо разъяренных ос.

Ее пурпурные власы плескались.

– Ну-тка. – Красные уста его разъехались. – Я тебе в пизду свиную ножку буду совать, пока у тебя зубы не застучат.

Он увернулся от ее натиска и ловко кинулся вперед, чиркнув ее по лицу битой пивной бутылкой – от щеки до шеи у нее разверзлась рана.

– Рори О’Мори! – презрительно фыркнул он. Другая женщина попробовала от него бежать, но хрусталем своим он шваркнул ее по змеившейся спине на три дюйма в глубину. Она завопила, а он схватил ее за руку и откусил указательный палец.

– Как понять, что негритоса покрестили правильно? – Он ровно жевал; ноготь застрял в зубах. – Пузырьки всплывать перестают!

Он испустил из попы лай.

– Знаете, почему во Вьетнаме погибло столько черных солдат?.. стоило кому-то крикнуть «Лягай!», они вскакивали и давай лягаться, блядь!

Он хихикнул.

– Обезьяньи танцы, поняли? Мартышкин Кордебалет? Пасть закрой!

Менг не понимал, отчего пресса подымает такой хипеж из-за его расизма. Если он расист, таковы же семьдесят процентов белой Англии. Пускай запрещают, блядь, что хотят, неправое правым от этого не становится. Голос народа – он. Неслышимого, игнорируемого, прямо-таки презираемого. Это им нужен защитник, потому-то они и сбиваются сотнями тысяч увидеть его.

Совет поощрял праздничную атмосферу, в которой соседские семьи могли собираться вместе, обмениваться сплетнями за неделю средь веселия фургончиков с мороженым и прилавков с «горячими собаками».

Менга к этим организованным приходам кровопусканья подвигло продолжавшееся отсутствие лорда Хоррора. Публики в Сады с каждым разом набивалось все больше и больше.

На пике предыдущего сезона в надушенный амфитеатр утаптывалось больше 200000 человек.

Тех, кто приходил к Мекке Менга пораньше, власти сгоняли на длинные деревянные скамьи вокруг Садов. Остававшимся на ночь – преимущественно молодым пригородным парочкам – позволяли выставляться на лужайках перед сценой, под боком – корзины для пикников, вокруг – ароматные богатые цветки летних цветов.

Менг вызывал смертоносную длань Божью, могуче напоминал, что смертная жизнь их – преходящая иллюзия, ее легко можно отнять случайным деяньем.

– Почему нельзя сделать обрезание иранцам?.. Потому что хуям этим нет конца.

Менг опять свел колени, изображая зобастого голубя.

– Два негритоса идут по Пятой авеню, видят – пес себе залупу лижет. Один негритос говорит: «Вот черт! Мне бы так». Другой ему отвечает: «Может, и получится. Только ты его сначала, блядь, погладь».

Он присел на корточки, в кулаках – два больших клинка.

– Длинное, черное, с каждого конца – по жопе, что это?.. Очередь в Собес… Да! – Его лезвия дугами вонзились в молодого человека и вынзились из него. Кулаки его были – стальные радуги. – Что лучше всего в эфиопском минете?..

Получеловек сделал паузу на несколько мгновений, безумные глаза его обшаривали собравшихся. Толпа в предвкушеньи притихла. Соль шутки медленно слетела с его уст.

– Точно знаешь – все равно проглотит.

Сады сотряслись от громового ржанья.

– Вот она! – Менг удовлетворенно улыбнулся. Над ним катящимся кучевым облаком нависли брызги слюны.

– Посвящается Кэрен Карпентер, – крикнул он. – Святой покровительнице Эфиопии.

Еще рев, в воздух выпущены каскады бледных лент. Получеловек задрожал.

– Как определить пол нерожденного эфиопского младенца?.. Он поклонился от пояса.

– Посмотреть беременную на просвет.

Черт бы его сейчас забрал, подумал он. Пусть черная свинья в Аду жарится.

– Что это такое – черное, круглое и все в паутине?.. – Большой и указательный пальцы он сложил в знак «О». – Жопа эфиопа.

Он повел глазами.

– Пора им уже прекратить свои пляски и дрючки и начать уже, блядь, работать, – сердито прокричал он. Следующий порыв поддержки сорвал у него с черепа напудренный начес, дразнящий и нарциссичный. – Не лезьте в ятое гнездо и вырастите себе еды, блядь, наконец.

Он посмотрел, как возбужденный клиент пробует забить собаку ногами до смерти.

– Что сделал эфиоп, когда попал в яму с крокодилами? – Собака вяло отбивалась. – Урод успел сожрать двух, покуда не вытащили… Как назвать эфиопа, у которого перо из жопы торчит?..

Рот Менга наполнился множащимся, двоящимся квадратирующим долгим крещендо со звучной катартической сонорностью.

– Дротик… Хуже всего на свете – работящий черный пидарас. Цикута двуногая. Говноносная фабрика смерти.

Менг умолк, чтобы лучше дошло.

– Но не все потеряно. – На манер мессии он протянул публике ладони. – У нас, на худой конец, есть этот микробик СПИДа, и он нам приносит пользу. Гораздо лучше взвода ебаных врачей Красного креста. Он метит в самую суть проблемы. Этот джинн танцует себе в носочках – и люди просто исчезают. Не понимаю, почему его не закупоривают в бутылочки и не продают по всей Африке… проблема решена, опасности как не бывало.

Никакая неблаготворная реклама не помешала Менгу выдвинуться на «Предпринимателя года». Его поддержали «Барклиз», «Мидленд» и «НацУэст». Местная федерация изготовителей бюстгальтеров попыталась приобрести его изображение для рекламы их линейки корсетов.

«Искусства Северо-Запада» предпочли выдвинуть его на награду, однако на последующих заседаниях комиссии не удалось договориться, в какой категории он ее может получить.

Перед своим ожидаемым банкротством «Фабричные записи» предложили ему контракт на запись альбома и… кокаину на ₤50 000. Ночной клуб «Асьенда» учредил «Ночи Менга», похожие на их «Ночи плоти», когда все подонки этого мира собираются здесь совокупляться и ширяться в туалетах.

Телевиденье «Гранада» предложило ему роль в «Коронационной улице». Снимать его должны были в роли матери первой на Улице черной семьи.

Менг отклонил все предложенья – и недаром. Он знал, как на всю эту необязательную публичность откликнется лорд Хоррор – когда со временем вернется. Судный день для Менга еще настанет. У него от одной этой мысли заводился Дели в мамоне и открывался дрищ, как от виндалу.

В тоннель за проволочной сеткой зашел еще один из Тех-Кто-Взыскует-Распада – и масляных уток, и лебедей, – и миновал стальную дверцу.

К краю сцены протиснулся костлявый мальчонка. На получеловека он с презреньем прищурился. На костях своих заправленной в мочежелтые кальсоны он нес грязно-белую футболку с черным трафаретом «НефтеШкур» через всю грудь. В центре его лба была грубо вытатуирована чернильная свас тика. У бедра свободно висели двуручные стальные ножницы.

– Что, нахуй, такое – красное снаружи, черное внутри и говорит: «Аааааа!»?.. – Бычья шея Менга вытянулась вперед. Голова его качалась взад и вперед, Рэмптонским Кивком. Осел, наивный; пес-сосун ненависти. – Автобус, полный негритосов, сорвался с утеса.

Из него сочились подозренье и недоброжелательность.

– Терпеть не могу даже смотреть на черных. – Из горла получеловека вытеснило жуткий вой, продолжительным застывшим подвывом разнесшийся по толпам. Публику это мгновенно охладило. – У меня от них кровь тошнит… целое состоянье, блядь, ждет того врача, кто пропишет вам таблетки против хамитов!

Он исполнил серию сальто назад, и тяжкое тело его дико топало по доскам. Летели пылинки. Как обезьяна, крутнулся он вокруг столба лампы «Тилли», приземлился на колени, и его безумная скалящаяся голова абсурдно щерилась под копной реверберирующих волос.

– Раста – Мххааннн… ныы, у меня от них кровь сгустками. В толпе зазвенело скандирование «раз-два, раз-два-два» под хлопки ладоней, вслед за чем – ектенья воплей:

– ВОН! ВОН! ВОН! ВОН! ВОН!

Менг слущивался и джайвовал под этот бой. Его большие груди раскачивались на груди. Руки сплетались канатами мышц.

– Не надо, – взвыл он, – загибаться под эту мартышку. Он не знал, подает он в бейсболе или катает шары в кегельбане.

Худосочный мальчик напустил интереса к тертой бляхе у себя на ремне, повозился с дешевой защелкой испятнанными никотином пальцами. Ногти у него были обгрызены до самого мяса. Украдкою он перемещал свои враньи ноги еще ближе к гарцующему Менгу.

– Этот, с головой в подгузнике, рысит по Шервудскому лесу. – Глаза у Менга вылупились. – И забредает на землю лорда Беллами. Ну а у лорда Беллами леснику негритосы уже, блядь, поперек горла – только шляются без толку по угодьям. И насрано от них вечно – то под деревом, то за кустами. И вот он берет фузею на плечо и пошел за негритосом: дай-ка, думает, шутку с ним сыграю.

А утром он подстрелил и освежевал пару зайцев, они у него в ягдташе под боком.

И вот негритос, не будь он негритос, штаны спускает, присаживается на пенек и давай срать.

Лесник аккуратно сзади подползает и подкладывает под него кишки тех двух зайцев.

Через некоторое время, в чем-то вроде полного ахуя, вбегает негритос к себе домой, орет и руками размахивает.

«Чё с тобой это, Гречух? – у него жена спрашивает. – Что-то не так, что ли?»

«Мож, и да, а то и нет, – говорит ей возбужденный негритос. – Но ты за дохтуром лучше сбегай. Правда, я веточку нашел и все их себе обратно заправил…»

В одном из наружных сквериков разразилась яростная битва. Флагоносцы, размахивая изображеньем Щеголя Дэна, Тоттнэмского Пиздюка (означающего Совместную Лондонскую футбольную лигу), столкнулись с фанатами «Объединенного Мэнчестера», таскавшими кубочные чучела Мэтта Базби. Смертельный коктейль. Неотложки развозили покойников прямо по кладбищам.

Поскольку всем было с лету поебать на подыхающих футбольных фанатов, толпы все это тонко расценивали как шутку: они насмехались над жалким числом жертв.

– Верно! – рявкнул Менг. – Вот чего все вы ждали! – Он топнул ногою. Ребяткам с первого ряда пора было ознакомиться с фактами жизни.

У него за спиной уронили крупный проекционный экран, и подпевательный Полужирный Плантан Заглавными виделся толпе отчетливо:

«НРАВСТВЕННЫЙ КОДЕКС ЛОРДА ХОРРОРА

– СПЕВКА»

– Вы готовы? – злорадно заорал Менг. Подхватил учительскую трость. – Тогда, блядь, поехали. Пойте за мною каждую золотую строку!

Его объявленью предшествовали восхищенные аплодисменты, вызванные группками возбужденной детворы. Отцы вскидывали потомство на плечи. Матери обхватывали своих сынов и дочек счастливыми руками в готовности к радостному пенью, и тут Менг завел свое Фаустово дирижерство, отбивая каждое слово росчерком трости в воздухе…

«СУДЬИ – Люди, покупаемые и оплачиваемые Системой. Говорят только то, что им скажут. Чтоб доказать свое, убьют тебя.

СОЦРАБОТНИКИ – Обожают вонь ваших помоек: она помогает им не помнить, как пахнет у них.

ЖУРНАЛИСТЫ И ЛЮДИ ИЗ СМИ – Бессмысленные и бесхребетные. Серьезный нравственный тон берут, как только перед ними ставят софит. Никогда не нагибайтесь в их присутствии.

ПОЛИТИКИ – Голосовая сперма.

БАНКИРЫ И АГЕНТЫ ПРАВИТЕЛЬСТВА – Верно полагают, что их деньги у вас в карманах.

ЮРИСТЫ – Бесподобные говехи. Их монета – человечье горе. Степень правосудья, что они предоставляют, зависит от того, сколько вы им платите. Неизбежные паразиты.

ПОЛИЦИЯ И УЧИТЕЛЯ – Подземные занятья, привлекающие нижайшие формы человеческой жизни. Они всегда знают, что для вас лучше всего. Их решенье – сокращенье. Неспособны унюхать собственное говно.

НИКТО НЕ ВЫЙДЕТ ИЗ ЖИЗНИ ЖИВЫМ!»

Менг был в восторге от самого себя.

– Освежает такая перемена, разве нет? Ну не ебаная ли это правда? Бля… Черт бы вас драл, вы не часто такое услышите. Мудрость от самой, блядь, лозы. – Он вышел вперед с распростертыми руками. – ЙИСУС БЛЯДЬ СВЯТЫЙ ХРИСТОС!

Принадлежность для ходьбы под Менгом подломилась, и он грохнулся на подмостки – в икре у него торчал рог мальчи ковых ножниц.

Из получеловека забила крепкая кровь.

Пиккадилли-Гарденз сотряс невероятный рев. Люди скакали вверх и вниз. Сколько-то старичья загнулось от сердечных приступов, а из сбившихся в кучу рядов менгеток понесся дикий менструальный вопль.

Голова Менга вызвала дергающийся, ритмичный покатун.

– НЕЕЕГГГГРРРИИИТООООСССЫЫЫЫЫ!

Единый скорбный вой сорвался с его трепетных уст и провибрировал по ныне-смолкшим Садам. Медленно втащился он в полутени, предложенные опускавшимися бунзеновскими горелками. Тестостерон его скакнул до мега-уровней. Его пятнистая кожа сияла, словно порошковый уголь. Кровь омывала низы его ляжек.

– Что такое – черное, неподвижное, и от него орут негритосские бабы?

Голос его звучал по-детски невинно – он лишился своей притонной груботы.

– Смерть в колыбельке.

Никто не рассмеялся. На собравшихся лежала томительная тишь. Казалось, происходит невозможное. Великого Менга разгромили, об-Утко-Долалдили, Богартовали, и он, возможно, на волосок от смерти.

Вьюнош проделал пару торжествующих змеиных шагов, рука его упала на канистру бензина под боком.

– Что такое – черное… – Веки Менга начали опускаться. – …и белое… – Слова у него разъезжались. – …и катается по пляжу?

– Тихо, жирная пизда, – прошептал вьюнош, откручивая колпачок с канистры.

– Чайка с негритосом дерутся за какашку, – выдавил получеловек. Сквозь длинные ресницы свои он наблюдал за сморщенным крысиным личиком, обычно встречающимся у молодежи Севера Англии. Мальчонка Стэнли, ясно, как Олдэм. Голые костяшки дожидаются латунного кастета. Такие ребятки животным глаза выкалывают, чтобы расслабиться. Вентиляционные ссаки.

– Кто это? – вскричал Менг слепо-коварно.

– Клоунские Башмаки, – тихо ответил юноша, – пришли тебе носочки подтянуть.

– Тогда, пизда-как-клоунский-карман, подходи за призом. – Менг проверил загубленную свою ногу. Сталь стояла торчком, погребшись в мышце.

– Ну дак, всему свое время, толстожопый.

Менг полуприподнялся и всхлипом выкрикнул:

Жил в Иране один черножопый,

Чей хуй был так велик, что хоть лопай.

Съев такой колбасы,

Вытирал он усы —

Были б уши пиздой, он бы еб их.

Менг осклабился юноше. Мелькнули кончик и широкая тушка его языка – как тут вместить в себя хуй?

Над ними парило грязное облачко.

Мальчик улыбнулся Менгу. Дать хороших пинков – лучшее средство на свете. Жирного дрочилу он бы надолго отправил в больничку. Небрежно презрев толпу, он стащил штаны до колен, присел и облегчился. Витая какашка, выпавшая из него, была черна – такие откладывают собаки.

А он хорошо держится, с восхищеньем подумал Менг.

Не подтершись, юноша подтянул штаны и застегнул их на молнию.

Хуй у Менга напрягся. Вот этому промокшему пизденку он бы вправил.

– Это вот тебе, Курочка, – прошептал Менг, кокетливо хлопая ресницами. Слюнка жидкой крови выдала прорыв еще одной вены в его ноге. Он не обратил внимания. – Джон Уэйн приходит в больницу к умирающему сыну и нежно смотрит на него на смертном одре.

«Что ж, партнер, – говорит Герцог, – последние пожеланья есть?»

«Ага, пап, – слабо отвечает сынок. – Я всегда хотел, чтоб ты на меня сдрочил».

«Ш-што? – Герцог аж поперхнулся. – Ты что это такое говоришь!»

«Пожалуйста, пап, – умоляет его сын. – Это моя последняя воля…»

«Ну, ладно», – соглашается Герцог и тут же приступает в делу. Заходит медсестра, видит, что умирающий весь в сперме и спрашивает Уэйна, что происходит.

Герцог вперяет в нее стальной свой взгляд, застегивает штаны и говорит: «С моим сыном покончено…»

Получеловек обозрел толпу, которая оставалась нема. Его переполнило теплым удовлетвореньем – сардинки его жарились на солнышке.

Юноша окунул пальцы в канистру под боком и брызнул бензином на Менга. Топливо потекло у него в волосах, заструилось по лицу.

Получеловек поморгал юноше. Он себя чувствовал глупым маленьким мальчиком – его застали перед материным зеркалом, похабно измазанным гримом, спертым у нее из сумочки. Глаза его наполнились слезами. Он провел по ним нестойкою рукой.

– Должно быть, ты, блядь, в отчаянии. – НефтеШкур подступил ближе. – Убогий ублюдок.

Мимо них пробежал черный, полчаса назад преображенный в Краснокожего целенаправленным лезвием Менга. Чуть не сбил с ног женщину, чье лицо от деятельного ножа стало горячей крестовой булочкою – засохшая кровь оттеняла его румянами, женщина ковыляла калекой, слепая, как лошадка-качалка, а по всей правой стороне ее лица питоном развертывался длинный шрам. По подмосткам грохотали ее туфельки-долли.

– Эй, Цветик, следи за мослами, – галантно предостерег ее Менг, пытаясь вытереть глаза. – Вот что тебя успокоит. Как-то раз… негритос лампу нашел. Потер ее, а оттуда еврейский джинн вылазит.

«Чего желаете, о Повелитель?» – спрашивает джинн.

«Хочу быть белым, входить везде прямо и чтоб кругом – сплошь пёзды».

И джинн превратил его в тампон… – Менг поднял голову и хладно поглядел на НефтеШкура. – Мораль сей басни такова, как выразился бы Милостивый Господь: никогда не бери ничего у еврея, не оговорив условия.

Неизменно настороже, чтоб не возникла большая резиновая уточка, Менг позволил затянувшемуся своему монологу распасться на причудливую череду гортанных фырчков, перденьем подмышками и воображаемым дутьем в рога вялыми губами. Свинячьи глазки его слезились. В ноздрях булькали сопли.

– Ты башкой повредился или что, блядь? – осведомился НефтеШкур, возвысившись над ним лицом.

Вот бы мне шесть пенсов за всякий раз, когда я это слышу, подумал Менг. Этот сочный пиздюк – просто Трюфельный Отморозок, мальчик с черноШКУРОЙ.

– Черный, как барсучья жопа. – Подтвержденье Менга завершилось парой резких вяков. – Один черный пидар говорит другому: «Еби меня, как грязную собаку, только не таскай мимо маминого дома в бабских тряпках».

– Порыбачь со мной – и снасти обломаешь.

– Пизда-паштет, больше ничего.

Мальчик принялся обходить Менга по кругу.

– Южноафриканец с негритосом в джунглях охотятся, и тут тропу им перебегает роскошная блондинка, в чем мама родила.

«Аппетитная какая!» – воскликнул южноафриканец, причмокнув губами.

Поэтому негритос ее застрелил.

Все лицо Менга спеклось от серной злой крови. Нефте-Шкур что-то мурлыкал у него за спиной.

– Пошли как-то Бетти с Растусом, – напряглась бычья шея Менга, – на кукурузное поле за сарай поебаться да по-собачьи посношаться. Весь день лило, как из горшка ссак, и вся земля там невъебенно отсырела, а голожопые негритосы елозят по ней, как угри в брачную ночь.

Тут Растус голову подымает: «Слышь, милка, у меня хуй в тебе или в грязи?»

Бетти пощупала и отвечает: «Дак в грязи ж, дорогуша».

«Ну так сунь его в себя обратно», – вздыхает Растус.

Все у них опять, вроде, нормально, но у Растуса снова сомненья возникли.

«Слышь, милка, в тебе или в грязи?»

«Да что ты, Растус, во мне, во мне», – воркует довольная Бетти.

«Так сунь его обратно в грязь, блядь!»

Неожиданно получеловек кинулся назад спиной вперед. Схватил НефтеШкура за талию и повалил его ниц. Юноша ткнулся головою Менгу в промежность, и крик его прервался – из него паденьем вышибло весь дух. Менг вкопался пальцами юноше в ногу. Всю грудь ему заплескало холодной жидкостью.

– Одна баба средних лет, волосы голубым выполосканы, решила, что пора провериться у лучшего консультанта…

Губы Менга разъехались.

– Консультант проверил ее всю с макушки до пят. Вынул мандоскоп свой и внутри хорошенько все осмотрел. А закончив, говорит: «Мадам, вам отрадно будет знать, что такой чистой пизды я еще ни у кого не видел».

«А какой же, блядь, ей быть-то еще? – сердито отвечает тетка. – Небось ко мне трижды в неделю негритос ходит ее чистить».

Рука Менга скользнула вниз по ноге НефтеШкура и остановилась у его сапога. Он яростно дернул, и миг спустя из мальчонки вырвался испуганный вяк.

Менг сдернул с юноши стопу.

– Два упыря эти, ну, знаете – черные ублюдки-говнососы такие, с глубокого юга на ‘Сиппи, ищут бабу себе, по-собачьи оприходовать, аж не можется им, а бабы все нету и нету. Едут по сельской дороге такой, вдруг видят – свинья. Один негритос из машины выпрыгивает, свинью хвать – и на сиденье рядом.

Пыхтят себе дальше в своем «форде» 69 года, тут вдруг позади – полицейская сирена. Они глядь в зеркальце – точно, синеглазка за ними гонит. Ну, они на обочину съехали, а чтоб за кражу свиньи не замели, а ее саму одеялом накрыли.

Подходит патрульный к ним: «Вы что это, зайки джунглёвые, тут, блядь, удумали?»

«Да ничё, вот телку себе ищем, которая не прочь», – вякает один негритос.

Тут свинья из одеяла высовывается.

Легавый на нее смотрит, грустно так качает головой и говорит: «Дамочка, вы можете мне сказать, что такая приличная южная девушка делает с двумя этими сраными негритосами?»

Она была розовой и обшарпанной, как старая фарфоровая куколка, с кожаными ремешками и стальными пряжками. Менг воззрился на искусственную ногу в руках.

– Как! – воскликнул он. – Только не это – еще один ебнутый шыз… ебать мой клок! Что ни ятый выходной, так наш сходнячок все больше напоминает Олимпиаду паралитиков!

НефтеШкур расхохотался.

– Будешь знать, что за никчемный ты дрочила. – Он помахал культяпкой перед носом Менга. – Пососи, недоумок. – Толпа издала массовый фырчок.

Менг пулей подскочил и кинулся на него, затащив его себе под корпус. НефтеШкур сопротивлялся, елозя всем телом. Первыми его покинули три пальца на боевой руке. Менг уравновесил кинжал.

Лезвие ввел он точно. Оно вошло прямо под глаз НефтеШкура и подковырнулось вверх. Вот глаз выскочил, и Менг заглотил его в один злорадный присест.

– Глаз-два, кэп. – Никогда не упуская банального ответного удара, получеловек кивнул публике. Те снова ликовали. Затем он наехал челюстью на лицо юноши и оторвал ему голову. Челюсти работали и щелкали. Из пасти его изрыгались ленты плоти и щепки костей. Он намеревался сделать из юноши печеньку «Соленая палочка».

Менг трудился так десять минут – расчленял тело и украшал его частями сцену. Что-то прибавлял и от других трупов, разделывая их, как большие комья хлебного теста, сооружал зловещую паутину узора из останков.

– Кто ты, где стоишь – вот что важно… – заорал он публике, размашисто прохаживаясь по сцене, как угорь.

Он развесил свежие внутренности между лампами «Тилли» и задрапировал задник пластами каплющей плоти, затем зажарил на пылающих бунзенах кости с мясом. В кровавом месиве посверкивала сотня распяленных и аппетитных розовых клиторов. Ни один соперник не приближался к одержимому получеловеку, пока тот паучьи ползал в потрескивающих останках мальчишки, тасуя части этой живой картины своею мелющею челюстью. Сквозь красный отлив, перемешанный и перетряхнутый с паутинкой кровавых пузырьков, публика наблюдала, как шаткую адскую форму свою приобретает человечья скульптура Менга.

– Один становится двумя, два становится тремя, а из третьего выходит один в виде четвертого. – Менг нетвердо поднялся, встав на свою гордость.

– Хирур-гиии-йяаа-негритооооосов! – Его фальцет звучал, как у Имы Сумак после тяжкой ночи перепоя. С чваком, насвистывая «Женевьеву», он выдернул из своей икры ножницы. Схватился за одинокий микрофон и повис на нем, выбившись из сил. По крови, покрывавшей все его волосатое тело, струился пот.

– Население Африки – 1230 миллионов. – Голос его жутковато громыхал. – Друзья, оно за следующие десять лет удвоится. И хуй знает, сколько там паки и марио-ланц. Но что оно значит – это, блядь, очевидно. Мы говорим о роях ебаных негритосов – о Негроях. Не стынет ли от этого кровь у какой ни возьми англичанки? Еще бы не стыла, блядь. Да по мне лучше уж всплеск гомосексапилии.

Публика выжидательно напрягалась. Воздух в Садах, казалось, сгустился. Голос Менга звучал в пять раз громче человечьего.

– И стоит мне только включить телик, как на меня смотрит ебаный негритос… что-то в этом явно не так. – Получеловек запустил в менгеток плюху крови с подвывертом и всех забрызгал. – Хвост виляет ссученной собакой. Раньше у нас были стандарты. К тому ж, они воняют перекатипердами. Я видел, как эта вонь птиц в полете насмерть сшибает… кожедеры, это уж, блядь, точно.

Он чуть откинулся назад, гордый-как-блядь-сам-негритос, озирая человечьи отходы.

– Вот неплохой. Два свиноеба черножопых, Душистый Горошек и Костяной Хер, стоят в едрической очереди за супом, серют говехами поболе угрей капитоне, говнорыла свои в миски засунули. Душистый Горошек говорит: «Вот ентот персик генетически обработали так, что на вкус как бабья дырка».

«Да иди ты! – радостно отвечает Костяной Хер. – Давай-ка лизнем чутка!»

Ебаный этот негритос выхватывает фруктину и, язви его, чавкает во всю харю.

«Ебать мою мать в говноящик! – ахает Костяной Хер и персик выплевывает. – Да он же на вкус – говно говном!»

«Не повезло, блядь, тебе, – говорит Душистый Горошек. – Попробуй с другого конца откусить».

Медленно, по-утиному Менг, приволакивая ноги и слегка приседая, двинулся к морю пялящихся на него лиц.

– После ебаной этой войны все зеленые луга Англии захватили кролики. Миллионы этой сволочи. Покуда наши умники не взялись за дело основательно и не познакомили ебучих паразитов с миксоматозом. Это их, ять, на место и поставило, никакой угрозы больше. И вот я вас спрашиваю – почему нельзя так же разобраться с сегодняшней проблемой негритосов? Еть меня… если кроликов приструнили – с негритосами-то уж точно никаких хлопот быть не должно… да, да, в Африке их выкашивает СПИД, а тут у нас государство, блядь, всеобщего благосостояния, поэтому Болезнь Номер Один никак по-настоящему не зацепится. Только негритосские дни в Блятьке уже едут на поезде смерти. Как мы узнаем, что выигрываем эту битву? Для ответа на этот вопрос есть Негритосская Лакмусовая Бумажка Телевидения. Это насмерть просто: возьмите в руки пульт и все. Смените три канала за минуту и не увидите на экране черную харю ебаного негритоса – значит, у нас все получается. – Менг отряхнул руки. От него разнесся колокольный перезвон. – Скоро уже дома и в сухости, Кокер.

Из зада Менга вырвалось бронксское браво.

– А что со сторожевыми псами телевиденья? Омбудсмен в последнее время что-то нихера не делает. Если судить о статистике народонаселения по их появлению в телевизоре, девяносто процентов Англии состоит из ебаных негритосов.

Негритосы в пустыне Сахара

В обе дырки ебли одну шмару,

Но была стенка скверной,

И ее срань со спермой,

Слившись вместе, не дали навару.

Их надо хорошенько отмутузить за то, что родились черными, – никакого, блядь, самоуважения. Где б мы с вами были, если бы позволили себе родиться черными? В ебаном сливе сральника, вот, блядь, где.

Жил один негритос из Лесото,

Он питался пиздой и блевотой,

А когда не хватало,

Горстями жрал кал он,

Но голодным ходил отчего-то.

Был один негритос из Лесото —

Он питался хуями и рвотой,

Если ж он голодал,

То в стакан себе ссал

И варил из урины компоты.

И родителям надо взять на себя какую-то ответственность – как только в следующий раз из Матери высунется черная башка, надо по ней ебнуть!

Мне б не знать.

Малютка мисс Мышка, женись-ка на мне. Мистер Киска, у вас же все когти в дерьме.

Бля. Хорошим бывает лишь мертвый негритос, которого я выеб вчера ночью.

Жила негритоска Присцилла,

Ванилью манду себе мыла —

И водил хоровод

Вкруг нее весь народ

И даже одно армадилло.

Братие ентой кохренации, – продолжал Менг, как мог изображая «негроидный» голос, весь раздувшись от достоинства, проповедуя, размахивая руками, и приходской елдак его кивал в парящих облаках. – В Бибилеи ниччо не грицца какретно, скока бесов живет в нигре. Там грицца тока про то, как старая мамаша Ейва ёблоко слопала. А вот зымей – он, сука, думает, самый хитрый. Она это ёблоко дядьке А-в-дамку дала, а у йво от ентого колики схватили! – Менг поперхнулся и захихикал. – Ейва ента – она с ёблоками свайми уж как есть мастерица. «Тяг ля суда, зымей, – грит она, – у тя в кармане ишшо ёблока не найдецца? Или мне тебя прям тут ублажать да доматывацца?»

Менг оглядел всех озадаченно. Невинно эдак. Незримый чичероне грез умолк.

– Вот я, блядь, и говорю, – продолжал он через несколько времени. В тучах верещали черножопые. – Каждую, блядь, неделю наших темных собратьев на затерянных континентах осаждает какая-нибудь новая беда. Либо они друг друга убивают, либо столько еблись, что теперь им жрать нечего. Британские благотворители вечно ходят и просят со своими мисочками, по телевиденью призывы публикуют и в сраных тряпках: надо еще добровольцев, пусть туда едут и помогают. А почему все эти негритосы озабоченные тут не приходят и в добровольцы не записываются? Да ни в жисть, нахуй! Только белые прут эшелонами в эту Мамбаюмбу, где им за все старанья отрезают яйца. Аборигены, которые уже у нас тут, никаких намерений не имеют сваливать со своего мягкого топчана. А когда у них спросишь, почему они ничего не делают для своих бессчастных собратьев, говорят: «Нет времени, чувак, мне жиро во вторник обкэшить надо».

Менг сел на своего любимого конька, всех своих утей в рядок выстроил.

– Они из Самболенда своего только зубами не выгрызаются – да их в свою Африку теперь только атомной бомбой загонишь. Они больше не бремя белого старика, они теперь наше бремя; если б только можно было всех английских негритосов посадить на пароход туда, я б им на билет пятерку дал, а вы разве нет?

Святой Ебала! Слава богу, на подступах уже дизайнерские детки. Это уж точно положит конец черной расе. Если есть выбор – ну кто согласится брать себе негритенка, если можно выбрать первосортного белого?

Из емкости Менга с черной пастой, булькая, вырывался чистый угарный газ, смертельней, чем из цистерн «И. Г. Фарбен».

– Раз и навсегда, я знаю – генетика сыграет в Хлыста Ларю́. – Из него сливалась энергия. Тошнота и отвращенье поступали в его уже недужный мозг. Он услышал, как в аорте лопнул сосудик – тот крупный, что нес кровь из сердца, – вырвался из отсеченной груди черного человека. Он принял на себя хлещущую дугу крови. – Что это – черное, с белыми глазами, стучит по стеклу? – Своей волосатой ноге он позволил поскользнуться в месиве. – Негритос в микроволновке!

Менг опустил цинические глаза с размазанной по ним тушью на «Трибуны единства» посреди Садов. Их заполняли местные вахлаки, что по многу часов выстояли «апатию обструкций», иногда храпя прямо на ногах, буйно ликовали, когда он плевался своею шумной чепухой, а если в его потоке шуток случалась заминка, выглядели смущенно и как-то никли, подрубленные.

Поистине же они были мертвы и так и не увидели меланхоличных порывов его сердца.

– Не будьте пиздюками всю свою жизнь. – Менг уставил в их сторону указующий перст. – Возьмите себе, блядь, отгул.

Хватит ему уже окормлять бесчувственную пасть публики.

– Всего еще одна домашняя истина до возвращения доброго лорда Хоррора – и моего брата Экера, который вернул «честь» в слово «Мэнчестер»!

Если он помнил правильно, на следующий месяц Экер забронировал им места в туристском классе «Пан-Ама» в Америку. По некой причине, известной лишь его брату, он рассчитывал найти Кость Один в полном порядке в Нью-Орлинзе – хромосомы по-прежнему взаимосвязаны, челюсть тыквенным фонарем снова готова сосать титьку мира.

Если только…

Менг потер лоскут крови у себя на локте. Ему противна была сама мысль о том, что еще одни выходные придется провести за изящным распределеньем подонковой крови.

– НЕГРОСЕМЯ, генетические больницы, ДНК, общие спальни производителей. Тогда не будет никакой нужды в политике абортов ради того, чтоб покончить с пакистанскими новорожденными девочками. Не будет нужды выпускать даже одного еще негритоса из раскрытой пизды перенаселенности мира. Не нужно давать Африке утопнуть под черною пятой. Через сто лет лишь четвероногие твари станут там бродить по тучным землям. Генетика дарует нам полное истребленье черной расы. Мы лишь время от времени будем фыркать у клеток с черными, сохраняемыми, скажем, в зоосаде Кукабурры в глухом аутбэке страны Оз, чтоб любопытствующие могли полыбиться на тот УЖАС, какой мог бы случиться: земля, полная кишащих НЕГРИТОСОВ. На каждую черную мать, что поступает в роддом, выйдет белый ребенок – и, блядь, добровольно. Хоть деньги на это ставьте! Конец ПОД-разделеньям. Никаких Голлигубок не будет больше нести херню, никакие черные ублюдки не станут читать по теле виденью никому мораль.

Наследье предков Менга выпрямило ему плечи, опустило руки – по-обезьяньи – до полу. Он медленно отвернулся от толпы. Их присутствие отступило у него в мыслях. Он сунул микрофон себе в рот и спустил на полпути в утробу. Из желудка его донеслась череда кишечных бульков – они распространились гипераудио по опускающимся небесам, а затем затрещали по всем Садам: с таким звуком ебется сотня собак, – и откуда-то из его свиной сердцевины пропищал его собственный голос – различимый и от всей души:

– Боже благослови Англию.

Глава 4

Озвенцим

Пацапсы д-ра Менгеле

В наводящей тоску лакуне до наступленья полуночи пацапсы доктора Менгеле завели вой, как по метроному. Шлепая ляжками по деревянному полу барака в ритмичной мантре, своими песьими глотками они выли затянутые фальцеты а-каппелла, которые, как сухо отметил Экер 20 лет спустя, впоследствии усовершенствовали и сделали сносными для слуха «Ривингтоны». Менгу не давали спать много часов, и в хорошем настроении он не пребывал. Вынув из ножен свой серный красный нож, он бочком пробрался к ним в барак и, не испустив ни звука, освежевал крупного пацапса по имени Кульколо. Его скользкую шкуру он развесил у них над дверью.

– Если только услышу, как кто перднул, – получеловек проскользил свои обнаженным пенисом по хлипким деревянным стенкам и подъял узловатые палец, – вот это войдет в ту жопу, из которой вышел звук.

Печальный зверь, пройдя стоймя на своих мощных задних ногах, оскалил на Менга клыки.

– В другую ночь, Близнечик. – Слова твари подразумевали окончательность, но Менг задержался еще на несколько деловых минут, чтобы до них дошло наверняка, после чего покинул их, заткнув себе за пояс отсеченную ногу того пацапса, с которым уже разобрался. Будет что погрызть наступающим днем.

Девиантная порода мирадоров научилась бояться Менга больше всех остальных тварей Аушвица, если не считать доктора Менгеле, Ангела Смерти. От рук получеловека многие братья их полегли в красную глину лагерного участка.

С другой стороны ночной жути гротесковая страна Аушвиц с восторгом расцветала золотою фантазией, и машины убийства Биркенау уже жужжали настоятельным пламенем.

Очереди ожидающих пацапсов – их тяжелые сверху тулова подскакивали, как переваливающиеся с ноги на ногу зайки, – все вместе, семеня, нахально выступали навстречу свету зари. Украдкой педофила их толстые черные ноги взбивали красную грязь, покуда та не распределилась обширными слоями костей и экскрементов. Когда пацапсы проходили под иллюминированной аркой «Arbeit Macht Frei», над их каплющими силуэтами взрывались мириады китайских фонариков.

В двухмильном промежутке между Аушвицем и Биркенау на равном расстоянии от обоих пацапсы задвигали неуклюжими своими челюстями в отвратительном чваканье и перденье, выдувая мелодию, что была примерно так же разборчива, как меланхолический «Опус 6» Шуберта. Когда в Биркенау втягивались подходившие поезда, и на участок жидкой грязи выгружались орды евреев, цыган, великанов и карликов, псо-свист их переходил в атональный визг.

Словно чудовище у края сновиденья (как выразился бы Бен Экт), доктор Менгеле появлялся пред ними впервые за день. Он быстро подхватывал насвистываемую мелодию, добавлял в ней свою ноту порядка, которой стая с сомненьем подражала. Вскоре все это сборище уже свистало безумную, адскую какофонию.

Когда доктор праздно похлопывал сложенными белыми перчатками по ладони, молчанье падало немедля, и волочащие ноги ряды иммигрантов гнали вперед иноходью. С треском оживали громкоговорители – то кольцо пленки пищало по всему лагерю могучими аккордами «Лоэнгрина», и пацапсы неразборчиво топили своих жертв в полигонах убийства. От трубы к трубе распространялся дым разных оттенков, и со своих неглубоких шконок подымались мусульмане – полумертвые – и принимались за повседневное свое занятье: обезьяньи имитировать жизнь.

Частенько Экер стоял часами, наблюдая за прибывающими и убывающими линиями человечества, колеблющиеся натриевые факелы клубились из труб, губы его сжимались, и ужасный запах стряпни пропитывал все щелочки его худого тела.

Никто не знает, каково это – закапывать дитя в землю. На Экера нападали безотчетные слезы. Всякое чудище, измышленное человечеством, умерло и переродилось в сотню раз ужасней в концентрационных лагерях Берген-Бельзен и Дахау. Вокруг него самые печальные зрелища на свете преобразовали вид свой на всякого мужчину и женщину. Они с братом в истиннейшем смысле этого слова зародились в те годы хаоса. Он всегда был вегетарианцем. Но после Биркенау стал веганом.

Экер был естественный эктоморф, темперамент его – прагматичен. Над его шконкой в бараке мутации висела вся его философия: «Выживают лишь те, кто приспосабливается к переменам. – Чарлз Дарвин». Наука при Хитлере – «танатология» (наука о смерти), названная в честь Танатоса, греческого духа, олицетворявшего Смерть, – вылилась в «Детей Менгеле»: мелизму карликов, горбунов, близнецов, цыган, эзотерических калек и всего что угодно в спектре того, что канало за человечество в онейрической грезе Менгеле.

В пасмурный день он наткнулся на маленькую девочку, державшую в хрупких ручках зеленого дракончика. У нее взяли столько крови, что она смотрелась такой же белой, как зимний снег, окутавший весь Аушвиц. Под ее тряпьем виднелись кости. Дракончик медленно истекал насмерть кровью от порезов, нанесенных ему лагерной колючей проволокой. Девочка улыбалась; ей повезло – она видит дракона. По легенде, увидеть дракона – добрый знак: тот, кого любишь, а его рядом нет, еще жив. Она поставила дракончика на землю, и тот шатко поскакал по каменистому плацу и скрылся под деревянной хижиной. По-прежнему улыбаясь, девочка пошла дальше.

Хотя появлялись драконы нечасто, такие аномалии отнюдь не были в лагерях чем-то неслыханным. Летом 42-го Экер сам видел, как выпал красно-синий иней, преобразивший Биркенау в зачарованную долину, рождественскую открытку с мигающими огоньками, спиральными трубами и обаятельнейшими чудесами, а Кино-Театр Аушвица (где на той неделе показывали вестерн с Монте Хейлом) стал уместным дворцом для Сына Искупителя.

Однажды безумным ветром из Треблинки принесло стаю суккубов. Они приземлились на крышу длинного барака, и текучие локоны марильоновых волос дыбились вокруг раскрытых влагалищ у них на шеях. Экера сотряс лихорадочный озноб, пока он наблюдал за сею визитацией. Между собой они передавали слепца.

Иногда он думал, что доктор Менгеле – такая же визитация, достославное существо с некой злокачественной планеты, Капитан Евгеник с Марса либо гури с темной стороны луны. Его звали «Отцом Близнецов» – им он и был, покуда не отдал их лорду Хоррору. О своем настоящем отце оставалось лишь дальнее воспоминанье, эфемерное и эйфоричное, хотя по временам, вроде восхода полной луны, Менг утверждал, что его истинным родителем был Джон Меррик, Человек-Слон.

Экер пожал своим худеньким тельцем. Есть две разновидности театра – комедь и трагедь. Менг был комедью. Экер – трагедью, ну, или ее ближайшим родственником.

– Сраньепламя! – воскликнул Менг, неуклюже переваливаясь через тщательно оркестрированную траекторию трупов. Его жирная туша колыхалась. – Еть утю… – Он юзом затормозил перед охранником СС. – Телепень, эт ты? – Изнутри кирпичного крематория заводной граммофон заиграл попурри из «Die Fledermaus» Штраусса.

Охранник с жалостью глянул на получеловека и ответил:

– Wein witch fra mine. – Свиной палкой он заехал Менгу по голове. Менг переломил человеку хребет и разместил тело – исключая черные сапоги – на холме из мертвых.

– Вот… – Он остановил зондеркоммандо. – …слыхал такой? – Менг поскреб себе в промежности, уловив большим пальцем ленточного червя и раздавив его о внутреннюю поверхность своего волосатого бедра. – Идут через джунгли два белых человека и видят: лев вылизывает жопу другому льву. Один белый говорит: «Необычно это как-то, нет?»

«Да нет, – отвечает второй. – Он только что сожрал негритоса и теперь старается его вкус заесть!»

Тот посмотрел на Менга, не понимая. Тем утром он вкопал целое поле мертвых детей по пояс в землю. На открытом ветру их тела колыхались, как пустившие корни змеи под карминным солнцем.

– Сонный ты пиздюк! – крикнул Менг, раздосадованный нехваткой реакции со стороны зондеркоммандо. – Можно смеяться, это, блядь, анекдот.

– Прошу вас, у вас еды не найдется? – Человек вытянул руку ладонью вверх.

– Чего? – недоверчиво спросил Менг, вытягиваясь всем телом во весь свой рост. – Я трачу время тебя, блядь, повеселить – а тебе, ять, подачку дай! – Он резко перднул. – Наглости тебе и вполовину не занимать. – Он дернул за крысиный хвост, застрявший у него в задних зубах. – На, пожуй-ка это. – И в отвращении зашагал прочь.

Менг философически ярился.

– Да я в лицо загляну – и тут же понимаю, надо ли ему сдохнуть. – Под ногами его земля была желтоватой глиной. Бетонные пилоны тянулись ровными рядами до горизонта, между ними сверху донизу – колючая проволока. Грубо нарисованные знаки предупреждали, что проволока заряжена токами высокого напряжения. – Я могу знать, – продолжал он, – выйдет ли из него какой-нибудь толк. И если оно не представляет собою угрозы, дальше я спрашиваю себя…

Заслуживает ли оно жизни? – Внутри громадных квадратов, ограниченных пилонами, стояли сотни бараков, покрытых зеленым толем и расположенных так, чтобы получалась длинная прямоугольная сеть улиц, тянущаяся докуда хватает глаз. – И если я позволю ему жить, будет ли от него какая-то польза? Не будет ли оно лишь отнимать у меня воздух? – В центре Аушвица стояла сторожевая вышка из изумруда и нефрита. Из ее жестокого ока два стробоскопирующих прожектора затапливали лагерь вспышками красного, как саламандров ихор. Вот Менг постоял мгновенье в своем восторге, одежды его мерцали, будто алые бородки драконов. После операции доктор Менгеле сказал ему:

– С моею помощью ты станешь самым сексуальным человеком на земле. Готов ли ты к такой ответственности? – Менг заверил его, что для такой работы он более чем годен; и добавил:

– А не получится дать мне двухфутовый хер… или две пизды… или и то, и другое? – Соски его стояли твердо, как кукурузные початки.

Вот вспрыгнула большая лягушка.

Протяженность палки бесконечна.

Аушвиц, подумал Экер, – семафор из прошлого, прописывающий будущее.

Пятьдесят лет спустя, признался Экеру Хоррор, Аушвиц станет узнаваемой торговой маркой, персонажем мифическим и столь же хорошо известным, как Шёрлок Хоумз или Тарзан. Автора, который сможет оживить «мистера Аушвица», ждет целое состояние. Воссоздать личность Аушвица – это будет предопределенной миссией. Аушвиц, святой предел тщетного узора жизни, вкрадывается в подсознание человечества, единственный архетипический аккорд, общий для всех кошмаров, заправленный топливом на наковальне Мелкого Ричарда.

А через сто лет Аушвиц образует собственный жанр и станет самым успешным на рынке продуктом в мировой истории, это имя будут знать повсюду так же, как «Кока-Кола», все средства массовой коммуникации сойдутся под его всеобъемлющим зонтиком. Лагеря – очевидная предельная эпитома замкнутого мира, желаемый образ мирового телевидения – спутники транслируют его в каждый город, поселок и деревню, он идеален для общинных мыльных опер (история повседневной жизни на краю жизни), – научной фантастики с путешествиями во времени (поезжай в свое прошлое и окажись в Аушвице). В этом телевизируемом сценарии вперед выходили пацапсы, словно обреченные любовники Хитклиффа, острота и пикантность сексуальных раздирателей белья, что возбуждает и восторгает миллионы женщин. Вина никогда не встанет на пути у коммерции, уверял его Хоррор, и его глаза кобры крали тьму.

Секс и смерть, визитная карточка лорда. Хоррор потеплел.

На дневной экскурсии в Бухенвальд две тысячи хасидов тянули шарабан, полный пацапсов. Бензин выдавали по карточкам, и двигались они медленно. Пацапсов естественно раздражала скорость путешествия. Один пацапс, озлобленно гавкая и задействовав все свои пистоны, оторвал головы дюжине евреек и в итоге нашел такую, что на вкус была как лимонные меренги. Наглядно присутствовали дурацкие колпаки и шляпки – висели у них на скошенных головах. Ввосьмером они забрались на крышу шарабана и принялись раскачивать его с боку на бок, предерзко приветствуя австрийских крестьян, чьи деревни проезжали, фамильярно колотя их по плечам дохлыми бенгальскими варанами.

Менга и Экера посадили в этот автобус поддерживать порядок. Менг свое дело знал. Прогуливаясь по проходу, тыкал в глаз тут, в шею там, но тщетно. Здесь правил безумный злорадный хаос.

– Ладно. Черные псы на борту есть? – Менг пару раз резко тявкнул и дважды притопнул ногой. – Ну же, ну же, всего лишь один Ле Пти Негра Пьёсик.

Приземистый пацапс, страдающий экземой, шатнулся со своего места, и его слюнявая пасть закапала всего получеловека. У него вывалился язык, толстый и красный.

– Уебывай в свое Дахау, – гавкнул он.

Вместо ответа Менг схватил его за челюсти и медленно раздвинул их.

– Поглядим, поместится ли. – Он издал череду громких пронзительных свистков. Заговорил он прямо в раскрытую пасть. – Подбегает этот парень к негритосу, у которого на шее две горящие покрышки, и говорит: «Еб твою мать, снимай же их немедленно! Нельзя смешивать перекрестные с радиальными!»

По автобусу прокатился рев одобренья.

Срикошетировал щелчок челюстной кости, отчего все взорвались новыми аплодисментами. Менг швырнул тушку пацапса в открытое окно. Та ударилась о телеграфный столб, где и провисела вверх тормашками, пока не разложилась голова. Добродушно хлопнув Менга по спине, полукровка предвкусительно пробурчал:

– Напыщенный ты пидарок.

– Есть шанс, что ты не ошибся, – кивнул Менг, как бы само собой разумея.

На полпути в Бухенвальд Экер удалился в туалет с дыней и корзинкой яблок. Из пределов латрины он слышал, как весь автобус поет по-немецки «Долгий путь до Типперэри».

В общем гаме билась электрика. Экеру пришлось схватиться за деревянную седушку хезника, поскольку автобус трясло, и туалетный рулон начало разматывать. Он чуял, как от сотни шкур подымается пот, и слышал дикарские призывы странного виденья с берегов Озера Женева, Висконсин.

Через весь автобус завихрилась «Боп Диддли в джунглях» Томми Кинга и «Звездосветов». Когда она угасла, забумкала запись «Цветов» «Джонни-Бом-Бонни». Следующие час все мыслимые вариации забоев Бо Диддли и Арфи-Дарфи прокашивали полосу сквозь Австрию.

Стараясь дистанцироваться от всей этой свалки, Экер выглядывал сквозь оконные рейки. Они пересекали одно из крупных озер страны, и по его безотливной поверхности плыл огромный плот обугленных трупов. Ему это напомнило моргуара, которого он однажды заметил у побережья Корнуолла.

Оперши голову на рейки, Экер позволял свежему воздуху себя охлаждать. Бок его по-прежнему жгло там, где хирургическое лезвие доктора Менгеле откромсало его от Менга. Если им только удастся держаться подальше от произвольных излишеств зверинца Менгеле или машин убийства из Биркенау или Бжезинки, все будет хорошо. За предрасположенность Менгеле к коллекционированию всяческих уродов он благодарил ту сущность, что за ними присматривала. Она явно спасла им жизнь.

В тот день, когда их отправили железной дорогой в Аушвиц, всемогущее это существо, должно быть, осознало их потенциал. Их поезд вез румынских евреев и более обычной нормы – богатый ассортимент уродов: женщину с двумя носами, еще одну с ослиными ушами, два комплекта четверняшек и маленькую девочку, у которой вместо волос на голове было овечье руно.

Они с Менгом были первыми близнецами, прибывшими в лагерь, кто оказался соединен вместе. Много часов они провели на пустынном участке в объятьях друг друга, пока из шквала дождя не возник доктор Менгеле. Он появился с двухколесной деревянной тележкой, которую толкал еврей из Ковно. Тележку украшали туристские наклейки из Хелмно, Белжеца и Собибора. По-прежнему сочлененных близнецов погрузили в тележку, и доктор Менгеле показал, куда везти – сквозь цветочные клумбы, удобрявшиеся экспериментальным месивом из человеческой крови и молотых костей.

– Zwillinge, zwillinge, zwillinge, – сопел генетик.

В двадцати ярдах за Der Weg zur Himmelfahrt («путем к небесному странствию») еврей с тележкой стал погружаться в сочащееся болото грязи и крови. Там Менга и Экера нежно сгребли в отцовские объятья Менгеле и унесли на его безопасную плантацию. И нечеловеческое марево коммандо «Мертвая голова» концлагеря Аушвиц виднелось из далекого Равенсбрюка за сотню миль.

В недели вслед за их разделеньем доктор Менгеле был к близнецам очень внимателен. Менгу покупал в «Доме Диор», Париж, красивые платья, суетился из-за каждого атласного халатика и бархатной ленточки, что несочетаемо обряжали Минотавро-образную фигуру получеловека. Доктор настаивал, чтобы Менг носил ярчайшие красные губные помады, а сам сочувственно слушал, когда близнец страдальчески молил его о «теле, как у Мэй Уэст; упорном теле – с изгибами, что просто не кончаются».

– Будь спокоен, юный Менг. Я помогу тебе преодолеть каприз Природы. В конце концов, мы, люди науки, здесь как раз для этого. Своими маленькими хирургическими лезвиями мы способны исправить вечно злокозненные узоры Природы. – После чего доктор энергично тер Менга бруском мыла, сваренного из человечьих останков. Мыло пахло «Спасательным кругом». Частички кости и хрящей в водопроводной воде Аушвица цеплялись за черные волоски на теле Менга, и Менгеле внимательно склонялся и ртом ссасывал их, захватывая длинные пучки намокших волос между зубами. Закончив, доктор откидывался на спинку плетеного кресла, довольный, насвистывал арию из любимой оперы Пуччини, а после принимался мурлыкать вальс «Голубой Дунай».

Одной из директив у Менгеле было вызывать у женщин-близняшек Аушвица множественные рожденья в попытке восстановить население убывших германских армий. В Менге же он развивал замысел инкубировать первую в истории мужскую беременность. Это весьма интересовало его хозяев в Райхе, которые требовали фотоснимков обнаженной натуры получеловека – их следовало отправлять непосредственно в «Фюрербункер». Позднее намекалось, что Хитлер сам предоставил пузырек собственной ценной спермы для введенья ее Менгу.

– Не дай ебаный боже, – заметил Экер по поводу замысла вывести гибрид Менга и Хитлера. – У негритосов и жидяр своих ятых проблем мало?

Экер подозревал, что присутствие его брата нажимает на эротический переключатель в и без того лихорадочном и недужном уме доктора Менгеле. Чистое ли это совпаденье, что имя «Менг» – сокращенное «Менгеле»? Получеловека окрестили так в те таинственные годы перед их прибытьем в лагерь смерти, и, насколько он знал, к самому доктору с этим уменьшительным именем никогда не обращались. Казалось, никак очевидно не объяснить ту отцово-сыновнюю связь, что меж ними существовала. Ни одно другое существо в стране, коей правила лишь жестокая и великая реальность, не получало таких благ с более человечной стороны доктора.

В Дахау нравственное значение детоубийства обсуждала за чаем компания гоблинов. Большой Нос выдвигал мнение, что, поскольку все дети на вкус – либо морская капуста, либо шпинат, – вопрос целиком располагается в области гурманства.

– В том-то и дело! – вскричали три мудрых негритоски в увольнительной из «Еженедельника Тигра Тима». Все их негритянские волосы дрожали, они высказывали афроцентричные рекомендации.

– Вари их подольше, – высказалась один.

– Они от ентого нежнеють, – добавила два.

Номер три облизнулась.

– Ни кусочка на тарелке не оставляй…

– …и всегда вытирай руки после приятной еды! – хором пропели они припев.

Сколь субъективны и неубедительны обычно бы ни были подобные дискуссии, вечный вопрос всегда оставался напоследок.

– Как же быть с искусством, его значеньем и примененьем в жизни?

Пацапс-берсерк с кучерявой шкурой, выкрашенной искусственной киноварью, вскочил на стол и перевернул ногой заварник. С его раззявленной челюсти свисал расчлененный еврей.

– Ебать и вас, и ту лобковую вошь, от которой вы протекли! – Разбрызгивая на гоблинов мерзостную морось вонючих слюней, он вырвал из своей пасти еврея. – Максимальное усилье – вот к чему призывал доктор, и, клянусь ебаторией, мы его приложили.

Глава 5

Земля Нимфокорелий

Омар любви

Небо над Порчфилд-сквер было раскаленный горн. Менг задвинул шторы. В его спальне зримо потемнело. Он возжег единственную газовую лампу над своим ложем с четырьмя столбиками. Пятнадцатифутовый омар, которого он шнурками привязал к кровати, щелкал клешнями, предвкушая. Из его рта неслось пронзительное нытье. На жабрах пузырилась пена. Менг присвистнул.

– Этих южноафриканцев хуем не пооколачиваешь. – Получеловек поспешно повязал себе на лоб ленту из белого шелка и поднес ногу к омару. – Ты слушаешь или как? – И, не переводя дух, продолжал: – Этот я в Аушвице, бывало, рассказывал, над ним всегда смеялись. Не перебивай, если слышал.

Идут через джунгли англичанин и южноафриканец, видят: лев вылизывает жопу другому льву.

«Необычно это как-то, нет?» – спрашивает англичанин.

«Да нет, – отвечает южноафриканец. – Он только что сожрал негритоса и теперь старается его вкус заесть!»

В общем, – потянулся к омару Менг, – меня он всегда веселит! – Он нежно коснулся омара. Несмотря на пекло в комнате, панцирь его был как лед. – Ничего, Утя моя. – Под его рукою, ощущал он, хрупкая жесткая спина скорлупы содрогается. – Скоро мы тебя разогреем.

Получеловек купил омку в киоске морепродуктов в Брайтоне. Много месяцев кормил ее химикатами роста и вводил ей гормоны фигуры ради. Годы леченья медикаментами в руках доктора Менгеле не прошли даром.

В квартире он называл ее множеством имен, пока они вместе коротали часы. Любимым именем было Скарамуш. Была в нем некая лихость. Она была обреченной принцессой пиратов, и он ее спас из океанских глубин.

Для него то была любовь с первого взгляда. Жениховство было долгим, хоть и несколько односторонним. Хотя после Рождества она стала позволять ему некоторую интимность с собою.

Он склонился над ней и повязал светлый парик на скорлупу ее черепа, разгладил текучие локоны расческой с широким шагом зубцов и широко ей улыбнулся. Закончив ее расчесывать, сделал шаг назад и полюбовался своей работой. Она ему напоминала Мэрилин Монро.

– Только красивее. – Он сложил губы трубочкой и послал ей воздушный поцелуй.

Ему очень хотелось утишить ее тревожность. Обычно он привязывал три или четыре фальшивых еврейских носа к алому панцирю под светлым париком. Сегодня ограничился одним – прочно прикрепил его на место горстью коровьей жвачки.

Менг зашептал туда, где, по его мысли, у омара располагалось ухо.

– Йоркширский парнишка отправился в Южную Африку искать работу.

«Да, – говорит босс, – дипломы такие, что и придраться не к чему. Очень хорошие характеристики. Такие горняки, как ты, нам тут и нужны. Но у нас много бед с черными. Сперва мне надо тебя проверить».

«Как проверить?» – осторожно спрашивает парнишка.

«Вот револьвер, – говорит мужик. – Ступай и подстрели мне шесть негритосов и кролика».

«А кролика зачем?» – говорит парнишка.

«Есть! – говорит чувак. – Работа, блядь, – твоя!»

Из омара исторгся зловещий гром.

– Так-то лучше, – сказал довольный Менг и потянулся к выключателю на стене.

Пала тьма. В уединенности спальни сотворилась вымышленная ночь. Менг так обустроил свою комнату, чтобы она напоминала гарем паши, арабскую фантасмагорию, подобье буду ара покойного Элвиса.

Его жирный палец нажал на другой выключатель, и на потолке затрещало, оживая, миниатюрное солнце, которое запрограммировал Экер, оставлявшее траекторию облачка сахарной ваты, пока перемещалось по комнате. В ночном небе посверкивали мелкие звездочки, а из модели планеты Марс изрыгался перламутровый туман. Затем тусклость эту прорезал луч поддельного океанского света – в его ложных водах плавали очертанья моллюсков-блюдечек и келпи.

– Ебаное киберпространство, – фыркнул он. – На потеху репоглавам.

Так же быстро, как возникло, солнце скрылось. Его сменила крупная белая луна, висевшая в крохотном планетарии, заполняя его призрачным свеченьем. Полуоформленное тело Менга раздулось. Он заметил себя в двустороннем зеркале.

– Господи, я похож на гиппопотама, разряженного в плексигласовую трубу.

Разоблачив себя от той немногой одежды, что была на нем, он включил стерео и взобрался на изножье своего ложа. Натянул золотое платьице из гинема – его собственное – на верхнюю половину омара, искусно пристроил низ от комбинации на одну ее клешню.

– Тузово! – щебетнул он, любуясь своим произведеньем. Схватившись за деревянные опоры кровати он вытянулся во весь рост и встал, покачиваясь, над распростертым ракообразным. Волоски на теле у него шевелились, словно поле золотой кукурузы, которое врасплох застал летний шквал.

– Каков Национальный Гимн Греции?

Он пристегнул рожковую раковину в ярд длиной к своим половым органам, сперва закрепив ее кожаную сбрую у себя на плечах, затем – под ягодицами, застежки туго сцепил на животе.

– Никогда не оставляй дружочка позади.

Нащупывая пальцами твердые шипы раковины, Менг опустился на лежавшую навзничь тушу Скарамуш. С нею он пробовал множество различных эротических приспособлений, но теперь ракушка осталась единственным устройством, способным возбудить в омаре желанье.

– Каково определение американской мечты?

Над ним к трубе отопленья была приделана акулья маска из костяного каркаса. Он подтянул ее к себе, быстро сунул голову в ее ксенофобские пределы.

– Мильон евреев, подмышкой у каждого по три негритоса, плывут обратно в Африку.

Преувеличенным уханьем Менг испустил из себя воздух – так, он часто слышал, поступал лорд Хоррор в мгновенья тревоги или высокой драмы.

– Поди ж ты, шесть мильонов, уж этого-то должно хватить! На одинокую центральную трубу отопления под крышей кровати он также привязал многочисленные керамические емкости, наполненные пропаренной говядиной и пудингами на сале. Скарамуш неловко заерзала от запаха, который собой уже глушил все.

– Мило, – одобрительно пробормотал Менг.

Он распялился по ее спине, выискивая свой тайный проход. Ракушка вновь и вновь колотилась о скорлупу ее ходовой части. Он окунался все глубже – и вот уже почуял, что ракушка вступает в какую-то мягкость. Он затаил дыханье.

– Любите вы, ракообразные, подразнить.

Едва оказавшись внутри, он задвигался на ней побыстрее, подаваясь вперед, дабы опираться на локти, с силою налегая ей на спину. Через пять минут она принялась выделять смазку, щелкать клешнями в воздухе вокруг себя, изгибая туман в рассаду фантомов.

Сквозь стиснутые зубы Менг прошипел:

– Хорошие новости и плохие…

Он подбавил темп. Через пятнадцать минут таких трудов из жабр омара паром повалила мерзкая рыбья вонь.

– Еще приятней. – Менг благодарно вытер губы. – Начнем с плохих: приземлились марсиане…

Начальный вопль его последовал, когда он проник в святая святейших влажного влагалища Скарамуш. Он разнесся, покрывая собою стробированную реверберацию битбокса, поступавшую из стерео.

Из носа его пошла кровь. Внутри акульей маски от костяка оторвалась одна косточка и пронзила ему щеку. Он чувствовал, как она трется о корень его зуба мудрости. Где-то вдали звучала триада флейт.

– А вот и хорошие новости… – Он триумфально засмеялся. – Они ссут бензином и питаются негритосами!

Менг начисто оторвал у омара одну клешню и вздел ее в своей руке. Акулье свое лицо он прижал под скорлупу ее спины, яростно стараясь всосать в себя ее мягкую плоть. Та, на вкус – что сардины, намасленные терносливовым вареньем, – чуть не удавила его.

Спальня его стала бурей. Обостренным чувствам Менга мнилось, будто луна носится по небесам с невозможною скоростью. Говяжьи пудинги испускали свое содержимое на кровать и ее совокуплянтов несякнущим дождем. Из труб рвался пар, а сало плотною живою изгородью падало мясным каскадом на спинной панцирь омара.

Громогласный рев шоколадного оттенка, звучный, затопил в спальне все прочие звуки. Громкость его нарастала в прямой пропорции к биенью раковины Менга. Из Эмулятора, установленного в гортани омара, исторгались сонорные тона боли и наигранного экстаза. Интонации эти кодифицировались в единую пронзительную литанию повтора:

– Гони-меня-по-переулку, гони-меня-по-переулку! Сладкий Иисус-младенчик и его Святая Мать! Гони меня-по-переулку!

Ответное сопрано Менга подстегнулось до такого уровня, на каком чуть не совпадало с неземным орнаментом, запрограммированным в омара, – оно влилось в ее лепет:

– Грубо, как початок, ёб! Грубо, как початок, ёб! ГРУБО-КАК-ПОЧАТОК-ЁБ!

Голова омара ерзала по бархатной подушке. Длинный язык вздымался из нее и оплетал собою трубу отопленья, тщетно стараясь стащить все тело с кровати и подальше от неистовствовавшего получеловека.

Оставив ракушку у ее водопоя, Менг бочком пробрался вдоль панциря ракообразного и одним напористым рывком мускулистой своей руки сорвал с нее парик и вонзил зубы в новые расщелины меж панцирем и плотью. Рот ему наполнило комком горькой кислоты.

Во сне, с голосом осипшим и траченным, он выровнял свою рыбью башку. Вокруг него плавали морские окуни.

– Что кидать тонущему негритосу?

Голос его поло тащился из пределов кости.

– Его родню! Над ним взмыла оставшаяся клешня Скарамуш. Менг в ужасе следил за нею глазами. Голова его откинулась назад. Изогнувшись книзу, зазубренные резцы принялись состригать кожу с его спины. Шматы плоти и волос неразборчиво совались в рот омару, и в глубоком обмороке Менг соскользнул с нее на пол, вся кожа промокла от крови и рыбного паштета.

Когда он пришел в себя, в спальне стояла тишина. Скарамуш спала. Отопленье отключилось, а стерео в ожиданьи гудело. Он доковылял до буфета Первой Помощи, вытащил тюбик «Савлона» и намазал себе спину кремом-антисептиком. Пососав мятных пастилок и испив эликсира от нервов, он рухнул обратно на пол и опять отключился.

Много часов спустя, после «Барклиз», под злонамеренный рифф «Мартышка высказывается начистоту» спальню он покинул.

Экер уловил звук спуска своего брата по лестнице. Менг очевидно оправился от своего Ухохлохохло. Он услышал, как брат тихонько входит в гостиную и закрывает дверь.

Исчерченною венами рукой провел он по светлым своим волосам. Из прежнего кабинета лорда Хоррора подле кухни несся успокаивающий глухой гул работающих компьютеров. На внутреннем подоконнике в горшках, наполненных асфальтом, цвели тигровые лилии. Экер вылил бледно-желтый виски в стакан и хорошенько приложился.

Весь тот день он трудился у кухонной плиты – готовил веганский йоркширский пудинг на завтрашний обед / в «Чайных комнатах Менга и Экера». В такт факс-машинам он смешивал соевое молоко и муку по собственному рецепту.

Несколько месяцев назад Менг испек йоркширский пудинг семи дюймов в диаметре – на прочной основе, которую они использовали для мясных блюд. С нынешней новой вариацией традиционного кушанья они смогли применять разнообразные начинки: бифштекс-с-почками, говядину-с-луком, баранину-с-подливой, курицу-с-соусом-корма.

Этот рецепт был до неприличья прост – Экер не понимал, почему до него никто другой не додумался. Но, с другой стороны, Менг и сам до неприличия прост. Где он подцепил идею – неважно. После того, как блюда на пудинговой основе ввели в меню, в чайных яблоку стало негде упасть.

На дополнительную выручку, которую приносили пудинги, близнецы купили упаковочную фабрику в Уиррэле и начали массовое производство. С тех пор «менгбургеры» и «вегикотлеты Экера» стали фаворитами фирмы на рынках молодежи и подростков.

Через несколько лет Экер надеялся превзойти «Макдоналдз» и «Жареных кур Кентаки». Они уже отказывались от множества предложений залудить франшизу. Не так давно знаменитая лавка рыбы-с-картошкой Хэрри Рэмздена в Йоркшире выдвинула им симпатичную пропозицию. Мысль Рэмздена заключалась в объединении двух блюд в несокрушимое меню: рыба-с-картошкой, завернутая в йоркширский пудинг – два традиционных северных блюда, формула-победитель, призванная завоевать Юг.

Им поступали запросы аж из Москвы и Сан-Франциско. Для начала Менга смутило, что в Америке «чайными комнатами» называют «бугроманию». Но, традиционно изменив точку зрения, он натянул блаженную улыбку, потер руки и сказал:

– Просто зашибись, значит, прекрасно подойдет! – И вздел сжатый кулак в воздух.

Но, подозревал Экер, рано или поздно произойдет такое, отчего их грезы об империи и избытке неограниченных средств пойдут прахом. В прошлом неудача никогда их не подводила.

Он уселся за кухонный стол и принялся черпаком накладывать из кастрюльки рагу из тушеных овощей на основу одного соевого пудинга. Сверху посыпал холодными орехами, которые вилкой дробил прямо в банке. Когда тарелка наполнилась спиральным холмиком, он взялся за еду – и тщательно жевал каждый кус тридцать два раза. Правильное пережевыванье давало амилазе слюны – птиалину – возможность запустить в теле процесс углеводного пищеварения. Регулируя собственное жеванье, он надеялся вести активную жизнь и сохранять рассудок, пока ему не исполнится хотя бы лет двести.

Его мертвая белая веганская кожа поблескивала, как старый горшок. Даже в самый разгар летнего солнца ознобу удавалось пробегать по всему его истощенному телу. Он проглотил еще виски. Если диета могла продлить ему жизнь, неудобства, которые она сообщала его повседневному существованью, не остались незамеченными; да и ирония. Он зависел от овощей примерно так же, как некоторые люди зависят от воздуха. Не потребляя зелень в больших количествах каждые два-три часа, он впадал в обморок, зеркально отражавший смерть. Пульс его падал до ниже минус шести, а крошечные глазки в костяном его черепе обретали тусклую безжизненность. Координация становилась блуждающей, а память сбегала почти полностью.

Губы Экера скривились. С этим можно было жить.

На самом деле после исчезновенья лорда Хоррора его диета стала заметно строже. Менг высказывался в том смысле, что он себя наказывает за неспособность отыскать лорда.

Два года минуло с тех пор, как лорд Хоррор ударился в бега. Годы трудные, но поучительные. Они с Менгом достигли такого уровня независимости, какого никогда не испытывали перед войной. По возвращении в Англию отбыли они по полгода тюремного заключенья в «Стрейнджуэйз». Менг оказался в своей тарелке. Из тюрьмы он устроил такой ад, о котором власти и мечтать не смели. Он вручную выеб полдюжины заключенных до безумья и насмерть задушил двух вертухаев, попросту запихнув кулак им в глотки.

Экер же в тюрьме взял на себя роль банального мученика для прессы. Он знал, что если не удовлетворит телевиденье и газеты, не явит раскаянье за их действия при Хорроре, их нездоровое прошлое оживет сызнова. Он размышлял, что когда это выгодно, лучше давать публике то, чего она, как ей кажется, желает.

После откидона их поместили под честное слово, британское гражданство им возобновили. Благодаря расположенности к лорду Хоррору начальника Мэнчестерской полиции им удалось даже заново открыть свои чайные на Динзгейте.

А политический климат в Англии сменился снова. Как водится, Экер не поспевал за текучестью нынешнего нравственного мненья, но, опять же, полагал он, поспевать за ним могли немногие, что в Англии, что за границей. Не так давно правительство объявило, что лорду Хоррору тоже восстановлено гражданство, хоть и в его отсутствие.

Едва ль неделя проходила без того, чтоб какое-либо периодическое издание печатало ретроспективную статью или неподтвержденный отчет о новом появлении Хоррора в какой-нибудь забытой земле.

Пока разворачивались события вокруг Салмана Ружья-жди, «Нью-Йорк Таймз» под заголовком «ХОРРОР НАХОДИТ СЕБЕ НОВОГО ДЖЕССИ МЭТТЬЮЗА?» опубликовала жуткую нечеткую фотографию Хоррора, танцующего на крыше иранской мечети. В объятьях Хоррор держал чучело Мохаммеда.

Любопытство Экера вспыхнуло, когда «Телеграф» напечатала заметку о том, что лорд Хоррор в 1920-х повлиял на Т. С. Элиота после того, как поэт завершил свою «Бесплодную землю».

Он целый день провел в читальнях Британской библиотеки, пытаясь связать воедино противоречивые нити прошлого Хоррора. Их компьютерная папка на него была тонка, можно сказать, что и не было ее совсем. Похоже, рука цензуры стерла все следы его истории, но, как и в случае с запретным плодом, похоронить правду оказалось сложно. Изучая переписку Хоррора и Элиота, он без удивленья обнаружил, что к папке приколото приложенье – список индексов документов на «Джойса, Х.». Когда же он их запросил, служители за стойками не обнаружили и следа этих документов и принялись его уверять, что в номерах, должно быть, опечатки. Но в досье, мочежелтом от старости, он обнаружил несколько достаточно красноречивых предметов, включая японскую открытку от Тома Элиота:

Дорогой мой Хорэс,

как Вам известно, меня интересуют фашизмы как политическое проявленье нравственного уравненья. Для меня психопатология и романтика, явленные на политическом уровне, равны фашизму. Это болезнь XX Века. Его тошнотворная притягательность лучше всего понимается внутри ужасающей, мрачной сказки. Коя, полагаю я, есть метафора всей Вашей жизни.

Там имелась неопубликованная рукопись Юнити Митфорд, в которой содержался откровенный рассказ о ее романе с лордом Хоррором. Дело это скандализовало все британское общество, а позднее его раскопали, дабы дискредитировать Хоррора на его послевоенных процессах. Еще там была подборка писем, рождественских открыток и прочего, избежавшего тенет безопасности. Кое-где упоминался Хорэс Джойс. Другие были адресованы лично ему всевозможными знаменитостями, вроде Х. Дж. Уэллза, Энтони Пауэлла, Отиса Аделберта Клайна, Рея и э. э. каммингза, Уиндэма Льюиса, Уо, Хемингуэя, Фолкнера, Тэлбота Манди, Никцина Дьялиса, Хенри Грина, Дороти Паркер, Кэтрин Л. Мор и прочих.

В той же папке лежало письмо, посланное Элиоту Д. Х. Лоренсом из Германии:

Мой маленький сумчатый (как, я полагаю, тебя называет Эзра),

в тот миг, когда оказываешься в Германии, понимаешь. Ощущенье пустоты – и отчего-то опасности… Сам воздух передает это ощущенье опасности, причудливое щетинящееся чувство жуткой опасности. Что-то в германской расе неизменно. Она белокожа. Стихийна и опасна. Не так давно на одной из вечеринок Гёринга в Райхстаге я встретился с Хорэсом Джойсом и его женой. Вокруг него витает отчасти такая же атмосфера. Вокруг него жужжат и щелкают положительно диким манером неодушевленные вещи. Его сопровождает озноб мясницкой лавки. Чем скорей он навсегда покинет Англию, тем безопасней я буду себя ощущать. Вполне неаппетитный человек.

Из тем, прослеживаемых в тех письмах, одна, похоже, сводилась к апокалиптической черте, отмеченной Лоренсом: Хоррору как физическому синониму звука. Всякая личность, встретившись с ним, казалось, переживает отчетливую слуховую галлюцинацию – подводный гул, прошедший огромное расстоянье и ныне приглушенный и таинственный, щелканье громадных клешней, всхлипы маленького ребенка, взлет самолета, ветер по безлюдной пустоши, камень, падающий в глубокий колодец. Хоррор будто бы имел способность подключаться к некой подсознательной фобии у них в душе.

Экер вспомнил, как лично он к нему впервые приблизился.

В Аушвице через центр Лагеря А шла дорога, называемая Лагерштрассе. Вдоль нее выстроились громадные кубики, по обе стороны – длинные каменные бараки, в каждом всего по два окна. Мимо них вот, помахивая прогулочной костью с платиновой рукоятью, и вышел с «Луга» лорд Хоррор, по щиколотку в грязи, что краснее была почвы галилейской. Его сопровождал духовой оркестр – выколачивал из своих инструментов громкий пророческий ритм освященья.

– Младенцы навсегда, – свистяще прошипел лорд Хоррор. – Сгнои господь их крохотные мертвые душонки!

Лорд Хоррор остановился перед молодой женщиной.

– У вас в глазах я вижу большую силу, дитя. Позвольте вашу ладонь, и я посмотрю, что она имеет сказать.

Хоррор склонился над нею, гребень его дико пылал.

– Да, я вижу, что вы отсюда непременно выйдете. Как – сего не знаю я, но вы станете одной из тех немногих, кто вновь узрит свободу. Помните, вы никогда не должны терять волю к жизни. Сражайтесь за свою жизнь – или с вами будет покончено очень быстро.

– Komm schon du verstunkene alte Zitrone!

Выплыв вперед, прекрасная молодая светловолосая любовница доктора Менгеле Ирма Грезе замахнулась. Ее хлыст из бычьей шкуры рассек край скулы ребенка, плоть широко расселась. Она пнула девушку в спину. Когда дитя упало, госпожа Грезе резиновой дубинкою принялась бить ее по голове. В нее вонзил зубы злорадный пацапс. Временно удовлетворенная, Ирма оперлась на свою прогулочную трость с рукоятью из слоновой кости.

Вонючий старый лимон – да, подумал Экер, возможно она именно такова.

Муссульман, рука – что у скелета, голова – хаотично трясущийся череп, незаметно отвлекся ногою лорда Хоррора. Тварь случайно наткнулась на Бельзенского Зверя, и та тут же забыла о ребенке у своих ног и принялась демонтировать бессчастного мертвомальчика.

Таким вот украдчивым манером Хоррор защитил истинность собственного пророчества.

Кто на самом деле мог бы угадать, о чем он думал?

А звук, который Экер уловил от лорда Хоррора, был шумом тока крови, бурною рекой стремившейся по его венам. Пурпурно-алой ебли. Дикий, эротичный и зачарованный. Сама суть жизни мира.

В костях лорда Хоррора жила будущность.

Экер размышлял, что, за исключеньем его самого, лишь лорд Хоррор и Менг оставались живыми свидетелями мира, кишащего Judenhäuser Аушвица. Однако часто ли у них с Менгом правительства или историки консультировались по поводу Холокоста?

Никогда.

Их мненья и их мировоззренье не были переносимы.

Убийство евреев производило собственную свою динамику – и ее нипочем не привести в порядок «хорошим вкусом».

Дальше по той тропе находился рецепт грядущего геноцида. Зоны убийства были стихийны и заразны – а часто и возмутительно смешны, пусть и выборочно. «Шуточки» Менга ценились по обе стороны. В конечном итоге, они отражали мир как он есть, и кому тут лучше знать? Явно не тем грезам моралистов об исполненьи невозможных желаний.

Художественное произведение, в котором можно отдать должное Холокосту, первым своим принципом должно избрать разбиенье хронологии.

Гуманисты могут по-прежнему считать близнецов вульгарными и тривиальными, но они научатся. Брызгать дезинфекцией в мусорный бак жизни после того, как болезнь из него вырвалась, быстро становится любимым развлеченьем человечества.

И первостатейной тратой времени, блядь.

Если – и когда – история повторится, моралисты окажутся столь же бесполезными банкротами, что и нынешняя английская система правосудия, и на мир накинет свою сеть еще один красный эфир.

Привольно кровь течет у тех / Кто читает мораль.

На фотокарточке, выцветшей от времени, в аметистово-сером сумраке лорд Хоррор, строгий и белый, как надгробье, на руках сложилась мартышка с бледными глазками-драгоценностями, стоял в обществе Пьеро, Бергамского Клоуна. Вокруг них аркою выстроились барабанчики из шкурок стервятников. Над головами луна следовала по фризу трагичных беженцев, королей и прелатов, бесплодных, утомительных и эгоистичных.

Под снимком каракулями легко узнаваемого почерка Т. С. Элиота значилось: «Люди подозрительные не отличают фей от мертвых».

Если верить сестрам Митфорд, Хоуп Мёррлиз, авторесса сказочного романа «Луд-в-Тумане», крутила шашни одновременно и с Элиотом, и с Хорэсом Джойсом. Письмо к ней Элиота подтверждает, что банковский служащий потырил у Хоррора строки: «Не дай быть мне ближе / В царстве смерти, что грезится», – и включил их в свою публикацию «Полых людей» в 1925 году.

А Джессика Митфорд Мёррлиз по секрету признавалась: «Хоррор был в спальне “чужак”, а Элиот часто “не мог себе поднять даже талями с лебедкой”».

Экер обнаружил следующую цитату – красными чернилами, отчетливой рукою Хоррора:

Трижды благословенная травка! Травка смазки, с восковитым твоим стебельком и цветком огня! Против чар и ужасов, против незримой угрозы ты мощней, нежели сладкий укроп, белый ясенец или же душистая рута. Исполать тебе! Противоядье от смертельной сонной одури! Цветешь во тьме, достоинства твои – анютины глазки и тихий сон. Больные тебя благословляют, и женщины на сносях, и люди с затравленными рассудками, а также все дети.

Тот же пассаж вновь появлялся на странице шестьдесят пять «Луда-в-Тумане». Роман Мёррлиз вышел в свет в 1926-м – в тот же год, что и шестой роман лорда Хоррора «Фатум Джека-Попрыгунчика», пиратская байка о семифутовом вампире, грабившем Испанское Побережье между Панамским перешейком и устьем Ориноко в начале Девятнадцатого Столетья.

Романы Хоррора всегда продавались по цене на три пенса не дотягивавшей до шестипенсовика.

Дою синих овец; рву красные цветки,

Тку мертвые часы. И ты их тки.

Он отыскал экземпляр «Вестей Рейнолда» за 10 марта 1949 года, где напечатали рецензию на редчайшую книгу Хоррора «Курьез кайзеровой карциномы». Как отмечал обозреватель Сирил Коннолли, это произведенье едва ли по объему своему превышает повесть, проложенную пустыми страницами. Очевидно, книжка стала первой в предполагавшейся серии «современной литературы», публикуемой специально для библиотечного абонемента «Бутс». Продавалась книжка отвратительно (оказавшись слишком уж высоколобой для широкого читателя и слишком низколобой для грамотной интеллигенции), и от замысла серии тут же отказались. Экер никогда не видел эту книжку, но слышал, что экземпляр продали на аукционе «Кристи», и он принес семьдесят пять тысяч фунтов.

Хоррора в переписке предупреждал Констант Лэмберт. Он дескать должен «на пушечный выстрел не подходить» к его русской жене Фло, даме вполне ошеломительно эльфийской красы, которая, судя по всему, на несколько месяцев прониклась к Хорэсу амурными чувствами.

От Планкета Грина – лондонского повесы и друга Ивлина Уо, который, как считалось, послужил прототипом для романа X. Уорнера Маннза «Планкетский оборотень», – остался том беллетристики, посвященный Хорэсу и Джесси.

Марлен Дитрих помадой написала на кружевном платочке кодированное сообщение Союзникам относительно радиопередач X. Как и следовало ожидать, немецкая перебежчица совершенно не поняла намерений Хоррора.

Ники Хуки в Сбрендоленде.

Естественной областью Хоррора был Эфир. Случился период, когда весь мир вслушивался в каждый его чрезмерно произносимый слог. Не только правительства, но и народы земли принимали слова его близко к сердцу и впитывали их всею душой. В текущем глобальном технолепете такое внимание к человеческому голосу потерялось уже навсегда.

В День Д по радиоволнам всего света проскакал сам Сатана. Передача Хоррора 6 июня 1944 года стала хладным упражненьем в бесстрастной двусмысленности. Обе стороны внимательно вслушались в него и обнаружили в его речи подтверждение своим собственным прочным позициям. Что и говорить, немалое достиженье в то время, когда мир – на тот краткий период – непрочно покачивался на своей военной оси.

А Уильяму Джойсу немного погодя свезло уже не так. Англичане этого бедного мерзавца повесили за то, что болтал чепуху и произносил ахинею.

В качестве побочного продукта своего значения для истории современного мира неземной голос Хоррора обречен был на жизнь вековечную – неопределенно долго вещать меж планетами совестью Англии, неподверженной цензуре. Позитивный негатив, психическое присутствие в гелиопаузе и за нею. Зачарованная зубная фея звезд. Воспевать рождественскими хоралами Млечный путь. Забрасывать каменьями Сатурн и Марс, Юпитер и Оклахомско-Охламонский Эфир – ебаными БРЯКАМИ ПРАВОЙ РУКИ Дрочеречи Прямо-в-Харю. Где-то в далеких-далеких галактиках его завораживающие интонации вечно будут разбрызгивать дурную кровь, проповедовать евангелие Сиси-Каки (воображаемого городка Гилберта и Салливана), гротескное и романтичное.

А особый интерес для Экера представляли два фотографических диапозитива с ярлыком «Хоррор здесь; Хоррор там – Фильм Лени Рифеншталь». Диапозитивы не были датированы, и на них карандашом расписался Вилли Зильке, неуравновешенный гений и много кого восхищавший оператор немецкого кинорежиссера. Они почти непроницаемо черны. Мрак на обоих вспарывает лишь видимый очерк крючковатого носа Хоррора.

Экер был поклонником подводных съемок фрау Рифеншталь, главным образом – из-за того, что ее фильмы о тропических рыбах, плавающих среди вагинальной морской флоры, были положительно вегански-эротичны. Когда вернется Хоррор, он у него попросит лично познакомить его с любимым кинорежиссером Хитлера.

Наконец – и, вероятно, удивительней всего прочего, – он обнаружил кое-какие данные о фильме 1948 года, в котором снимался лорд Хоррор: «Никаких орхидей для мисс Блэндиш», поставленном Сент-Джоном Л. Клоузом. В главной роли там был занят Джек ЛаРю, впоследствии ставший «Хлыстом ЛаРю», героем многочисленных ковбойских фильмов и одним из немногих холливудских актеров, кого лорд Хоррор удостаивал звать своими друзьями. То был английский фильм-нуар, снимали его в 1947-м. На нескольких кадрах эпизода, не вошедшего в фильм, Хоррор разделывал бритвой, похоже, еврейского закройщика. ЛаРю с совершенно причудливым чрезмерным выраженьем на лице держал этого человека, сведя ему руки за спиной. На обороты диапозитивов было приклеено несколько вырезок из прессы: «Самое тошнотворное проявленье жестокости, извращенья, секса и садизма из всех, когда-либо демонстрировавшихся на киноэкране» («Ежемесячный кинобюллетень»); «Тошнотворная гадость» («Ежедневный набросок»); «Ароматен примерно как выгребная яма» («Ежедневное зеркало»); «Безнравственный позор британской киноиндустрии» («Мэнчестерский хранитель»). Похоже, фильму не суждено попасть на телеэкран, позабавился про себя Экер. Тем не менее, для него стало откровением, что Хоррор вообще снимался в кино. Он же много лет отклонял любые предложения без счета. Заинтересовался единственным: «Мир по Бастеру» – история жизни Бастера Крэбба, в главных ролях он сам, Марлон Брандо, Деннис Хоппер и Анжелика Хьюстон. Опцион на режиссерское кресло был у Стэнли Кубрика.

Много лет Хоррор не терял связи с Хлыстом ЛаРю, часто вызволял его из мексиканских тюрем, куда тот попадал за бродяжничество, пьянство и злоупотребление наркотиками.

– Сволочи!

Мысли Экера вернулись в настоящее криками, доносившимися из коридора.

– Сволочизм! – Квартиру сотрясал высокомерный вопль. Экер быстро выдвинулся из кухни. Увидел он, как брат его деловито пытается растоптать семейство тараканов, что разбегались по полу, будто рассыпавшийся корнфлекс. Черные сапоги получеловека с высокими союзками исполняли «Чпокай-Джонни» по насекомым. – Откуда они, бляди, берутся? Клянусь, какая-то хуйня их нам подбрасывает тайком… ну доберусь я до этого пиздюка… – Лицо Менга представляло собой длинный шест.

– Выше ногу, – подбодрил его Экер. Менг скакал по кухне, как лягушка с почечуем.

– Такого не должно быть у мисс в моем положенье, – угрюмо пожаловался он, внезапно остановившись.

– Что! – воскликнул Экер. – Неужто у тебя опять щенок… и кто тебя на сей раз обрюхатил?

– Том Джоунз, – ответил Менг, застенчиво ощерившись. – Жарчайший козел во всех долинах.

– Я, блядь, ушам своим не верю! Неужели ты не можешь просто автограф взять, как все остальные? Сам же знаешь, что он за грязная сволочь.

– Мне ль не знать. – На улыбке Менга можно было суп варить. – Учти, я тоже посодействовал.

– Это уж точно, блядь, а что ж с Эндрю Ллойдом-Уэббером?

– Там было все иначе. – Менг встал на защиту своей чести. – Его я обратал… ну и ночка же у нас была! Счастливые деньки… Он все делал вид, что пытается сбежать… А я ему по глупым его сусалам. Чу́дное дело. И такой изобретательный с позами. Когда пытался выбраться в двухфутовую форточку – великолепная эротика вышла… как же мы смеялись! Никогда не пойму, зачем он сделал аборт.

– Стежок вовремя, – легкомысленно отметил Экер.

– Еще раз?

– Да я так. – Экер потянулся к телефону и набрал номер. – Запишу тебя на помойку… э-э, к абортмахеру в клинику. Выскрести за 1 и 3 пенса тебя устроит?

– Нет, блядь, не устроит! Подумать только! Люксовый аборт за тридцать дубов, друг мой, нам только лучшее.

– Алло? – Экер заговорил в наилучшей своей телефонной манере. – Это Калькуттский Дом Скребков-со-Скрепками для Грубых Мальчишек?

Волосатая лапа Менга вытянулась, схватила телефон и грохнула трубкой о рычаг.

– Эй-гей, Хуепляс. Ты меня давай к лучшему врачу на Харли-стрит запиши и без проблем. Я не намерен жопу свою подставлять еще одному брэдфордскому отбросу-паки, чтоб он меня за нее лапал… – Он на миг задумался. – …только если сам приплатит мне.

– Иногда я сомневаюсь в гомогенной связи. Вот честно. Ладно, есть у меня годные люди. «Хехекл и Клювикл», выдающиеся врачи, лучшие на Харли-стрит. Уж они точно знают, что делать с разборчивым парнишей.

– Надеюсь, не жидяры-грабители, – ответил Менг, несколько сим умиротворенный. – И кстати, пока они мне туда руки будут совать, ты их не попросишь поискать игрушечную неотложку, которую я себе в жопу засунул в 1954-м?

Глава 6

Жопай-болтай

Досужее разоблаченье деньков в Аушвице

– Скажи мне это пиздосладко, – подстегивал Менг. Над некрашеной деревянной шконкой безумно раскачивалась фотография Эла Джолсона в рамке.

– Гррр… умпф!.. Гррр – Приипфьюуу… Гафф, – прорычал Пацапс ДжекХрень, лежа на животе, распяленный и изможденный, под неутомимым получеловеком.

– Как же мне нравится, когда ты неприлично выражаешься, – поздравил Менг употевшего своего любимца, поддергивая свою тушку. Сложенную чашкой ладонь он подвел ему под подбородок и приподнял его волчью голову с мягкой подушки. – Ладно тебе, пиздюк, только не спать. Мы ж не хотим сообщать доктору о смерти в колыбельке, правда?

Мускулистый полукровка встряхнул лисьими плечьми и обратил на Менга глаза в красных обводах. И в лучшие времена бывал он вспыльчив, а униженья этой ночи и подавно вызывали в нем неконтролируемую потребность угондошить своего осквернителя.

– Гафта… – Губы его растянулись и скользнули по морде, влажной от крови.

– Ты определенно улучшаешься, – поздравил Менг еще раз, добродушно треснув Хреня по черепушке. – После войны… – Он ускорил ритм, а перед глазами у него все время мелькала прядь черных волос. – …ты будешь готов работать в любом парикмахерском салоне… – Все тело у него ныло. Отчего получать удовольствие – такая утомительная работа? Он припечатал густым поцелуем проплешину розового под собою. – Мой Мелкий Пипель, моя Любименькая Картопля, Маленькая Гончая Моего Сердца, тебе дорога в Сан-Франциско, попомни мои слова… Вот и прибыли. – Из Менга беглым залпом вылетела череда диких воплей. – Завис На Тебе! Те пацапсы в переполненных бараках, кому удавалось проспать потаканье всем капризам получеловека, просыпались, резко вздрогнув. Иные, безмолвно следившие за ночным изнасилованьем, не покидали шконок, скулили, прикрывали уши долгими своими лапами.

– Да бога ж ради, приоткрой ты немножко вселенную! – рявкнул ревнивый голос из темноты.

Десять минут спустя счастливо траченный получеловек проелозил со шконки, на темных смазанных его чертах – широченная ухмылка. Он сношал пацапса почти всю ночь, и его военный паек грима весь смыло часами страсти. Волосяная поросль, жесткая и длинная, торчала из его лифчика и трусиков. Он сел на край шконки в утреннем свете и вытянул ноги. От нейлонок его остались клочья.

– Ну не здорово ль быть живым! – воскликнул он, закуривая «чёрчилл» и пустив праздное дыханье сигарного дыма по бараку. – И все снасти в рабочем порядке. – Он не забыл об инъекциях, что вчера сделал ему доктор Менгеле. В важном деле – никакого вреда, заверил себя он. – У кого-нибудь под рукой эфониум не завалялся? Я б вам песенку сыграл. – Он повернулся и посмотрел на ДжекХреня. – Никаких жалоб, нахуй, я надеюсь? – осведомился он, постукивая себе по боку носа. – Не хотел бы, чтоб вы, мальчики, думали, будто я не могу выполнить свой долг. – Он выжидательно огляделся. От стаи донесся хор утвердительного гавканья и тявканья. – Бля, – расхохотался Менг. – Большие собаки мне всегда руку лижут.

Он сделал вид, будто не видит, как ДжекХрень украдкой выпрямился, – да и того, что опускающийся укос пацапской челюсти нацелен ему в загривок.

Менг похлопывал себя по еще вздернутому пенису. В его организме воевали стероиды. Весь апрель доктор Менгеле накачивал его головокружительным количеством анаболиков. «Нандролон», «Станозол», «Болденон» и пара дюжин других с названьями вроде «Немезиды», «Озона», «Индивидуалиста» или «Zeitgeist», вторглись в его тело. Каждый день доктор вздевал большую иглу, наполненную 100 миллилитрами тестостерона.

– После парочки таких… – шептал он Менгу на ухо сквозь сияющие белые зубы, – …тебе захочется насиловать собак.

– И еть меня… – фыркнул Менг, снова выдыхая дым, – … так и есть!

Без единого звука получеловек развернулся и вцепился волосатым кулачищем, как стальными тисками, в закрученный язык пацапса.

– Итак, пиздоцап, чей подбородочек мне враки рассказывал? – Менг сжал пальцы, и из глаз пацапса хлынула кровь. – А я тут верю каждому твоему, блядь, слову.

Менг дернул, и вместе с языком наружу извлекся пищевод, а с дыхательными путями – оба легких. Он украсил себя, декоративно накинув их на плечи. Несколько мгновений рылся в разверстых внутренностях пацапса, затем поднялся, держа две горсти кишечных тканей, и обмазал ими себе голый торс.

– Ну и как? – просиял он довольной улыбкой. – Уж столько лет прошло, порода наконец-то удалась. – Подошедши к окну, он открыл рот и заглотил влажные яички пацапса.

Моторы крупных вентиляторов заворчали и ожили, вновь пробудив пламя в печах. Снаружи по конькам крыш стонал тяжкий ветер и протискивался в переулки, грозя летним снегом.

Менг выгнул шею. С тела его свисали гармоничные вещества.

В дневном небе над цыганским лагерем жужжали фейерверки. Уже несколько недель доктор Шуман надзирал за крупным строительством на окраине лагеря. По ночам небеса освещались таинственным красным сияньем. Менг злился по праву. Он полагал, что цыган переселяют в шикарные мобильные дома и первоклассные отпускные шале.

– Вот тебе цыганское счастье. Один свалится в сральник – так вылезет и пахнуть будет Христом. – Менг пронаблюдал за пролетавшей мимо одинокой птицей. – Везучая они сволота.

Где-то еще в лагере через двор ползли бледные тени, пальцы больного солнечного света вили узоры по скорлупе газовой камеры. Экер сидел в тенечке от камеры, зеленый монашеский капюшон вольно спадал ему на голубиную грудь. Пряди светлых волос без преград лились на его мелово-бледное лицо. Его крепкая челюсть жевала ком фруктовой жвачки. Задумчиво наблюдал он за тем, как свет солнца касается ржавого ручья кровавой воды, текущего к кромке пампасной травы. Чтобы впитать жидкость, у основанья камеры людскими руками разбили небольшой садик. В изобилье штырей желтых и алых шток-роз резвились поросята. Экера обволакивала среда, вся голубая от намеков на Страну Чудес.

Уж много часов он листал Раблэ, надеясь отыскать там средневековый рецепт супа из крапивы.

На колене у него тихонько примостились близняшки Хедва и Лея Штерн, ручки и ножки их усеяны синяками от игл Менгеле. Они попали в фокус текущих экспериментов доктора. Много дней вкалывал он им краситель, от которого оба их левых глаза позеленели. Кроме того, близняшки голодали. Вопреки рассудительному своему инстинкту, Экер скормил им колбасу.

Он жаждал себе дверей, в которые можно зайти и тем покинуть это проклятущее место. Аушвиц пробуждал в нем тягу к какому-то более милому переживанью, нежели жизнь ему подбрасывала доселе.

– Надо его убить.

Экер рассмеялся. Мысль убить Менгеле никогда не приходила ему в голову. Погасить ту звезду, вокруг которой все мы вращаемся? Это вряд ли.

– Добрая Фея приходит каждый день.

– Давай с этим покончим.

Экер коснулся чела дитя. У нее была температура. Ему никогда не нравилось слишком уж приближаться к мертвым.

Может перескочить и на него.

Мягкий ветерок подсказал, что приближается большой открытый грузовик, наполненный голыми женщинами, предназначенными для крематория. Проехал мимо. Экер даже не стал поднимать голову. С одной стороны двора друг на друга навалили сотни тел. Зондеркомманды деловито развозили их маленькими тачками.

– Доктора трудновато будет завалить. – Лея Штерн сидела теперь на кирпичной дорожке, и левый глаз ее посверкивал, как опал.

С самого рожденья Экер привык к жестокости. Тут уж постарался Менг. За последние годы он видел достаточно зверского поведенья, призванного перекроить карту Европы. Не то чтоб можно было сказать, что он отстал на шаг вперед.

В чем бы ни было добро, человек не от учителя своего должен открепиться, а от собственных своих трудов.

Он переместил Хедву наземь, рядом с сестрою.

– Поживем – увидим, – сказал он. И пошел прочь со двора.

Мимо медленно прошаркала компания истощенных детишек. Облаченные в тряпье, они страдали от холода и постоянного голода. В бараках у них шел дождь, одежда никогда не успевала высыхать. На их лицах выгравировался страх.

Вот как оно.

Подкрадывался вечер. Над легионами живых человечьих скелетов изрыгались тучи нуарного дыма. Экер прогулочно шагал к цыганскому лагерю – в миле за Биркенау.

Месяц назад он заметил в Освенциме новоприбывшего – высокого англичанина, ходившего, как птица-падальщик, а на его иначе лысой голове торчал клок непослушных рыжих волос. Доктора Хорста Шумана представили ему как Хорэсу Джойсу, посланнику из Берлина с маловозможным титулом «Министр Эфира».

Однако Экер тут же узнал его по nom de plume. То был печально известный лорд Хоррор. Даже Аушвиц время от времени добывал себе газетку. «Völkischer Beobachter» за четверг опубликовала нелестный фотоснимок «херра Хоррора». Английского лорда по-тяжелой освещали как германская, так и британская пресса. В одной – патриот, в другой – предатель.

Экер подслушал, что они обсуждают, как им избавиться от цыган, содержавшихся в лагере. Среди ученых Райха мнения разделились. Цыгане определенно нечисты. Но в расовых понятиях они стоят выше евреев и славян. Чистое поголовное уничтоженье даже не обсуждается. Тут потребуется более двусмысленный извод.

Задачу решил лорд Хоррор.

Громадные серебряные ракетные корабли, размерами с «цеппелины», доставят тысячи цыган на луну. Ракета будет вылетать из Аушвица каждый месяц, когда в самом разгаре полнолуние: путешественникам предстоит устраивать себе новые дома в лунных кратерах.

День или около того назад Министр Эфира объяснил цыганскому омбудсмену, что выгорания у ракет не будет. Германские ученые, главным образом – Вилли Лей, – доказали, что единственной угрозой прибытия ракет на луну окажется «временная временность». Худшее, что может случиться, – ракеты вернутся на землю на пару столетий в прошлое. Лорд безошибочно попал в чувствительный нерв. Ни один цыган не станет возражать против жизни в прошлом. Они вообще-то радовались этой новой теории – средству преждевременно попасть на Небеса. После беседы Хоррора Экер сообразил, что такой сценарий на самом деле предпочтительней, нежели действительная посадка ракеты в предназначенной точке.

«Хронические аргонавты Хоррора» – летучие цыгане – стали на несколько месяцев одним из мелких чудес Второй мировой войны.

Предприятие провалилось, когда один ракетных корабль захватили десять тысяч жидяр – и канули на нем в космос.

Экер пересек росчисть и подошел к сосновой рощице. Идя по узкой тропе средь стволов, он слышал мешанину звуков, доносившихся из цыганского лагеря впереди. Сегодня луна будет полной, и в лагере шли празднования в честь запуска первого корабля. Он смотрел, как луна начинает свое медленное восхождение в небесах. На травке рядом с автоматами разлеглись охранники со своими сторожевыми собаками. Экер вошел в расположение лагеря через калитку в колючей проволоке, и пропуск у него никто не спросил.

Зажгли погребальный костер из одежды, и столб дыма подымался в ночь, рассеивая аромат печеной плоти и горящих волос. Он покачал головой. Всё в лагерях, казалось, – сплошь случайность, никакого провидения. Вскоре он уже оказался посреди пихающейся толпы, которая спешно тащила его мимо кавалькады аномалий.

Пьеро, Свами, Шама-Йоги и пятиногие коровы, безглавые женщины, реликвии Стиффки, женщина-Иисус, бегущие Будды, Квадратные Джеффери, Черт-в-Ступе Лауданум, мумии из гробницы Тутанхамона, машинки радости, люди-змеи с Амазонки, куклы вуду с Хаити и ходячие мертвецы из темнейшей Африки.

Под большим пологом Экер заметил китайцев – они торговали жилетками Мэй Уэст и Чем-Не Сэлли в сахарке, а Шейховы машины предсказывали грядущее на фоне Т. Э. Лоренса и священного Сфинкса.

В цыганском лагере напоказ выставляли внутренний мир органов.

У лица Экера изящно трепетал околоплодный пузырь.

Он взобрался по каменистому скату и побрел наобум через полуэтаж. Ноги выскользнули из-под него, и он врезался в Налетел-Раз-Джек-На-Энни-Залетела-От-Него. Зверь взвизгнул, хлестнув ему по груди хвостообразным своим придатком. Экера отнесло на дюжину ярдов, и он приземлился стоймя, переводя дух и опершись спиною о ветшающую стену.

Над головою Экера плыли безмятежные облака.

Цыгане из Жопляндии устроили громадную живую картину – некрологический талисман. Даже издали Экер без труда опознал Моби-Дика, белого кита. Медленно принялся он к нему продвигаться, и по костистым его чертам расплывалась жестокая ухмылка. Кит был целиком собран из человечьих глаз и зубов.

Из Экера издохнулся медоточивый звук.

Должно быть, на постройку этой копии пошли тысячи людей. Она стояла свидетельством цыганской изобретательности и прилежанья. Чавелы, должно быть, неделями шерстили камеры убийств, чтобы собрать себе столько строительного материала. Обычно власти расценивали такое мародерство как билет прямо на небеса для нарушителей. Существенные сущности ценились в Фатерлянде как самое крепкое капиталовложение. Но по такому случаю решено было, что разумно дать странникам хоть какую-то передышку, дабы ускорить их отбытие. Он вновь чуял в этом нечеловеческом фарсе руку лорда Хоррора.

Даже под мечтательным лунным светом Аушвица Моби-Дик смотрелся левиафаном эонов, плавающим по океанским глубинам. Тело кита из сверкающих коренных зубов, улавливая свет сучих ламп, блистало жуткою белизной, словно протяженная снежная тундра Белжеца. На спину его точечным пунктиром были нанесены бессчетные глаза, иглами доктора Менгеле выкрашенные в красный, – они пылали, как леса Хелмно.

На хвосте кита похотливо покачивалось чучело Хитлера из заплетенных в косы человечьих волос. Грудь ему туго стягивал камзол рыцаря-храмовника.

В десяти футах Экер встретился со знакомой фигурой.

– Вот же ленивый ты змей, – обреченно произнес он. Освещенный подожженными младенцами, брат его как бы между прочим валялся и поедал коренья кормовой свеклы, растянувшись на кургане из трупов британских военнопленных. Торс его была наг, и парочка висячих грудей, пронзенных жестяными кольцами и унизанными гениталиями, раскинулась по его круглому брюху. Он вытянул ногу в меховом сапоге и уронил ее на беззубую голову.

– Док мне велел взять выходной. – Менг закинул в рот гнилую картофелину. – Нимагу боффе уаботать.

В Аушвице каждую минуту расщелкивается по трупу.

– К тому же, – продолжал Менг, – когда эти милые ребятки в Arbeitslager Моновиц дали понять, что если я разгружу телегу, полную тем и сем, – рука его экспансивно обвела курган, – в лагере чавел, там под рукою окажется дохуя пизды и essen, вишь ли…

– Тут лишь одна пизда, и я на него сейчас смотрю, – устало парировал Экер. Заставлять Менга воспринимать реальность – все равно что вычерчивать квадратуру круга.

– Ох еще б, ты ж у нас, блядь, прям спец пизду нахнокивать. – Менг ткнул толстым пальцем в пустую глазницу. Там его что-то укусило.

– Вот это – единственная дырка, что сегодня тебе достанется, – ответил Экер. У него воображенье разыгралось, или от этих лагерей братнин словарный запас как-то испортился… (ему и до того не грозило продвинуться дальше первой страницы хрестоматии «Дженет и Джон»)… а мизогиния увеличилась?

Менг вытянул палец и осмотрел его в моргающей тьме; из него шла кровь.

– Лимон с ромом, – произнес он.

Расколовши череп, он проглотил что-то извивавшееся.

– Хуеврей!

Окрест прокатился далекий крик – и взорвался над близнецами лязгающим перезвоном.

По земле к ним на коленках шустрила Тошнотина Ля-Тумба, Царица Блевунов, Мефистофля Черножопых, Анальная Карлица Нижнего Биркенау, и в ее плетеной корзинке елозила дюжина ормов. Транзистор верещал «Пьем винишко, спо-ди-о-ди».

– Златоприиск-Крысоеб, – хихикнула она.

Изо рта ее бежала струйка горячей желчи.

Тошнотина взобралась и уселась на скальном карнизе, глядевшем на Менга и Экера, болтая ногами, толстые чулки ее провисали на лодыжках, а луна пожинала черные ее локоны. Глотку ее накачали четыре собачьи галеты.

Она попыталась макнуться им в мысли. У Экера было пусто, непостижимо. У Менга стоял скрэмблер. Она уловила слова «Моновиц», «Менгеле», «Дельта Миссиссиппи» и «Мэнчестер».

При рождении выбраковки lebensborn в «день поименованья» Химмлер перерезал ей глотку, обернув ей тело под нацистским флагом. Средь сотни еврейских младенцев Schutzstaffel смыл ее в канализацию.

Должно быть, в тот день Химмлер был зол. Вспорол он ее не очень глубоко, и она выжила. На горле остался шрам – лягушка в прыжке. Казалось, что б она ни ела, стигмат вытягивается. В последнее время желудок ее вырабатывал собственное содержимое, исторгая его из нее с нерегулярными промежутками времени.

Виня в собственном состоянии всех евреев, она предпочла жить в Биркенау. Редки были те дни, когда не упражняла она свою убийственную руку. Кроме того, у лагеря было то теплое преимущество, что его регулярно посещал Химмлер, и тогда она приятно влажнела.

Краем глаза Экер увидел, как Ля-Тумба встала на скале прямо и дугою выплеснула изо рта зловещее кошачье сало. Кислая вишня и куски проволоки исходили паром на земле.

– Сюда, девочка, – простер руку Экер и воззвал к ней. – Иди познакомься с моим братцем. У вас, очевидно, много общего.

– Твово ково! – вскричал Менг. Он обернулся и посмотрел снизу вверх на черную карлицу. В лагерях он видал ее и раньше – время от времени она третировала какого-нибудь еврея, рыгала в какой-нибудь колодец или котел с пищей, или же блевала желтым пухом на умирающего пшека. В лунном свете выглядела она не так уж и скверно.

Ля-Тумба неуклюже сползла наземь, корзинка с ормами закинута за спину. Нескладною походкой карлицы подтащила свои кроссовки «Рибок» на дистанцию в несколько шагов от близнецов.

Менг претерпел расслабленье мошонки. Изблизи лицо ее было злым и жутким, а еще уродливей казалось оно от темной пигментации, что выползала у нее из-под платья и превращалась в нарост необычайно зловещих пропорций. Корзинку она поставила подле старого жестяного ведра из-под конфитюра. Из транзика у нее мужской голос орал:

– Это была Махалья Джексон с песней «Радость, радость, радость»! И не забывайте – «Из Больших Сосисек Горячие Собаки Лучше» в Чокнутой Лавчонке Братца Белки на Холливуд-бульваре на углу с Лас-Пальмас-авеню!..

«Дуб Гёте» в центре цыганского лагеря сотрясался в свете луны. Ля-Тумба зыркнула на Менга.

– Жиденыш, да я тебе все ебаные мозги отсосу!

– Вот какая карлица мне по нраву. – Менг хлопнул себя по грудобрюшной преграде и принялся поддергивать на себе юбку. – Куда желаешь, Лапуся?

– Почему зеркало меняет местами лево и право, а не верх и низ? – Экер вложил в уста сигарету. Вот очередной признак вырожденья – Менг хочет выебать черную карлицу. Чем же именно Менгеле накачал его брата-близнеца? Он взглянул на братнину голову. Вот уж точно на полфута больше, чем он помнил, нет? На лбу у него какая-то странная опухоль. Братец уже начинал напоминать ему ходячий зародыш.

– Еби меня, пока не пердну. – Ля-Тумба оборотилась к Менгу спиной и нагнулась, упершись локтями в травянистую почву. Ее обнаженная задняя часть выперла в воздух, явив Менгу присоску красного прохода. – Попробуй туда, покуда не ослепнешь.

Она сызнова вскочила и обернулась к нему лицом, являя кладбищенскую ухмылку гниющих зубов.

– Король Францы наклал в штанцы, – тихонько промурлыкал Менг. Он вытянул руку и схватил карлицу за голову – так, что подобной хваткой мог бы придушить и осла. Вздел ногу и постучался причиндалами о лоб Тошнотины. Карлица окаменела. Наконец подняла руки и пустила их бродить по нему вслепую, пощипывая получеловека за кожу. Узорочьем кровавых мурашек пошел он весь.

В экстазе Менг вытянулся вниз и возложил уста свои ей на нос – и дунул. Он услышал, как в черепе у нее погремушкою затрещала веселая схематика. Губы его полностью сцепили вывернутые ноздри Ля-Тумбы, и он втянул в себя полные легкие воздуха. В рот ему выбросило кусочков металла, за ними пошли уж совсем неопределимые материалы. Он с трудом сглотнул. Не размыкая губ, он чувствовал, что его вырубает.

Он покачнулся и глянул вниз на карлицу плывучими острогами глаз, а его руки-бараньи-окорока бесцельными поршнями выбрасывались назад. Вскоре он познал кастет Ля-Тумбы, ее кольцо со Звездою Давида, чмок ее губ, что целовались, как сырая рыба, свинячью щетину на тылу ее ладони. И нырнул он, сев куклою чревовещателя, заглядевшись в бездонный провал. Откуда-то слышал он, как орешник деловито нащелкивает макадамией.

– Ну вот, пожалте, – произнес Менг. Хер его подскочил вверх, как ручка счастливого младенца. С мрачною зачарованностью он на него уставился.

К конюшне Хоррора вела прочная солома, и тропа к серебряной ракете похрустывала под множеством сапог, спешившим к торжественному запуску. Крики шатрового аукциониста Хорька, наряженного в лучший свой сюртук, курившего дорогую манильскую сигару, неслись по ветру над Экером к черным масляным водам Стикса.

Поперек Менгова живота взад-вперед лениво колыхался шишак размерами со стиснутый младенческий кулачок.

– Хо! Качай-ка штукой! – нараспев выкрикнул Менг. Он ощутил, как липкая жидкость вспрыгнула в нем и сбежала вниз по его вытянутым ногам. Только не прежде ебического времени, подумал он.

Вокруг оглоушенного получеловека колыхалась экосистема. Казалось, он видит, как деревья Биркенау изгибаются вовнутрь и достигают общей фокусной точки где-то посреди его носа. Ночное небо пошло шквалом пантонных красных тонов. У ног его раскололась земля. И вот уж корень мандрагоры, что вкусом как торф, вбивается в глотку ему шоколадкой-крохотулей, у кого вся ладонь в елозящих угрях.

Это не со мной, отвлеченно помыслил он, жестко прикусывая корень.

– Бляяяаааа!.. – Вой, сорвавшийся с уст Менга-мученика, ревом прокатился по небесам, меж тем как в ближайшей пылающей огневой яме шестеро мертвых цыган взвились на дюжину футов в воздух. В тот краткий миг перед тем, как отключиться окончательно, Менг осознал, что он чуть сам себя не кастрировал.

– Кому зачтется? – сказал Экер, подтягивая к устам «Удачную подачу». – Ты получишь свою, блядь, собственную страницу на «Радио Раз-колбас», коли вот так вот станешь уссываться.

Карлица осклабилась падшему Менгу, отправив ему на макушку разочарованный клубок заварного крема с креветками.

– Крепости в его конституции никакой, а? – Ля-Тумба явно была фрустрирована.

Кровь и клочья жеваной плоти сочились у Менга из опущенных углов рта.

Экер равнодушно пожал плечами. Пусть глупая ебучка сам разбирается со своими проблемами.

– Судя по тому, как он тут по всем лагерям расхаживал, я было решила, что он человек действия. – Ля-Тумба уселась на свою корзинку ормов, не сводя глаз с бессознательного получеловека, и плотные ноги ее были широко расставлены. Экер отвел взгляд от красного кончика ее вздетого клитора.

– Действие преходяще. – Он затянулся сигаретой. – Всего лишь движенье мышц.

– Так в ятой его мышце нет никакого, нахуй, движенья, жалость-то какая. – Она взмахнула ногою так, чтобы крепко приложить безвольно болтавшуюся голову Менга.

Ей улыбнулся какой-то прихвостень в туземном костюме, перед ним – крупный тамтам, а вокруг шеи обернулась змея.

– Сунь ему, Нефертити, – крикнул сахиб с ним рядом.

– А ты мене горячу тошку наколешь, енерал? – Она с надеждою глянула на Экера.

– Не в этом воплощеньи, – твердо ответил Экер. Никаких ему вадемекумов с секс-инструкциями. – Обратись в Бухенвальдский зоопарк.

Она повернула голову, казалось, не расслышав, что он сказал, и лицо ее было черно, как сама ебанина. В воображенье к ней вползла кипучая фейская тварь. Одержимый грубо эротичною и могучею природой, Клаус Барбье еще и обладал волей навязывать ее остальным. Фигура в грезах у нее на нее надвигалась. Мечтательно вздыхая, Ля-Тумба позволила коренастым своим ножищам оседлать землю, стопы вкопались в нее в ярде друг от друга, и нагнулась, изготовившись принять в себя вечно жаждущего Лионского Мясника.

Тут-то Экер ее и оставил, весь окутанный заблудшими снопами пагубного лунного света, таинственными и надлунными, а меж тем, что вполне уместно, транзистор у нее ревел «Мэкки-Ножа» Курта Вайлля в исполнении Бобби Дэрина.

– Вот из чего наши сладкие сны, – спасовал Экер. Ракетный корабль начал приподниматься от своего портала.

Луна плыла под всеми парусами, отбившись от облаков, являя белые плоды, что в изобилье росли по Млечному Пути.

Глава 7

Аэромантия в Нью-Орлинзе

Снова на плешке

– 20 мая 1990 года. Вот это заебись неделя была. – Экер поправил на себе очки для чтения с линзами-гальками. Пристукнул по открытой книжке, покоившейся у него на коленях: «Пурпурная книга мертвых, покойные за 1990–1999 годы». Со знанием дела кивнул. – Здесь говорится, что от нас съеблись два урода. Сэмми Дейвис-младший и тот пиздюк, который Маппетов делал.

– Должно быть, у боженьки встал, – отвлеченно согласился с ним Менг. Он разглядывал рисунки в самиздатском журнале «Обнимашки: официальный орган Британской ассоциации плюшевых мишек», но картинки косматых медвежат, взбирающихся на деревья, стимулировали его собственный орган. Требовалось отвлечься. Он прополоскал рот из стакана джулепа со льдом и «Вимто» и засунул себе в панталончики с полдюжины кубиков льда. От его промежности повалил пар. – Сколько нам, блядь, еще ждать?

В их маленьком номере в гостинице «Чопитулас» было жарко и влажно. Мебель старая, и даже окну, открытому на Саут-Рэмпарт-стрит, не удавалось развеять духоту.

– Пока нам дымом не просигналят.

Экер смирился и отложил книжку на колченогий плетеный столик. Как и брат, он был встревожен. Они провели в Нью-Орлинзе уже неделю, и покамест ничего из увиденного им онельзя было истолковать как посланье от Хоррора.

– И когда же это, ять, случится? – Менг прихлопнул крупную муху. Раскрыв рот, он закинул насекомое прямо себе в глотку. – Если не обеспокою тебя вопросом.

Экер покинул кресло и прошелся по комнате.

– Когда Вседержитель своему большому пальцу нос натянет. – Он порылся в братниной аптечке. Внутри болталась натуральная гора баночек, пузырьков, пакетиков, тюбиков, мазей и пилюль. – Отчего это в каждом городе, куда б мы ни заехали, тебе обязательно нужно опустошать местные аптеки? – Он счистил маслянистую дорожку засохшего стюдня радости, протекшего сразу из нескольких тюбиков. Стюдень пристал к ребру его ладони. – И у тебя никогда нет запасного кокса.

– Чего? – Менгово чело собралось складками. – Минуточку, Песьехуй! Ты только погляди, какая куча. – Он показал на траншею за окном – ящик для растений, где в диком изобилье произрастали морковка, картошка, клубника и разные травы. В торфянистой почве торчал знак на леденцовой палочке, гласивший: «Природный огородик Экера». Менг презрительно фыркнул.

– Если бы ты на эту срань меньше тратил, мы б каждый день купались в кокаине.

Алюминиевый ящик в мэнчестерском багаже Экера прибыл с опозданьем. Почву – покупочный приоритет первого дня – привезли на тачке из садового центра на Сет-Морганштрассе, и она несколько дней валялась по всей квартире в огромных закопченных треугольных мешках из черного ПХВ – ждала, когда же наконец пригодится, однако задержка сыграла Экеру на руку. Ему удалось проанализировать грунт на тяжелые металлы и выкроить время, чтобы эту почву возделать. Он было подумал установить на крыше солнечные батареи, чтобы обогревать растения дополнительно, но их сокращавшиеся сбережения и неопределенная длительность пребывания здесь вынудили его неохотно от сего замысла отказаться. Пожар, выпотрошивший их чайные комнаты, покончил с их мечтами об империи и опасно подвел к самой грани отчаянья. Если вскоре Хоррора они не отыщут, придется садиться на пособие.

С улицы до них вдруг долетел хор голосов, и Менг прогулялся к окну. Скучающий лик свой обратил он долу. Там парадом вышагивала компания черных людей в костюмах Марди-Гра. Женщины танцевали в пышных птичьих нарядах. Грянул духовой оркестр, провозглашавший себя «Грязной дюжиной», и строй барабанщиков принялся выстукивать ритмические узоры второго ряда.

С неохотою принялся он двигаться в такт музыке. Ноги его шаркали ритмичным параличом, а на лице, казалось, застыла бессмысленная ухмылка.

Замерзшая эта улыбка, подумал Экер, – клинический симптом: risus sardonicus, дистония, неврологическое состояние, подразумевающее, среди прочего, аномальные непроизвольные телодвиженья. Слишком много медного мусора в крови – или, точней, недостаточно крови мусоров на клинке Менга.

Экер переживал. Больше двух недель уж прошло, а брату так и не довелось пресечь ни единую жизнь. Такими темпами, опасался он, уже совсем скоро у Менга возникнут острые симптомы воздержания. Он уселся на выцветшую софу с узором роз и праздно взял в руки газету.

– Лишь одно слово – и мы вылетим в эту дверь, как парочка подружейных собак. – Хоррор вновь занимал его мысли. – Как же у тебя с половой жизнью?

Менг повихлял бедрами. Экер обмолвился о собаках – своевременно. Он как раз приметил симпатичного ротвейлера в феске и платьишке Шёрли Темпл. Член его снова принялся восставать.

– Тебе ж лучше будет не пихать свой клин.

– В том-то и штука, – оживленно откликнулся Экер. Чем угодно отвлечь ум Менга, каким бы тот ни был, лишь бы братец не задумывался о жизненных разочарованьях.

Менг хрюкнул.

– Алло, алло, вот и наш первый ключик, быть может. – Экер помахал первой страницей их местной газеты «Дейли Пикайюн». Жирный заголовок тут же привлек его глаз: «БРЮС СПРИНГСТИН ТЕРЯЕТ ЖОПУ В НЬЮ-ОРЛИНЗЕ».

– Мммм… тут говорится, что на прошлой неделе где-то в Нью-Орлинзе Брюс потерял сфинктер, – задумчиво промолвил Экер. – Предлагает солидное вознаграждение за возврат. Судя по всему, обронил где-то на тротуаре у озера Поншартрен и с тех пор страдает недержаньем. Мы смогли бы спасти ему карьеру, если б нашли эту мышцу и отдали ему.

Менг фыркнул. Вот такие случайности боковой мозг Экера как раз и воспринимал как значительные при поиске пропавшего лорда. Но он научился полагаться на братнину интуицию, коя, на свой полупропеченный манер, часто бывала верна.

– Невоздержанность никогда не вредила Элвису. Он был лучшем серуном в индустрии. В общем, я не стану бессонницей мучиться, если юный Брюси какое-то время посидит взаперти. У нас может кто другой достойный появится, чтоб рок-н-ролл исполнять… такой, кто на самом деле сможет жечь тряпки.

По лицу его расползлась удовлетворенность. Он уставился вверх на большое красное солнце и поскреб себе яйца.

– Учти, я к пазырю Брюси и близко не подойду. Там по такой жаре отлично все гореть должно.

– Полехче, Хуеплюх! – Экер встал и взял перегоревшую лампочку. Подержал ее над головою у Менга и произнес певуче: – Ты же не думаешь тут о своих собственных интересах…

Менг встревоженно глянул на лампочку.

– Нет! Не собираюсь я опять на гулянки к даагушам с Пиккадилли. Ну нахуй! Там щас посерьезней классом извращенцы завелись. В прошлом месяце я запустил одному типу в жопу двенадцать золотых рыбок, а он мне дал всего 12 и 6 пенсов. Скупердяй, блин! Кроме того, – он капризно глянул на Экера, – Брюси ходит в синей джинсе.

– Иисусе Христе, Менг! – воскликнул его раздраженный брательник. – Я ж ебать его тебе не предлагаю – надо просто вручить ему эту его дребаную мышцу и для разнообразия заработать немного чистой налички!

– А, ну тогда ладно, – ответил несколько умиротворенный сим Менг.

Экер опер подбородок на руки.

– Дай-ка подумаю. Будь я жопой Брюса Спрингстина, где б я свинтил? – Он умолк на пять минут.

– Мне только что мысль в голову пришла, – вспорол мысли Экера голос Менга. Получеловек добрался до аптечки и сунулся внутрь. Догонять муху в себе он отправил с полдюжины таблеток.

– Все, наверно, бывает впервые. – Экер с сомненьем разглядывал братца. Подбородок у него по-прежнему отдыхал. – Ладно, дату и время отмечу у себя в дневнике.

– А сарки мы трогать не станем. Слушай… – Менг переместился к холодильнику. Распахнул дверцу. – Я сберег кое-какие самые полезные детали Судьи Ужасса при наших встречах, и где-то тут… – Верхняя его половина скрылась внутри. – У меня… есть… его… жопка, замаринованная… в… сепарированной воде… – Говоря, он рылся в холодильнике. Вот нашел искомое и извлек свой торс изнутри. – А, вот где эта фиговина!

– Он с торжеством выпрямился, держа на весу крупную зеленую банку. В мутных водах внутри плавало что-то карандашно-тонкое и темное. – Ну и кто теперь скажет, что это не Брюсино колечко?

– Наш малютка!.. – Экер внезапно просиял. – Не с финтом небось подал…

– И петь она умеет! – Менг подчеркнул сказанное, встряхнув банку. В комнату провибрировал приглушенный звук, глубокий и мелодичный. – Когда она думает, что ее никто не слышит, – добавил он, – она поет «Сбрасывай поклажу, тут в законе я», я случайно услыхал… и совсем, блядь, недурно. – Он был крайне собой доволен.

– Ну да, – сказал Экер, – пошли в танцзал, устроим ей прослушиванье. Сможет убедить, что она жопа Брюса Спрингстина, – мы не в накладе!

– Судья Ужасс и Брюс Спрингстин! Меня от этого рвет на родину. Даже не знаю, до чего уже докатился этот ебаный мир.

– Менг обреченно вздохнул. – Два эти ебучки – такая тоска, что стервятники на сральне дохнут…

Получеловек уже тянулся к своему гардеробу.

– Пёзды бесполезные.

Эту часть дня он любил больше всего – одеваться и выходить к публике. Для начала он разделся. Бойкие груди его с нарумяненными ореолами шевелились, как тяжелая вода. Их он содержал в розовом бюстгальтере. Затем он натянул старые штанишки Лайзы Минелли, которые та ему подарила год назад на благотворительном концерте Фредди Ртути против СПИДа.

– «Судорги» и «Танкистка» – вот это настоящее. Зачем сосать кошачьи консервы, когда предлагают дорожку кокса – всякий раз, блядь, не понимаю. Чему ж тут удивляться, что рок-музыки не осталось.

Его длинные рыже-черные телесные волосы прилизались от пота. Он провел по ним руками, выдавливая как можно больше влаги. Блузку натягивать – слишком жарко, поэтому он надел асимметричный жакет от «Москино» с ножами и вилками и клетчатое платьице, сшитое Ямамото. Ноги сунул в пару «Ойлилли». Эту туфли ему нравились, потому что в них он выглядел девачково, и они подчеркивали грубо балетную мускулатуру его икр. На голову он нацепил австралийскую шляпу-акубра. На самом деле, она была из невыделанной шкурки кролика, ибо те в Австралии считались вредителями, поэтому Экер объявил сей головной убор идеологически непротиворечивым.

Одевшись таким вот манером и вдосталь находившись перед зеркалом, Менг уселся за туалетный столик и принялся краситься. Еще он оснастил себя своею ювелиркою.

Лишь несколько темных часов спустя близнецы вышли из гостиницы «Чопитулас».

– На тебя в этом прикиде натурально равняйсь-смирно, – галантно заметил Экер; его солнечные очки обрамляла прилизанная светлая челка. – До полной пиццы двух оливок не хватает.

Менг его не услышал. В носу у него шкворчали сопли. Ему было трудно удерживать в равновесии стеклянную банку с жопой Судьи Ужасса. Она шатко колебалась на макушке его шляпы, но несколько секунд погодя ему все ж удалось вернуть ей спокойствие и прямизну положенья. Медленно направились они сокурсно лошадям с повозками по городу полумесяца, кишащего ночною жизнью.

Вскоре близнецы уже миновали деревянные дома Vieux Carre с их элегантными балконами. У входа в «Cafe du Marche» челюсть Менга обильно заслюноотделяла, и Экер подтолкнул его на путь истинный быстрым пинком в томатную тартинку.

Они радостно проскакали обок толп, заполнявших Конго-сквер (ныне переименованную в Парк Луи «Сачмо» Армстронга) и сели на экскурсионный поезд «Дымная Мэри» до курортного городка Милнбёрга выше озера Поншартрен.

Городок, весь посвященный доброму досугу, игральным притонам, наркоманским шалманам, хазам с блядьми и танцзалам, – Милнбёрг раскинулся по крокодильим болотам меж Елисейскими Полями и Мелколесьем. К вящей досаде жителей Нью-Орлинза, пропорции Милнбёрга с годами постепенно сместились и канули в грезящие земли Das Mittelmacht, этой книжной подпорки возможностей: территории, мостом связующей измеренья, через которую Феям возможно было проникать в человечьи царства.

Экер помнил, что уже видел такой девиантный курорт – тот заново воссоздавал себя под Бухенвальдом, и убогие обиталища его погребали собою тенистый уголок и обширное захоронение немецких евреев.

Перейдя улицу асфальтовой серятины, что вся горбилась, будто носорожья шкура, близнецы остановились перед мрачным зданием.

Менг поставил стеклянную банку наземь.

Над ними высилась вывеска полированного золота – «Великий Дуэйн». За пурпурными шторами тускло светился сучий огонек. Отшвырнув шляпу в сторону, Менг подступил к двери и нажал жужжалку.

Вздутое от крови нарумяненное лицо получеловека прижалось к окну с обындевевшим стеклом. Он различал, как внутри движутся нечеткие силуэты: все было зеленым. Капитан Полночь пред за́мком водяного. Он ухмыльнулся. В правой руке, аккуратно подоткнутой за спину, он держал мясницкий свой нож, уже готовый узурпировать части тел.

– Рабочие бляди какие-нибудь дома?

Голос его прозвучал халатно громко, и он отступил на пару шагов. Выше первого этажа весь танцевальный зал лежал во тьме.

– Ваш дядя пришел, – позвал он. Его платье с тугим корсетом обнимало кожу и липло к фигуре. Он исполнил обдирочный джайв. – Пришел настроить цестус на вашу Марселеву волну… – тут Менг заскрежетал зубами, – …и рот на ваш раструб. – Тафта и рюши на груди его колыхались.

– Даже, блядь, не говори!

К его толстым губам прилипла резиновая «Желл-О».

– Ебаные дрочеры.

В темной нью-орлинзовой ночи изможденную фигурку Экера как бы можно было согнуть, кости и мышцы его были текучи, как у автоматонов. На лоб ему свисал пук светлых волос – словно усеченная волна. Свободной рукою он издал мелкий жест. Дуга его описывала затерянные миры дерринджеров и дирижаблей, динозавров и дангери. За плечо был небрежно закинут слезоточивый газомет. В редкий миг нежности подумал он, что братнино лицо, красное, как клубникоотсос под стеклянным колпаком для ягод, выглядит небесно, как у Благословенной Марии.

Менг теребил свою прическу, покуда не взгромоздилась она до высоты двери. Где-то по пути, знал он, жемчужину Хоррора ему вручат. Дыханье его поступало рывками.

– ХЕНДО ХАСИНА!.. Охотимся на пиздолягушку двенадцати вольт под белой луной… Ебаный туз… Ни капли не просочится… Люди с морга… Культяпки в горелке… ОГНЕСРАНЬ.

– Иисусе, – безропотно произнес Экер. – Помню как сейчас. – Сквозь рассудок его плыл Аушвиц, весь в дымке и мелодичный. Он поднес «Марлбро» к своему тонкому рту. Сложив ладони чашкой, поджег и глубоко вдохнул.

– ХУМПА-ХУМПА-ХУМПА… – В пределах своего узкого платьица Менг двигался с безмятежною уверенностью. Как глазурь из масляного крема на тортике, его спиральная плюха волос поблескивала вязкостью Стар-Доброго-Парня «Персика Дикси» или же «Луны Влюбленных». Свою помаду он метнул сальным полумесяцем. На мгновенье Экеру помстился крючковатый силуэт Хоррора в его нахмуренной пиротехнике.

– Элвис тут, Лапуся. – Менг угрюмо навалился на дверь, вытянув волосатую руку вдоль верхнего ее обреза. Кончиком клинка он приподнял себе платье на бедрах. – Тащи пизду и пиво. – Телесный ритм его постыдно сбился.

– Отойди, Гребодых. – Экер скинул с плеча пушку, вогнал газовый патрон в замок и сделал одиночный выстрел. Взрывом разнесло окно здания в цоколе.

– Ну и конечно же, – сказал Менг, – этого должно хватить… – Дверь пред ним была листом кованой стали. – Не можешь срать – слезай, блядь, с горшка! – Краткая суета обозначила открытье двери, и хватка Менга на мясницком ноже упрочилась. В ширящемся перезвоне света он смутно различал помойный лоск на лихорадочном лице, и к нему оттуда заклубился полузнакомый голос.

– У нас правила… НИКАКИХ железок.

– Еще раз, Солнышко? – Нежданно наглый поворот у нас тут прямо сразу; Менг временно даже растерялся.

– НИКАКИХ железных жоп, – твердо произнес голос. Полу человек учуял мерцанье.

– Ты кого это гомиком назвал? – Менг весь свой вес перенес на жирную ногу, изготовясь к тычку в диафрагму. – Я Ето-Льянец, ты мя поал? – Из угла его рта донесся поспешный шепот. Он обернулся к Экеру. – Тут чутка уваженья надобно, Экер. – Немного погодя, надеялся он, у нас привольно потекут внутренности – кишки и хотя бы одно яичко.

Экер подавил в себе зевок скуки. Ебучка ослеп? Когда уже Менг научится не разевать хлебало и просто делать свое дело?

– Несносный девиант, – снова прошипел голос. В зреющий свет выдвинулся высокий худой человек. Он был элегантно облачен в розовато-лиловый вечерний костюм, черный галстук-бабочку, белую рубашку и перчатки в тон. Лицо его белело, как литая слоновая кость, а рот щерился выжидательным рыком. Зубы его и десны были испещрены миниатюрными кровавыми шариками, красными, как огнелуны Сатурна. Жесткие кармазинные власы опадали проволочным каскадом в вихрь пучков, перевязанных над его Эль-Грековым лицом.

ВОТ ТЕПЕРЬ Менг без базара узнал лорда Хоррора.

– Боже всевышний… – Получеловек пал на одно узловатое колено, униженно пред ним прострившись. – Милый Христонько… – Как же хотелось ему оказаться на зеленой пажити средь сотни овец.

– Так. – Змеиная голова Хоррора покачивалась над бессчастным Менгом. – Отъебись, педрила-мученик. – Получеловек почувствовал, как на его обнаженную шею прилетел жаркий харчок.

– Благодарю вас, м’лорд. – Менг поспешно перекрестился. Это уж точно поворот к лучшему, ошибки быть не может. А какого это хуя Хоррор тут швейцаром трудится – и вообрази: Хоррор-Привратник принял его за обычного жополаза. В кишках у него заурчало – так случалось обыкновенно, когда он представал перед лордом. – Это же я… Менг, – с запинкою произнес он. – Можно почистить вам ботинки? – Он умоляюще глянул снизу вверх.

– Ты совсем ебанулся или как? – спросил Экер. Менг почувствовал, как голову его братнина рука жестко пригибает книзу. – Это же просто симулякр, – раздраженно проговорил Экер. – Понимаешь? Искусственный человек. Вроде Элтона Джона или Тома Круза. Эти доппельгенгеры знаменитостей как швейцары сейчас – самый писк в модных крысиных норах. Производят впечатленье только на болванов – ты где, блядь, бухал в последнее время?

– У Ейца в «Буль-Лавке» на Юнион-стрит в Олдэме, – гордо отвечал ему Менг. – Только лучшее.

– Сент-Падуа. – Экер оттолкнул симулякра в сторону. Редкий синий брильянт на правой руке Хоррора сверкнул, будто пламя в лунных лучах.

– Никогда не трать слов на пизду с фасада, – посоветовал Экер глубокомысленно и медленно, протискиваясь боком мимо Хоррора. Он прошел по узкому коридору в открытую дверь, и Менг, весь кипя, следовал за ним. Когда получеловек миновал симулякра, его Эйфория обратилась к Хоррору, и он прошептал:

– Я всегда буду с вами. – Взметнув сапог, он пнул его в широкую часть спины, и привратник едва не вылетел жопою вперед на улицу.

Внутри очевидно пустого танцзала из сумрака вынырнуло с полдюжины человек – встретить близнецов. Вперед вышел Верблюжатник, выдувая идеальные кольца дыма.

– Мудаки, вы не в тот сортир заглянули.

– А если б, – Экер мимоходом обозрел его с головы до пят, – тебя увидел Моисей, он бы изобрел еще одну заповедь. Нипочем не открывай банку червей, если не можешь все слопать, компренде?

Из раздутых аденоидов Менга быстро раздавались тыквенные звуки. Заваривалась Вальпургиснах, и он медленно съезжал с глузда. На горизонте явился говношторм Вагнеровых пропорций. В рассудок ему влетали куски всякого, и он поднял божественную свою главу. Руки его исполняли ебаный замерзеж. На него снизошла суть всемогущества, и он вновь возблагодарил то божество, что за ним присматривало, за эту лишнюю хромосому ненависти.

Мистер Ненависть всегда польется из крана, когда нужно.

Он попер накатом вперед.

– Ну… ага… приветик всем. – Менг просиял, схватил Верблюжатника за руку и энергично ее потряс. – Опа Счастливчикам… Огого… Мальчик Джордж, погоняй-ка меня по арене корриды. Знаете… – размашисто подмигнул, что символизировало готовность пуститься во все тяжкие, – …участок для убийств, семинар по кровопуску. – Он прижался к этому человеку, от него исходил потоп интенсивного телесного жара. – На самом деле, тащите суку… Зулусскую Королеву… змееползом… Миз Семенстер… вы следите за ходом моей мысли? – Менг слепо ткнулся тараном, и человек срикошетил от него, а с головы его полилась лента крови. – Знаете же, как говорят про нас, английских девочек? – Менг перешагнул через труп и пнул его сапогом в шею. – Им цент покажи – будет счастья от души!

Ожиревший итальянец в жакете с идеально вылепленным декольте похлопал Менга по плечу.

– Один на один, давай-ка…

– Давай, блядь, ка! – Менга прошибло яростью. – Я что, блядь, колпачок нацепил? – Губа его искривилась. – Пиздюк!

Зверский, как пуля, кулак Менга врезался в кишки итальянца, и он сердито закричал:

– Дай-ка я помойку к твоим блядским дверям подвезу!

Люциферы шкворчали.

– Видите? – Менг возбужденно разодрал и расширил желудок человека. – Видите? Блядь, нет, вы видите? – Дыра зияла, и Менг нырнул в нее и, сжав руку, вытянул наружу плоть красней фейского галеона. – Ну, Дед’уля. – Он помахал дымящейся требухой перед вопящим его лицом. – Не лучьшь ль енто злата! Никак не насытиться… – Усилье, истощившись, вынудило обоих оттанцевать назад вместе мрачным квикстепом. – …этой жирной красной дрянью.

Причмокнув губами, получеловек замесил обе свои руки в груди итальянца, поддерживая его на ногах, покуда рылся в нем. Неистово дергая руками, он играл на итальянце, как на одноруком бандите.

– Джек-пот! – взревел Менг, когда глаза противника выстрелили из черепа и скатились по его потному лицу. Их удерживали розовые волокна-близнецы соединительной мембраны. – Давай же, ублюдок блядский, раскошеливайся.

Менг укусил слюнявый язык человека, размотал его из челюсти цвета горящего шлака. Отсоединив язык, он заглотил его единым махом.

– Шоколадный тортик фрау Захер никогда не бывал слаще. Менга поглощали орбиты ярости. Яркость игорных машин сияла ему в ответ. Он видел, как зажглось его собственное отраженье – оно скалилось, высвеченное в кости и крови внутренностей этого человека.

Он знал, что удача ему улыбается. Схватившись за грудину, он резко пригнул ее книзу.

– Отсосем у доллара, – вякнул он.

Внезапно оставшиеся внутренности итальянца пролились наружу, вымочив ему все бристольские кармашки.

– Да! – взревел он. – О боже, благослови блядского кочета. – Он повернулся и обратился к Экеру. – Я бывал в Ебаной Церкви.

Чего б ни отдал он за славную чашечку крепкого Чая «Мазаватти» (вот только они эту марку не производят уже больше полувека). У него слюнки потекли соленой эссенцией.

Прямо на посверкивающее лезвие Менга безнадежная апатия натолкнула мексиканца в белой рубахе.

– Эй-оп, Педро, как же тебе, ебанько, не терпится, это уж точно, – чирикнул Менг, еще разок размашисто подмигнув. – Дай-ка мне минутку, я, блядь, только душок переведу.

Он втянул в себя глоток воздуха.

– Так, сынок, давай теперь в тебя крюк запустим. – Проводя второй свой надрез прямо под левым соском полукровки, Менг начал аранжированный для оркестра генетический отход его в забвенье. – Пора проштамповать тебе книжку.

Рубашку мексиканца пропитывала темная жижа из рассеченных вен и артерий, и в обалдении он выпутался худым своим телом из одеяний, кои опустились на пол. После чего закачался перед Менгом, ожидая безмолвно: глаза распахнуты, гологрудый и раздетый к последнему своему странствию.

Менг сунул руку в разрез груди его и коснулся волокнистой мешочной мышцы. Мексиканец улюлюкнул, и получеловек яростно заморгал. Сердце извивалось. Под своими пальцами Менг ощущал нескоординированное, нерегулярное вилянье вентрикулярной фибрилляции. Он напрочь разодрал перикардий, сунулся вовнутрь ртом и выдернул мерцающее сердце. Звучало оно так, словно на языках пел влажный, медузообразный мешок гиперактивных червей.

– ‘Коло полудня, – набулькал в себя еще воздуху Менг. Он вытянул у себя изо рта ерзающее сердце и положил на сигаретный автомат. Обратился к нему приглушенно: – Судья Бобо блюет, как, блядь, не в себя. В фисташково-зеленой рвоте вся его мантия, и смердит от него, словно от летней помойки. Он с парою других судей-негритосов с утра нажрался, и вот, глядя на всю свою уделанную одежу, решает, что лучше б ему на хазу к себе вернуться да почиститься перед дневными заседаньями суда.

Проходит полчаса, он вваливается в свою свинарню, и женушка его Бесси Мей говорит: «Боженьки, Бобо, что ж с тобою сталося?»

Судья быстро мысли в кучку собирает. «Дорогуша, на меня одного бродягу стошнило, сволочь такую. У меня он на дневное заседание назначен. И он свое получит, я тебе гарантию даю». После чего поспешно сматывается в ванную, быстро раздевается и встает под душ.

Освежившись, возвращается в суд. И пяти минут не проходит, как ему звонит жена.

«Бобо, ты этого негритоса уже засудил, который на тя стошнил?» – спрашивает Бесси Мей.

«У меня этот черный урод во прямщаз передо мной стоит, дорогуша, – уверенно отвечает судья, – и я намерен впаять ему девяносто дней».

«Тогда срок лучше сразу удвой, – говорит ему жена. – Потому что он еще и в трусы тебе насрал».

Менг бросил сердце человека там, где лежало, и сунул окровавленные руки себе в штанишки, согревая и смазывая отвердевший шкворень, бродивший внутри.

– Ладно, шыз, не тужься доказывать, сгоняй-ка лучше да притащи жопу Судьи. – Экер похлопал брата по плечу.

– Ну хоть еще один, – взмолился Менг. – Мне тут поперло. – Он воткнул нож в пах креола из Метэри. – Нассы туда, Мустафа!

Одиночное яичко скатилось по ноге креола, выпало из штанины и, подскочив, остановилось у носка Менгова ботинка.

Оба посмотрели друг на друга с неким удивленьем.

Менг подобрал его и секунду подержал на середине раскрытой ладони. Креол с облегченьем ему улыбнулся. Менг подмигнул, после чего закинул яичко в рот и проглотил. То пинг-понгом поскакало ему в глотку.

– Мясо одного… – осклабился Менг, – тефтеля для другого. Креол рухнул, намертво лишившись чувств.

Экер стоял и терпеливо ждал. Он знал: Менг давно уж услыхал зов рожка из иного мира.

– И один на удачу. – Менг пошел в наступленье на другого Дьявола Пенни-в-Щелке. У того человека было сангвиничное вытянутое лицо с тонким носом, венчавшимся пуговкой, он чуть смахивал на Артура Лукэна – Матушку-Старушку Райли, отвлеченно подумал он.

– Ну-к давай, старина, раскрывайся пошире… – оживленно защебетал Менг, – тебе грозит полная рука чемпиона.

Менг подтянулся поближе и прижал тончайший шеффилдский фрезер-расширитель к открытому горлу этого типа. Получеловека затопляло восхищеньем. Жизнь для крепкого победителя может быть так хороша.

Вот жертва Менга носила гладкую фетровую шляпу с суженной тульей, двубортный габардиновый костюм, широкий воротничок белое-на-белом и галстук ручной раскраски с крупными узлом, сияющие броги с накладками и ультратонкие вискозные носки. А через минуту уже был гол, истекал кровью – текучей рекою этой пакости, хоть ныряй в нее. В раструбе, никакой сдачи кузнечику. Весь ебаный свет ему потемнили.

Менг завел воркующий гимн, из голоса его сочились рвенье и убежденность:

С Божьей любовью я знаю, кто я

С Божьей любовью я не ошибуся

Бог защитит меня, славой объяв

Бог вознесет меня, я исцелюся

Без Божьей любови собьюсь я с пути

С Божьей любовью сумею дойти до самого конца

Он визгливо хихикнул.

– Христос-пиздосос – так и знал, что сегодня мой день. – Теперь ему требовался только ломтик с желейного тортика какой-нибудь жаркой бабы. Он щелчком отломил у трупа один палец и радостно зажевал.

– Ты всё? Ты уверен, что вполне всё закончил? – ну что такое лишний час-другой там или сям, в конце-то концов, нам всего-то до ветру пускать, что остаток дней наших. – Экер врезал Менгу по черепушке прикладом своего газомета. – Давай ходу, Синбад.

Менг метнулся обратно по коридору на улицу, с которой и подобрал стекляшку, содержавшую колечко Судии. Прижав ее покрепче к груди, он проворно заскакал обратно к Экеру.

– Ну вот наконец-то хоть что-то полезное сделал. – Экер направился к двери, над которой мигал красный свет. – Иди за мною и все, да смотри не перецепись за две свои левые ноги.

– Ссушъюсь, босс. – Менг отдал честь чубчиком, выбившимся из его начеса. – Как скажьте. А кроме того, дверь-то, блядь, не та.

– Ша, Мартышкин Бздох.

– Значит, в Биркенау хорошим манерам тебя не научили. – Менг пошаркал к двери с надписью «ТАНЦОВАЛЬНЫЙ ЗАЛ». Со стекла у него на голове неслись стоны. – И Аушвиц тебя разве ничему не научил?

– Человек никогда не должен себе доверять, – сказал Экер.

– Х’мм. Вот теперь он мне говорит… ой-вей. – Так и не убежденный Менг скрылся в дверном проеме.

Несколько секунд спустя Экер последовал за братом. На них капюшоном обрушилась тьма.

– Я хочу, чтоб этот человек был мертв к ночи. Казалось, голос раздался где-то совсем рядом с Экером, и тот немедля пригнулся наизготовку. Ебать его стоя, если это не приказ, какой он часто слышал из уст Lagerarzt SS Oberstürmführer-а д-ра Ф. Кляйна. Что этот старый чокнутый пидарас тут делает?

– Менг, рыбный ты пирожок. Ты где?

Экер резко выпрямился, волоски у него на загривке искрили. Это и был лорд Хоррор. Не симулякр, не машинка по пародированью голосов. Он знал все тончайшие нюансы этого хрустального говорка. Из окружавшей их тьмы сильно пахло серой – или так смердят ангелы?

– Тут поди мильон негативчиков, а я их так и не увижу. – Раздраженье Менга было едва ль не ощутимым. – Экер, ебала, ты где?

– Это ты, Менг? Я же знаю, ты где-то тут, – прошептал Хоррор. – Слушай внимательно. Ты получил мои посланья?

– Какие еще посланья? – раздраженно осведомился Экер. Все это уже начинало звучать, как цирк с конями. – Вы ж не факсы ему посылали, надеюсь? Сами знаете, этот Калибан читать не умеет.

– Я чую тебя нюхом, – признал Хоррор. – Пробивает даже здешнюю вонь.

Экер провел ладонью по глазам. С такою же вероятностью он мог и ослепнуть. Интуиция подсказала ему, что тьма эта сверхъестественна. Их оборачивала кожа адорожденного зверя. Ничто на этом свете не могло быть таким черным. Они попались цветущим тучам Преисподней. В голову ему явилась непрошенная мысль – это они вступили в потемки души Йозефа Менгеле и теперь оказались в самом сердце того выстрела, что вечно гремел в центре мира.

– Жизнь имитирует смерть.

И то был лорд Хоррор – делился одним из своих обычных наставлений. Очевидно, то есть, не прямо тут в зале был с ними, а где-то еще; узником эфирных волн?

– Это Mein Fünf говорит.

А это еще кто нахуй?

– Ich Radio Fakenburg. Defense de cracher!

Экер потряс головой. Радиожаргон, смутно знакомый, английский голос 1940-х годов пытается потешать. Артур Аски или Томми Хэндли… быть может.

– Ах, миста Усоруль, я высторге. Дайте же мне облобзикать вам ручку.

Это просто белиберда, решил Экер.

– Mesdames et Messieurs, vous pouvez cracher! Пока пака-пака.

– Да и ты отъебись. – Экера это уже тоже начинало раздражать.

– Менг, пустая ты башка, мне в этом паскудном месте что, всю оставшуюся жизнь торчать? – Голос Хоррора уже звучал чуть ли не мольбою. Слыша его, Экер расстроился. Смиренность никогда не шла его светлости.

– И проторчите, если будете стучаться в башку к этому тупице. – Экер сам поразился своей наглости. Вот что случается, если последние два года провести не в обществе Хоррора. В будущности придется следить за своим носом тщательней.

– Lebensunwertes Leben.

Дохтура, подумал Экер, кому они, блядь, нужны?

Он предпочитал видеть, кому и чему противостоит. Еще облачко… чего-то, по запаху – семтекса… прокатилось через него. Этот темный нимб, черней, чем поебка на погосте, определенно его тревожил. Где-то поблизости должен быть выход. Он слышал, как в отдаленье поет чей-то квакающий голос. Неуж то Брюс Спрингстин всегда так гадко звучал?

– Я тут закон, блядь.

– Не сегодня, подснежничек. – Менг с силой обрушил ногу на банку. Во тьме разнесся дребезг стекла и мягкий чвак. – Никогда не мог понять, чего ради эта чокнутая пизда наложила фатву на старину Залмана, когда вокруг столько достойных благотворительности.

– Никакой больше ирландщины! – Голос Хоррора был хрупок, как сухая кость. – Бойся тамплиерских поцелуев.

– Как назвать тыщу негритосов, прикованных вместе ко дну океана? – перебил Менг.

– Продолжай, – рассеянно произнес Экер.

– Хорошее, блядь, начало.

– Ну да. А теперь мы можем сосредоточиться на том, как отсюда выбраться?

– Уверен, я чую пизду. – В голосе Менга звучала надежда.

– Ты сам тут единственная пизда на двадцать миль окрест, – поставил его в известность Экер. Он даже не понимал, с какой стати вообще вякнул. Ведь всю свою жизнь тот нес эту предсказуемую херню. Но все равно братца она, похоже, радовала. – Дай мне, блядь, лапу свою.

В его руку скользнула мохнатая лапа.

– Если это ебаный танцзал, то я хуй Папы Римского. – Менг перемялся с ноги на ногу. – Слишком уж, блядь, тихо тут. Даже от трех негритосов гам стоит. А уж когда их толпа выплясывать начнет, они самого Старого Ника разбудят с его Черным Псом. И обезьянам хоть уши затыкай.

– Избегай Сола Беллоу.

Вдали шевельнулось что-то громадное.

– Это что? – сторожко спросил Экер.

– Что что? – осведомился Менг.

– Не лучшее время Эбботта с Костеллой изображать. – Экер был начеку. Он пристально вглядывался – и вслушивался.

– В лагерях Le Juif умер от «физиологического страданья».

– Ну вот опять. – Экер разобрал отчетливое движенье. – Там, блядь, целая толпа, и мне сдается, намерены они перемещаться в нашу сторону.

– Надеюсь только, не сборище глиномесов. – Менг засвистал. – А если да, тебе пиздец.

– Ишь чего захотел. – Интуиция Экера – не самое надежное из всех его чувств – теперь подсказывала ему, что на них надвигается некая тварь. Она по-прежнему была еще в некотором отдаленье, может, за милю от них, но шаг ее убыстрялся – она из почти-мертвой просыпалась к активной жизни.

– Думаешь, это негритосы! – В голос Менга вкралась нотка оптимизма. – У них в этой черноте блядское преимущество. Но я все равно белизны-то в них пооткрываю. – Язык его прищелкнул.

В голове Экера взорвались осколки белого света. На какой-то миг он смог ясно увидеть, что́ им угрожало.

Под решетчатым небом Аушвица вдруг вспыхнули тлевшие угли неисполненной жизни. Из творильной известковой ямы выродилась в одного колоссального зверя громадная белая масса живых мертвецов и теперь шагала к ним. Тысяча лишенных пенициллина голов смотрела как одна, торча отовсюду в этом море плоти. Кожа твари невозможно туго обтягивала дефектные кости.

Экеру стало тошно, как на О-Уош-Та-Нонге.

Сквозь тьму к ним приближалась величайшая правда и надега, какую только мог породить Аушвиц. Алмазный цокот музыкальных нот исторгался ее мириадами танцующих ног, кости ее лязгали оземь, ее точно-хлопающие ладони подгоняли эту тварь вперед.

Земля затряслась под ногами у Менга и Экера.

– Давай же, требухогон. Положись на меня. Если сейчас не сбежишь… – нога Экера пнула братнину ляжку, – …через пару минут станешь гондоном сатаны.

Может, и примстилось, подумалось ему, но крупный лоскут темноты всего в нескольких ярдах от него выглядел скорей пурпурным, нежели черным. Его вечно-перекошенное восприятие подсказало, что там, где тысячи других могут ничего значимого в перемене цвета и не заметить, были, вероятно, знаки бежать. Сомневаться он не стал. Таща за собою тяжеловесную тушу Менга, а его длинные ноги богомола меж тем чиркнули тьму насквозь, он совершил один могучий прыжок и головою вперед нырнул во всепоглощающий мрак.

Он почувствовал, как его чуть ли не вытягивает на свет, – и тут он кувырнулся вниз и с треском грохнулся на зеленый плитчатый пол.

Брат его ввалился буквально по пятам. Даже не задумавшись, Менг тут же врезался головою в каменный бюст Тигра Тима и чуть не вырубился. Так и лежал неопрятной горкою собачь его говна, на лице – широченная улыбка Радуги, – пыхтел, и жирный язык его эротично перекатывался по щетинистому подбородку.

По-прежнему быстрой змеею скользя по полу, Экер резко замер, когда спиною наткнулся на двойную дверцу шкафа.

В воздухе вокруг них густо висел аромат семени и «Вязких Сачков». Окружающее было смутно знакомым. На поверхности комплекта кремового стола и стульев «Хабитат», занимавших всю середину комнаты, сияло яркое солнце. ИКЕЙский кухонный уголок из поддельного тика у дальней стены тоже посверкивал на свету. На окнах висели шторки Лоры Эшли. В носик латунного чайника был воткнут один из дилдо-джаггернаутов Менга – тех, что напевают «Веселые мелодии».

– Ну ебать же! – с чувством воскликнул Экер. И вновь, невзирая на все свои старанья, они вернулись с пустыми руками домой на Порчфилд-сквер.

Глава 8

Ифрит Дахау

К Херби Шопенхауэру приходит пониманье

В Дахау то был день как день, ничем не отличался от прочих, когда из-за холма вырулил маленький красный «фольксваген».

Красная машинка со скрежетом остановилась. Шины ее поскрипывали, и она возбужденно взревывала двигателем.

– Mon cheri, mon amour!

Голос, выкатившийся из серебряного крыла, удивил автомобильчик. Он никогда прежде не слышал собственного голоса. Пока не переехал через пограничье в Дахау, он не произнес в жизни ни единого слова.

– Я Херби Шопенхауэр! – возбужденно провозгласил «фольксваген». И с гордостью погремел фарами. – Я возил Бенито Муссолини, фрау Гёринг, Марлен Дитрих, Великого де Голля, Еву, Адольфа Хитлера, Блондинку и еще Бена Тёрпина. Мое имя – синоним рыцарства, ибо я обожаю дам, cieste se l’amour pa la frite.

Зажужжали его дворники на ветровом стекле.

– Я б отдал жизнь свою за их честь.

Весь пылая в ярком солнечном свете, Дахау выглядел милее некуда. Трубы его пыхали изящными мазками дыма и копоти на деревушку и прилежащий лагерь.

– Тюк-тяк, трепки-тряк… – пел счастливый Херби, – …эта машинка катит домой!

Он поглядел на деревянный столб – нет ли там знака, куда ехать. Был. «Путешествующим в сердце Дахау, – гласил он. – Езжайте влево с авеню Ницше, мимо Желтой Заколдованной Церкви к Эмпорию Уменьшенья, далее проезжайте по бульвару Хегеля к Часовне Рассеянья, после чего по площади Расселла к Хоббзову Дворцу Бестелесности. Там и найдете то, чего сердце ваше желает».

– Так, я, кажется, все запомнил. – Херби привел свои передачи в движенье и покатил вниз по склону – и вскоре проехал великолепнейшую усыпальницу на всем белом свете.

Рощица лип вывела его на бульвар Хегеля, где ему навстречу побежал горящий человек и стек ему по капоту.

– Enchante, – произнес Херби. Повращал фарами.

Это и впрямь было благородное приветствие.

– Ладно, всё, проезжай, – сказал полицейский, соскребая с капота Херби клей, – покуда я тебе в выхлоп свою дубинку не засунул.

– Благодарю вас, офицер, – учтиво ответил Херби, и – и вам доброго дня!

Лазарету Красного Креста с дюжиною трупов, раскачивающихся на парадном входе, не удалось пригасить восторгов автомобильчика.

В соре грязи и свалявшегося жира возникло несколько неповоротливых скелетов восьми или девяти футов в вышину.

Они стояли, безмолвно наблюдая за крейсирующим «фольксвагеном».

Затем появился выводок хмурых пигмеев, и эти окружили его своими любопытными рожицами. Амахэггеры были расой крохотных людоедов, изгнанных прочь от их бессмертной царицы Аеши, из романа Х. Райдера Хаггарда «Она».

Любопытно бездвижный пигмей в футболке с надписью «Поп против гомофобии» попытался открыть дверцу.

Херби громко задудел в клаксон.

– Месье, – сказал он, – руки прочь от хрома, будьте так добры.

– Не будь кисляем, – отвечал ему пигмей. – Покатай нас, нахуй.

– Nein! – заверил его автомобильчик. – Вы чересчур вульгарны, чтоб ездить на Шопенхауэре.

Придавив акселератор, Херби быстро покатил к Хоббзову Дворцу Бестелесности.

Дахау продувал безысходный ветерок.

– Дахау, так прекрасно и странно, так ново, – размышлял Херби. – Раз ему суждено так скоро завершиться, я почти жалею, что никогда его не навещал… – Машинку сотряс дорожный ухаб, который мог оказаться и несколькими трупами в объятьях друг друга. – …ибо он возбуждает во мне томленье, кое есть боль… – «Фольксваген» подпрыгивал дальше. – …а его музыка навевает такой сон и так нежна; трагедия, что маскируется витальностью жизни. – Он промурлыкал несколько тактов «Таннхойзера».

Заблудшая муха-поденка шатко выписывала кренделя, опьяненная, над лужею, переполненной кровью. Колесики Херби прошлепали по жидкости, и он резким юзом остановился перед самой прекрасной женщиной, которую вообще когда-либо видел.

– Совокупнемся? – с надеждою вопросил он. Женщина была тоща и вострочерта. Голову ей обрили, и он заметил, что на руке у нее привлекательно вытатуирован номер. Закутана она была в тряпье.

– Желаемая девица, кости моего сердца, c’est si bon. – Он кокетливо помигал подфарниками. – Ярчайший из цветков, тончайший из цветков, сосуд злоумышленности. Ты слаще изящной лани, миловидней непостоянной русалки…

– Автомобильчик. Избавь меня от амурных своих увещеваний. Сделай что-нибудь полезное. Отними у меня жизнь и освободи меня из этого ада.

– Так, мадемуазель, чего вы желаете от меня – Lebensfrage («вопроса жизни») или, быть может, того, что Хайдеггер зовет Seinfrage («вопрос бытия»)? – В мареве под аркой крематория карлик-иудей свершал позорную службу. – Я вам повинуюсь, – продолжал Херби, – коли брошен мне такой вызов. – Его сплошь окружили танцующие зайцы. – Сколь малым знаньем я б ни обладал, оно послужит вам. Честь – Франции. Удовольствие – мое. Дань – Германии.

Ее молчанье и черный воздух будоражили Херби.

– Надменная дамочка, освободите свое сердце… – взмолился он, – …и тело ваше непременно подчинится. – Масло невольно пролилось из его мотора. – Юнг некогда определил грезу как удачную мысль, возникшую из «темного, всеобъединяющего мира души»… Вот, – продолжал Херби, и ходовая часть его трепетала от чувств. Любовь – страшное дело. – Разве не решает это вашей задачи?

Из крематория вырвалась тучка сырно-зеленого горчичного газа и обволокла его.

– Vide della cosa belle

Che porta il ceil.

От шайки ласок это пропищал голос – конского регистра. Вооружены они были до зубов и быстро подкрались к рейдовому отряду горностаев. Вскоре уже все собранье воюющих животных карабкалось на автомобильчик. Кузов Херби заляпали драный мех и кровь, забрызгали ему обивку.

– Sacre Bleu! – сердито вскричал авто. – Подайте мне мой боевой меч.

Он встревоженно вглядывался в зеленый газ. Видно ничего не было.

– Pardon, mademoiselle. – Вокруг него бушевала схватка. – Вы пропали с моих глаз, но не из моего сердца… а, вот вы где! – Вновь возник ее безмолвный очерк. – Божье воссозданье!

На его рулевое колесо вскочил спасавшийся бегством горностай. Животные разбегались от него, по-прежнему между собой сражаясь. Последнею бежала согбенная ласка – она спрыгнула с капота и махнула тонким клинком снизу вверх по женщине. Кинжал полоснул по горлу, и та замертво рухнула наземь.

– Pissoire, – всхлипнул Херби. – Ласка меня погубила.

В скорби своей автомобильчик замигал фарами. Его покрывала красная ультима. Его как будто осквернили. Он попробовал стряхнуть каплющую бурую шкурку, застрявшую в дверце.

– Эгей, Жестянщик Дики Сэм! – Деревянная дубинка загромыхала по его заднему крылу. Херби поднял плачущие свои фары. За ним – ноги колесом – стоял полицейский. – Если ты себе думаешь, будто можно эдак фланировать по Дахау с видом беженца из проекта по изнасилованью, тогда Папа Римский – ебаный еврей.

– Офицер, – жалобно произнес Херби. – Я перенес тяжелую утрату.

– А мне плевать, даже если ты срешь пурпуром. – Полисмен прошелся вокруг «фольксвагена», ведя дубинкою по потекам крови. Остановился перед Херби, лицо сердитое. – Стыдно, блядь, на тебя смотреть.

– Я чистая машинка, – возмущенно ответил Херби.

– Ты грязный ублюдок и дело с концом. А ну приводи себя в порядок. Мы своим лагерем гордимся… – Полицейский показал на крупное здание, несшее на себе вывеску «BRAUSEBAD» («Душевая»). – Крути-ка туда свои ебаные колеса.

– Боже вас благослови, офицер. Должен признаться, славный горячий душ будет мне весьма пользителен. – Херби начал приободряться. В конце концов, жизнь еще не кончена.

После помывки и приборки ему станет лучше.

Он переехал поле, все яростное от перегноя. Там было захоронено столько тел, что вся земля походила на белую грязь. В этом битуме сияли плоть и кости.

Маленький «фольксваген» встал в очередь голых мужчин, женщин и детей, выстроившуюся перед душевыми. Скоро он станет чист, как новенькая иголочка. Мотор Херби урчал, и он принялся насвистывать несколько тактов из «Парсифаля».

Перед ним ближняя голая женщина располагала прекрасною фигурой. Голени у нее были тонкие – так любят французы. Единственный предмет ее одежды – пара деревянных сабо – смотрелся вполне приятственно. Она обратила на авто взгляд самых сверкающих глаз на свете. Сердце у него взбрыкнуло, отчего мотор чуть не заглох.

Капо сунул ему на приборную доску кусок мыла и бросил на переднее сиденье полотенце. Очередь медленно шаркала ногами к двум металлическим распашным дверям – и вот уж сам Херби оказался в бане. Ярко освещенная комната в длину оказалась ярдов 200, пол кафельный, стены беленые.

Осторожно рассматривая череду раструбов в потолке, Херби надеялся, что напор окажется не слишком силен, а вода не слишком горяча, чтоб испортить на нем краску.

В толпе тревожно зашевелились. Мужчины гавкали, а женщины пронзительно выли. Автомобильчик предполагал, что они не слишком-то чистюли, поэтому, вероятно, просто не хотят мыться.

Он объехал помещение, скромно взревывая двигателем, – старался хоть краем глаза заметить женщину в сабо.

– Я простой солдат, – тихо напевал он любимый свой гимн, – и возвращаюсь домой.

Все трубы, сопла, наконечники и краны тут были какие-то заржавленные. Хоть и запоздало, но Херби подумал, что душевая вода может оказаться отравлена.

Ему вспомнился монолог Хуссерля о том, что микробов, плодящихся в суспензии скотского навоза, можно использовать для очистки зараженной воды.

Вода Дахау была Мистером Любовью.

Вода, которой промывали крематорий, была чистейшей водою на всем белом свете, ее благословили Папы.

Сквозь помещенье «BRAUSEBAD» потекли звуки какой-то оперетты – «Этюда Бабочка» Шопена.

Музыка вызвала мгновенную неразбериху, люди заметались по всем углам, стараясь отыскать выходы. Двери теперь накрепко закрыли.

Через Херби заскакал кордебалет. В строю было, должно быть, с полсотни человек. Красные глаза, синие губы, щелкающие зубы и эти лысые кукушечьи головы – они все боповали, сияли, вздымались в безумной страсти. Все в этом кордебалете либо мочились, либо испражнялись на него. Херби не мог себе поверить. С каждой секундою он все больше пачкался.

– Што этто? – Он пытался не путаться у них под ногами, но в него вцепились двадцать мужчин, и ему пришлось тащить их за собою по полу. Он терялся: как объяснить подобные действия? Никогда он не видел, чтобы люди так возбуждались из-за душа.

Заболевания нервной системы порождали у интернированных крепкую жизнедеятельность. Он редко наблюдал такую эйфорию. Музыка заиграла громче. Из кранов вниз потек зеленый газ… и люди завопили.

Должно быть, автомобильчик заело. Когда ж его мотор заработал снова, газ рассеивался, и всасыванье зеленого воздуха прекратилось. Кошмарная тишина, к счастью, прервалась вентиляторами «Экзатор» – они ожили и зажужжали.

Колеса его, казалось, отлиты из свинца.

В центре камеры возник бездвижный конус – груда тел. Большинство женщин и детей было распределено внизу, наподобье ингредиентов в основе огромного кровавого пирога. Карлики занимали положенье на полпути вверх. В человеческую массу вплелись случайные ласка-другая, забредшие в камеру скорее по ошибке или из дурновкусия, нежели по этническим причинам.

Все тела были исцарапаны и в синяках от борьбы, стравившей их друг с дружкою. Из их носов и ртов сочилась кровь; лица, вздутые и посиневшие, были обезображены до полной неузнаваемости.

На вершине кучи, едва не касаясь потолка, возлежал огромный барсук – габаритами с небольшого гиппопотама, он растянулся там, как царь. Херби с изумленьем глазел на этого зверя. Должно быть, сражался он ужасно. Со шкуры его пламенем скатывались кровавые глобулы. Пустые глазницы, вырванные из живой плоти, глядели гротесково.

– О Боже! – вскричал Херби, и фары его потускнели. – Даже ради целого мира я б не позволил такому случиться.

Из чтений своих по философии он знал, что за миф об арийской расе ответственность несет французский аристократ граф Жозеф де Гобино (1816–1882). Вероятно, и гены французов ответственны за сегодняшнее кровавое злоключенье.

Гёте был неправ, говоря, что сокрытые порывы человека ведут его в общем верном направленьи.

Нипочем не доверяйте искусству отчужденности.

Ход мыслей его прервали двери «BRAUSEBAD» – они распахнулись.

– Просыпушки-потягушки все тут! У меня с собою шестерик… кто хочет дунуть?

Чередою петлявых движений ног в душевую камеру вступил Терьерщик Датый. Он возглавлял бригаду капо. Зондеркоммандос с лопатами и ведрами замыкали ряды его отряда.

– Дамсики. Датый пришел. – Голос его боролся по всему обширному помещенью. – Дуем в горн, лупим в гонг!

Херби следил за головою Терьерщика, когда та странствовала вниз меж плеч. С каждой стороны его брыжастого лица антеннами подергивались бакенбарды – двух футов длиною и толстые, как закручивавшиеся петлями хвосты. Обряжен он был в красный цилиндр и жилетку Джона Булла. Грудь его раздувалась.

– Еть мя, да. Взвод Курантов Датого. Лучший в ебаных землях… дальше некуда.

– Почему? – закашлялся Херби. Фары его выхватили массу тел. В уголках камеры по-прежнему зависали изолированные карманы газа, для всего прочего мира похожие на заблудившихся детишек.

– Потому что во всем мире пуль не хватит. – Терьерщик холодно посмотрел на автомобильчик.

– Датый, – спросил озадаченный Херби, – а вы случайно не шотландский терьер?

Носком сапога Терьерщик приподнял безжизненную голову. К трупу подбежал капо и охватил его шею металлическими клещами. Когда клещи надежно закрепились, труп головою вперед потащили на солнечный свет.

Далекий гром взметнул к небесам черное пламя.

– Я делаю так. – Терьерщик подскочил к борту Херби и указательным и большим своими пальцами вцепился в нос капо и крепко сжал его. Тот задохнулся на месте и рухнул мертвый. Не шевелясь, он лежал у ног Датого. – Я говорю так. – Его мощные пальцы сомкнулись, и опрокинулся другой капо. – Я пробую так. – Еще один капо умер, не успел он его коснуться. – Я делаю вот как…

– Остановитесь, пожалуйста! – вскричал Херби. – Я уже все понял.

– Прогрессивные методы сельского хозяйства. Ходу, парни, давайте вычистим эти валентинки. – Датый раздавил коленом младенца и поддел его ногою в рот ожидавшего капо.

– Я вот тебе вам скажу – у Роберта Джонсона сделка вышла удачней. – Херби высокомерно выехал на двор позади и включил шланг – пусть вода смоет все с его кузова. – Хочешь, чтобы работу сделали… – безропотно вздохнул он.

Как заново родился на свет. Аж сияет. Боже благослови мистера Порше, чей «жук»-прототип был создан еще в середине 30-х. У Херби потеплело внутри. Производство «KdFWagen» («Kraft-Durch-Freude-Wagen», сиречь «Машины-Силы-Через-Радость») многим было обязано Хитлеру и его поддержке автомобиля для народа. Сам Der Führer возложил руки на крышу Херби, когда тот съезжал с пандуса, – первый «фольксваген», произведенный в Свободной Германии.

Херби гордился своею родословной.

Вскоре он уже был сверкающе красен, как в тот самый день, когда выкатился с конвейерной линии.

– Так, на чем мы остановились? – Он доехал до ближайшей уличной таблички. – Хмм, переулок Кьеркегора… местечко вроде б ничего.

Перед ним расстилался стеклянный отель, на фасаде – неоновая вывеска: «ЭМПОРИЙ УМЕНЫПЕНЬЯ». Здание окружалось аккуратно подстриженной зеленою лужайкой, в центре – одинокая яблоня. В голубом небе плыла гладкая серебряная ракета. Херби узнал флаг, весело трепетавший на ветру: то были цвета «Флибустьерских Хрононавтов Хоррора». Высовывая свои поворотники-семафоры, он почтительно отдал честь летательному аппарату.

Это лорд и его летный экипаж, очевидно, направлялись к лагерям уничтоженья за Хумбольдтовыми горами.

Херби поглядел вдаль. Горную цепь прочесывали безмолвные молнии, и ракету в ее миссии по освобожденью душ сопровождало огромное насекомое – фрактал сияющей красоты; они неслись по небесам наперегонки.

– Раскрои мне клюв.

Херби услышал мелодичную дробь первого голоса Свободной Германии. Какая-то труба без приглашенья ввелась в его топливный бак, и он почуял, как у него крадут драгоценные жидкости.

– Черт стрелочный, да шевелись же ты!

Время для автомобильчика остановилось. Его ошеломило до онеменья. Кто же способен на такое преступленье против него?

Он попробовал быстрый разворот, но кто-то выпустил весь воздух из его шин. Колеса его бросили якоря в землю.

– Не оборачивайся, Кореш, – окликнул его зловещий голос.

– Возбудившись, – предупредил Херби, – я не сробею ни перед чем.

Ему вовсе не нужно было разворачиваться, чтоб увидеть Рыло с Суковатого конца: его облитая латексом голова метаморфировала в подобье отца всея Германьи, – он стоял у заднего торца Херби, в руке – крокодилов хлыст. Рыло согнал воедино и связал вместе сорок евреев, и они теперь толпились вокруг Херби, как группа отдыхающих отпускников.

Свободная рука Рыла удерживала иссохшую шею того еврея, который жадно сосал трубку, торчавшую из бензобака. Топливо плескалось в его глотке.

Херби зачарованно наблюдал в заднее зеркальце, как у этого человека разбухает живот. Кожа на нем натянулась, как на барабане. Похоже было, что он проглотил футбольный мяч. С каждою секундой маленький «фольксваген» все больше слабнул.

– C’est l’emphit! Милостивые государи, цена на меня упадет, если вы и дальше будете возиться с моими часами. – Херби говорил взвешенно, стараясь скрыть панику. – Вот как относитесь вы к автомобилю, который сам из лучших побуждений приходит к вам в лагерь?

– Что? – Рыло оттащил от трубы кормившегося еврея. Тот отшатнулся назад, изо рта его расплескался бензин. Он зло заговорил: – Хочешь, чтоб я пиздою был, как все остальные?

– Быстро, доставьте меня в гараж. – Херби ничего уже не мог поделать с тою настоятельностью, что вкралась теперь к нему в голос. – Покуда не поздно.

– А с ним как быть? – Рыло постукал по еврею. – А со всем вот этим вот? – Он обвел рукою массу вокруг. – Где же твое состраданье?

– В нормальных условиях, – попытался звучать разумно Херби, – я б ни за что не пожалел своему собрату доброй трапезы. Но мне едва хватает и на собственные нужды. Вы ж сами знаете, как Господь не терпит пустых сосудов.

– Все так говорят. – Рыло это не убедило.

– Моя лицензия продлена.

– Так!.. – заорал еврею Рыло. – Я, очевидно, в трусах тут стою. Сотри этот ебаный конфитюр с морды! И верни ему немного топлива.

Человек исторг немного непереваренного бензина обратно в бак Херби. Фары автомобильчика кратко мигнули, ожив.

– Merçi, – выдохнул Херби.

– Довольно, – велен Рыло, отдергивая еврея от трубы. Его чужеродная форма ферментировалась. Из рук порхала пылью осенняя листва. Множество ног его целилось. – А вам, ребята, лучше подтянуться, если хотите опять увидеть Иерусалим.

Каждый еврей был интимно связан со своим соседом толстой хлопковой веревкой, пропитанной парафином. Веревками были туго обмотаны их тулова, и только ноги оставались свободны.

– Ну-ка живей… – обратился Рыло к своему личному составу: тот разбредался, и все естественным порядком выстраивались в очередь, готовясь продолжить свое путешествие. – … до Суковатого конца и Моновица всего двадцать миль. Мне нужен от вас ровный легкий галоп, никакого расслабона или нарушенья очереди, а чтоб двигались с огоньком… – Рыло вывел человека со вздувшимся животом во главу линии. Вынул большой коробок спичек. Взял одну и чиркнул ею. Голубой огонек забился в непосредственной близости от человека, и по всей лини евреев пробежала волна ужаса.

Херби старался припомнить уместную цитату из Хуссерля. Но на ум взбредал только «Кайрос и логос» Одена: «Коли глазам мы верим – замечаем: язык на истину наводит тень». За разъясненьем своего нынешнего затруднения ему придется обращаться куда-либо еще. Не в духе ль Дерриды уместнее считать сие иронией?

– Чакра-аборты, – воззвал Рыло, подъяв еще одну зажженную спичку. – На счет три.

Нога его притопнула три такта.

– Карачо, Карачо, – завопил он.

Как говно с палки, как летучая мышь из преисподней, словно свора коней в лихорадке, стадо бизонов в панике, Рыло и его ватага евреев снялись в клубящейся туче алой пыли и с грохотом вывалили из переулка Кьеркегора, а ноги-поршни их ходили в единой насекомой линии – все они рвались к Хумбольдтовым горам, и Рыло заорал:

– Хай-хо, блядь, Серебряный, пашшёл! – вслед за чем и сам сокрылся в дымке Дахау.

Данте, достигши замерзшего озера Коцит в девятом и нижайшем кругу ада, обнаружил там Люцифера, падшего ангела света: тот был вморожен в лед.

Все миры взаимосвязаны, подумал Херби. Факт есть лишь данник воображенья.

– Блямка-блямка-блямка.

От звонящего колокола Херби подскочил. Ну что еще явилось задерживать мой поиск и в дальнейшем? – спросил он сам себя.

По дороге, блямка-блямкая, ехал передвижной крематорий, заимствованный в Бухенвальде. Камера сгорания в кузове фургона была невелика. И внутрь уже было набито столько тел, что выпадали концы горящих конечностей, мусоря собою на дорогу. Руки, ноги, стопы, кисти валялись, как лошажий помет, по всему пути следования. От них подымались длинные языки пламени и жареного дыма. Некоторые были черны; догорели до корочки.

– Трупоносам к проходной. – Херби едва не оглушил приказ, грянувший из системы громкого оповещенья.

Пленники маршем смерти с военною песнью на устах шагали мимо и орали своим охранникам-эсэсовцам:

– Мы сегодня, завтра вы.

– Газку не поддадите? – учтиво спросил автомобильчик у Lagerführer-а.

– Ага, прыгай в фургон, пиздомордия, – сухо ответил ему офицер.

Херби воззрился на лязгающий крематорий. Это вряд ли, подумал он. До Хоббзова Дворца Бестелесности должно быть не так уж и далеко; а там обитает Ифрит Дахау. Он доберется туда медленно. Вскоре уже объединенные анимус и анима Бытия сядут за его баранку. Смысл всего его существованья станет ясен.

Шопенхауэр писал: «Способность чувствовать боль возрастает вместе со знаньем, а следовательно в Человеке достигает высочайшей своей степени».

В романе «Симплициус Симплициссимус» X. Я. К. фон Гриммельсхойзена появлялась загадочная фраза: «Такие дела». Как уместна она в его нынешнем положеньи!

Полумильное путешествие ко Дворцу заняло у него два часа. Когда же приблизился он ко гнезду Ифрита, вся ходовая часть его болела, а выхлоп выдохся.

Он с трудом протащился мимо последнего кирпичного крематория, топившегося коксом, где «нечестивое пламя Дахау» подскакивало на дюжину ярдов над дымовою трубой мертвецов. Группа заключенных выводила заключения из очертаний вырывавшихся клубов дыма: что за пленника сейчас кремируют.

– Этот, должно быть, Свидетель Иеговы, смотрите, как змеится.

– Ерунда, вы разве не заметили сторожкую сущность, на миг зависшую в воздухе? Явно еврей, причем с полным комплектом золотых зубов.

Херби впервые заметил, что поверхность дороги под его сдутыми шинами превратилась в крематорский пепел.

Попасть во владенья Ифрита можно было сквозь ажурные железные врата, украшенные рядом нотных знаков. Херби подъехал, и створки распахнулись; он прополз в землю за ними.

С окончательным содроганьем и взглядом в широкое синее небо выехал он на дорожку поперек раскидистых зеленых лужаек. Стриженную траву нарушали только огненные ямы там и сям, верхушки вкопанных печей, да несколько детей, сжигаемых на пне сассафраса. Два маленьких мальчика были распяты на его тонких корнях. Еще двое жарились до смерти. От них было всего несколько ярдов до ручья с резко пахшей родниковою водой, лопотавшей в каменную колоду под строгим бронзовым изображением Элис Лидделл, которая, ввиду выпадения чрезвычайно женолюбивого пепла жутко походила на Карла Маркса.

Под колеса Херби бросилась группа «муссульман» – людей сломленных, позволявших делать с собою все, что угодно. Проезжая по ним, он слышал, как трещат под ярким солнцем их ссохшиеся кости. Чтобы ехать дальше, требовалась вся его решимость – после того, как он пригасил все свои лампы. Затем его обуяла тишь – и он понял, что наконец-то добрался до жилья Ифрита. Окажется ль Ифрит Томасом Хоббзом – иль, быть может, изувеченным потомством самого Старого Хоба?

Инстинктивно поднял он взор, рассчитывая узреть достославный оплот с башнями из обсидиана и рубиновыми и изумрудными бастионами, возносящимися к неустанным небесам. Обиталище, достойное Оракула Дахау.

А вместо этого Херби оказался перед крохотной деревянной лачугой, выстроенной абы как. Ее переднее крыльцо выходило на плац из утрамбованной грязи, заваленный мусором и заросший бурой ниссой. Ее каркас прогнил, а вокруг ощущалось опустошенье. На деревянных качелях валялась дохлая мартышка. По Олд-Солтильо-роуд бродили коровы. В густой земле рылись куры. Херби показалось, что он слышит, как перекликаются козодои.

Собрав в кулак все свои шаткие нервы, он взвыл мотором и заехал на хлипкий пандус. На его ветровое стекло налипли эвкалиптовые веточки. С трудом протиснулся он в ветхую дверь лачуги – и тут же ощутил присутствие существа, замкнутого в темном одиночестве и смертельных своих привычках.

– Сатнин, это ты? – спросил из мрака Ифрит.

– Это я, Херби Шопенхауэр… – Глаза у Херби слезились, а зрение вдруг поплыло от мигрени. На него обрушилась смертельная смесь хлора, акрилнитрата и сероводорода. – … явился с визитом в этот яркий солнечный денек, – чуть не поперхнулся он.

– То же солнце, что притягивает лилии, притягивает и змей, – вздохнул голос.

Даже не видя Ифрита, Херби узнал в голосе густую южную растяжечку. (По-французски:)

– Ваша мать лежит в мемфисской земле, – приглушенно промолвил он Элвису.

Как-то уместно было отыскать Его в Дахау.

Коктейль из токсинов истаял, и Ифрит явился пред очи его. Херби с облегченьем узрел молодого человека, растянувшегося на диване: розовая рубашка расстегнута до пупа, узкие черные брюки со штрипками и кошачьи сапоги, надетые на розовые с черным носки. В руке его праздно болтался стакан лансера.

– Что вы здесь делаете? – не устоял от очевидного вопроса Херби.

– А где же мне еще оказаться? – Ифрит вроде бы даже вспылил. Кожа на лице у него выглядела такой мягкою, что, казалось, коснись ее пальцем – и лопнет. – Я сам в этом виноват. Вся эта херня про доктора Ника, доктора Смерть. Он был мне добрым другом. Нахуй, я сам себя убил, непреднамеренно. Но, с другой стороны, не все ли мы так же поступаем рано или поздно?

– Работа врача – спасать жизни, – с негодованьем ответил Херби. – Он дает клятву Гиппократа.

– ДВЕНАДЦАТЫЙ ЗАКОН ФЕЙ, – хмыкнул Элвис. Глянцевый локон черных волос скатился ему на лоб. – В каждом лагере свой доктор Менгеле.

– Ха, вездесущий доктор Кайф, – в отвращеньи произнес Херби, – с его улетными иголками.

– То был доктор Росс. – Ифрит треснул губами. – Росс-Музыкальный-Автомальчик-Человек-Оркестр. Амфетаминов в аптечке у Сэма оставил столько, что на топливо Спутнику бы хватило. Проворный он был темномазый… Чпик-Чпок. – Он пристукнул ногою и тихонько пропел: – Буги с доктором пляши… болей буги от души… – Он резко умолк и заговорил со знанием дела: – Люкс Интерьер говорил, что я продавал Мамины рецепты на пилюли для похуданья. Когда он войдет в эту дверь и окажется в Преисподней Говнодавов, я его обслужу.

Херби выглянул в открытое окно на окружающий участок.

Ряды мертвых младенцев пылали, как свечи вокруг кенотафа. Капо, переодетые зверьми, длинными сужающимися зажигалками не давали детям погаснуть. Мост в Лагерь Маут хойзен был восхитительным зрелищем маринованного света.

Крохотные тельца были розовы, огромное небо – голубо; розовый и голубой – любимые краски Матисса.

– Голубые Небеса на земле располагались на углу Бил и Эрнандо, – вспоминал Элвис. – Когда гляжу на старые фотографии, где я позирую со всеми этими блюзовыми парнями – Младшим Паркером, Би-Би Кингом, Роскоу Гордоном, Бобби Блэндом, Бруком Бентоном, – мне непонятно, что же произошло. Черт, да я ж бывало говорил Сэму, что ярд говна бы сожрал, лишь поиграть на тех сессиях с Воющим Волком, которые он продюсировал.

«Вот где Душа Человечья, – и Сэм показывал на снимок Волка, – величайший талант, с которым мне доводилось работать. Чего б я ни отдал, лишь бы вновь увидеть этого человека и услышать его обалденный голос – как он крутого блюза слущивает».

Элвис как бы подмигнул.

– Теперь вот что имеет значенье. – Он откинулся на спинку кресла-«Ле-Ни-Вца». – И чем дольше я тут сижу, тем важней они кажутся. Уж точно важней, чем нынешние событья.

Лицо его было бело, но имелась в нем эта странность: когда он моргал, весь низ его черт окутывала пелена мрака.

– К мистеру Филлипсу Волка привел Айк Тёрнер, а… это даже не записали… меня он тоже туда привел! Я ж дешевкой был всего-навсего, так себе на гитарке бренчал уже тогда. Рожей не вышел, чтоб такого даже к дверям подпустить на сессии Волка. Лучше играть так и не научился, ни к чему оно мне было. А вот Айк хитрый лис был. Клянусь, глаз у него был наметанный; в будущность глядел. Должно быть, разглядел во мне что-то. Это за много лет было до того, как Сэм Филлипс заметил, что я вокруг тусуюсь… я на дюжине записей у него поиграл, а он на меня только потом вниманье обратил…

Снаружи голубой свод неба тянулся как бы чуть ли не до Марса. Херби содрогнулся.

– …это ж я ритм трямкал у Джеки Бренстона на «Ракете-88», – продолжал Ифрит. – Вот же я тебя удивил, а? Айк говорил, что я «белыш фартовый». Только «Ракета» так и осталась единственным номером, что я с ним нарезал, который хоть как-то продавался. Там-то я и привычку себе приобрел – Айк же был Доктор Смерть-Давай. Я на его порошках много лет держался. Он однажды пытался даже меня шантажировать, чтоб я с ним пластинки резал… да только я подписался быть с Народом. В общем, одну услугу я ему оказал; на одной его вездесущей сессии подхлопал в ладоши. По-моему, он ее под псевдонимом выпустил, там какая-то анаграмма была его имени – Кай Ренрёт, и песенка была без слов… «Наседка». Нет… «Кочет»… никак не отсветила она.

Лампы Херби запечатало меланхолией. Ночная подсветка выхватывала доски лачуги с необрезанными краями и рейки на потолке. Вокруг была небрежно расставлена грубо сработанная деревянная мебель.

– Я хлопал в ладоши в такт и давал выход своей радости спонтанным свидетельством. – Элвиса коснулась сейсмичная улыбка. – Я был банальным счастливым хлопуном Господа Бога за много лет до того, как меня на этих задворках заперли.

Несколько мгновений он помолчал.

– Это правда. Воющий Волк был чем-то большим, не просто человеком. Большеног под конец своей карьеры записал альбом «Электрический Волк». Обалдеть, это просто самый первобытный электрический блюз, что и на свете бывает. Если б я не бросил за много лет до этого, пластинка эта меня прихлопнула бы напрочь… хотя критики ее терпеть не могли… блядь, да сам Волк ее терпеть не мог. Только ты уж мне поверь, от нее кровь Божья в венах стыла, это ж просто пиздец всему блюзу. Я должен был пойти с Волком, и Бо, и Грязным на «Шахматы»… мы с Дейлом Хокинзом, и с этой свиньей Бёртоном, сияли б во тьме. – Элвис рассмеялся. – Блюза б залабали, хера с два.

Ифрит лениво откинул голову назад.

– Вот тогда, когда я имел возможность сделать что-то хорошее… мне было насрать. Разве не так оно обычно бывает?

Херби изогнул фонарики, стараясь прочесть название книжки у Ифрита на коленях: «Научный поиск Иисусова лика». Он вспомнил – так называлась книга, которую Элвис читал на горшке, когда умер.

– Хоть и помер, я по-прежнему в эфире. – Элвис закинул в себя зантак в сахарной облатке. Предуведомляя (быть может) незаданный вопрос Херби, он продолжал: – У Мамы была тройня. Джесси Гэрону сделали аборт – он, блядь, недоразвитый был, христаради. Его пронто закопали. Господь дал ему покоиться в вечном мире. Мы слух распустили, что Джесси помер при моих родах, чтоб Мамину репутацию спасти. Маме сорок шесть было, когда померла, на четыре года старше, чем мы все верили… а папка мой никогда не был черным, как это Чарли Фезерз утверждал, старый лживый пиздосос. Сидит сейчас за то, что резинку отравлял…

«Фольксваген» изо всех сил сосредоточивался. Вот-вот затрубят в горн, рассчитывал он.

– Расставаться с другом – это немножко умирать. Мне так Мама говорила, благослови Боженька ее сердечко. – Он потянул из стакана воды со льдом. – Говорили, что раз Джесси умер, в аккурат когда я появился на свет, то у меня от этого все обаянье, какая-то добавка обреченности. От этого во мне стало больше мифа. (Может, за эту ложь я тут и оказался.) Но другой мой брат выжил. Его усыновили, и в 38-м он переехал в Техас. Много лет спустя я с ним встретился в «Пристяжном столбе». Он только что закончил военное училище и пел совсем как я, бедная убогая ебучка.

– Что же с ним сталось? – спросил Херби.

– После смерти Эдди Кокрена поехал в Англию и стал некоронованным принцем брючной свинины!

Херби наблюдал за Ифритом. От изящных жестов его – ладони плоские, пальцы расправлены, большие пальцы вытянуты – он нервничал.

– Назвал себя Пи-Джеем Проуби, что было гораздо лучше, чем Джетт Пауэрз. Он еще жив, едва-едва, только почки у него утонули. – Элвис прыснул. – Блядское озеро «Джима Бима» прикончило бы любого другого. Черт, это он был Капитаном Чудо-младшим, не я.

Он долил себе еще один стакан вина. Подле него лежал дымящийся штопор, у локтя – тарелка салями с яйцами, у ног – коробка замороженных тортеллини.

В голос его вкралась психотическая каденция.

– Я живу в гееннах огненных, в ямах для казней, в накатах черной дряни, что виснет над сотнею крематориев. В полной жиже Дахау и изголодавшихся лицах, в истощенье и спазмах голода, в кучах костей, в выброшенных волосах, в гомоне черного говна, что вьется и карабкается по своей канализации. Сие поистине вообще единственная человечья сущность, что свободно покидает этот лагерь. – Элвис мигнул веком, тяжелым от туши. Розовые лепестки его губ напучились. – Блядь, здесь даже личинок жрут.

В уголке его губ легонько лопнул пузырек слюны. Херби зачарованно наблюдал, как по шее Элвиса переместился газовый кармашек фреона и змеею проскальзнул ему в щеку, где выдавился сквозь кожу маленьким розовым волдырем. Ифрит рыгнул.

– Прошу прощенья, Мама, – улыбнулся он. Кожа на лице у него пошла рябью, словно налетающие волны, что плещут об унылый берег. Глаза его затрепетали. – Раз все королевы пристрастились носить черную кожу, мне от нее пришлось отказаться… Королевы, – сплюнул он на пол комок жвачки. – Просто еще одно обозначенье мудака вроде Джима Моррисона. – Он пнул некрашеный буфет, и с него соскользнул дагерротип Эдгара Аллана Поу. – Я сам от нее отказался, все равно в ней всегда смотрелся скверно. Джин Винсент был единственным певцом, кого я видел, на ком она чертовски смотрелась… как в ней родился… а ему для достиженья этого пришлось стать кирюхой на четыре гуся… Джина Винсента сделали спецом для Дейвида Линча, муху только жаль, они промахнулись друг мимо друга на тридцать лет. Блядь, наверняка ж можно было и как-то полегче это сделать.

Херби дернулся. Одну стену украшали канистры «Циклона-Б» в форме гитар. В углу, в тени каменной трубы, свалены еще книги. Он разобрал некоторые названия: «Автобиография йога», «Песахский заговор», «Мысли и размышленья» Калила Джибрана, Хирова «Книга чисел», «Инициация мира» Виры Стэнли Адлер. Ифрит был начитанно безграмотен.

На Херби постепенно снисходило смиренье. Ифрит тут в ловушке. Никаких не будет путешествий с ним в дальние страны, не наслаждаться им вместе дикими приключеньями.

– «У-2», «Пушки-с-розами», Хэрри Конник-младший… да не смеши мою жопу! – Элвис пристально посмотрел на автомобильчик. – Вчера ночью тут Кёрт Кобейн пролетал. Бедный пиздюк. А хуй его залетел пять минут спустя. Господи, ну и поебень.

– Да, ну… – Херби постепенно смолк. Он аж сюда приехал с целью, а Элвис выполнение задачи ему отнюдь не упрощает. Тут все еще запутанней, чем он на это подписывался. – Моя задача – усилить свое знание жизни. Чтобы лучше понимать мир, по которому путешествуют мои шины, – с запинкою продолжал он. – С этой целью я предполагаю, что ключом к моей дилемме владеете вы?

Элвис лишь непонимающе поглядел на него.

– Мой наставник будет двуглав, – добавил, стесняясь, Херби.

– Это как?

– Я гибкий и расширяемый автомобиль. – Неправда, подумал он. Он чувствовал себя глупой машинкой, наивной и недостаточно дипломатичною. – Мне нужно знанье, кое могут предложить лишь две головы.

– Так а от меня тебе какого хуя надо? Я – хорошо известная одна.

– Но исторический же факт, что ваша мама родила двоих.

– Ты, блядь, меня вообще слушаешь? Я ж тебе только что сказал. У нее была тройня. – Ифрит поразглядывал опущенное долу крыло Херби. Ему становилось скучно. Чтобы послать эту машину подальше, очевидно, пора было разыграть Пилзбёрийскую Клецку. Он вздел окольцованный перст. – О, понимаю. Ты имеешь в виду близнецов – тебе нужно проконсультироваться у братьев-близнецов?

– Или сестер. Я не сексист, я феминист. Мне без разницы. Вообще-то я бы предпочел учиться у женщин. Amour и знание ступают рука об руку.

Акустическая гитара «Мартин Д-18», на которой Элвис играл «Все в порядке, мамка», затряслась. Ифрит поглядел, как она колеблется – затем сдвигается на долю дальше. Одна струна, резко блямкнув, лопнула.

– Но, – вздохнул Элвис, – я полагаю, мы все стоим на тропе духовных исканий.

Слова его значительно приободрили Херби.

– Это вполне верно. Быть может, мы способны разделить так много чудесных переживаний… – Фонари его с надеждою воззрились на Ифрита.

– Полагаю, у тебя колес, блядь, на продажу не найдется? – поинтересовался Элвис.

– …с правильным образованьем я могу оказаться поистине зацентрован и поистине сосредоточен. С вашею…

– Нафиг. Мой источник силы и равновесья, мой нескончаемый неизменный позыв… – заявил Ифрит, – посвящен Церкви Меня.

– …помощью, Дорога из Желтого Кирпича ко всемогуществу станет целью достижимою. Я всегда был удачливым автомобилем, талисманом…

– Тебе не повезло… или же ты попросту глуп, как пробка. Тебя сюда за просветленьем прислали, так?

Херби молча кивнул в согласии.

– Тогда тебя явно слали к близнецам. У меня консультироваться – ошибка. Где-то по пути тебя, должно быть, перемкнуло.

– Сие звучит маловероятно, – сказал Херби. – Я машина бдительная.

– Боже, все это врукопашную да вверх по склону. – Ифрит воздел руки. – Барон Каспар Йоахим фон Уц из Легкой Пехоты Блицкрига помоги мне!

– Но ведь, – в отчаянии перебил его автомобильчик, – с технической точки зрения, вы почти близнец. Неужто вы не можете меня наставить? Я ученик смышленый, знаете, всегда готов к макаронкам философии.

– Когда рак на горе свистнет… Я же тебе сказал, я нецелен. Одна треть меня – под землею. Другая половина – на другом краю света и в другом часовом поясе.

– Стало быть, мне отказывают в моей судьбе, – отчаялся Херби. – Ни философии, ни знанья, ни амора. Была у меня амбиция – стать заботливою, верною машиной. Поистине человечным стать. – У него набухли слезы. – Страдать. Жениться. Завести семью.

– Не обязательно; ТРИНАДЦАТОГО ЗАКОНА ФЕЙ еще никто не отменял.

– Это какого?

– В каждом лагере да будут свои близнецы.

– Как! – вскричал Херби. – И сколько есть таких близнецов?

– Нууууу… – задумался Ифрит. – В Бухенвальде – Уб и Суб, в Равенсбрюке – Эймос и Энди, в Собиборе – Чуш и Крап, Усталый Уилли и Томленый Тим в Майданеке, Труляля и Траляля в Хелмно, а в Аушвице – Менг и Экер: вот их-то ты наверняка и ищешь, очень они рок-н-ролльные.

– Менг и Экер? Имена как у еврейских закройщиков, – с сомненьем высказался Херби.

– Раскроят они разве что глотку кому-нибудь, – сухо отвечал Элвис. – Они очень хорошо Умеют Вести Дела – я б их даже привлек к мемфисской мафии.

– Мы рождены, чтоб умереть, – смиренно произнес Херби.

– Это разве не блюзовый припев? – пробурчал Элвис.

– Именно, – согласился Херби. Все выглядело так, что путь ему держать в Аушвиц. – Менг и Экер, говорите? – «Фольксваген» переполняла решимость оправдать доверие, оказанное ему Фюрером, – и сдержать слово, которое он дал себе, съезжая с конвейера: сколько препятствий ни стояло б у него на пути, он впитает все, что мир ему сможет предложить, поселится в Болтливых Лесах, покуда не постигнет всех таинств жизни, и проследует по тропе, коею ходили Хегель, Кьеркегор (и т. д.), пока заклепки его не полопаются от густого интеллектуального семени жизни.

– Близнецы-мутанты, – размышлял Элвис. – Да, они определенно тебя научат этноцентризму Энгельса и Мейхью; да еще и с горкою навалят!

– Вот где мне хочется жить! – искренне сказал Херби.

– Ну и дурак, – передернуло Элвиса.

Это не я дурак, подумал Херби. Интересно, задавался ли когда-либо Ифрит вопросом, почему, если он не близнец, Дахау – единственный лагерь, где нет этого аномального тали смана.

С дахаускими тучами прикатил гром.

– Я ничего не боюсь ни в этом мире, ни в следующем, – добавил Ифрит, – разве что Мелкого Ричарда да еще Пи-Джея Проуби.

Глава 9

Эй, свинка

Да не скроет земля крови, на тебя пролившейся

Херби Шопенхауэр вылетел из единогласной ночи. Его оккамьево-златые крылья трепетали, когда он оставлял позади несокрушимую, неизмеримую, ясную и неизбывно безупречную пустоту.

Konzentrationslagers не только наделили его даром речи, но за последнее время деталям его дарована была способность левитировать. Поистине сами по себе чужие страданья окупаются.

– Буп-буп диддам даддум ваддум чу, – громко распевал маленький «фольксваген». – Буп-буп диттем доттем чоттем чу! Плывите, рыбки, плывите, ежели вам не лень, – и рыбки переплывали плотину весь божий день.

– Ебаные срановятники! – Менг перегнулся с пассажирского места и яростно загрохотал в дверцу Херби. – А ну прекращай этот гам, говенная жестянка! – Настроенье у него было не из лучших. Кошачий концерт Херби разбудил его, а ему как раз снилось, что он хлещет и ебет пятижопого четверонога. – Comprendo, пизда?

– Праздиди, бозз, – пискнул Херби. – Проздо ж дагое облегченье – выежжадь из бесконечной пустоты.

– Я тебя от рычага передач, блядь, облегчу, если варежку себе не заткнешь. – Получеловека стиснуло своею хваткой Бенгальское Пузо. Из его штанишек доносилось тихое рычанье.

– Разум есть узор, воспринимаемый разумом, – произнес Экер; лицо его за рулем летающего автомобиля было не лик, а кремень.

Вот что слышать Херби нравилось. Ученый Наставник делится своим знаньем. Как это эллиптично, как эпиграмматично, как энигматично! Радостно иметь у себя на руле такие знающие руки. Он довольно замычал про себя, медленно огибая стаю пролетающих лебедей. Вот он влетел в розовое облако и спланировал ниже. В раннем свете утра вся местность вокруг Аушвица была до жестокости прекрасна.

Липы, прозрачные, как телешишки на Марсе, усеивали редкие поля. К востоку метели вспахивали снежные вершины Канченджунги. Под ним своры песьеликих Херманов на бегу неслись по сточным канавам и бороздам, густым от тягучести, бурлящих вод и жидкой грязи полям под паром вдалеке.

Херби мчался невысоко от земли, отыскивая удобную дорогу, по которой можно поехать. Близнецы нацелились на пикник. Всю эфиристую ночь Менг набивал себе утробу пирогами с угрем, абрикосовыми булочками, ленточками животного сала, винными кексами, набитыми засахаренными говяжьими пальчиками и запивал все это пинтами ньюкаслского бурого и шнапсом. Отчего и возникло нынешнее его настроенье.

С восходящим солнцем перед Херби распахивалась вся округа, и вот на горизонте возникла тягучая струйка коричневого дыма – то был сигнал приближенья знакомой машины.

По вьющимся рельсам подскакивал Царь Курц, ужасный паровозик из Треблинки. Следом за ним катили ряды подвижного состава, под обрез набитые вигвамами мертвых евреев. Большое румянощекое лицо на переде паровозика дикарски ухмылялось маленькой машинке, выставляя напоказ линейки «Пеппердайново»-белых зубов.

Зияя ртом, он посмотрел на Херби и произнес:

– Big ans Ende der Welt.

Ходу при этом он так и не сбавил.

Его рожа Жирика Арбакла захрустела.

Его гигантский флаг со свастикой спиралил на ветру.

Его колеса лязгали «Не-Слух-Мяч-Ик».

Две могучие жучиные ноги, торчавшие по обе стороны его барвинково-синего двигателя, мололи воздух. В топке его жило некое жуткое метаморфическое существо, подогревавшееся солями.

– Я везу бейгловых дыроделов из Аушвица в Большой Шум из Уиннетки, – гордо крикнул Херби паровозик, пыхтя человечьим творожком из своей беловерхой трубы.

– Ни на секунду в вас не сомневаюсь, – дипломатично отвечал автомобильчик.

– И никакие рыданья Покахонтас меня не остановят… ТуТу… прямиком в Котельную. – Жучиные лапки принялись одновременно охорашивать и натирать тело паровозика, а тот мчался себе дальше; они же взбегали по бокам его трубы, вяло полировали ее замшевыми брусками. Вскоре паровозик уже сиял, как с иголочки. – И… БУМ… в бесконечность соль летит.

– Ха, да, Теория Повторно Используемого Астронавта, з эттим я снакком. – За последнее время смертоносный автомобильчик кое-чему научился у своих новых хозяев. – Только мне самому законами производства не дозволено сознательно отнимать ничью жизнь. Несчастные случаи со смертельным исходом – чисто вопросы случайности. И если мне случается миновать такой несчастный случай, – (что, признался он себе, нынче превратилось в печальную норму), – я же просто что – я беру себе под капот и говорю: «Ваше горе – мое горе; мы едины в различающей пустоте…»

– А теперь пшел нахуй! – перебил его Царь Курц. – Всем отлично известно, что в твоем присутствии смерть себя рекламирует.

– Ни о чем таком понятия не имею, месье, могу вас заверить. – Херби блюл свою честь. – Кое-кто в смерти обвинял бы и самого Святого Христа, дай им хоть полвозможности.

– А ты тут не изображай мне инженера по прекращенью, – проворчал паровозик, скрежеща тормозами и вписываясь на двух колесах в особо злобный поворот. Его долгие жучиные лапки поспешно высунулись из провала в его металлическом брюхе и прижались к стенкам скального утеса, дабы уравновесить проезд. А когда поезд выехал на прямую, паровозик осведомился у летящей машинки: – А ты, блядь, вообще откуда тут взялся?

– Из пустоты, – лукаво отвечал Херби, разбрасывая семена возможной философской дискуссии.

– Это еще что за херня?

В яблочко! Вот к этому «фольксваген» аккуратно и подводил – вот она, возможность прочесть лекцию и наставить машинного собрата на истинный путь. Как сладка жизнь. Херби на лету собрал воедино все свои мыслительные способности и красноречие. С чего ж начать? Он откашлялся, изготовившись к выступлению.

– Пустота… – Фары его затрепетали. Сноп солнечного света омыл его теплым своим сияньем. – …есть то, что стоит между «этим» и «тем». Пустота всеобъемлюща, у нее нет противоположности – не существует ничего такого, что исключает она или чему противостоит. Пустота – живая, ибо из нее являются все формы, и кто б ни осознал пустоту, он полон жизни и силы, а также любови ко всему…

– В чем разница между евреем и пиццей? – перебил его Курц, многозначительно подмигнув на свой несомый груз.

– Пардон, месье? – в растерянности переспросил Херби.

– Пицца, – пробибикал паровозик, – не орет, когда суешь ее в печь. – Свисток его дунул матросскою волынкой.

– Tapette. – Машиною он был скромных нужд и тонких желаний – и лишь недавно покинул утробу архаичной ночи; то яркое лоно, из коего проистекает все грядущее.

– Что за солнечный денек! – продолжал паровозик. – Ты знаешь, я становлюсь собою, лишь когда смотрю «Toter überführ zwei Kinder». – Меж губ его скользнул язычок из бронзового гибкого кабеля и размазал тавот по его двойному подбородку. – Подчиняюсь тебе, D’ou vient le darkie?

– Тшшш, бога ради, чтоб только Менг не услыхал, что вы так говорите. – Херби встревоженно приподнял зеркальце заднего вида, тщась разглядеть, по-прежнему ль спит получеловек. Тот спал.

Утопающее белое дитя – хрупкая Персефона в кишках Преисподней.

Благодаря тому, что он был с Менгом и Экером, Херби теперь начал подозревать, что всё не так, как оно должно быть.

Дабы поставить положение в перспективу, Херби читал «Человек ли это?» Примо Леви и «Брекинриджа Элкинза» Роберта Э. Хауарда, проворно проглядывая перемежающиеся страницы книг в попытке лучше понять ту землю, что ныне медленно ему открывалась.

– Да ладно, чего же ты хочешь? Не могу я весь день с тобой тут пыхтеть. – Изнутри разгонявшегося паровозика донесся шутливый толчок. Херби ощутил движенье в том его нутре, где шевелилось злонамеренное насекоморфное существо. На себе он почуял взгляд холодных глаз. Щелкающие ноги паровозика задрожали. Сквозь отдушины на подножках выдавились крохотные рудиментарные вымена. Из топливной трубы локомотива выстрелило голым евреем, тот взлетел на двадцать футов в небеса, после чего врезался в ствол липы.

Выхлоп Херби сочувственно щелкнул.

С востока налетел кольцехвостый циклон, взметнув змеиный аркан евреев меж землей и тучей, – он направлялся к участку храненья в Собиборе.

– Вам известно тут хорошее местечко для пикника? – привлекательно осведомился Херби.

– А чего ж сразу, как есть, не спросил? С каждой секундою мы все дальше отъезжаем от места околдовывающей красы. – Из Царя Курца метнулся удовлетворительный гудок зеленого дыма. – Каждый день мой кузен Рафаэль, итальянский буксир, подведомственный Бенито Муссолини, возит счастливых отдыхающих гуляк по великолепной гавани Бельзена-Бергена. Море там – вороненой синевы, как горящий уголь, пляж песчано-бел, что тебе изысканнейший труп, а галька чище обглоданной кости. Ловишь картинку? О да, Рафаэля поистине осенило балдахином медленного времени. – Паровозик говорил доверительно, а затем прибавил: – Как хотел бы я выйти на пенсию со службы у der Grovaz, чтоб оказаться в таком месте, какое населяет он. Мне это нужно для восстановленья Entwürdigung.

– Благодарю вас за совет, – официально заявил Херби, уже удостоверившись, в какой стороне залегает Бельзенская гавань, – bon soir.

– Не стоит благодарности, жопа с дыркой. – Едва ли глянув на машинку, Царь Курц погнал себе дальше. Несколько мгновений Херби висел над пролетавшими под ним открытыми платформами евреев.

Ближе к концу состава мчались запечатанные товарные вагоны, превращенные в амбулаторные тюрьмы: в них содержались прессованные евреи из Салоник. Затем – опять открытые вагоны для сыпучих грузов, по большей части – плотно упакованные толпами живых евреев. Группами пели они на идише. Завидя Херби, они грянули веселый напев:

– Мы девочки и мальчики

Для смеха беспечального,

На радость всем начальникам —

Вперед, Старые Нарковяне!

Последний вагон без крыши занимала крокодилова линейка изголодавшихся евреев – они трусили оквадраченными кружка́ми. Вниманье Херби тут же захватила самая сказочная на вид еврейская принцесса, что он в жизни своей видел. В ней наблюдалось изобилье костей – будущая мать Страйсэнд. У нее были такие огромные, сияющие, сластолюбивые глаза, от каких у него всегда начинало сильнее биться сердце.

– Месье и медамы. – Он снизился до уровня крыши, дабы обратиться к этой бесцельно бредущей череде. – Если вы мне простите это непрошенное вторженье… – Он надеялся, что соблюл все формальности. Но в подобных обстоятельствах время было существенно. Он подлетел на несколько футов к предмету его воздыханий и дерзко провозгласил: – Принцесса, я люблю вас с тою страстью, что портит мои футбольные купоны.

Женщина рухнула на колени. Как будто секундная стрелка на часах, кровь от нее отхлынула.

– Изыди, проклятая машина, – крикнул ему еврей. – Неужто мы и без того страдаем недостаточно?

– Как пожелаете, – в негодовании ответствовал Херби. – Я никогда доселе не злоупотреблял ничьим гостеприимством. Ухаживанья свои я отзываю.

– В Тиши Ночной… – понесся из вагона напряженный вой ду-уопа.

– Эй, Свинка! – Косматая спина Менга нависла над дверцею Херби, словно ощерившаяся луна. – Я ж тебе уже раз сказал. – Получеловек взялся миктурировать. – Кто-нибудь прекратите уже страданья этой ебаной машинке.

Херби быстро взмыл в воздух, дабы золотой ливень безвредно каскадировал на пустые рельсы.

– Згоро приеттем, Хызяин. – Херби торопливо наддал. Земля под ним смазалась.

Менг рухнул обратно на свое сиденье и запел буйный припев «Амбара бедного засранца» – все во славу коровьих лепешек и триумфов любви. Песня, подумал Херби, не без своего вульгарного шарма. Немного погодя Менг опять уснул сном упившегося.

Маленький «фольксваген» тоже чувствовал себя отчетливо усталым. Напряжение ночного полета начинало сказываться на деталях его корпуса. Крылья его ныли, аккумуляторы текли от внутренней опустошенности, а из перегретого двигателя непрерывно било кольцами пара. Вскоре придется ему упереться колесами в прочную почву – либо рискнуть и сломаться совсем.

Заметив внизу дорогу, ведущую к редколесью, он медленно стал к ней падать. Должно быть, от моря они недалеко. Носом он ощущал его пикантное присутствие. Решившись рискнуть преждевременною посадкой, он выпустил все свои четыре колеса. С мягким толчком и подскоком приземлился засим и поехал уже по гудронированному шоссе.

Херби затаил дыханье. Но Экер, в глубокой своей задумчивости – а размышлял он о веганских банкетах – не сказал ничего. Менг оставался пребывать в коме.

Ожидаемой выволочки не последовало, и «жучок» взял постоянный темп езды, смакуя мгновенье. Утреннее солнце было поцелуйным камешком – красное, как разверстая рана. На Хумбольдтовыми горами вспыхивали сполохи Бычьего Пламени. Все горящие тучи от далекого Аушвица двигались по небесам расползавшейся патокой. Он ехал как будто по Марсу.

Миновал компанию улюлюкавших детей – их невинные личики отразились в его зеркальных бляхах, их тонкие ручки взметнулись клешнями мелких крабов.

Классический пример, подумал Херби, Принципа Неопределенности Хайзенберга; при наблюденье за предметом сам акт наблюденья воздействует на наблюдаемый предмет.

Средь деревьев мелькала еще детвора: их вазелиновые лица – как мелькающие кляксы. У дороги кто-то бросил телегу для сена. В ней ярусами были навалены разнообразные крохотные конечности – каждая четко отдельна и перевязана белыми бинтами. К мертвой плоти были приколоты бурые ярлыки.

Девочка-подросток в драном гибком платьице стояла одна, безмолвно тая. Херби отвел взгляд.

На дороге впереди показался белый «мерседес-бенц». Гудя турбиною, он быстро катил к ним.

– Пук-пук!

От такого выдоха маленький «фольксваген» подпрыгнул.

Когда другая машина вместе со своим водителем подъехала ближе, его осенило frisson-ом узнаванья. Он дал себе по тормозам.

– Машинка делала пук-пук, – окликнул его знакомый голос. – Пук-пук, ббрррр… и я поехал!

«Мерс» с разгону подкатил к бамперу Херби и резко остановился.

– Кто это встал на пути у Достославного Жаба? – потребовал знать голос из-за баранки.

– Инспектор дорожного движенья, – сострил в ответ Херби. – А это кто? – (Как будто этого он и так не знал.)

– Ужас Всех Трасс, Повелитель Одинокой Тропы. – За рулем «мерседеса» форсил мистер Жаб, облаченный в очки-консервы, гамаши и огромную шинель. Он натянул краги. – Сегодня здесь, а завтра на будущей неделе!

– Подумать только, – пробормотал Херби. Как обычно, сарказм его пропал втуне и на глупое земноводное не подействовал.

– Привет, ребятки! – бодро вскричал мистер Жаб. – Что за радостный денек!

– Вполне мог быть, – безучастно проговорил Херби. Мистер Жаб был по-прежнему разряжен в ту же нелепую экипировку, что он таскал на себе в «Ветре в ивах». – Все еще путешествуете, я погляжу.

Из десятков стеклянных банок, притороченных к автомобилю мистера Жаба, неслись шумы – неотесанные и отвратительные. За головой у него свисали кровеносные трубки. Путаница плексигласовых капилляров гоняла кроветок плазмы по всем четырем углам его транспортного средства.

– Путешествия расширяют ум. За эти последние несколько лет я повидал крайне причудливых событий. – Мистер Жаб сдвинул консервы повыше на голову и отер потный лоб. – На такой работе вынужден сталкиваться с отпетейшими мерзавцами… – Искренний тон его дал сбой.

– А это что за работа? – Херби заметил, что в ближайших к нему стеклянных банках побулькивают человечьи органы. В большой зеленой, например, содержались мужские гениталии, сцепленные вместе, словно плавучие осьминоги. Из фиала на длинной ножке, как нитки жемчугов, сыпались глаза.

– Странствующая Органная Служба Доктора Менгеле. – Мистер Жаб горделиво приосанился, заметив, на что упал взгляд Херби. Руки его экспансивно обвели товар. – Закупаем оптом, старый псих, продаем публике по дешевке – вот и весь секрет нашего успеха. Уверяю тебя, лучше не бывает.

– Вы торгуете у доктора Менгеле человечьими органами? – недоверчиво переспросил Херби.

– Ты, ебать-твою-мать, опять глумишься. – Широкое лицо Жаба ощерилось. – Уж твое-то говнишко не пахнет никогда. Я тебя помню, ты все тот же. Нет машинок лучше тебя. Ну так вот – с таким блядским отношеньем ты тут не замай! – Губы его усеивали крапчатые бородавки. – Пусть с тобою сейчас и Золотая Молодежь доктора, но время за меня, мальчоночка.

– Дорогой мой Жаб, я и впрямь, похоже, вас расстроил. – Херби переполняло раскаянье. Он сокрушенно поморгал, и в игру вступили его дворники, со свистом смахивая громадные слезы, покатившиеся по его ветровому стеклу. – В прошлом, – всхлипнул он, – я так ценил ваше товарищество.

– Будет, будет. – Мистер Жаб несколько смягчился. – Хоть ты никогда и рта не открывал, мне думается, ты всегда был неблагоразумным автомобилем.

– Именно так, – признал Херби, вытирая насухо свои фары дальнего света. Пришлось задавить в себе ответный удар с отреченьем. Жаб всегда был нравственным вероотступником. – Ваши тонкие чувства делают вам честь, – солгал он.

– Мне сообщали, – самодовольно согласился Жаб.

– К тому ж… – Херби мазал густо, стараясь поскорей перевести их беседу на более двусмысленные рельсы, – я уверен, что вы с доктором Менгеле лишь работаете на благо всего человечества.

– Вот это уж, блядь, вряд ли! – фыркнул в ответ Жаб. – Мы оба хотим выйти на пенсию и поселиться в Брайтоне.

– Дабы продолжать свою полезную работу, вне всяких сомнений. – Херби стоял на своем. – За все возможные безосновательно клеветнические слова я приношу свои глубочайшие извиненья.

– Ты в скверной форме, Старина, – благодушно произнес Жаб. Тихонько помычал себе под нос. – Крутелки-вертелки, откуль у тебя такие гляделки?

Автомобильчик нахмурился.

– Я нынче такой раздражительный. Наверное, сию цену приходится платить за то, что больше очеловечиваешься. Не знаю. Содействующее обстоятельство, если и не вполне смягчающее – та среда, в которой я вынужден учиться.

– Пиздец, это уж точно, – вздохнул мистер Жаб. – Самому всех водить вокруг пальцев приходится.

– Не понял? – удивленно не понял Херби.

– Я торгую частями тел по всему побережью, – терпеливо объяснил мистер Жаб. – Повсюду людям нужны новые члены, – со знаньем дела добавил он. – Ты не поверишь, какой спрос. Те, кто сбегает из лагерей, часто вынуждены оставлять там колено, стопу, а то и какую-то более интимную деталь.

– У меня та же беда с тестом Министерства Транспорта, – сочувственно произнес Херби.

Жаб устало оглядел его.

– Снова за свой сарказм?

– Нет, разумеется, ничуть, – быстро ответил Херби. – Но отчего ж побережье?

– Много пенсионеров и крупные отпускные районы охвата. – Жаб сунул пальцы с перепонками в краге поглубже в карман брюк. – Это доктор Менгеле придумал. И придумал он верно. Здравый же смысл – у этих людей есть деньжата. 1 и 9 пенсов за палец. Десять шиллингов за стопу. Хуи и пёзды по гинее. Очень популярны, особенно хуи обрезанные. Люди часто себе и не по одному берут. Запасные, понимаешь. Или в помощь браку. Джон Томас и Леди Джейн, если брать их парой, дают тебе скидку в десять процентов. – Улыбка его полусрезалась.

Мимо на задних лапах прошел Шняжка, Забывчивый Слон. Вокруг его размашистого хобота роились волшебные бесенята. Волшебной палочкой своею он постукал по падшему трупу, который немедленно заерзал прочь и сам зарылся в землю, будто громадная белая многоножка. За Шняжкой в отдалении следовали члены «Уилфридианской Лиги Гагнанков», скромно теоретизируя.

– К счастью для ближайшего будущего, поставки у нас не отстают от спроса, – продолжал Жаб, провожая взглядом исчезавшего вдали слона. – У дока весь палисад органами забит, маринованные в уксусе, поэтому не протухнут… сам понимаешь… нюх, нюх. – Открытая физиономия Жаба невыразительно воззрилась на Херби.

– О, разумеется, мудрая предосторожность. – Автомобильчик решил, что прежний Жаб ему определенно нравился больше. А эта новая модель – дегенерат какой-то. Пора, решил он, вежливо откланяться. – Что ж, было очень приятно вновь с вами повидаться. Вскорости нужно будет с вами кофию испить.

– Когда угодно, – незаинтересованно отвечал Жаб, снова усаживаясь за баранку «мерседеса». Вокруг плескались банки. Повсюду от внезапных притоков крови дергались ганглии вен. – А теперь сдвинься-ка обок дороги, Сынок Джим. Пускай пес увидит кролика, как сказал бы Крот.

– Пес? Какой еще, блядь, пес? Где? – Из спящей фигуры Менга раздался либидинозный его голос.

Все небо было исполосовано провалившимися тучами.

– Стало быть, желаю вам доброго дня и приятного путешествования, – произнес Херби, съезжая задним ходом с дороги в песок. Капот свой он направил на гряду песчаных дюн и медленно отъехал.

Жаб тоже тронулся, и фигуру его оплетали ползучие трупно-синие трубки. К маленькому красному «фольксвагену» он обратился через плечо:

– В общем. Уебывай! Ты настоящий Иона. Вокруг тебя люди, как мухи, мрут. Я ни о чем не жалею; этим ты и знаменит. По следам твоих шин идут крысы, чтоб кормиться твоими объедками… – Голос его раздробился и убыл до полного ничто.

Ясно, что мистер Жаб болеет. Прежняя спесь его хотя бы притягивала очарованьем глупости. Колеса Херби карабкались по скопившимся здесь крутобоким дюнам. Никакая деятельность ума никогда не бывает сознательна, как записывал психолог Карл Лэшли. Херби ощутил, как кузов его освежает прохладный морской бриз, сдувает с него все инфицированное присутствие его бывшего друга.

Херби резко остановился. Он выкатился на высокий плоский полуостров. Отсюда вид на зловещую крючковатую гавань Бергена-Бельзена ошеломлял. Красное полуденное солнце посверкивало на море цвета вара, кое, будь у него ложка, он бы черпал и черпал, словно черничное пюре в сиропе.

В правом углу гавани, в вышине на скалистом утесе гнездился обширный и таинственный, эмпирейский и уединенный Концентрационный Лагерь Бельзен.

Слева от Херби по склону слоями спускалась расползающаяся промышленная конурбация, из которой выходила длинная труба. Из зева ее, нависавшего над морем, исторгался непрерывный поток тел. Мелких, крупных, старых и молодых, сплошь изнуренная плоть и хрупкая кость – все они наслаждались мигом свободы, а затем их всасывала под себя schwarz мерзость вод.

Херби глазел на плывущие цепи трупов, склеенные вместе в смерти, они пульсировали, как варикозные вены гангренозной и усохшей ноги, распределяясь по всей гавани и рептилируя к океану пошире – Священному Стиксу.

– Уииихиии, малыша, Валяй Джека, Щелкай-По-Щелкам, Валяй Джека.

При зове экстатического этого гласа Херби развернулся на месте. Он никого не видел. Рокот в одной из труб, что повсеместно торчали тут из песка, его насторожил. Обычно трубы изрыгали из своих подземных печей пламенный дым. Он обращал на них какое-то вниманье, только если ездил ночью. Множество перспективных автомобилей впарывалось в их навязчиво выступавшее присутствие.

– Давай, кошак, дуй. Валяй стену! – От верхушки одной трубы, тлея, поднялась черная глобула продуктов разложения и поплыла к нему. Он рассмотрел, что из глубин теплящейся черноты на него глядят самые испуганные глаза на белом свете. Он проводил глобулу взглядом – та ныряла и покачивалась над гаванью, покуда тоже не скрылась под всеобъемлющими водами Бельзена.

– Слишком качко внизу! – прокричал голос из трубы. – О боженька, я в Качко-Билльных Небесах. Гори, детка, пылай – ууууй, йип-йип-йип-йип. Черт бы драл, такой отпад… – Засим последовало долгое молчанье, после чего оттуда дунуло еврейской пудрою, что белей гуферной пыли.

Херби содрогнулся.

Земля под низом, подумал он, вероятно, обескураживает своею бесчеловечностью сильней, чем та, что наверху.

Он переключился на первую передачу и принялся медленно спускаться к пляжу, огибая высокие пальмы и с трудом перебираясь через кочки конского волоса. В мелкой лужице воды чуть не заглох, до того густо засосала она ему протекторы. Фар он не спускал с приближавшегося неземного великолепья гавани.

Херби полагал, что смотрит на колыбель Райского Сада.

Если Рай представлял собою совершенное равновесие Чело века и Природы, почему ж он располагался в начале человечьей истории, а не в ее конце?

Если Бог желал, чтоб мы оставались мартышками, почему Он в тот миг не прекратил эволюцию?

Очевидным ответом здесь было то, что Господь так и не выгнал Человека из Сада. Он этот Сад просто спрятал.

Человеку требовалось доказать, что он достоин, – и лишь после этого Бог явит ему присутствие Сада, позволив Человеку его открыть для себя заново. Здесь, под сенью Бельзена его красота и безумие вновь явились к новой жизни.

Автомобильчик била дрожь.

Отыскал ли он рассадник человечьей жизни, исток всего знанья?

Ну не так же скоро. Он рассчитывал на многолетье изматывающей учебы и приложения усилий. Или такова особая магия Менга и Экера?

В физике Галилея и Ньютона как пространство, так и время «десакрализованы» – ни одно место или период не значительнее любых других.

В пощелкиванье Разума мы прибываем к «банальности всех начал».

Херби обогнул полупогруженную печь, ржавую и засыпанную песком. Из-за угла печи возникло низкое пловучее облачко – не более двадцати футов от земли. Книзу его прижимала сотня черных ворон, угнездившихся на карнизах его пуховых подушек.

На две свои ноги воздвиглась просоленная птица.

– Если я тебе так люба, – спела она автомобильчику с тучки, – где твое кольцо, голуба?

– Мадам, – посмотрел на ворону Херби. – Вас ввели в заблужденье. Боюсь, вас обманул самозванец. Мы друг другу не представлены.

– Все так говорят, – произнесла дородногрудая птица. Ворона метнула в Херби взгляд до того злобный, что кровь бы хлынула даже у трупа.

(Я это уже слышал, подумал Херби.)

– После того, разумеется, – продолжала вторая ворона, – как они тобою коварно воспользуются. Моя сестра Бьюлаляндия никогда не врет. Матримония тотчас – либо навсегда живи во грехе.

– Эт точно, – согласным хором вторила ей стая. – Загладь свою вину, – посоветовала вторая ворона.

Облачко продрейфовало своим путем мимо Херби.

– Если соблаговолите подождать, – учтиво крикнул птицам он, – мне кажется, я сумею доказать, что вы меня не за того приняли.

– Не можем бы, блядь, ждать, – обреченно ответствовала вся туча ворон. – Мы прикованы к этой ебаной тучке!

– То есть, – пояснила ворона с самой вершины облачка, – никто не может с него слететь, пока сестру не выдадим замуж. – Она показала крылом на ту ворону, что говорила первой. Теперь она стояла на самом кончике облачка и озирала Херби.

– Хотя если присмотреться, он, ять, совсем не мой тип, – подвела итог она. – А кроме того – и вообще, блядь, машина. Мне цыпляток от него нипочем не родить.

– В этом, мадам, вы можете быть совершенно уверены. – Фары Херби провожали взглядом удалявшееся облачко. С востока дул жесткий ветерок.

– Корова ты мягкотелая, так мы никогда не слетим с этой ебаной тучи. – Одна старая птица раздраженно стукнула пером по лбу несговорчивой невесты. – Так и вижу, что сдохну в этой кучевой хуйне. Я уже устала питаться другими птицами. Как же хочется мне хоть клювик макнуть в сочного дождевого червячка – да хоть и в какую-нибудь старую мышь-полевку! Блин, видела б тебя сейчас твоя мать. – Ворона в отвращенье отвернулась. – Ее стошнило бы зелеными лягушками.

– Мне тоже своих проблем хватает, – крикнул им вслед Херби, – но я вижу, что беседа наша пресеклась раньше времени.

Облачко яростно тряслось от спорящих птиц. Свара быстро набирала обороты, и вот уже сколько-то раздосадованных ворон быстро вонзали свои острые клювы друг в друга.

А некоторые принялись воздвигать флаг с девизом caput corvi (Ворона и Дракон – Херби признал в них архетипические символы Первоматерии в ее Платоническом состоянии тьмы).

Воздух вдруг потемнел – это вторая стая кубических и сферических птиц опустилась на дерущихся ворон.

Летучая воронья тюрьма начала распадаться, и отсеченные птичьи головы дождем пролились на пляж. Оттуда градиной вылетело чириканье:

– О, снова питаться чистым зерном, не облепленным всем ароматом творенья!

На песке под обреченной тучкою играли школьники. Те, что посерьезней, скакали на деревянных лошадках или гусях, либо просто на палочках верхом: с одной стороны к палочкам были приделаны головы лошадей, львов или гусей, а с другой— колесики.

По ебаному этому песку шаркали ногами компашки голозадых живых мертвецов – все тела в громадных и омерзительным на вид сочащихся болячках и нарывающих язвах.

На радиевых женщинах висели крохотные наросты – словно недосформированные зародыши или потеющее мясо, они непристойно болтались у них и меж лопаток, и между мягкими внутренними сторонами их веретенообразных ног.

Одна несчастная боролась сразу с тремя выростами человечьей грибницы у себя на ебаной голове; вылепленные Менгеле, сплошь ручки, как у гончих, рожденные от лучей талидомида, до отключки избитые спазмо-кузены.

Клочья болезного мяса, бурливые, как газировка, связанные вместе вьюнками, лежали яйцами-мутантами, будто оставленные инопланетными марионетками из какой-то заблудшей торпедирующей галактики.

Эти нечаянные урожаи регулярно изрыгались на алчные пески Бельзенского побережья, где их прожорливо сжирали тралящие армии голодающих, привлеченных к знаменитым свалкам внутренностей этого курорта.

Коммандос работали пляжечесами – сдирали с тел узловатые шнурки, которые те носили на запястьях, и наводили их на громадные известково-хлорные ямы.

В разгар сезона, когда златой час зари сиял цитринитасом и рубедо, и орды живых мертвецов чумою и пиздецом наползали на пляжи, Верховный Капо открывал бензиновые ванны, где плоть и жир счищало с человечьего скелета быстрей крыс в канализации.

На Херби упал человек с волглой и сухменной гангреной, стекавшей с его тела, а миниатюрная дырочка у него в сердце, проделанная иглой от шприца с хлороформом, была у него по-прежнему отчетливо видна.

– Пассажиров не берем, лапа, – нежно сказал Экер, рукою смахивая человека с крыши машины. – Через минуту подойдет другой автобус. – Он обратился к автомобилю: – Поезжайте, маэстро.

Запоздало Экер перекрестился, после чего и рухнул назад, побежденный.

Не сводя взгляда ни с чего, упиваясь этою землей многообразья, Херби был заворожен. Редкие и драгоценные минералы, ярь-медянка, бораль, бол аммиачный, негашеная известь пронизывали эреальные и волатильные черные скальные пруды и альбедный песок.

Истребленье – панацея, на коей мы и плывем.

Они выехали на чистый участок пляжа невдалеке от моря.

– Вот местечко не хуже прочих, – вздохнул Экер. – Тут и устроим пикник.

Херби исправно остановился. Пар громыхал крышкою его капота, а ядовитый воздух бился в параличе и мрачных предчувствиях.

– Прежде, чем запаркуете сюда свои тушки, вам понадобится шезлонг – и блядь-билетик. – К ним подошла громадная ласка с антикварной жестяной машинкой, перекинутой поперек могучей груди. – 3 и 11 пенсов за славный денек на солнышке, дружок, или уебывайте под пирс ко всякой накипи, к горностаям, хорькам, барсукам и едва терпимой крысе.

Только не это, еще один аватар невежества, подумал Херби (как мухи летят на патоку).

– Ты считаешь, что разговариваешь с Кинем и Подбросем? – раздраженно осведомился Экер, и желтушный тон лишь подчеркивал его слова.

От ласки последовал треск барабанных палочек.

– Ладно, какого вида вам нужен, блядь-билетик… Элвис-Люксовый?

– Смари у меня. Пизденыш. – Это проснулся Менг. – Или пожевать кастетный сэндвич желаешь?

– Я б не прочь, – уверенно ответил ласка. – Больше ни слова. – Менг выпрыгнул из Херби и засветил животному свой коронный. К удовлетворенью получеловека, ласка рухнул, как мешок дерьма.

– Раз плюнуть. – Он отряхнул руки. – Ну, и где тут блядский хавчик?

Двадцать девять евреев обрушились на оглушенного ласку и потащили его, уже полусъеденного, за незаметную дюну.

Весь еще вымоченный сном, Экер опустил с размаху учтивые ноги свои наземь и сел по-турецки на песок; со всех сторон его окружали четыре песчаных замка, торчавших, как соски́.

Менг с треском вскрыл жестянку «Ньюки-бурого» и, жаждая, отхлебнул. Обозрел пляж.

– Куда тут к талантам? Боже, у меня тут настоящий сталкер встал. – Дабы подчеркнуть габариты проблемы, он сунул кулак себе в трусики и рычагом выдвинул одеянье вперед. Покричал симпатичной горностайке, в бикини нежившейся на солнышке невдалеке. Та повернула голову и окинула Менга оценивающим взглядом.

– Я так рада, – пропела ему она, – я так рада, я рада, я рада, я рада.

– Так что, Киса. – Менг подгреб к ней поощрительно. – Тебя звать Глэдис. – Он присел перед нею на ведерко так, чтоб она уж наверняка оценила, что́ ему есть предложить. – Ого, – польстил он ей, – симпатишная у тебя пара верхних мудей.

Какой-то миг – а то и полчаса – Херби практиковал медитацию, стараясь прочувствовать всю душу этого места. Фары свои он вперил в причудливо красную полосу песка. Его навестил доктор Иллюминат (как его называли иногда суеверные) с профилактикою идей, кою можно послать в Институт биолого-расовых и эволюционных исследований в Берлин-Далем.

И вот он услышал, как возвращается получеловек.

Менг бормотал себе под нос:

– Эта ебаная горностайка сдохнет от сифилиса.

– Горностаи больше не дохнут от сифилиса, – проинформировал его Экер.

– А вот, блядь, и дохнут, когда меня заражают, – прорычал в ответ Менг, разглядывая свой воспаленный член.

Скользнув в полупрозрачное розовое неглиже (подаренное Джейн Мэнсфилд после ночного обслуживанья) и применив иотический блеск для губ ярче пурпуровеющей розы Дахау, Менг отправился к дальнейшим своим победам, и на лике его крупным шрифтом была выписана альголагния, а обезьянье тело искрило лагнейей, груди стояли бодрым торчком, бедра вертелись невольной поебкой, а красная мясопалка его (как всегда) вела его в неплатонову тьму.

Ясность пола делает возможным человечий диалект, размышлял Херби, глядя в исчезающую спину получеловека, всю натянутую мускулатурой. Пусть же линии уравновешенных напряжений расслабятся, и структурна рассосется жижею андрогинии и нарциссизма.

Менг был «циклоном-Б», сброшенным в биологический бассейн.

На Плешке Эн и Чжан доктора Менгеле разочаровали. То есть, он со своим красненьким ножиком на сотню лет опоздал.

Анти-Время-Подпирательные Цифровые Шахматные Часы Бобби Фишера.

Любовь была хераледлой.

– Знай, оно прекрасное, если белое и красное. – Рыжевласая, веснушчатая, голубоглазая, ухмыляющаяся во все зубы, деревянноглавая кукла, мгновенно узнаваемая по черно-белому телевизору «Коссер», установленному в Аушвице, как Драсьте-Пожалте, вела свою постоянную труппу других кукол – Клоуна Кларабеля, Принцессу Лето-Осень-Зиму-Весну, Туда-Сюда и мистера Буйнера – вокруг клочков луж, запутавшихся в морской траве. Воды куклы избегали (ни от чего деревянные ноги не гниют так, как от соленой воды). Лишь Буйвол Боб Смит беспечно забредал в извилистые излучины пониженного давленья на Бельзеновском пляже.

– Ну и прелестный же денек для такого, – сказал Драсьте «жуку».

– И не говорите, – согласился Херби.

– У тя не с собой «Королевские желатинные десерты»? – Драсьте в надежде подсмыкнул штаны. – Они у мя любимые.

– Извините.

– На что спорнем, те пёзды с «Британского радио» все умыкнули.

– Иссфинитте? – повторил Херби.

– Арчи Блядь Эндрюз, Питер Бро, Макс Байгрейвз и тот чокнутый кусок вонючей пузырчатой нектандры, Джимми Клитероу. Им же мало на меня походить… Эндрюз еще и мой ебаный десерт подрезал.

– Ну явно же из-за войны это, что все деревянные куклы выглядят одинаково, – невинненько произнес автомобильчик. – Им так пазы в деревяхе нарезали. А кроме того, Джимми Клитероу и вообще человек.

– А вот и нет, блядь, он ебаный гном! – Драсьте повертел свои шестизарядники. – Как «Мусью» Эдди Грей и Робертсон Хэйр. Хошь, свинцом тя накачаю? Я те могу еврейский билетик выписать, коль захочу.

– Да, я уверен, если вы мне расскажете больше, – (он знал, что узнает меньше), сказал Херби.

Драсьте пустился в свинговый фокстрот, а его кукольная труппа подхватила. Все они запели:

Би-Боп Любовь Еврейская,

Шимми Шим-Шэм,

Вставай, Сэлли, вставай,

Сверкучими ножами,

Плакучими глазами.

Вдруг Херби сообразил, что распевает дерзкую песню во славу своих наставников. Вот и Драсьте принялся изливать свои чувства бок о бок с ним:

Менг и Экер машину ведут,

Херби Шопенхауэр ее зовут.

Менг и Экер не задают вопросов:

Один ебет флору, другой – негритосов.

Менг и Экер убьют за любовь —

Сожрут твою жену и выпьют твою кровь.

Менгу и Экеру жить хорошо —

Кончат тебя штопором, а могут и ножом.

– Ковбои и ковбойки, еще разок! – подбодрил всех Драсьте. С его кукольного лица сходила стружка – столько сил он вкладывал в эту песню. Это всегда признак настоящего артиста, подумал Херби.

За труппой бежали изголодавшиеся иммигранты, передавая в толпе миски для подаяний. Вскоре уже весело голосящего Драсьте придушили массой любящих костей.

«Я хочу себе такого» – Кай Рей.

Горящие евреи. Сосущие угри. Стив Ривз. Волнивая Подлива. Так держать. Наезжачка. Отцова любовь. Вжик-вжик-вжик. Красный мараскин. Пламенное сердце Диавола.

Что сделала Природа – того не изменить.

Чарли Фезерз. Воющий Волк.

Игги Поп, Могучий Чпок, «Я хочу быть тебе псом» (детка).

В последний миг. Истина временно пребывающего.

Разъединенные соединенья.

Сзываем всех коров.

Евреи мерли у моей двери, от звука моего голоса.

Щелк, пощелк.

Лучше конец с Хоррором, чем Хоррор без конца – Адольф Хитлер.

Торчит по Смегме.

Sulcus Labionfemoralis. Comissura Labiourum. Labium Majus Pudendi. Sulcus Nympholabialis. Sulcus Preputiolabialis. Preputum Clitordis. Labium Minus Pudendi. Ostium Orethrae, Ostium Vaginae. Portio Vaginalis Cervicis Uteri. Ostium Uteri.

Зоны голода. Тоньше Хакаби. Лихоманка сосиски трясет. Похвальные человечьи корабли плывут по предельным зонам прыгай-беги.

Рок-эй-Билли был тем ритмом, что синхронизировал лагеря уничтоженья.

Вековечны – большие флаги hakenkreuz-а.

Беспризорники Бельзена играли в свои бабки. Лимон Злата петлял средь облаков. Примиряющие монстры аранжировали оркестры лир и гонгов. На пляже оставались ракушки, когда рыбы, в них жившие, мерли. И чванливые пацапсы, их капоры ухарски заломлены на скошенных головах, на плечах бит-боксы, из коих громыхают электрические рок-фракталы звука («Так звучит Техас, мальчонка. Здоровенный, как мой старый хер. Южный Техас Рио-Гранде. Тим «Красная маска» Холт. Сэм – Понтяра Шэм. Трехнутый Фридмен. Черномазый Гаер. Хрякоебы. Покажь еврею трюк-другой».)

Пузырьки строфантина, пилюли кардиазола и пакетики траченного «Дурекса» валялись в отбросах, выкинутых океаном. Колеса Херби хрустели по разнообразной дряни. Он чуть не заглох, когда у него в крыле застряла связка насквозь промокших разнарядок на уничтоженье из печально известного лагеря Эстервеген близ Папенбурга.

Оставив Экера удовлетворенно кушать, Херби подъехал к плещущим волнам океана. Меланоз тут был выражен как нигде слабо, и свой естественный рак в глубины распространяли первые стадии меланодермы.

Зараженное равноденствие.

Живой Околоток только что похоронил жену и детей в черных водах Исса. Он забрел в океан, умоляя воды прикончить его. Рука его массировала то место над сердцем, куда доктор Менгеле вкалывал Фенол, Тюрю, Бензин, Вимто, Эвипал, Айрн-Брю, Хлороформ, Корнфлексы и Сжатый Воздух для его увядающей циркуляции.

– Вливайте, – понуждал доктор, закатывая охочий рукав; подразумевая, что Околоток силен, как мартышка, и что предстоит проделать большую работу прежде, чем ему выпадет роскошь почвы.

Для Большого Вождя Пасть-Пасть мертвые были кубиками говна.

Ебучие ласки сгибались и ржали, распарывая настежь шеи плакавших, кровохлещущих евреев. Животные из жоп своих выпускали немногих мартышек – еще одно убийство из милости при последнем полночном ударе Wilde Jaged.

Из-под коралловой скалы за Херби следили глаза, как у крысы из сральника. Жрущие легкое. Подстегиваемые голодом. Начался громоносный бой барабанов – он выбивал ритм «раз-два, два». Хлопками вступил контрабас, и вот уже Херби различал уверенный голос, оравший из-под низу:

– Плих, плюх, летать, а коль помру – плевать… – Из-под вращающейся скалы, полупогребенной в вихре волн, эхом вторил ответный голос:

– И буду по Убанги топотать, пока с копыт не кинусь.

Вскоре уже сотня голосов состязалась за то, чтоб их услышали, после чего рассыпались в отчаивающейся Ноосфере.

Себе под нос Херби проворчал пару строк из «Недоброчела, монстра суеты» э. э. каммингза:

«…диагноз, бог-ты-с ним: чертовски

тот космос по соседству мил; идем»[1].

У буддистов есть для этого слово, Шуньята – «пустота», сиречь «отсутствие» (повсеместное). Утверждение, что пустотность это живая и рождает все формы Феноменального.

Крыло Херби изогнулось в невольной улыбке: когда виселица высока, путешествие к Небесам короче.

Ласки в хватке лхасской лихорадки и дюжина иных заразных организмов струею били в волны, и окровавленные пур-пурно-красные младенцы колотились меж их челюстей, а из ноздрей тянулись розовые вымпелы жженой плоти.

– Сеньориты. – Крупная ласка тявкнул, рассмеявшись. Он манил к группе загорающих мамаш. – Видите… fari vagnari u pizzu… видите? – Шкворчащее лицо младенца – оно жарилось, цвета пикантного шлака, – изрыгнулось из пасти ласки и затонуло под Стиксом.

– Жить несущественно, – это «фольксваген» подслушал, как лорд Хоррор признавался Экеру. – Важно только, как умираешь. Честь лишь у мертвых. Нирване уютно у тебя в гробу.

Херби ехал дальше, следуя за береговою полосой к пирсу. В волнах резвились изящные лебеди. На много миль расстилался золотой ковер… сверкающих златых зерен чистого, крепкого песка. Ковер из детской бробдингнегских габаритов. Херби сглотнул аккумуляторной кислоты. Вот тут уж точно Рай для детворы, их Эльдорадо Всяческого Счастья. Будущие архитекторы радостно возводили фантастические замки, после чего блаженно сносили их вновь. Детские требованья в полной мере удовлетворялись волнующими поездками на осликах. Хриплый движок Херби исполнил чух-чух.

Тигр Тим романтично прохаживался рука-об-руку со своей нареченной – Тигровой Лилией. В опрометчиво размещенных ямах с мертвыми рылись гадаринские свиньи. Ханс и Фриц – Детки Каценъяммеры – играли в роллербол с Близняшками Боббзи. Матт и Джефф играли в ладушки с Кокнутым Котом. Тинтин примерял хула-хуп, но какое-то нервное дитя все время швырялось ракушками в его вращавшиеся бедра. Проходившие отпечатки в песке выказывали неуклюжую походочку долговязого Алли Слоупера.

Чревовещатели – Панч и Джуди с Песиком Тоби – вместе исторгали визг хохота из крохотных душонок, оказавшихся на седьмом небе восторга. И кому какое дело, что юбки или брюки полумертвых чуточку забрызжутся, когда забредут они в артериальные лужи? Уж точно не Херби, который бодро катил вперед по береговой полосе, а фары его не спускались с железного пирса, торчавшего прямо в черное море. Там набились тысячи людей. En masse они, казалось, исполняли румбу или выполняли нежные, изысканные па велеты.

Никакого им, блядь, имбирного пива, сушеной картошки и мороженого. Колеса его хрустели по мигрирующим мечехвостам.

Ебаное солнце, жгущее из радио-вселенной, заливало хром Херби. Устричник – белый фартук его и шляпа-пирожок излохмачены – окликнул его от прилавка, когда он проезжал мимо.

– Свежие устрицы, браток; в них тебе все сливки моря.

От долгой череды беременных евреек, которых по Золотой Миле конвоировали эсэсовцы на ослах, донеслось страдательное жалобное мычанье. Голые, рука у каждой на плече сестры, они уходили в море, всхлипывая, негритосски-счастливые наваливались в черные воды.

На ум Херби взбрел уместный куплет из старой Пенгборновой матросской песни:

У Капитана дочка

Притоплена чуточка —

Все морские угри

Так и вьются, смотри,

У венерина бугорочка.

– Давайте, Сиськи, шире шаг, – аранжировал широкобедрый Blockälteste, уродливый, как лопаточная кость; он метал харчки в лысые женские головы. – О Да, устроим отмороженное рождество. Подымайте свои пиздейные стебельки, выше, выше, выше!

Херби нахмурился. В сотне ярдов подале желто-зеленый луч сиял в толще бурливых вод, где плавали или зависали без движенья рыбы, а под волнами маленький «фольксваген» различал толпы склеенных желейными детками евреек – они парили русалками, и их мертвопиздые лица с глазами как грецкие орехи глядели, не мигая, ввысь, в водянистое небо негреско.

За спиной он услыхал высокий жалобный голос – то запел устричник:

Вот бабы Вавилонские, вот Папа, вот и Дьявол,

Вот девочка болтается – повешена по праву.

Богач вот, а вот Лазарь и все Творенье Божье,

И Дылды вот, кого народ своими звать не сможет.

Сонно бибикнув, Херби признал свою песенку.

– Майстер Дитрих Экхарт не смог бы выразить этого лучше. – Голос его был одним долгим наркотическим затягом.

Тележки с «горячими собаками», электромобильчики с автодрома, ослики для прогулок и разнообразные киоски… где торговали Шутками, Фокусами, Париками, Оригинальными Сувенирами и Головоломками, усеивали этот район пляжа. Пустые пакетики из-под «Орешных Мятников» вихрились вослед Херби, а он бойко продвигался к пирсу – задерживали его лишь лужи крови, что с готовностью подпитывались импортированными трупами, которые грузовиками свозили из лагерей помельче – Белжеца, Майданека, Треблинки и Собибора.

Идиотские уточки, Кролик Питер в ярком и новом синем пальтишке, котята, обернутые пудингами с вареньем. А пламя лобзало щеку ея, лобзало ей уши и челку; все прекрасное тело ласкал ей огонь – вся горела рождественской елкой.

После Вагнерова Sturm und Drang музыкальный примитивизм Аушвица варился между «Приступаем медленно» Воющего Волка и «Едва могу стерпеть» Чарли Фезерза. Рокабилли располагал естественным нацистским шиком и блеском, в нем бился восторг освобожденья. Лишь классический рок-н-ролл – «Разительная мисс Лиззи» – еще точней мог определить его громоздящееся зло и неуклонную мерзость.

Рок никогда не бывал жестче.

По мере того, как война с каждым годом, что смешивались воедино, близилась к концу, во всех лагерях все больше слушали рокабилли. Его регулярно передавал лорд Хо-Хо. Равно как и Месье Радиоло, лорд Хоррор, с «Радио Reichsrundfunk», который всегда склонялся в пользу эзотерических своясей Славо-Рока… «Эскерита и Вула», «Крокодилье вино», «Папа ум-мо-мо».

Под эфиром.

Таинственность голосов, пробивавшихся сквозь эфир в лагеря, многим слушателям дарила обостренное чувство интимности. То, что слушатели считали, будто голоса эти обращаются к ним непосредственно либо предназначены лишь им, иногда подводило одиноких или неуравновешенных людей к сложным маниям преследованья – или же попыткам самоубийств.

Выход из Аушвица обычно был через ебаную трубу. Херби кашлянул. Если война скоро не кончится, вся Польша превратится в Бельзен или Биркенау. Как Топси, она бы все росла и росла.

Красный «жучок» подскакивал и уворачивался в толпах пляжных бродяг. Гомон с пирса с каждою секундой становился все громче, а к чумазому чаду от капризных колпаков Бельзенских труб подмешивался темный пыхтящий дым Буксира Рафаэля с горизонта, и совместно они расплывались ореолом дымчатого призрака.

– Меня спросили, откуда… – прошептал Херби слова к песенке, – …я знаю, что любовь есть чудо. – Херби пел сладко. – Нимагу сказать… но стыдно отрицать… дым попал в глаза.

Одна красивая мамаша – едва ли одиннадцати лет, по догадке Херби, – со всеми признаками химиотерапии голой присела на корточки у переполненной артериальной лужи. Херби резко остановился. С удивленьем видел он на ее обнаженном теле десятки крупных пиявок. Мамаша извлекла из лужи еще двух и прилепила их себе к тонким, как палочки, рукам. Во впадинке ближайшей дюны брошенной валялась тележка «Теско» (изгнанная из «Кей-Марта») с костями ее мертвого младенца. Из ее ссохшегося скальпа торчали клочья волос, а от ее истощенной фигуры его рычаг переключения передач отвердел накрепко. Его обуяли любопытство и amour. Он подъехал ближе рассмотреть пристальней.

– Мадам, – завел свои речи Херби, урча мотором. – Мне едва ли о вас что-либо известно… но у меня такое ощущенье, что я мог бы извлечь много радости из познанья вас, даже если в наших беседах на людях нам придется выдерживать банальный тон. Мадам, слова эти произносятся без раздумья, ибо, задумайся я слишком, я б не разговаривал с вами в столь интимных обстоятельствах. Очевидно, у вас имеется приятель, а то и супруг, кому вы декламируете – при сходных обстоятельствах интимности – те симпатичные стишки, что мы слышим издаля. Быть может, подмигнете, дабы просигналить мне свою готовность сорвать с себя покровы вашей безымянности?

Мамаша обернулась и непонимающе поглядела на автомобильчик. Рот ее сложился в распухающую ухмылку, и нижняя челюсть отпала. Наружу вывалился язык, испятнанный черными пиявками.

– Святой Форд! – выдохнул Херби, отвращая свои фары. – Что за футеровочный способ покончить с такою молодою жизнью… и своею же рукой да в такой яркий солнечный денек!

Молитва безмятежности Райхольда Нибура далась ему легко: «Боже, дай мне безмятежности принимать то, что я не могу изменить, мужества менять то, что могу, и мудрости отличать одно от другого».

Громилы Моузли в комплексном отпуском туре из Блятьки отодвинули плечами кучку прокаженных в сторонку. Херби поморщился. После этой встречи несколько пляжечесов устроили себе трапезу из питательного ассортимента отделенных от тел конечностей.

Единственное средство от проказы – омыться кровью.

От оспы ноги тряслись.

Оказавшийся поблизости Docteur Feville сильно дернул прокаженного за ступню, пошевелил пальцами на ногах, прикончил хуй и разрисовал кровью лодыжку крестиками и кружочками, все это время монотонно напевая. Затем изготовил припарку из листьев sureau и barrachin-а, кою и привязал под компресс из горячей поленты, перемотал туго. Заставил прокаженного выпить афродизиак под названьем «chat rouge», бутылками продаваемый колдуньями: изготовляют его из маленького осьминогоподобного кальмара – его сушат и перемалывают в порошок, а затем растворяют в роме.

Когда прокаженный взорвался, вокруг полетела кровь, как из лейки, и всего Херби окатило густою краснотой бычачьей юшки.

Он поспешно отъехал. В воздухе проплывало несколько грозовых туч. Muspel свет озарял маленький «KdFWagen». Ulfre и Jale освещали крохотных клещиков с обручами и палочками, которые троглодировали по песку, загорая в ярком красном сиянье, исходившем от Херби.

Под гнетущими неотступными небесами Херби мог бы сойти за, блядь, обед собачий. Его окутывали прозрачнейший пеньюар крови и кусочки недужной плоти. Его милемер отмерял нехоженые философии.

За дюнами и Мускусными сопками, тускло-желтыми и дымно-зелеными, прямыми рядами средь белых морских полей маиса (из белого молока получается желтое масло) выса дили жидострючки. Проклевываясь по пояс в земле из весенних побегов, на весеннем ветерке мягко покачивались голые изможденные евреи. Лишь их слепые головы двигались целенаправленно – поворачивались туда и сюда, выискивали черную тушу их торговца – Kamp Kommandant-а Йозефа Крамера, Бельзенского Зверя, и его «бон-тон-рулетских» штурмовиков СС, играющих зайдеко.

Зачем немцам вообще выращивать евреев, для Херби оставалось загадкой. У них же вроде бы и так хлопот полон рот с теми миллионами, что уже есть. Но немецкий ум вечно оставался загадочен, погружен в nostalgie de la bove (ностальгию по грязи). Луна подключалась проволокой.

Сэмми-Акула, В Зубах Его Слава. Томми Вульфрам, В Сребряной Руце Шарм. Тедди Хвост, В «Ежедневной Почте» Пост. Рисовачки-Тянучки. Уолли Жвак, Мастер Врак. Железная Рыба. Берти Слойк, Мальчишка Пекаря. Большой Я-йцо. Бухой Дока, Волшба Его Дорога.

Пока Херби подбирался к пирсу Рафаэля, вокруг него густели толпы, а двигатель его подвергся вони Черной Чумы. Старые друзья, как рисованные, так и живые, поступали покачивающимся наплывом зараженной мясопродукции, и мириады совсем чужих людей расплескивались закупоривающим супом танцующих костей. Он медленно проехал сквозь них и с трудом взобрался на последний скат травянистых песчаных дюн; колеса его взбивали тучи песка мягкими желтыми волнами. К своему облегченью он наконец доехал до пирса, уже не стал тратить времени и тут же вкатился на его деревянный помост. По ходу почистившись о железные перила, он сумел отскоблить свои боковые дверцы от крови.

Группки утомленных чумою колыхались под последнее танцевальное помешательство – нечто вроде средневекового рэпа, коим во всю дурь трещали крестьяне-жидяры, одетые скелетами. Мимо «жука», медленно ехавшего сквозь толпы, жужжали ножками худые, как палочки, обнаженки. Воздух тщетно пытались очистить от его горького сернистого привкуса костры из оранжевой листвы, камфары и шалфея. Танцующие мертвяки напоминали Херби, что в Бельзене все скоро будет «мертвым, нагим, прогнившим и смердящим», и что в конечном счете «власть, честь и богатства» ничего не значат, они пусты, как вьющаяся Ориноко, великая венесуэльская река, что бескрайне затопляет все, изливаясь в Стикс, а с каждою милей все больше чернеет, мучительная и хрякогонная.

Компании Шутов звенели бубенцами, дабы развеять страх чумы проказами и шутками о мертвой родне. Даже Херби попытался издать хриплый смешок, когда один жидяра в бреду – микроб чумы прочно и туго засел у него в легком – сморкнулся искоса в него кровью.

Под пирсом трудящихся рисовачек наняли копать огромные ямы и хоронить в них мертвых. Слои трупов они пересыпали песком – как сыр между слоями лазаньи.

Все вот это вот – в потоке истории, напомнил себе Херби, ricorso минувших событий. Под его колесами вместе хрустели два еврея в жевательной резинке сладких красок.

Еще в 1351 году, вскоре после Великого Падежа в Центральной Европе в живых не осталось почти не одного жиденыша. Жертвы чумы в истерике обвиняли евреев в том, что те дескать отравили воду в колодцах и «разложили воздух». Должники и бедняки принялись за дело с упорством – истребляли евреев массовыми жертвоприношениями. В некоторых городах толпы католиков крепко прибивали евреев к колам, после чего зажаривали их, а других евреев запечатывали в винные бочки и спускали вниз по мерзкому ебаному Райну.

Частенько жиды отказывали своим гонителям-пироманам в удовлетворении, сжигая себя сами в собственных домах.

Поэтому отнюдь не случайно в сей погожий день банды черных хлыстов бродили по забитому евреями пирсу, хлеща себя узловатою кожей и железными шипами. Их непрестанно осаждали жидовские семьи, умоляя о, блядь, жертвоприношеньи.

Мужчины и женщины сбрасывали одежды, бичуя друг друга на распятьях из Звезд Давида, распевая скорбные песни Фюреру, императору их обманчивых грез.

Вскоре Херби заплутал в их кровавом представленьи. Танцоров, казалось, все это глубоко трогает – они тряслись и неистово всхлипывали, их слезы и вопли экстаза заглушали рев его мотора. Когда один флагеллянт в неистовстве умер, швырнув свой окровавленный бич Херби на заднее сиденье, автомобильчик предпринял решительную попытку оказаться где-то в другом месте.

Там и сям Херби различал, как на пирсе пылают одинокие евреи: их белые головы безмолвны, от них тянется черный дым, забивающий своею неразберихой небеса и зачинающий садомазохистские половые оргии средь издыхающих костей.

Смертью был бойкий, костлявый и прямой парняга – он танцевал, пел и совокуплялся безо всякого стыда. У Смерти была издевательская ухмылка. Он носил с собою «О трагическом чувстве жизни» Унамуно. Уравнитель часто бродил по гавани Бельзена. Его можно было встретить ранними часами перед самою зарей – он тралил черное море и золотой песок, в обтянутых перчатками руках коса и песочные часы.

У Св. Симеона Столпника из кожи выползало столько червей, что гостям было невмочь на него смотреть.

Херби отпрянул. Кожа рассевалась, чешуйчатая и потрескавшаяся. Псориаз, экзема, грибок, лейкодерма и спорынья цвели на обитателях Бельзенского Пирса, словно, блядь, в саду.

От пустул в море крови таяли лица и спины.

Грубую костяную силу Хоррора питало топливо Führergewalt-а.

Риккетсии брюшного тифа напоминали стул мышей. У бацилл чумы была форма желейных бобов.

Не человек, а высокий желтый комар, изображая всей своею персоной унынье и мизантропию в духе Иа-Иа, подскочил к Херби и сказал:

– Я раньше танцовал Изгиб, но меня излечили Заксенхаузен и Бухенвальд. В моей душе поселилась радость.

Из жестяного звуком транзистора, полупогребенного в песке, Месье Радиоло передавал «Соверши преступленье» Воющего Волка и «Трубу» «Шантэев». Оба эти номера, похоже, расширяли страсть и таинство Бельзен-Бергена.

Дурная слава лорда Хоррора достигла самых дальних краев земли.

Лорд Хоррор. Царственный ЗВЕРЬ Аушвица.

Ползучий ЕВРЕЕгуб во плоти; Хоррор всего мира. Достославное вожделенье всего желанного.

ХРИСТОСЪ бралъ псовъ мужами Содомы и каждый день пилъ изъ мульего мотовила.

А въ нѣкоторый разъ шелъ онъ на ораторію Св. Іоанна, что мѣсто имѣла на вершинѣ горы: древній врагъ рода человѣчьяго верхомъ на мулѣ, аки лѣкарь, встрѣтилъ его, держа въ руцѣ своей рогъ и ступу. И затѣмъ вопросилъ его, куда ето онъ грядетъ. Къ монахамъ твоимъ гряду (рѣкъ тотъ въ отвѣтъ) влить въ нихъ лекарствіе.

Вышел ночью

Против правил

Мулу углежога

Свою штуку вправил

Евреи были давнею НЕМОЧЬЮ в жизни Хоррора.

Эпилептики и хореатики, а также и жидовины ползали в грязи творенья. Болотная и свинская лихоманки кормились их кровью, вышибая соседские жизни. Еврей Мусс из Тура подле Веве поднял пиздогруз жижи, беременной Иудою, и разместил ее на незанятой спинке каплехуя.

И вот из смертельного Стикса явился Буксир Рафаэль, его обширное конфетно-розовое лицо сияло в сверхъестественном свете. Косяки крыс и каракатиц, а также возросшие скаты-манты плыли обок его широких бимсом бортов. Из колодца выдвижного киля его высовывались две голые мускулистые руки и проталкивали буксир сквозь густые воды Бельзенской гавани; он быстро надвигался на Херби. Мокрота, перемешанная с кровью, обрызгала автомобильчик, а от дыханья, смердящего, как Ируэлл в разгар лета, краска с капота «фольксвагена» истаяла, словно сугроб в оттепель.

– Я мертвым родился, – фыркнул буксир, покачиваясь в великом море. – Ты разве не признаешь Дьявола, когда он выкрасится заново? – На лице его торчали чирьи, приметы и прыщи, и Херби тут же признал в нем недужную физиономию синьора Муссолини – Il Duce.

Муссо-макаронник (мудила всесторонний).

Фон Концекапп.

«Полагаю, никто не почитает Муссолини больше меня» – Стравинский.

Первоклассный ремесленник вытесал профиль государственного мужа волшебными руками – подобье было замечательно! Много лет назад Херби выпала честь возить Муссолини на множество встреч с Адольфом, и Дуче всегда очень бережно относился к обивке салона, а пепельницею пользовался как джентльмен.

Херби оторвался на свободу от мрачных гуморов, окружавших его, и в изумлении воззрился на падучие волны черного океана. На палубах буксира он видел миллионы ползучих, шныряющих, едящих, переваривающих тварей: Aspergillus, Strongyloides, Cryptosporidium, Coccidioides, Nocardia – все они пировали отчаявшеюся плотью и костьми, вели себя, как мародеры после стихийного бедствия.

На Рафаэлевом лице вырисовывался силуэт обнаженной женщины, и Херби следил взглядом за ее движениями. Она распадалась на куски в состоянии живого гниения.

Даже Черничный Пират позавидовал бы походке ее и страдающей распределяющей плоти.

– Я не делаю, маэстро, аз есмь. – Долгая пасть рта Рафаэля хохотнула. – Zecken Raus. («Пошли вон, паразиты».)

С палуб Рафаэля только скатывались мертвые соки, уступая место новым импортациям гуморов.

Все экскурсанты буксира, оставшиеся в живых, ковыляли по опускавшимся трапам, заболеваньям в них уже дан ход, смертельным.

Бандитоно – Вилльнёфский Еврей – со своим лучшим нег ром под боком едва не спрыгнул на пирс. На борт он всходил чистым, но теперь же за него схватились сифаки-близняшки, Variola Major и Minor, не говоря уж о Aёdes Aegypti, и окрас его ныне был так же желт, как кукурузно-лунные поля на Всесвятейшество.

Варшавский постижёр Юда Кляйн, ныне – обладатель седловидного носа, – исполнил сумятицу, а жизненный дух меж тем – то, что греки называют пневмою, – пшикал из него, как шербет из бутылки.

Шмуль-Кебаб, разбрасывая всякое налево и направо верхом на Mycobacterium leprae – скача на ней, как уж, блядь, мог, – изящно скользнул под черные воды.

Непокорные евреи с сухопарым чахотошным видом туберкулезных больных пили из глиняных кружек, переполненных «Королевским злом» (взывая к силе Тресь-Пом-Пума).

Две монашки с Treponema ballidum, посасывая «Черные леденцы Кендала», благословляли собравшихся Animalculae и Spirochaete.

Ебаный воздух жалили мистическая высокая волшба, низкая волшба, худу, ориша, сантерна и обея. С тучки Leben ist quatsch слетела еврейка на метле и закувыркалась над капотом Херби, взоры свои прочно устремив на путь к Голгофе. В отчаянии навела она трагичные магичные чары, исполненные Катр-приходов вселенной – земли, ветра, огня и воды, – вызывав дух цели тельного мяса; лающее тленье Елиезера и Питера-Тыковки.

По ебаному еврейскому закону в каждом ебаном поколенье надежда мира покоится на десяти чистых душах – цаддикин, – без кого вселенная рассыплется на части.

– Вот место, где не говорится лжи, – с сожаленьем произнес Херби. – Ведра-крови посреди Нигде. – Его колесные колпаки сердито загрохотали. – Алабамская Хрякова Рощица.

Херби вернулся туда, где никогда не бывал, и вокруг него вращался сахарноухий уроженец Бельзена. Две женщины с носами – шоколадными пуговками «Кэдбёри» – жадно хлебали из пыльных лоханок, а голый паломник – его плоть воедино стягивали потеки карамели – убивал «БигМэк».

Земля Живот-Болита рокотала.

Медленно голодали сосуды Сахарного Пудинга с Изюмом.

Болезнь была единственным веществом, которое питалось регулярно; нежась в свете Христа.

Автомобильчику было так, словно он огибал Рог под северо-северо-восточным ветром, а в выхлопе его выл шквал размерами с Техас.

Держа в одной лапе бутыль красного пойла, а в другой косяк, дородный гончий, которого не так давно выпустил Менг, уселся к Херби на водительское место.

– Я рос, питаясь andouille и путешествуя в пироге, – заявил гончий, и челюсть его намыливало пеною.

– Если у него есть лицо, я сожру эту ебучку. – Предостереженье Рафаэля разнеслось над воющими толпами на пирсе.

Перекоммутировав проводку, Херби отправил резкий электрический заряд в свое рулевое колесо.

– Христос-в-моей-сраке! – Гончий выпрыгнул из малютки-«фольксвагена» и приземлился на собственную шею, изливая чувства подобно Гаю Ломбардо. Несколько секунд спустя под ебаным широким синим небом ему раскроил череп жидовин с тростью, сделанной из дюжины бычьих пенисов. Херби тихонько запел:

Fe dodo mon petit bebe

Crabe dans cal al lou

Maman li couri la reviere

Fe dodo mon petit bebe

Двойница Наоми Кэмбл выступала не по тем подмосткам – пятнадцать сверкавших зубами евреев брали ее от ног вверх, а у головы вызывали секундантов.

– Мои глаза чеканят злато, – простонал Рафаэль.

Двигатель Херби спекся.

Тележки тестикул и яичников сбились вместе, мешая бегству Херби. Маленький «фольксваген» рискнул бросить один прощальный взгляд на буксир.

– Я родился хромым. – Над ним возвышалась брыжастая длинная голова Рафаэля под шляпу-пирожок. Море Бёрна Хогарта, экспрессионистское, бурное и психотическое, хлестало кораблик в неистовое лицо. Вопль сощипнулся с его красных губ.

Демонтированным оружием устрашенья были пластинки Мелкого Ричарда, выпущенные «Особицей». Безжалостный стартстопный бит, этот экстатический голос, весь истекающий под нескончаемый рифф, – страдальческий голос Аушвица, поставленный на поток.

Херби чуял силу в выплеске мотора. По небреженью крушил он разнообразных автотуристов и Funktioners в ускоренье своем. Накрененным прыжком воспарил он в воздух. Яркое прозрачное небо, что пологом занавешивало Бельзен, выбросило вокруг него психованно-розовые облачка, и он исчез, размазав из своего выхлопа коркусную пагубу.

Казалось, Стикс встал на дыбы, и Херби в ужасе смотрел, как пирс и его насельники уходят в волны, черные, как конфорки преисподней.

– А ты родился из механического лона… выссался из пущенных в переплавку крыльев, высрался из мягкой плоти рук Фюрера, обречен на пожизненное услуженье в песьей хватке самых крупных на свете чурбанов. Прекрати существовать, ахх!

Хохот Рафаэля криком донесся до Херби, сотрясая ходовую его часть, вывинчивая болты из рамы.

– Нет, я так не думаю, – заверил себя Херби.

– Сам поймешь: все, что больше одного глотка, тратится впустую, маленький четырехколесный ублюдок!

Херби лебедем вильнул под облако, заиндевевшее от паутинок спермы.

Для бравого автомобильчика полет никогда не был приемлемым решеньем. Его достоинство, может, и расколото, рассуждал он, но завтра – следующий день. Фары его обшаривали кишащие пляжи, выискивая наставников. В следующий раз он не позволит своей робости и бессмысленному любопытству так легко и кривоного увести его прочь от смысла жизни. В грядущем он будет цепляться за каждое, блядь, слово, что б ни произнесли Менг и Экер.

Глава 10

Дохлегкое

Крокодилий суп и пирог с речными раками

Испещренное болячками, крупнокостое лицо лорда Хоррора исхитрилось генетическим оскалом. Он потуже запахнул на своей голой груди хлорвиниловую куртку от Жана-Поля Готье. С купола его скальпа спиралью и локонами вился побег черных дредов в ярд длиною. В паутине его прически белая сперма стеклась в густую лужу. Жженные красные вишни, золотые абрикосы и припорошенные корицей мандарины плавали по ее млечной поверхности. Под бледной своею маской безмятежности Хоррор полуподъял тонкую длань.

– Вы играете в Мертвеца? – Это его приглашал иронически улыбавшийся ирландец. Натрий мигал. Комнату темнил поглощающий круг мрака.

– Напротив, – успокоительно отвечал Хоррор. Он выложил черную карту лицом вверх. – Бритва Оккэма – Entia non sunt multiplicanda.

Уильям Джойс свои карты держал вялым веером. Он сложил две из колоды и оставил их достоинствами вверх на хромовом столике.

– Висящая Луна в сопоставленье с Конем и Задней Лукой. – В голосе лорда Хо-Хо слышался след провинциального ирландского выговора; он истаивал от него, мягкий и мелодичный.

Словно бы отдавая на храненье предмет глубочайшей ценности, Хоррор разместил на столе костяную свою руку, мимоходом перебирая во мраке три карты. По обычаю игры Хоррор называл их по именам.

– Корявая Крыса, Мыльная Луна и Сумма Ничто.

Слева от Хоррора в шварце шевельнулись мрачные фигуры.

Звякнули злокрючки и бубенцешляпки. Именно в сей миг воздух в помещенье сжался, и на сидевших в нем людей опал тихий стон.

Хоррор перетянул тонкую сигарету в угол своих жестоких уст, удовлетворившись, что игра теперь – его.

– Через вашу голову, я полагаю, сквозь ваше тело распадается ваша душа.

– Женитьба. – Лицо ирландца ничего не выражало. – Первый поцелуй за день.

– Моя рука вступает в вашу. – Хоррор услышал глухой удар боя его сердца и ритмичный скрежет крутящегося шара. Здесь, подземном этом склепе, проходя сквозь недра земли, вид и звук были приглушены, косвенны, гасящи. – Все ровно так, как оно есть.

– За исключеньем биологического спорта. – Джойс снял широкополую шляпу и пару очков на ленточке. Хоррору он улыбнулся. – Ползучая плоть по чистой Земле.

– Когда я впервые поехал в Атланту, – размышлял Хоррор, – повсюду стройки. – Он вытянул длинные ноги. На нем были одноцветные защитные брюки от Кэтрин Хэмнетт. В их подкладку была вшита дюжина «против-лучей» «Серебряная рыбка». – Вздымая красную глину Джорджии, возносились зданья там, где даже еще не проложили шоссе. Несмолкаемый грохот отбойных молотков и рев пневматики. Танцы песконасосов. – Он умолк.

Его пробило невротическою дрожью.

Запах – обезьян и роз – Junculiaii или Japasima – вполз в Хоррора, а также нечто, предполагавшее Торжественную Обедню… благовонья, хористы поют вечерню. Воспоминанье детства. Пиэрпойнт, презренный вешатель… двигался в тенях позади. Он производил впечатленье фигуры могучей, прямо гигант, подползающий сквозь мрак к их столу.

– Знаете, в чем ваша беда, Уилли? – Возбужденье выказывал лишь безумнотрепет приспущенных век Хоррора.

– Я уверен, вы мне сейчас сообщите.

Лорд показал ему раскрытые ладони.

– Вы сопротивлялись системе не в то время.

– Так просто? – На черной рубашке ирландца возникли кислотные отложенья Хорророва банка спермы – белые, как забагренный тунец на пляже в лунном свете.

По руке Хоррора скатилась красная вишенка.

– Научитесь. – Кулак его сжался, и он быстро закинул вишенку в рот.

– Когда я вещал по «Радио Reichsrundfunk», – сказал Джойс, – правительства прислушивались.

– Когда я вещал по «Радио Reichsrundfunk»… – непринужденно передразнил его Хоррор, – меня слушали Алан Фрид и Элвис Аарон Пресли.

– Королевна говорила, у вас сарковый язычок. – Хо-Хо собрал со стола карты и сунул в карман брюк.

– А я всегда полагал, что сие рек Джеймз. – Хоррор говорил отвлеченно. Таковы были крохотные приращенья жизни. Он скорбел по истине истории. Новый мир изобретал собственные мифологии. И тигель Америки отнюдь не Нью-Йорк, а Нью-Орлинз. Такая странная смесь печали, отчаянья и возбужденья. Хотя Нью-Орлинз – едва ли вообще Америка… скорее похож на Марсель.

Хоррор припомнил свое заданье с агентом Энотрисом Джонсоном. Они проникли в Город Полумесяца на заре на борту туристского колесного парохода. Энотрис дал крупную промашку, убил Козимо Матассу на берегах бурой полуразлившейся Миссиссиппи.

То был вечер, когда он в итоге обнаружил «Настойку Опия Синее Пламя». Креол праздно сидел в кресле в садах имперского плантаторского особняка с белыми колоннами, располагавшегося в глубине, среди плакучих ив. От береговых бульваров озера Поншартрен Хоррор переместился на запад, протискиваясь трупным своим туловищем средь облеченных лианами дерев, что застили собою луну. В садах плантации плавали в вечернем воздухе гнусавые голоса, блямкающие гитары и госпельные распевы. Что они играли? Хоррор прижал к подбородку долгий свой бескровный палец. «Тюфяк на полу»… «Большой вождь»? Все ж это чисто академическое. Он нацелился на биенье ударного автомата, кое было звукоусиленными мыслительными процессами креола. С «Опийной Настойкой Синее Пламя» он разобрался быстро, перерезав два его горла зазубренною бритвой. Припадочным раком к небесам ползла и карабкалась кровь.

Энотриса в последний раз он видел в Альбукёрки, Нью-Мексико: в руке у него была банка «Бадвайзера», на дикарски прекрасном орлином индейском лице – загадочность.

Все мы части Гераклитова потока.

Старина Том Элиот определял британскую культуру в понятиях: «Финал кубка, собачьи бега, доска для дротиков, Уэнзлидейлский Сыр». Его раздумье прервалось учтивым покашливаньем.

Он посмотрел на Джойса и ровно проговорил:

– Его ищут регуляторы.

– Кто? – вздернул вопросительную бровь Джойс.

– Джоузи Уэйлз, – мимоходом ответил Хоррор. – Он был Бобби Дэззлером, и никаких сомнений!

– Пока его не шарахнуло еврейской молнией.

– Экзистенциальная тревога, Утя Моя, не подводит никогда, – пренебрежительно молвил Хоррор. Моллюски, кальмары, прилипалы плавали в пальмовидной акропоре. Голова тигровой акулы парила меж кружевными миниатюрными пагодами. Колониальные организмы. Морские зомби. Капли дождя размеров с полукроны. Ирландия, Милая Зеленая Земля, Sean-Bhean-Bhoch, Старуха Скорбей. Прекрасная Мод Гонн, пленившая сердце Ейца, облаченная в компенсатор пловучести, чтоб вечно оставалась заякоренной ко дну океана. Хоррор поскреб болячку. – Водою не пользуйтесь.

Густой ток крови нахлывом кинулся из мрака, и вздыбленные бритвы неслись по его волнам. Он вихрился вокруг стола к этим двоим намеренным змееньем, и Хоррор подумал, будто слышит в его субстанции одинокий свисток товарняка, низкий и скорбный, где-то на рельсах. Власы его взлизались дыбом.

– Романтическая Ирландия мертва и больше нет ее, она в могиле вместе с О’Лири. – Лицо его пересекла презрительная усмешка, сперма окутывала ему дреды мерзлыми звездокаплями. – А то, бля! От дохлых героев-феньев у меня ятые зубы сводит.

Хоррор придвинул стул ближе: пусть кровь льется алчным каскадом по столу ему на колени, промачивает его интимные места желанною охрой.

– Я рыба старая. – По чертам его расползлась блаженная ухмылка. – Уж крюк-то распознаю, коль увижу. – Он преднамеренно опустил свой прогонистый торс, плоско прижав локти, и всем весом тела скользнул по столу в кровь. Голова его притопилась пониже. Под вздетыми бровями глаза Хоррора сверкали мрачной краснотою. Голос его осекся до угрюмой монотонности. – Элвис меня спросил: «Думаешь, я играю музыку Дьявола?» – Хоррор издал злобный хохоток. – Я ответил: «Черт, парнишка, ты сам Дьявол». – Из его прядей выпал полусгнивший абрикос и насадился на бритву. – Трать побольше доллара, – высказался Хоррор, в последнем спазме своем глотая полный рот крови. Брезгливо утер он уста. – Покупай апельсины, вот что надо.

Джойс посмотрел на простертого лорда. Видели б они его сейчас! Вот уж и впрямь гордость Англии! Что он там такое говорил? Он подался ближе, стараясь разобрать в эллиптической речи Хоррора еще хоть что-нибудь.

– Только не я. Землю контролирует вторая луна. Больше не спи, нерожденная моя сестра. В укусе вампира содержится антикоагулянт, и жертвы продолжают истекать кровию часами после того, как вампир сошел со сцены. Жулье большого города. Нарушители зон. Иерархические миры огромных небоскребов. Эфировые прыгуны фантомной имперьи.

Джойс поднялся. Ничто из услышанного им не имело смысла. Он извлек из кармана карту и оставил ее покоиться в испаряющейся крови. От стола миниатюрными облачками бромного цвета валил пар. Он задумчиво вперился в «Le Maison Dure» («Паденье дома Божия»). Недостаточно. Никогда не хватает.

Сколько уж раз они с Хоррором играли в эту игру? Точно не больше полудюжины за последние полвека. Он часто спрашивал себя, не есть ли игра эта – часть некой предопределенной свыше шарады. Что за к странному и таинственному миру он привык… тут, в лимбе рассудка.

Он больше не верил, что лорд Хоррор – такой умелый игрок, каким поначалу казался. То обстоятельство, что он всегда выигрывал, – всего-навсего жестокие увертки судьбы. Хоррор попросту был запрограммирован выигрывать – как сам он запрограммирован был проигрывать.

Это ли цена, которую платил он за предательство Англии?

Такого он не делал никогда… Англии не предавал, чтоб там ни говорили на суде, несмотря на Алберта Пиэрпойнта. Он коснулся шрама на правой стороне своего лица. Тот бежал из-за уха прямо к углу его рта. Отведя от него палец, он знал: тот будет весь в свежей крови, – так оно и оказалось. Когда Пиэрпойнт его повесил, шрам этот раскрылся в самый миг его смерти. С тех пор ему так толком и не удалось соединить края плоти.

Его всеохватным чувством было облегченье. Уж лучше он и не будет тем, кто выигрывает. Пусть Хоррор бродит по легко достижимой земле. Человечество следует презирать, а не обхаживать его. Хотя бы этому его научили прошедшие годы. А у Хоррора проклятье – возвращаться.

Он вполне утратил волю к участию.

Одною лишь волею я привожу в движенье разум.

Проблематичным было общепринятое заблужденье: дескать Преисподняя – царство воображаемое, нелепый котел искупленья, вины и скуки. В действительности, Ад – мир ощутимый. Блистательная графиня Маркевич, бродившая по улицам Дублина с револьвером и в шляпке с огромным плюмажем, некогда говорила ему, что он получит то, чего хочет, но потеряет то, что имеет. Предсказанье, как оказалось, точное.

Ад существовал под землею всюду, где бы на почве земной ни существовали страданья.

Он скитался по гротам и бункерам нутра Земли с 1946 года. Бог свидетель, этого времени довольно, чтобы прикинуть географическое положенье Ада, если не определить точное его место. Но его внутреннее судно не было экипировано для такого путешествия. Компас, нацеленный на широту и долготу Ада, был ненадежен, карта частенько заводила не туда, границы постоянно изменялись, смазывались, ускользали.

А твердо знал он вот что: левиафаньи ады были громадными приливными ураганами, сметали все на своем пути, испускались непрестанными волнами из точки страданья, пятнанья, загрязненья земной коры: из Аушвица, Дахау, Бельзена, тех жарящихся адов, что вечно странствуют сквозь землю.

И Хиросима, конечно, – но то был чистый ад, незапятнанный белый саван, почти что небеса.

Камбоджа, Иран, Афганистан, Югославия и подобные им – это фантомные преисподние, что некоторое время держались, а затем теряли свою мощь: сферы внутри адов, лишь кратко пробивались они сквозь землю, а после распадались.

Ирландия, родина его, была преисподней матерою, вызревшей из фантомного ада в натуральный – ад древности, фантомный ад, повышенный в чине.

Как Южная Африка.

Хоррор удивился от внезапной этой мысли. На подсознательном уровне пробился он в ум ирландца. Что там брат его Джеймз писал о Преисподней? «Земное пламя поглощает то, что сжигает, огнь Адский же располагает тем свойством, что он сохраняет то, что жжет, и пусть неистовствует он с невероятной силою, ярится он вечно».

Один из тех братниных пассажей, где чувствуется хоть какое-то вдохновенье.

Хоррор знал, что они с Уильямом Джойсом находятся в Выползалище – вездесущем дополненье ко всем преисподним; что Существо во тьме слева от него – символ того ада, к коему он как победитель в игре сейчас получит доступ.

Но что ж это за существо? Хоррор утер губы.

Он мотнул головою. Высохшая пудра спермы неохотно отправилась в сумрак.

– Нахуй! – Он срежет их, аки пшеницу пред серпом.

Никаких парадоксов он не принимал. На ощупь он отыскал бритву. Она, недвижная, теплая и уютная, лежала у него в кармане. Голова его болела. Кровь стучала в ней, вынуждая вену на виске выступать, синюю и медную. Он расправил руки по столу, чтобы себя упрочить.

Еще в 1920-х они с Джесси делили сцену Мюзик-холла «Паровые часы» в Бёрминэме с Нелли Уоллес, Королевой Топота. Хоть ей тогда и было уже далеко за 60, она пела симпатичный дуэт с Остином Раддом – «Покачиваясь вверх и вниз вот так» – и тем заслужила толику вежливых аплодисментов вечерней публики. В антракте он уговорил Джесси посостязаться, и они тоже спели вместе дуэт. «Лучший друг мальчика – его мама». Нагло вообще-то, ибо то была коронка Нелли Уоллес, и публика быстро дала им это понять! Он улыбнулся. В них швырнули цветную капусту, и кочан отскочил от его головы, едва не попав в Малютку Тича, которому как раз случилось стоять за кулисами.

В тот день, когда он накачал воздухом Одно-Минутчика, бродячего Вождя Уззуриев, Бобби Сэндз предстал у Врат Небесных, а «Долгий Кеш» намертво вошел в Аль-Арааф. Горнило долгого опыта, примасово наследье – выхватить пораженье из зубов победы.

В Фёрмэне, Южный Тирон, за Бобби Сэндза проголосовало зо ооо. Помогло ли это, когда предстал он пред Джином Саладином? Хоррор всегда ценил добрую шутку; Железная Леди, атраментальная, електрицкая Мать Скорпионов, торговая агентесса тестрального дигитального ангста, содомическая и зоофильная.

Да-с, сударь мой, Шуткомайстеры способны зализать в жизнь реальные адища, говно вопрос, быдлянин.

Воздух возбудился дальним грохотом.

Он глянул в сумрак. Пористее для воображенья. Простофилей дважды он не будет. Расправив свои этиолированные очертанья, рукам он позволил снова вяло утопнуть в карманах.

– Я не принес никакой замши. – Голос его был низок, выдавая в себе безмозглый гул.

Из облекающего сумрака он услышал ответный «щелк» – словно из тела резко вывернули косточку.

– Но не беспокойтесь. – Это он выкрикнул громко. Бритва его утешительно и туго гнездилась у него в кулаке. – Мой тестер гемоглобина тут.

Он ощутил, как сквозь его черепную коробку проносится прилив крови, и по губам его сочится красная струйка. Густые дредлоки побрякивали вокруг его угрюмых черт, едва не облачая собою всю его главу. Воздух, расталкиваемый пред ним, был сыр, зловонен, как надушенный мускус обезьяны в клетке. Что-то спешно подступало…

– Безумный Том Бедламский. – Радужки Хоррора закатились под свод его черепа. – В нескончаемой вековечной милости своей.

Рассеянно принялся он подслушивать за собственным своим умом, а тот широковещал бессвязный эллиптичный гомон на той частоте, к коей у него редко бывал доступ.

(Дабы заглядывать так далеко в будущность он воспринимал собственную спину слишком далеко вперед чтоб навсегда удержать собственную жизнь чтоб самому себе ответить на собственный Пентрэвис Пендрагон Пендлбёри так трудно что он не мог разглядеть столько своей жизни чтоб удержать достаточно так переживал что не способен призвать собственную жизнь к его ответу к его молитве удержать вниманье на его ответах удержать слово достаточное для того чтоб удержать свою жизнь никогда не видеть а уж тем боле не ухватить я держу волны довольно никогда не рассматриваю жизнь твою в понятьях столького оголенного никогда и в глаза не видал собственную жизнь свою дабы жизнь поджигать я никогда не смотрю как она искупает поэтому ответь на это завтра я никогда не вижу столько беспокойства за его дыханье я б нипочем чтоб держать шляпу страсти я страсть я обретаю радость на Небеси я прозреваю мышат-слепышат я никогда не могу видеть свою жизнь Эфесским навеки эскалопом дабы держаться за ожог повсюду навсегда.)

Банальность его потрясла.

– А вы чудак, Хорэс. – Голос лорда Хо-Хо раздался, как пощечина. – Доводите себя невесть до чего из-за пустяков. В чем беда-то? Вы выиграли…

Из сумрака поспешно выскочила белая штуковина. На Хоррора она налетела так быстро, что он не увидел ничего – лишь смазанный образ кости. Он вымахнул свою бритву и исторг дорожку слабой крови из силуэта, который уже скатился, цокая, ему по спине. Казалось, штукенция впилась зубами ему в куртку, и он изогнулся, стаскивая с себя одеянье. Оно упало на пол. Хоррор отступил на шаг и чиркнул лезвием вперед. Вокруг него затанцевали серые волосы и покрытье шкурки. Он перевел взгляд вниз. На падшей куртке его, обнимая ее, свернувшись эмбрионом, лежала истощенная изможденная фигура человека. Погребальная фигура, обернутая в куртку, в зародышевой хватке.

– Земля Манделы! – воскликнул Хоррор. Экзотические анютины глазки, настурции, морские анемоны. Флора и грибы полуночного солнца. Этиолированные духи и отсеченные головы. Электронные обезьяны.

Обезьяно-троника. Клей. Утиные пресервы, обогащенные gavage, приготовленные так, что мясо тает. Cassoulets. Тушеные бычьи хвосты. Foie Gras. Линии прыщиков. Фаршированные гуси. Маринованные колбаски. Живи хорошо, умирай трудно.

– Лишь налейте мне рюмашку Стар-Златого Арманьяка, – хмыкнул Хоррор. – С его букетом давленого кармелского чернослива. – Ноздри его расширились, дыханье поступало тяжкими рывками.

На него кинулась еще одна белая фигура, суетясь поближе к земле. Хоррор поначалу думал, что это пес-альбинос, потому выкинул вперед ногу. Но то была женщина. Он попал ей в ребра, и она опрокинулась набок. Какой-то миг ее изнуренное белое лицо с большими скорбными глазами впитывало его. Один проворный взмах бритвою закрыл ее.

Хоррор выпел:

Послал я герцога Чик-Трак,

Чтоб Королеве дал трипак,

Та передаст его Ублюдку —

Королю Англии малютке.

В голове Хоррора звенели ирландские волынки.

– Хорэс, вы что это делаете? – Озадаченный Уильям Джойс наблюдал за тем, как Хоррор выписывает пируэты, изрекает белиберду и сам с собою танцует. Лишь тревожное присутствие двух бритв с костяными рукоятками отделяло эту сцену от фарса. Хоррор передал слишком уж много домовин.

Шварц покинула еще одна белая тварь и перелетела через стол. В ее крабьем рту мелькнул яростный красный язык, и все запрокинутое лицо Хоррора обдало моросью слюны, черной и густой, как нефть-сырец.

С уст его сорвалась симфонья гиканья. Он отпал назад, подхватив фигуру – туго сжав ее руками – в злорадной жиге. Хоррор дозволил этому человеку всего один поцелуй, затем бритва его безмятежно подкралась ниже, кастрируя его единым решительным росчерком.

– Подлинная Романтика, – посоветовал Хоррор, – означает отказ от всего, что мы любим. – Он тихонько подул человеку в ухо. Снизу аромат цветущих свежих роз заполнил комнату. – Оп-ля! – Хоррор поднялся в воздух. Несколько минут фигуры неистово танцевали, после чего белая соль в его объятьях скончалась. Хоррор засадил обе свои бритвы торчком человеку в голову – на храненье и для удобства – и еще интимнее прижал к груди мешок костей. – Не сачковать, ну!

С него спала литания улюлюканий и ликований.

– Пошли, пошли, пошли, пошли, пошли, пошли! – Хоррор высоко подкидывал ноги и пустился в какую-то безумную Казацкую Ламбаду, а труп уютно прижимался к его голой плоти. – Давай, Ушастый, спляшем так, что обезьянам, блядь, жарко станет! Во всю Ивановскую – и никаких гвоздей… – Уста его кривились и щелкали, тощие бедра непристойно изгибались. – …давай, давай, давай, давай, вай, вай, вай!

Словно попавшись в ураган, дреды его тряслись и дрожали. В воздух взметались конусы спермы. Из сердцевины волос его сбегал вихрь семени. Когтистою рукой своею он стиснул чахлую шейку партнера и быстро извернул ее на 100 градусов. Расстались кости и ткани. Он вынул бритвы и небрежно швырнул тушку обратно в сумрак.

– Он за билет не уплатил.

Хоррор стер жаркую жидкость с лица и сложил руки на голой груди. С его крючковатого носа капнула прядка семени. Зубы его стучали. Он в нетерпенье ждал. Алхимическая тьма, окружавшая двоих, казалось, рассасывается. На той части стола, что раньше пряталась в сумраке, проступило одинокое голое тело. Лежало оно само по себе, обескровленное, пустой сосуд спутанных костей и кожи.

Указатель Порожденный на Указатель Братский на Указатель Порожденный на Братский на Порожденный на Щелк-Перещелк – Порожденная Королева Пиздотриппера – Бей-Давай Покуда Флик на Фляке. ПанНаезд Нулевое Время Простоя.

Хоррор хлестнул, срубая с трупа серую плоть. Тот едва шевельнулся.

Кевин Бэрри, повешен в Тюрьме Маунтджой. Джеймз Коннолли, Роджер Кейсмент, обречены подлодкою. Эдди Кантор, Джо Э. Льюис, великолепные певцы-танцоры… Да и весельчаки. Киран Дохёрти, Джо МакДоннелл, Мики Девайн, Пэтси О'Хара, Фрэнк Хьюз, Том МакЭлви, Реймонд МакКриш, Мартин Хёрстон, Кевин Линч. Джин выполнил лишь одно желанье Бобби Сэндза: Маунтбэттен будет погребен без своего деньрожденного костюма.

– Ко-Лайджа. – Мысли Хоррора отвлеклись машинным голосом. Казалось, он слышит, как тот вопиет из самого сердца тьмы. – Уильям Джойс, Хорэс Джойс, Джеймз Джойс. – Вокруг него разносился скрежет хохота. – Сладенький тармангани. – Голос вознесся на октаву. – Святая Троица Англии, нечего удивляться, что ее об-Доналд-Уткили! – С некоторым усильем он узнал свой собственный голос. Отдаленные шестерни застопорились.

В Хоррора врезалась головная боль. Обширная и тошнотворная, мягкая, как теплый сыр. В его рот поступил сахар. Крик умирающих могуч. Мегаватты возбуждают Землю. То, что умирающие хнычут, – заблужденье: смерть людей злит. Они раскрывают свои легкие и принимают в себя дух Земли. Воздух дышит лишним пламенем, освящая, эротичный и неуловимый. Вокруг негативных солей на фоне образуется пурпурный оттенок, а отлетающая жизнь проливается в Небеса, или же Чистилище, или же в раскрытые объятья Капитанов Преисподней.

Мертвые символизируют вульгарность, эндемичную для человечества.

Полумертвым недостает достоинства или хороших манер.

Поистине мертвые – дрянь.

Его охватил озноб, и вслед за ним – боль головы от безысходного льда. Затем он запылал. Его всего томило отделить больную ебку от ее носков.

Стремительно и крепко налетел маловероятный ветер.

Сумрак отступил, и Хоррор пал на колени. Пред ним расстилались массы мертвых Аушвица.

Мертвые двигались единым существом, приседая и колыхаясь долгою просачивающейся милею плоти, судя по всему – приваренной воедино. Тела, выгибаясь, тыча, сминались в интимном объятьи. Восставший человечий прилив вздымался и опадал, словно белые валы по великому океану. Почти математическое собранье членов. Поэзия квазаров, раковых диаграмм, бинарных цифр, музыки Вареза, Кшенека, Шёнберга. Эфировые призраки, шербет, прозорливость.

Пейзаж трупов шагал по жалкой мешанине рук и ног, что всплывали случайно и двигались осмосом, бессмысленно следуя по одному и тому же маленькому периметру пространства.

Под домом трупов по полу перекатывались личинки. Крови никакой не текло. Седые пейсы червей липли к трупной плоти. Собравшиеся в ульи личинки – нескольких футов высотою – жужжали от полнокровья, тряслись, как вигвамы на ветру. Хоррор различал множество неопределимых насекомых – те ползали по мертвым лицам, вводили длинные клешни в высохшие участки плоти, надеясь извлечь хоть малую толику жидкостей. Насытившиеся человечьи клещи́ отпадали от главного тела осеннею листвой.

Он смотрел, как три обнаженные фигуры отбыли от соли «Босс» и принялись за натиск на него.

Он встал. Боль кольнула от кончиков его пальцев на ногах к верхушке черепа. Он сложил обе бритвы у груди и скривился, чуя запах подступавшей крови и издыхающих роз. Без обычных своих модуляций голос его превратился в мертвую монотонность и разносился по всей пустоте зловещею мантрой:

Порой бываю я Мясник

И щупаю товар, Сэр,

И коли Ляжка хороша,

Мне нравится Навар, Сэр.

Но вот вгоняю я скорей

Свой Нож по Рукоять, Сэр, —

Но как ни бьюсь, не в силах я

Из ляжки Кровь пускать, Сэр.

Хоррор расположил обе бритвы спиральною дугою, яростно кромсая налево и направо. Обе фигуры раскрылись и отстали. Он легонько шагнул вперед и резким ударом головою разобрался с третьею. Хоррор схватил ее – истощенного старика лет под 70, – согнул в безмолвном пасодобле и рассек ей трахею. Небрежно швырнул он ее наземь. Можно поспорить: у Салмана Рушди таких проблем никогда не возникало. С волос его разлетались фрукты и сперма. Его руки покрывал сумрачный ритм крови. Неуклюжею походкой надвинулся он к каравану фургонов мертвых, и голос его запел едва ль не тихо и проникновенно:

Порой бываю я Скорняк,

Перчатки шью нарядно, Сэр,

И Шкуру Лани я крою

Порою преизрядно, Сэр.

Но стоит мне найти Изъян,

Прореху в этой Коже —

Выхватываю я Иглу

И шью весьма пригоже.

Он откинул голову – ржаньем из него понесся долгий бессмысленный смех. Хоррор воздел руки, вялые запястья дрожат, передразнивая марионетку.

– Я раскрою ебаные шеи серийным убийцам… в любой миг. Кровь торчков буду насильно вливать через капельницы голодающим чадам.

Он себя чувствовал старым и ненужным – одиноко и позабыто лежа в темном углу какого-нибудь приюта для умирающих, истерзанный раком, немощный. На нем мигали синие язычки пламени, словно девочки звездами в викторианских небесах.

Тоун-Лоук из «Ча-Пака-Шавизов», Черепная Видео-Шантёзка из «Перевертышей», кто электродрелью просверлил голову с тела Рамзеса III на его гробнице, что на Нильих берегах.

Истолочь Изиду и Нефтиду в ступке; встроить Птаха и Осириса в углы Дома; разметать банки и ларцы с ожерельями мертвых принцесс по хлопковым полям – она больше любила яростных богов, правивших ночью, Властителей Аменти – Дома Безмолвия. Кевин Бэрри, болтается на виселице повыше.

Хоррор наблюдал, как из-за хвоста солей пред глазами в танце возникает большая золотая обезьяна. Хоть и отстояла на милю, выставлялась ему на погляд она кокетливо – неохватная, величественная и тревожно эротичная. Хоррор ощутил, как по его желудку пробегает дрожь и внедряется ему в кишки.

Обезьяна исполняла Верхний Брейк-Дэнс Стоймя, изящно виляя своею неолитическою тушей из стороны в сторону медленным параличом. Качая массивными своими ручищами полукругом вверх и вниз, нагибаясь вперед объятьем гузноеба. Давая Джека в такт ритма Мертвых.

Ртутно, флиртово, скошенные зубы ее, белые, как слоновья кость, контрастные черной коже обезьяньих губ и медово-златым волосом черепа и тела. Скользя своею тушею в извилистой похабени, симулируя совокупленье, пихая костылем бугор ноги, по-верблюжьи. Монотонно распевая и насасывая торчащий ссохшийся Аушвицев член.

Обезьяна целенаправленно избирала женщин, судя по всему – шепча им в глаза, нежно, импотентно и меланхолично их целуя, проводя жесткошкурою лапою по их истощенным телам. Ее голова глядела прямо вверх, в ясную дымку, что подрагивала над солями в зловонном мареве. Губы ее трепетали и дрожали, словно поедала она редчайший фрукт – саскуош, киви, гуаву, кумкват. Будто отвергнутый любовник, она отшвырнула одну женщину на движущийся пейзаж трупов, где ту быстро и ассимилировали.

Время от времени она вытягивала белое мужское тело из главной пирамиды солей и сминала в комок, скатывая вещества в своих кожистых ладонях, покуда труп не сжимался до гигантского совиного катышка. Дрянь эту обезьяна засовывала себе в рот, словно бы пробуя редкий трюфель. Затем выталкивала катышек в перед своего рта. Крепко держа его стиснутыми зубами, она дула, и катышек раскрывался розовой нижнею юбкой кожи. Изо рта примата лился и танцевал парашют вен и связок; свешиваясь, подобно морскому пузырю, актинии или крабовой медузе, парящей средь кораллов. Хоррору стало стыдно за свое тело.

– Нет, сэр. У доктора Выкла закончилась память. – Глаза его крутнулись, как на вертлюге. – Сосчитайте их, при полном владенье моими мегабайтами… один-к-десяти, десять-к-одному. Кое-кто зовет это мозгом – моя Нейронная Сеть не обманута. Вот, давайте я подключу свой Клеткожог. – Бритва его вымахнула дугою.

Мимо обезьяны он промазал на милю.

– Так-то лучше. – Хоррор опасался, что хакеры дискорпорируют его образцовую эргономику. Но он различал все до единой цветные полосы на Электролюминесцентном примате. Красным был любой цвет по его выбору, и оптимизация не должна была компенсировать небрежное программирование.

Обезьяна была слепа. Глаза ее – зеркально-белы и серебряно-хромовы.

– Где эта блядская Мышь с Высоким Разрешеньем?

Схвативши худую конечность, навощенную салом, обезьяна вырвала ее из гнезда. Раскрутивши и забросивши ее на плечо и вокруг своей рычащей головы-пули с такою же легкостью, как чирлидерша жонглировала бы своим жезлом с помпонами.

– Срезана злым и отравленным шквалом.

Мертвецы Аушвица двигались тустепом в спонтанной синкопации, и обезьяна быстро взгромоздилась на ритмичный семинар плоти. Под весом обезьяноподобья из трупа моросливым дождиком выжалась кровь. Обезьяна заскользила заднею своею частью по холодному мясу, оставляя поблескивающий одноцветный крест на дюжине взаимосвязанных тел. Лопались кости. Зверь загреб крови из нутра молодого человека и обратил слепые свои зеницы на Хоррора. Подал ему знак знающим кивком.

– 40 ждеш? – Губы скривились, обезьяна запрыгала вперед короткими скачками.

Внезапно Хоррору пришло на ум, что смотрит он на ОСЛА КОНГА – обезьяну из аркадных игр, что затеяла чехарду с Аушвицевыми мертвецами. Лязгали электрические искры.

Он подъял ногу в сапоге и оставил ее покоиться на белой спине. Он улюлюкнул. Из горла его разнеслась трель бубенцов. Купол его главы зазевался, и над ним прокатилась волна спермяного масла ар-нуво. Он ухватился и приподнялся. Ноги разъехались, Хоррор шатко стоял на мертвых.

Не раз и не два его называли чудищем Франкенштейна или Носферату. Озирая головоломку, волновавшуюся пред ним, он думал, что подобные обозначенья не так уж неуместны. Сочувствие мертвым ему ведомо. В ответ на его присутствие плоть, казалось, тлела. Ему это напомнило Иллюминации Блэкпула.

– Когда синь ночи льнет к злату дня, – тихонько промурлыкал он себе под нос, – я знаю, кто-то ждет меня.

На него обрушился запах роз, и ему захотелось дотянуться донизу и коснуться той плоти, из коей он выварился.

Вместо этого Хоррор с прямою спиной прошагал по земле костей и костяшек, то и дело оскальзываясь на влажной плоти и падая на колени, а зеркала «против-лучей» стоп-кадрами фиксировали тысячу пренебрегаемых жестов.

Умерли десятеро. Он спорил с Маргарет, но она разбила ему сердце. Он ей сказал, что интернирование Фолкнера нипочем не сработает. Ирландия чествует своих мучеников. Парламенту известно, что людей, вынужденных жить в клетках, как обезьяны в зоопарке, нипочем не победить. Такого он дохуя видел, блядь, в Германии – а теперь и его любимая Англия возводит концентрационные лагеря… будь Хитлер по-прежнему жив, он бы плясал хряком. «Природа возьмет свое». Он так и слышал высокий фыркающий голос Фюрера.

«Судьба свое возьмет. Я вам говорил…» Закон о чрезвычайных полномочиях. Хоррор прыснул. Это лишь научит английских солдат, как умеют сражаться ирландцы. Заройте меня в том зеленом садочке с Союзничками по бокам… восстанем же утром с Компанией Фениев.

От кружащего голову аромата мертвых под ногами веки его сонно затрепетали. Волосы в паху у Хоррора ощетинились. Он скользнул вперед и цапнул кочку костей, покрытую растянутой паутинкою кожи. По нему пробежала некрофильская дрожь. Под опухолью его члена потрескивала сухая кровь.

Из Хоррора исторгся стон. Он-то считал все эти фетишистские аберрации делом прошлым. Выхватив бритву, он вырезал глаз у безмолвного трупа. Глаз этот он прилепил себе на лоб.

Устало возложил он руки свои на шеи пары мужских близнецов, что по пояс высовывались из солей. Пейзаж просел, словно внезапным приливом волны, и его понесло вниз, в долину. Когда же он поднялся сызнова, ближний к нему близнец повернул хладную свою главу и укусил его в голую грудь. Губы Хоррора насасывали эротичным фанком. С любовью проделал он гладкий круговой надрез, коим обезглавил близнеца на уровне плеч. Разрез вскрыл ему кожу и все мягкие структуры промежуточного хряща между 6-м и 7-м шейными позвонками.

Вот наконец от Хоррора понеслось запоздалое гиканье. Казалось, он услышал, как к нему поверх мертвых чередою Мышиных Щелчков вернулось его эхо.

Вдали к востоку он едва мог различить золотую обезьяну, что покачивалась за циркулирующими белыми членами. Либо пейзаж мертвецов вырос в размере, либо сократилась само обезьяноподобье. Обезьяну относило от него вихрящимся красным туманом.

Поверху его поля зренья возникла Строка Меню, по низу – Панель Иконок. Семицветная Минипалетка; Многоцветный Кластер, используемый Градиентыми Чернилами, и Цвет Золотой Ключик – все это быстро просквозило мимо. Ключевой Цвет он применил как Ластик. Когда золото потускнело, сепиевая обезьяна исчезла совсем.

Хоррор принялся исполнять Па-Де-Бурре. Перемещаясь быстрыми боковыми шажками, ноги его поочередно скрещивались друг с дружкою, и он, запинаясь, продвигался вперед. На сотню ярдов вперед – и его поглотила красная обволакивающая дымка. Он совершил балетный подскок, колени его вывернулись наружу, а каждая стопа по очереди подымалась до уровня противного колена. Весь корпус его сотряс гуляцкий йодль.

– Как вот так!

Я сказал.

Как вот так!

Черная накидка дредов упала Хоррору на лицо. Тело его секла сперма. Он был что муха, прилипшая к говну.

– Сгазамщик.

Он слышал нахлыв крови меж столпов костей. Кровь в его собственных венах продвинулась на стопу.

– Нет разрешенья!

Левый глаз его занозило гроздью радужных огоньков. Он знал, что ему светит классическая тейхопсия. Уже происходили серьезные искажения. Левая его рука выглядела вдвое больше нормального размера. Он поднес к своему лицу бритву. Та была не больше швейной иголки.

В горле его взбурлила густая желчь.

За ногу его схватил рот. Он пнул его невыразительную голову. Изо рта пузырем засочилось что-то черное. Он нагнулся и из лужицы, угнездившейся в расселине плоти, поднял пригоршню крови. Жидкость он поднес к губам. Такого он, будучи живым, никогда не делал – не пил кровь мертвецов Аушвица. В рот ему попало кислое масло, и он раскрыл ладонь, позволив жидкости стечь прочь нетронутой.

Теперь один уголок его зренья был пуст. Горизонты его слабли. Вокруг, казалось, вдруг и невозместимо развертывается рдеющий отлив, грозя высосать его из него же.

Он услышал шорох и чуть приподнял голову. Изможденная рука висела вверх тормашками в тумане, а костлявые пальцы ее ерошили его дреды. В голове у Хоррора внезапно вскинулся чаячий вопль. Его волосы уплывали, как сорняки с солеными краями.

– Скажить-ка. – Хоррор напряг свой крупный корпус.

– Еть меня. – Его овевали порывы спермы.

– Ну ты и молодчина. – Его лицо раскололось залихватской улыбкою.

Хоррор дернулся в пространство, крутя кувырки во вращавшемся чертовом колесе волос и прорывавшихся членов. Он дотянулся и схватился за руку – и повис там, покачиваясь.

– Боже вас благослови, сквайр.

Дыханье его поступало малыми мерами.

– Я уж думал, что пропустил этот ебаный автобус.

Он принялся подтягиваться вверх по руке. Он смеялся.

– Кстати, о соусе. – Хоррор подумал, что кости его, должно быть, обратились в гелий, раз рука выдерживает его вес. Получаемое посланье было просто. Проход вверх на Землю возможен по мертвецам Аушвица. Он ощущал: агенты Хаоса играют с ним ироничную шутку – но ему было не слишком уж различно. Сверху докатился тупой удар, мимо него проплыл тухлый ливень горячей плоти – и спорхнул на поверхность движущихся солей, словно клочки рваной бумаги.

– Все начинается на «Е». – Он продолжал взбираться все выше – и вот вступил в красную дымку. Сладкий запах розовых садов тут же обрушился на него, ошеломительный и эмпирейский.

Влажная плоть под касаньем его распухала, и он понимал, что карабкается по гигантскому пилону мертвых.

В одной язве у него на лице заерзала личинка. Он ее выколупнул и опустил в глотку. На его спине и груди копошилась кружевная накидка таких же червей.

Чем выше он взбирался, тем больше распадалась у него в руках плоть, словно вся она была неотвердевшею замазкой. К кончикам его пальцев липла кожа. Вскоре он уже выискивал лишь складки надежной кости. Толкался в слизистые трупы, покуда не касался вывернутой кости.

Карта Висельника красна.

Так вот, думал Уильям Джойс, это и есть конец пути – окончательный выход. Такого он и ожидал. Он сидел на краю хромового стола, медленно растирая себе загривок, одна нога небрежно заброшена на другую, и пялился на Хоррора, который левитировал в сотне футов над землею – ползал по облаку пара, словно ссохшийся жук-навозник, полускрытый сумраком, и его фигурку с ложку величиной окружало изобилье мух. Перемещаясь сперва влево, затем вправо – полукругом, обреченным на провал.

Ему всегда было известно, что рассудок у Хоррора до крайности нестоек. В нынешнем его положенье для того, чтоб вынянчить его и восстановить ему здоровье, понадобится целая небольшая армия врачей.

Хоррор и впрямь проходил через Ад.

Ну вот и весь итог его победного расклада.

Он полагал, что пропуском Хоррору обратно к живущим станет дезориентация… но в каком же Бельзене он вынырнет?

С Хоррора лился утомительный жар. Джойс чувствовал, как он овевает ему щеку, будто дыханье черта. На память ему пришла песенка, которую им, детям, в Дублине пела Королевна. (Она им пела много песен, чьи слова лишь зеркалили предсмертие жизни Хоррора. Ну или так он стал верить потом.) Подоткнув им чистые хлопковые простынки, своим ясным нежным голоском она убаюкивала их. Колыбельную эту он не забыл и посейчас:

Везучий сынок, не чини мне хлопот,

В Раю куролесь день-деньской.

Боженька в Небеси, слышишь – я изнываю?

Пришли за мной тучку с серебряным краем,

К Себе меня унеси.

Хоррор от такого отмахивался: дескать китч. Но слова Королевны казались уместными для его нынешнего возвышенного положенья.

Он решил уйти, покуда братнина деменция еще обладала хоть толикой достоинства.

Он бросил последний затянутый взгляд.

Пред взором его в воздухе висел Хоррор, смотрясь до невозможности героично, его черные волосы изливали изобильный каскад гнилых фруктов под сливками, а сам он размахивал одиноким стиснутым кулаком, хватаясь за какие-то воображаемые снасти, и с его трепещущего надгортанника срывалась кода безумного злорадного улюлюканья, он же пригибался и делал ложные выпады своим тощим телом, как Даглас Фэрбенкс, или же Эррол Флинн в роли Капитана Блада.

Из-под руки, поднесенной рупором ко рту, сумасшедший голос Хоррора слетел вниз, будто из эфира:

– Я, блядь, лучшее сотворенное Господом Богом.

Глава 11

Прямоходящие животные: ебаный крысочерп

Мистер Рок-н-Ролл и мистер Аушвиц в Земле Пипец-Всему

Хрустким днем 1944 года, когда и солнце, и луна одновременно делили голубые небеса, и мелкая планета висела над Аушвицем так низко, что можно было разглядеть, как на ее поверхности совокупляются мелкие бесы, Экер, чья веганская фигура возлежала на шконке, подпертая значительных размеров подушкою, отложил читаемую книгу («Сатанинские стихи» Салмана Рушди в переводе на язык графического романа, под редакцией Алана Мура) и переместил свое присутствие к деревянной двери барака.

Суматохе снаружи вполне удалось испортить ему сосредоточенность. Близнец провел длиннопалою рукой внутри своего пиджака от Армани и ощутил успокоительную рукоять ножа «Стэнли». Глаза его с ненавистью заморгали по всему участку.

Перед горящим Leichenkeller, чья отражательная поверхность была грубо размечена меловою Звездой Давида, он различал пьяных эсэсовцев из Подразделений Totenkopf, так называемых «Жиробрызгов», вооруженных карабинами и автоматами: они распевали «Бухенвальдскую песнь» и плясали «Кладбищенский шик-блеск» вокруг крупного эмалированного тазика с чилимьим гумбо.

Экер шагнул дизайнерскими босоножками на красную глину (галстук от «Эрме», запонки Маноло Бланика, носки Умо, карманные часы Тома Биннза). Тут же к нему в костлявые объятья шатнуло двух пьяных эсэсовских мирмидонян.

– Ты не знаешь, – спросил один пьянчуга, воззрившись остекленелыми глазами в непостижимые черты Экера, – куда пошел ебаный еврей? – И он ткнул пальцем в грудь близнеца.

Экер, безмолвный, как могила Винса Тейлора, терпеливо ждал неизбежной соли шутки.

– Он нахуй пошел! Понял? – Палец в грудь Экера он вжал с некоторой силой. – Понял?

– Я жил среди зверья, – выдохнул Экер.

После секундной паузы оба эсэсовца расхохотались.

– А то нет. – Они похлопали его по тощей спине, расплескав корнеплодовое пиво домашней возгонки на рукав его пиджака. – Но теперь-то вернулся домой.

– Мы еще поглядим, – изогнулась кругом голова Экера, – на то, что увидим. – Его вниманье уцепилось за органную трубу, а не человека с распухшими ногами: тот, голый, ковылял по глине к ним от пояска буков.

– Achtung, старшина. – Эсэсовцы тоже заметили человека. Хихикая, оба пьянчуги шатко выпрямились и издевательски отдали честь. – У коек, блядь, стоять смирно… Икабод Крейн идет.

Экер зафиксировал, что человек – в неудовлетворительном состояньи пропитанья. Очевидно, Смеголовый не принимал свои «Боб-Мартинзы». Выглядел он так, точно месяц провел на старой перуанской марширующей пудре.

Из умирающего исторгся поросячий визг. Тело его было отчасти скелетом, худые руки – сине-красны, зелены и кровавы. Он хрюкнул, и бесстыдное чмоканье его десен, сосущих воздух, прозвучало щелкунчиком. На запястьях его виднелись следы оков. А ноги были вовсе не человечьи. То были ноги слона.

Даже забывчивый Шняжка желал бы себе таких невообразимых древесных стволов, на которых можно переносить его величественную тушу. Случая эмболии хуже Экер раньше не видел.

– Шапки долой! Шапки долой! – Ритуальный вопль двух эсэсовцев продуэтил с фривольностью, непостижимой для нормального человечьего мозга. Близнец почесал голову. Зверские жестокости, невообразимая порочность и мерзкие случайности были здесь таким общим местом, что письмо домой писать нет смысла.

Умирающий остановился перед Экером, бессловно воззрившись. Личинки уже кишели в ноздрях его.

– Оправить лицо, – предупредил Экер.

Человек рухнул. Экер увернулся от его тщетно трепетавших рук-палочек. Казалось, человек растаял по всей глине. Тело его вдруг лопнуло настежь. Куски внутренностей лежали, дымясь, свернувшись снаружи его живота.

На расплескавшихся органах были видны следы укусов.

Вот это для Экера стало новой тайною – полигоны убийств Биркенау предложили ему еще одну загадку на исследованье.

Он нагнулся и осмотрел отметины. Кишки явно жевало некое вострозубое животное. Местами истощенные мышцы свелись до худобы хлопковой нити. Как же такое возможно, что нутро человечье так истерзано? Если не считать раздутости и наружного слоя крови, для таких зверских внутренних увечий в худом торсе должна быть еще и прореха в несколько футов длиной.

Он причмокнул бескровными губами и созерцательно отступил на шаг. Что – помимо голодовки – ускорило кончину этого человека?

Мимо него проскочил Stürmführer – с его нижней челюсти сочились креветки – и пал на колени. Офицер заметил, что часть кишок, выступающих их брюшной полости трупа, еще действует, и схватился за них голыми руками.

– Ебаное сырье. Вот лживая сволочь. Ебучка обещал это в супе!

– В таком случае, – два пьяницы выступили вперед и навалились плечами на труп, – давай Говеху прямо в котел.

Они согласно подняли труп с разных сторон, и отвалили в направлении тазика, подбадриваемые свистом и воплями своих коллег.

– Хитрого Дики замели, – фальцетом кликнул пьянчуга с лицом-поварешкой.

Труп бесцеремонно вывалили в гумбо, а Экер услышал, как штурмфюрер годно исполнил «Косноязыкую Джилл; Я восторг пережил» Чарли Фезерза.

Истина принадлежит приговорам.

Лицо долу (обратившись к непоследовательностям) Экер пошел.

Он был свидетелем тысячи различных смертей в Аушвице, сам доктор Менгеле в интересах науки изобрел девяносто девять новых способов умирать. В медицинском центре Биркенау конторские шкафы были набиты успехами доктора. Не мог ли этот бессчастный паломник превзойти сотенный барьер Maloch HaMovet?

Пройдя совсем немного, он достиг двойного ряда chevaux-de-frise, который стоял непосредственно перед длинной проволочной изгородью лагеря, которую Аушвицевым самоубийцам приходилось преодолевать, чтобы коснуться провода под током. Один из счастливчиков висел на проводе, лицо – восковое, тело скручено судорогою, босые ноги рваны.

– УуууЛУКУНДДООо!

Экер замер. В кости его просочился вскипавший октавный вой. Первою мыслью его была та, что брату удалось отыскать новую колонию горностаев, и он так провозглашает свой либидинозный восторг.

Но он тут же вспомнил, что утром видел Менга в Буне-Моновице – женском лагере, – где он шел по следу обалделой гну, страдавшей проказой.

Чокнутый ублюдок вырядился в Папу Нево – гермафродита и вуду-оракула смерти. Экер и полсотни озадаченных и издыхающих женщин, попавшихся в тиски скопофилии, наблюдали, как он кропотливо выслеживает больное животное, взваливает его себе на плечи и, гордо выпрямившись, входит в дезинфицированный деревянный барак.

Скребя в затылках, они стояли и смотрели на выходки получеловека сквозь потрескавшиеся оконные стекла.

Свалив гну на пол, Менг отошел на шаг, его темные закопченные очки-консервы (означавшие, что смерть слепа) пиратски посверкивали, пока он готовился оседлать обеспокоенное животное.

Смутившись от присутствия публики и неестественной страсти, возбужденной в антропоморфном человеке, гну брыкнула двумя решительными копытами Менгу в обширное брюхо, и он отлетел кувырком вверх тормашками на дизентерийный горшок.

– Ебаный ад!

Приземлился он, как пук schmattes, у шконки. Стерев комок говна с макушки, встал, отряхнулся и приготовился сосредоточенно атаковать неуловимое кольцо животного ануса.

– Тут кто угодно мог бы решить, что тебе не хочется доброй поебки, – капризно произнес он, а хер его маятником раскачивался взад и вперед. Его распяленные пяльцы весили тонну. – Если честно, твое нежеланье меня разочаровывает. – Он шатко балансировал на одной ноге. – Блядь! Да ты уже полумертва! Какой тебе теперь от этого вред? А кроме того – подумай о короеде. Ей-бля, Лепесточек. – Менг здравомысленно сложил руки на груди. – Это ты не даешь одному маленькому выблядку родиться на свет.

– П.И.З.Д.А. ты! – Гну смотрела, как струп с ее верхней губы плюхается на пол. Приподняв нетвердую ногу, она повернула никнущую голову к огромной паре болтающихся яиц. – Я чувак, вишь?

– Клянусь благословенною звездой Роя Роджерза! – расхохотался Менг. – Поддай-ка мне лучом, Скотти, так и есть! – Он стиснул чугунною хваткой основанье своего скипетра. – Стало быть, сегодня тебе не везет, а? – Он целеустремленно ринулся к полупенни животного, но его натиск вновь отразило пинком задних ног.

В этот миг Экер скромно высморкался. Женщин вокруг зрелище постепенно доводило до высочайших степеней возбужденья. Группа евреек из Словакии свели вместе руки. Танцующее жидье из Дранси, Франция, поспешно исполнило жигу.

Игривый Менг полупривстал и выдернул одну оскорбительную ногу животного начисто из ее проказного гнезда.

– Опять двадцать пять, отдыхающие! – Экер уже насмотрелся. Слишком похоже на скверную ночь в «Пуффе». Бросив прощальный взгляд на Менга, который интимно распростерся на ноге, облизывая и лаская ее влажный мех, он отступил в безмятежность своего пустого барака.

Его брат определенно впал в невменоз.

Из лесу у него за спиною неслись жалкие вопли мук. Будто животное забивает неопытный мясник. Несколько мгновений спустя их каденция поменялась – они стали приглушенными и смутными, а потом прорезались вновь – колоссальные и нечеловечески пронзительные, они разбивали сердце, вынали душу своею звучностью. У Экера по телу побежали мурашки, а волоски на загривке штопорами ввинтились ему в кожу.

За дрожким трескучим гомоном последовало возобновленье воплей, как будто кто-то саму жизнь свою защищал пред ликом жуткой агонии и смерти.

Он отошел от изгороди – внимание его притянули долгие борозды в земле. Полупогрузившись в мягкую красную глину, лежал ОРБ, его металлический кожух треснул. Скользун, живший внутри, валялся на виду. В Аушвице эти летучие машины видели редко. У ОРБа лежал еще один уродский труп: брюшная полость вскрыта, на внутренней поверхности – те же следы пожеванности, что Экер видел прежде. Как этому мертвому человеку удалось завладеть ОРБом – дополнительная загадка. Экер предполагал, что летучая машина вынесла его из леса, а после здесь разбилась.

Взгляд Экера привлекло движенье в отсеченной правой руке человека – чуть выше локтя, – и он нагнулся и приподнял конечность. Что-то шевелилось под самою кожей. Он вынул «Стэнли» и чиркнул, вскрывая.

Кожу изнутри отогнули две парные лапки, высунулась крохотная крысиная мордочка. Существо это вальсом вывернулось на волю, стряхнуло усики.

Экера заворожило.

На крысе была белая женская сорочка из белого же набивного ситца, отделанная грубым торшонным кружевом, под нею – штанишки в тон; кремовая нижняя юбка из фестончатой фланели и симпатичное платьице из ярко-розового кашемира со шляпкою из того же матерьяла, коя обрамляла ее темные кудряшки и розовое-с-белым личико.

Почти альбиноска, крыса эта затем перешла к танцу по тому, что оставалось от мертвеца, приподымая куски выброшенной плоти, покусывая ее волокнистые ткани. Кудряшки свои она откидывала таким жестом, словно прихорашивалась. – Адские, блядь, бубенцы! – воскликнул близнец.

– Все это хорошо и правильно, – ответствовал грызун: на горлышке у крысы пузырилась кожа, а сама она изнурительно глядела на Экера, – но я видала и врата Небесные, и врата Ада; и те, и другие равно кровавы.

– Клянусь свининной саблей Менга, – хмыкнул Экер.

– Уж лучше поверь. – Крыса поместила два крохотных коготка себе в рот и пронзительно свистнула. По земле распростерлись миндальные деревья и мимозы – из Черной Тетки Дорис вылетел еще один ОРБ.

Экер поднял взгляд. За ОРБ свитыми хвостами цеплялся еще пяток крыс.

Во дни давно минувшие, в гастрольных шатрах странствующих факиров, прелюдией к иллюзии исчезающей веревки он видел, как подобные фокусы показывает всевозможное зверье. Ка Йозефа Менгеле был вполне способен подбить грызунье населенье Аушвица к подобным соположеньям и причудливейшим сценариям.

Тигр Тим знакомится с Кандинским в лунном свете Deutsche Romantik.

Перебравшись через проволочную изгородь, Экер вступил в леса. В проеме средь деревьев он видел, как Писк, Вяк и Уилфред удят в пруду, окаймленном сорняками и кувшинками Моне. Вскоре вышел он на травянистую росчисть в окруженье берез, дубов и красных дерев, древних, еще когда сам Христос гулял по ебаной Голгофской дороге. Тут же развертывалась совсем другая история.

– Госпожа Кецалькоатль, если угодно, если будете настолько добры, – следующая соль. – Scharführer СС Зомнер стоял бесстрастно, а узнаваемо резкие интонации доктора Менгеле подстегивали шестифутовую крысу на цыпочках быстро поднять полубессознательного человека и поместить его в круговую клетку.

– Иду-иду. – Кецалькоатль, облаченная в заводи перламутра, ее крысиное рыльце измазано фуксиево-розовой помадой, выглянула из-под широкополой меренговой шляпки. Она протащила по земле премиленько-розовое пальтецо, схватилась за клетку и забросила ее в омытые солнцем ветви березы. – Катай пройдох, седлай ветра, улыбочка прелестная, качни-ка вдругорядь колесо.

– Кастраты, а ну-ка еще разок послушаем эту сердешную лавку старьевщика. – От золотой зажигалки Менгеле прикурил сигарету. Едва дыша, шарфюрер позволил капле серебра со своей челюсти забрызгать миссиз Кишки.

Приподсобрав юбки, крыса вспрыгнула на ствол березы и пронеслась по всей его высоте.

Мертвые глаза-буравчики Менгеле (источник много-цитируемого взгляда «Я тут власть») не выпускали избыток присевших евреев из своих чар. Те сгрудились биомассою вокруг его высившейся фигуры. В замаринованной грязи под их щуплыми ляжками валялись выброшенные и растоптанные экземпляры талмудических и галахических текстов. Юные мальчики, одетые в коктейли тряпья, кипы, ермолки и пейсы – волосяные завитушки, носимые в знак послушанья Левиту, Глава 19, Стих 27, – клялись в неувядаемой верности Хоронзону, 333, Обитателю Бездны, во плоти.

– Сбирайтесь в кучу, пламенные сердца, – наставлял их Целитель Менгеле. – Искусство есть ложь, коей придается выговор правды.

От побирушек поступили вздохи облегченья. На доктора пал вдохновляющий психогомон. Он улыбнулся и вздел руку в белой перчатке в воздух, дабы настала тишь – единственный палец его был вытянут из кулака.

– Видите? Нет нужды откалываться, все будет хорошо. – Его полированная трость треснула по земле, на коей стояли его надраенные черные сапоги. Слова его сопровождало безжалостное черное, золотое и серебряное криптопламя. – Музло возвышенного окутывает нас. – Голова его двигалась в гармонии. В огоньках феи Колокольчик неистово порхали кобальтовые угольки. – Мы все в его шатре.

– Славьтесь, 613 Заповедей, – всхлипнула юная еврейка двенадцати лет. – Taryag Mitzvot.

– Вот именно, fräulein. – Он дернул ее на ноги. Трепеща, она поднялась. – Никогда не забывайте о важном. Это существенно для счастливой жизни здесь, в Юдоли Биркенаувилля. – Менгеле нахмурился. – Нипочем не сходите с сей тропы – и не ошибетесь. Я ясно излагаю?

– Галахически ясно, – отвечало дитя.

Рука доктора в перчатке провела по зловеще блещущей рубцовой ткани шрама, взрезавшего ее лицо.

– Такая красота, – раздумчиво молвил он. – Такое очарованье. – Хоть он и знал, что она может близко ведать успокоительно теплый хуй Менга. – Не взять ли мне тебя себе в жены? – Будет ли любовь ее прочна, как золото?

Фригидная жестокость у него на лице, застыла. Сюда могли втайне проникнуть агенты «Моссада», переманить смуглую к себе.

– Музло возвышенного окутывает нас, – повторил он девушке с ядрышком правды в голосе.

Зря ты, о Солнце, тшищься

Пробиться сквозь черные тучи.

О ней горевать и не злиться —

Нет ничего в жизни лучше.

Четыре строчки из Гёте могли быть сочинены и на Променаде Бельзена среди альбедных костей и ирисочных крабиков, богатых белком семени.

Складывающиеся ветви тамариска, отяжелелые от крыс, наводили Менгеле на мысли о том, что он вступил в Концезону. Мгновение он стоял в тени древа, пригвожденный к кресту собственной жестокой выдумки.

Медочерп опустошил ведерко человечьих экскрементов на старый ебожезл, умирающий от оспы. Болезнь начала свою жизнь в портах Эфиопии над Египтом и спустилась щекотуном верлюдоеба в Египет и Ливию. Через посредство многочисленных носителей добралась до Персии прежде, чем миновать Афины и Средиземноморье. Ебучка неделю потел. Он возвел пустые глаза на Медочерпа.

– Тут чел горит, – крикнул Черп Фридриху Хайнриху Александру, барону фон Хумбольдту, скалолазу и мастеру невротической лихорадки.

Черп держал ведро вверх дном над этой дрянью. Похлопал по основанью, и лепеха говна шлепнулась на верхушку ебожезла, который лежал ныне, сложившись в предательском отчаянье, а руки его шевелились, как крабьеклешни, и хватали темную почву.

– Теперь усыпите его, капитан. – Черп разместил ведерко на земле.

– Здравомысленный человек, – произнес барон, намасливая «Миллиондолларовым Тоником Ауэрбаха для Волос» свои пейсы. Он покоился на веранде собственного коттеджа, удовлетворенно пыхая старой трубкой «Deutsche Fortschungsgemeinschaft», зажатою в сухих губах. Красные живые изгороди и бегонии в синих ящиках для цветов окружали его дом. Иннзмэтский гнус, сбежав из Миттельмарша, улизнул к северу от Биркенау.

Обстоятельно жуя сэндвич с уолдорфским салатом, Экер незаинтересованно разглядывал старого еврея, который тщетно пытался прекратить дышать, тая дыханье. Время от времени еврей то и дело устремлялся ракетою к земле в урчаяньях костей и праха лишь для того, чтоб снова устало восстать и повторить ритуал.

– Прищепку на нос прицепи, – посоветовал Экер, пыхая послеужинною сигарой. – И заглотни галлон воды. – Мимо тащились узники из Бухенвальда и Нацвайлера, влача за собою тележки, заваленные телами, зелеными, как Венерианские Цари Лягушек. От бензольных инъекций в лоб позеленел бы кто угодно, блядь, смиренно заключил он. Посмотрел ввысь, на небо цвета сгнившего меда. – Мне все это фиолетово, – сказал он.

Он размышлял о том, что прудовая жизнь Биркенау постепенно становится до смешного экзотичною. Тридцать карандашно-худых женщин из Frauenlager поймали за примененьем сеток для волос к своим лысым головам. Отчетливый гнусавый лязг еврейских варганов доносился из залов заседаний Judenrat-а. Богатая флора – абрикосовые розы, пончики с джемом, сахарные орхидеи, кактусы со шкуркою текстуры негритосской плоти – колосилась в главном лагере, который всего полгода назад был лишен растительности так же, как загон для кур.

Не так давно группа польских матерей обнаружила гнездо бледных эльфов, укрывшихся на капустной грядке. Как только всем тщательно свернули шеи, эльфов облили виски и приготовили в соусе, густом от тинктур, снадобий и настоек. Детского корма они дали столько, что хватило на неделю.

То были предзнаменованья: война приближалась к своему естественному концу, как это неизбежно должно случиться со всем хорошим. Экера передернуло. Их привилегированное положение наблюдателей также было под угрозою. Занять такую деликатную позицию – служить магнитом для Блеска: цену этого простые смертные и вообразить себе не могли. Фальшивый, обширный, семантический и иконографический резервуар, на котором выстроен Райх, – от него все они будут в говне по брови / обТАГхерены. В плевке его звенело железо.

Бегая петлею, прикованный к земле, он ничуть не сомневался, что история вскоре вернется к своим биологическим часам. «Бежишь, не двигаясь, от ужаса, в который не способен поверить, к безопасности, в которую не веришь». Экер подчеркнул эти слова Фолкнера в книжке, взятой в Биркенауской библиотеке.

Небо теперь выглядело так, точно мишурный великан обмочил люминесцентно-желтым все небеса, благословляя их любовью и напутствием. Он видел, как мистер Дед Мороз скалится ему сверху, бросая кости черных звезд с Печки Черпака. Над ним в вышине простиралась мантия морозного света – одеянье Снежной Королевы. Блескучие звезды подстегивали ночь вперед, стирая небеса начисто. Пала тьма. Аушвиц навсегда должен остаться сокрытым от света. Ночь – вот его естественная среда обитанья, где зло незримо выкашивает всю его землю. Люди должны бояться Дракулы и чудища доктора Франкенштейна, а также своенравных порывов серийного убийцы, но мистер Аушвиц их всех затмевал чистым ужасом своего существованья.

Лорд Хоррор был Аушвиц, ставший мифом.

Лорда Хоррора произвел на свет естественный подбор. Он был первосортною вырезкой. Первочеловек. Tabula Rasa. Муссолини и Джерри Ли Льюис. Элвис на проводе под током. Хоррор крался, дурачась мертвым мальчиком, по грезящим лагерям Дахау, Бельзен и Аушвиц, свистяще нашептывая в микрофон на воротнике, плотно пристегнутый к устам, и слезы – желейные младенчики, здоровенные, как челюсти Loup Garou, катились по его впалым щекам Панчинелло.

Фантомная скорбь, был уверен Экер.

Как ни отрежь, у Хоррора – власть большой палки; подлинная мифоконфекция.

Невзирая на происхождение, лорда Культуры Низкой Посадки интересовало не столько пить человечью кровь; он желал купаться в этой ебаной дряни, принимать душ из нее, затоплять ею свое тело, раздирать ее на части. Насильственное вымирание само по себе возбуждает.

«Тот, чье лицо не излучает света, звездой не станет никогда» – Уильям Блейк.

В сумерках, под Черпаковою Печью, с двумя палящими шестизарядниками в руках, а с его патронташа болтаются ирисочные крабики, Менг въехал в Биркенау и спрыгнул со спины Раскрась-Паломино.

– Давайте кой-кого отправим.

Крик его отслоился и улетел.

Его утюжищи громыхнули снова.

Полетели пули, и хорошенько пробуровленные жидовины pronto разбежались по лучшим печам Аушвица – средствам-от-всего-на-свете.

– Любовь зла; гоним рок. – Спортивная Жизнь подъял свой безумный лик.

Трехсторонний брыкастоеврей сделал шаг из фургона с «циклоном Б», его блузон поймал ветер, в ослабленных руках два «кольта-.45» и магазинный «винчестер» для выправления неправедностей. У него имелись все средства, а воли к их примененью вот не было.

– Давай же! – воскричал Менг. – Поддай-ка.

Еврей прицелился, но души не вложил – и с плачем опустился на колени в грязь, ноги его разъехались в трехлучевую морскую звезду, решимость оказалась в загоне.

– Любви-ка мне пришли-ка. – Менг исполнил идеальную перекрестную выхватку, вкатив без разбору двенадцать зарядов. – Миру конец, это мой хуй сосет ветер, слышь? – Выронив патронташ, он отбросил оружье и покрался вперед.

Менг был одет в мальчика-медвежонка – в лучшее готовое от Сесила Джи: длинный зеленовато-голубой пиджак, узчайшие брюки-дудочки, внизу сходившиеся клином к светящимся желтым носкам. Пара сокрушительно злых бордельных подкрадух облекала его волосатые ласты. На неуклюжих его пальцах посверкивала дюжина латунных колец. Жирную шею опоясывал обувной шнурок игрока с речных пароходов. Из кармана лепня бодро торчала сворка пружинных ножиков.

– Раскрась мне яйца в зелень, – тявкнул получеловек, – и считай, что их нету.

В переде своего электро-розового жилета ржавой бритвою он прорезал две дыры и пропихнул в них пару подвесных своих грудей – те болтались голые и свиноматочьи поверх курчавой волосни у него на грудине. Каждый розовый сосок сочился капельками любопытственной бело-красноватой жидкости. Ниже проделана была еще одна дыра, позволявшая свободно болтаться его гениталиям. К мужскому его достоинству было пристегнуто несколько разлагавшихся рыб. Спутанная масса пурпурных волос дыбилась у него на голове лентами, а единственный сальный локон свисал, выкидному ножу подобный, на лоб, едва не затмевая собою его тяжко накрашенные глаза.

– Отпряньте ж от пылкого меча Машино-Ебца! – Его здоровенное развязное тело тряслось и качалось. Летела сперма. Жаркая дрочка спадала с него, сливаясь в алчную почву, поливая собою его приапические фантазии.

Он исполнил БОП Эрзела Хики.

Техасские Поскоки.

Мечтать в Белом Аушвице никогда нет скуки.

Копченое Утиное Филе. Паштет из Гусиной Печени и Потроха в Собственном Жире в Хересном Уксусе и Фундучном Масле, Филе Морского Окуня, Фенхель и Шафран. Говяжьи Медальоны с Сельдереем, Черными Трюфелями и Мадейрой. Тартинки с Яблоком и Миндалем, Сливки с Черносмородиновым Пюре. Кофе и Птифуры.

Тринадцать жидов и жадная ласка сдохли, всего лишь читая меню. Один еврей захлебнулся слюною – весь облился волною желудочных соков и утонул в ней. Крючконосый из Ебоспина поймал свой желудок на том, что тот выскочил у него изо рта и помчался на разнообразных ножках к самой большущей, блядь, печи, что только и есть под луною.

Красная луна скакала по девиантной дорожке сквозь небеса.

Зверолюди Германии каждый день перекрашивали Стену Казни в красный. В тенях ее росли кармазинные маки. В белковой почве вдоль ее периметра жили густые насекомые. Ее кирпичи едва не шевелились от разумной жизни, краденых душ и мыслей-выходцев с того света.

На пятый день Мартышки в тот Год Крысы Менг пошлифовал с охлажденьем.

Доктор Мекленбург из Терезиенштадта ввел первую дозу.

Округлые бедра Менга качали хали-гали тока шум стоял – ширше целого блядского мира. Семя било фонтаном и копьями разлеталось от его жарких чресл, дротиками нанизывало собравшихся в кучу крючконосых, давало им полста ярдов дурной жизни.

– Мои господа и дамы, если вы готовы? – Доктор Менгеле подразумевал собственное одобренье. – Симпатико? – Он выжидательно треснул своим долбаным сучком по ветвям карликового хвойного. – Итак, наблюдайте внимательно… – Всмотрелся в полые лица похабного оркестрика. – …и – по его сигналу… – Кивнул в направлении кувыркающегося получеловека. – …если будете настолько любезны.

Как велели, Оркестр Терезин грянул увертюру к опере Виктора Уллманна «Der Kaiser von Atlantis».

По лицу Менга расплылась хитреца.

– Эй-проеб, да я б лучше сыграл «Императора Ланкашира». – Тем не менее, Менг свою партию знал. Он оттопыривался коварным шарманщиком органа, потряхивая ногами, весь – сплошь летучемышьи ушки и вахлацкие зубы торчком.

Несколько белых облачков выстроились в очередь и медленно проплывали над почтовым отделением Аушвица. Какой-то бедный кексик пытался получить свою посылку с едой.

– Талонов маловато, Иван, – из-за стойки рассмеялся Фриц. – Следующий, блядь.

– Коль не можешь выпить, заморозь, слопай, вскрой ребро и залей вовнутрь. – Голос Менга походил на мешок лампад. Он собрал плечи воронкою и крутнул бедрами. Хуй его ощущался как жирный брусок лярда. – Давай заглотим-ка.

На закраине Менгова поля зренья на холодной земле стояли, ожидаючи, босяки, бледные и пустые, одетые в «горячие собаки» – статисты в детской опере Ханса Красы «Brundibár». Женщины плакали от облегченья и громко стенали – у них было обманчивое представление, что им удалось спасти самые дорогие свои пожитки, своих детей.

– Все это похоже на фильм… – Менг вздел мягкие гнилые глаза свои. Ноги его покинули, он поскользнулся и пал в грязь. – …мультик, моя голова, его глаза, твой рот.

Русский капитан из ДУР-ЗЮЛЬЦА по имени Крапин потрогал Менга сапогом. Темная кожистая шкура русского начала принимать дымноватый оттенок копченой селедки. Глаза у него были желтые. Его рука ввела полную хирургическую иглу Эйфории прямо в перекатывавшуюся голову получеловека.

– Дует. – Пронзительная гнусавая оттяжечка доктора Менгеле вновь оживила оркестр. По собравшимся растеклась причудливая какофония. Стонал и ныл сумасшедший ассортимент самодельных инструментов. Средь мандолин и баритон-саксофонов размещалась грудная клетка – ее заставили звучать, как маримбу. Растянутые человечьи кожи, вымоченные и высушенные в уксусе, колотились под применяемым напряженьем отчаянных мужчин. Из полых костей изготовляли пикколо и свистульки, а далекие пацапсы издавали трели и выли в них своими бурными неблагозвучьями.

Бьется как Метется как Чистится.

Хитлеровцы прогуливались средь музыкантов, решительно помахивая Buche, особой плеткой-кошкою с мелкими металлическими пульками на конце хлыстов. Ими били, пока не бежала кровь. Buche они подгоняли ритм-секцию, брызжа по всему лагерю красною моросью, и расстреливали их на виду у остальных узников. Тела потом не убирали долго.

«Музыка, – писал Шопенхауэр, – способна выражать все, кроме сущности».

И Менг вскочил, качая наркотик, качаясь египетским ебстепом.

– Берешь и просто понимаешь! – Он закинул назад руки – мистер Пеннимен-морская-звезда. – Едва решишь, что безопасно возвращаться в воду. – Он прыснул, волосы его искрили, словно трут в кресале. – Берите этот молоток, – его мусорное тело само собою крутнулось, экскрементально, – отнесите моему Капитану. – Евреи вокруг него походили на глазурованные яблоки на палочках. Прокаженные хрипло распевали что-то вроде «De Profundis». Aufseherin Хильда Элерт пристукивала в такт милой комендантскою ногой.

Менг был образцом человечьего отбойного молотка. В топотливой лихорадке пучие его глаза Височили.

– Фокус-блядь-покус. – Он медленно протащился по грязи, хлопая так сильно, что ладони кровоточили.

Я скакал на мыши полевой

Танцовал на бойне мировой.

Низко над флиртующей его главою пронеслась мелкая планетка, рассыпая фейскую пыль. Говорят, содержит целительные силы – серебряный прах этот разбросал свой хвост над благодарными обитателями Аушвица, кои вслед за Менгом пошли в сем невротичном танце, умирая, щепясь, планета ж меж тем макала свой полночный украдчивый скольз в медленный брык-и-ткач меж деревянными бараками лагеря.

Из черепа огня мечтательные глаза наблюдали за поверхностью планеты. Он впитывал Гоблинские Рынки, Эльфа-в-Долу с его деревушками в шотландских беретах, Кискина Барвинка-Береговичка во Глене Кота-в-Сапогах, его мощеные булыжником улочки кишели отравленным уличным движеньем, Долину Ведьм, что навеки окружала Замок Мелкого Народца, Дорогу Плевка, Путь Спеси, Метущую Метлу Надменно-Сока и Лихоманку Второй Дорожки.

Он принялся подстрекать хриплый распев «Я так тебя люблю» Чака Уайли, придирчиво и истерично (музыкальная открытка из Лагерей Смерти. Как «Стучи дальше» Мелкого Ричарда и «Давай помедленней» Лэрри Уильямза, одному там никак было нельзя без другого. Генеральный чертеж рок-н-ролла разрабатывали тут.). С ним вступил прыгучий шлеп-бас рокабилли, и получеловека пробило восторгом мира. Исполняя Четырех-Дневный Полз, шевеля туловом увертливою, щегольскою петлею, одна рука на объемистом бедре, а следом – пинок-повыше и поворот лебедкою под тяжкий басовый перекат, с изобильными flambé́ жестами рук, Менг вскричал:

– Боже спаси вас, цыплятки! – Он стиснул кулак. – Крепи ему хребет!

Из вековечного эфира в ответ треснул голос лорда Хо-Хо, гладкий, как лед:

– …Говорит Шармания… говорит Шармания… в эфире станции Кёльна, Хамбурга и Д.Ж.А., вызываем Англию. Почему Имперский Воздушный Лайнер «Аякс» запаздывает на три недели? – спрашивают нас. Можем вам сообщить… Имперский Воздушный Лайнер «Аякс» покоится на дне морском… Средь обломков Имперского Воздушного Лайнера «Аякс» туда-сюда плавают рыбки… Британцы проиграли войну в воздухе… Эфир принадлежит Шармании. Мы изрядно развлеклись… если никогда уже не поправимся… Эвакуированные женщины и дети живут в нищете и убожестве… Вместо еды их кормят ложью… Правительство лжет… Только Шармания скажет вам правду… Радио Шефа Мании – это лучшие и последнейшие новости… Шармания выигрывает войну… слушай, Британия… слушай, Британия… Мы сотрем за собою следы… Когда получим то, чего хотим, обратно украдкой мы уже не приползем… Повторяем для всех слушателей Дальнего Востока… слушай нас, Южная Африка… все слушайте Шарманию.

Рот у Менга был чмокающею дырою, помада его – жгучая «Розовая Венецианского Лидо» производства «Ланкома». Получеловек сунулся своими масляными бедрами Сахарочка Ли в запрокинутое сине-мертвое лицо вдовы Екатерины Ильиничны Нестеровой.

– Хлещуся сахарком своим по всему городу, – признался получеловек, утираясь по всей ее голове. – Надгробная житуха. – Он чмокнул, хихикая, оперев колено о голую спину окостеневшего жидовина, на устах – скисший стон:

Жидовин из города Грекова

Отцом своим даже не гребует:

Он не прочь против правил

Папаше заправить —

Тот чистый и денег не требует.

Приподняв над женщиною бедра, он увернулся от дымящегося провала: ноги под ним били рукоятками пистолетов. Пятьдесят четыре неразличимых уклониста от гробов подняли жаркую вонь.

– Меня тут, блядь, с души воротит, – сардонически закричал Менг. – Пускай замыкающие артиллеристы хоть сральной бумаги поднесут!

Говноямы, как их называли местные, в Англии были обычным делом. В «Фабиановой хронике» (1516) повествуется, что в 1252 году один еврей из Тьюкзбёри в субботу провалился в такую, но отказался вылезать, поскольку у него был Шабат; узнав об этом, граф Глостерский решил, что в набожности его не перещеголять, и отказался вытаскивать его в воскресенье. А в понедельник его уже нашли мертвым.

Один жид из племени чудь

Так жене сосал, что брала жуть:

Несмотря на протесты,

Детородное место

Он ей вырвал и сплюнул на грудь.

Менг двигался быстро. Почва подле него наполовину уже разложилась и стала до того смертоносной, что могла поглотить человечье тело всего за несколько часов.

Аушвиц выстроили на болоте между рекою Вислою и ее притоком Солою. С каждым шагом ноги его тонули в мягкой жиже. Чтоб укрепить берега ВИЦА, сейчас твердую грязь паромом из лагеря Нойенгамме возили карибские негритосы, которых странствующие эсэсовцы избивали бычьими пенисами по ягодицам.

Бывали ночи, когда Менг сидел на парковой скамье на травянистой кочке среди грязей Биркенау, слушая, как под землею кормится огромный рот. Челюсть его перемалывала дикарскую азбуку-морса, что удаляла большие берцовые кости и позвонки из трупов, высвобождая место для новых жертв, часто – под аккомпанемент бугивужного пианино и невидимого оркестра, игравшего попурри из «Золотого петушка» Римского-Корсакова.

– Потряси ебливым перышком в хвосте, – выл тогда Менг, чпокая горстями «Экс-Лаксы». – Порастряси-ка мне этого буг-вуги.

На зеленой лужайке группу гоблинов, устроивших матч по травяному хоккею, прервал Толстошей, продевший мясницкие кольца в носы ползучих евреев и, после того, как ослепил их, прогнавший их стадом мимо толпы панжандрамов-истребителей. Он маршем гнал их вперед (евреи тянулись за золотою тыквою) курсом на Усоград, Хелмно, Дахау, Орехолес, Пиксивилль и Бухенвальд. Когда ж дошли они до границ низин, с кипящего облака донесся тупой стон, и Толстошей расправил широкие свои плечи и нырнул в мешок больших вареных луковиц у себя за спиною. Алчно сожрал он эти луковицы, словно они были яблоками.

Улучив момент, ребе Моше Подхлебник из Хелмно кинулся бежать. Рысцою он эвентуально (и фатально) достиг Хундерулья, где живые мертвецы спят лицом-к-лицу и носом-к-челюсти с немертвыми – сосущим вампиром; и при первом же полунощном ударе белолицые Ебучки восстают со своих шконок и влекут свои спорые ноги на Бал Задавак Темнограда.

Семь дней спустя ребе погребли, по его личной просьбе – в великодушных садах вокруг дома доктора Менгеле, под недвусмысленною эпитафией: «Уж Лучше Тут, Чем С Тобою, Хуесос!»

Считая, что в Евреедоме бери, чего хошь, чванливый Большенос в красной шапочке малиновки вернулся за добавкою и ненароком спихнул Менга в говнояму. Через секунду получеловек накинулся на него, как целый хор многокогтых Сомнительных МакДэббов, сокрушая из него жизненные дряни с безумным взрывным злорадством.

В целой миле от этого Экер расслышал вопящий стремительный натиск кулака Менга, полного иззубренного стекла и капустных ножей, вырезавших Аркансо из бедной пизды.

В отраженном сверканье солнечных очков Экера от Версаче отряд состоятельных туристов, гнущихся и туманных в Аушвицевом свете, казалось, собирался в самом углу его зренья. Он вгляделся в проекции поверх стальных очков. Будущее безумье игр с виртуальною реальностью уже навязывало Аушвицу тысячи призрачных «туристов».

Иногда он видел, как хорошо одетые посетители забивают собою очереди узников, что выстраивались к крематориям. Парочки смеялись и тянули коктейли через длинные соломинки, раскрашенные под вены, прекрасно сознавая, что перед тем, как войти в газовые камеры, их безопасно отпроецируют прочь, и им не придется свидетельствовать ужасной славе истинного сердца смерти. Единственное пристойное, что видел он в присутствии этих гнутых путешественников во времени, заключалось в том, что настоящие узники, похоже, к счастью, о нем совершенно не осведомлены.

Поначалу прибывали только зажиточные из Вейла и Эспена, но в последнее время он стал замечать комплексные туры «Томпсона», «Вёрджина» и «Скайтрейна США». В основные лагеря смерти импортировали всю виртуально-реальную мерзость земли. Иногда среди дня толпы зевак бывали до того подливочно-густы, что его изумляло, отчего германские инженеры истребленья не попытались впаять их непосредственно в ебаные печи.

Стаи летучих обезьян, грубые причуды, мизантропические иеремии, манерные, как лагерные манерки, наперегонки махали кожистыми крыльями на фоне черных серебряных туч, освещенных авророю, стадами протискиваясь сквозь кучевые облака, словно цари Люциферьих Небес, оберегая флотилии воздушных судов «Kraft Durch Freude», громыхавшие, как лязгающие жидокости в ночном небе над Флоссенбургом, Заксенхаузеном, Майданеком, Бернбургом и всеми прочими германскими возвышеннейшими конурбациями любви.

Синий дровяной дым косил от труб.

Под трубами же скитались колонии жидотренирующих приматов. Евреи по хуй ростом рука об руку проходили мимо обезьян. Мимо Einsatzkommandos, субподразделений Einsatzgruppen под эгидою Асмодея, крылатого демона, правившего големами Извесдома смертоносною пигмейскою кровью Никодима, шли низкозадые обезьяны, распеваючи «Дайте всем обет БЕЗБРАЧЬЯ – шворьте женщин ПО-СОБАЧЬИ», по пути собирая надушенный стул осеменных обезьянами евреек.

От Барака 14 в Лагере Ф Биркенау, прозванного «Зоопарком» и «Берлогою Джазовых Чпокалок», по пятам за «Дядей Пепи» бежали два комплекта Пятеричных близнецов. Каждый близнец угрюмо жевал мертвого младенца, свеженького, только что с колоды Йозефа, и рты их укрывала хорошенько взмыленная пена. Из их раковинообразий сочились имбирные шипучки; из жиденького монотонного дождика ревела громыхающая подборка дрок-побили «Солнца».

Менгеле дернул выключатель. Мертвые Часы ебнулись ярким неоновым светом, ставя мир в известность, что до сей минуты в Аушвице умер один миллион пятьсот тридцать две тысячи двести двенадцать с половиной смеющихся евреев.

Электронное табло на краю Миддлмарча (как его назвала бы Джордж Элиот – это нежданное место встречи далеких реальностей, где заклятья имен могут меняться, однакоже суть их остается та же) огласило итоги других лагерей. То был дополнительный бонус, привнесенный в жидовственную программу Райха установкой ВЖИК-ЧАВКА. Насколько ж больше обнадеживает, подумал Менгеле, на самом деле слышать успешную истребительную программу фюрера.

– Давай живей, мальчики. Политике Желтой Звезды нужна вся ваша воля, – прозвенел ошеломительный голос Отечества, сладкий, как летний паслен, густой, как «Тоблероне». – Мы работаем на Нашу Кровь. Mi le-hayim umi le-mavet («Кто будет жить, а кто умрет»). Те жидовины, кто не врубается в рок, скупы, как ебаная кожа на Божьей земле.

– «Мятные Шарики Дяди Джо», – перебил его громовой голос ВЖИК-ЧАВКА. – Это от них все вы светитесь.

– Такое можно и дозой опрыскать, – рассмеялся без смущенья Хитлер. – Умный поймет с полуслова нашего спонсора.

– Умирая от голода, – тон ВЖИК-ЧАВКА был ровен, уравновешен, – они прорвались в вечность.

– Поддайте пару, мальчики! – Хитлер похрустел костяшками.

На фоне крякали дикие утки.

– Я обметаю мои прекрасные руки? – спросил фюрер. По небесам проскакало что-то черное.

– Chaye shoo is oykh lebn. («Отсрочка смерти тоже жизнь».) – Голос Хитлера был нарезан кубиками, ломтиками и свиным фаршем. – Вам на стол подаются презервы из вишен, клубники со сливками и жидовинами, развитыми до представленья о Прекрасной Смерти. Сделайте Германье одолженье и вымойте за собой, блядь, кастрюльки. Это золотое сало. Горько-сладкое, как капля серной кислоты на коже заслуженно страдающего народа.

Небо взяло на себя те сердцедерные излиянья цвета, кото рые Экер обычно связывал со злокачественною неоплаз мою.

– Сегодня вечером. – По всему скрипучему голосу Хитлера потрескивала «Хатиква», сионистский гимн. – Reichsbahn доставляет кластеры Ёбок из усташевых лагерей смерти – густые, склизкие отложенья некротичной ткани (от греческого слова некрозис, «становиться мертвым»), потомков Мельхиседека, легендарного Царя Иерусалима. Так склоните ж свои раковинообразья и будьте начеку к привлекательным крикам страдающих органов.

– Мы не можем тут стоять весь день и праздно трепаться. Люди ожидают фактов. – Барабаны Эрла Палмера, Джона «Бара бандо» Френча и Ника Нокса синкопировали в далекой Долине Хмурого Синяка. ВЖИК-ЧАВК умолк, дабы слушатели ощутили отзвуки своей угрозы. – И факты у меня готовы скатиться с кончика языка; просто обожаю вкус неразбавленного стрихнина.

Глава 12

Дом, милый дом

Лорд Хо-Хо из Цезена

– Ах ты шкодливая проблядь, – пылал восторгом Менг, и жилистая кровь покрывала пальцы его правой руки, – на тебе ж еще ебаное тряпье!

Получеловек располагался на потолке, неуклюже пытаясь совокупиться с двухсотфунтовою мухой; то было величайшее, жирнейшее, влажнейшее и привлекательнейшее насекомое из всех, что ему удалось вывести. Муха металась туда и сюда, а хуй Менга зарылся куда-то в ее хрупкие волоски под слоями семени.

– Пожужжи-же, – понуждал ее Менг, меж тем как мужское достоинство его вторгалось поглубже в одну из нескольких дыр, что он проковырял в мушином теле. К его изумленью, насекомое мурлыкало «Голодный марш Джэрроу».

– Покричи, когда захочешь, чтоб я вызвал неотложку, – произнес Экер, безразлично листая экземпляр «An Phoblacht».

– Никогда еще не доводилось мне страдать от униженья провалившейся поебки, – напыщенно отвечал ему Менг. – Хотя тебе-то и могут занадобиться услуги ветеринара.

От поджидавшего добермана, коего Менг оставил привязанным у себя в спальне, донесся тихий хнык.

– Христосе-на-фаллоимитаторе! – Муха смахнула Менга, протащила его быстрым кругом вверх тормашками по всему потолку – жирные руки его кувыркались, стараясь уцепиться за что-нибудь прочное. Едва ладонь его коснулась ножки изукрашенной люстры, как он туго сомкнул кулак. На пять минут они с рассерженною мухой сцепились в крутящем оргазме, от которого у него стучали все зубы, а застрявший в них клинышек пиздостудня, спертого из ящиков тысяч ебаных блядей, взял и вылетел. Отдай же ему должное, подумал Экер, он самый стойкий солдатик, кого я знаю, всегда готов поиграть в глух-и-нем.

Для зимнего воскресенья на Порчфилд-сквер то был обычный ход дел. Экер смахнул с солнечных очков путаницу светлых волос. Брат его боролся с неким недавно приобретенным гибридом воспаленного своего воображенья, он же уселся успокоительно полистать газеты за минувшую неделю. Пос ле их неудавшейся экскурсии на поиски Хоррора он решил покамест прекратить все поисковые операции и пожить нормальной жизнью.

С великим elan Менг скинул себя и муху с потолка и сам соскользнул по стене первобытным танцем, вколачиваясь в любое отверстие, какое только мог найти в боровшемся с ним насекомом. Они с треском рухнули на столешницу тяжелого викторианского буфета и скатились с нее в облаке франжипана. Менг вбуривал тушу свою в те области мухи, где не сияло никакого света.

Конечный результат эротического неистовства получеловека никогда не подвергался сомненьям. Муха лопнула, окатив торжествующего Менга таким количеством желтого говна, что и на вигвам хватило б.

– Кстати, напомнило, – жалость населяла голос и физиономию Экера. – На «роллз-ройс» старика – «Серебряный призрак» 1925 года – нужно поплевать и натереть. Будь шимпаинькой и притащи лестницу.

Преобладанье афродизьи (френологический термин, предполагающий склонность к половой страсти; Экер вычитал его определенье в медицинском словаре) в характере Менга было мотивацией семидесяти процентов его действий – остальная тридцатка, вероятно, оставалась костною глупостью; но полудурка все равно невозможно было не любить. Экер опустил газету и поглядел поверх нее.

Вечерний свет из эркерных окон омывал его брата, стоявшего, как Конан из «Fleurs du Mal», а две крупные мушиные ноги высовывались из-под ворота его ночной сорочки – живой шашлык в венке из грязного внутреннего органа. Еще одна неприглядная нога свисала из ноздри, легонько покачиваясь туда и сюда, когда он двигал головою.

– Итак… – по лицу Менга стекали комки желтых соплей, – …это было неебически сладко; лучше французского пердежа!

Экер вздохнул. Зришь ли ты мужа, прилежного в своем занятьи? Он предстанет пред царями.

На его колене «An Phoblacht» раскрылась на статье, где подробно описывалось, как в Ирландии действовала система допросов Каслрея и судов Диплока. Экера едва ли трогал фоторазворот с чередою ирландских узников, избиваемых британскими солдатами.

Длина большой палки бесконечна.

Он переворачивал страницы, его вниманье лишь наполовину уделялось скользившим мимо заголовкам: «ИСКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ СМЕРТЬ ЮНОШИ ОТ САНГВИНИЧЕСКОЙ АПОПЛЕКСИИ» или же – непосредственно под вырви-глаз-картинкою Белла МакДоналда, раммерскейлзского помещика, который сопровождал гроб на выезде из Мейза, – поэтической шапке: «МЕЛАНХОЛИЧЕСКАЯ КОНЧИНА; ПОКОЙНЫЙ СКОНЧАЛСЯ ОТ ЯВЛЕНЬЯ ГОСПОДА БОГА» («Утверждает тюремная администрация»). «An Phoblacht» – все равно что художественный ньюгейтский календарь.

– Это было эпично. – Менг гуляючи вошел в гостиную с широченною улыбкой на лице; в его окровавленной правой руке глубоко засели три его собственных кинжала. – Эта муха – дока каких мало.

Экер частенько подозревал, что мелкий жирный ублюдок страдает от Синдрома Мюнххаузена от средней до Миддлтоновой степени.

– Ты знаешь, как Хоррора по имени зовут? – спросил он.

– А у медведей шерсть есть? А хвостик у кошки? Обрезан ли еврей? Черен ли негритос? Синя ли синица? Был ли беспорядок в комнате Шэрон Тейт?

– Харэ, Кьеркегор.

– Его звать Хорэс, как в хорошем хоре.

– Ну да, стало быть, тебя не удивит, что я отыскал старого психа.

– Что! Ну-ка еще разок да помедленней. – Получеловек весь обратился в слух. – Постой-ка секундочку. – Он вздел отягощенное тушью веко. – Ты опять подсел на «Морковный чай Липтона»?

– На, пришибленный мандавон! – Экер развернул газету и сунул ее под нос Менгу. – Скажи-ка мне, что это, блядь, Тарзан. – И он ткнул триумфальным перстом в меленькую фотографию.

Менг сощурился на море снимков, покрывавших весь разворот.

– Который, блядь? – Он недоумевал. – Тут же штук двести рях.

– Приходилось ли когда человеку нести такой крест! – Экер медленно ткнул в одну фотографию. – ВОТ… БЛЯДЬ… ЭТОТ. – Дешевая компьютерная печать прибавила изображенью полутонов, а от эффекта деформации пялившееся в объектив лицо, казалось, таяло.

Нос Менга коснулся бумаги.

Он с криком отскочил.

– Ебаные горностаи, это ж Менгеле!

Менг был вне себя от возбужденья.

– Именно так он и выглядел в первый раз, когда я его увидел, – вышел из мороси, будто ему в жопу оглоблю вставили, как сам мистер Мертвый… Я это лицо никогда не забуду.

– Иисусов сифилис! – Экер не мог поверить своим ушам. Миф о счастье, притча о смертоубийстве, танец волшебных палочек. Господь благословил Менга даром всякий раз понимать все с точностью до наоборот.

Резкий тяп кочергой по Менговой башке заткнул ему пасть.

– Так, теперь давай-ка за мною и помедленней, – терпеливо произнес Экер. – Видишь, тут говорится в заголовке: «ВЫ УЗНАЕТЕ КОГО-НИБУДЬ ИЗ ЭТИХ ЛЮДЕЙ?».

Менг открыл было рот, но затем передумал.

– Это значит, что властям нужна наша помощь в опознании этих людей на фотографиях. Не отстаешь пока, Эйнштейн? Так, ты-то запросто мог додрочиться до полной слепоты, но мои способности все на месте и в рабочем порядке. Говорю тебе, вот этот снимок вот – определенно лорд Хоррор. Я бы где угодно узнал эту отчаявшуюся физию.

Менг безмолвно кивнул.

– Теперь вопрос вот в чем… – Худые костлявые пальцы подергались под Экеровым подбородком. – …надо ли ставить в известность власти – или мы сами его оттуда вытащим? – Экер размышлял вслух. – Нет, организация побега – это все делать по-трудному. Довольно будет обычного телефонного звонка.

– Так и где он, значит? – Менг рискнул рукою.

Экер поднял на него взгляд.

– Он в Мейзе, в Северной Ирландии. Последние два года там, судя по виду.

– В Мейзе? – У Менга в голове зажегся огонек. Перед глазами вдруг все закружилось. Сквозь его трубу пробежала дрожь зверя, почуявшего мясо. – Там же и доктор Менгеле был, много месяцев назад, он мне сам говорил… вот в этой вот квартире. А потом велел мне забыть об этом… интересно, зачем он так сделал?

– Если ты ищешь логику в том, что тебе говорит доктор… – Стоит ему потакать, решил Экер; это будет меньшее и двух зол. – …так лучше забудь и впрямь. А если будешь читать что-нибудь посложнее «Опалителя», обезьяна, так и поумнеешь.

– Жуй пингвиний хуй! – парировал Менг, и грудь его вздымалась. Любые дискуссии о лорде Хорроре сопровождались тревогой, а теперь – и вдвое подавно, стоило только подумать, что лорд томится в тюрьме у пэддиков. Никакому ребенку не нравится разлучаться с родителем. Глубоко внутри Менг чувствовал себя незавершенным без утешительного присутствия лорда Хоррора. Он поскреб наморщенное чело. Его жучиные глазки горели. Теперь придется час сидеть в противогазе и два часа – в резиновом костюме.

* * *

Мейз; под любым другим именем – роза.

«Долгий Кеш». Блок Эйч. Клетка Тридцать Девять.

Цезенский Пэр лежал голый, скрючившись от боли; полная луна, жаркое солнце. Сахарница его камеры была запятой-и-матрицей его бескрайнего отчаянья. Выброшенный на обочину жизни, он предпочел умереть от сапога и дубинки англичан. Его темное очарованье могло разбить и крепчайшие цепи, но от себя спасенья не было.

– Предупреждаю, Розовый Жучок, стоит мне сказать волшебное слово…

Из разрыва в углу его челюсти сочилась кровь. Тем утром ему досталась лихорадочная долбежка по голове, выполненная англичанином; телеграмму эту он, несомненно, заслужил. Он родился для того, чтоб стать пепельницею мира.

– Очень не хочется тебе говорить, но надо; сегодня я выпил отличнейшего пива! Первый ‘коголь у меня с мая месяца. Конечно, с вином или шнаппсом не сравнится; но, тем не мене, мне понравилось. Капеллан по-прежнему проводит со мною много времени; и вообще-то мне повезло с обществом такого доброго и разумного человека; он в чине капитана. О.Б.И., бакалавр наук и отнюдь не педант.

Стены его камеры 10-на-8 некогда были бы выкрашены белым, но теперь стали темно-буры, измазаны засохшими экскрементами, накопившимися за годы одеяльных протестов. Помимо него, в камере имелись библия, параша и миллион крохотных личинок, коих он ощущал у себя в волосах, носу, ушах и анусе.

– Дорогуша, Германия – всегда Страна Чудес, однакоже иногда – увы! – и Страна Ляпсусов.

Раз в день офицер вталкивал ему в камеру миску водянистого картофельного супчика, вареное яйцо и кусок черствого хлеба. За исключеньем этого, да еще побоев, он слышал единственный звук – время от времени гэльскую речь, из уст Добровольцев Oglaigh na hEireann, которых свезли в «Долгий Кеш» из Крама, Арма, Магиллиана, Портлиша, Кураха, Маунтджоя и Лимерика.

– Nollaig shona dhaoibh, – без улыбки произнес Хоррор. – Так и передайте Баллимёрфи.

Два долгих года томился он в ирландских тюрьмах. Неузнанный британцами, презираемый своими ирландскими собратьями (хотя мог ошибаться по обеим этим статьям). Отхарк нутый обратно из преисподней. Заебанный судьбою.

– Победят не те, кто может больше причинить страданий, а те, кто больше их претерпит.

Медленно расправил он сложенные члены свои. Его иссохшие ноги походили на недужные лианы. Мигрень проломных пропорций жила в нем уже неделю. Голова болела. Болели суставы. Болели кости и мышцы. Два года вынужденного бездействия ослабили его до такой степени, что без помощи своих по-прежнему могучих рук он едва ли мог и встать. Ноги его выглядели хуже припухших от обмороженности ляжек у тех женщин, что сидели, как он видел, у очага с горящим в нем огнем eirne в обществе Королевишны, матери его. Он намеренно позволил мышцам ног своих атрофироваться, и теперь на власти Мейза свалилось дополнительное бремя – таскать его взад и вперед в специально сконструированной переносной клетке безопасности.

Клетка была удушающе мала, состояла из стальных прутьев, вправленных в алюминиевое основанье. Чтобы он в ней чувствовал себя как дома – и компенсировать ему неудобство, – охрана прикрепила к прутьям фотоснимки горилл, черных бабуинов и всевозможных игрушечных обезьян. Каждую неделю клетку обливали ведрами животных экскрементов и извращенных масел жонкилий, нероли и тубероз. Получавшийся мускус был кислотно едок и тухло зловещ.

Когда им приходилось его перемещать, офицеры подкатывали клетку к двери его камеры и ударами электрохлыстов для скота вынуждали его заползти на четвереньках в ее узкие пределы. Для Хоррора сторожа его были всего-навсего индюками-вертухаями, чьи шеи он мог бы легко свернуть, прежде чем его свергнет неизбежная тяжесть чисел большинства. Почему он этого до сих пор не сделал, объяснить ему было нелегко. Быть может, из-за очевидного; они томились в большей ловушке, чем он сам.

А вот загадкой похитрей – и даже еще необъяснимей для него самого – было вот что: даже ради спасенья собственной жизни не мог он ни проникнуться положительною мыслью, ни подвигнуться на таковое же действие – гной озлобленности неизменно сочился у него сквозь каждую кость, мышцу и насосную вену, что удерживали его про́клятое существо воедино. Побег – это трудно; а легкий путь лежал сквозь забвенье, хоть и преходящее, – единственное предприятье, ради коего стоило хоть как-то напрягаться.

Меж ног у него хуекольцо (его Роджер Кейсмент) припадочно светилось под искусственным освещеньем. По причинам, понятным лишь им самим, поимщики его ни разу не коснулись его «драгоценности». Он изогнул длинную свою шею, скользом пустив ее вниз по собственной груди, мимо живота, и зажал кольцо между решительно стиснутыми зубами. Языком нащупал он защелку – и вот уже услышал знакомый «щелк». Вскоре он уже обшаривал языком полость в кольце – и вознагражден был резким привкусом кокаина, нагребенного в рот. Умело задвинул он защелку и медленно втянул купол своей головы вдоль по телу обратно. Голова его расслабленно откинулась назад. Глаза сосредоточились на потолке (он был уверен, что незримый взор наблюдает за каждым его движеньем). Безмолвно мазнул он длинным своим языком, обсаженным белым, по правой ноздре и втиснул наркотик на место.

– Меня зовут Хорэс Джойс, – сообщил потолку Хоррор, – я не выхожу дважды в одну дверь.

Где-то еще в Мейзе люди на грани неисполнимой мечты пели:

Раз британцев ненавидишь, хлопай так – раз-два

Если любишь И.Р.А., хлопай так – раз-два

Если видел, как, взлетая,

Маунтбэттен в небе тает,

Если видел, как летал он, хлопай так – раз-два.

Если б только власти дали ему эфирное время на «Радио Eireann», вот какую блядскую дрянь он бы крутил там двадцать четыре часа в сутки, перемирье у них там или нет, блядь, перемирия. Вот отчего кровь вскипает и кипит. Ирландская история – суп хаоса: кровь и честь, предательство и мученичество; смертельный квартет – периодически с отходами к тягостному миру, а потом налетают деррийские банды, выволакивают флаги, и вся эта хрящеватая процессия уверенным шагом снова выступает по дороге из красного кирпича. Не станет он участвовать ни в каком умиротворении. Его крупные губы всасывали зловонный воздух.

– Вся история – более или менее вопрос дозировки.

Его эректильные волосы поползли и ощетинились, как хохол какаду, а кожа вся заблистала неестественным глянцем. У него в черепе сидела красноглазая мартышка. Его сопровождал безответный непокой. Он принял на борт то, насколько все это бессмысленно; пора задуматься о сотне лет жизни; знание незнания.

Вокруг Царя Бритв витала аура печали у него внутри, кою не могло рассеять нисколько самосознанья.

Ассоциация близилась к своему завершенью. Он слышал, как республиканцы играют «Джо МакДоннелла» «Вулфи-Тоунов» – самый сердитый и меланхоличный звук на свете.

– У тебя есть только ты. Ты сам – сын с тыщею лучей в животе.

Уж не впервой было ему ловить себя на том, что он размышляет о единственных тварях на этой земле, кому он мог близко сопереживать, в ком мог признать нечто вроде собственной родни, – о Менге и Экере, этих недоносках непослушанья, этих гаерных шутах, этих клоунах пантомимы.

Последние два года он пытался связаться с ними – никогда не прямыми каналами; это бы насторожило его врагов, пока сам он в ослабленном состояньи. Но, пользуясь всеми заклинаниями из «Календаря Волхва» он отправлял автоматоны, применял астральные проекции, письмена в небесах, формации болезней и облаков, крайние температуры, эмиссаров животных и людских… однако всякое явленье оказывалось тщетным. Рука судьбы отчиканила лучше его старанья.

Земля Мертвых оберегала своих.

В конце концов, Экер оказался слишком уж церебрален. Потому следовало сосредоточиться на Менге. Но хотя получеловек оставался восприимчив к собакам, к несчастью, эта масса параной и обсессий, что у него считалась мозгом, с такою работой справиться не могла. Единственный раз удалось Хоррору заслать ясное сообщенье в морок его разума – и то получеловек решил, что ему мнится, будто это доктор Менгеле пытается заставить его припомнить что-то малозначительное. Последнюю группу жуков, что он отправил, дабы они выложили собою посланье на полу перед Менгом, счастливый придурок растоптал в говно и из всей колонии приготовил teufelsdröckh (бесов навоз).

– Не считай никого счастливым, покуда он не умер. – Бледные глаза Хоррора сияли от воспоминаний.

Он припоминал тот час, когда доктор Менгеле подарил ему близнецов. Обстоятельства были ужасны и жестоки. Церемония – лишь мимолетное отчаянье, а вот контекст, в котором они были ему переданы, образовал самый отвратительный сценарий, коему он свидетельствовал в Аушвице, – но то была сказка, которой он себя займет в другой день.

Тайна происхожденья Менга и Экера вздымалась из жидкой грязи первых лет Двадцатого Века – и из ясновидящего осмоса века предшествовавшего.

А в Аушвице для близнецов время остановилось. Они состарились прежде своего срока. Старики еще до начала века. Люди, с которыми без жалости обошлись в шатрах уродов и балаганах страшилищ Европы.

Змейка-Кака в Мире Цирка.

Под сиренный лай карнавальных колыбельных язычники влеклись в большое шапито сверкающего сребра и злата; где единственные на всем белом свете выступающие сиамские близнецы Менг и Экер, срощенные бедром с рожденья 18 февраля 1873 года, дико отплясывали суматошную жигу в свинский час и пили сливки последа из кувшина Ебаного Пса.

Zirkus Mengele.

За всю жизнь службы уродству те таинственные годы до их перерождения в 1941-м были для Менга и Экера столь же туманны, как и для тех, кто документировал историю близнецов со всепоглощающею страстью, кто со рвеньем наблюдателя за поездами отслеживал каждое прикровенное визирование жутких мальчиков с изгибчивыми годами. В десятилетья до Аушвица близнецы взад-вперед гастролировали по всей Европе, демонстрируя свои извращенные номера в сельских клубах, деревенских амбарах, киосках и побочных балаганах вместе с прочими странностями и уродствами мира.

Альбом Менга с вырезками, который Хоррор некогда праздно проглядел, – его обложка с Мики-Мышем заляпана шестью вкусами мороженого «Häagen Daas», – был мусоркою данных. На каждую выцветшую фотографию имелся свой стейк «Фрай-Бентос» в тон и крышка от пирога с почками. Там был подмокший негатив, на котором Менг и Экер изображались на стропилах разрушенного монастыря в окруженье испанских пейзан. Пейзаж выглядел по-каталонски – злодейские кипарисы сбегали по склону к спокойному морю. Менг, похоже, завладел полудюжиною живых крыс – те были пойманы за хвосты его ртом. Экер выглядел, как водится, беззаботным, одет в, судя по всему, костюмчик матадора, лениво откинулся назад и курит сигарку с обрезанным концом. В кадре не хватает только Пикассо у мольберта.

К подлинному уродству они пришли только в Пюре-Доме Аушвица. Там Менгеле в обличье доктора Еть-Все-Сразу истратил на них свои сверкучие лезвия, высвободил их личности в двух существенно более извращенных индивидов, чем тот единственный носитель, в коем они родились.

* * *

Неделю спустя, в сам канун Рождества Экер лениво шаркал ногой в кубинском сапожке в кипе своих подарков, разбросанной справа от елки. Представление брата его об украшениях на святки сводилось к тому, чтобы оставить всё там, куда ему случилось упасть. Менг пошвырял большинство подарков, что они получили от широкой публики, в общую кучу. Сапог его перевернул экземпляр «Краткой истории времени», надписанный ему цветистым посланьем колясочной любви от Стивена Хокинга. Имелось по меньшей мере три экземпляра «пингвиновской» «Дыни для экстаза» Джона Уэллза. Последняя книжка все больше становилась раритетом, и количество экземпляров, им получаемых с каждым прошедшим годом сокращалось. Аудитория Экера не могла удержаться от этой сказки о человеке, чьею страстью было заниматься любовью с деревьями.

Когда пробило одиннадцать, при мерцанье изнуренной сальной свечи он медленно спустился по лестнице к себе в спальню. На миг приостановился у Окна Прозорливости. По рифленой асбестовой крыше гаража Херби мелькала лунная тень. Постройка стояла пустой последние шесть лет, покуда маленький «фольксваген» странствовал по свету в поисках большего знания.

Синхрония работала. Вести от машинки пришли на прошлой неделе. Херби позвонил сказать, что он учит философию у Делёза в Ecole Normale Superieure и скоро возвратится домой.

Менг сказал ему не спешить – он сейчас как раз занят, усовершенствует «верхнее изнасилование» в автобусах Мэнчестерской корпорации. Можно уплатить за проезд, сообщил он заслушавшемуся автомобильчику, забраться на верхнюю палубу – и наверняка найдется тот, кого можно изнасиловать: мужчина, женщина или собака, в любое время дня или ночи. Поразительно, чего в наши дни возможно добиться всего за соверен, восторгался он. Если это не выгодно, то я прямо и не знаю; на сию рекомендацию знающего человека Херби ответствовал густым хмычком.

Экер заглянул в братнин будуар.

Четырехстолбцовое ложе Менга Великолепного было празднично украшено: по углам его лентами висели падуб, плющ, омела и мистер Костя Перестук. Жирик опер тушу своего существа на полдюжины пухлых подушек и беседовал начистоту со своим плюшевым медвежонком.

– Когда мы с Экером были маленькие, у нас никаких игрушек никогда не было. – Он смахнул слезу. – Мы были такие бедные, что срать приходилось на пол, а потом играться с паром от какашек.

– Убожество, – прокомментировал из своей спальни Экер.

– Ну скажи еще, что это неправда? – Глаза у Менга были голубые, что твои колокольчики. От горящего в его спаленной жаровне полена потрескивали яркие искры. Вокруг него повсюду виднелись итоги его ляжкобоя в счастливый час – рождественский чулок Санты, полный семени, переполненный Человечек Действия с белою дрянью, протекающей из разреза в шее, и полдюжины изувеченных Куколок Барби – ноги колесом, все разложены золотым кольцом фей на его туалетном столике.

Жила девка у Нарвской заставы —

В пизде у нее много вавок.

Никакая зараза

К зеленому мясу

Не липла – и даже не гавкала.

Он продолжительно тяпнул шнаппса из мензурки, и полные щеки его засияли начищенною медью. Хоть все и знали, что он не умеет читать, менгетки понаприсылали ему обычную коллекцию книжек Кена Рида про Чуша и Крапа. У него весь комплект собирался уже не раз. Но все равно хорошего никогда не хватит.

– Боженька благослови там все эти жаркие маленькие секели, – просиял Менг.

Единственной другой книжкой, что он получал в подарок в сопоставимых количествах, была «Пёрочный путеводитель по общественным туалетам Англии» Питера Уингарда.

Ящики «Доллей» от «Игрушек-для-Нас», модельных человечков, игрушечных солдатиков и экзотических фруктов – их присылала льстивая армия поклонников Менга – были составлены штабелями по углам.

– И боженька благослови всех тех грелок-камеристок, – вздохнул Менг, закатывая бычьи глаза свои, обведенные красным, а ресницы его кокетливо трепыхались.

В этом году самой большой хохмой стало то, что ему подарил Экер: собрание книжек какого-то мудилы по фамилии Крепелин. Какой, блядь, интерес, могут они представлять человеку или зверю? Почему не подарил ему такое, что можно пожевать, – хотя бы пригоршню лобковых волос Мадонны или каких-нибудь вызревших комочков шлака из жопы Кевина Костнера?

Из Экера вылетел еще один вздох.

Последние несколько дней его весьма озадачивала дилемма, предлагавшаяся неотвратимым возвращеньем лорда Хоррора в их жизнь.

Уж не впервой в жизни Экер оказался в нравственном недоуменье.

Если он не предпримет никаких действий и не проинформирует власти о заключении Хорэса Джойса в Мейзе, полномочный посланник предубеждений останется там незамеченным на много лет – жертвою, попавшейся безмозглой бюрократии пенитенциарной системы (Экера удивляло, что кого-то сейчас вообще выпускают из тюрем, – про тюрьмы он выяснил один неоспоримый факт: если охрана тебя вешает, с крючка ты уже не снимаешься), – но если Хоррор вернется править бал на Порчфилд-сквер, это станет концом независимости Экера. Что ж до Менга, то этому все равно, кто его дергает за веревочки: он слишком уж бестолков, такого и не заметит.

Вегански-бледные руки обернули собою его сигарету. Красный прыщик ярко тлел на ее кончике. Легкие его затопил никотин.

По крайней мере, за прошедшие годы они ни разу не мельчили со своею жизнью. Матери и отцы, любовники, жены и дети, ничтожные интересы друзей, инфантилизм романтических ухаживаний, пьесы Нила Саймона, фильмы Вуди Аллена – всего этого они избегли.

Как же прав был Хитлер! (Хотя сделать из печей франшизу для решенья проблем иммиграции – это доведение доброй воли до крайности несколько чрезмерной. Если б только Хитлер мог хоть как-то сдерживаться, они с братом не мыкались бы в забвенье где-то на севере Англии; песьи яйца, мусорка расселенья народов.)

Прошлое – лишь в секунде от нас.

Настоящее – оно такое же, как обычно.

Частенько вставал он с утра пораньше и неуверенно становился в воздухе Биркенау, противостоя ледяным ветрам, что проносились меж бараков, внутренне готовя себя к задаче грянуть в утренний колокол, прекрасно зная, что меланхоличные перезвоны его ужасом разбередят прерывистый сон лагерников, приращенцев и лежней, издыхавших на своих шконках, начеку даже к малейшему проявленью сочувствия. Те же, кто лежал на нижних нарах, мертвые, как бараньи отбивные, ночами утапливались нескончаемым паденьем экскрементов, сочившихся с уровней над ними.

– Гореть буду в аду – но гореть я хотя бы стану за Хитлера.

Намертво в полночь того Рождества Экер – подбородок его покоился на костлявых руках – наблюдал из окна своей спальни за звездозаполненными небесами: те мерцали над ним, как волшебный плащ Менгеле. На живые миры Барсума, Оза и Мелнибонэ падали снежные хлопья. Ожидая, он слышал, как резко вдыхают воздух человечьего мира Легкие Функционеров, и внутри ему становилось тепло. Сколь ужасна ни была б эта земля, в ней еще оставались приключенья для дерзких сердцем и истинных намереньем. Вскоре, рассчитывал он, Планета Аушвиц возобновит свою орбиту и вернет земле страдающее красное свое благословенье. Тогда они с Менгом вновь станут блистающими существами в нужном времени и, что гораздо важней, в нужном месте.

– Ты меня понял? Дионис против Христа.

Книга 3

Крещены кровию мильонов

Роман о ебаном ужасе холокоста

Книжное производство по стандарту военной экономики.

Книга сия оттиснута в полном соответствии с одобрен ными свыше требованьями экономии.

Особое спасибо Джону и Морин Дэйви – и нашему доброму другу Крису Гуидио.

Для Силвии.

Друзья, коль вы взялись за ету книгу,

Не стоит в ней искать дурные фразы

И рожу корчить, как гнилую фигу:

Ведь нет в ней вовсе никакой заразы,

Да и к добру ведет она не сразу…

Раблэ

Я взял на себя смелость подписать сию книгу своим именем, хотя даже поверхностное ознакомленье с нею ясно проявит в тексте почерк и рассудок лорда Хоррора. Объяснить етого я не в силах. Долгие часы сидел я и записывал сию зловонную историю неуместного бахвальства в полном одиночестве.

Глава первая

Лорд Тряски представляется сэру Озуолду Моузли и встречается с Хорлой и Пламенными Семитами в воздухе. «Прибит проклятьем к Иксиона колесу. Его круги несут меня, несут!..»

И вот с говорильнею покончено, слово письменное – единственный способ выраженья, что мне остался. Поетому и начинаю я рассказ.

Не в силах припомнить – после такой-то вечности – точную дату своего «рожденья», ибо родился я в полной готовности и уже купаясь в сияньи эрзац-юности, когда приобрел за пенни свою первую «ЧОРНУЮ РУБАШКУ» у Озуолда Моузли[2].

Тем утром он в первый и последний раз поименовал меня «сэром».

Но что было, то было. Я восхищался стоявшим предо мною человеком, который протягивал мне теплую руку и засим крепко схватился за мою.

По извращенному капризу я вырядился в кайзеровы цвета – мундир из спермы, шелка и пряностей, пошитый мне на заказ «Красавцем и Перчаткою» с Бонд-стрит, а на голове у меня имелся лихой гусарский кивер с пером.

– Ваша репутацья вас обгоняет, сэр, – сказал Моузли, и в голосе его слышалась некая толика иронии, хотя тоном он говорил вполне дружелюбным.

– Мартышку узнают по окрасу, – отвечал я. Во мне жило яростное желанье. Однако же я сокрыл страсть свою манерами.

Онъ рагу изъ убійцъ съ аппетитомъ поѣлъ,

«По ирландски» мятежника также отвѣдалъ,

И, покушавъ сосисекъ изъ мяса жида,

Что убилъ самъ себя, – сталъ онъ думать: «Куда?..»[3]

Моузли цитирует Байрона – сие не удивляло (меня). Сам я больше склонялся к Вергилью и Горацью. Эта причудь, полагаю, поначалу нас и связала.

– Верней сказать – откуда вы, – подхватил я, приуготовляя собственную руку, – и где расписаться?

Он улыбнулся, затем подтолкнул ко мне документ, на коем под заголовком «Лига нацьональных соцьялистов» был вытиснен его новый герб. Под эгидою Рэмзи Макдоналда сэру Озуолду недавно дадена была синекура Канцлера Герцогства Ланкастерского.

Я поставил свою подпись рядом с таковою же Моузли, преднамеренно столкнув свое имя с его. С моей стороны то была хитрая уловка связать воедино наши судьбы, сколь преходящим ни окажется наш союз.

Завершая автограф естественным пышным росчерком, я отчетливо молвил:

– Любовь к отчизне не терпит чужеземцев. Фашизм есть будущность Англьи – в сем можете даже не сомневаться. Для меня нет предмета более чарующего, нежели господство фашизма на мировой политической арене. Я превозношу тот террор, что за ним последует. И здесь, в гордом Мэнчестере, куда ИСПОД явился со всех краев земли обосноваться, гнездиться и вырывать корки изо ртов народа нашего, лишь каменное сердце встанет стеною против их устремленья. Лишь сэр Моузли, Князь Фашисти, сумеет остановить сию чорную мировую спермь!

У пламени битумного угля в очаге от слов моих, казалось, добавилось яркости. Сэр Озуолд хлопнул в ладони.

– Отлично сказано, друг мой. – Хоть он и болел флебитом, явно видимым всем, имеющим глаза, радость его от моего пиетета развернула его здравье спиралию полного цвета. Люди в конторе Моузли зааплодировали моей позицьи без двуличья.

Когда ж я окинул взором своим небольшое собравшееся общество, в тот день там оказалось множество знакомых мне лиц. Томми Морэн. Маргарет Кэрнз Уайт. Э. Г. «Мик» Кларк, Идол Бетнэл-Грина, который недавно вместе с борцом-интеллектуалом Рейвеном Томсоном набрал 23 процента голосов по Северо-Западу Бетнэл-Грин при выборах в Совет Лондонского графства. Джин Форестер, вожак Женщин-Чорнорубашечниц Халла. Легендарный Джон Чэрнли. Джон Бекетт, бывший ЧП[4] от лейбористов, достигший нацьональной известности, когда поднял с места в Палате общин Булаву Спикера в знак протеста против правительства – пылкая личность, твердокаменный антисемит[5] и человек, коего впоследствии я буду горд называть своим другом.

Также присутствовали Алек Майлз и Алекс Брод, носивший на своей форменной чорной рубашке крылья Королевских ВВС. Равно как и Дик Беллами, Нацьональный Инспектор, работавший в конторе по соседству, на Коронейшн-стрит: он выступал Парламентским Кандидатом Моузли по северо-мэнчестерскому избирательному округу Блейкли, сей жопе Севера Англии. В юности своей Дик вел жизнь, полную приключений, сперва – юным колонистом в австралийской глуши, затем кофейным плантатором, работавшим среди людоедов в Новой Каледонии. О тех волнительных временах он рассказал в двух своих автобиографических работах: «Подлинные южные моря» и «Подпорченное блаженство в Меланезьи».

Блейкли не заслуживало его света.

В то время Озуолд был по крайней мере на десять лет старше меня. Его корсарское лицо по-прежнему несло на себе некую сорвиголовность и головорезность, а зубы оставались весьма белы и жемчужны. Повернув голову, он явил нам профиль разительно аристократический. Одет был он в двубортный жилет, брюки из серой фланели и янтарный галстук. (Позднее мне суждено было отметить, что янтарный – его любимый цвет, и он частенько пользовался сочетаньями, как то: галстук и бутониерка, – дабы лишний раз подчеркнуть сие непостижимое предпочтенье сего, я бы решил, невыразительного цвета.)

Сидя за меламиновым столом, удобно оперевши левый локоть на граммофонную пластинку – «Музыка для струнных, ударных и челесты» Бартока, – Моузли потянулся к янтарной бутыли «Курицы-пеструшки», органического пива, кое затем и налил себе в полупинтовый стакан. Сделав крошечный глоток, он прочистил горло и тихо, едва ль не себе под нос, молвил:

– Тех из вас, кто присоединится к нам, мы просим отправиться в великое и опасное путешествие.

Слова Моузли прозвенели, яко у месмериста. Он напряг голос и подался к нам.

– Мы просим вам приуготовиться к тому, чтобы пожертвовать всем, но делаем мы сие не ради мелких и недостойных целей. Мы просим вас посвятить ваши жизни строительству движенья Современной Эпохи в сей стране. – Нимало не смутившись, он поплевал на руки. – Те, кто пойдет с нами, определенно столкнутся с оскорбленьями, непониманьем, ожесточенною враждебностию и, вероятно, жестокостию борьбы и опасностию. В обмен мы лишь можем предложить им глубокую веру в то, что сражаются они для того, чтобы одна великая страна жила и вновь пыхала пламенем по всему сов ременному миру.

Он меня обставил.

– Фашизм есть орган души современного человека, коий в конце выведет за собою новую жизнь, странную, прекрасную и сильную. – Моузли договорил и вновь откинулся на спинку стула; на лбу его блестела слабая патина пота. Его далианские усы определенно прихорашивались.

– Ура Чорной Рубашке! – вскричал Томми Морэн, вся его тяжелая бычья голова начеку от безумной радости.

Взрыв аплодисментов, кои засим получил сэр Озуолд, намного превышал те, что всего лишь мгновенье тому достались мне. Наглядней демонстрацьи той пропасти, что разделяла наши с ним силы в то время, до меня и донести было решительно нельзя. Сказать, будто хитрая кровь взбаламутилась у меня в сердце, окажется недомолвкою. Я воспарил от его слов.

Полуопущенными глазами взглянул я на Маргарет Уайт, с коею не усомнился б изобразить животное о двух спинах.

При посредничестве ль Моузли либо без оного, но на будущей повестке дня у меня стояло задать миру колотушек.

Меня насторожил далекий грохот. Для всего окрест звучал он все равно что приглушенный баллистический гром либо же звук ракеты земля-земля, выпущенною некоей мощною, неземною пушкой. Всех в кабинете внезапно утишило бездыханное молчанье. Мы переждали краткие мгновенья, покуда шум сей морфировал и свирепо жужжал по всему зданью. Слышимое нами теперь напоминало мне коварный гул Вальков, прилежно вращающихся на сахарных фабриках. Раскаты росли во громкости, а затем перекатились над нами и растаяли в добром теплом воздухе снаружи.

Мы целенаправленно поглядели на сэра Озуолда, коий при первых выстрелах встал со стула и теперь стоял, слегка склонивши голову, внимательно прислушиваясь, и вся фигура его силуетом выступала точно в центре крюкастого креста, висевшего в раме у него за спиною.

– Ха, Маленькие Иудеи-Целители Химмлера! – воскликнул он, казалось, до крайности удовлетворенный неким внутренним делом. Перемещаясь быстрее, нежели я полагал его способным, он подступил к крупным эркерным окнам. Подняв одну створку жалюзи Уильяма Морриса, он прижался лицом к стеклу. – Они наконец-то выступили. – Он обратил яркие свои глаза на нас, и я отметил блаженную жестокую улыбку, что расселась по всем его чертам, а также и что-то еще, быть может – тревогу, а то и облегченье, чуть не погребенные ширью его блистающих зубов. – Томми! – Он в восторге хлопнул бывшего чемпиона по боксу по широким его плечам. – Der Мазок отправляет извращенье Kristallnacht-а, дабы наш вековечный день сделался ярче.

Наш небольшой отряд осторожно переместился по комнате и собрался вкруг него. Я двинулся к боковому окну, из коего на нашей высоте над городом открывался четкий вид на весь Южный Мэнчестер – в ту сторону, откуда первоначально сей звук исторгся.

Ожиданья наши всего за несколько мгновений возросли до непокоя, и в оконные стекла, кратко лязгнувши, ударил порыв ветра, словно бы резко выдохнутый ртом великана. Я отстранился, дабы избегнуть возможных осколков разбитого стекла, и молвил ближайшему своему соседу, коим, не по стеченью обстоятельств, оказалась Маргарет Уайт:

– Полагаю, Германья и впрямь шлет нам факсимиле.

– Дорогой мой. – Она возложила персты свои на подвязку спермы, что блистала на рукаве моего жакета. Страсть моя удовлетворилась. Еротичности она позволила вкрасться в наше знакомство. Она произнесла: – Ubo sc e va indignatio ulterius cor laceriare nequit, – и слизистый смех ея был заразен, после чего она прибавила: – А рот свой лучше оставили б дома.

В то же верил и я, а потому с напором рек ей:

– Свою родословную я довожу до Нормана Жуаё, прибывшего в Англью с Вильхельмом Завоевателем. А когда «джентльмены Джойсы» приехали в Ирландью в 1172-м вместе с графом Фицджералдом, нас – и многие – звали «Веселыми Джойсами». – Костная любовь звучала в речах моих, ясно даваючи понять, что она меня не смутила. – Цветик, – вновь заговорил я, – человек николи не научается, покуда не страдает и не обжи гается. – Она не ответила, и вниманье мое возвратилось к делам непосредственным.

Прозревал я, быть может, миль на тридцать – туда, где Петушьи Врата смыкала Озонья Радуга, а за ними на зеленые луга и бугры той части Чешира отбрасывали свой особенный свет Даунзы. И вот на глазах у меня, казалось, крохотный живой огонек засветился и затанцовал, и скакнул в ушко радуги, и полетел куда-то в нашу сторону. Я смотрел, как миновал он Арений Холм, затем быстро переместился над Кузничью Дверь и Жабий Проулок, над Купидоний Переулок и Кошачье Гнездо. Где-то в миле от нас он разогнался крутым поворотом вокруг Иисусовой Часовни на Дороге Долгой Складки Запруды. Он приближался и уже достиг Штукатурных Дыр – и тут я различил, что сие горящий человек, с великим неистовством крутящий в небе колеса яростным метеором.

Я знал, что сие еврей.

Моузли открыл свое окно, и меня буквально сбил с ног всепроникающий запах раскаленной карамели.

– Запад придет к Востоку сражаться друг с другом – а не с Хитлером… его существованье позволит им растоптать всю Европу… вероломно лишить Германью всех ее великих ученых… ее передовой технической культуры…

Моузли говорил, но монотонный голос его, казалось, заговаривается. Вниманье мое захватило зрелищем пламенной ткани, коя пробивала мэнчестерское небо ядовитым верченьем – и ко мне, и к центру города.

– Запад будет сражаться за Хитлера… не бросать вызов… не анализировать. Произойдет Новый Порядок Хитлера… не так, как сего обычно слепо желают массы.

Крохотные частицы горячей тянучки принялись заляпывать собою стекло, и я рискнул бросить взгляд на Моузли, который, говоря, не отрываясь взирал на то, что за окном. Его окружали товарищи, тени их подкрашены, казалось мне, даже в ярком солнечном свете, краснеющим угольным огнем. К нему подошла Маргарет Уайт. Слова его парили в воздухе вкруг нас, и тут я поспешно возобновил собственное дежурство.

– Слепой расистский ужас жив в каждом соседе. Гуманизм со своей стороны винит в сем Хитлера… и по той же причине – забыть. Антихрист позволяет как жертве, так и гонителю покоиться во сне. Хитлер… залегает в ране сердца всего человечества.

В тот же миг еврей вспыхнул и обрушился на нас. Кабинет омылся техниколором – тем ярким мертвенным веществом, что так усугубило «Унесенных ветром». Сказать по правде, огнь его был неземен, и души своей ради я отпрянул, однакоже прежде успел заметить то безумное еврейское лицо: оно пылало.

Поскольку я никогда особо не доверял размышленьям моих собратьев, последствья их кончин не влекли никаких во мне угрызений. Одним недовольным меньше будет занимать место, оставленное для тех, кто лучше него, дабы они могли потягиваться. (Мышцы моего плеча дернулись быстрым рефлексом.)

Но с этим парнягой – меня тронуло нечто близкое жалости. Быть заключенным в кокон тянучки, облекавшей собою всю кожу, отчего растягиваются часы, кои ему приходится гореть, – сие демонично. Тут чувство гумора Гран-Гиньоля далеко заходит. (Невольная улыбка вкралась мне на лицо.)

А внутри того огненного болида человек был жив. Ирисочный астронавт повернул ко мне еврейское свое лицо, языки пламени лизали его отвисшие щеки и волосы – он был почти что ал, – а капли карамели и живой ткани кусками коры, вихрясь, отлущивались от него. То изливалась вся его сущностная еврейскость.

А затем, показалось мне, пока он несся, горел и ржал по-над площадью Св. Питерлу, он вдруг почорнел!

Хорошо известен тот факт, что еврей – нестойкое сочетанье множества нацьональностей. Три основные расы на земле бурлят в еврее в первобытном своем противостоянье. В тот миг, когда он с ревом пронесся мимо, меня затопило этим ошеломительным и темным физиогномическим выраженьем. Как бы близясь к сверхвозгоранью, черты его негрифицировались. Волосы закурчавились, губы потолстели и отяжелели; сей талмудический нос его значительно приплюснулся, а глаза, раскосые чуть ли не по-монгольски, бросили в мою сторону обманчивый взгляд назад – и вот уж пролетел он по Моузли-стрит к Садам Пиккадилли.

Стоило еврею врезаться намертво в самый центр Мэнчестера, последовал спорый взрыв.

– Bonisimo! – вскричал сэр Озуолд.

– Горящий еврей на Утке стоял… исходом и кипенью крови истекал, – процитировала мисс Уайт, просеивая свою позицью согласно моей.

Встречной тягой воспламенило улицу под нашей конторой, и клочья деревьев и кустарников, выдранные из Садов Пиккадилли, с грохотом обрушились одесную от нас на площадь Питерлу. Отсеченная человечья конечность, похожая на зажаренную ягнячью ногу, громыхнула о подоконник, и стекла заволокло паром. Я поистине мог слышать, как потрескивает и шипит ее жар. Очевидно, при взрыве погибло довольно людей. Клочки драной одежды, несомые взрывною волной, усеивали всю площадь – должно быть, все портные Мэнчестера до единого теперь имели хотя бы по одному одеянью их работы на открытой выставке!

– Клянусь жизнью моей Тетушки Ады, сие было гораздо лучше Белль-Вю в Ночь Гая Фокса! – вскричал я, после чего тут же пожалел о несдержном своем энтузиазме. В смешанном обществе никогда не годится проявлять свои чувства, а еще и потому, что мне доказать себя покамест не удалось.

Сэр Озуолд подошел непосредственно ко мне.

– Видите, чего достигла ваша подпись! – Он помахал Нацьонал-Соцьялистической бумажкой, несшей на себе мое имя. – И так быстро. Те совершенные существа, что, быть может, известны как Ариософья Арьев, с каждым днем все ближе.

Затем Томми Морэн – я не заметил, как он покидал наше общество, – вбежал в кабинет с иеровоамами шампанского вина под каждою своей увесистой рукою. Бутылки он разместил на столе пред нами.

– Так точно, – приветствовал он нас с теплым удовлетвореньем, сметая на пол собранье безделиц, – теперь Движенье можно офицьяльно крестить.

Пока мисс Уайт извлекала по картонному стаканчику для каждого, сэр Озуолд откупорил шампанское. В каждый стаканчик он налил по доброй полумере. Подмигнув мне, засим он понял свой сосуд.

– За нашего нового члена – лорда Легкого!

Стало быть, одна из моих кличек пристала. Однако то отнюдь не оказалось неприятным варьянтом истинного моего титула. Я тут же принял подразумеваемый комплимент.

– За лорда Легкого. – Маргарет Уайт присовокупила свой стаканчик к тосту и наклонила его в мою сторону. – Легкое Англии!

– Самое Легкое Англии, – сказал Джон Бекетт, подчеркивая мою пророческую функцью.

– К тому ж – предсказанное Легкое Завтрашнего Дня, – понимающе ответил я, и все от души рассмеялись. От призрака горящего еврея поднялась эйфорья. Даже Моузли, казалось, на миг позабыл о своем недобром здравьи и торопливо испол нил небольшую сальсу по линолеуму Харви Марии. Остановился он так же резко, как начал, и погрузился – с психотическою скороспелостию – в тихое мычанье. Мелодию я узнал: «Хава Нагила», вероятно лучше известная некоторым как «Хора».

Едва ли казалось хорошими манерами по такому случаю озвучить ту кличку, что я дал ему, – «Паскудник», – да я и в дальнейшем не стал сего делать, по крайней мере – ему в лицо.

– Товарищи. Поднимите руки в памятливой благодарности Альберту Шпееру, Архитектору Juden-Аэромантии. – «Мик» Кларк говорил тихо, но все мы оценили его одухотворенные слова. Позднее я постепенно стал восхищаться его сангвинической решимостию вопреки преобладающему всему, когда он умирал в Больнице Св. Георгия, на Углу Хайд-Парка, но обрел волю и силу стащить себя со смертного своего одра и заявиться на одну последнюю важную конференцью Движенья Союза. Изумительный человек, невообразимо популярен – он служил Движенью до последних мгновений своей преждевременной кончины.

Будь у нас больше людей такого калибра – тако-же и Озуолдов Моузли, – мы нипочем бы не претерпели утрату Имперьи, утрату Британской Независимости, не стали бы свидетельми подъема Америки в мировом господстве. Настанет день, и бесстрастное историческое сужденье переоценит соответственные стратегические политики Чёрчилла и Моузли. Но покамест тема сия по-прежнему облечена покоящейся на Истэблишменте всепартийной цензурою в кокон тщательно сохраняемой мифологьи.

Вот с улицы снаружи понеслись предсказуемые крики бедствия. Я постепенно пришел к убежденности, что самое практикуемое и ползучее преступленье, остающееся до сих пор безнаказанным обществом, есть безсмысленность. Никогда не бывает нехватки либо отсутствья желающих практиковать сие в особенности злонамеренное преступленье; и как приятна станет земля, лишенная присутствья и преобладающего зазнайства его последователей.

Вот еще одна черта, общая у нас с фюрером. Я рекомендую ее для включенья в свою записную книжку. К счастью, когда Уильям Моррис занимал эти же конторские садки в 1887 году, ему хватило дальновидности украсить их обоями из тяжелейших оческов, кои служили действенным изолятором звука супротив современного мира.

Прежде я проводил изысканья по Моррису в гулких готических залах читательской библиотеки Джона Райлендза на Динзгейте и расценивал его – для своих дней – первостепенным движителем Художественного Соцьялизма. Меня никогда всериоз не впечатляла его лекция «ИСКУССТВО, БЛАГОСОСТОЯНЬЕ И БОГАТСТВА», прочитанная им 6 марта в Мэнчестерском королевском заведенье здесь же, на Моузли-стрит. Выступал он пред почтенным собраньем членов тех высочайших институций: Академии изящного искусства, Мэнчестерского литературного клуба и клуба Брейзноуз, председательствовал мистер Джордж Милн (из «Кендала Милна и Ко.», Динзгейт).

Моррис ронял кровь дюймами, когда он читал лекцьи Соцьялистическому Братству в неотесанном Энкоутсе – том мэнчестерском районе, коий отстоит лишь на ссохшуюся милю от того места, где ныне стояли мы. О жилищах Энкоутса я могу говорить с чугунным духом, ибо не слишком давно мне выпало бессчастье месяц проживать в одной из тех нороподобных хижин, до того маленькой, что лишь люди гномьей касты имели возможность пересекать ее миниатюрные комнаты хотя бы с некоторой степенью легкости. Отдельные улицы там едва ль доходили до двенадцати футов в ширину. Среднее количество мужчин, женщин и детей, обитающих в каждой истлевающей трущобе, по утвержденьям, доходило до шести, однако я был бы расположен увеличить цифру сию до десяти. Окружали сии убогие зданья огромные бумагопрядильные фабрики, их гигантские дымовые трубы тянулись к небесам чорными перстами Сатаны. Воздух был столь темен от дыма и копоти, что даже летом солнце оттуда виделось лишь тусклым красным мячиком; зимою же свет поступал исключительно от газовых фонарей.

Вполне объяснимо подсознанье мое поставило меня в известность, что крупную часть «Рождественской песни в прозе» Чарлз Дикенз написал как раз в Майлз-Плэттинге и Энкоутсе. Уж точно там с избытком было б дифтерии и горящих в лихорадке Крошек Тимов, что носились вокруг его филейной части в сей промышленной помойке.

В тысяча восемьсот восемьдесят третьем «Моррис и компания» открылись по адресу Долтон-стрит, нумер 34, а вскоре после сняли помещенья неподалеку, на Брейзноуз-стрит. Год спустя розничную часть предприятья перевели на Алберт-сквер. К восемьсот восемьдесят седьмому Морриса представлял универсальный магазин «Кендал Милн», но свою контору на Моузли-стрит он сохранил.

В тот краткий период, когда я преподавал Нацьональный Соцьялизм детям Драконьей школы в Оксфорде, Морриса я брал образчиком Гуманитарных Наук. Однако долгий молот анархии уже в то время начинал ковать жизни моей новую судьбу.

Я подступил к старым обоям Морриса под «тканый» чинц и чувственно провел руками по их невротическому цветочному узору, коий вполне уместно служил точным визуальным образом моего состоянья рассудка в тот день.

Когда день роковой на тя падет —

Без страха и без боли отойдешь.

Намеренные лизки и стоны, сплошь нескромные, продолжали вторгаться снаружи от человечьей шелухи, и резкие перезвоны колоколов неотложек едва ли притупляли их нежеланное присутствье.

Над звуками умиранья начали разноситься сумасшедшие йодли – столь по-Джимми-Роджерзовски горько-сладкие и манящие, что меня вполне соблазнило ответить им тем же. Но я в итоге передумал.

– Вам понравилось?

Я выводил чарующую сарабанду еротических грядущих для Маргарет Уайт, с коей теперь сделался грезливый вид насыщенной наложницы, особо в лице и глазах ея. Я знал: масла ея сочатся. Моя рука коснулась ея обнаженного плеча и, казалось, утонула во плоти ея, снимая руно кожи, вен и костной ткани самого ея бытья.

И вновь еротическое сие отвлеченье предоставило мне счастливую карию в денной драмме.

Внезапный поклеп запоздалой крови измазал ближайшее к нам окно и отвлек мои помыслы.

Меня затопляло удовлетворенье. Я ухмыльнулся. Вот акустика, в коей родился я.

Зубы мои непроизвольно стучали.

Во мне был Посланник Завета, и я на посту своем бдел.

Но вот Моузли наконец подошел и стал со мною, соединив свою руку с моею, как Генералиссимус роскошного борделя.

– Мы услышали бой копыт истории, – доверился он мне на ухо. – Яростное приятье жизни как она есть.

Богатые то были слова, и во мне взыграло ретивое.

– Мир станет одним громадным лазаретом. – Сим я цитировал «Фауста» Гёте – книгу, к коей, как мне было известно, он питал нежнейшее почтенье.

Распутав наши руки, он обошел вокруг и встал предо мною, глядя прямо мне в лицо. В сомненьи возложил он обе свои простертые длани на плечи моей тужурки. Непосредственно адресовался ко мне громким своим и блаженным голосом, а глаза его смотрелись мандрагорьи[6].

– Сверхчеловеки в громаднейших масштабах могут делать такое, на что человек способен лишь слабо и изредка. Боги не устанавливают нравственных планок, ибо делай они так, то были б ничем не лучше человечества. – Он, казалось, покачивался и перескакивал предо мною с носка на носок, подчеркивая, что одна его нога по крайней мере на два дюйма кратче другой.

Я намеренно осмелился процитировать неверно:

– Отчаянье, примиренное с жизнию сквозь смерть. – Но всем его существом двигала радость. Дар языков обуял его. Речь пророчески сыпалась с его уст жестким фрагментированным манером, его слова вновь разжигали ужасы Давилки Билла в нашей маленькой группе – разумеется, за исключеньем меня.

Засим Томми Морэн, сей человек вполне медвежьих аппетитов, промокнул чело, отяжелевшее от неритического пота, и заступил за спину Моузли, нависнувши над ним оградительным гигантом.

Некто некогда просил меня сравнить Озуолда Моузли с любою предшествовавшею фигурою в английской истории. Но ни единого человека, ему подобного, не жило николи и не ступало по сей зеленой земле, да и никогда не будет.

Я в те поры был – и некая часть меня остается поныне – человеком Моузли. Естьли я во что и верую, то сие – моузлизм. Я верил в человека, не в гиперболу. Верил в его честность, его искренность, его цельность, его способность, его виденье. И потому, что я во все ето верил, и потому, что всех остальных политиков я считал в сравненьи неполноценными, я был убежден, что преданность моя истинна и не растрачена впустую. Моузли представлял собою прошлое, располагал пророческим виденьем будущности и сочетал то и другое браком в новой идеологьи. То, что Истэблишмент отрекся от него, было и остается величайшею трагедией Англьи.

Взгляды наши не размыкались, а голос его тонул во мне, я ж меж тем чувствовал, будто кожа моя посинела. Не могу нынче припомнить его слова в точности, ибо со мною случился Имперский приход. Но суть была в том, что Хитлер засылает эти конфетные ракеты как прелюдию к Окончательной Программе. Они возвещали собою Чернобыль иудаизма и освобожденье Англьи от ее стискивающих оков.

Он доверительно сообщил мне, что переналаженные ракеты «Фау-2» выпускаются с огромной базы, выстроенной на перекрестке Nord-Sud-Achse / German-Strasse в новом Берлине, спроектированном Альбертом Шпеером. Запуск ракет символизировал рождение Германьи – новой Германьи. Я был прав, сказал он, когда понял, что еврей – знаменье. Война объявлена, и телеграмма Химмлера доставлена в Мэнчестер. И впрямь, по одному еврею отправили электронной почтою, так сказать, во все основные города Альбиона.

– Как ето? – произнесши себе под самый что ни есть нос. – Вы как сие выяснили? – Уже громко, стараясь заглушить скепсис в своем голосе.

– Волною Гридли… – Моузли, освободив меня, гордо указал жестом на крупный и современный беспроводной приемник в стиле Arts Decoratifs, похоже, встроенный в алебастровую статую «Parzival» Вольфрама фон Эшенбаха (ставшую основою для музыкальной драммы Вагнера «Парцифаль»). – …что изначально применялась Дейвидом Иннесом и Эбнером Перри для установленья связи между Пеллюсидаром и Барсумом, а также между собою. Однако теперь Химмлер применяет Частотную Полосу 666 передатчика, дабы отправлять нам шифровки. Ето наше ухо в Германьи. Я регулярно беседую с Химмлером, их министром пропаганды – прекрасный он человек, играет на скрипке и в игру, близкую к его персям. Именно херр Химмлер вручил мне извещенье о Миную щей Смерти.

– Ето как?

– Как ето? – передразнил он, отнюдь не зло, но, скорее, дабы предъявить мне дистанцию меж нами. – Вы явно не читали «ЧОРНУЮ РУБАШКУ» со всем тщаньем, Легкое Мое.

Говоря, он смотрел на пылающий угль; щеки его рдели, а в глазах, казалось, отражалось вздымающееся пламя.

В глазах тех виделось тавро негодяйства.

У греков есть такое слово – ФОБОС: ужас. Моузли, когда на него снисходило вдохновенье, умел сгущать фобос в живом воздухе окрест себя. Я наблюдал проявленья такого на недавних митингах Движенья – в спортзале Бэттерсийского Политехникума, а также в Колледже Св. Игнация Лойолы, заправляемого иезуитами, в Стритэме. Там mal occhi Моузли бродили по илотической массе его последователей, а его неустанное браггадочьё призывало нас к Поттавоттамийской эректильности. С тела его, казалось, струились краски Кассандры.

Кратчайшее расстоянье между шутом гороховым и господом богом – радуга.

Сцены, не весьма отличные от шумного веселия и бездумных манер окружавших меня, подумал я. Великолепный Томми Морэн смылся ко мне поближе. Потряс меня за руку (снова) и убедительно заговорил о «Чандалах» и их воздействьи на Рэмзи Макдоналда и Херолда Макмиллана, об их растратах средств Соцьялистического Союза и неподобающей спешке, с коей они влекли нас в очередную мировую войну. Он был искренен, однако наивен, и я дал устам его передохнуть крупным стаканом виски «Ранние времена».

Дабы придать нашим жизням смысл, всем нам приходится кого-нибудь презирать. Рассматривать наших собратьев как существ доброжелательных есть расписываться в собственной бесполезности.

С беспечною легкостию Томми вновь наполнил стакан, а после, несмотря на тик, коий подергивался в углах его рта, медленно опустошил его.

Теперь мы разговаривали в общем, один с другим, – и тут слышимы стали приглушенные перезвоны человечьих пыток. Исходили они из-за толстой дубовой двери, уводившей в прихожую конторы.

Дверь неистово распахнулась, и возник какой-то старый хрыч, сопровождаемый несколькими личностьми и весь облитый серыми теньми. Посреди сей группы удерживалось нечто, принятое мною поначалу за громадную бритую собаку: бледная кожа вся исполосована была почти что раскаленною кровию.

В старике я признал мистера Бена Браерли, секретаря Соцьялистической Мостонской Ложи, чье место встреч по адресу Мостон-лейн, нумер 325, – Имперский Дворец Метропольи – я не так давно посещал.

ИДМ, как его называли местные, располагал причудливою репутацьей: в нем пропагандировалась политическая риторика, а само помещение также служило Зинематоном (сиречь «блошатником»), специализировавшимся по дешевым вестернам, демонстрируемым на его большом Кинематографическом экране.

Заходишь туда – и выезжаешь.

Стоило мне взгромоздиться на сцену ради произнесенья своей первой речи, меня тут же сбило с панталыку зрелище стен, увешанных огромными обрамленными фотографь ями (многие автографированы) Джонни Мэка Брауна, Роя Роджерза, Улюлю Гибсона, Заката Карсона, Чарлза Старретта в роли Пацана Дуранго и Джока Махоуни в роли Хребтового Объездчика.

Натиск нежданных и новых условий никогда не ошеломлял меня и не парализовал. Николи не медля воспользоваться ситуацьей к собственной выгоде, я просоответствовал случаю и сымпровизировал речь, кою впоследствии опубликовал под заголовком «СОЦЬЯЛИЗМ, ШПОРЫ И ЗВЕЗДЫ ПОЛЫНИ» в «Обзоре англоведенья», где текст появился в соседстве бессовестного антисемитизма Хилэра Беллэка, Г. К. Честертона, Хенри Уильямсона и Уиндэма Льюиса.

Казалось, миновало беспредельное время, покуда Бен Браерли с компаньей не спустились по лестнице и не вылились в центр комнаты. Возбух тихий ропот удивленья.

Как бы в опьяненьи, сам Моузли, сызнова воссев и опершись спиною о рояль, одну ногу закинул накрест на другую. Вяло воздвиг он свой стакан на клавиатуру.

Бессчастный тяф донесся от собаки, и я убедился, что первая моя оценка не оказалась ошибочна. Собаку и впрямь побрили – не слишком-то и тщательно притом. Хотя существо сие определенно принадлежало к семейству песиих, туша его, габариты и чистый делюкс, им излучаемый, придавали ему внешность мутанта-альбиноса, однако отчего-то доброкачественного и беспомощного.

Собак я всегда опасался. Они чуют во мне женское. Хотя с сим зверем мне не было нужды осторожничать, ибо в глазах его ясно читалась смерть.

Я ожидал бы крокодильих глаз – ну или же исполненного ненависти красноокого взора адской гончей, рожденной в Гадесе. Однако существо сие бежало привычного. Зеницы его были – и сие единственные слова, приходящие мне на ум, – душевны, матерински. Двигались они медленно, яко сама земля.

У зверя в шее имелся кровавый взрез шести дюймов глубиной – и до того ароматный, что я чуть ли ни ДНК в нем различал; жидкость, истекавшая из разреза, была столь же янтарна, сколь нектар органического пива «Златое наслажденье». На макушке зверю оставили единственный клок шерсти, и вялый власяной локон, накрепко запеченный кровью, свисал на лик его и лип к переносице его морды.

– Сей вот еврей еврея укрывает. – В голосе Бена Браерли звучало удовлетворенье. Он потер песье плечо ладонью. – Он внутри, надо, чтоб вышел! – Мистер Браерли не был ни жестоковыен, ни недолжным манером мягкосерд, но его призванье – механик красителей – вызвало у него подагру еще в раннем возрасте, и терпенье его имело строгие пределы. Из твидового своего пиджака он извлек тощий клинок и вбуровил его собаке в бок. – Сие за отца, будь он мастифф иль лабрадор, кто согрешил супротив Создателя в блядской утробе твоей мамашки.

Всего секунды спустя из собачьего межножья отхаркнулась сине-карминная пудра – кучевым грибом, коий медленно растекся к потолку, где исчез в фейерверочном облачке радужных красок.

Собака резко испуганно засопела, после чего, откинув назад плечи, словно сбрасывала с них оперную накидку, подалась пригнутой головою вперед. Из пасти ее исторгся пронзительный высокий вой, и сама она вскочила на задние ноги, возвысившись над людьми, а на челюстях ея вспенился тухлый синий коагулянт. Выгнувши назад могучие плечевые мышцы, стряхивая с груди крупицы крови, обнаживши ряды-близнецы изувеченных сосцов. Из сих готовых сосцов, возбужденных средь рябых ореолов, сочилось млеко зеленоватого оттенка мазка.

Внезапное сие движенье явило мне крупное, растянутое беременное пузо – белей даже всего остального мерзкого ея тела, – а что еще любопытней, явило и значительное количество крови, что изрисовывало сей живот наподобье вильчатой орхидеи, взбегавшей набрызгом вверх от щели меж ея ног.

Действия мои были необдуманны и в целом подстегнуты, а также, ощущал я, ожидались всем сборищем. Быстро выхватил я бритву с костяною рукоятью из ленточных ея ножен в моем кивере и одним решительным взмахом кесарнул сие непристойное брюхо от нижней ключицы до мисс Возложихуй, высвобождая пенистый стюдень, что ринулся вперед, аки масса переработанного мяса – «горячесобачьего» или же «спама», – и густым пудингом веществ осел мне на ляжки. И тут еврейский карлик – Хорла, – распространяя вкруг себя единственный свой защитный костюм из менструальной крови, шагнул, ноги-враскоряку, из раззявленного сего живота с видом Мейфэрского манекена на «La Grande Jatte».

– Хорла, Хорла, Хорла, – зашепталось ужасной литанией все общество.

– Сегодня средь вас явился человек чести. – Хорла встал, увещевая нас в своем ярком шевелящемся наряде. – Шапки долой, истинно реку я вам, долой шапки пред тем, кто вас несоизмеримо превосходит! – Сей мелкий entantret, сукою рожденный, мог бы давать Моузли уроки спеси.

Тут на собаку приступами напала дрожь. Ливер мортис, цвет смерти, подпалил красным ея ляжки, и она улеглась в собственном своем пролитом мясе, безмолвная и каталептичная.

Чтоб быть уж до конца справедливым и точным, не вижу причин тому, что акт убийства может вызывать у кого-то отвращенье. Сие так же естественно, как осведомляться, который час. В сем мире существуют сериозные количества людей, заслуживающих того, чтоб их убили. Не то чтоб людьми они были плохими, нет – они просто-напросто есть; безотчетно бесполезные, они преследуют свои бессмысленные интересы: огородничество, романтические отношенья, стряпня, отпуска, спорт. От их способности к банальному спирает дух. И кого после сего будет удивлять растущее число убийств? А какие еще практичные решенья есть у вас? Факт остается фактом: большинство людей не заслуживает жить.

Неотвратимость конфликта.

Люди меня упрекают в том, что я не проявил большей твердости. Как будто бы ето я, в своем пальто с золотым позументом, нес ответственность за Kristallnacht. Не зевать, как не зевает львиный зев! – der Jude был моей бинарной оппозицьей. Сие сохранилось в истории, и я не стремился сокрыться от импликацьи. Жизнь никогда не бывает проста. Я же не Сэмюэл Бекетт, кто прятался в «свободной Франции», яко мудь. Когда меня приперли к стене, билетик, врученный мне, нес на себе названье пункта назначенья: «Ручей Поттоуотоми», тисненье красным. Но мне ведома была и реальность повозвышенней – Предприятье Элиминацьоналиста. Видите ли, я унаследовал источник пагубных свойств der Judes – дегенеративных, дегенерирующих и деторастляющих – и к тому ж носил святой мундир.

Из моей репутацьи проросло общее удовлетворенье.

– Пред вашим достославным несравнимым – сымите головной убор, – повторил Хорла непосредственно мне; голос, исходящий из столь малого существа, тамбуринно звучал в стиснутых пределах нашего кабинета.

– Разумеется, – ответствовал я, не делая ни малейшего движенья к своему киверу. – Вы совершенно правы, – рассмеялся я. То было начертано в снегу.

– Так, значит, я – среди саврасов безуздых! – Трепетливою листвой кровь спорхнула с Хорлы. – Тогда, забулдыги и беспелюхи, прошлое почти что выскользнуло из реальности.

Существо, казалось, слегка отвлечено такою сценою, да и кто его за сие упрекнет? Окружающая почва под ногами представляла собою бойню в миньятюре – полный фейский прудик крови и кости, восторг моей души. Материно дыханье по-прежнему зримо висело в воздухе. Онемелый и верблюжьеокий, мистер Браерли стоял поблизости. Двое из сопровождавших его неблагопристойно лишились чувствий и лежали в помоях, скрестивши длани.

– Вас должна заботить лишь поэзья настоящего. – Моузли небрежно откупорил банку поносного пиваса «Калвертс целиком», осушил половину ея содержимого громадным глотком и обратился ко мне: – Не так ли?

Он думал, что во мне найдет прозелита. Но в тот миг целям моимболее подобало молчанье.

– Говорят, последний танец – лучший. – Маргарет Уайт взяла с «тантала» хрустальный графин с бренди и извлекла из него пробку. Она разделила крупные порцьи его средь нас всех, добавляя аэрированную воду из газогена.

С Маргарет Уайт я намеревался отправить Навуходоносора на вечный выпас.

Хорла открыто нес на себе сиянье братства и доброжелательности. Я принял у мисс Уайт стакан, ахнул от бренди-сырца и произвел шаг вперед, словно бы взыскуя понимающей публики.

– Существует только что Опубликованная Книга (упомянутая в «Acta Eruditorum»), в коей Автор ее (Вихард Вальвазор) сообщает, будто некий венецьянский ЕВРЕЙ надоумил его (токмо он не последовал тем Наставленьям), как создать Волшебный Бокал, коий будет представлять любую Личность либо вещь сообразно его возможному пожеланью.

Постепенно, по мере того, как все больше собачьей крови покидало коренастое власатое тело Хорлы, существо сие являлось нам. Под опускающимися лигроиновыми лампами, кои, расположившися в сей части комнаты, подале от окон, не гасились, мопсовая глава его, казалось, вся покрыта щетиною медленно шевелящихся неотесанных влас. Зеницы воровато бегали под костным лбом, нависавшим над еврейским клювом. Не то чтобы нам требовался ключ к его происхожденью. Стигмы жида ясны были во всех его чертах.

– Естьли Кудесник посредством Зачарованного сего Бокала на такое способен, то через содействье Беса может он вынуждать и ложные Представленья о Людях и Вещах отпечатываться на Воображеньях околдованных Личностей; Кровь и Дух женщины, оплодотворенной БЕШЕНО-ПСОМ, тем самым отравляются сими странными Впечатленьями, между прочим производимыми на Воображенье: пусть введут кого в Комнату, где имеется Глядильное Зерцало, и он (будучи к нему подведен) не токмо скажет, но и поклянется, что видит ПСА, хотя по правде говоря, никаких ПСОВ может и не быть окрест него на 20 Миль; и не возможно ли тогда станется ПСАМ АДА отравлять Воображенья ничтожных Существ с тем, дабы все они поверили, а также поклялись, будто подобные Личности наносят им вред такой, что никогда прежде не наносилось?

Выраженья благорасположенья, улыбчивого замешательства и общего удовлетворенья, наблюдаемого на физиономьях присутствовавших, казалось, понудили Хорлу на миг умолкнуть.

– Слыхал я и о Зачарованной Булавке, что вызвала Проклятье и Смерть у многих десятков невинных Личностей.

Никаких предсказаний касаемо моего собственного положенья мне не открывалось. Я б извинил явную неучтивость, допущенную на основанье выполненья общественного долга. При словах его что-то проникло ко мне в кровь.

– Вот вам, – растолковал я своим лезвьем, уже приуготовившись развить позицью свою.

Существо предерзко вышагивало предо мною, по-обезиании, ноги распялив на кавалерийский манер, и тут вот, словно бы призванные божией дланию, все волоски на теле его заизвивались и завизжали индивидуальною своею жизнию, разумной, грубой и закоснелою.

Волоски у него на груди корчились и бежали, словно внезапно в постели плоти потревожили гнезда гарцующих пауков, скученные гроздиями по тысяче.

Кровоточивая расселина разверзлась от грудины до основанья живота, грудь вздыбилась вперед, и тварь затряслась в шимми. Все в комнате содрогнулись от ощущенья deja vu – и с опаскою ждали развертыванья и опустошенья всего его существа.

Все шире и шире зияла рана на груди, и вот уж Хорла откинул мускулистые руки свои, и его безумное лицо бродяги ощерилось. Розовая плоть зацвела на его теле, выталкиваемая изнутри.

Поначалу рана выглядела огромным распускающимся теп личным цветком, тропическим в своих взрывах розового. Я привык уж к выпущенным наружу внутренним органам множества людей – они были пойманы и обнажались острьем моего клинка. Но никогда не бывало ничего такого феатрального, настолько волшебного, как сия вундеркиндная выставка внутренностей. У Хорлы вещество все более порождалось и стремило все больше и больше плоти из его нежной розовой сердцевины.

На внешнем периметре раны образовались грубо вытесанные потертости, а корки толстой рубцующейся кожи вздымалися стенами и обрешетками вокруг раскола. То была плоть, однако поистине она более напоминала грибницу – с десятками свойств лисичек, сине-зеленых строфарий и иудиных ушей (hirneola [auricularia] auricular-judæ), кишевших предо мною. Периметр его усеивали фиброзныя чешуйки, собранныя в концентрические круги. Главное плодовое тело выглядело мягким и желатинным. Споры розовы. Легкое умбо, цветом зеленое, склизкое и покрытое белыми чешуйками, влетело в сворачивающуюся в форме воронки складку, и глубокие желточно-желтые шапочки в ярости пустилися в пляс. Все ето выглядело вполне съедобным и даже вкусным, пока толпилося веером из сей прихорашивавшейся груди.

Во всем етом виделось нечто знакомое, и я покамест не мог определить, что именно. И лишь когда из вершины рвущегося наружу розового вытолкнулся колоколообразный бугор и завис, я признал во всем сем явленье громадное перегретое влагалище.

Из разверстой груди Хорлы меня охватил и подхватил тонкий сквозняк экзокринных выделений, а с ним и зловонье глубочайших океанов; столь возбуждающее дыханье так сосре доточивает ум.

Хотя естьли уж совсем по-честному, должен записать здесь, что, как впоследствии сие признали мои коллеги, они никаких подобных ароматов не ощутили.

Пялясь в исполинское сие влагалище, я припомнил, что евреи считают бога оком, кое следит за ними с небес.

Обильным совместительством с заламываньем рук сие маленькое бесподобное существо подвернулось мне под замах, вонь упреждала его, а сей шелест предательских волосков делал присутствие его заметным для моих нерестов.

– Дзинг-Дзанг-Дзинг…

Перепев гласных вознесся от сего неприязненного чудовищного еврея, затем в нем взбурлили несколько диалектов. Он согнулся, но проявлял рвенье. Как старый фетишист Манг-Батту, по-крабьи подковылял он к моей талии, и шопот некоего отдаленного чужака угрожающе исторгся из его рта.

Я хихикнул его лепету.

Затем голоса наши слилися неподобающим дуетом. Глубокие натужные рыки вызвались из горла моего, зычно выкатываясь наружу, но ни на миг толком не заглушая щебет и мяв, слетавшие с восковитых уст сего человечка-дзикининки. Голос его взорвался неземно громким фальцетом, от коего все собравшееся общество прикрыло уши; их осадило нереальностию его странности.

Такое я мог бы претерпевать всю жизнь; доппельгенгерским каскадом йоделов ему ответил уже мой голос, подрихтованный до такого уровня, коий на миг означал, что меня покинуло все разумное и человечье.

Действовал я с расторопностию и енергичностию – ядовито вогнал свое лезвье в десны Хорлы и вспорол их поперек и вниз, отделяя зубные нервы и куски языка, тщательно, как токмо мог, избегаючи совокупительного разреза у него на груди. Голова Хорлы – щетинистая, словно у новорожденной обезианы, – вскорости покрылась вся яркою жидкостию, на сей раз – его собственной кровью, красной, яко обувной крэм.

Согласно китайским верованьям, кровь карликов обладает волшебным свойством – являть божеств, незримых даже после заклинаний.

Хорла кратко оборотился к сэру Озуолду, и раздавшийся голос полнился болью и звучал до жути музыкально. Слышалась в нем сия извращенная аскетичная нотка, сей надрыв восхищенья и дерзанья, и дух приключений, коего Сыны Сатаны достигают не менее, чем Сыны Христовы.

Моя бробдингнежья рука схватила его за голову и медленно отогнула ее назад. И вот я уж взирал меж раздвинутых губ, измаранных индиго. Приступ страсти буровил меня, словно б я был спящим в кошмаре. Губы, зависшие под моими, преобразилися в роскошные уста Маргарет Уайт, зовущие и сцеженные для моих целей. Подобная мишура обмана была мне небезызвестна.

Я расстегнул молнью еще одной бритвы и вогнал исподтишка ея поглубже, но, казалось, сталь врывается в жизненные вещества Хорлы целую вечность. В итоге меня вознаградил соблазнительный щелчок позвонка, и серая щепка ключичной кости выкарабкалась по шее на волю, развертывая клинышек кожи и шерсти. Я набрехал ему в рот, окуная лезвье и выная его, словно бы опустошал ведерко хирурга. Хорла был мал, однакоже могуч и львив, но в конце сдался мне, яко дитя, сложившись мне в объятья. Я смотрел, как тускнеют его глаза – из такой близи, что их мог бы закрыть единственный щелчок моего большого пальца. Сиплые рыки и высокие вопли мягчали до плача и бессвязных слогов. Вновь выпрямляясь – а бритвы мои уж накрест упокоились в моем кивере, – я с обожаньем глядел на труп Хорлы.

– Ну вот, со щенком и гнусом покончено, – постановил я.

– Предложенье принято, – резко заметил Томми Морэн с бодрым одобреньем.

– Так сие ж Домовой… – в подтвержденье вскричал Бен Браерли, – …а вовсе никакой не Христианин. Вы на шерсть токмо гляньте – вся кустистая и торчком, неестественно сие.

– Что? – Я рассмеялся ему в лицо.

– Вот ето обезиание потомство Ужаса Гаргунтюа, – он показал на Хорлу (дабы совсем не ошибиться), – поражено было тою прелюбопытнейшей хворью гипофиза, кою эндокринологи прозывают акромегалиею.

– Ну и как? – уточнил Джон Бекетт.

– Что-то сильно не так с одной из желез внутренней секрецьи, – подтвердил мистер Браерли. Утвержденье его звучало убежденно, но я по-прежнему пребывал в скепсисе. – Рост костей выходит из-под контроля и тем порождает… уродство.

Казалось, на сем всё.

– Im Westen Nichts Neues[7], – произнес я.

– У него нет времени Стоять и Пялиться, – подчеркнуто рек мне сэр Озуолд. Что, должен признаться, мне в тот миг никакого удовлетворенья не даровало.

Моузли теперь располагался у окон. Плотно сжатые облака вздымалися, подобно парусам пиратских галеонов у него за спиною, и я рассеянно следил за их перемещеньем, а они прорастали шишками и истекали сливками по всей синеве небес. Я действовал решительно. Но вот Моузли уже стоял подле, и лицо его накинулось на мое. Для воздействья я собрал все свое вниманье.

– Теперь, раз вы уже в Реестре, – беспрекословно заговорил он, – быть может, мы бы могли предложить вам пост, более подходящий для ваших талантов? – Он кивнул Маргарет Уайт. – Вы так не считаете?

– Считаю, – ответствовала та, глядя на него пламенным взором.

Моузли расхохотался и сказал ей:

– Вы б лучше хоть немного румянцем залились.

Я оправил на себе гусарский кивер.

– Имейте в виду, прояви́те немного собаки-на-сене, – обратилась ко мне Маргарет без единого следа затаенной ненависти.

– Вот вам пожалте, – с нажимом сказал мне Моузли. – Стратегия моя проста и обычна. Можете начинать вещанье с нашей радьостанцьи в Челси в ЧОРНОДОМЕ хоть тотчас. – И опять-таки, со всем мыслимым товариществом Моузли возложил на меня свои длани. – Миллионы жаждут узнать о Нацьональном Соцьялизме – они и станут вас слушать. Жажда нацьи велика, и естьли я не ошибаюсь, вы и есть тот человек, кто передаст наше посланье английскому народу. Сей медоточивый чарующий ваш выговор в итоге останется в выигрыше, я уверен, как он уже покорил здесь Маргарет. Вы станете легендою британского радьо.

Вновь я не ответил ничего.

– Что скажете?

Безошибочно сэр Озуолд сызнова прочел мои мысли.

– Правительства станут бояться вашего влиянья, средства массовой информацьи назначат вас на лордство. Естьли за вами будут стоять Нацьональные Соцьялисты, Хитлер – как придворный благодетель… – Он приуготовил меня для удара исподтишка, лисье личико его взблестнуло великолепьем, и я затаил дыханье. – …а за спиною у вас – «Громилы» Моузли, то как же вам не преуспеть?

– Как же вам не преуспеть? – верным эхом вторил ему Томми Морэн. На его массивном лице сияло ожиданье.

Вопрос был риторическ, но я незамедлительно ощутил, что Моузли прав; радьо станет моим фортэ, оно подобает мне, аки пресловутая перчатка, сие идеальная среда для распространенья моей конкретной проповеди Нацьонал-Соцьялизма. В выступленьях пред публикою я преуспевал, я мог трубку самого Диавола раскочегарить до восторга, и телевиденье в самом деле способно было точно отразить мою витиеватую личность; однакоже в той среде всегда собиралося чересчур много мартышек, отвлекающих от сути моего посланья. Радьо же даст мне возможность затронуть душу нацьи непосредственно. Есть нечто духовное в бестелесном человечьем голосе – он сосредоточивает ум; Сэмюэл Бекетт сие знал.

Йозеф Геббельс, человек со Всесторонними Устами, родившийся в деревеньке Убах-овер-Вормс, в Голландии, обуздал разлив помойного презренья к das]udentum на «Станции РайхРундФунк» силою своей личности и соблазнительным свойством исключительно своего голоса. Что получилось там, получится и тут.

Стать Мистером Радьолой – здоровая амбицья. Голос мой – мое состоянье и предстоянье, в сем я издавна был убежден. Моя политическая карьера может устремиться вперед на широкой спине бархатных слов к дверям самого Парламента. На сей земле, пред микрофоном никто мне был не ровня.

Я улыбнулся своему наставнику. Его мера сего мгновенья была моею, и я произнес то, на что он рассчитывал.

– Я перекрашу тоскливо-зеленую Англью… в германскую киноварь.

Глава вторая

Кожная Ткань размышляет о летучих еврейчиках и пурпурном нимбе в Гудливом обществе фарфоровых рук

Ваш покорный прогуливался по Кингз-роуд в «гудливом» обществе мистера Гаса Гудуина, первейшего и лучшего рок-н-ролльного диск-жокея Англьи (золотое солнце «Люксембурга»), и Джека Гуда Неподражаемого, первейшего продюсера «Би-би-си» и того человека, чьи предпринимательские таланты вывели рок-н-ролл на английское телевиденье (в последовавшем пароксизме щедрости он показал медлительным американцам, как надо делать роковое телевиденье). Приятное общество всегда будило во мне лучшее. Кожа моя светилась ароматом спермы и апельсинов. На голове моей сидел аскотский цилиндр из спелой клубники, забрызганный тонкой паутиною семени, и в небе сияло солнце размерами с шестипенсовик. Стоял один из тех дней, когда жизнь была гудлива. Я заставил своего портного вшить дюжину раскрытых бритв мне в брюки, жилет и пиджак чорно-златого моего костюма; еще дюжину приклеил я «коровьею жвачкой» к коже моего тела.

В одежном магазине Джонсона («Ла Рока»!) на Кингз-роуд, где родилась крутизна в стиле Пятидесятых, я приобрел кое-каких вырви-глаз Кошачьих шмоток, а тако-же золотой-с-серебром сюртук Николь Фархи. В «Хэрродзе» разжился синею отделкой и рубчатою шелковою лентой на окантовку раскидистых лацканов. На Джермин-стрит – ремень в итальянском стиле с декоративными серебряными звеньями. Чорный барочный шелковый галстук от Версаче (носимый двойным уиндзорским узлом) я купил у «Тёрнбулла и Эшера»; а чорные камчатные брюки в тон – у Харви Николза в Найтсбридже.

Не поймите меня неверно. Чорную рубашку я носил с гордостию. Так же, как ношу я свою кожу. Для меня это естественно, как собственные зубы. Но в тот день, когда небо было цвета раскрытой пизды, я чувствовал обостренность в роскоши. Свежесть обновок требовала бойкой прогулки, и спутники мои не отставали, оживленно дискутируючи. Нас сопровождал приятный ветерок летнего утра, и мы пробиралися средь кишащих толп.

За исключеньем пристрастья своего к рок-н-роллу, спутники мои были людьми полностию самодостаточными, до крайности непохожими друг на друга. Гас – веснушчатый двадцатиоднолетний кокни, наглый и бурливый, одет, яко юный мальчик-медвежонок. Я благоволил юношескому его богоборчеству. Не так давно он объявил в эфире, что большинство пластинок, транслируемых по «Би-би-си» – «дрянь» и позор для всех, связанных с сей корпорацьей. Заявленье сие, разумеется, привело в ярость лакеев, правящих нашим нацьональным радьо. Большинство людей сих неспособны управляться и с «Вурлитцером». В ответ Гас объявил, что отныне каждая седьмая запись, каковую он ставит в свою программу, будет Джерри Ли Льюисом и его скачущим фортепьяно. В то время я опасался, что дни его как лучшего нацьонального диск-жокея сочтены. Что, как оказалось впоследствии, так и стало.

Несколькими мгновеньями ранее мы покинули нумер 165 по Кингз-роуд – один из самых знаменитых адресов Лондона.

Всеми честными гражданами именовался он «ЧОРНОДОМ» и представлял собою войсковые казармы Нацьонал-Соцьялистического Движенья, а также штаб-квартиру сэра Озуолда Моузли.

– Незримые Миры, – произнес я, улыбаясь своим спутникам. – Кто сказал?

Джеку исполнилось двадцать семь: бывший баллиолец, служил он президентом Драмматического общества Оксфордского университета (я там его встречал, когда преподавал сам). С классическим образованьем, он бегло говорил на латыни и мог по требованью цитировать Горацья и Овидья целыми пассажами. Силы свои он испробовал как актер на феатре («Отелло», «Макбет» и протчая), но его честолюбивый замысел, как он сам мне признавался, – ставить самому, в чем, я полагал, он преуспеет.

– Существо, назначенное сверху. – Джек фразировал свой ответ лаконично. – И много же мне толку от сего.

В своем пиджаке с узором «песий клык» он собою представлял прекрасный пример того типа, каковой Моузли называл «воином-поетом» или же «Человеком Глубокомысленным»: такой способен как мыслить, так и действовать.

– Кого-нибудь тянет к шипучке и «славе никербокеров»? – Довольно неотесанное лицо Гаса расплылося в выжидательной ухмылке. Он остановил нас подле одного ирландского молочного бара «КОРОВКА МУ», что во множестве расплодилися по всей Кингз-роуд в ответ на подхлестнутую Слоунами горячку алкогазировки. У сего конкретного заведенья над дверью имелась гипсовая статуя мальчика-горниста из «Фианны» – он играл Отбой. У того бара, что располагался в соседнем квартале, как я сухо отметил, надвходным украшеньем служил гроб, затянутый Триколором.

– Не сейчас, Гас. Змея ползучая[8] свилася у меня в кишках – а все из-за стряпни Либлинг.

Либлинг была очаровательною супругою Джека, на кухне – вполне состоятельной. Я сам, Маргарет и сей балабон Лэрри Парнз накануне вечером отужинали с ними в их квартире у Финзбёри-парка – отмечали грядущий переход Джека на «Эй-ти-ви». Подписали выгодный контракт, какой предоставлял ему полнейшую автономию в его передачах. Так уж совпало – либо таков был великий замысел, – что ему в следующем месяце суждено было записывать свою первую программу на Студьях «Би-би-си» (для использованья «Гранадою/ Эй-ти-ви») на Дикенсон-роуд в Рашеме, Южный Мэнчестер. Гас должен был выступать как «mein шпрехшталмайстер» программы, а я там служил доппельгенгером Алана Фрида.

У студий тех была своя история – и в ней я за годы сыграл некоторую роль. Первоначально там располагались церковь и школа Уэзлианцев, но Джонни Блейкли, владелец сине-феатра из Уоррингтона, переоборудовал их в единственную сине-производственную компанью на Севере Англии – «Сине-студьи (Мэнчестер) Лтд.». Я участвовал в их фильмах с Фрэнком Рэндлом в качестве актера массовки. Именно через Фрэнка, доброго моего приятеля по нашим денькам в мюзик-холле, мне и удалось отыметь Дайану Дорз.

В павильонах той студьи я встречался с Джорджем Формби, Сэнди Пауэллом, Пэт Финикс и «Двухтонкой» Тэсси О’Ши. Существует знаменитая фотографья: на ней я, Норман Эванс, Джюэл и Уоррисс, Майкл Медуин и ирландский тенор Йозеф Лок. Мы все шагаем по Дикенсон-роуд, возбуждая недовольствие ошарашенных пешеходов и автолюбителей.

Сколько-то лет спустя в одной их студьи я дрался на бритвах с рокером Винсом Тейлором.

Я присутствовал при рожденьи рок-н-ролла так же, как и фашизма: для меня они оба стали революцьонными движеньями-близнецами Двадцатого Века.

До сих пор ли горжусь я своею связью с Озуолдом Моузли и его Движеньем? На сие я отвечаю, что те дни, когда я маршировал по градам и весям сей земли в обществе Моузли и его Чорнорубашечников, были самыми достойными в моей жизни.

Единственное, в чем я уверен, – ето что даже в моем нынешнем возрасте мы не забудем тех славных дней, что были у нас всех в Британском Союзе, когда мы дружно сражались за Более Великую Британью.

К вящей опасности нашей, мы идем по Еврейской улице. Встревоженный дух мой утишился.

– Роскошно вышло на сей неделе.

Я содеял Джеку комплимент по поводу его колонки «Запасные дорожки», каковую всякую неделю печатает журнал «Диск». Комментарьи Джека о пышном почкованьи музыкального цветенья, кое мы называли роком, были первым сериозным анализом, коего удостоилось явленье, зашоренными критиками полагаемое «мимолетным увлеченьем». Восприимчивостью своей Гуд обеспечил себе позицью первого, кто подверг сего странного зверя, рок-н-ролл, отчетливой диссекцьи. Его мастерское различенье в последующие годы нашло свою ровню лишь в енергическом энтузиазме Ника Кона, прилагавшегося к Мелкому Ричарду, Джерри Ли Льюису, Джину Винсенту и Эдди Кокрену, в книге «АвопБопаЛуБоп АлопБамБум: Поп с самого начала» (и нет, я не забыл о редакторской руке Джерри Уэкслера из «Биллборда»).

В колонке сей недели Джек выкатил могучий трактат о звучаньи «звука», отметив вылупляющиеся потуги и грядущее развитье рок-музыки, коя взыскует усилить свою мощь посредством электронной обработки; «загрязненье» частот для достиженья максимального воздействья. С учетом того, что звучанье фонограмм в те поры еще не вышло из пеленок. Джек сказал, что ему хочется слышать невозможный звук, производимый двадцатифутовым великаном, бьющим в тридцатифутовый барабан, – желаньем сим в точности предвкушались звук и бит тех записей, что производиться будут еще токмо через полвека. В тот солнечный денек, когда мы гуляли с Гудом и Гудуином, никто ни в Европе, ни в Америке не мыслил еще столь революцьонными понятьями.

Челси служил бивуаком музыкантам, медийным голубкам, торговцам искусством и литературою и лягушатником политикам, тушащимся в зародыше.

В любой даденный миг я рассчитывал свернуть за угол у «Герба Маркема» и столкнуться с Тобайасом Смоллеттом из Челси в обществе «Родрика Рэндома» и «Перегрина Пикла».

Я временами живал тут несколько лет, поначалу – на Брамертон-стрит, затем встал на полупостоянный постой в одном из тех степенных белокирпичных викторианских зданий со старыми, острыми красными крышами, коими были уснащены улицы окрест Кингз-роуд. Располагал я склонностию к чердачным помещеньям, chambres-de-bonne, обставленным скудно, с видом, открывавшимся на четыре дымовые трубы Гилберта Скотта на Электро-станции Бэттерси – ну или, коли придется, с обзором башни Работного Дома, выгравированной по голубому.

Мы, три старых знатока фарфора, перешли дорогу у дома нумер 350 по Кингз-роуд между «роллз-ройсами» и «лагондами», упаркованными у гастродрома Теренса Конрэна «Синяя птица». Снопы солнечного света слепили сквозь воздушный световой люк зданья и освещали хлипкие аэронавтические мобили Ричарда Смита.

– Джек, ты застал «Дом синего света» вчера вечером у меня на «Рок-Побильной Вечеринке»? – Гас с подозреньем разглядывал «Синюю птицу».

Ощущенье sans souci проницало все наши существа, втекало в ноги, и мы резко шагали мимо старого Синельного антикварного рынка подле ратуши.

– Блеск! – Джек закинулся печеночною пилюлей. – Планирую приволочь Меррилла Мо на показ – с Большой Мамой Торнтон, Джимми Ридом и ЛаВерн Бейкер, на всю неделю после первого августа.

– Никогда ничего подобного не видал, – восторгнулся Гас.

Пока Джек швырялся в светляков персиками по полгинеи, что исправно было отмечено Гасом, я их оставил за обсужденьем obiter dicta рока и некий миг медлил на углу Минсин-лейн: вниманье мое привлеклось событьями, разыгравшимися высоко в синем небе над моею главой.

Я следил очесами за пролетом пламенного семита, как раз вступившего в длинную тучу. Та мерцала чистым пурпуром.

Фата Моргана ль она? Однако всего секунды спустя я узрел, что сие – стая розовых фламинго. После чего еврей нырнул в пухмяную подушку белого облачка.

Нескончаемые толпы, кишевшие окрест меня, расступились и уже отдельными личностями безмолвно стояли и наблю дали за сим мрачным призраком воздушным.

Я мог различить охристый блеск горящего еврея – тот исходил из ядра ореола. Я отметил, до чего медленно, казалось, ползет он по небесам, сверху и снизу заключенный в кольца белых кучевых облаков, словно добыча некоего инфернального охотника.

Мы прикрыли глаза от временного ослепленья солнцем – а долгое тело еврея висело под отчетливым укосом в воздухе. Ангелам не достанет столь изящества, сколь есть его у сего пируэ тирующего еврея, у сего изумительного дива небесного.

От Рифа Рог у побережья Ютландии к Доггер-банке и пловучему маяку «Тершеллинг» сей еврей-поджигатель пересек все Северное море с тою же уверенностию, что и Локи и его снежные волки по ледовой тундре.

Я был встревожен так же, как мои собратья-пешеходы (нет). Проложен ли курс семита к Остенду? Мелодийка у меня в голове слабо напоминала valse Брамса.

Все действия жизни моей и вольтижировка амбицьями приподняли меня над моими собратьями.

Выдающесть любого сорта – будь она по рожденью или ж достиженьям – есть естественная подмога взлету.

Играл я не в Бридж – в Пасьянс.

Передовица «Таймз» писала: «Сих летающих евреев нам будет не хватать, когда война закончится. Как явленье английской жизни они узнаваемы, доброжелательны и утешительны – яко Эл Боули и Джесси Мэттьюз, Лоренс Оливье и Вивьен Ли, Эдди Иззард и Джулиан Клэри, Сыр Чеддар и конфитюр Золотой Ошметок».

До чего быстро мы приспосабливаемся.

Кое-кто их называет «магнитками любви». Не вполне уверен, почему. Их траекторьи прекрасны, особливо когда они – в свободном паденье, аки сбитые альбатросы на всех парусах. Тогда все небеса сосредоточены на их жутком положеньи. Сии евреи-понюшки с их ярко горящими перистыми костьми – небо принадлежит им так же, как Гавриилу с его ордой.

По ночам их пламетрескучее присутствье небрежно иллюминирует наши светомаскировки. По личным причинам сие напоминает мне фильму Дейвида Лина 1944 года – «Эта счастливая порода», с Робертом Ньютоном, Силией Джонсон и Стэнли Холлоуэем.

И когда головокружительный косяк горящих евреев, кромсающий облака своим пламенным перелетом, проплывает мимо меня в спазме благодарности, я отдаю им честь и восхожу по 79 ступеням к гильотине, а под стопою у меня – мертвые воры.

Возможно, все – к лучшему.

Продолжаючи свой высокий полз надо мною, бедственный еврей сей потрескивал – словно обрывок просаленной бумаги, выброшенный в огонь.

Мой костюм запятнали брызги горячего шоколада.

Сочетанье высокой драммы и развлеченья уже стянуло воедино космополитическое собранье, и в воздухе висел тяжкий букет полового влеченья. Женщины превосходили числом мужчин в соотношенье два-к-одному.

Немногие женщины равнодушны к соблазнительной смерти. Дама подле меня держала в руке веер, изготовленный на манер синекрылой летучей мыши, и покручивала его с безразличьем, словно палочку для коктейля. Равновесье нравственности ея поколебало некое масштабное происшествие – и мне вовсе не пришлось долго ломать голову над ея паденьем.

Безо связи с вышеизложенным, сим, размышлял я, колебательные Juden суть переменные метафоры, обернутые ироньею.

Вспыхнула раздвоенная молнья – будто зайцы на метлах. Сим манером, ощущалось мне, тут явился Слуга Огня, Крупный Ухарь и Верховный Зазнайка всех Стихий.

Засим звезда еврея погасла – изожглась на воздусях, не лишив тем самым жизни ни англичанина, ни англичанку. Побыла пред нами лишь кратко, для нашего частного наслажденья – и оставила города наши и села без последствий адского своего удара. Медленно зрители принялись расходиться, быть может – разочарованные тем, что на погляд им на противной стороне улицы не выставили смерть.

Воссоединившися со своими спутниками, я продолжал фланировку к Набережной и Променаду Чейна. Странная штука в том, что ни один из них не зафиксировал драму, развернувшуюся в небесах, до того погружены они были в обсужденье достоинств Классического Рока.

Будучи слишком долго предоставлен собственному обществу, я склонен верить, что аз есмь единственный человек, поистине понимающий рок-н-ролл, на земле, а в сем кишащем рассаднике паразитов, кой называется Англьею, – и подавно.

Не в силах я передать никому наслажденья, получаемого от дружества людей с подобным вкусом и пониманьем. Столь редко сие качество.

В северном конце Слоун-стрит свернули мы у Церкви Святой Троицы – красивого зданья, сотворенного Джеймзом Сэвид жем. Сие собор, посвященный Искусствам и Ремеслам, с великолепно украшенными интериерами работы Бёрн-Джоунза и Уильяма Морриса.

К довольно уклончивому готелю «Кэдоган» чуть дальше по улице мы и проложили шаги свои. Сэр Джон Бечемен обессмертил сию гостиницу в своем стихотвореньи об аресте Оскара Уайлда в оной в 1895 году. У меня же любимым произведеньем о том периоде стало стихотворенье в книге Джона Уол терза «Поцелуй звезд» (1948), где он и описал, и покритиковал етос Желтых Девяностых в «Оскаре Уайлде и Обри Биэрдзли»:

Приключенье бойкое в эмоцьях завершалось,

Изукрасившись фарфором и победами за грош,

Когда Биэрдзли кистью шоркал померанцевые страхи —

Сатану не разглядишь в них из-за всех плюшевых груш.

Подходя с ними к гостинице, я заметил в тени ея, что прямо на мостовой какая-то сука разрешилась от бремени. Задняя часть животного застряла, приклеившися к тротуарным плитам. Детеныш родился мертвым – он с лапами вразброс валялся в луже бледного последа. Какой-то прохожий полунакинул на сей жалкий труп резедовато-зеленый шелковый шарф. У матери на морде до сих пор был сей изумленный вид преждевременной утраты.

Как и у большинства людей, у собак не имеется истинного пониманья скорби – за исключеньем ее броского значенья; она стала эпикурою страданья посредством преходящей добродетели само́й ощущаемой потери. Вскорости же природа возьмет свое и вновь притащит за собою Долг Бодрости – как она сие делает с матерьми по всему миру.

Вокруг нас, казалось, собралось крайне высокое процентное соотношенье парней с зачесанными назад желтыми волосами. Собутыльники, решил я, и опасности не представляют.

Гас воодушевленно излагал:

– …и у меня возникла такая вот теорья: что начало рок-н-ролла как-то связано с Корейскою войной. Сие видно по лицам всех послевоенных актеров-ветеранов. Естьлиб рок-н-ролл был яйцо, – иронически заявил он, – его скорлупою были бы Джек Пэленс, Стерлинг Хейден, Дэн Дуриа, Невилл Брэнд, Роберт Райан либо, что было б точнее, Кёрк Даглас и Бёрт Лэнкастер. – Гас остановился и принял для пущего эффекта позу. – Мужики жесткие, боевые, очень хрупкие яйцевики. А изнутри яйца вылезли мягкотелые мальчики – Элвис, Джонни Бёрнетт, Бадди Холли и вся эта гипер-белая сволочь, южане с их крутыми музыкальными позами, но кожа у них – что масло, внутри все они ранимы, едва ль не чувствительны, ни Кёрку, ни Бёрту не ровня.

– По вдумчивом размышленьи и к своему удивленью, – отвечал ему Джек, – я пришел ко мненью, что самый убедительный рок-н-ролльный певец на всем белом свете – Лэрри Уильямз.

– Он хорош, – согласился Гас, – сие и я готов признать. Но заявленье твое довольно спорно.

Джек значительно повысил ставки – к чему и был всегда склонен.

Гас с миг глядел на меня, но я свое мненье оставил при себе.

– Подтвердишь его чем-нибудь? – спросил он у Джека.

– «Давай помедленней», «Гадкий мальчишка», «Тупица» и «Разительная мисс Лиззи», – улыбнулся Джек. – Тебе довольно?

– Маловато, – дружелюбно отвечал Гас.

Джек принял брошенный ему вызов – его квазинабожная физиономья обратилась в панораму святого намеренья, пока мы пробирались в толчее. – Выступлений Лэрри Уильямза нет на пленке, – начал он, – однако общее мненье таково, что он был к сему готов, хоть и не в классе Джерри Ли или Мелкого Ричарда. На самом деле, конечно, мы теперь можем его судить лишь по его звукозаписанному наследью – и то лишь на «Особице». На ней он победитель, слов нет. Единственным конкурентом его был Мелкий Ричард, собрат по ярлыку. Отнюдь не волею судеб оба они пользовалися теми ж музыкантами, обоих продюсировали Ухаб Блэкуэлл и Арт Руп, а музыка у обоих вращается на осях их собственных личностей. Все великие фонограммы Ричарда записаны за полтора года – и настолько великим он не звучал боле никогда. У Уильямза творческий гон длился два года. После он уже не нарезал ничего, как приличный рокер. Волшебство покинуло обоих почти что мгновенно.

Распространял ли тяжкий воздух «Vent Vert», от «Карвина»? Я затаил дыханье, оценивая, покуда Джек говорил. Не я ль Царь Всего Согбенного и Мрачного – царство мое бритва, выкидной нож и ебаная кость на бойне!

– По тем скудным данным, коими располагаем мы, Лэрри как Мистер Спортивная Жизнь вполне соответствовал етосу рок-н-ролла, – продолжал Джек. – Блядун, сбытчик дряни, тюремная крыса, по-уличному хитрый и в целом – БЛЕСК. С таким не станешь связываться. Коварно гуморной, раздражительный и красноречивый, мог завернуть что-нибудь поэтически. К примеру, вот – о рок-н-ролле: «Я – истина. У нее нет начала и нет конца, ибо она – пульс самой жизни».

Все сии черты его личности прямо представлены в его музыке. Нигде боле во всем роке так не сплетается невротическая атмосфера между голосом и инструментом. С самого начала карьеры его в «Особице» у него под рукою были отборнейшие сливки всех нью-орлинзских музыкантов, каковые и подкрепляли обаянье его личности. Люди, ответственные за то, чтобы насытить битом сам Большой Бит. Позднее в Лос-Энжелесе, как вам известно, он сызнова пользовался лучшими из лучших: Рене Холл, Плас Джонсон и тот сугубый рок-н-ролльный барабанщик Эрл Палмер.

Легкого кивка согласья с моей стороны хватило показать мое знакомство с гением Палмера; его ножная педаль на всех фонограммах Ричарда была образцом и основаньем рокового бита в том виде, как тот станет развиваться последующие полвека. Гуд подкреплял свою точку зренья.

– Вот какие люди подкладывали насущный фоновый бит на записи Лэрри. Он был рок-сутенером ЛА с Бульвара Кислой Яблони. Кто на всей божьей кислой земле мог одолеть такое сочетанье? Уж конечно не Элвис.

Тут я встрянул, влагая две свои лепты, ощерившись Гасу умником.

– Классические записи Лэрри Уильямза были прекрасными засланцами, намеренными уничтожить мир в эксгумации, восторге и насмерть-прыгучем роке in excelsis. Не удивительно, что Уильямза рассматривают как чистый голос Аушвица в отказе.

Меня наполнял пустой размах существованья.

Человеческую расу я определяю как мерзких паразитов; не заслуживает она сладости жизни. Мне потребно лишь одно поступательное движенье – к уничтоженью. Этническая чистка – вот моя вера, и кто тут скажет, что я неправ? Пока не представится мне более привлекательная возможность, на том я и буду стоять.

– Тут провал в логике ого-го, – рек Гас, с трудом пытаясь закамуфлировать изумленье.

Я оставался невозмутим.

Роем моим были фашизм, рок-н-ролл и неприкрытое убийство, а также все царственное и опижоненное: портновская и Сесило-Гиевая опасность ребяток-медвежаток, узкие ботинки и бордельные подкрадухи, востроновые шкары и нацистский сапог; Челсийский Сапожок и Концентрационный Лагерь. Эликсир Анархии и дробь Закона и Порядка.

Один лишь ебаный рев, рвущийся из раскрытой глотки, или же всхлип голодающего злодея, от коего подгибаются колени, – и жизнь моя вся расцветает; и я соразмерил наскок свой с волнующими словами Джека.

– Время покажет, – заверил нас Джек, уверенный в собственном своем мненьи: именно посему он всегда, все эти унылые года служил мне таким источником передового вдохновенья.

Джек добавил свои спокойным джентльменским голосом:

– Для меня записи Уильямза на «Особице» были эпитомою рок-н-ролла в самом его дичайшем изводе. Сравнится с ними токмо Ричард, но николи не превзойдет.

– В точку, похоже. – Что касалось меня, таково и было положенье Лэрри Уильямза, подтвержденное на «Липком»[9] ложе Исторьи Рока. («Сей человек – сам по себе болезнь». – Вопящий Джей Хокинз). Хотя, что предсказуемо, в последовавшие за тем годы нам пришлось наблюдать, как его достиженья вопиюще игнорировались критиками – до того, что его вычеркнули из учебников по исторьи рока почти что совершенно. Но не так ли в жизни всегда? Все поистине новаторские фигуры засовываются в тихие заводи культа, и токмо упертые поклонники видят подлинную картину эпох и событий. Большинству же народа, вечно самодовольному в своем невежестве, выставляют под аплодисменты подержанных манекенов – на что оно реагирует с благодарностью, ибо не знает лутшего.

Не всегда ль так бывало?

– Теперь-то понимаешь, – прошептал Джек едва ль не уклончиво. Он повернулся ко мне. – Ну что, Хорэс, перекроешь эдакое по части рок-элитарности?

Мы носили свои убежденья, словно одежды от прекраснейших портных. Можете спросить, а имеет ли все сие смысл? На что я отвечу: токмо есть ли смысл имеет рок-н-ролл. Потому что там он зародился, там и были начерчены первые его планы. Никто – ни группа, ни певец – в грядущем не смогло существовать так, как оно существовало, без сих первопроходцев. Изобретая форму, они тут же утверждали все сущностное, что сей формы касалось; любой певец, следовавший за ними, был уже вторичен и все, почти без исключенья, были хуже. Возможно, в некоем ограниченном смысле, «Битлз» оказались более экспериментальны (хотя едва ль сравнятся с достиженьями «Матерей»), но Джон Леннон сам бы вам сказал, что они никогда не вставали вровень с Лэрри Уильямзом, или Джерри Ли, или Чаком Берри. Принц и Майкл Джексон были просто запоздавшими путешественниками по той тропе, кою первым расчистил Мелкий Ричард.

– Нет, Джек, – отвечал я. – Но мне есть что возразить. – Тон у меня был деловит и отрывист. – Назови мне лучшую рок-группу, какую миру дала Англья?

– Ето вопрос с подковыркою, – сказал Гас, – и я на него не поддамся. Ответ – нет такой! Когда речь заходит о настоящем роке, все английские группы безнадежны.

– Была одна небезнадежная, – предостерег его я.

– Не стану опускаться до упоминанья очевидных, – сие последовало от Джека, – ты слишком для сего тонок. Публику дурачили много лет, но сего никогда не делали… – Он горизонтально махнул властным указательным пальцем, включая всех нас.

– На сие можно поставить баблосы, – сказал я.

Сей краткий обмен мненьями, хотя для его описанья потребен лишь миг, произошел одновременно с тем, что мы покинули Слоун-стрит и вышли на благоухающий воздух Набережной.

Здесь мы наткнулися на компанию чужедомов, кои праздно транжирили свои жизни, ибо им недоставало изящества поведенья. Но, невзирая на всю их странность, их мы избегли – ибо не стоят они ни фартинга, – и пустилися вниз по каменным ступеням на небольшой галечный пляж Темзы, и там остановилися перевести дух.

– Мы всё еще ждем, – нетерпеливо промолвил Гас.

Я вполне долго оттягивал миг, ибо непредусмотрительность и притворство не были и никогда не будут по мне. Мне, к счастью, довелось видеть в «Звездном клубе» Королевского Размера Тейлора и «Домино», когда в зале находился Джон Леннон. Я сидел за столиком у Леннона за спиною и заметил, как внимательно он в них всматривался, не выказывая при сем никаких своих чувств, – и лишь когда выступленье их завершилось, поднялся он на ноги в трепливой толпе драчунов, пивоглотов и блудодеев и – зааплодировал.

– Королевский Размер Тейлор и «Домино». Николи о таких не слыхал, – небрежно проговорил Гас, когда я упомянул их названье, и на секунду приостановился завязать шнурок на бордельной своей подкрадухе, шаркавшей по камням.

– Не подкисляй себе нёбо таким горьким голосом против того, чего не знаешь. – Я был тем уколот и добавил сардонически: – И не играй со мною в сачка.

– Простите, милорд, не хотел обидеть.

Здравый смысл, как обычно, позволяет выйти наружу газу, отягощенному несвоевременным жаром.

– И не обидел, Гас. – Моя сварливость обратилася не по адресу против его юности, и я всеми силами постарался заверить его в своем добром расположенье. – Старые привычки отмирают не сразу, сам понимаешь.

– И не все бесы нежатся в сумерках, не так ли, мой Хоррор. – Гас вывел себе на лицо золотую улыбку, лишенную будничности и крепкую от чорного карбункула.

Я не замедлил отметить тот факт, что классическая инопланетная поза и харизматический рокот рок-н-ролла ожидали за кулисами довольно долго, а расцвели токмо в середине 1950-х. Отраженье его пагубной звезды можно ясно различить у Лэрри «Бастера» Крэбба и Джека «Хлыста» Ларю – а тако-же, очевидно, у Адольфа Хитлера.

В Мейфере я занимался летнею любовию с Диэнной Дёрбин – покуда Хлыст Ларю был ея возлюбленным и спутником, – незадолго до ея самоубийства. На самом деле, так-то я с Хлыстом и познакомился. Учитывая обстоятельства, нам следовало бы стать естественными врагами. Но у нас вместо сего немедленно завязалось взаимопониманье, и с приставшим к нам Фрэнком Рэндлом мы составили колоритную троицу – рассекали по питейным притонам и водопоям Бригхауса, Сеттла, Озуолдтуисла, Ньюксасла, Брэдфорда и всех точек северней и южнее Блэкпула.

– Верно ль я подозреваю, что здесь присутствует некая связь с Лэрри Уильямзом? – осведомился Джек.

– Ахх’ммм, сей милый Лэрри Уильямз, такой славный мальчонка, – произнес Гас, по-прежнему улыбаясь.

Я помедлил, прикрыв на несколько мгновений очеса, ибо стремился ухватить свои мысли. Я отнюдь не теоретик, однакоже остро осознаю человечью алчность. Ворчанье угрюмых старцев я оставляю на долю протчих. Аушвиц, Биркенау, Гроссрозен, Майданек, Треблинка, Штуттхоф и многия иныя. Имена возникают, яко счастливая оспа на карте Польши. Истории погребенных жизней. Переиначивая эпиграмму, я был бесстыжим временем, рождаясь.

– Лишь случайно… – глаза мои пылали, как наперстянки, – …в том, что нарезал он почти что лучшие версии «Разительной мисс Лиззи», «Давай помедленней» и «Гадкого мальчишки», что лишь и услышишь по сию сторону от Мимоходной Смерти. Даже Лэрри Уильямзу трудновато было выиграть у версий Королевского Размера Тейлора.

Меня несло моим потоком, и все ж я примолк, ощущая, что мне перепадет сейчас милое дельце. Через краткий миг в нашу сторону важно пошагал дородный рохля в «Дне-сияющих» носках, к груди он тесно прижимал четырехканальный «Магнекорд». Гул его уже играл у меня на нервах. Просто так вышло, что держал я в руке своей, у себя в кармане пиджака крысохвостую расческу со стальным шипом на конце, коею пользовался для взбития волн своего хохла. Приуготовив сталь ее, я намеревался сделать больно сему сучьесынскому слабаку до самых ногтей у него на ногах; сделать ему больно и засунуть ему в жопу до смерти.

Однакоже позволил ему пройти мимо, не вынимая руки. Каприз, скажете вы, ибо рассудок мой несоизмеримо превосходил милосердье.

Вместо сего я поднес к устам сигарету «Удачная подача», поджег ея и глубоко вдохнул. Прежние слова Джека меня по-прежнему ранили, и я весь был на взводе, горел от волдырей. Подобное проявленье чувств (Gefühlsausdruck) со стороны Джека было мясом и выпивкою для моей души. Естьлиб держал я бокал Солодового Сливочного Ликера «Королева Том-бигби» – провозгласил бы тост за его здравие, ибо с тем же неистовством долговечной злобы, кою испытывал я к ненавистному еврею, меня всего облекал жар.

– Заход «Домино» на «Деньги» отменяет все остальные версии сего неувядаемого рок-номера, – сказал я. Но, само собой, голоса не повышал, говорил рассудительно, дабы не насторожить Щекотуна[10], каковой мог задержаться где-то поблизости. – Превосходно одержимая запись Джерри Ли «Живьем в Звездном клубе», где представлена агрессивная «Деньги», и рядом не стоит. Как и оригинал Барретта Стронга. Правая рука Королевского Размера Бобби Томпсон в «Деньгах» взял на себя ведущий вокал и выступил с исполненьем всей своей жизни. Много лет спустя я спродюсировал с Бобби несколько записей – версии песен «Грустного понедельника» «Нового Порядка» и «Грубую мощь» Игги. Ты б когда-нибудь их послушал, Джек.

– Я б и послушал, естьли б когда-либо слыхал про человека сего, – заметил Джек. – Отчего ето мы никогда не слыхали про Тейлора? Должна же быть сему какая-то причина.

Мы свернули к Мосту Гарибальди, угнездившемуся в великой тени Моста Алберта, и стали неуверенно пробираться к его угрюмым корням, где его гранитные арки покоилися в бледной воде. Намеревалися мы провести счастливый час, болтаючи на его лавках для посетителей.

– Она есть. Хоть Королевский Размер и родился в Ливерпуле, все свои великие фонограммы он записал в Хамбурге, а стал настоящим рокером Мерси-бита, – рек я, не настолько доверчивый, как остальные, кто сие отрицает. – Молодые «Битлз», когда они еще бегали в коротеньких штанишках и не были так знамениты, ходили на его концерт – и позаимствовали у него звучание и стиль своего будущего репертуара. В частности, Джон Леннон воспринял саму позу Тейлора и выбор рок-песен. Но крут Тейлор стал (помимо собственного великолепного вокального диапазона в четыре с половиной октавы) из-за своей группы «Домино». В лучшем своем виде они были самой жесткой и сыгранной группой музыкантов в исторьи английского рока. У них было подлинное чувство рок-н-ролла. Ни одно роковое подразделенье никогда не бралось за трудное дело увлеченности. Была в них фашистская страсть. Ничто не выделяет людей больше той увлеченности, каковую они вкладывают в свою жизнь, – и чем именно бывают они увлечены. Они не ломались. Они просто дули, как демоны, – не полумерочный джаз или мощный попс, или джунглевый хип-хоп: они лабали истинный жесткий рок, никакой помадки и лимончиков на десерт. Они были единственной английской группой, сопоставимой с лучшими чорными американскими музыкантами рок-н-ролла.

Распад группы просигналил о смерти британского рок-н-ролла; о его конце. Королевский Размер сошел со сцены, вообще ушел из индустрьи и никогда боле уж не выступал. Огромная потеря для его почитателей, к коим я причисляю и себя. А усугубилась трагедья тем, что после его исчезновенья остался вакуум, незамедлительно заполнившийся пресными, неумелыми и никчемными.

Теплый воздух окутывал меня своим еротическим свеченьем, и тут мысли мне вдруг занял совершенно иной вопрос – мне в трубу словно бы вставили покражу любви.

По неделе пролежал я в компрометирующих позах и с Ёртой Китт («Уска дара»), и с Грейс Джоунз («Давай поближе к бамперу»), но дам рок-попа я и пальцем никогда не трогал – пасовал и с Тиной, и с Дженис, и (неизбежно) с Мадонной, и с мириадами других, их было чересчур много, всех и не упомнить. Не поймите меня неверно – все они привлекательны и необузданны, но им недостает изощренности и таинства, столь существенных для Любовного шторма.

Яко кошка у сливок, часами мисс Китт слизывала семя с моего гребня. При таком интенсивном любодействии сперма гноится с моего скальпа сибаритскою фугою. Свои вздутые власы украшаю я красными вишнями, ломтиками апельсина и персиков, а также кубиками сахара и клубникою, кои Ёрта процеживала жадным своим язычком себе в рот. Пока сперма моя стекала на ея блескучее тело, образуючи на чорной ея коже лужицы белого, она лениво помешивала ея удлиненными своими ногтями, а затем пила.

Откинувши волосы назад, на согбенные мои плечи, странно было видеть, как мои же соки жизни пенятся и каплют у меня на глазах, истекают из меня богатою добычей, ошеломительно и неизбегаемо.

Вот так-то я и являю вам себя – дабы развеять ваше недоверье к тому, что заношу я меж сих страниц. Я всего лишь Встань и Иди, у меня ни единой мысли о том, как избегнуть пенькового воротника лжи.

Говорят, тщеславен я, но гляньте мне в лицо – а не на несклепистого подростка с собою рядом. Не есть ли сие лик Восточного Бога, токмо слепленный из земной глины; из страстной, яростной глины? Из той глины, что не терпит ни отрицанья, ни защиты.

Ясно, что я не толстокожее, не бельекрад, не гарцун.

Аханье двадцатого столетья надуло населенье до того, что банальность оно стало принимать за норму. Общество, терпящее говноглотов и евреев, окажется в полном упадке. И вновь я возвысил голос свой – утешить ту тему, что ныне занимала моих спутников.

– Классический Рок – подлый десятник. Он сообщает предельный амфетаминовый нахлыв силы – и ничто иное на свете, кроме слов Хитлера и зафиксированных секунд пред самою смертью, не сравнится с ним по ужасу и экзальтации. Но мгновенье спустя он вновь забирает свой дар, извращенный и летучий, засеянный объективизмом скуки. У самых подлинных артистов творческая жизнь длится очень кратко. Быть может, повези им или будь они поистине творчески, пару лет они и протянут – а остальное время их тратится на очень приятный стыд от упадка в них творчества. Похоже, естьли творчество у вас достаточно посредственно – и не горите, – вы переживете годы посредственности, затерявшися в призрначном окне. Сим полуталантам я скажу прямо… издохните.

– А ты когда-либо в жисть такое вот видал? – прервал меня Гас, и щеки его щеголяли королевским румянцем, меж тем как сам он показывал на первую грязную младенчески-голубую сводчатую арку меньшего из двух мостов, представших нашему взору.

У основанья ее, полупогрузившися в кьяроскуро, омывавшее бурливую Темзу, полувыгрузившися из него, в качаемые волнами плоты сгустился крупный лоскут шоколада, покрывши собою область вод площадью по меньшей мере в сотню квадратных ярдов.

Здесь разбилась группа еврейских летунов – свою шоколадную суть они просеяли сквозь хмарь густым бурым желе. Еще виднелось несколько издохших еврейчиков – они встали на дыбы и изваялись, руки простерты фениксово в сладком сем мертвомуте.

Их кошмарным ударом шоколад и галлоны речной воды выплеснуло на галечный пляж. По мешанине забегало сколько-то береговых ракообразных, манящих крабиков и быстроногих шипастых морских пауков – в буром месиве оставалися серпантины их следов.

Джек постукал меня по плечу и кивнул. – Вон, у берега.

Я последовал его указанью.

Там трудились беспризорники – ловили угрей и лангустов в сточных канавах, что усеивали собою всю Набережную в сей части. Некоторые детишки, вооружившись тяпками на длинных рукоятях, соскребали начисто плоть с костей двух еврейских трупов. В нескольких ярдах поодаль лежали шоколадные кожухи – треснувшие, тлеющие и горящие в монохромном свете, подпаляя свою сусальную обшивку.

– Мир жесток, сие верно, – сказал я, думая лишь об haute couture.

Мимо нас пронеслося пылающее шоколадное дитя с нимбом газового света над головою – она таяла уплоченною ценой. В вышине, на Мосту Гарибальди, казалось, хлопают крылья – скругленные, дабы напоминать собою индийские пагоды, – и бьются в густых тучах дыма, кои производило ея горенье.

Краем глаза в шкуре шоко-детки узрел я юного щипача – он быстро перемещался к нам и выглядел решительно подо зрительно. Посему отнюдь не удивительно, что, когда он кинулся к золотым часа Джека, я был готов к нему со своею багателью. Дитя поднесло кресало к моей вспыльчивости, и приспособленье, кое избрал я для него, было горлорезною моряцкой бритвою 1870 года выпуска, с острейшим лезвьем во всей Англьи. Выдернув резак из его чехла в брюках моего чорного-с-золотом костюма, я чиркнул вьюношу прямо по лицу. Вложив некоторое усилье, резанул я влево от его щеки, вдоль шеи и вниз под его подбородок, действенно и симпатично вскрывши ему горло. Отступил, хохоча, на шаг, а он меж тем рухнул на колени. Его мужественный взгляд уперся в мои очеса – и посмотрел на мою мощь. Я завалил его сапогом.

Здоровый румянец не сошел еще с его щек – Гас открыл бутыль таблеток «Аласил» от головной боли и проглотил две.

– Он утратил законную силу, как ты считаешь?

Сколь уместно ученые мужи характеризуют мои действия.

– Позволь добавить, – я вернул лезвье в ножны, пока вокруг меня имелась легкая жизнь, – что любой истинный поклонник рока, не имеющий в своей коллекцьи компактной фонограммы Королевского Размера «Трясуны», не располагает и подлинным авторитетом.

Из сточных труб вдоль пляжей Набережной исторгались беспризорники. Тысячи их неслися наружу, покрытые яркими язвами от протекших химикатов. Поначалу спутники мои решили, что сей исход вызван моим актом дурачества. Но вот из труб пляж затопило млечным выделеньем, и оно влилось в воды Темзы. Дети стояли повсюду драными группками и смотрели, покуда химический исток не иссякнул, – а затем, медленно, принялись снова забираться в свои стоки.

– В понятьях избранного ими творческого предприятья я не вижу разницы в превосходстве между Артуром Шопенхауэром, Альфредом Жарри или Королевским Размером Тейлором. – У ангелов языки, коие не лгут. Слепить требуемую готовность духа для того, чтобы преодолеть скверно подкрепленные мненья протчих, – вот в чем весомость моей должности.

Вокруг личности моей витало буйство пивной. Никогда терпеть не мог ложного пафоса взрослых, не говоря уж о скорби детей.

Очевидно, что нам следует быть где-то не тут.

– Давайте откочуем к пажитям потучней. – В голосе моем скрежетал гравий, а решимость исполняла меня. Меня пытались взять на гоп-стоп поющие побирушки, но я целеустремленно вел спутников своих вверх по ступеням к лиственным теням Променада Чейна. На променаде здесь собрались какие-то платочконосые, создав собою декоративное жульничество, и вскоре уж группки музыкантов, играющих на карнавальных каллиопах и пружинных музыкальных шкатулках, затянули «Magnifcat» Баха. Но такова была изначальная какофонья, размеченная барабанными конгами, кренящимися в боп, что я поначалу принял мелодию за композицью Юн Исана.

Солнце косо падало золотом сквозь листву, и в сердце мое начал биться торнадо – я отомкнул от общества Джека и Гаса, но для начала договорился увидеться с ними ввечеру в ЧОРНОДОМЕ, на моей радьо-программе в девять.

– Гудливая бует, милорд, – проницательно заметил Гас с ленивою хмурцой и улыбкою на яркой его персоне, кидая мне «адьё» на прощанье.

– Спросите у Пончика Пилзбёри, не хлебный ль у него хуй! – ответствовал я, уже переходя дорогу к «Челсийскому Горшечнику». – Скажите ему, сегодня вечером я стану вызывать его по имени.

Мой напористый шаг гаммельнской крысы приводился в действие решимостию, ибо сим поздним утром в мои намеренья с самого начал входило навестить сэра Озуолда и леди Дайану, каковые на лето поселялись в «Бальной зале Уистлера» в самом конце Променада Чейна.

Над главою моей ныли роторы геликоптеров, прибавляя собою к дисгармоньи, коя ныне уже звучала пряно, аки «Просто-кваша»[11]. Мимо меня просунулись носами чорный седан и «кадиллак куп-де-вилль» с отражающими стеклами, и мне показалось, что за соответствующими рулями я краем глаза уловил Томми Морэна и Джона Бекетта. Но под нажимом я б и пенни не поставил на сие наблюденье – такова была мощь моего нынешнего сужденья, как в УУР[12].

Такова арена, мыслится мне ныне, на кою падаем мы когда время сочится выделеньями прочь дабы жить в нескончаемом каченье всех вещей коим не хочется видеть как я падаю и кубарем лечу с головы до пят и живу я хорошо вправленный в бок своей жизни до того что дышу я чтоб видеть пять шиллингов и качусь к Острову Сокровищ в краткое паденье в преисподню что была вечно миром морских коньков в ливрею карбункульно холодных лигатур в любовь и золото к Стивенсону и Мередиту и Сёра и цвету и жутьбургу. Приближаясь к концу жизни своей, я иногда себя спрашиваю, зачем все ето было? Как могло столько усилий, столько вовлеченности, преданности и веры – как могло оно все ни к чему не притти?

Кончина Озуолда Моузли в день 3-го декабря месяца года 1980-го создала пустоту в моей жизни, кою ничто не заменит. Я страдал от непреходящего опустошенья духа, кое попросту бежит описанья, и утишить его не способно ничто. Никакими словами не передать и не выразить мое ощущенье утраты. Моузли был уникален. Для меня и многих протчих он предъявлялся величайшим англичанином своей эпохи. Его мне не хватает больше, чем я могу здесь изложить.

И тогда я был – и остаюсь поныне – человеком Моузли.

Но должен сказать в свете того, что за тем последовало: ни единое заданье не было слишком трудным, ни единая цель не была превыше стремленья к ней, ни одна цена не чересчур высока – для того, чтобы вновь объединить Англью как нацью.

Да будет снова велика Британья; и в сей час величайшей угрозы для Запада да воздвигнется ж из праха штандарт Hakenkreux, увенчанный историческими словами «Ihr habt doch gesiegt». Я горд умереть за свои идеалы; и мне жаль тех сынов Британьи, кто умер, не зная, за что.

Дабы рассеять туманистую росу чуждой культуры дворняжек, что плодится у нас в городах и деревнях и пьявками сосет из них, создавая блеваторью неравных браков и уродливых форм, – какой истинный англичанин не встанет под знамя сей амбицьи? Кто придерется к тем действиям, кои предприняли Британское соцьялистическое движенье и я во имя улучшенья всех наших жизней?

На Променаде Чейна проживала сама исторья Англьи. Многие писатели, художники и политики, лепившие судьбу нашей нацьи, жили тут. Какой же еще адрес был бы уместней для сэра Озуолда Моузли?

Вокруг меня стоячим партером роилась орда дневных сорванцов, за ними летали ласточки и стрижи, птицы пировали их объедками; «Дяди Самбо», «Чорноджеки», «Грушеслезки» и вездесущие «Крути-Верти».

Одесную от меня стоял весь пламенеющий Крозби-Холл с его позлащенным куполом, причудливыми флюгарками, свинцовыми оконными переплетами и леденцово-скрученными печными трубами, каковой после капитального ремонта стал напоминать дворец Тюдоров. Подобные потаканья оскорбляли всю мою эстетику. Быть может, новым владельцем его стал какой-нибудь ближневосточный владыка или же разбогатевший на нефти плутократ. За сию мишуру винить нужно Генриха VIII и сэра Томаса Мо – ответственность за такое направленье несут сии люди.

Поселившись в нумере 16 по Променаду Чейна со Суинбёрном и Джорджем Мередитом, Россетти не тратил зря времени и разбил изложницу своим зверинцем павлинов, кенгуру и вомбатов. Затем его примеру последовала вся художественная богема. «Джордж Элиот» гнездовалась в нумере 4-м – и померла там же в 1880 году, Хилэр Беллэк – в нумере 103, Дж. М. У. Тёрнер – в нумере 1129, а Уистлер – в нумере 96. Сэр Марк Брюнель (и сын его Изэмбарт Кингдом Брюнель), разработчик Великой восточной железной дороги, проживал здесь в нумере 98. В невесть каком нумере – мистер Карнацки, Ловец Призраков, а временно – Джефф Кунс в нумере 69, и тому подобное.

Сия чарующая парочка – Джейн Эшер и Джералд Скарф – встали на постой в нумере 10. Лишь вчера я легонько с ними отзавтракал. Мистер Скарф ручкой-мышкой, подсоединенной к его компьютеру, нарисовал мой портрет, коий вылился в фотосплав некоторой мощи, хотя мне и не польстил, разумеется. Мой купол головы с ее буколическим гребнем оказался узнаваемо человечьим, а вот насекомое тело, ея поддерживающее, он представил в виде мерзкой твердыни для всего ползучего по сей смердящей земле.

Когда я миновал дом Брэма Стокера – разглядел супругу его Флоренс на обычной ея позицьи: она выглядывала из-за цветастых штор Лорны Эшли, и ограниченья природы ея ея выдавали; она пристально пялилась на меня, как проделывала сие всегда, стоило мне совершить свой набег на сие захолустье.

Позднее она передавала мистеру Стокеру все нюансы моего существа. Тот как раз трудился над продолженьем своего бульварного чтива «Дракулы», и ему требовалась вся мыслимая подмога. У меня не имелось иллюзий в том, что именно я предоставляю ему сушильные козлы для новейшей инкарнацьи его антигероя. Частенько я наблюдал его на своих публичных выступленьях – он ныкался на периферьи толпы в надеждах, что я не замечу, как муза его Фурья высасывает само вещество жизни моей.

Меж смехотворным созданьем Стокера и этим синематическим трактатом в жанре ползучего нуара, «Носферату», чуял я, заложен и мой собственный образ. Старомодное высокомерье, я знаю, но когда Эйнштейн объявил, будто пространство нескончаемо, и моя собственная ценность возросла тысячекратно. Да и остальные не замедлили узреть злато в натуре моей.

Я скрутил себе руки кренделями и подвел их под свой подбородок в манере увечного. Затем позволил голове своей выпирать и кивать – и агрессивно захромал вперед так, чтобы колени мои терлися друг об дружку, аки у птицы-падальщика. До чего ж сии елементарные феатральные мазки прибавляют лоска моей репутацьи.

Ветерок от моего прохода коснулся Флоренс, и она втайне отхлебнула абсенту. Зовите сие судьбою – либо же фатумом, – но я знал: мое эрзац-увечье ея возбудило. Я ощущал, как дыбятся ея подстегнутые бедра, отягощенные несвоевременным разгоряченьем.

Мои лжесвидетельские уста были удовлетворены.

Из меня предельным ржаньем исторгся скотский хрюк. Подобное вниманье к искусности детали является мне в гордыне моей.

– Жизнь такова, какой ты предпочтешь ее создать.

Я поделился сею информацьей с Флоренс в добром духе сотрудничества. Не то чтоб я рассчитывал на упоминанье моего авторства ее супругом; вкусом к эдакому он николи не располагал.

По другой стороне улицы гуськом шествовали еще сорванцы. Бабочки – крупные, яко Незримые Миры, казалось, отбра сывают на них тени. Да еще свастики, столь фейски высокие, ххммм, что со стоном выносились из белых кучевых облаков и вносились в них обратно, слаще медосахарного за́мка Гренделя, хладней сердца Снежной Королевы.

Мы все слыхали те чудесные сказки из Германьи. О лагерях среди лесов, вдохновленных Братьями Гримм, где нет ничего важней вниманья к коже. Естьли и существует половой акт, вызывающий бо́льшую течку, нежели свежеванье, мне неведом восторг такового. Исторженье плоти в ми-миноре для меня – звук столь же будоражащий, что и соната Моцарта.

Один слух интриговал меня более прочего, возбуждал крепость в моей amour – Дом Кожи. Как мне излагали сию исторью, Химмлер экспроприировал на юге Францьи земельный участок, окруженный глубоким рвом. Так воздвигнул он на манер круглого средневекового посада запутанную раму режущих костей, в кою вплел и прибил к коей человечью кожу, при отделеньи от тела сохраненную; розовейше розовые, белейше белые, сладчайше габардинные цыганно-чорные кожные костюмы, скроенные и сшитые, дабы покрыть всю зачарованную кривую твердыню зрелищною паутиной.

Вход в нее за темными водами рва сконструирован был из шкуры Квазимодо – продубленной погодою и утыканной колючками проволочных волосьев горбуна. Прекрасная шкурка Эсмеральды сметана была и растянута так, чтобы покрывать собою весь пролет крыши, а ея льняные чорные локоны заплели вкруг дымовой трубы из бедренных костей и грудной клетки. Там и сям добавили кожи придворных Jude-frauen – они сообщали лишний слой одежек, не дававших замерзнуть солдатам СС Имперского Райха, пока те занимались там своими неприглядными делишками.

Всего себя на заднюю дверную раму отдал ирландский великан Гранторо.

Подле меня крепко и прямо высился фонарный столб. Я несколько отпрянул, и человек, проходивший напротив, попросту тихо произнес:

– Он грядет.

Было б дон-кишотством применять к нему мою нераболепную склонность, посему я оставил его в покое – покамест.

Солнце уж поднялось выше, и я был уверен, что в неохватной вселенной за ним алчно прихорашивается мутовка звезд – как они делали и в тот вечер, когда в холодной грязи островной ея могилы погребли Дайану, Принцессу Уэльскую.

– Я жрать готов воздух и землю.

Словно б в присутствии воплощенного или развоплощенного существа, я туго обхватил руками свою грудь.

Обстоятельства принуждают даже человека молодого к изрядной доле неудобств.

– Ничего сего… – сказал я. Мимо изредка проползали редкие бархатцы такси. Повозок не было слыхать никаких. – … мне не предлагать.

Мартышкины деревья на Холме Варейка яростно отступали. Мост Бэттерси приобрел чудной оттенок, и единственной его обитательницею была женщина в вечернем платье из нетленной прюнели. Следит ли она за мною?

– Хоррор, вы та еще птица, тут и спорить неча. – За плечо меня цапнула рука размером с окорок. Равновесье и церемонность возвратилися ко мне быстро, и я резко развернулся на пятках своих с намереньем.

Предо мною стоял Томми Морэн и улыбался мне, уютно обернутый в алхимию своего ночного колпака.

Проследив за моим взглядом, он сместил сей нелепый предмет со своей массивной головы.

– Я знаю, тут должна быть шоферская фуражка. – Имитировал он восхитительно. – Дом сей известен своею респектабельностию. Оденьтесь подобающе своему положенью, глупый вы гусак.

Небрежно швырнул он колпак в придорожную канаву.

Томми идеально ухватил леди Дайану Моузли в духе Ноэла Кауарда. Меня изумило. Насколько мне было известно, бывший профессиональный боец никогда прежде не проявлял дара к сатире.

Он схватил меня за лацканы.

– Говорю же, странная вы птаха. Что сие на вас, где ваша Чорная Рубашка?

– Там же, где и ваша; в чулане, развешена в готовности к действьям.

Сегодня вечером, вещаючи из колыбели погребенного времени, я стану впервые говорить на Deutschlandsender. Нет у меня намерений обращаться к праздным мечтателям и прожектерам, да и нести всякий вздор, не стоящий вниманья человека солидного, тоже. Дабы не подпускать везенье чумного врача, я держусь языка своей музы sans peur et sans reproche.

– Воспрянь, слава моя, – побудил я.

Мясницкое лицо Томми живо просияло, и он хихикнул носом.

– Ладно уж, вам же не хочется на сие сборище банджоистов, верно?

– Токмо естьли вы станете оберегать мой королевский полупенс, – подтвердил я, и мой нахлест стал четою его нахлесту, ибо в кройке, так сказать, у меня опыт имеется.

Мы прибыли к «Бальной зале» – крупной куче Венецианской Готики – и остановились у врат.

Обхватив рукою его обширное плечо, я вместе с ним собользнул по поводу его нынешней должности в роли личного шофера Озуолда. Такова была его жертва; ему вовсе не обязательно было браться за сию низкую работу. Он владел приметными мясницкими заведеньями на центральных улицах Халла и Мэнчестера, управленье коими в свое отсутствье оставлял супруге своей Тони. Как и многие в те лихорадочные годы, он последовал за Моузли без вопросов, временно покинув детей и любимых своих ради высокой цели – Соцьялистической Англьи. Вытатуированная свастика на плече его выражала его преданность; багровые синяки на боецких его костяшках – наградные знаки его чести.

А бойцом и товарищем Томми был отменным – ОМ его очень любил, и, невзирая на обстоятельства его ухода, об сих его свойствах помнить будут всегда. Томми суждено было умереть несколько лет спустя в сравнительно раннем возрасте.

Для меня утрата его была особенно глубока. Именно он и та «ЧОРНАЯ РУБАШКА» за пенни привлекли меня тогда к Движенью.

В Движеньи Чорных Рубашек ощущалося огромное единство. Моузли всегда поминал нас как «моих Чорнорубашечничков» – даже естьли униформы у нас уже не было. Для его Чорнорубашечничков большая честь была принадлежать к той элите, что превосходила собою все классовые барьеры.

– Давайте же встанем на дружескую ногу с палачом, – рек я Томми. Вместе мы вскорости станем нежиться в безутешности сего опыта.

При «Битве при Стоктоне-на-Тизе» в 33-м – в одной из вели чайших уличных битв БСФ[13] – Томми выиграл свои фашистские шпоры в жесточайшем бритвенном бою. Длился он считанные секунды – и у ног его мертвыми лежали трое коммунистов. Томми остался торжествовать победу на ногах, а в щеке его дерзко торчала розочка из полуразбитой молочной бутылки. Он был человеком именно того калибра, с каким и можно разделить пролитую кровь. Я не в силах точно занести сюда все достоинство Томми Морэна.

– Они тут вообще довольно забабонистая компашка. – Его объемистое присутствием пожало плечьми, и он поглядел на меня сощуренными очесами. – Похоже на сборище Бенгальских Уланов.

И как раз тут рьяно вышел меня встречать бывший парламентарий Джон Бекетт – из крупной «Лужайки Чокомо». Его теплое рукопожатье было одной из постоянных нашей с ним долгой дружбы. Эта жизненная фашистская страсть, столь ясно напечатленная на чертах его, общая и связующая привязанность меж нами.

– Джон! – Я туго сжал его руку в своих ладонях. – Вот нежданная встреча! Как оно?

– Токмо что запарковал «кадиллак» и ссадил Эттли и Бутби. Все уже внутри. Пора и вам уж явиться.

Какой еще политик мог быть столь эгалитарен? Вот на что всех нас вдохновил Моузли. Никакое предприятье не унижало в стремленье к нашей окончательной цели.

В сей яркий майский день я был здесь по просьбе Моузли – глотать старую политическую чешую. Меня проинструктировали переварить новые помои догмы, годные для современного британского потребленья. Аппетит средств массовой информацьи к отрывистым циническим кускам звука о состояньи нацьи был беспределен. Естьли и у политиков всех партий преобладала нехватка мужества, они любезно вызывали меня.

Променад Чейна для англичанина – одно из самых успокаивающих мест на земле. Традиционные старые ценности запаркованы тут в больших домах, из коих аристократья Имперьи надзирает за нашею землей упорными стратегьями и своею двойственностью. Уинстон Чёрчилл оснастился тут внутри нумера 395 – двор его выстроили для размещенья пере датчика, посредством коего, по слухам, Чёрчилл сам намеревался вещать на весь белый свет.

Вот так вот судьбы Чёрчилла и моя свяжутся, мыслил я, на плацу Челсийских казарм.

Что сие за трагедья – несравненный талант Моузли утрачен для нацьи, и нам обманом достался Чёрчилл. Последуй британский народ за Моузли, войны б можно было избегнуть. Какими лжецами оказались и по сию пору остаются противники Моузли – марксисты и «старая гвардия».

Наша программа БСФ представляла одно из яснейших заявлений фашистской политики, когда-либо выдвинутых британскому народу. В «Грядущем корпоративном государстве» (1935) Рейвена Томсона и несравненной книге самого Моузли «Завтра будем жить» (1938) ясно и храбро выражен фашизм с рацьональным – скорее конструктивным, нежели мифическим – популистским лицом.

Имперская фашистская лига была всего-навсего организацьей одного-человека-и-его-собаки, покуда Озуолд не обновил ее переменою имени и бранною кампаньей против международного еврейства. Поначалу в БСФ вступали большие количества евреев, потому и ходила в народе кличка «Британский союдоз фашистов». Но вскорости мы положили сим юдоглупостям конец. Здесь уж первыми движителями были я и Бекетт.

Но истинная моя идеологья, полагаю я, всегда расходилась с таковою Моузли, даже естьли мы с ним укрывалися под одним зонтиком.

Тот фашизм, в коий всем сердцем верю я, зиждется на романтической концепцьи насилья как формы трансценденцьи.

Бекетт, Морэн и я несколько времени поболтали о предметах безразличных. Я наблюдал за большими гарпиями на ивах, за тем, как в свете солнца лениво порхают веснянки, а также красно-крапчатую спинку божией коровки.

– После того, как занял кресло в Парламенте, я занимался тем и этим, – сказал Джон Бекетт, – но у меня нет чувства, что я чего-то добился. Как вы в себе храните ощущенье предназначенья?

– Во что бы Озуолд ни убедил вас верить, я отнюдь не пунский побрякун, – вспыльчиво ответствовал я. Пускай протчия мерзавцы оспаривают сие понятье. Приняв решенье, я совершил нежданное движенье в дом к Моузли, швырнув на мостовую свой цилиндр. – Следуйте за мною.

Я спор тут в своей гордыне, физиономья моя оставляет невысказанным немногое, а всплеск моего гребня соразмеряет время с биеньем моего сердца. Осапоженною ногою я пнул входную дверь нараспашку, спешно вошел внутрь и миновал просторный вестибюль, после чего быстро переместился в главную столовую.

С первого мига моего вступленья туда я сознавал ея надушенность и смаковал неистовый, сладкий аромат резеды. Ни на секунду не был я обманут; заслышав взбудораженный шорох юбок ея. В нравственном своем существе хотелось мне сочиться.

Ныне я знаю – к предчувствьям я способен.

Я сказал, обращаючись к крупному обществу, собравшемуся там:

– Скажитька. В зале присутствуют евреи Диаспоры?

Я побрякал лезвьями бритв, приклеенных к коже моей правой ноги. Канделябр на столе в центре залы был увит михайловоденными цветами. Над пламенами его кружила единственная муха-неясыть.

Невзирая на отвратительную солнечность залы, собранье личностей, стоявших мелкими группками и пялившихся на меня, перечеркивал жгучий поток еще более белого света.

Дабы проявить солидарность с моим вопросом, коий, сознавал я, мог бы восприняться как отталкивающий, я облизнул себе уста и размял десны. В мне начало пошатываться беспокойство. Можно было бы сказать, что воздух, сам Незримый воздух, полон непостижимых Сил, к чьему таинственному присутствью мы ослепли. Вот токмо в краю змей и крыс лишь я недреманно осознавал их присутствье, самое их явленье.

Люди, подобные мне, похоже, располагают предчувствьем явленья чего-то нового.

Закрывши книгу, можешь ты прервать наш вздох,

Но на странице смерти не останется следов.

Тем не менее, вступи туда я секундой позднее, я бы не застал Озуолда: обернувши руку свою вкруг талии леди Макмиллан, он охотничьи провожал ее в боковую дверь к частным ея апартаментам, и черты его обмахивал крылом головокружительный лестничный полз – улыбка, коя в книгах о «Братце Кролике» именуется «чутком сухих смехушечек». Блудодей нипочем не упустит разрекламированную жертву.

Я быстро обозрел собравшихся, возвратившихся к своему питию и общенью. Херолд Макмиллан был погружен в беседу с Клемом Эттли и, судя по всему, не заметил проступка собственной супруги. Но сие сделали прочие.

Лорд Бутби уж наверняка. Его лицо мне все и рассказало. С леди Макмиллан он блудил годами, как сие превосходно было известно любому светскому и газетно-сплетенному обозревателю в стране. Сей мудило Бутби был словно несходимый тик на леди Дороти Макмиллан. Торгаш и спереду и сзаду, отъявленней некуда – было в нем что-то от красноречивого зверя.

Нескончаемый либертинаж Моузли никогда не давал мне поводов в нем сомневаться. Власть предержащие обычно потворствуют себе любовницами или возлюбленными, сие естественный ход вещей.

Моральными мослами сыт не будешь.

Однажды за работой Моузли мешала собачка его детей – он высунулся в окно своего кабинета и пристрелил слишком уж жизнерадостного песика.

Так записал Просперо.

Я привел в исполненье свой трюк забвенья, коим посвященного можно отвлечь так же, как и обманутых. Артист всегда идет по грани Розыгрыша и Иллюзьи.

Безо всяких Мистификаций с моей стороны, дабы вместить собравшихся, слившихся в прокопченных тенях, верно предполагая, что в марше времени Моузли выкликнет мое имя.

Нэнси Спейн и ее компаньон Гилберт Хардинг парочку собою представляли маловероятную. Пристегните-ка-мне-хуй и слезливый кисель не могут вместе заниматься здоровым делом. В них я видел дурные предвестья нравственной низости Англьи и того упадка, что станет грозить всем нам лишь через несколько кратких лет.

Даже предназначайся он к замене Моузли на посту Канцлера герцогства Ланкастерского, Клем Эттли неимоверно раздражал меня своею тупою монотонностию, как и обычно. А в душе у меня, одновременно будоража и сбивая с панталыку, громоздилась фигура шмеля-Чёрчилла, и его голос британского бульдога декламировал нацьоналистические гласные и согласные, от коих гребень мой гарантированно возгорится диким пламенем. Уинни, как водится, выступал центром всеобщего вниманья, его окружали дамы света – Исобел Барнетт, леди Докер et cetera – а также собранье никчемных политиков: Мэнни Шинуэлл, Херолд Уилсон, Тед Хит, Энайрин Бивэн, Джавахарлал Неру (вынюхивавший повсюду леди Маунт бэттен, вне всяких сомнений), Стэнли Болдуин, Бесси Брэддок и Барбара Касл, и все они впивали каждое слово, произ несенное Чёрчиллом. Он, как ему отнюдь не свойственно, отхлебывал из стакана «Сонный» эль, глаза подернуты перламутром от росы, яко у рыб.

В такой вот жалкой манере тянулись секунды.

Лакированные рыбы под стеклом с телами, похожими на головы в капюшонах, напоминают мне, что я отнюдь не трупокрад.

Д-р Раппаччини, старый кудесник Катонго и какие-то дружочки с Сомм, Галлиполи – да и меспотский кошмар – держались поближе ко мне, потребляючи содержимое кружек «октябрьского» крепкого эля. Неудачный трюк кудесника – сбрить начисто все с верхней губы и оставить волосяной кант по щекам и под подбородком – представлялся беспутным настояньем на первоначальных дефектах его физиономьи.

Тами Ахми и Орио Рио, сии жестокие пигмеи-каннибалы с Темного Континента, стояли подле Раппаччини, повсеместные для его знаков вниманья. Они были одеты лучше протчих в сей зале – облачены в идентичные наряды, – и сие меня развлекало. Белые блузоны, бобровые шапки, бриджи с камвольными чулками и низкие башмаки на пряжках – все сидело хорошо на их коренастых туловах. Всего через несколько кратких часов в ночи оживятся телеги с мертвыми, нагруженные их жертвами. Все на сих телегах будут обезглавлены, расчленены «Петушиными Крюками» пигмеев, кои вырвутся по всей земле, аки неимоверная чума.

Вот и молодцы – они миновали мои колена в молчаньи.

Затем взоры мои вновь пали на прирожденного интригана.

Одновременно движенье Незримого шевельнулося сразу за краем моего зренья.

– Сэр Тряски, не заставляйте нас ждать. – Курносая харя лорда Бутби и нездоровое присутствье его отнюдь не обрадовали мои легкие. Он придвинулся ближе. – Моузли нам сообщает, будто вы родились в Кожаном проулке. – Он позволил жидкости из бутыли органического эля «Блеф Хибера» закапать мне весь перед. – Поетому что и говорить, сомкнутые массы ждут вас не дождутся, смотрят вам в рот – выдайте ж им свой великий зародыш идеи, вашу панацею. Токмо учтите – педель тоже вас ждет. – Он меня обнюхал. – Вдруг вы допустите непристойность. Быть может, вы и насчет своей поли тики Нулевого Года могли бы нас просветить?

– А сие может быть «Животное, Овощ или Минерал» – или же «Что мне говорить?» – саркастически осведомился я, ввернув броскую фразу из популярной телевизьонной программы тех дней, и прибавил названье той, в коей он временами выступал. – Ну, ничего, я уверен, что со временем вспомнится.

Меня охватил хирургический норов, и я пошарил по собственной персоне в поисках хоть сколь-нибудь существенного лезвья. Осведомленная хватка пальцев извлекла наружу бритву из-под рукава – ея металл стал с возрастом горохово-зелен, перламутровая рукоять украшена свернувшейся ар-нувошною розой. Цвет цветка, что уместно, был красен.

Я кратко подвернул персты под перламутровую рукоять, каковое действие беспричинно сообщило мне меланхолью.

– Вы, джентльмены, – слова его издались с напористым прикусом, удививши вокруг нас всех, – знакомы ль с репутацьей вот сего вот лорда Хоб’бидиданса?

Голос Бутби был густ и изыскан, в нем мализма мешалась с фокус-покусом в той манере, каковая делала его присутствье неподражаемым и знакомым всякому, всякой и всякенькому в Англьи.

Как же мерцал вокруг его на убой откормленной фигуры воздух, покамест исходило от него биенье могучих крыл; да и аромат меда. Все тело его, казалось, опрыскано сею дрянью.

Я слегка откинул голову назад, дабы в перспективе моей он держался прочно, однакоже тотальность его персоны временно меня бежала. Я переживал первую сталью мигрени – состоянье, известное по своему именованью «светобоязнь». На моих висках туго стягивалась лента, и мне стало тошно, слабо; из жара в холод. Свет и звук начинали преобразовывать все мое окруженье. И вот уж зренье мое обратилось в гигантский фрактал красок, а неземной голос космоса безапелляционно нашептывал мне. Как юный мальчик, сия немочь расцвела и возросла. Иногда, полагаю я, она есть связь с моим величьем, ибо позволяет мне превозмочь человечность мою.

Я заглотил две таблетки Лазаря, сделанные по моему собственному травяному рецепту, в надежде, что скоро отпустит.

– Говорит Шарманья, – бурлил Бутби, и галстук-бабочка его туго стягивал ему жирную шею. Он обошел меня фанфаронским кругом, бедра его вихлялися взад и вперед наподобье змеиных. Примерно так же, подозреваю я, они делали, когда под ним лежала утишенная леди Макмиллан. – Говорит Херманья.

И тут я осознал: она… Шестунья – здесь, в нем. Он служил ей добровольным носителем, делил с нею любовь превыше зова природы. Шестунья гнездилась в лорде Бутби идеальным пактом истинных возлюбленных, а все мясистые желанья животных гоном бороздились из нее прямо в его мерзоту. Именно ее присутствье ощутил я чуть раньше. Оно и впрямь выступило наружу.

Сколь долго отсиживалась она в эктоморфном парламентарии, я мог лишь гадать. Наблюденья мои за Бутби в общественной жизни и по телевиденью, особенно когда он возникал в программе «Мозговой трест», предполагали, что импрегнацья свершилась много лет тому.

И по-прежнему красочный воздух вкруг него мерцал, и наблюдал я за полным Бутби со всем своим вниманьем, игнорируя всеми своими силами свою классическую тейхопсью. Вкруг него определенно витала аура образованного хряка. И его пористое лицо тоже несло в себе сию свинскую текстуру.

Я никогда терпеть не мог сию свинью. До чего ж подобен человечьему ея гнусный безмысленный аппетит; и, зачастую, качественные женщины подо мною преобразовывались в тот же свинский темперамент.

Но вот ЕГО свинское присутствие подразумевало особую породу хряка. Лишь раз допрежь встречался мне столь мерзкий прямохожденец, да и то случилось в нижних отрогах гор Техэчепи, где, налетевши таким числом, они поселили в сердце моем боль. Я б их убил тысячьми, такое отвращенье они во мне возбудили, и запах от их яиц… боль их – прозорливость.

Словно бы подсказкою моего присутствья на полу меж расставленных ног Бутби возникло одно-единственное свинское яйцо – бледное и в красную крапину.

Едва ль не тут же Шестунья внутри начала выход свой из яйца. Первым делом возник ея мундштук, за ним ея глава, передние лапы и плечи. Она ерзала, ея насыщал восторг любви. Появились еще две ноги, и она миг полежала спокойно. Затем нежные усики, плоско сложенные поперек безвенных надкрылий, восстали. Она вытянула задние лапы и поднялась. Расколотая яичная скорлупа по-прежнему скрывала ея хвостовые щипцы, а по полу поблескивал след потрохов.

Она снова взъелознула.

– Говорит Германья, – произнес Бутби непосредственно мне. Его подражанье моей радьо-личности сопровождалось сценами веселости. И тут он меня удивил примечательным подвигом предсознанья.

– Говорит радьо ЧОРНОДОМ! Да будет снова велика Британья; и в сей час величайшей угрозы для Запада да воздвигнется ж из праха штандарт Hakenkreux, увенчанный историческими словами «Ihr habt doch gesiegt». – Лицо его было прочно от чорного воспоминанья.

Щипцы Шестуньи стали мне видны (и одному лишь мне, судя по виду). Были они двумя крохотными волосовидными отростками, соприкасавшимися от основанья до извертливого кончика, призрачными и хрупкими.

– Страх есть ключ к просветленью. – Слова Бутби легко ниспадали с его елейного языка – того же, что импровизировал на тему пагубности избранья Моузли на любую влиятельную должность. – Лишь дружеством с ним разум может стать тотально свободен. Ужас. Хоррор; таков магический инструментарий Адепта в процессе достиженья господства над Душою – Радьо ЧОРНОДОМ выбирает штандартом Чудовище, к коему должно стремиться все Человечество.

Медленно Шестунья, продолжавшая проявлять себя над нами, стала менять в себе цвет. На кончике ее хвоста возник крохотный булавочный укол свинцовой синевы – и, расширяяся, растекся кляксою пролитых чернил по семи зримым сегментам ея тела направленьем ко главе. Несколько мгновений спустя она уже перестала быть призрачною. Еще несколько позже – стала вся чорна и глянцева, как тёрн, и высилася, мерцая и подстрекая, за разглагольствующим Бутби.

Китайцы верят, будто кровь кузнечика обладает волшебным свойством проявлять любого Незримого посредством Заклинанья.

Но гонцы за радугами, вкруг нас теснившиеся, хлебая из своих бутылок «Скита», не ведали о трансформацьи, имевшей средь них место. Моя ж душа, однако, отрезана стала от антисемитской темнодряни. И посему в тот миг я сподвигся на кунштюк – вызвал кровяной покров на сего насекомого суккуба и ея опийного грезливца.

– Состоянье всякого Занемоглого Человека побуждает его с нетерпеньем Алкать Избавленья. Диавол не сообщит нам ничего – о том единственном, что потребно; однакоже крылатые малютки и жалкие Не-Нады сего мира, он отправится в путь с кровавейшими Красками Необходимости. Sub Amici fallere Nomen. Глаголет он сии Прекрасные Вещи, Устами наших мнимых Друзей нам, как глаголал Языком Крапчатого Змия, он понудит нас Яйцом своим ко многим Обетам.

Как изложил он самыи слова, что я должен был вещать на Deutschlandsender в тот вечер? Выщипнувши мысли у меня из головы – в сем я даже не усомнился, ибо не предавал их бумаге и не сообщал ни единой живой душе.

Вскорости потемню я свет его дневной.

Работать в таком месте, где пребывает Чародей, – судьба моя.

Всякой универмажной крысе ведомо, что николи не изъяснялся я на эстуарном английском, да и не растрачивал попусту бритву «Босс».

Из-за темных портьер «Танцовальный Оркестр Савойских Орфейцев» заиграл начальные такты «Гуморески» Дворжака.

– Вы чужак не токмо самому себе, вы еще и чужак всем в сем собраньи. – Помещик Хогзнортона прямо в лицо мне применил свою древовидную интерпретацью моего характера – и на нея же наложил неописуемый глянец утонченности. – За исключеньем, то бишь, одного, коий здесь отсутствует, практикуючись в Клохтуньем Танце. Не взирая на веселое ваше одеянье, вашу опаляющую прическу и пальцетряскую харизму, вы – все равно что чужак, коего можно повст речать в переполненном поезде подземки, коий возвращается домой в пригороды всякий вечер средь недели.

Сие оказалось лучше, нежели недолжно поведанная фантазья. Старый пудельный поддельщик прихромал по сему поводу к адским мукам пламенной серы. В вороньем гнезде сем он был не один с такими разнообразными мыслями, и слова его стекали с хряцкого вертела вечной его Души. Однакоже, учитывая хорошую породу и, опять же, мне в лицо – сии измаранные меморандумы остались невысказанны всеми остальными в нашем присутствьи.

Предо мною, околачиваясь, предстала широченная ухмылка Томми Морэна с арбузный ломоть, выражавшая йоменскую преданность и дисциплинированное уваженье. Я знал: одной вздетой длани довольно будет, дабы запустить его Бутби на шею, но я осек в себе любой подобный ход супротив приказчика, ибо в мои намеренья входило через краткое последствье времени сладостно ниспустить на него всё, от палэ-глайда до летки-енки.

В сей миг сколько-то белесых яйцевидных облаток, сходных собою с Весёлкою обыкновенной, Phallus impedicus, принялись подпрыгивать над ним в воздухе. Из них пистолировала причудливая желткоподобная смола. Облатки сии подымались и опускались, и я примечал, что ими кормятся тучи красных мушек.

Затем ко мне подалась глава Шестуньи – цвета бледно-сливочной буйволиной шкуры, окруженная темным кольцом зеленых спор. Кожа лика ея располагала мучнистою зернистою текстурою. Сопровождал ее крепкий дух анисового семени.

На малый промежуток помстилось мне, что я в Лесу Хейнолт со зверьми, и что пановы свирели вскорости визгливо исторгнут из себя живенькую мелодийку. Меня всего промочил трудноэкстрагируемый королевский мед, коий в сочлененьи с анисовым семенем заставил желчь мигрени моей медленно растечься от полостей в моих зубах.

Тяга в сигарах у Чёрчилла и Эттли была хороша. Глядя на них тесно занавешенными очами, я вдруг припомнил, что сие входит в буддистские верованья – что пятеро Бодхисаттв (Совершенных Людей) управляют судьбою сего мира. Подозревали ль они, что, таившееся в Бутби – еврей ли или гой, или Иной, Шестунья, – было одним из них?

Мне никогда не верилось в равенство ради равенства. Люди – те же животные, и дефективные бывают в любом помете. Я ж желаю лучшего, всемогущего.

В уверенности, что Бутби – тот человек, кто средь своих мерзких утех, говоря по-Шейкспиэрову, «как дельфин всплывал всегда наверх, играя той стихией, в которой жил»[14], ребус разрешился.

– Где тот мертвец из мертвецов?..[15] – произнес Бутби ровным голосом и выжидал, испытывая мое терпенье, фиглярски пристукивая ногою.

Так-то я его и Ёб-порвал. Боже мой, да! Мясницкое лезвье в моем кулаке показало ему, почем свет дня – получаса не минуло!

Склоняюсь я пред страстью Аушвица, а его ужасающее гало обертывает коконом душу мою.

– Так-так, мартышка, пускай тебе повезет! – Образованье свое он мог получить и в Бесплатной Еврейской Школе Спиталфилдза, но я познакомил его с мясницким лезвьем, обес костленным на рынке жизни, отмоченным в божественной разлуке, необученным латыни. Подавшись к лику его, я вымолол его левое око из глазницы его и взлакал его своими устами, вместе с соленой сутью его, вкусом и протчим.

Он сложился вдвое, аки захлопнутый нож; и звук, издавшийся горлом его звучал величественнейшим дискантным до, что мне когда-либо доводилось слышать, пригодным для искреннейшей вечерни. Десницею своею я побуждал его петь, и голос его пищал в унисон с летучими разрезами моей бритвы по его груди. Вместе мы с ним звучали «Кляксами» в хороший вечер.

И вот, в настрое с красным моим лезвьем у нас заваривалась очень недурная спевка. Безо всякого смущенья я поправил ему пояс разрыва, позволив ему держать высокооктавные ноты, коих требовала бритва моя.

Дабы показать, как они ценят мои усилья, Томми Морэн и Джон Бекетт влились в наш хор, присовокупив к нему голоса неожиданной сласти. И вновь – конфронтацья на грани войны, и краткий опыт мой бытованья пробойником на ланкаширских мануфактурах принес свои дивиденды.

Я откинул назад голову – долгий бессодержательный хохот ржаньем вырвался из меня. Пародируя собою марионетку, я вздел длани, вялокистныя и дрожкия.

– Раскрою ебаные шеи Еврейских Лордов… в любое время. Поставлю капельницу с кровию торчков голодающим младенцам, введу менструальную кровь, чорную от СПИДа, Матери в пизду.

Не успело все оно завершиться, а я уж знал, что не токмо придется мне навещать, но и поселюсь я в жутком месте.

Я заставил громадные свои зубы сомкнуться у него в щеке.

Моя бритва грабила весь низ его тела. Из него выкачивались кровавые пузыри, проносились мимо моего лица в пьянящей смеси межреберной жидкости, разрозненной и драной, рваной и мрачной на вид. Довольно вскоре лезвье мое спело, вернувшися домой, и я принялся вырезать имя свое у него на грудине.

Он мне нанес единственный удар, и я открылся – на левом моем плече возникла небольшая ранка. Хлынула моя кровь – наружу и тут же обратно, ибо я очень быстро выдул ее и снова всосал, аки вдох.

Дабы сузить диапазон происходящего, Шестунья, похоже, зависла гроздию вымен и випер, вырастая из плеч сэра Лжеца и широкой его спины. Ея черты Тритона Ерунды были почти что человечьи, и меня так и тянуло расцеловать ея в эти чорные щеки, в эти прекрасные, печальные мартышачьи очи. Меня заполняли чары пассии, а слова ея опускались на меня отрватительным испареньем.

– Ты еси входъ и врата Діавола. За добродѣтель твою (сирѣчь твою кончину) Сыну Божьему подобало страдать смертію, и пребываетъ ли въ разумѣ твоемъ еще мысль объ украшеніи себя поверхъ одѣянья кожи твоей.

Сие я содеял с умелостию и положительною синкопацьей, и ноги мои крутили Дикери-Ду с редкою хитростию. Бутби, притиснутый ко мне, лежа прочно на пробойном молоте моего лезвья, выкрикивал огромные слоги сожаленья, взбивая пустой воздух супротив воска моего.

Язык поистине поэтичен, лишь когда используется музыкально, пластически либо естьли наполнен искрометными красками.

Шиллер, сочиняя самые знаменитые свои поэмы, обращал мало вниманья на действительное значенье слов; в «Das Lied von der Glocke», к примеру. Но в прозаическом смысле слов он, возможно, описывал музыкальный мотив, некую мелодию, и вот в нее-то и вплетал свои слова, будто жемчуг, нанизанный на нить.

Умирая в моих объятьях, лорд Бутби проявлял сходную с сим черту; пуристскую «зримую речь» Тональной Эвритмии. До чего обидно, что рядом не было звукоинженера, дабы записал сию мелодекламацью. Из него исходили последние душевные свойства Человечьего Существа, выражавшиеся как слышимо посредством речи, так и зримо посредством Эвритмии – музыка переводилась в движенье, ускользчиво и эфемерно. Бутби не танцовал ни в каком реальном смысле слова, а скорее отдавал дань уваженья движеньем, приуготовляясь к странствию прочь из сего мира.

Великая честь у мужчин – в мужестве, а у женщин – в непорочности.

Последним авиакрылом из теле-пандита вылетела мешанина сиплых визгов и язвительных стонов. «Савойские Орфейцы» поддержали его повторяющейся фигурой бум-ба-бум – называлась она байон, сие вариация нью-орлинзской румбы на фортепиано, как у Профессора Длинновласа. Поскольку меня играли в танцовальном оркестре, я сумел различить множество гуир и кабак, а также различные тембры африканских и карибских барабанов, звучавших в согласьи с напальчиковыми кимвалами и треугольниками, и все ето спаивалось в медленное и извилистое рок-н-ролльное танго.

Мой интерес к рок-н-роллу есть состоянье спонтанного воспламененья.

– Еврей есть сортировщик мусора, плещет своею мерзостью в лицо человечеству. И учтите – их числу предела несть; кроме того, не забывайте, что на одного Гёте Природа может запросто навязать миру десять тысяч сих писак, кои отравляют душу чело веческую, яко переносчики заразы худшего сорта.

Она была восхитительна, она была приуготовлена заране, у нее под рукою была вся сцеженная евгеника Mitteleurope.

Отошед на шаг от мульчи Бутби, чьи останки представляли собою кучку собачьего говна из отсеченных артерий, артериол, вен и венул, я избегнул декоративной верхушки из зеленых капилляров, разбросанных прочь от его тела в кровавом озерке. Моя ныне статуарная фигура стояла ожидаючи.

Ни единый Демонтажник, стоящий титула своего, не мог бы упрекнуть меня в действиях моих. Я сражался до победного скончанья. После небольшого невинного жонглированья с моей стороны все стояли и пялились на чудо под моим сапогом. В манере, свойственной Факиру из Улу, Бутби лежал навзничь, весь раскрытый и готовый к бальзамировке, он навсегда уж был потерян для погибельного пламени.

Я видел, как Чёрчилл после приступа печенки незаметно покидает залу. Ну и ладно. Дали бы трюк, я б обслужил его так же. Сегодня у него не будет хлопот с его «Чорным Псом» – да и страдать в осаде от l’ennui он тоже не станет. Во мне был «Хитрец», ясновиденье – восторг натуры моей. Стало быть, отрядившися к доброму мертвомальчику, я поискал вокруг секундантов. Окружала меня свирепая шайка оджибуэев – на вид скальпы сымать они горазды, как никто. Однакоже знаючи сих бесплодных всезнаек с их затейливыми слабостями, физиономью свою я держал в строгости и никак на них не наскакивал.

По кругу пошел Томми с экземплярами «ДЕЙСТВИЯ», засунутыми подмышку. Ничего удивительного, что у него никто не брал. Всегда рассчитывайте на то, что политик станет держать руки в карманах, естьли ему предлагают что-либо по делу – коль токмо сие не деньги.

– Такая ситуация зовет к парадоксу, – произнес Джон Бекетт.

Поворошив пакость Бутби ногою, я ответил:

– Что и говорить, сие был грезливый день. И он еще не кончился. – Я наблюдал, как Моузли возвращается в обеденную залу. Он был теперь один и стоял подле трехветочного канделябра – осанку его подсвечивало истинное британское хладнокровье. Определенно вот человек, пронесущий на себе весь сей год счастливых предвестий.

– Есть ли в зале евреи-ашкеназы? – выкликнул я, зная, что означенные личности контролируют банки всего мира (как и судьба мира в их руках). Мне не терпелось выхватить еще одну бритву с кожи тела моего.

Пока суд да дело, свободная бритва моя разглагольствовала и далее, почти что по собственной своей воле, описывая круги окрест моей фигуры, аки уличная прошмандовка из переулка Боу-Коммон. Шестуньи меж тем не было ни следа, хотя присутствие ея до сих пор во мне саднило. Она исчезла проворней «Узелка за фартинг» из благотворительной лавки на Еврей ской дороге; оставивши нас лишь с прильнувшими к нам ароматами анисового семени и «Жидкости Джейза».

Озуолд выступил вперед. Оленьи рога, скрещенные сабли и тусклые картины маслом в тяжелых рамах, украшавшие стены, казалось, отзывались на гром его прохода. Я тут же различил, что сердце его – нощь.

– Ни речей, ни рисунков, ни призов. Лишь день товарищества в честь наших военственных друзей. – Как обычно, тон его при обращеньи ко мне был вполне тепел. Естьли и звучал хоть какой-то намек на неодобренье моих действий, я его проигнорировал и встал, статный в своей фантастической сбруе, спокойный и хладнокровный, коли судить со всех сторон.

– Поменьше двубортных костюмов и побольше кастетов – вот что все и выправит, – прибавил Томми Морэн и резко подступил к моему присутствью. Проговорил он сие едва ль не сопрано, столь велико было его нетерпенье.

– Ето для начала, – рассмеялся я, отчасти – умиротворить Озуолда, а точнее – показать мою позицью, отметив в ней Томми покамест как надежного артиста разговорного жанра. Кроме того, я был всегда расположен к исламскому понятью Священной Войны (джихада).

Я был крюковат пальцем – человек несомненного достоинства, однако в натуре моей ничего от манер курослепа.

– Так и будет, – протянул Моузли. Его глаза с широкими их зраками казались вратами видений, и я расслышал череду хрустких «чпоков», сбирающихся у нас над головами. Непосредственно меня обсыпало пыльцою Шестуньи – последнее приношенье. Изумрудный налет изморози обсыпал весь мой чорный-с-золотом костюм.

Не колеблясь, я произнес:

– И ныне я – либо вскоре окажусь – в состоянье того приличья, дабы снова покрыть своим именем ваше, возникни в сем нужда. Вы не могли б сказать достойней.

– Никогда не носите зеленое. После зеленого настает чорное, – предупредил фашист, собранный и расслабленный, сим даже забаваляясь вопреки какой-никакой тревожности, что я мог бы явить. – Таково суеверье Майской поры.

Не родившись не с того конца пойломерки, я готов был к развертыванью.

– Март поищет, апрель постарается, май сообщит, жив ты или мертв. – Конечно же, он знал, что я знал, что первоначальное Майское древо было человеком. Не ханжеский маска рад городим мы ныне на сельских площадях Маленькой Англьи.

Рассматривал ли меня Моузли как «Джека на Площади» либо «Зеленого Джорджа» – Шута? Я быстро пробежался ладонью себе по груди, сместивши в воздух горсть чего-то похожего на крохотные зеленые споры. Лицо мое и облиственная глава также увешены были гирляндами зелени. Высокий и сухопарый Шут «умрет», дабы символизировать кончину зимы. Естьли и надо вообще «умирать», я стану первым рапсодом с Погремушкою, чистым и прихорошившимся к отходу.

Весьма умиротворяющая «Liebestraum» Листа медленно плыла по-над сборищем, расслабляючи наши нервы. Различные стороны пили в дыму яичный поссет, небрежно пожираючи нас глазами, притененные лигроином, словно осели в шумной пивной таверне.

Там я и оставил затрудненье в покое.

– Вы теперь выставите мне выпивку в «Радуге», – само собою разумеющимся тоном произнес я Томми Морэну, отметивши, что Моузли зацепился языками с несколькими идолопоклонниками Чёрчилла.

– Вы тут короновали речугу, спору нет, – рассмеялся Томми. – Но миновали дневной сбор, зуб даю.

Отпрокинувши в себя «кислого бренди» и прояснивши тем себе голову, я вознамерился перенести все восторги сего дня к себе на вечернюю программу Радьо ЧОРНОДОМ, еще раз доказывая своим слушателям, что искусству публичного вещанья учился отнюдь не по манерам уличных лоточников и шулеров из кегельбана.

Тем же вечером.

Некий весьма еще зеленый щеголеватый джентльмен, олицетворенье благоразумья, с сцыновиим почтеньем возложил беловенную длань на микрофон по адресу Кингз-роуд, нумер 165, а на сердце его была сплошь чорная желчь, а по костям скручивался кольцами дар достославного языка. Внутри у меня воля Магьи клокотала, аки Том-с-Колышка, вопло щенное зло, всеобъемлющий доспех Природы, обволокший меня коконом.

Я уховертил 666-й дьяпазон Химмлера (скорость бега Зверя равнялась 666 милям в час) ради Нужной Дряни, что взбивала кровь и разжигала честь. Молчащая нацья – нацья потерянная. Никакого смысла не будет в ипотеке умеренья слов моих сегодня вечером. Nostalgia dell’ Avvenire и похоть к сей земле станут мне библиею; позволивши сбивающей с толку пеньке фашизма излиться из меня бурным потоком.

– Добрый вечер, г-н и г-жа Дьяпазон, длинные, короткие и средние, Дома и в Контингентах, а также в кошкиных усах. Сие я, я здесь и я имею эфир.

Снаружи аппаратной будки моей болтовне улыбался Джек Гуд. Гас Гудвин показывал мне большие пальцы с обеих рук – но с безопасного расстоянья.

– Как кормить свиней вишнею, – сказал я им не в микрофон.

Контролировать кожу сего мира – предприятье не для слабых душ. Я выворачивался так и эдак, во мне взметалась невротическая сила.

Я склонил Предприятье к сей задаче. Объединенные транспаранты Радьо ЧОРНОДОМ и Радьо Райхс-рунд-функхаус смыкались ласточкиными хвостьми роем над моею главой. На гребне моем поблескивала чорная сперма. Вниз по моему лицу скользили кольца жженой красной вишни.

– Говорит Радьо ЧОРНОДОМ! Да будет снова велика Британья; и в сей час величайшей угрозы для Запада да воздвигнется ж из праха штандарт Hakenkreux, увенчанный историческими словами «Ihr habt doch gesiegt».

Дальнейшие три часа по радьоволнам Европы я крутил крепкие диски Любовного Бопа с губительною скоростию, вводя в мировой эфир звуковую ярость Ебаного Рагнарёка.

– Да, и впрямь! – выкликнул я в гордыне своей и здравом сужденье. – Меня зовут Хорэс Уильям Джойс[16], и я прожил такую жизнь, какой не жил ни один человек никогда…

Как Легкое Англьи бродил я по улицам Небес и прогуливался по рощам Преисподней…

Как Шут Биркенау стоял я, склонившися пред страстью Аушвица, и ужасное зарево его опечатывало мою душу Панчинеллы.

Мертвым героям Британьи в священном союзе скажем мы: «Как и вы, мы отдаем себя Англьи; чрез века, что разделяют нас; чрез славы Британьи, что нас объединяют. Глядя вам прямо в глаза, мы даем вам торжественную клятву: мы будем верны – сегодня, завтра и всегда! ДА ЗДРАВСТВУЕТ АНГЛЬЯ!»

Грезы, умирая, не шумят.

Я отхлебнул из бутылки «Имперского токая» и засим добавил еще одну строку, будто она запоздало пришла мне в голову:

– Друзья зовут меня Хорэсом, но самые близкие – те называют «Хоррор».

Токмо много поздней осознал я, насколько зловещ станет сей намек для всех, кто меня знает.

Глава третья

Любовная Песнь Хорэса Уильяма Джойса и Джесси Мэттьюз. В коей Наш Лорд Отъебис использует разнообразный язык, сталкивается с ангелами и филозофами, а также насаждает нравственный урок. Острый край бритвы преодолеть непросто; оттого мудрецы говорят, что тропа к Спасенью трудна

В сей день значимый Другой проветривался в сем мире иным человеком.

Прекрасное ль я существо?

Женщины мне частенько отпускали такие комплименты – должно быть, так и есть.

Я познакомился с Джесси Мэттьюз[17] и грядущее мое – там, в ея костях. Я люблю ея, все вот так вот просто. Бескомпромиссно. На всю оставшуюся жизнь. Не так, как любовь испытывают другие мужчины. Но всеобъемлюще для моей крови.

Я не стыжусь признаться: то была любовь с первого взгляда. И часа не прошло, а я уже уложил ея к себе в постель. Два свои перста вложил я ей в попу и понял, что она моя. Она была одета в белье от Вайсса с Шафтсбери-авеню. Ее чорные власы, увязанные в косицы, поблескивали. Бутылки Лака для Волос «Лепи Влажно» сотворили чудеса.

Она по-прежнему замужем за Сынком Хейлом.

Пробегая губами по мягкости ее спины, я вжал язык свой ей в анус и нежно облизал там все по кругу. То и дело Джесси шептала мое имя, изгибаючи круп свой и опускаючи холмик.

В наши дни фальшивки и притворства николи не было человека с лучшим сердцем. Я откинулся назад, дозволив мисс Мэттьюз оседлать меня, и дыханье ея сладко овевало мне лицо.

– Никогда не втюривайся ни в каких прошмандовок, – изложила она мне с таким знающим цинизмом, какого раньше я и не встречал.

И вжик – все до единой капли моего содержанья влились в нея.

Я не записал кровать, на коей мы объединились. Она была криптонитово зелена и обширна, подъята на некий постамент, увенчана позлащенным подзором, за коим обойная панель изображала трубадуров с лютнями – напоминанья о более кавалерственных днях. Четыре свечи Бонапарта озаряли спальню мою, отбрасывая совершенно скаредное сиянье, и под оным мы несколько часов извивались.

Я натирал ей анус розмариновым маслом, покуда не почуял, что она вся тает.

– Ох, миленький, никогда не покидай меня, – сказала она. Внутри у меня изливались странные новые чувства, однакоже пребывали во мне они прямо и уверенно, словно ждали там искони, – вот уж наконец и любовь в совершенстве своем; истинный собиратель сердца.

– Собачка, не сидящая на месте, находит косточку, – простонала Джесси и поставила меня в известность о своем наслажденьи, вся разлатавшись по чорным простыням, и ея ноги танцовщицы широко раскрылись. Крапины и кляксы моей спермы украшали все части ея тела. Я видел, как они тлеют цветками радиации, белые и тускло-желтые, оттеняя ея розовую кожу от головы до изящных пальчиков на ногах. Никогда ни единая женщина не выглядела так прекрасно.

Я склонился и прижимал ея к себе пять минут, целуючи ея полным ртом. В итоге она рассмеялась и оттолкнула меня.

– Хорэс, я за свою жизнь не раз пускалась за семь верст киселя хлебать, но теперь верю и впрямь, что в меня вошла любовь.

– Сияющая любовь, дорогая моя, отправлена в путь превыше всего. – Я позволил своей тяжести и кипящей коже прижать ея под собою. Собственным своим осмотическим согласьем мой мужик отыскал и вновь проник ей в еще-влажные ложесна и пробрался по дюйму за раз вверх по ея трубе к потолку живота ея. Уронивши голову, я алчно вернул себе свою сперму, вкушая ея с каждого участочка тела ея, до коего мог лишь дотянуться. Не извлекаясь из нее, с ванилью и апельсинами по-прежнему свежими у меня на языке, я поспешно заглотил лорда Хоррора обратно к себе вовнутрь.

Тут я поник, задержавши дыханье, – во мне плескалось бургундское наслажденье. И вновь пенис мой вспыхнул и принялся качать в ея сокровище, аки акула в киселе. И крепко меня сжавши, Джесси Мэттьюз своими божественными трелями инженю запела милую колыбельную:

В объятьях Ночей-Матерей,

В эфирном сплошном серебре

Он любит сидеть, слушать, как я пою,

Златое крыло гладить – душу мою.

Тебя уже нет…

Остыл и твой след…

Тебя целовать…

По имени звать…

И видеть СИЯНЬЕ твое.

– Все возмущенья amour сводятся лишь к шиллингу шотландца. – Я был там – и играл Капитано Хоррибиликрибифакса по самую рукоять. Николи в намеренья мои не входило лгать сей женщине – либо же крутить ей Пьяненькие Кучери моей профессии. Джесси была собственным своим публичным созданьем, а я вполне хорошо знал все искусства Драмматургического Мастерства и Мистификаций. Кроме того, она была подлинною звездой экрана, и ей не требовались никакие мои жульничества.

Вот рубец мой полностью ей даден, и я покинул наше ложе, отправился к открытым балконным окнам, глядевшим в лондонскую ночь, и сделал свое дело. Выебав даму, джентльмен всегда вытирает себе хуй о шторы.

– Надеюсь, «солнечный лучик» скоро явится и создаст тот звездный маскарад, под коим сможем мы забавляться своею любовию вечно. – Соскользнувши с ложа, Джесси грацьозно перешла всю комнату ко мне. Она отодвинула полузадернутую штору, являя ночное небо, кое не смогло б опорочить тонкую филигрань нашей фанитазьи. – Что сие за шум? – Она вопросительно повернулась ко мне. Одна лишь мелодья голоса ея в обществе могла прекратить беседу в ея теченьи.

В отдаленьи возбуждался шурум-бурум воздушного полета.

И вновь истина старой пословицы: в том смысле, что один живой осел вышибет все говно из целого леса, набитого дохлыми львами, – стала мне живо очевидна.

– Пусть умру я, – свернул я кости своих рук в Божью сцепку, поднеся их к челюсти своей и колотя погремушкою на манер низкого еврея. – Так-помоги-же-мне.

Узкий луч света явился на горизонте, и через все небеса раскатился резкий треск.

– Кто-то из наших? – поинтересовалась Джесси.

– Нет, кто-то из ихних. И не один, я думаю. И сие евреи. Можно определить по сему музыкальному нытью, что несется поверх всего протчего шума.

Раздался грохот противовоздушных орудий. Повсюду засвистали клочья зенитного огня. Затем светомаскировка нарушилась прожекторами, наконец-то осветившими пламя войны: усугубляя неудобство всего. Конфликт предоставляет людям полезный плацдарм негодованья. Уже не важно было располагать целым столовым сервизом.

Я склонил голову и вновь прислушался к первому звуку. За брехом ветра, несшего большие белые облака, я слышал звучные щелчки и чпоки, менявшие свою тональность. Евреи, летевшие по ночному небу, подбирались все ближе. Тот треск кипящих ирисок был уже столь мне знаком, что я быстро прикрыл собою Джесси от первого начального искрящего набрызга горячей карамели, чьи частицы приперчили мою нагую спину. Я носом чуял опаленную плоть, качавшую енергью в мою трубу.

Затем с Джесси, угнездившейся в моих объятьях, мы оба наблюдали, как все новые и новые евреи подымаются от красновоспламененного горизонта, собравшися в эскадронные массы бомбовых налетов. Распростертые руки каждой отдельно взятой личности касались кончиков пальцев ея соседа. По моим оценкам выходило, что в унисон летит от тысячи до пяти тысяч жидов – они развертывались по всем пламенным небесам гигантским строем свастики.

Вскоре знак отличья Хитлера господствовал над всею лондонскою ночью. Не могу и передать дрожь, бурлившую во мне при виде сих Ловцов Человеков. Небеса, под завязку набитые человечьими нулями, сотрясали гордость мою. Тщеславье мое не упрекнулось и их физиогномическою несимпатичностию.

И предположительно получат они сие предпочтенье, право на кое им давали их страданья.

Джесси, свободная от деятельного снобизма, подъяла ко мне лик свой и произнесла:

– Мой Дорогой Сладенький, они пьют смерть, как вино, давай надеяться, что оно подарит им границы утешенья.

Извлеченье нравственного урока из бедствий других демонстрировало ея свойства, а также показывало, что я не ошибся, любя сию женщину.

Евреи на завершеньях сего строя грохотали и пылали белым пламенем божественной силы – едва ль не еякуляцьею радости. Горячий имбирный кордиал брызгал из них непрестанным чарующим и лесным дождиком. Я излагаю голую правду и даю клятву в истинности сих событий.

Опустошающее рассужденье пало на нас, пока столпившиеся и живые евреи парили над нашими головами. Могу передать удивленье наше, когда узрели мы, что множество евреев в центре сего разлива воздушного человечества накрепко замерли – пленниками летучего льда. Иные по-прежнему располагали подвижностью – и Дед Мороз ниспадал с них кристаллизованными тучками. По их телам лизался и брызжал суровый огнь, а они выкрикивали нам свои имена. С какою целью, даже вообразить не могу. Как будто сие могло уменьшить их кошмар! И так вот, с неудачею, льнувшею к ним пьявками, они вечно плыли вперед…

– Dulce et decorum est pro patria топ, – произнес я. Гораций, как и обычно, отвечал уместною цитатой.

Множество шоколадных футляров внешних евреев пенилось и вскрывалось, до срока сбрасывая к земле внутреннего пламенеющего еврея. Один из сих падучих евреев, как нас впоследствьи проинформировали «Имперские вести», снес целый ряд террасных домов в Бёрмондзи.

Джесси и я смотрели, как искристая личность проносится сальною кометой, дабы врезаться в «Челсийский дом булочек» на Еврейской дороге (ныне Пимлико-роуд), с неизбежным исходом для утреннего хлеба.

Долгие пряди растягивающейся пузыристой жвачки, ярко синие и зеленые, пристегивали одного жидовина к брату его. Отсвеченные в ревущем зареве ночи, они собою рисовали карту неохватной паутины веры, покрывавшей все красные небеса.

Фашизм – твердое мое убежденье; и я склонился пред распространеньем своей веры.

Хороший пропагандист должен быть зилотом со здоровою долею цинизма. За много лет я развил в себе сравнительно полный интеллектуальный синтез, выработавшийся вокруг комплекта отчетливо метафизических ценностей, зиждущихся на крепком прочтенье Искусств. Легитимизированных нравственною филозофьею жизни, почерпнутой из систематического примененья раскрытой бритвы.

Та связка между искусством и политикою, та мифическая залежь характера и силы, о коей грезит каждый фашист, встречает свой апофеоз в сэре Озуолде Моузли, царственном потомке Дома Лайонесс, под сюзеренитетом Ея Величества Королевы Виктории.

– Нет, ну до чего ж изящны, а? Скользят по небесам, точно свечи-аргонавты. Ебаное чудо – ни убавить, ни прибавить, – спокойным нараспевом интонировала Джесси.

А военный вихрь снаружи меж тем усиливался, и мы закрыли окна и вернулись ко мне в постель. Я занимался любовию с разнообразными самыми желанными женщинами сего мира – включая сюда Бетти Пейдж и Эву Перон. Но ни единая николи не располагала телом Джесси Мэттьюз – либо умом, маринованным в таком невротичном многословье, либо более любящим расположеньем.

А кроме того, имелась у нее сия чарующая причуда. У нее было два клитора. Главный – по меньшей мере вдвое больше тех, что я наблюдал на других женщинах, а тот, что поменьше, размера более естественного, и произрастал чуть повыше стебелька оригинала.

Растопыривши десницу свою, я нежно распялил Джесси. Когда ствол мой в нея вошел, избыток лепестков ея влагалища развернулся, яко шкурка померанца. Я чувствовал, как гроздья их кончиков пробегают водянистыми ощущеньями по всей длине моего мужика, пока тот проталкивался сквозь нея домой. Затем она сомкнулась и сжала всю длину мою у себя внутри. Удерживая меня в таких вот тисках своей хватки на протяженьи нескольких мгновений, она ни дать ни взять елозила вверх-вниз по лорду Хоррору наподобье тикающих часиков.

– Ты весь сгораешь в нетерпеньи? – Любовные локоны прекрасных ея влас меня ласкали, а на лице ея напечатлелась та блаженная улыбка, коя так чаровала британскую публику. – Но, о драгое мое сердечко, ето ж трудно, естьли не сказать большего. – Сосредоточенье проступило в чертах ея, а ея бедра вмололися в меня, громоздя меня к ней вовнутрь все больше. – Как ты пришел к земли обогащенью?

Мне пришлось сокрыть внутренние свои чувства, и я как мог представил сей женщине безмятежный свой фасад. Я знал, о чем думает Джесси: он еще ого-го какой кобель.

Отыскивать провизию по нуждам ея – вот была моя первоочередная задача, и я любил свою руку в валентинке. С нею я растерял весь свой плащ-невидимку, столь дорогой для всех мужчин, за исключеньем евреев.

Она соскользнула с меня, переводя дух и упокоивши главу свою у меня на груди.

– С призваньем покончено. – Ея холмик стряхивал с себя капельки золотого дождя мне на ноги. Свивая и суя мою темную власяную поросль на груди себе в рот, Джесси сказала: – Хм-м, а ты знаешь, что у тебя вкус семени и апельсинов? – Она подержала один волосок меж губ. – Или, быть может, мандаринов? Вся человечья жизнь живет у тебя в коже. – Язык ея, стройный, аки свечное пламя, и розовый, аки земляника, принялся меня вылизывать.

Засим я произнес комплимент ея влагалищу и его неподозревающим чудесам.

– А ты не догадался? В моих причинных – секрет моего успеха.

Рот ея оставил мое тело, и она девчачьи рассмеялась, ласкаючи нежною дланью твердого меня всего вокруг.

– Весь сей излишек придает моему телу больше текучести, больше полового гона, столь необходимых для танца.

– Твой певческий голос? – осведомился я.

– От пития семени, галлонами. – Она вновь рассмеялась. – Да, я знаю, что сие «чортовски глупо», но мать моя мне говорила, что лучше тонального лубриканта на свете нет.

Стало быть, вся ея видимость спонтанности скрывала под собою значительную подготовку, как и у меня. И Джесси права, от меня смердит человечьею расой. Какова иронья. Я, потративший всю жизнь свою на поощренье прощаний, – и вынужден нести в собственной коже гены человечества!

Судьба привела в мир человека, обреченного на то, чтоб на много лет стать самым преуспевающим в своем биологическом виде. Николи не существовало человека лучше – джентль мена до мозга костей.

– Дупель-дупель-дупель.

– Никогда не подавай мне причины вызывать тебя по имени во гневе, – сказал я, шутя лишь наполовину, щекоча у Джесси под подбородком.

– Слушай. – Она остановила мою руку.

Примечательно, до чего различными градацьями располагает звук в ночи. У шума есть привычка всякий день бытовать в роскоши. Когда я слышу солнечную смерть, даже есть-ли она за милю от моего присутствия, у меня возникает такое чувство, будто у меня умыкнули нечто драгоценное, прямо из-под носа, мне назло.

Но о, Ночь.

– Дупель-дупель.

И так вот восприял я залп сего звука с предвкушеньем. То, о чем я ныне толкую, было брызгучим шипеньем от жарящихся живых мертвецов. Моя стервятницкая глава приподнялась. Даже в пряной моей комнате ко мне подползло изобилье «Алфа витных Пастилок», «Любовных Сердечек», «Шербетных Дибдабов», «Атласных Подушечек», «Глазок Ого-Пого», «Тигро вых Орешков» и мириад иных сластей.

К нам подлетал особый еврей.

Манера его, весь его вид, его злополучный альянс с пылающим шоколадом обещали мрачные предвестья и исключительное оживленье. С постели нашей мы наблюдали, как он приближается над крышами и сквозь смутные сумерки, а языки огня рубили ему тропу, облака горячих желтых сцак обволакивали его, и весь полет его усеивали маленькие ливни таблеток «Овалтина».

Мне хотелось его съесть.

Но сдерживал меня священный ужас.

Еврей значительно замедлился и мягко спружинил от нашего окна, его цирковая рожа была вся измазана пылающим и кипящим шоколадом. Сей скепсельный еврей, существом своим чорный, обращался к нам на жидише.

– И вот начинает являться Солнце Утешенья, и достославной Дневной Звезде пора уже явить ся; – Sed Venient Annis Sæculæ Seris, в последующие Эры настанут Времена, когда Облака затенят собою и потемнят вон то Небо.

Я поднял в его честь стакан «Кувшина Оги». Мягкие соки танцовали по его растянутому рту, и с малою толикой пристойности он начисто вытер себе толстые уста.

Ругался он во всю ширь своего голоса. Я поднялся и злонамеренно предпринял попытку продлить вниманье его чередою йоделей в темпе вальса. Посему в протяженье нескольких драгоценных мгновений меж нами воцарилась счастливая взаимность интереса. По крайней мере, на сколько бы меня хватило.

Даже перекрывая мои завыванья, слова его были яснослеплены и точны по сути.

– И таковые Духовные Беспорядки, каковыми весь Мир за границею ныне одержим, в нас будут настолько провокацьонны, как и самые Чудовищные Гнусности, свершенные в Иных Местах: Попытка столь Критичная, что ежели мы ее с успехом преодолеем, то и Насладимся Безмятежными Деньками со всеми Стервятниками Преисподней. Затоптанными Ногами нашими. Он желал, дабы его Воплощенные Легионы нас Преследовали.

Плюясь горячим шоколадом из разверстых огненных ран своих, он веселил нас некое время, а затем терпенье мое истощилось, и я, пересекши всю комнату, наново открыл наше окно. Бритвою своею коснулся я его ссадины, кою и срезал в рвеньи своем и спешке. Огнь меня охватил, но я остался неопален – и стоял лицом к лицу с евреем, обмениваясь с ним мненьями. Жар быстро согнал семя с тела моего.

Засим я оказался в стране чудес того еврея. Он объял меня шоколадным своим дыханьем и личностию кипящей карамели. И вновь настигли меня ароматы сластей моей юности: «Мандариновые Прыгучки», «Малиновые Времена», «Сиятельный Ирис», «Лимонные Брызжучки», «Фейские Шопотки» – и столько их еще, все с томительными именами, изощренные деликатесы, дразнившие воспоминанья о давно прошедших днях.

Я съел того еврея – первого для меня – посередь вихря шоколада и кипящей юшки. Сожрал ебучку, как шалавососец. Начав, блядь, с головы. Потому что в ней, блядь, он жил.

Затем еще один пархатый припорхал, блядь, – легендарный еврей Инштеттен, пригарцевал ко мне из той бурливой шоко-тверди, испуская как рьяный, так и пылкий свет, сжимаючи свой обрезанный ослиный хуй в ебаной течке какао.

Его Аэро-лик был блядь-черен, с примечательно густыми свитыми бровьми, смыкавшимися, аки клок мандовой волосни над его крюковатым носом; и даже покуда он, блядь, горел – страсти никакой не выказывал.

Расплав, стекавший с сего шоколадного жида, был самою ослепительною радугой, каковой я свидетельствовал в жизни, сплошь элегантность и вульгарность. Я не раскрывал уст своих – но затем передумал и вонзил свою челюсть в галантного еврея, кой был столь же полон, вздут и бурлив, каковым был ебаный Барон Пауэрз.

Принял он мой игривый дар весьма приятственно и в добросердечьи. Дабы избежать безвкусья, я оторвал ком его плоти, коя, едва будучи отрезана, истекала пиздокрасною жаркой кровью, едва не обжигая меня. Жидкий шоколад и сочащаяся кровь сомкнулись волною, что накатывала и перекатывала окрашенными потоками кармина и бури. Затем применил к нему я бритву, длинную, как моя ебаная рука.

Неопределенную протяженность времени мнилось мне, будто я захоронен в самом сердце вселенной Большого Взрыва Стивена Хокинга, где жидокости, кровь и шоколад устремлялися к бесконечности, а ебаная Еврейская Нацья никогда не прекращала свой рост. Шоколад николи не остынет. Кровь навсегда останется звездами. Легкое еврея будет вентилятором вселенной, а кость его – основой для само́й квантовой физики. Я пережил коварный рост еврея в космосе. В воодушевленье моем длань моя подвинулась и укоренилась в его духовной сути, в сих ебаных биологических стигматах, кои унаследованы евреем от первородной матерьи. Я тщился разбить ему сердце.

В скатке пламени еврей вспыхнул на лезвьи моей бритвы; такова жестокость, с коей я встал лицом к лицу. Смерть не покорила его, ибо вот он уж послал мне последний отсчет «Ромашковых Капелек», «Ириса Деликатной Дайны», «Марципана Кларнико», «Цареградских Стручков», «Серебряных Драже» и «Гвоздичных Шариков».

– Оливковое масло и дзынь-отзынь, – рек я вполне себе дружелюбно, естьли учитывать. – Оп и чехт, оп и чехт!

Отхлебнувши крупный глоток из бутыли джина «Тэнкерей», я направился к собственному своему пламени.

Острия шоколада, резкие, яко град, следовали за мною через всю комнату. От еврея ж оставался лишь его воображаемый силуэт – руки простерты, покоючись в воздухе.

– После той речи тебе следует поменять имя на Хулио, – оживленно произнесла Джесси. – Ты до смерти захулиганил того беднягу.

– Так точно. – Что-то не припоминал я никаких бесед с евреем. С развязкою взоров принял я в себя всю Джесси.

Она лежала нагая, красивые ноги разведены, опершися на белые подушки, и по всему ея телу играли случайные уродцы света.

– Приди ж и подбавь немного топлива в сие пламя, – указала она на свой горшочек с медом. Из нее плеснула внезапная и краткая арка урины, образовавши симпатичную лужицу на моих простынях. Она ее бесстрастно шевельнула большим пальцем ноги, после чего вздела ко мне стопу. С покорною пагубностию обернул я свои уста вкруг ея большого пальца и соснул, аки обычный бойцовый петух, жадно изгибая капли в проходе по глотке моей. И восстал свежим, вознамерившися к крепкому грабежу.

Эрегировавши Старого Живчика, я устроился подле Джесси, заметивши свечи, догоревшие до своих розеток. Должно быть, с евреем я подзатянул дольше, чем думал.

Я всегда считал, будто женщины обожают, естьли им раскрывают анус. Поетому когда Джесси рьяно всползла мне на колени, и я ввел три тесно сомкнутых пальца в нея, ласкаючи и меся мускулы внутри ея попы, все сердце мое принадлежало ей.

– Есть ли в сем некий грех? – кокетливо спросила она.

Я вижу выраженье у нея на лице, занявшися всевозрастающею беседой с ея сердцем, ея улыбка осторожность подвергла презренью.

Я вкопался в глубину ея тела, и она испустила долгий выдох, протянувши свои большие ноги поверх меня.

– Глубже, ангел мой. – О своем желаньи она просигналила, приподнявши попу до высоты моего лица, и я, без малейшего злого умысла, укусил ея. – О боже, – восторгнулась она, – закручай и измельчай, удовольствуйся хорошенько. – Радость сотрясала всю Джесси Мэттьюз. Мои персты сворачивались новыми и новыми кудрями у нея внутри, и она исторгла из себя влажную пасту, коя подъяла мои усилья на гребень волны. Ея слова утащились прочь, когда она вытянула одну свою длань и растянула зад свой еще шире. – У тебя нет ничего тверже? – рекла она.

У меня все чесалось – так хотелось вогнать мои пеньки в плоть Джесси. Чего я никогда терпеть не мог – одиозного притворства ложной нежности.

– Покажь ей своего парнишку-дружочка.

Сознавая поощрительные бормотанья, я уловил безответственное лицо.

– Поцелуй меня. – Рот ея поднялся к моему.

Серебряный прилив луны сиял на том, кто уплатил Королю и Стране своим полную меру кожи.

– Как мило! – сказал я. И тот особенный взгляд, что снисходит на женщин, когда они почти полностью насыщены, возник на лице у Джесси. Пот выступил на коже ея, и ея черты, казалось, расползлися в разные стороны и выглядеть стали пудингово и травно-кукольно. Беспрестанно мелькал туда-сюда язычок ея, и я подвел к нему свои уста. Крепко держа язык ея между своих зубов, я вогнал свои персты ей в анус по самые их рукояти, стал вталкиваться глубже и вытягивать их с быстрою настойчивостью; а затем отпустил ея язык.

– Как мило. – В брутальной экзальтацьи, ленивыми движеньями бедер она вторила моим словам. Настало объявленье ее любви – тугое, как и у кого угодно на лике сей земли. – Мой милый и моя страсть.

В светском обмороке Джесси перекатилась на бок, позволив всему в ней мне открыться. Я упокоил длань свою и легко скормил своего мужика нужному месту – и тяжко переместился ей за спину.

Мисс Мэттьюз полностью нагнулась, попавшися приступу вздохов.

– Останься, пожалуйста, навсегда, николи не уходи, – расслышал я, как она повторяет, покуда меж нами мы не впали в объединенную мантру слов и телодвижений, что длилась пятнадцать минут – либо целую вечность (я не мог какое-то время сказать, что именно, ни с какою долею уверенности).

Когда ж наконец я вытянулся из Джесси, она облегчилась на меня, и я содрогнулся в самой ея сути.

Вспышкою златое семя забило из меня. Златое, яко Соломонов телец. Кипуче горячее, искрящее и потрескивающее.

Естьли и было возможно распознать зачатье в веществе моей спермы, златая моя дрочба была к сему пригодна. Пузырящийся крик новых живых зародышей возрадовал мне слух, и я размазал уровень златой смазки и дунул духом на еякулят, и ударил по нему всею своею мощью и дланью, и был то отнюдь не пустяк, и тогда расхохотался я над собственным безрассудствием – дабы явить сериозность. Инстинкт британской крови восстал прямо и дерзко супротив моей гордости.

Широкая и мясистая спина была вся заляпана живым присутствием моей жизни, и я свернулся подле нея калачиком, подтолкнув под нея свои теплые длани. Она погрузилася в сон. Тело ея пульсировало от моей любви, и я угнездил свой рот на жаркой ея шее, небрежно навернув отбившуюся прядку ея влас себе на язык. Так мы и проспали сколько-то часов.

В ночи пизда ея мне навязалась. Под покровами лежали мы, обвившися, ее потаенное я возлегало у меня на груди. Пизда ея была раскрыта, тела наши синхронизованы, я слышал, как бьется у нея сердце. Она нежно спала. Ее влажные интимные органы терлись об меня. Волоски на бугорке ея были влажны. Я чувствовал, как ея влагалище распялилось, и ни единой тени не упало, когда я обхватил ея руками. Она верила, что ея доверьем я злоупотреблять не стану. Она была тепла. Протечки изнутри тела ея невольно поступили на меня. Меня томило вырасти из ея тела, поливаться ея секрециями, я желал, чтобы она поглотила меня всего. Длань моя вновь и вновь скользила обережно вкруг нея, туго ея ко мне прижимая. Плоть ея была антиномична. Я вогнал в нея перст, на что она ответила, яко дитя, и сама вжалась. Мне хотелось подскользнуть под нея и пить.

–, – я не сказал ничего. – Я люблю тебя.

Проснулись мы одновременно, воздух вокруг весь кипел напряженьем. Снаружи город маскировали пики зоревого света. Казалось, весь Лондон спрыснут новым и красным лученьем.

– Хорэс, – Джесси стремилась заказать себе восстановительных кордиалов. – Что самое важное у тебя в жизни?

– Вспышка и Круг, – без малейшего колебанья отвечал я, – …и ты – а раскрытая бритва бедной третьей!

Раз с Моузли – с Моузли всегда.

– Трам-пам-пам-там.

– Типа как? – осведомилась Джесси о звуке. По-прежнему пропитанная сном и зачарованная.

Хоть у меня имелось и более обычной причины быть благодарным за прием, оказанный мне сей ночью, мне бы, чувствовал я, не повредило и добавки. Джесси по-прежнему выглядела заполненной любовным обещаньем, и я потянулся ко двум бокалам вина «Шея Праута», опрыскавши каждый наперстками соли и специй. Джесси поднесла бокал ко рту, отхлебнула, нежно глянула на меня и предложила мне. Его коснулися уста ея: я тоже отпил, и оно быстро оседлало мне мозг.

– Тра-та-та-пум-пум.

Сей Зов Совершеннейшего прилетел откуда-то с юго-запада от Лондона, взбухая предельной скорбною нотой, высокою и низкой, что ткалася долгими нисходящими тонами едва ль не сверхъестественных каденций: все до единой лампы у меня в квартире раскололись вдребезги.

– Сие мне так напоминает причитальщиков, – чуть не щебетнула Джесси. Неспокойствие смодулировало ей голос еще выше обычного. – Ну, знаешь; скорбящих плакальщиков?

– Да и впрямь. – Ко мне вернулась отрывистость, ибо теперь я знал, что мне последует наказанье. Ибо с детских лет моих в тряских трясинах Голуэя сие мне было известно как Ирландский Плач.

Стенанье экстенсивною гаммой отнюдь не было прерогативой какой-то одной нацьи. В последнее время практикующие Juden присвоили практику сию для своих коварных нужд. Подобная мимикрия под злые души была типичною жидоложью.

Истинно трагичные души претерпевают свое наказанье в чистилище и сопротивляются Вельзевулу преданно, а любые зовы к велько-вольге скромно ограничивают.

С жидовинами ж не так, осмелюсь я утвердить.

Сие все и решило.

Кивнув Джесси, чтоб не сходила с места, уверенный в безопасности ея, я приложил свои руки к одеванью и быстро встал в своем приемном костюме начеку. Окно в город по-прежнему было открыто, сухой утренний воздух ерошил ветерком массу моего гребня.

Любить одну женщину до обожествленья, нелегко представить себе никакого другого состоянья, столь отвлекающего человека чести и вниманья.

Я попытался отставить в сторону истому любви.

Фашизм есть сам дух человека действия: божество в человеке. Сам дух Наций – в пламени их творенья, страстно следует их восходящей звезде.

Шарлатаны и жонглеры могли занять свое естественное место позади меня. Не подставляя спину мою cuchilleros, лезвья двух любящих бритв мельком раскрылись, и я дал их рукоятям праздно упокоиться у себя в ладонях. И вот обзор мой смутного ландшафта, утишенного войною Лондона, прояснился, и я приметил три золотые фигуры – они вспрыгнули и крутили кульбиты, приближаючись ко мне по рассветному воздуху. Сим существам слова приветственной преданности ниспали с моих тонких патрицианских уст.

– Мы никогда не сдаемся! Мы восторжествуем над Партиями Разложенья, ибо вера наша больше их веры, воля наша крепче их воли, и в нас вечно горит Пламя, что осветит сию страну и позднее осветит весь мир сей.

Не имея иного Властителя, кроме собственной совести, наслаждаючись веселиями мира, я вел жизнь свою так, как душе моей было угодно. Развязавши узел на своем кредо – при посредстве длинных лезвий, – я намеревался сделать так, что золотые евреи сии для разнообразья возьмут и умрут.

Они перемещались ко мне траекторией зигзагов, петляя меж Старою Церковью Челси и Садами Креморн. Вослед им ветер теребил цветки и бутоны в садах Королевской больницы, где как раз происходило Челсийское Цветочное шоу. Их кратко окутали облака пыльцы, но вот из них они вынырнули, все неземные на вид и дерзкие своим еврейским высокомерьем; величественные, однакоже погрязшие в нижайшем состояньи Нехватки.

Сии еврейские золотые ангелы обуты были в сапоги высотою в пол-лиги.

Упругость и поступь их совершенных превосходных тел – сих посланцев неуклонного несчастия – смутила меня. Паденья и взлеты голосов их несли с собою океанский гомон и рев суровейших глубин. Ко мне с лаем вернулся patois marine, и впечатленье, оказываемое ангелами, было таково, будто дичайших и непристойнейших зверей во всем Мирозданьи загнали в сих золотых еврейских существ и принудили рычать и выть, и буйствовать, и вообще устраивать пандемоний, предполагаючи полнейшую деменцью всех тварей сотворенных, – таково было непристойное живое еврейство, положительно помазанное семитским салом.

Подумать токмо: сим воздушным непристойностиям не отказали в доступе – они проникли на сей прекрасный оскипетрованный остров Великой Британьи.

Сей Англьи. Нашей Англьи.

Далеко ушли мы от Чосера, Милтона и Баньяна, от Шейкспиэра и Бейкона, от Роли, Дрейка и Нелсона, от Дикенза и Флоренс Найтингейл, от нашей некогда зеленой и приятной, стойкой и крепкой земли – к стране обнесенных заборами гор, муниципальных трущоб и городских микрорайонов, где вход-воспрещен и туда-нельзя. Естьли мы больше не будем отвергать, естьли не подымемся неумолимо против подобных сим еврейским ангелам – нам пиздец.

Моузли, в чьем прохладном полусвете, должно быть, я мнился всем прочим затаившимся, – единственный вождь, кто попытался откефаллить народ Англьи.

Англья! Сколько всего означало прежде сие имя – и до чего мало значит оно сегодня.

Обряженные в гротесковые мундиры хлыщи и увешанные драгоценностями титулованные вдовы, переезжающие с бала на банкет, покуда народ гниет и голодает, – я поставлю вас в известность.

Я не придал никакого значенья тем жидовским рылам, что налетали сверху на меня, и дерзко выступил им встречь. От злата их у меня сперло дух, и я припоминаю мелкие проколы на их телах, сочившиеся изысканно ксантиновым шоколадом.

Таковы были ангелы, сформованные из огненных колец небес иудейских.

Первым прибыл еврей, вкрутивший курбеты ошуюю от меня. Он вдруг остановился предо мной и залился румянцем по самые свои бакенбарды, а сардоническая ухмылка приоткрывала ему один песий клык. Сие совпало с прибытьем второго еврея – от меня одесную, коий ныне тоже замер намертво, безмолвно подрагиваючи в воздухе.

Сии двое были семянно-худы. Всего лишь навсего – тонкие обрешетки кости, занавешенные паутиною кожи из густо-шоколадного злата. На правых предплечиях их значились числительные, извитые кантом из сахарной глазури. Я сразу догадался, что родились они в Аушвице и присланы из язвительности отметить судьбу мою тем архангелом, доктором Менгеле – Engel Der Vernichtung человека, содеянного в Аушвице.

Третий же – массивный еврей, нацелившийся занять позицью центральную относительно двух первых, явился последним. Он пролетел ко мне на пару ярдов дальше протчих и высился надо мною, а по коже его взбегали языки пламени. (Тлеющий огнь вспыхивает, получивши вдув от мехов, мгновенно загорается ярко и принимается генерировать собственный водород.) И, невзирая на ревущие пламена, хоть и перемещались мы в различных мирах (так сказать), я признал в нем – поистине и незамедлительно – Линцского Еврея, Людвига Виттгенштейна.

Один мэнчестерский мальчонка всегда узнает другого.

В неразглашенный час фрагментированного былого (ибо я был пиан, заливши в себя чересчур много чарок) меня представили реактивному филозофу и прославленному фрукту Мэнчестерского института науки и техники, что на Оксфорд-роуд. Посредником меж нами выступал сэр Озуолд Моузли.

Я здравомыслие свое выбросил в Константинополь, покрыл зажатости свои слоем чорного и скользнул во власяницу похоти. Я приуготовился оседлать сего златого еврея с напористым намереньем – сужденье мое оставалось невынесенным лишь в отношенье того, в какое отверстье ебать его поначалу.

Разумеется, никакой конкуренции не просматривалось. Сей его еврейский разум, коим он столь гордился, я вот-вот инфицирую.

Быстрою палкою развернул он ко мне сию свою суровую главу. Златая кожа лица его, подернутая рябию, гладка была, аки зародыш, и сверхъестественно жутки, иного прилагательного и не подберешь, были шоколадные его зеницы, из коих сочились жемчужины горячего млека. К устам его прилипли осколки карамели, разбитой в полете из Германьи.

– Saujud. – Я обратился к нему, яко старый школьный товарищ.

– Ich hatt einst einen Diener, der hieß Horror[18]. – Заиканье, коим был он знаменит, пропало. Глаголал он высоким чистым голосом, нередким у тех, кто преодолел в себе физическую протырь.

– Мой честный друг. – Я сменил подход и заговорил с сим существом, принесенным из чуждого мира, фальшивым языком. – Мы, что и речь, всего лишь бедные тут лицедеи. Я сыграю с тобою честно и по справедливости – и снова с тобою выпью, покуда не околеешь, естьли сочтешь ты сие уместным.

Еврей-отступник Виттгенштейн щелкнул мне пламенными перстами в раздраженьи, и вся физьономья его сложилася бандитски и ужасающе. Его изящно изогнутая спина, подъятая, аки радуга, побудила все нервы и мышцы моего организма к схватке возбудительным кошмаром.

– Сеятель Куколей, древний враг рода человечьего… объявил, что станет сеять и растить пагубные Ошибки иррациональной Души.

Сего хватило, чтоб закоченеть.

– Интеллектуальная Душа не есть лишь истинно сама по себе и в сути своей форма человечьего тела, но… в согласьи с числом тел, в кои вдохнута она, может она быть, была и есть, а также будет умножена в человецех.

– Форма, в коей аз есмь, есть форма, в коей аз есмь. Отвечал я очевидно. Хоть и сам я сносно доверчив, сердце мое – покамест мое, и я не смог не рассмеяться над экстравагантностию его страсти.

– Будь у человека миллион уст и языков, пусть глаголет сей великий. – Morbidezza звучала в распеве гласа сего подводного еврея; самая слюна, что капала в зеленую почву под виселицею, ныне омывала меня всего неподобающе.

– Передайте сей оплошке свиньи, Файтелю Ицигу, мое согласье, – рек я, отметивши, что на брюках моих возник потек крови.

Сам я отнюдь не есть неквалифицированный фаталист; не более, чем сам бы мог перечислить всех, кого отправил на тот свет. Но отсель я стану утверждать, попутным эпизодом, что христоубийца едва ль не впал в дикую ярость и поклялся мне, какой именно разновидности смерти ему следует меня подвергнуть.

Под горькими звездами парообразной зари и производя различные вульгарные звуки, Виттгенштейн навел на меня «указанье костью» и «пенье до кончины», но все тщетно.

– Магические воздействья могут быть обращены на их произведшего, – некогда процитировал «Герметику» Шопенхауэр, – насильственным и неумеренным возбужденьем эмоций.

Призвавши всех Чандал Индии, неприкасаемых и обездоленных, дабы выпотрошить мою личность, приправить спецьями, запеленать и завинтить в ебаный выставочный ящик, еврей явил мне истинную свою сущность – коя вовсе не тонкое мерцанье злата, но плавящееся раскаленное железо собственного чорного вильчатого меча Вельзевула.

– Как необычайно сие, что нечту долженствует существовать.

– Твоя правда, – двусмысленно отвечал я. Прорицатели, Кудесники и Заклинатели подхлестывают во мне осторожность, коя совпадает с моими собственными наблюденьями, и я готов откупаться мелочию вместо ответов на какие угодно их запросы, дабы речи мои не могли быть использованы против меня.

– Кто осмелится сказать, будто белок ока моего черен?

Сие я тоже произнес не без пряности утешенья.

Виттгенштейн произвел определенные эволюцьи в воздухе, с каждым мигом становяся все крупней, обращаяючись в созданье подлинного гигантизма, а во мне воспитуя веру в то, что ангельское сие воплощенье произошло от Нефилим Месопотамьи – тех неохватных ангелов, что выкликнули Невыразимое Имя, того неназванного бестелесного аггела иудейского бога, кто принес огнь, дабы пожрал тот врата Небесные.

Я не желаю ни играть в тщеславного эготиста, ни определять общее частностями. Все равны, но некоторые равнее прочих – и сие есть моя истиннейшая вера, из самых глубин моей красной души.

Параферналья магического кристалла природы моей, до последнего кусочка равной таковой у Волхва Ди, могла различить в тех сосудах воздуха (сих небесных джиннах) локус джиннов еврейских – тех злобных духов исламской традицьи, что страдают от всепожирающего голода, однако плотию питаться не способны.

В Земле Нод к востоку от Эдема обитатели Аушвица располагают сходномысленными чертами и могли б спастися поедом, с небольшим лишь усильем, сего иного корня человечьей расы.

Кто тут скажет, что есть нерастворимо?

Надо мною вверх тормашками – вот какие движенья ныне предпринял Еврейский Филозоф. Шипучки слетали со златого его тела, а ключица его разъединилася, грохнувши кусом густого шоколада мне на грудь, и вновь на меня снизошел кипящий запах сластей – «Склейчелюстей», «Небесных капелек», «Утробзапоров», «Вжик-Батончиков».

Поплевав себе на большой палец, Виттгенштейн опустил ангельский вес свой и поплыл предо мною нагишом.

– Людвиг-Свиноеб – вот как тебя мы называли, – прошептал я, ибо дело сие вскоре прояснится. – К чорту приговор на десятину или петрову лепту, и я не тот человек, кто станет тереть две кости друг о дружку.

– Интеллектуальная критика фашизма на самом деле такова… – Еврей донес до моего сведенья свое наблюденье с тою преданностию, с каковой мистер Пип переплывал Серпентин. – …что он взывает к жажде власти, отчетливо не даваючи никакой власти на сию жажду.

Арнолд Уайт и Биэтрикс Поттер отмечали животные характеристики в евреях (основное влиянье на их собственное творчество, я уверен), но до сих пор я не связывал такого с филозофами. Козел, пес и подхалим обезиан – вот что было напечатлено в чертах Виттгенштейна, никакой ангельской кармы или гламури[19] не могло оберечь сего от меня, – а хлопки незримых крыльев накидывались на воздух, крепко меня овевая. Лай приматов вихрем похмыкивал от него, едва ль не пробивая литавры моих ушей.

– Поименовать ли мне тебя сейчас Иблисом или же Азазелем, Отцом Джиннов? – Обладаючи разумом независимым, питая равное отвращенье как к высокомерью его измышлений, так и ко зверским его отправленьям, а также сознавая нездоровый его интерес к Кармен Миранде, я совокупно злорадствовал.

По ходу природы я ощутил, как во нраве моем восстает еще большая жесткость и принимается его обрабатывать.

– А с какой стороны сегодня сердце твоего возлюбленного?

Давши ему скудное время для ответа (к вящему его неудовольствью), я рек:

– Здесь… – указывая себе на чело перстом, по преимуществу состоящим из кости, – …что для человека истинного есть единственный чертог для столь божественной эмоцьи.

Ну не умнейший ль я фигляр, что токмо и есть на белом свете?

Грядущее настанет без лорда Хоррора, но оно все будет в его отпечатках пальцев.

– То было собственное мое мненье, – сказал я, даже не задумавшись о шиллинге наймита.

И вновь, щелкнувши мне в лицо своими медлительными перстолбиками и не шевельнувши ни главою, ни мышцею его исключительной физиономьи, единственное его живое око казалось где-то не здесь, всезнающее; почти что неприметное перемещенье сдвигало его с места на место, словно бы по волшебству; хотя по большей части времени оставалось оно несдвигаемо прикованным ко мне, как бы нацелившися на ядовитую коллизью.

Его слова для меня были предсказуемым смешеньем-с-подгонкою Шопенхауэра, но, разумеется, лишены были силы первоисточника. Вся филозофья Виттгенштейна была святотатственным renegado, подрывом и разбодяживаньем Шопенхауэра, хотя манера представленья им труднозавоеванных мнений другого человека со временем улучшилась. Его выразительные черты и красноречивые деянья в тот период нашего знакомства хорошо гармонировали друг с другом. В конвульсиях, а также ебя громоносную бравуру, он симпатично набрасывал мне: до той степени, что любая душа, желающая сдаться по своему усмотренью, окажется охвачена его чарами. Введенье свое он завершил гиперболою ненависти, направленной на мое доброе я, что было мне по вкусу гораздо боле, а также располагало некою оригинальностию; я удивился той неуступчивости, с коей стоял он на своем.

– Nullius addictus jurare in verba magistri, – рек я, ибо открылась во мне Отдушина.

Мужчины пахнут сыром, а женщины – рыбою. Ни единый надушенный потир не в состояньи надолго стереть естественный аромат нашего тела. Старый Тиб обладает тем запахом, какой мы, личности, ему приписываем. Никадемус, должно быть, вышиб свою пых-трубку, дабы начислить ангелам сернистой вони (кою, должен признаться, по временам я также нюхал).

Теперь же я обонял семянные бисквиты и свежую нарубленную клубнику – запах исходил от Виттгенштейновых кисета, елды и мошонки. Веселая мелодья серийного гомосексуального насильника извивалась из него чорной ложию. Своим истцовым голоском, вполне себе неотступным, он спел мне:

Есть у меня еврейский милый ангел —

Распростирает крылья он, как друг.

Стоит ему окутать меня ими,

Все радостным становится вокруг.

– Узри, се – человек: приходит он, аки ангел, однако крутит змеиным хвостом, – рек я, бросая быстрый взор себе за спину на Джесси, коя казалась расслабленною и наслаждалась сим зрелищем. Сидела она, раскрыв ноги, макая указательный свой перст себе под бугорок и размазывая блеск своего влагалища себе же по устам, словно помаду наилучшего качества.

– Натри ему шею горячим уксусом, – саркастично присоветовала мне она, интимно шепча при сем «Миленький!», дабы облегчить мне тревогу. На миг мне показалось, будто слышу я сами ея мысли.

Дорогое мое Сердечко, казалось, говорит мне она, с чернильною зарей на фоне и светом пламени, играющем на лике твоем, есть некое сродство между тобою и пламенами сего ангела. Аки саламандра иль же диавол, ты, похоже, в них сов сем как дома. Аки Сатана в «Потерянном раю» либо пророк в поиске веры.

Даже естьли, на мой взгляд, сие было иллюзьей, воздвигшейся из «Подгляды-Дня», я стал успокоен. Вера, подразумевал я, есть фашизм – а пророком моим был Моузли. На штык существенней, нежели противные фракцьи и голомысы желали б вас убедить, да и, вообще-то, что угодно в «Трактатусе» сего еврея, сем унитарии всех гипотез.

Большие жуки-светляки, красные, яко угли, выступили из растянутого кишечника его – прямо-таки взяли и вышли, провонявшие луком, и цвет негритосов гладко облеплял, сброшенный, им головы. Как мог я видеть сие в пламени? Не ведаю, но отвечаю тщательно, что все, могущее быть рассмотренным, никогда не есть полный холст; и встал устойчиво пред тем горниловенчанным существом, напоминающим собою (как я уже утверждал) Азазеля, козлиных шаманов, что поносили свинью еврея.

Ибо, невзирая на животные его свойства, Виттгенштейн был засланцем отнюдь не нынешнего Вельзевула, но того древнего существа истинного мщенья, Бааль-Зебуба, солевылепленного задолго до того, как подъятая длань Каина отбросила тень свою на все человечество.

– Здесь и Теперь, – проговорил Виттгенштейн, словно бы чтя мои мысли. – А не Рядом и Тогда, и Через Дорогу. – Он откровенно пришепетывал, сражаючись со своими словами, объявляя мне себя, как избалованный кветч и нытик. Он вращался пылающим возгораньем вкруг моей главы, и я изгибался, следя за его всеобъемлющим круговым движеньем.

Сильно ярясь, я сделался капитален, симпатичен и с готовностию фантастичен во всех своих деяньях, а также нанес сносно действенный взрез его крючковатому носу, каковой почти лишил его означенного отростка; тот мне виделся слишком уж видным.

Всегда провожу я такое вот наблюденье – и пускай скептики выводят собственные свои заключенья: из каждого деянья можно извлечь мораль, дабы человек высокой уважаемости и тонкости ума мог по-прежнему оказаться ебущимся не с той ноги, сколь превосходен бы сам по себе он ни был.

– Вот тебе! – вскричал я, уже вторично обуявшися паводком пламени и всплеском дурной крови, коя в свой черед пала мне поперек правого плеча. – Твоя правда! – намекнул я, не навлекая на себя faux pas; сие сотворило размах нашей ситуацьи.

Крупные многоножки, красные, как жуки-светляки, навалились мишурно, вляпываясь и впаиваясь в личность меня-сосунка; ибо длани мои отнюдь не покоились на страже праздно, а богато провентилированный ангел присел в явном неудобствии за ярд или около того от меня.

Я выступил вперед, навстречу сериозным неприятностиям.

Из него хлынула холодная белиберда, и я скитался в отвращеньи от пустословья его, сигналючи своему жарешнику примоститься, приуготовляясь к пенетрацьи инаморато.

– Кто готов к Спермингу? – Лик мой смазался, услоенный фосфурецированным маслом, – в небесном услуженьи он весь поблескивал, аки «Золотой Эль Дженнера». – Я весь во вниманьи Вы-Ебать печенку.

Ухватываете направленье моей походки тут?

И тогда Виттгенштейн явил мне мириады своих пёзд. Вот тут, прямо у меня на глазах филозоф простерся; вздутое существо. Была ль его туша многих тонн весом? Вставши, достиг ли он пятидесяти футов? По-моему, да. Его большое ангельское тело пресмыкалось постоянно в моем радиусе доступности. Широкая спина его предстала предо мною голой, а движенье кожи, коя шевелилась раньше рябью, ныне стало хаотичным. Вихри испятнанной плоти окружали то, в чем я без труда признал влагалища, что дюжинами изобильно произрастали вдоль и поперек всей спины Виттгенштейна, защищенные небольшою армиею щупалец, каждое в фут длиною, толщиною с кулак и окраса зеленого: были они все в крапину, с красными кончиками, словно машущие кронами пальмовые деревья окрест тех водянистых оазисов.

Его щупальца пребывали в непрестанном змеином движеньи, оглаживали ему кожу, а плоть гнали волнами по всей длине тела его, где она волноломами свисала округ его ляжек. Они питали крохотные организмы (семитского происхожденья) на коже его, опускаючи вещество прямо в синие сосущие полости его пёзд. С его мясистого загривка из открытых проколов брызгали шоколадом «Пять Мальчитков Фрая» – как евреи в Сущее.

– Но только в кружку загляни, / Мир явлен словно искони[20], – произнес Виттгенштейн, смеяся надо мной, пустившися в крепкую филиппику супротив моего поведенья, когда задрал я свою ногу в сапоге и оседлал его со спины.

В те дни мужчины обставляли труды свои с радостию. – Се муж твой, – с готовностию поставил я в известность королеву блядей; и впрямь склонился я пред женским в том громадном ангельском теле. Но, невзираючи, все равно выеб бы его безлюбо, лишь из чувства долга и дабы навести ебаный стыд на его слабость. Дабы принизить его, а себя вознести. Не стал я стучаться в его двери, но вошел силою, дразня и размещаючи боком себя на спине его, а его щупальца отбивали семафорные сигналы на Божьей гордости моей. Я глодал блядину дыру его столько же рьяно, сколько рыцарский турнир привлекает к себе Злорадцев.

За что б ни принимал меня Иисус, наверняка – не за солнечного зайчика.

Тот дух блуда, что часто подводил меня к хожденьям по лунному свету, не оставил меня, и я приступил к пиздоклумбе Виттгенштейна с мичманским рвеньем – так же ковочные кузнецы вливают лошади снадобье. Запах моей собственной спермы пьянил меня, и та вульва, в каковую макнулся я, стала Шехерезадою увесистых ощущений. Пизда сия сочилася всею еротикою, что имелась в природе Виттгенштейна, извращенной и невротичной, она раздувалася в такт моему блистательному стержню, покуда никакого добра в нем больше не осталось.

Однакоже основанья моих склонностей заложены были чересчур уж прочно, чтобы их легко можно было выбрать с корнем; и покамест я определенно мог, хотя б на время, потакать привычкам меня окружавших, я вовсе не бездействовал праздно в занятьях, коим был прежде привержен.

Продолжавшееся воодушевительное нытье Виттгенштейна, песнь ветра и вообще вся его хвастливая манера выгнули мне спину, когда я замерял ея свои калибром, и я из-за его очень грубых и злокозненных насмешек перерезал его пылающую глотку с радостию счастливого хлопуна.

Что ж касаемо лично меня, то я не был непривычен к виду крови (сего дорогостоящего красителя) в созвездьи отбывающих жизненных соков. Никакое ура не слетело с уст моих, но недоволен я отнюдь не был. Кружевные нежности по отбывающим в мир иной были пановой свирелию для нрава моего. Подобающий час николи не бывал прошедшим для запоздалого отбытья.

Каждый рецепт есть ребус для старого аптекаря. Даже когда вечно присутствуют рыкуны в изобильи, что кромсают репутацьи солидных и весьма щеголеватого вида мужчин.

Изувеченный раскромсанным горлом, сей неучтивый филозоф продолжал зычно оглашать. Его язык неверного представленья по-прежнему располагал скверным словом-другим, что адресовалися моей личности и поведенью. Столько фальши и преувеличений выкладывал он – столько обстоятельств искажал и столько измысливал – причем некоторые из последних обладали достаточной достоверностию, чтобы обмануть даже самых сторожких, – что естьлиб не долг, должным деяньем моим было б освободить рассудок его от бремени жизни. Похоже, по меньшей мере, споспешествовать опроверженью злонамеренных клевет не есть неверно.

В обмане акромегалические длани его взбивали воздух. Я же приуготовился к одному последнему толчку и заговорил скудным своим советом:

– Сперва сердце берешь, затем сердце бьешь. – Ощутивши себя оседлым в теле своем, я легко оттаял и вновь чиркнул твердым своим клинком ему по шее. Плотный рокот беспокойства, исторгшийся из него, затопил бы собою дюжину воющих «Рок-Ол».

То было приятственное и утвердительное время, и, отметил я, сие настало одно из тех немногочисленных мгновений, когда все люди равны – когда они суть часть пищевой цепи. Я склонился и изъял из Виттгенштейна громадный кус, почти сплошь кость. Жуя мясо его, я нарек его Подчиненным.

Северхор, царь Вавилонский, верил в кровососущих существ, и вавилоняне поклонялись самой древней породе ангелов – Эдимму, вампирическим тварям ночи, вошедшим в легенды человечества в виде уийро, созданий вроде летучих мышей, используемых нигр, что гнездилися на шеях у неверных вдов.

Единая кровь требует единой Англьи.

Утирая уста, без малейшего намеренья рогатить, я опустился на колени прямо там же, на массивной его спине, и вскользнулся в его щупальца, позволивши себе раскрыться. Вода, столь сребристая оттенком своим, вспенилася из его пёзд, сокрывши меня от мира. Там роскошествовал я, как человек океанский.

В ярости еб я его пёзды, сам не свой от похоти. Вольтижируя от одной к другой ныряющим кролем, покуда не покрыл их все до последней, я оставлял за собою вещества своей спермы, ярые в его пламенных леди-Джейнах. Меня пятнала кровь от биющих щупалец его, столь хлестко чистая на моей коже.

Запах Виттгенштейновых любовных соков был блаженен. Лишь зловонные застойные воды реки Ируэлл, подымавшиеся в самый разгар лета, могли сравниться с ним своею сладкой терпкостию. Но я наслаждался, извлекал невероятнейшую радость из осповатого еврея. Тело мое громыхало ангельским униженьем; ни единый зверь с раздвоенным копытом, ни единый дух не могли заниматься инфернальным своим делом лучше сего жидовского филозофа.

Любовь его была вполне пропитана ужасом.

– Клянусь своей душою! – воскликнул я, по-прежнему извлекаючи полную толику оскорблений от его сребрящейся пиздоклумбы. Поспешностью движенья, фыркая в бороздах своих смертельною веселостию, amour, таково порожденная им, едва ль не обратила меня прямо-таки в идолополонника. – Ради самоей души моей, – сыграл я самому себе эхом, пианиссимо, и, насытившися, откинулся назад, а дыханье меж тем верещало и овевало меня.

От сей личности дуло неебическою бурей. Кровь его (словно бы свидетельствуя куриозу) хлестала из горла его суматохою: жидкая сия кавалькада начиналася легким галопом из свежей дыры у него в шее.

– Кровь и жир должно смешанные, как говорит Хогарт, создают нужный сорт пудинга.

Как Виттгенштейн свои мысли вокализовал, сказать я не мог.

Говоря без обиняков, его скудные ангельские власы свисали прямыми хлопьями, даже не прикидываючись украшеньем его физии, а горло его (там, где не было оно раскрыто встречь стихиям) взбухало, словно бы в сердцевине его произрастал гнойный тонзиллит сверхкапризнейшего норова.

Там я и покинул его, вертящегося, аки дичь под винтовым домкратом. Сверкаючи опустошающейся страстию, отбываючи прочь от взора моего пенящимся клеем; в высшей степени отвлеченного ужасами.

Сосунов, а тако-же личностей низших сословий, почти что по наставленьям гумора мгновенья сего оставляю я наколотыми и разделанными по-мясницки. Мои верительные грамоты мальчика-плетневика до сих пор могли б звучать гамом Старого Бартлеми в дичайшем его виде.

Всю жизнь свою Виттгенштейн был человеком разделенным. Даже филозофья его была разделена – между «Tractatus Logico-Philosophicus» и «Филозофскими исследованьями» имелся провал в мысли двух разных людей. Я, вероятно, помог ему наконец достичь заключенья его несопоставимых филозофий.

– Не просите смысла, – говаривал он, – просите пользы.

Думаю, я хотя бы научил его сему – ну и истинному значенью языка, быть может.

Ни один иной человек никогда не вышибал из протчих столько искр, дабы возжечь оригинальную мысль, – такова была ценность Шопенхауэра. А вы считали – кого-то другого?

Николи не будучи человеком притупленных ощущений, да и человеком возрожденческим, кому удается грозить палкою всем мненьям, знаючи лишь столько, чтоб длань подъять (но думая иначе), я в соблюденье принципа (и не страдаючи парамнезией) без ровни себе шагал по сей мерзкой ебаной земле.

Как так бывает, что коли зрим мы прекрасную женщину – говорим: «Что за ангел»? Какого пола ангелы?

Слово «homo» означает либо мужчину, либо женщину. Следует ли кому-либо думать обо мне хуже, хотя привередливые казуисты, возможно, все равно увидят в деяньях моих признак порочности. Сходную же широту придаю я слову «ангел», а пол выбирайте уж как-нибудь сами.

– Брубаба-брубаба.

Ко внутренней стороне бедра моего применилась резкая жгучая боль, как раз под моими наружными половыми. От плоти моей повалил дым. Я горел.

Что-то выкусило из меня часть.

– Брубаба-брубаба.

Голоса их готовили баранину, а я стоял вновь супротив изнуренных и прогонистых златых людей – лучшей братии Аушвица. Парочка украдкою зашла ошуюю и одесную от меня (из куса ляжечной плоти, ухваченной игольно-острыми зубьями одного из противников моих, валило пламя; подбородок и челюсть ангела долго тянулись к истощенным персям). Эти два оставшихся ангела располагали модными каркасами людей, следующих за модою. Броская одежа дополняла б их, скрываючи от придирчивых взоров их неопрятные кости, тем самым удваиваючи более приятственный амбьянс жизни и элегантности.

– «Офигеть пониманье», – весьма жалобно проговорила мне Джесси нараспев, очень по-женски возводя очи свои горе и опуская их долу. – Блядский стыд они.

Но изреченное мне ею долженствовало располагаться в кавычках, аки нечто менее нежели полусериозное, – кредо вызова, прием, помаваемый подобно хоругви во поле: и горе неверящему!

– «Накорми их», Хорэс. – Вербальные ея благословенья, ея причуды нрава – ими я начинал уж дорожить. В частности – ея владенье словом в кавычках, что залегает в самом сердце английского словоупотребленья.

Вскипая волдырями, испускаючи жидкий худосочный горячий шоколад, евреи слегка потрясывались на воздусях в ярде или около того от меня, в некотором недомоганье, ибо, я подозреваю, не ели они полноценной пищи далеко не одну неделю. Тут требовались милосердье и пониманье былого, кои в те дни, покуда не начал пускать «блинчики» по времени, я не всегда мог призвать себе на подмогу. Не способен я отыскать в себе состраданья, коего было б довольно для того, как они портили себе жизнь.

Огнь стал их дыханьем, их сифак – «подлинным восторгом» (как мне позднее записала Джесси). Но сильней всего поразило меня восхищенье жизнию, что мартышачьи сидело в тех мертвопламенных очах. Пылкое, пышное и оттого не склонное оставаться в постели. Алчно кидалось и набивало себе сим утробу, расквартированное по тем глазницам. От непристойной любови к жизни желчь моя неизменно вскипала. Жить – вульгарно, а предоставленье ключа к Выходу спасало меня от бесполезности, так свойственной моим собратиям-человекам.

Так Ахилл убил Гектора.

В мозгу моем пухли органы краниологьи – и уж начали готовиться к развитью. Один глоток моей плоти – вот и все, что позволяли им их пайковые карточки.

Я быстро переместил бритву себе в кулак и вытянулся, санками скользнув бритву боком в ближайшую ко мне кожу.

Подтвердивши свой отказ продолжать поставки «entree» к «Bisque d’Horreur», я поддернул на себе штаны, приспособляясь к фанфаронаде недавних мгновений. Высвобожденная юшка ангела циркулировала по воздуху моей квартиры. На вымоченном дымкою горизонте, мрачно тлевшем, наблюдал я, как восходит и берется сиять Старуха Ханна.

Лучше кости Аушвица – мой ком плоти тягостно шевелился в пасти его – отхаркнул пламенем на ветер и заглаголал всериоз:

– Моя получил, чего моя хочет, когда моя получил ТЕБЯ. Полная лопата тлеющих углей спала с него, и я закашлялся в коже его.

– Аллоу! аллоу! Кровь и бури.

Без показного хвастовства в призыве его, а лишь с намеком на иудейское безумье низкий вкус его и далее проявил себя в надлежащем неистовстве семитской страсти. Крепкую песью хватку свою он нацелил на мои невыразимые.

От коей увернулся я с некоторым изяществом.

Не забуду той привлекательности, какою новизна сия располагала для моей возлюбленной. Ея заразительный смех взбаламучивал меня, и я отошел на шаг, дабы придать разнообразья наслажденью ея. Неужто настрой Джесси николи не пасовал? Она уже надела масочку (сделанную из чорного муара, насколько мне помнится), кою свеженадушила масляным муслином, и взнесла в мою честь тихий бокал «Графа Кута». (По сути дела, мое предпочтенье в сем чарующем вареве было – горбатой бутыли либо кувшина «Игнейшеса Кута», но в то время Джесси знать сего было не дано.)

Вот воздела она другую длань свою, раскрывши ея ладонь, коя, как мне виделось, окутана была тончайшею патиной еврейской крови, украденной у вскрытого ангела. Медленно поднесла она ея к своему соблазнительному рту и прошептала мне:

– C’est l’uniforme de mon cceur! («Сие мундир моего сердца!»)

– Так и есть, – парировал я без горячности, – ты прекрасна превыше всяких слов.

Никто не может утверждать, будто я не рисков.

– Я прекрасна лишь потому, что таковой меня находишь ты, – парировала она с искренностию профессионалки, к вящему моему развлеченью.

– Человека дело красит, – ответствовал я ей без промедленья. – Ты по-прежнему Любовь-в-тумане.

Она поднялась уже с нашего ложа и теперь стояла, обрамленная зеркалом из позолотной бронзы за нею, глядя на меня, для взора моего нагая. Ручеек урины заструился вниз по ея левой ноге. Она меня зачаровала. Ничто не смогло ея удержать. Вневременные мгновенья сцаки ея петляли сочащейся струею ей по ногам, перемежаючись слева направо по желанью ея, как ей бывало угодно.

В глазах Джесси были мясистые желанья.

Я знал: Любовь взошла в сердце моем.

С неуверенностию резвым стежком вернул я докторские пальчики мрачному ангелу, лезвье бритвы моей нашло мгновенную свою цель, тут же сделав ебиле обрезанье.

Затем не сумел я угадать причину сему разрезу напрямки.

Одним словом, я превзошел границы – не токмо того, на что решился сам, но и того, что должны были диктовать обычные благоразумье и благопристойность.

Сей отрез моего лезвья придал засланцу Аушвица измеренье свиных рубцов. Деянье мое вызвало в нем прекрасное проявленье вихрящихся членов, и я склонился пред его буйством. Я почтил его еще одним взмахом, коий чуть ли не начисто лишил его тестикул. Сидрокрадный ебаный выброс соусов – шоколадного, ванильного и имбирного, – а тако-же густая шоколадно-солодововая подлива достойно выплеснулись из сего ожесточенного и зрелого авгура, коий ныне умирал от сдвоенной сыпной заразы: затянувшегося голода и полного шоко-приступа.

– Шиповник и боярышник, крапива и дикарь. – Последние слова его были мне сказаны жалобно, и после них он взялся было за гортанный хмычок, столь не в ладах был он со своим состояньем. – Никогда не бывало мне лучше.

– Да что вы говорите, – безразлично ответствовал я, ибо мненье мое прокисло от долгого храненья.

Вялые выплески вырывались из turlupiner, обнажая деликатную жидовость его мучнистой груди с намеком на увеселенье. Николи еще никакой ебанат не принимался за отбытье с более наглядным явленьем веселости и разгула.

Lemonadiers и буфетчики бестрепетны до крайности.

Единственный болеутолитель печали – тяжелая работа. И впрямь, в сем, как и в вещах иных, я столь часто ощущаю, что аристократья есть мать всех изобретений. Ныне дни у нас стоят демократические, и nobless долженствует oblige. В природе моей частенько позволять другим делить фрикассе моей Благородной Жизни.

Должен записать здесь последовательности для, что при ближайшей инспекции никакая плоть не была удалена с моего тела, никакой огнь не задержался у меня на коже, и стоял я ныне цел и невредим. Никакого объясненья не могу я предоставить той загадке, что очищен оказался я от раны своей, разве что скажу: тогда я живал в странные времена.

Имела ли Джесси Мэттьюз тело, достойное Дагмы либо Саб рины? По существу я бы сказал: да. Самосвежеванье в дальнейшем не принесло бы мне пользы, и флаг Британского Сою за – свидетельство правды, даже когда вился он туда и сюда. Все шедшие под ним знали его истинное направленье. Вслед за Моузли прогуливались мы людьми-самостроками, возлюбленными Дерзкой Англьи. Никогда не туда, где de-regle для шестерок добиваться аудиенции у Чёрчилла.

Когда еврей дискорпорировался, на мне схватилась изложница какао. Его задушевности и радостныя восклицанья уже отплыли в помады, бальзамы, мази и снадобья по утренним воздусям. Квартира моя смердела врачебными средствами и Ангелами Верхами.

Ко мне подкралися коварные цветки звука.

– Хорла! Хоррла! Бури и смерть.

Вот изготовился третий ангел, златой и прямой пред взором моим.

Пострадавши в недалеком прошлом от блядского долгоносика или педовой мухи, ангельские голосовые связки его потре скивали и скворчали, а тако-же дули мне прямо в лик. Но я был готов и нацыпочках. Ибо в гласе его, сплошь товьсь и на-крыло, тако-же и побудке костям моего тела, звучало предположенье тревожного свойства – и он рассматривал меня с улыбкою самого неописуемого презренья, что когда-либо выражалось.

Манера держаться его, как и у отбывшего инсургента в костях, проста была, аки посох. Мне предлагалося тисненье мертвомальчуковых пропорций.

– В граде поджигателя… – уста еврейского ангела разверзлись, явивши свистоворот шоколадных пуговок, что вздымался и опадал в глубине его горла, – …при дворе лжеца, на улицах задиры, на поле боя труса…

Он набросился на меня с говорливостию, его заправленное топливом Аушвица тело вырезало в воздухе огромный круг. Для человека изголодавшегося он распространился в объеме, и его худые персты с крупными костяшками сами собою служили уроком анатомьи. Ресницы селаманерной длины трепетали над радужками, распаленными солевою горечью; сигналя мне, что рука у него есть для всех, а вот сердце – ни для кого.

Я терпеливо встал повелевать.

– Ничто не било так меня в сердце, как помещенье в изъявленье намеренья убить вас, сир. – Я держался намеренно архаично и невразумительно. – И впрямь призываю я Вседержителя Всемогущего в свидетели, а тако-же пусть умру я в сей миг предсказанья, естьли в голову взбредет мне иное, нежели донесенье клинка моего до вашей покрова кожи весьма непосредственно.

Спина моя уж точно была пряма.

– С первого до последнего пробивал он боем себе путь сквозь сей мир.

Сказавши сие, он двинулся с опаскою (сбрызнуть сустав свой сердцем порешительней, уверен я), засим остановившися в аккурат в той же позицьи, кою недавно освободил его компаньон. Столь громки были златые его кости, лопавшие слабую кровь, что, полагаю я, родился он в пурпуре.

Там он и ждал, шаркаючи в воздухе ногами, а длани его – кои, как мог я различить, пребывали в неистовом движеньи, – были заняты чем-то за спиною.

Вниманье мое затем снова прервала Джесси, коя бесстрастно подошла и разместилась между еврейскою немезидой и мною, как будто первая из нас существовала едва ль. Большие очи ея полностью вперились в меня, словно бы дабы прочистить мне чувства, а первостепеннейшим в мыслях ея было наше общее благополучье и взаимная похоть.

– Змейский Папа, – выдохнула мне она и возложила красные уста свои мне на подбородок, и стала сосать, а ея теплые ладони ласкали мне лицо.

– Могу ль я поцеловать тебе веки и стать твоим дыханьем, – произнес я, нимало не шутя.

– Отпапь меня в могилу. – Руки ея покинули мое лицо и расстегнули меня. С жаром от нагого тела ея, пульсом бившимся мне в кожу, повернулась она и прижала ягодицы свои прямиком к моему мужику. Я рьяно скользнул на ея анус – врата к природному моему проходу, – и остановился там, изготовившись.

– Сахарная Любовь. – Я прижался к дающей сей женщине, любовно обернувши длани вкруг ее персей, нежно покусывая ей ушко. Вековечная низость Матери-Природы поглощала всю Джесси целиком, и попа ея расширилась приютить меня. Несколько мгновений она смеялась, вися на кончике рукояти моей любви, и нежность всего ея существа електрифицировала меня до радости.

– Давай. – Она опустила свой анус еще дальше и ниже вдоль моей эрекции, и я ощутил, как мой сигарщик сел в седло, и пополз, и проскользнул прямиком ей в кишки. Она раскололась встречь ему глубоко, с довольствием при сем вздыхая. Миг спустя она уже ввела пальцы себе под бугорок – нащупала там мой жезл – и принялась медленно мастурбировать меня, лаская моего мужика сквозь тонкий слой кожи, отделявший ея влагалище от ея кишок, катая свои яичники поочередно умелою десницею.

– Миленькая. – Мой жезл молофьею обрел свою плотность, и я застонал в ея хватке, а глава моя опала покоиться на плече ея, и мое дыханье исходило теперь резкими рывками. – Дорогая моя, твоя кожа пахнет мандаринами и семенем.

– Да неужели? – невинно произнесла она, и глаза ея были притворены.

Тут-то я и понял – от нея пахло «мною». Я вкачал столько своего жизненного вещества в ея организм, что оно пропитало весь ея метаболизм, сделав ея поистине моею. Она николи от меня не освободится – как и я от нея.

Во всей исторьи возлюбленных синтезировались ли когда возлюбленные полней?

Приязнь наша обладала клеем.

– Змейский папа Хоррор. – Она хлюпала мною беззастенчиво, обожая каждую минуту сего деянья.

Она елозила, опускаясь на меня.

Единожды пробудившись, утверждаю я, женщины николи не остаются прежними, и я держусь добродетели взаимопритяженья с моим собственным биологическим видом.

Вкачиваясь в нее, я чувствовал, как ея язык целеустремленно лижет мне подмышкою. Язык ея все время заныривал под свод моей шуйцы, пока я весь уж не промок от ея слюны. Я знал, что густой вкус моего семени наполняет ей рот.

– Я взаправду полагала, будто знала о себе всё, – сокрушенно произнесла Джесси. – Никогда не подозревала я, что я женщина derriere.

– Что бы ни утверждал кое-кто о мистере Хейле?

– Сынок – сплошь мужчина, позволь уж мне тебя заверить. Хоть и без склонности туда. В данный момент он может спецьялизироваться на дамочках из пантомим, но едва платье сброшено…

– Дабы сыграть в пантомиме лошадь, нужны двое, – подчеркнуто произнес я, а затем добавил: – Но, опять-таки, сама же знаешь, что поговаривают о феатральных?

– Полагаю, – Джесси сложила полные свои губы гузкою, – ты имеешь в виду слухи, коие обо мне распространяет Чили Бушье. – Она подвесила свои слова на миг, затем мелькнула длинным язычком. – Что, дескать, я склонна принимать сапфические позы, будучи обнаженною в ея обществе. Вот бы ей, блядь, так повезло!

– Едва ль, нет – я думал о сынке и «Дагги» Бинге, сем пародисте женщин и проституте.

– Дагги мил, он со мною выступает в «Етом году благодати».

– Мне ль не знать! – воскликнул я, ибо воспоминанье о его выступленье оставалось по-прежнему свежо в моем уме. – Постановочка в самый раз для утюга. Должно быть, тюльку сию Кауард сочинил с единственною целью – заманить всех танцоров, чтоб трясли попами и чебучили чечетку.

Я вдул в Джесси полную трубку любви и смотрел, как безмятежно она вытягивает длани. На божественных чертах ея сияла копрофажная улыбка.

– Сойдет за говноедскую ухмылку? – повернулась и произнесла мне алчно Джесси.

– День обретает совершенство, – поощрил ее я.

Я дохнул, и она вдохнула мой выдох.

– Шока-шока-шока.

Сие разбилось о меня ритмом проходящего поезда, либо же риффом «Люсили», и я вновь истратил своего мужика под сей офигительный бит, потонувши в складках внутренних мышц Джесси, словно в миске с подливою. До чего прекрасно установить свою законную скинью и николи боле не обляжаться в любови.

В начале той недели взор мой впервые упал на мисс Мэттьюз. Обряжена в голубой чепец и капюшон, отороченный белым мараболдом и украшенный эгреткою. Стройна, аки нимфа, и с пламенем Назимовой. На ней было чорное платье с блестками, разрезанное так, что обнажало одно роскошное бедро, на коем поблескивали иллюминированные золотые часы «Картье». Она занимала главную роль в «Етом году благодати» в феатре «Лирик», что в Хэммерсмите. (Мой излюбленный лондонский феатр. Он столь интимен. Здесь наблюдал я великолепнейшую постановку «La Caduta de’ Giganti» Глюка из всех, что мне, бог весть, доведется когда-либо видеть.)

После представленья стоял я подле Сынка Хейла у стойки бара, пожирая его взором с хандрою в оном, а одновременно поглощаючи укрепительную чашку «Яичного коктейля»[21], воспринимаючи всю мерку его целиком и нимало в сем не стесняючись.

– Папочка, мне следует тебя ухайдакать.

Пресный смешок, последовавший за сим ангельским объявленьем, совпал со громкою, ломкою шумихою костей, перераспределявшихся в теле его. Вокруг нас пощелкивало перевыравниванье. Происходило полное превращенье.

– Увидимся, значит, в объятьях конфекцьи Тряского проулка, зиккуратная блядь вавилонская.

Противу меня возбух скандал. Я объявляю, что не лишен добродетели и чести, а тако-же не совершал греха с Любовию.

Произошедшее меж нами было очень честно и невинно в зеницах Божиих.

Личности первого разбора и порядка выступили б в мою пользу; а средь них я горд перечислить и собратьев моих фашистов.

И впрямь, модус, в коем взрастили меня, и стороны, меня поощрявшие, не могли высоко меня не удовлетворить.

– Шок-шок-а-а-а.

Нелепый побег перекислых светлых власов дал росток, словно бы эльфийский сорняк на макушке еврейского ангела, и челюсть его за секунды преобратилась из волчьей в женскую.

– Естьли убил я одного, убил я и две дюжины, – изрек ангел, и ветр свистал вкруг единственного его ваторжного зуба. Но вот зуб сей заместился на полный комплект аккуратно выровненных дентикул.

Еврей перемещался к тому, чтоб стать прекрасным.

Взором своим я проследовал вдоль всей долгой размашистой обезианией длани. К изумленью моему, некая сейсмическая сила, казалось, налетает с неба и сокрушает ея – лепя на ея месте изящную женственную конечность; гладкую кожею, с нежнейшими пальчиками. Однакоже все равно худую и не омытую вонью Аушвица, но благоухающую ароматами «Вечер в Париже» и «Франжипан Ярдли».

– Начинаю изъясняться, яко еврей. – Сей голос был невротично сладок, заунывен от горестей и красот. – Думаю, может, я и есть еврей.

– Сие легко. – Тон мой был гладок, когда извлекал я опустелую трубку свою из уютных пределов Джессина ануса. Но по-прежнему прижимал ея к себе, не желаючи уступать божественность ея – либо же мягкую кляксу плоти ея – на дольше, чем было необходимо. Ибо прикован я был к ней цепями природы, волшебным снадобьем и фашистскою властию.

С того дня, когда она бывала в моем обществе, я больше был в ней, нежели вне ея.

– Могу ль я поцеловать веки твои и стать твоим дыханьем, – повторил я, и некая флатуленция подчеркивала мои слова; однако Джесси вняла мелодьи голоса моего, когда я выдвинул его на обсужденье в ея ухо, опрометчиво и буйно, а также пропитавши тем, что обычно еще и более того.

Я прогуливался и распалял манду Джесси под своею дланью. Ея слоеные складки розовой удрагоценненной кожи, ласкаемые моими гладящими перстами, шевелились, словно мириады голодных келпи в неспокойной лагуне. Столь жаждало тело ея моей любви, что клянусь – ея клиторы лизали мне кончики пальцев. Я же, со своей стороны, сдавался ее требованьям.

– Изыдь, Иуда.

Сие внедрил я, аки единственную каплю крови в океан.

Хранительство – штука личная.

Скрежет костей не унимался. То, что утаено Природою, было по сему приятному случаю бестрепетно до крайности, и еврейский ангел двигался в такт сливочным изверженьям Джесси, тщась стать первородным имбирным мясом Искупителя.

Из того прожорливого скопища еврейских костей воспелась Силвиа Плат – аки призрак-опекун. Она возлегла и прижалася дерзко наго предо мной. И я тут же отделился от возлюбленной моей, дотянувшися слепою дланью себе за спину. Мои персты (все еще влажные от Джессина гнезда) сомкнулись на «Дитяти» – моей бритве навыворот, весьма предпочитаемом орудье инсургентов. Ея клинок-жевун по-прежнему блистал воспоминаньем о пролитой еврейской крови, а я уж хлестнул гладким взрезом, что не достал до цели на несколько ярдов.

– Ставлю тебе огузок и дюжину по сему поводу, – воззвал я с енергичностию трубочиста, однакоже по-прежнему милостиво и манерами благородственно.

– Того, чье сердце чорно, а вид МайнКампфов, да еще и в хирургических белых перчатках, должно слушать всегда.

На сие сохранил я молчанье. Соль дела сбиралась в воздухах вкруг нас. Все зримо и незримо; гри-гри, сантерия, ориши и кандомбли. Другого пути просто несть. При должной оснастке я б вогнал ей в глотку и рукоять конского хлыста.

Ангел покачала главою пригородной блондинки – она была изнурена и подготовлена, как надо, – и провозгласила лишь одно краткое слово:

– Смертен. – Оно, однако, было выразительней любой долгой рацеи.

Я не стал терять попусту времени, лишая ея опивков ея сентиментальности.

И сожалений нет. Ибо ни единое частное лицо, прямоходящее по сей земле, в сие время, Дольчиметата либо Соль, не могло бросить такой тени, что пригасила бы мой свет.

Как могут те люди, кто не я, терпеть собственное существованье?

Не важно, каковы б ни были последствия, я никогда не выгуливал мартышку; что не есть правда для моих современников (невзирая на их опроверженья от обратного), кои часто склонялись пред Дядею, а также гнулись за шиллинг, либо за простое украшенье, или же, как сталкивался я при прохожденье своем, из удобствия.

– Она едва мне сердце не разбила, стараючись разбить его себе? – Сие я произнес медоточивым стихом непосредственно Джесси, покуда большой перст мой дисциплинированною жестикуляцьею дергался в сторону еврейского ангела.

Уж много лет минуло с той поры, когда Силвиа Плат уплатила свой долг природе; и по ея примеру я тоже не стану долго медлить, да и сожалеть об ея уходе; однакоже, пока длится мое собственное паломничество, то сожаленье, что живет во мне о ней, погасить невозможно.

Нездоровая Вялость – вот плодотворный родитель недуга, безумья и смерти; что ж до наследья поетессы, я в затрудненьи.

Не насмехаюсь я над таковыми бесхитростными пустяками, что могут развлекать молодежь.

Затем ясны мне стали истинные ея хитрости. Она прекратила паучьи шевеленья рук своих, хоть и по-прежнему не являла их моим взорам из-за своей спины. Кости в теле ея еротично выскользнули из-под ея кожи, возбудивши собою рябь плоти, что пробежала по всей ея длине. Меж ея лопатками быстро воздвигся огромный спинной хребет – и секунды спустя вновь отступил в те невозможно маленькие пределы, из коих и восстал. Но я уж мог сказать, что он изготовляется к откровенью, поетому приуготовился dans ma peau[22]. Сам я николи не ведал никого столь ветреного и непокорного, кто хозяина своего держал бы в таком почтеньи.

– Доставь сие брату моему в Бухенвальд.

Во мгновенье ока длани ея рванулись вперед, и в краткий миг скормила она с ложечки мое лицо дурманящим мазком, что пахнул океаном и шкворчащим гумбо. Но стоило ей руки свои втянуть, как я объективно разглядел, что пялюсь на двух дохлых новорожденных – либо излеченных младенцев мясного мира, – и каждый цеплялся за сжатые ея кулаки и свисал с них, будто розовый херувимчик, влагалищно ярко-красный и кровенозный в прохладном своем последе.

Быть может, всего лишь с толикою злобы я дунул младенцам в лица дыханьем отравленной пилюли, будто бы опрометчиво беседовал с заблудшими.

– Маленький животик, папа на охоте.

Ментальный недуг ея купно с вибрацьями ея чакр[23] воздел трубы свои, и закукарекали они согласно, яко петух и примат. Пока ревели празднества, сие и впрямь считалось особенным; и я ссылаюсь на сие тем более конкретно, что моя собственная правая рука любила творить сантименты самых что ни есть самодовольных скелетов, кои когда-либо вступали в сады Небесные.

– Я торможу с выебом печенки, – понудил я sotto voce и не преминул замурлыкать, ибо не имел намеренья позволить харе плетам въедаться в мое драгоценное время, либо же фабричным кучкам мануфактурщиков попусту тратить мои амбицьи, а потому сведу еврея волей-нолей в могилу (невзирая на высказанное мне предположенье, что сие – тропа, коею я уже ходил).

– Естьли желаешь запах смерти, – поверилась она, – нюхни себя.

Еврейка была вельми услужлива и отдалася, яко бублик. Рекла она так:

– Диавол есть Нимрод, могучий Охотник; и простая либо мелкая Дичь Назначенья своего для него не выполняет: он есть Левиафан, о коем может он сказать: Он зрит все горнее, – Затруднительность для евреев, поверь мне, те, кто держится Высоко, не могут удержаться в безопасности. Мужам высоких Достижений, а тако-же Мужам высоких Положений должно стремиться к большей Просеянности, большей Проталкиваемости, нежели у иных Мужей.

Ferunt summos fulmina montes – Диавол взбаламутить может Бурю, Диавол есть Голиаф; и когда находит он Поборника, Он за убийство многих Птиц одним камнем; и знает он, что преткнет он мир Добра и сотворит тем мир Зла, ежели во труды свои вовлечет Мужа Выдающейся Знатности.

Свернувшися костями, крупный злонамеренный ангел катнул младенцев сих мне в комнату, и сильно против шерсти я дозволил им переместиться без причины, не превышавшей их собственную свирепость; пролететь единым целым к ногам Джесси, расплескавши жизненные их соки на голую плоть ея.

– V Скорбные и Приманчивые Спешки к Само-Убийству не суть мельчайшие безобразья, кои Диавол в Искушеньях своих нам навязывает. Ты должен убить себя! должен! должен!

Порою, как естьлиб нрав мгновенья направлял меня, я относился к евреям – тем, кто попадал под мою власть, – с состраданьем и умеренностию.

Но не в сей раз.

– Свинью наружу!

Мой крик подстегнут бесом был, и я развил в себе походку, приписываемую неизощренным, а льстивые речи мои раздражены стали зловещностью Captandum Vulgus; припоминаючи сцены крови и убийства, а также исторьи, излучавшие всепроникающий садизм. Сам Кин таковые выражал, в проклятиях, аки «Мальчик-с-пальчик» и «Chrononhotonthyologos».

Мой скользкий глаз бродил окрест, и я стал уплетать со всевозросшим рвеньем.

– Давай же выпустим наружу то, чего никто не хочет видеть, и пусть погуляет и повизжит немного, чтоб мы хоть знали, какого она, блядь, цвета. А затем пристрелим свинью.

Опасливо я наблюдал за жидским ангелом – как крался он в калечащей тиши, после чего пресуществился вновь, развивши из той кучи костей и мяса неизящный двойной обрубок нижней челюсти и проворный разброс щупалец, ног и жгучих волосков, – превращаючись в подбрюшье чего-то паукообназного. Я успел заметить трупно-белые яйцовые камеры, над коими жгутики не прекращали своего неуступчивого движенья.

И тут нежданно теплый разлив Джессина тела осветил меня, и я защитно охватил рукою ея голые плечи. С минимальным усильем подвел я ногу свою к изрыгнутым младенцам и – прямыми пинками слева отправил обоих в темный угол моего будуара.

Лишь на миллисекунду помстилось мне, будто они мяучат и взывают по имени к моей Дражайшей.

– Милостивый ведает! – Всею своею тяжестью Джесси навалилась на меня.

– Дорогуша, – выдохнул я, – что тебя гнетет? Перехвативши беспокойный взгляд, что от и до помазал все ея черты, я отвел назад ангелобойную свою длань и прижал ея к своей груди.

– Хорэс, прошу тебя – больно. – С очевидным неудобствием вверила она дойки свои моим дланям. Для кончиков моих перстов перси эти были податливы и чрезмерно мясисты – и тяжко перекатывались в моих ладонях. Из них сочилась теплая секрецья молока, стекала мне по пальцам – и Джесси вздохнула. – От етого мне хорошо. – Она упокоила свою главу в крестовине руки моей, а вымя ея все было влажно от влаги. – Так приятно.

Я звучно доил ея еще несколько минут, чередуя в трудящихся перстах своих каждую персь ее поочередно.

– Еще, прошу тебя – еще, – со всею сериозностью рекла она.

И почти так же быстро, как я выцеживал млеко из каждой перси ея, чувствовал я, как близнец ее наполняется. Но упорное предприятье всегда бывает вознаграждено. Вскоре Джессино млеко стало гуще и выплескивалося изменчивыми струями.

Вскорости от трудов моих Джесси впала в бесплодье, и я убедился, что сливок в ней боле не осталось.

Уста ее, как у солнечника, раздвинулись от уха до уха.

– Благодарю тебя, Хорэс, – произнесла она, как сие за нею водится, неотразимо; голосом сладким, порожденным давать жизнь теме мадригала и сонета. – Я в столь возвышенном состояньи ожиданья, с томленьем во главе своей и сердце; а все прочье во мне жужжает. О Любовь моя, ты мне так нужен.

Она меня тронула.

– Ничто, кроме сласти, из тебя не исторглося.

Я осушил ея млеко с дланей своих. Ныне «Любовный Прах» парил в утреннем воздухе.

– Не будь любовь наша таким предметом веселости и красоты, сомненье б поселилось в моем сердце, – рекла она, дрожа в моей горячке, удовлетворенье ея все созремши. Ея слова звучали еротично и мистично. Я тихо стоял, мой мужик задубел, яко отлакированный угорь. – Но мы любили друг друга совершенно и по-всякому – либо же ты б не мог делать, говорить и любить, как оно у тебя было, да и я б не могла. Я жила, ожидаючи тебя и в тебе, как, по твоим словам, и ты во мне.

Когда размышляю я об утонченной нежности женского сердца, с присущей ему склонностью упиваться сею аппетитнейшею из всех страстей при всяком подвернувшемся случае, едва ль не отчаянье охватывает меня от неспособности примирить мою любовь с моею возлюбленной.

– Миленькая, ты любовь истинная. Сего я ни разу прежде не отмечал. – Так человек благородный расквартирует свой скептицизм; всегда отыщутся новые способы не утратить твердости.

Святыня патриота зачастую оказывалась штандартом свободы.

– Он жил жизнью – он умер смертью – но он не спит в усыпальнице фашистского патриота.

Я возьму Время за чуб.

Действенна ль Магья?

Шопенхауэр определял один елемент в оккультной литературе: «свирепое и неумеренное возбужденье самой Души». Посредством сего елемента преодолевается рациональная мысль, и рассудок становится способен действовать согласно свои инстинктам.

Он цитирует Ванини: «Живое воображенье, коему послушны кровь и дух, может действительно воздействовать на то, что измышляется умом не токмо внутри, но и снаружи».

И так Шопенхауэр цитирует из первой книги Агриппы Неттесхаймского «De Occulta Philosophia», что де «все, диктуемое духом того, кто ощущает сильную ненависть, обладает воздействием разрушенья и уничтоженья; и точно так же со всем, что дух сей делает и диктует посредством письменных знаков, фигур, слов, (бесед), жестов и подобного, все ето поддерживает желанье Души и привлекает определенные Необычайные Силы посредством деянья убийства».

Однако уродцы[24] мои возникали попросту из огня и естественной живости моего неподконтрольного воображенья.

Выпуклые слябы еротики и Громогласный Грог елейного насилья ткут собою союз темных сил. Средь такой бури любой благородный человек встанет прямо.

Capre diem, глаголают они. Лови день.

Небо было отстиранного бледно-голубого оттенка с несколькими белоснежными облачками, что медленно таяли и исчезали. Старуха Ханна шагала низко и крепко, златой свет ея падал искоса на недоброкачественный очерк ангела. Корни чудесного труда еврея боролися, дабы дать форму новому его анимусу. Метели ползучих лапок выстреливались из сей главной туши переменчивого мяса, сцеживаяся и прихорашиваяся Корнем Чудо-Года (будучи раз посажен, он «откроет все поры земли»). Отбрасывая в воздух заднюю фильеру. Аэрофагия и нектар животной гургани (не рекомендуется ветреным) нахлынули на меня, смердя сентиментально.

– Возмездие мое настигнет любую женщину, кто осмелится приблизиться к тебе, – изъяснилась мне еврейка с нечестивым облегченьем, и зеницы ее, вспучившись, сощурились против яркого сиянья.

Проворным аккомпанементом к ея речам тьмы крохотных паучков излилися и побежали от дюжины иль около того отвер стий на златом ея теле – и сам цвет ея тоже стал видоизменяться у меня на глазах до тусклой меди, окраса Священной Шибеницы, затем ко глянцевитой тьме, нет, чорноте; усеянной искрами красного, аки помойными мухами.

Дуновенья дыханья, постоянного и непрерывистого, неслись из проколотого навершия обширного анального туберкула. Бесстыдно отвердевшее, возвышалось оно и лезло мне на глаза – и зияло, яко отрытая могила в боковом кургане плоти.

Мир полон ревов.

Я ощущал, что ко мне близится жесткое, жестокое и отвратительное «кокетливое» присутствье – течет каналом, коий, будучи глубоким и могучим, однакоже бесшумен и сокрыт: не вдруг попадается он скитальцам, и есть место, где нельзя отрицать, будто наружный воздух умерен для его существованья. Я держался, меж тем как по мне ползали Дщери Большой Маму, столь любопытные, что ан-масс сбивалися ко всякому отверстью в моем теле.

Я освободил позицью свою от ужасов окрест меня, лишь запоздало признавши то, что крупно и пресмысоко лепилося в поле моего зренья, от чего мне в чорнорубахое мое сердце поступали суетливые метанья, – Паучиху Чорную Вдову!

Меня не подавят живые евреи, обрушившиеся на меня.

Хотя фашизму я обязан всей своею кровию.

– Я еще могу… еще чувствую на себе твою длань… как ты касаешься меня.

Можно бы вообразить, можно надеяться.

Требовалось же мне теперь вот что: заслонная Волшба Шем-Шем-Тураса[25], Десятой Печати Меркурья.

– Заветная моя, – мягко отвечал я Джесси, – та любовь, что я тебе дарю, естьлиж поцелую я уста другой…

Сантименты мои потонули в ревнивом громе щелчков от мириад паучьих лапок. Отпрядывая далее, шепча не предназначенное слуху когтистых компенсантов либо подопечных Сырьеглава и Кровокоста, с праворучною своею бритвой, удерживаемой в старательном поиске слиянья, я рек:

– Создай во мне чистое сердце.

Сие пророческое провозглашенье, последовавшее за нашею Nacht der Liebe, очистило воздух и естественно привело к деянью, о коем я впоследствии сильно сожалел.

Прошлое мое сидит на мне тяжко.

– Из полноты сердца глаголют уста.

Слова поразили фантазью мою в духе и манерах былых времен, когда мужи обладали сияющей амбицьей преуспеть во всевозможных подвигах и предприятьях, и большинство стран могли б затем похваляться своими мужами дел чести. Исключительная позицья, от коей я не был намерен отрекаться.

– Следуйте за гробиком, братие.

В жизни своей мне доводилося смеяться, покуда меня едва ль не скручивали конвульсьи; но николи смехотворные мышцы мои не подвергались большему напряженью, чем в тот раз.

– Таков, стало быть, путь? – Мой искренний запрос фразирован был с миною достоинства и твердым шагом. Я чмокнул губами по сухому языку. Чего б ни отдал я за дерзкий глоток мягкого эля «Хандра Тиба». Но не размышляя о том, чего нельзя было выиграть, я все вниманье свое приложил к своему переплету – ибо меня по-прежнему осаждала тысяча крохотных телец, что бежали по коже моей, словно «пузатые тарантулы»[26] и «спиноползы», кои нацеливалися вдоль реки Доддер либо канав Поддл.

Несчастье никогда не приходит одно.

По всему свету сегодня у нас есть люди в нескончаемой вражде.

Иногда – в ходе исторьи – накопленье фрустраций в людях вызревает, и случается конфликтная зона, кою смягчить можно лишь войною.

Узор сей регулярно повторялся с начала времен – от греков к римлянам, от Александра до Наполеона, и в Первой, и во Второй мировых войнах, да и, в итоге, в Третьей.

По всему миру зреет конфликт – Дублин, или Англья, или Германья, иль Америка, иль Иран. Египет, а тако-же Израиль, со всеми его заискивающими спецьями хитрых еврейских веществ. Он зреет и зреет – поскольку воздух густеет, множится интенсивность, и непременно дорастет до точки слома.

Естьли мы не подчинимся порядку Природы; отправимся обратно, на Острова Обезиан.

Пощелкивающие клешни беседовали со мною монологом, и чорный силует пронесся у меня пред очесами, словно некий отвратительный скоростной мутант-косиножка. Тварь яростной енергьи, хищнаго намеренья и половой распущенности подъяла надо мною мешанину жвал освященья. Живот, перекатывающийся щетинистыми лобковыми власами, с превосходною кормежкою внутри, налетел схватить и объять меня. – Жни, что посеял! – Маслянистость звучала в высоком сем кличе, и иудейский летун продрал по всему моему правому боку дюжину зловонных ножек, что доласкали меня до червя. Я обратил лик свой супротив сего вероломства, намереваючись при разрыве накинуть Недоуздок ему на ебаную шею.

Ревности страшитесь, генерал: / Чудовище с зелеными глазами / Над жертвами смеется[27].

Сии мысли внушены были женщиною-пауком.

Он вдохнула в меня неистовый и оргиастический екстаз.

Когда явила мне она свою любовь, хер мой воскачался, воскатился и воспламенился, аки колесо Иезекииля.

Единственный заостренный клык Чорной Вдовы впрыснул парадизьяльную радость в мои кинестетическье кости любови.

– Jigabuono-jigabuono.

Я хорошо знал его сородича – «жиг-а-жигу» – по колоньям, где провел не один день, валандаясь в поисках наслаждений в «буллифаллос» индийских рынков блядей. Посему отнюдь не смутился я значенью его и приуготовился к поглощенью, размечая территорью своей бритвы вострым украдчивым взором.

– Охвати меня руками, твой Папочка тебя ждет.

Зеницы мои оставались прикрыты.

Глянь-ка на Милую мою – пытается сквозь Полз пробиться.

– Мы целоваться будем до конца времен.

Без всякого отступничества зеницы мои отверзлись, и я узрел Джесси, коя вздымалась, вздымалась и вздымалась… в дионисийском неистовствии. У греков для сего было слово: Sparagamos – разрыванье жарко преследуемых жертв на куски. Тем, кто залег за мною:

– Я здесь, – сказал я уверенно, – дабы обсудить помпитус любви.

Ухажерская фуга Чорной Вдовы облекла меня. Меня затопило феромонным половым зловоньем.

Во мне были ея младенцы, они населяли рот мой и анус. Паучата путались и с охотою кормились живыми соками, кои вырабатывали мои поры с таким воодушевленьем, что довольны б остались и самые жадные из блядских потентатов.

С жужжаньем диких пчел и сверчаньем сверчков, бряцавшими в воздухе окрест нас, я ощущал костяно-жесткий восторг пиявочного знахарства – он курсировал от макушки моей к самым стопам, облеченным в адские ботинки, направленные к северу.

Чорная паучиха вся нацелилася на то, чтоб уморить любовь во мне голодом.

А я разложился привольно, щедро и для нея открыто, свернувши главу свою ей в щетину, тычась в ея тактильные волоски и удушая себя ими, она ж величественно подтянулась вкруг меня, используя контактные свои хеморецепторы на кончиках передних ея лапок и сосцов для того, чтоб выбивать ими тахикардическую дробь тревоги на всех до единой еретических мышцах, коими я располагал.

Что бы по всему сему поводу сказал Джеки Пул, будь он по-прежнему жив? – подумалось мне, но я промолчал.

Я был человеком крови.

С температурою таял я в каплях с ее хелицер. Дотянувшися, коснулся тех гноящихся челюстей, что буквально высасывали из меня семя.

И тут волоски на персях ея ерзнули все вдруг и побежали, словно бы гнезда гарцующих пауков, сгрудившихся тысячами, внезапно растревожили на плотском их ложе.

– Вот как оно есть. – Я разделся пред паучихою.

– Именно так оно и есть, – передразнила меня она, как будто бы заговорил я с аффектацьею и манерностию, словно некий юный росток аристократьи. – Не так ли? – насмешливо рекла она.

Да и подобным же белибердам меня она подвергла.

– Я знаю твое истинное имя.

Проглотить такую мысль было горько, естьли сие правда.

– Твое Магическое имя.

Я сделал шаг вбок, дабы избегнуть тенет сферопаутинного намеренья выманить меня на половую ея арену. Пара сперматек (семеприемников) подсунулася мне под нос, несомненно – дабы обратить меня в Яйца. Все регулярно приуготовивши, я обернул клинок свой в долженствующей учтивости.

– Ступай себе прочь, – выразил я раздраженье свое, – старый ты образ!

Я налег на клинок, и выбрызг омедовленного шоколада проароматил мимо меня ко мне в комнату, пересекши поверхность небольшого короманделского стола с нежнейше подвернутыми ножками, в шоколадной своей спешке чуть не споткнувшися о чашу с ромовым пуншем.

– Приятно встретиться с таким, как ты.

Сие выкрикнул я, испускаючи широкий выплеск семени, что всего лишь на миг опустошил мою трубку. Сдрочка сия проворно сгребена была пытливыми лапами и скормлена сибаритской ея пасти.

– Я зрю возлюбленного.

На периферии зренья своего я наблюдал, как Джесси выступает вперед вся нагая, уринная вода гирляндами развешана по нижней ея части, – и тут же она компактно сложилася в подскакивающую брюшную полость еврейской паучихи. Казалось, Джесси еще не выбралась из своего сновидческого осмоса, натирает свою щедрую фигуру вверх-вниз волнительным бурлеском еротики, прямо вверх и супротив, и вовнутрь арахнидского брюха – затем я токмо уж и видел, что те жесткие возбужденные волоски, ласкавшие резкими зигзагами чистую голую плоть мисс Мэттьюз.

– Любовь моя удовлетворена.

Та громадная паучья челюсть меня задела, направивши мне в ухо шепчущее плодородье.

– Я волшебства хочу и чудес, а также вдува секса – желаю я, чтоб Никадемус в сей мир вступил и изменил всё, и показал Незримое; хочу я, чтоб поверхность задралася и слетела, а также всего золота, драгоценностей и света…

Подозренье в бестактности скроило мне кривую рожу.

Поскольку я живой человек – я вышел фигурою.

Еще раз доказал я, что ретив, вынув яичныя мешки ея из шанкров проворными взмахами бритвы моей в шуйце (как будто сам я был сам Старый Ужас).

Я поморщился – все ораторские дары мои прижали уши.

– Снова продано!

Когда человек есть всего лишь семя, переходит он от женщины в жестокую землю, лишь кратко вставши в промежутке дневного света, а затем сковырнувшися во тьму смерти, и оставляет по себе он лишь яму в земле. Ядовитого семени мужа сего жены взыскуют. Судьба им лежать в родах; а тако-же и на похотливом ложе мужа, сотворяя клей.

Мужчина родится от женщины, дабы оставить свою отметину в мире, стать лучше своих собратиев. Искоренить мякину, порождающую горький плевел на поле человечьем.

Удобства ради я зову их евреями – но поистине все человечьи молекулы суть лишь планктон в море жизни.

Расовая погибель и искупленье, эндемическое для иудейских сук, курсировало по благожелательной паучихе. Ее цепкие лапки тянули за мою блядотрубку. Я пал – изрыгая любовь, что пьянила меня и размягчала. Втолкнувшися телом своим в ея мягкость, я ласкал и оглаживал ея; клянясь при том, что Джесси и другую держу за одно.

– Мадам, мне повезло довольно, чтоб любить вас.

Целуя влажные власы ея, вспухая в гнилостном ея дыханьи, я мнил, что сладкий голос Джесси наполняет меня.

– Дымчато, как в Небесах, дражайший мой. – Я вновь поднялся и втолкнулся. До слуха моего донесся чпок раскрывающейся плоти и еложенье чего-то во мне, а также укус множества острых зубов и выплеск паучьей крови.

– Вот! – вскричал я, примостивши уютно голову в неуклюжие волоски. – Ты потеряла девственность, дура.

Чорная Вдова сим была убеждена, и я, уложивши ея, возлег на нея сам и лежал сверху долго, дозволивши ногам ея перколировать мне по спине. Мнилось, будто практика сие милая. Я взял то, что принимал за уста ея, проскользнул языком своим в путанице толстых волосков. Возлюбленная моя лизала кончик моего языка касаньем, что никогда и не было нежней, затем ввела мне в рот сосок, твердый, аки коралл.

Лицо Силвии Плат, в кое глядел я пристально, обрамленное привольными светлыми кудрями, было полным триумфом, и мы с нею играли в тыры-пыры, покуда из тела моего не закапал débauche. Покуда пасся я на животе вдовы, рука моя нащупала ея анус, и вот уж мои персты молнию вжикнули ей туда, а там уж открылося чарам моих мольб с готовностию.

Сильно мохнатые ноги вернули любезность – я чуял, как они, толстые и чувственные, выпускают мириады паучат, наводившихся в меня, и принимаются мять и месить мои белые ягодицы. В чем в чем, а уж в искусстве любови она была докою. Характерный каскад моей прически расцвел оттенком белладонны, такое ж порожденье зла, как Дом Непотребств в Проулке Плевак, отчего тело мое вынуждено было окостенеть и ожить встречь похоти.

Она немного постонала и произнесла иным голосом:

– Стало быть, так, что ли?

Волосы ея пали мне на лицо, как естьлиб Кровавые еврейские пауки сновали меня, однакоже не было во мне сил отодвинуть главу свою в сторону. Резкий запах серы взобрался мне в ноздри, словно подогретый уксус. Прогонистые клыки, огромные крюки кости, истекающие пеонами славы и златою живицею из земного корня неумеренно хмурились надо мною.

– Как скажете, мадам.

Какую часть сей огромной паучихи ласкал я столь интимно, кто мог сказать? В menage a trois между Силвиею Плат и Джесси Мэттьюз я был под рукою для примерки. Имел ли какой муж когда подобный опыт таких любовей… или же лишь я – человек, ставший примечательным его же собственными порывами и похотьми?

До определенной степени приучаешься даже к самому омерзительному. Рожденье мое, похоже, было весьма типическим в смысле основного компонента моей жизни: близость пизды к моему благосостоянью. Я люблю женщин и в виду сие имею без неуваженья. В конце концов, хуй и пизда – основанье человечества; те места, где меж полами существует равенство.

Николи не чураяся правды – вот каков я был искони.

– Что перевалило через спину Диавола, тратится у него в подбрюшье. – Сие пробило себе дорогу с уст моих.

Хуй мой могуче тщился в жаркой катавасьи паучихи и тем набивал ей утробу наслажденьем. («Лабиа Мажора – проход, большая часть манды. Лабиа Минора – те губки снутри, а сама дыра зовется преддверьем влагалища, ты ето знал?») Пока я ебся, мое inamorato поставило меня в известность, что стенки влагалища покрыты слоем густого еврейского семени. Демонстрируя сие, ложась под множество жидовских Абрамов, Силвиа Плат предумышленно вводила в себя больше юдовства.

– Wer a Jud ist, bestimm i![28]

Она молится, задравши колена.

Затем в объятья мне прикатилася Джесси, ее согласные уста прижали к моим незамедлительный восторг. Блевоты отравы вымочили нас насквозь – а также ажьотаж самой что ни есть вгоняющей в унынье природы, как естьлиб подавали его кульминирующие обезианы, слетел фльбустьерно с паучьего нёба. Я ощутил сие своею кожею – и пал в слезах от выразимой радости в Джесси. И вновь Джесси мне дозволила узреть тайный ея лик.

Кто, как говорят, может себе позволить нерядовой восторг?

Полувлюбившися в Успокоительную Смерть, вся длина моего меррипенова жезла расколола чащобу курчавящихся влас, и Джесси алчно сомкнулась на нем, всосавши меня в оконечность своего крупа. Я был глубок и похоронен в епицентре всего живого, любил ее вечно, вновь прожимая свой Schreckensherrschaft[29] вверх по анусу ея с некоторой енергьею. Обсуждаючи помпитус любви с моею лелеемою, огромное паучье тулово нагнулось вперед, подтыкая те ея вельми пригожия ягодицы, подстегнутые жидовскими арабесками, вдоль по лядвеям моим и к моей груди. Я застонал от облегченья и продолжал ввинчиваться в нея целенаправленно.

Магья анальна.

Колдовство анального прохода есть источник силы, а сила есть муж, ставший мифом!

Я представляю своего лорда, Хоррора.

– Мне и впрямь известно твое Магическое имя. – Ползопитаемый глас паучьего ка воздушно порхнул сквозь меня.

– И мало же добра оно тебе принесет, – ответствовал я ныне обнадеживающе, примеряючи к жезлу своему ритм, что подходил всем вовлеченным сторонам. Чорное дыханье и соленые мяса, а тако-же тягостное биенье альтов аккомпанировало стильной нашей любови. – Заверни-ка мне. – Невзирая на крепость решенья, я выкрикнул: – Твое время кончилось, настало мое, – птица хула-хула и верблюд унга-вунга при сем густы были во гласе моем. – Не сдерживай нас.

Анус, в коий я страстно окунулся, казалось, вдруг весь осклабился напрочь (Иуда – вот чума мира), и естественные влажные шлепки честной любови сменилися рыком и срежещеньем, я ж как раз ощутил, как уста громадного рта начали смыкаться надо мной.

Пускай же паучиха воспользуется в удовольствье свое всею утонченностью своего пола, а муж будет мастурбировать, покуда не обогатит окрестные акры семенем своим.

Я пялился, насколько позволяла форма, в дыру, кою увеселил, и на красные песчаные часы, рябившие на спине ея, аки атласные складки флага со свастикою. Без упрежденья, не успели пых-драконьи зубья провидеть и куснуть, и удержать мужика моего, я вздел свой хуй на волю, прочь от ануса ея – коий кое-кем зовется Пенькою Моей Дамы, – а тот брызжал свободным выпуском моего златого гноя, и я отчет ливо услыхал сердитый стук и скреж зубов, коим отказано во плоти.

Педипальпы поглаживали моего мужика в усилье завлечь меня обратно. После некоего блаженства я соблаговолил и ввел кончик щупальца в генитальную пору Угольно-Чорной Дамы, а дланью своею пальпировал зад ея в симбиозе. Ни Вишневая Паучиха, ни Ночная Жальщица не устояли бы супротив моей методы; всех арахнид я зачаровал бы я любовию.

– Люди слишком легко толкуют об любови, – присоветовал я. Без стыда обожал я Джесси, отмечаючи ея как себе ровню.

Быть может, со временем, в глубинах и искренности ея чувств ко мне она докажет и большее.

– Слишком уж легко, – зияющий лик Джесси возник предо мной столь сладко и омыто потом, тако-же сияя похотями. – А еще больше так, когда любовь их не соответствует. Нет большего разочарованья, нежели малый надрез, в особенности – в том месте, что ты недавно показал мне.

Рывок моего любовного дыма взревел из нея, и кач паучьих ног потщился вознестись над нами. Я ухватил ея широкие чресла и привлек их к себе, полною горстью, и взломал весь ея пиетет, как поступил бы с мышкующими совами и низкородными птицами.

– Фортуна светит мне в любви, что я к тебе питаю, – сказал я, перекатывая свои слова. – Могу ль я сообщить тебе имя свое?

– Нет, блядь, чтоб заместить им мое, – не можешь. – Она напучила носик и глянула на меня, точно считывая мое расположенье. Безупречными ея манерами и чистыми помыслами следовало восхищаться, и я усердно лавировал перстом там, где удлиненные яичники ея соединялись с маткою.

– Как тебе угодно. Дрожь обуяла меня, когда настойчивый язычок Силвии Плат взлакал где-то ниже на теле моем. Она была Союзным Джеком, вздернутым в моей крови.

Коль на тебя день роковой падет,

Без страха и без боли отойдешь.

– Мое Легкое.

Она тихонько проговорила мое имя и хрюкнула в страсти истинной amoretta. Любовное масло, токмо что из моего завлекателя, наполнило ей рот, и я склонился в некоторой спешке поцеловать сии густые суспензией уста, хотя должен признаться, что по-прежнему пребывал in de fonk zün[30].

– Ангелы стирают сие с моего языка, – произнес я и не шутил при сем ничуть.

– Я удивлена такое слышать от тебя, – сказала она, развлекшися моим выраженьем.

Неловкий взмах бедер ея и раскачка ея рук походили на таковые у чувственного тарантула: есть нечто у нея в уме, в жизни ея, что сообщает ей такое равновесье, сию тягостность.

Силвия Плат думала о сердце своем так, будто оно хранилось в ларце чорного дерева. На крышке были перламутровые птицы. Любовники ея частенько бывали безалаберны, и она по временам находила на сердце своем царапины. От травм сердечных имелось лишь одно средство – наносить травмы телу.

– Лекарство от ожога – пожар, – рек я своей лелеемой, избегая логорреи. Снаружи небеса ветвились вилами молньи, словно ангельские противники обнажили небесные мечи. – Естьли ошпарю я руку, жженье в ней я излечу в пламени.

Глядя на меня так, словно б расставалась с каким-нибудь любовником, она закусила уста до того, что выступила кровь, и кровию сей написала: «Вернись, вернись».

– Ибо женщины – они как розы, чей прекрасный цвет… – начал рифмовать я, – лишь выставь напоказ – и вот его уж нет.

Силвия обезумела от наслажденья. Я ж был без ума от нея и ея кипучей паучьей крови – по меньше мере, в зрелый миг.

Хоть и подозревал, что ея любовь к себе была желаньем самоуничтоженья. После того, как речной бог Кефиз изнасиловал нимфу Лириопу, та родила прекрасное дитя и назвала его Нарциссом. Следите за моею мыслью тут?

Я тревожился, что могу замутить Магичное зерцало, что возвращало мне Образ ея.

В такой позицьи – очеса устремлены на нея – ягодицы мои оказались обнажены. В мгновенье ока Силвия оказалась у меня сзади, и не успел я собраться, как меня вновь пронзили. Вот уж поменялись мы, и я принял позу, известную как «Воющая Мартышка, Взбирающаяся на Дерево», а иногда – «Конь Гектора» (Хорэс описывает проститутку, коя, «нагая при свете лампы, трудилася, строя распутные козни и шевеля ягодицами, над конем под собою»). Всунув язык свой мне в глотку, Силвия пожирала меня поцелуями, и так я держал вдову – учитывая при том, что не разделяю наслажденья от того, что она проводит надо мною вкусовое свое деянье.

Затем я окончил превращать ея пизду в почтамт.

Такие-то и такие сокровища из матерьи, а тако-же из-за пределов времени принесет мне сие предприятье.

Красота Хоррора лишь Усугубится, сколь тлетворна ни была б она, авантюристическим Существом, сею тварью, спаянною из Души и Тела. Мое тело изготовлено временем, тако-же расою и одним поколеньем, следующим за другим: Душа выналась после векового своего обертыванья в Мысли, в Красоте, в ХОРРОРЕ.

И тут Джесси оказалась подле меня, вспухаючи и перевертываясь в досягаемости от моей удачливой веселомысленной косточки. Я расценивал ея, как свою Королеву Маб, повитуху фей, кто являет тайные надежды мужей в облике грез, и ощутил я некоторую горячку в присутствии ея.

Дозволив клиторам своим покоиться на костяшке указательного моего перста, Джесси медленно выдохнула дыханье свое и изрекла нечто, прозвучавшее отрывистым смешком. Я едва ли признал ея голос. Мужчина и женщина, сомкнутые в любови, становятся, каждый наособицу, хранителями Душ друг друга.

– Птица умирает быстрее черепахи, – сообщила мне Джесси, – однакоже я бы предпочла крылья, а значит – смерть.

Странствовать и вступить в тело женщины – судьба мужчины; она есть естественное средостенье грез его и томлений.

– Готов ли ты принять ответственность за сие? – сказала Джесси. Она не чахла, но сердцем и самою плотью своею любила меня, на сие мог я полагаться. Ибо я был умел во чтеньи лезвий с подобною же целеустремленностию.

– Лишь как символ – дорогая моя, – ответствовал я ей.

Джесси раскрыла свой перл остро́ты, явивши свои сияющие и извилистые клубничные яичники. Они сверкали предо мною, яко Валет Червей, и я счастлив был купаться в ея еротических заводях, невзирая на присутствие угрей, чуждых моей природе, время от времени.

Ноги ея принялись за работу надо мною быстрою чредою. Капли яда опрыскивали мне спину, привлекая к моей любезной умозаключенья. Она думала: очищенье зениц моего люби мого от зримого не того. Его уши слышали зло, уста его глаголили неправое. Затем льет он масло в ладони рук своих, очистить их от греха касанья.

– Готовы ли мы ко встрече с нашим Создателем прежде срока? – осведомился я. Не в моих манерах бахвалиться и играть в мастера на все руки в подобных делах. Сказавши сие, возомнил я, что будет поперек Природы, естьли Хоррор скончается, покуда земля кишит теми, кто всегда был столь мало жив. Вокруг таких, как я, всегда сплеталися легенды о нескончаемой жизни. Меня унесли призраки: я уснул в тайной пещере. Но я не умер: я внезапно вернусь.

И вновь я пропахал борозду сквозь пизду ея.

Тело мое гноилося спермою жизни и пахло густыми генами. Но истину вам нипочем не угадать: что семя Хоррора – моя златая пыль, моя молофья, возросшая в канаве, – не пристанет и не закрепится ни в каком живом влагалище. Она с удовлетворительною текстурою прокатится по любому языку оргиастки либо менады, но в утробе, сколь огненной иль пряной ни была б та, сперма моя не произведет ничего.

Я был бесплоден, как Гоби либо ледяная тундра Антарктики. Род мой завершится на мне – обретши мир в грядущем ничто.

Сперма моя выстрелит в беременную женщину и убьет любую новообразующуюся жизнь в ней – ни единый зародыш николи не переживал ее набрызг.

После вступленья моего, всего за двадцать четыре часа зародыш кубарем выкатится из них, скукоженный и мертвый, – и тем упразднит любую угрозу моему благосостоянью.

Как убийца чрев я стал столь же чарующей легендою, что и затерянный град Хамунапта. Ко мне вельми стремились женщины определенного расположенья и сословья. Дамы, тщившиеся оставить след свой в жизни и мире, – кои не желали быть бессмысленными машинами по производству младенцев.

Получивши сперму мою, ни единая женщина не зачинала вновь (или, по крайней мере, 99 процентов их сего не делали). Я оставлял их бесплодными – и свободными.

Мужья иногда приводили ко мне жен своих, дабы я их вычистил. Но таким я всегда давал от ворот поворот. Не в моей природе возлегать с женщиною, коя незадолго до сего покинула ложе мужа своего, – и редки случались исключенья из сего правила.

– Сдрочка смерти, – говорил я своим женщинам пред самою еякуляцьею, – на пути вверх по твоей киске. – После чего, смею поставить вас в известность, их стоны екстаза возрастали стократ. При словах моих они принимались царапать и кусать меня за спину, а также пытались меня сосать – всего меня, всосать в себя.

Жены, обуянные похотью, – сильней зверья и не бывает. Как часто говаривал я, Секс и Смерть, объединившись, суть самые крепкие афродизьяки, как слова и деянья сего мира. Определенно, женщины не преминут узреть во мне сию притягательность. Я раскрыт встречь их очищающей любови.

– Женщины любят грязных мужчин, – соловьем заливался я Джесси, коя преданно ко мне прижималася. – Ни разу не укладывал в постель я жену такую, коя б не останавливалась подробней на природе моей… либо не приветствовала первобытную любовь во всей полноте ея.

– Ты слишком много о себе возомняешь, Хорэс, и сие твой единственный порок. Опричь того, я люблю тебя, невзирая на твою извращенность.

И вновь вступил я в ее зад со всего маху и ощутил, будто держу в утомленных дланях своих тяжелый Некролог. Мириады пёзд и отверстых каналов в нутро ея резвилися у моих лядвий и неуклонных причинных, и я погрузился в зеленую ея кожу, слыша долгое ея дыханье, исторгаемое не на шутку.

– Дорогуша. – Джесси вновь растянула настежь себе анус, и вновь, и вновь. – Я обожаю твое сердце. – Она перекатилась на спину со мною, по-прежнему застрявшим в ней, и деянье ея втолкнуло мой хер еще глубже в сладкое ея тело. Вместе лежали мы единым целым, глядя вверх на огромные звезды небес. – Жестче, быстрее, туже, глубже. – В тандеме с любовной ея литанией она поглаживала себе манду в нашем с нею взаимном ритме. Зелень чешуи ея, роскошный оттенок прудовой ряски у нея на коже, тот «Ок-Она-Топ-Она-Чпок», что производила она бедрами свойми, – сим електрифицировало меня всего. Когда же воды отошли, я восторгнулся, аки варварский царек, и нырнул ей под живот, усасывая сцаки ея в себя, алкаючи поглотить все соки ея своим организмом.

Естьли умрет она, естьли меня покинет, жизнь моя на сем завершится. Рассужденья иль поступки мои диктует отнюдь не болезненная угрюмость. Такие решенья принимаются хладом моей стали. Я выше. Жизнь есть всегда иллюзья – облегченье ей приносит ебка Погляды-в-День. Музыкальные ноты, выброшенные из фуги человечества, пробивают меня до самой сердцевины; ебать ее вечно, питаться любовию ея и протчая. Та любовь, что питаю я к Джесси Мэттьюз, – единственное мое утешенье в сей вселенной, и книгодержатель амбиций моих.

– Ты не… – Джесси прижала алые уста свои потесней к моим, нежная и пропитанная медом семени, и дошептала холодное: – …станешь моим Ангелом-Хранителем до скончанья времен?

Глава четвертая

Человечьи Вафли Аушвица даруют мне благо. Я переживаю начальную стадью лапанья евреями моих внутренностей. Horror ubique animus, simul ipsa silentia terrent

Мое собственное я исполнено ужаса.

Однакоже невзирая на сие, власть есть власть.

Для Дурной Крови держу я во всякое время у себя в кармане толстую скатку.

Томми Морэн ошуюю от чорной моей рубашки, а обряженный в габардин Озуолд – преследуючи меня с тылу, – мы шагали сквозь морось вверх по Берик-стрит в центральном Сохо. Маршировали мы под Громкий Бит Благословленья, исполнявшийся оркестром Имперской фашистской лиги соцьялистов, и пылкие барабаны его выбивали нацьоналистскую дробь, что наводила глянец на густой воздух и ясно освещала этническим негодяям грядущий путь по Тропе к Небесам.

Я сместился вперед, миновавши фигуру Графа Мачуки, напо минавшую палочника (вчера вечером мы с ним вместе отведывали девятитпенсовых «мурий» в баре-салоне публичного заведенья «Веселый Дегтярный Джек» – а нынче он меня едва ль не игнорировал), и наконец достиг обоюдной связи рука-об-руку с Директором БСФ по публичности и пропаганде Артуром Кеннетом Честертоном, кавалером «Военного креста». В отличье от Моузли, Честертон был совершенно искренне антисемитом, способным вызвать к жизни «фройдографью», исполненную подлинного яда по отношенью к сим Карликам Крови – проклятым евреям.

Как и еврей, я знал, что́ грядет. Да-с, знал. Даже теперь, когда выступал я гордо на погляд всему Лондону, марширующие наши ноги спутаны были глюкозными коньячными вафлями и эклерами с бланманже. Высоко в небе красноречивый белый усик лимонадного перистого облака полз пред широкою массивною громадой виноградной газировки слоистого. Едва ль не заносчиво, лениво распространяясь в дюжине футов над моею главой или около того, крайние конечности низкой густой тучи некротической еврейской патоки сдували на нашу компанью хлопья зараженного киселя, стараясь подстегнуть нас, приунывших и отчаявшихся, встречь объятьям погибели.

С обрезком бечевки, приставшим к промокшему его котелку, Честертон тепло меня приветствовал, по ходу подталкивая к самому фронту марширующих мужчин и женщин Британского союза. Я уступчиво кивнул и указательным перстом своим постукал по боку крюковатого своего носа многозначительным манером. Будучи редактором «ЧОРНОЙ РУБАШКИ» и автором того основополагающего памфлета и апокалиптического разоблаченья жидологии – «Апофеоз еврея», – я знал, что он поймет мой намек.

Однако позвольте мне утишить сегодняшний день, написавши нечто восхитительной природы и очарованья: хорошо относитесь к свиньям и хворым, и они вас никогда не подведут.

Дождь пятнал ветровые стекла машин, оставленных вдоль Берик-стрит. Проходящие скотские вагоны, услоенные Аушвицевыми лучшими, цепляли колеи на влажном булыжнике, описывая медленные эсы сквозь наши ряды.

А красное солнце – его водянистые отраженья продолжали лыбиться на нас сверху, аки закатно-окрашенное ожерелье красноватых сливовых косточек, – билось за дыханье свое в темной мешанине небес.

Дождь вихрился вокруг тусклого великолепья ЧОРНОДОМА, когда мы выступили из него в первом проблеске света, весело проворясь вперед, аки армия доппельгенгеров в соответствующих друг дружке рубашках. ЧОРНОДОМ был центром фашизма и – в весьма реальном смысле – бурною жизнию всей британской политики; интеллектуальным, общественным, равно как и организацьонным центром антисионизма. Конторы его занимали мужчины и женщины, работавшие по пятнадцать часов в сутки в утомительном преследованьи Juden. Его компьютерные залы и лекцьонные аудитории полнились студентами, жадно стремившимися научиться всему касаемо сего нового и волнительного крестового похода. Его клубные салоны звенели смехом и песнею людей, ощущавших, что с приходом фашизма жизнь вновь обрела стоимость ее жить.

Быстро встряхивая серебряным крестом своего гребня, я украдкою бросил взор влево. Там, над «Ормом из Сохо» – мясною лавкою – располагалась квартирка, в коей родилась моя восхитительная Джесси. Из меня заструилась теплая протечка. Одесную от меня, едва виднеясь за рыночными прилавками, выстроившимися по сию сторону Берик-стрит, выгля дывал лучший книжный магазин Лондона – «Были они смуглые и золотоглазые»[31], – и живописные витрины его выс тавляли в себе книги Толкина, Пика и Муркока, кричаще-яркие комиксы про Конана и Тарзана. Музыка Бычьего Сердца и Заппы ревела из его вечно открытых дверей. Я выпрямился, спина моя залубенела. Спросите чудака-полоскателя, бывали ль для жизни времена шикарней либо зловещей?

Далее ошуюю от нас излюбленный водопой – «Публичный дом Чорного Энгеса» – наполнен был по самые края утреннею сменою Долли-Варденских мужчин, и прах еще не был отрясен с их рук, когда хлебали они пинты крепких элей «Бум-Чика-Бум-Ба-Ба» и «Перст Епископа».

– Так-так-так. Ну вот опять, подумалось мне, сей зигзажный фейский звук, провозглашающий посадку еще одного еврея в Особое Бедствие.

– Ну не те ль мы самые? – Меня достиг фырчок в приседе, сопровождаемый ароматом вербены. На дистанцьи дыханья меня догнал Томми Морэн, шаркаючи из-за спины, его обширная мускулатура растягивала собою молниевые руны СС и Мертвых Глав на мундире его. Хоть статью он и не вышел, а лицо у него кулачного бойца, на службе у Моузли он шагал румяно и симпатично. – Вам когда-либо снились счастливые сны и просыпались ли вы с хладом в руке?

– Жизнь есть всего лишь пар, – загадочно вздохнул я. – Престо любви.

– Покуда мы готовы к тому, что мир в следующий раз прыгнет. – Его громадная длань от всей души опустилась мне на спину. – Ей же, – в голос его вкрался хохоток, – что скажете?

В Томми Морэне не было ничего ревнивого или вероломно-сердого. Николи не свойственно было ему рассказывать льстецам о ночном удовольствьи, что можно поиметь под апельсиновыми древесами Осейджа и в хорошо засыпанной могиле.

– Как оно есть – не таково, – рек я ему уверенно, как вокали зовал бы мышееду и червежору; на каждый букетик, что оставлял я высокомерно и кровавооко, иным от меня не доставалось ничего, окромя мягких слов. – Однакоже мы можем сказать, не каково оно все.

Лицемерье по расовой проблеме идеально – единственное рабочее решенье для сосуществованья. Думай одно, говори другое – и тогда все останутся довольны.

В общем и целом следуя линии древней тропы, мы миновали, по трое в ряд, изогнутую, обнесенную колоннадою дорожку, называемую Квадрантом. Антаблемент поверху образовывал балкон к меблированным комнатам над лавками, и из каждого окна и дверного проема сих обиталищ неслись звуки радостных приветствий. Аплодисменты подымалися до уровня отребья, редко вокализуемого свинскою публикою, но звучали они искренним нам и маршевому бою Союзного Оркестра аккомпанементом.

Под медленно падающим дождем Квадрант смотрелся тусклым, узким и лишенным воображенья, простор его был недо статочно длинен или широк, дабы производить впечатленье величественности либо же возвышенности. Тем не менье, мы свернули флаги наши и прошли по восходящему его пандусу, а влажность затопляла всех нас, – и наконец вынырнули на гребень холма, откуда просматривался весь остальной Сохо и далее – облекающая его протчая вымоченная дождем местность: пейзаж, предоставлявший коду к нашим фашистским мечтам.

– Так-так-та-кк-ка-а-а.

Вот опять стаккатное эхо громыхнуло вновь и вновь, и шнуровки крови, а также полный обжиг шоко-взрыва забарабанили по близлежащим жилищам Эразма и Холбейна. Бой продолжал нестись по-над Шлюзом Косы Трослз – полю на языке возвышенности в развилке меж реками Медлок и Ируэлл, – оканчиваясь там, где высилось канцерогенное виденье тюрьмы «Стрейнджуэйз». Ни единого призыва к жидовинской молитве не раздавалось ни со стороны темной громады тюрьмы, ни от ея негритянской трубы, изрыгающей еврейский дым.

Архитектурный сюрреализм тюрьмы подкреплялся причудливою деталью. Алфред Уотерхаус замаскировал ея центральную евреепекущую дымовую трубу под липовую башню муэдзина. Как столь безупречно странный альянс мог получиться в мире, выстроенном из аккрингтонского кирпича, я сказать бы не сумел. Довольно того, что он высился пред нами, означаючи всё для людей чувствительных и вероисповедующих.

Нам пришлось остановиться. Вкруг меня сгрудилось больше знакомых лиц, нежели я надеялся увидеть. Моузли в его стильных и дорогих нарядах – и Мораг Худ, сопровождавшая его, – затмевали всех нас. Беседу открыл он. Удастся ли мне когда-либо избегнуть его горделивого присутствия?

Он кивнул в моем направленьи, эдак коварно.

– Каким мясом сей Отче Наш питается… – аристократический лик его возвысился надо мною, вырастаючи предо мною в размерах, – …что стал он так велик?

Должен признаться, сие меня удивило. Комплимент ли сие Моузли – или же отрепетированный сарказм?

Покуда мы отдыхали, фашисты принялись сбиваться в плотные кучки, в нескольких шагах от меня пихая «Мерзавца» спиною. Ряды наши держалися тихо, покамест дождь редел и являл вздымающийся прерывистый туман, что сочился сквозь нас, сбивая нас с панталыку, иногда заволакивая собою обширные прокосы окружающего метрополя, а порою и раскрывая их взору. Пряча многое от всех – и в то же время являя больше моему разборчивому взгляду.

Наконец я отозвался Моузли.

– Что кому-либо из нас известно о лице под столькими личинами? – Я насмехался над значеньем, кое желал он приписать моей натуре. Внезапное завихренье тумана, по временам чуть ли не горохового супа, выявило далеко под нами неохватную авто трассу, по коей в безмолвии полз серый омнибус. Дорога пробивалась вверх, пока не достигала врат Вифлеемской больницы на противной стороне распадка. Я наблюдал, как транспортное средство сие преодолевает опасную выпуклину.

– С тем же успехом мы могли б беседовать и с привиденьями. – Стиснутый голос Моузли едва скрывал свое раздраженье. – Тот, кто продолжает менять свои мненья, порождает рептилий ума.

– Ну не раскусил ли он вас, – ко мне подошла Мораг Худ и локтем ткнулася мне в руку, задержавши его в точке контакта на долю такта дольше, нежели дозволяли приличья, – или в вас таится больше, а не токмо свежее личико на Кокспер-стрит?

– Вся плоть есть сало, – буркнул я, – либо же распущенные атомы. Не больше и не меньше. – Далее намеревался я предложить некую сумасбродную цитацию, навроде «Человек великолепен лишь как прах», – однакоже передумал и оставил все, как оно есть. Ибо меж буйством и завываньями ветра слышал я – низко и обескураживающе – синхронизованныя хлопки множества еврейских ладоней, звеневшия в темных небесах.

Налетел с песнопеньями ночной кавардак каркающих грачей, и тут же меня, казалось, охватил теплыми своими объятьями тусклый голос безграничной радости.

– О Боже, умоляю тебя спасти мою Душу! – Облака плачущих еврейских свидетелей длили сей единственный крик, изливаючи сверхштатных Хоррёров на все живучее, ползучее, распущенное и бдительное к бактерьям на сей отягощенной земле и в Пиздатости Нощи.

Мы вновь выступили в путь, ходкою рысью, когда из красного портала темной дождевой тучи, едва видимого над нами в вышине, вылетел одинокий и на огромной скорости голый младенец-еврей, его пылающее детское личико все в ужасе в спеленавших его языках пламени, что удушали и телепали его крохотное тельце. Я блаженственно ухмыльнулся и подавил в себе глубокий хмычок. Младенец столь прекрасный и увенчанный гирляндами, как сей, – с цепочками дочорна сгоревших вишен, что свивалися средь волдырей жаркого шоколада и фруктовых соков, образовывавших поверхность его летучего тела, – мог быть лишь свежеоторван от материной груди. Испустив краткий хрюк, я бойко двинулся вперед, уверившись во знаньи своем шоколада; что еще боле младенческих ангелов, подобных сему, достанется нам оттуль, откуль явился и сей.

Подобные визитацьи свысока ныне были мне обыденны, и я никак в особенности не смутился. Вместе с тем, приуготовился я к чавканью. Последний год или около того небеса Англии служили приютом сим еврейским машинам. Один миллион восемьсот тысяч шоко-жидов столкнулись с британскою почвой – ну, или так вычислили наши правительственные спецьялисты. Статистики тако-же информировали населенье, что Германья не в силах поддерживать оные количества потерянных евреев, и посему запасы скоро истощатся.

Вот уж хуй там.

Меня частенько удивляет, насколько скоро люди забывают прошлое. В последней войне хорошенько избавились от шести миллионов. С тех пор Новая Германья много лет накапливала евреев. Не одно поколенье культивировали они свои генетические еврейские банки, привечая и репатриируя евреев в выстроенных для сей цели городках на границах Пруссии и Польши. Именно для сей нынешней цели.

Химмлер отнюдь не дурак. Подобный ему умный человек не начнет сызнова то, чего не способен завершить. Германья сражается с недолюдьми. Конца сему не будет, покуда все зараженные кордиалы не покинут сей мир ногами вперед.

Раньше говорили, что всякий новорожденный младенец похож на Уинстона Чёрчилла. Сие пришло мне в голову, когда красноликий короед проделал свой распутный путь по небесам, словно бы пересекаючи блядовни Кубла-Хана. Не спрашивайте меня теперь, но я знал: сим беспилотным евреем выстрелили прямиком из лагеря Яновский, сей карусели еврей ской смерти, дабы он дурным знаменьем пролетел предо мною, частицею моей судьбы. Даже все боеготовые сарае-штурмовые летчики Англии не могли и надеяться справиться с исходом младенцев из того лагеря, младенцами изобилующего. Громоносные аплодисменты – метрономный бой, раздававшийся отовсюду в небе окрест нас, – провозглашали подлет тысяч пламешоколадок медовой любови.

«Хрумкая Помадка» треснула, и я запахнул шинель потуже, дабы не забрызгало жалящею моросью. Ароматы и частички «Фруктовой Бетти», «Летнего Пудинга», «Фруктового Дурака», «Пуда-Хрустика», «Лимонного Желе» и «Какайного Крэма» разлетелись кляксами от сего еврея-крохотули, и волны его веществ пролилися дождем и ошпарили предместья Лондона еврейскою ненавистью, осветивши жестким блеском своим Большой Мировой Террур.

Дол Здоровья – один из самых любопытных уголков Лондона. Лежит он меж двух складок Хэмпстед-Хита, и в тихом его уединеньи кажется, что до города много миль. По одну сторону там цыганская ярмарка, по другую – глянец воды, называемой пруд Баранья Нога, а сразу за хлипким мостиком – озерцо Садов Чикасо, где я частенько уживал сомиков.

Нынче вся округа дола была испещрена горящею помадкою и скрывалась прочь с глаз моих свежесозданным туманом зеленого пара – туманом, каковой, даже на сем расстоянье виделось мне, густ, яко сливки, богат крошкою и кипит заварным крэмом. Прогноз мой был таков, что все уловленное сим евреесладким вихрем вскорости примется умирать от сердечно-сосудистого сокращенья.

Даже Азуриил – фей, владевший Хэмпстед-Хитом, – не пережил бы теперь сей торжественный и ужасный паучьеногий скелетный танец приступа легких.

Что б ни говорили вы, хоть коклдемоем зовите меня, но кровь отмоталась от сердца моего, и лед сгустился в моих венах, жестокий и великий… однакоже умело направил я помыслы свои к вечному Жиду, чей близился Йом-Киппур, к фашистскому погрому, что освободит Англию от сих тиранов и сидельцев на высоких должностях, кого, клянусь своим чувством гумора, я посажу в погреб жизни даже без с-вашего-позволенья.

Я почуял, как меня дергают за полу.

– Считаете, мы уже рядом, то есть, когда ж мы швырнем первый факел? – Томми Морэн издал звук, похожий на вздох, выдававший его мелкия заботы. Он покамест не был так неистов, как сие могли предполагать его слова, – лишь обуян меланхольей относительно неизбежного деянья. От пропитанного парафином факела из вялого древа, держимого его крупною рукою, вверх лизнули языки пламени, и я увидел, как мгновенно изменилось его настроенье.

По моему мненью, в тот миг он бы сошел за Авертина, Святого Покровителя Психов.

Небо было темней, чем утром.

– Мой нос мне подсказывает… – Он дернул головою на непристойный манер.

– Послушайте, Томми, токмо не ныне. – Обыкновенно интонацья моя заставила б его заткнуться. Но в нынешнем его взвинченном состояньи, накрученном скептиками и сплетниками, я выдал ему больше слабины, нежели обычно мне, как широко ведомо, присуще.

– Горд жить на службе Господу. – Обок меня обычно кремниевые глаза Томми распахивались широко и водянисто. Я чуть не видел свое отраженье в них увеличенным; нечеловечески призрачные и злонравные. – И я обязан умереть в армии Его. – Произнеся сие, его лицо голема подчеркнуто мне просияло умоляющей каденцьей. Засим так же внезапно, как присоединился ко мне, он меня покинул – вытянувши шею, клоняся главою, вываливши язык, задравши хвост, ревя, аки что-угодно-к-чорту, взрываючи землю, едва ль не припадаючи к брусчатке, когда адресовался он дюжине сходным образом вооруженных фашистов, а факелы их плевались, потрескивая, в пыхтящем шарме евребита.

– Нам разве не надо их убивать? – услышал я неуверенный шопот.

– Рано или поздно, – поступил неизбежный ответ.

– Зачем?

– Так заведено.

Прежде, чем перейти к иным событьям, запишу, что в сей миг Артур Честертон значительно усилил у меня репутацью свою, быв средь всех факелоносцев самым красноречивым супротив евреев. Он понуждал к позитивному действью тут же и приступил к оркестрированью нашей компаньи гордых фашистов с одержимою дисциплиною.

Фомы Неверующие в нашей партьи не так давно ставили под сомненье преданность Честертона – однакоже ныне у них появился ответ, притом недвусмысленный, и вскорости он подтвердит слова свои крепким их исполненьем.

Преданность Честертона фашизму я б легко уравнял со своею. Та глубокая расовая убежденность придает фашизму нашему целокупное единство, превосходящее потуги просто лишь нацьональности, сей расовой обезианы: мерзкий еврей и так далее.

Мой биологический расизм, напористый фашизм планированья у Моузли, культурный нацьонализм Честертона – все они суть подлинно «фашистские» позицьи. Являют они то, что фашизм не есть токмо лишь объединительная, общественная и политическая доктрина, но что она, как и любая прочая гене тическая концепцья, есть коалицья интересов и верований, объединенная вкруг единомышленья.

Наши ряды БСФ содержали в себе множество идеологий цели, мужчин и женщин, мотивированных различными обсессьями, верованьями и надеждами, невзирая на общее наше приятье титула «фашист».

Я засекал по часам тот грубый механизм, Стэнли Спенсера, что тянул время на обочине рядов наших. Дважды женатый и бессчастный, с укосом в неряшливость человек, он представлял собою тот тип хэмпстедской богемы, коя позорит имя художников. Но что есть, то есть – его картины, вроде «Апофеоза любви», были шедёврами подавляемой страсти и томленья.

Он без компаса плавал вкруг любого мундира, ему предоставляемого, умудряясь за неделю стать чужаком собственному своему одеянью. Мелкий и естественно неопрятный человечек: воротничок его задирался, манжеты трепались, брюки морщили, а пятна возникали на коричневой его рубашке ниоткуда. Он был ходячим недоразуменьем. Мы подозреваем, что в БСФ он вступил по прихоти отвлечься от покойной его жены Хилды; хотя был он способен и не прочь, а ежели в компаньи, то и вполне полезен при надобности жестко приложить сапогом. Фактически, токмо в подобных случьях я и заме чал какую-то жизнь в очасах его – либо, как по его устам ласки скользила робкая усмешка.

С подобными ему в обществе нашем не удивительно, что у нас росла репутацья гомиков.

По счастливой случайности, в отдаленьи, в ярких осколках солнечного света сквозь еще один вихорь тумана впереди я приметил причудливого зверя в неброских сутажах и фраке, идущего на задних лапах. Гротеск сей перемещался по речному берегу, где дорога ныряла и пересекала небесно-голубые воды зрелищным бродом. Было нечто нерушимое в добродушной его походке и точном размещеньи копыт по влажной ботанической почве.

От зрелища его во мне забродили особые помыслы.

Жанн Моро и мать ее Кэтлин Бакли, «девушка Тиллера» из Олдэма, отправившаяся в Париж танцовать с Джозефин Бейкер в «Фоли-Бержер», да и сама Бейкер – всех троих женщин я в различное время привечал у себя в постели.

Когда я занимался любовию с Моро?

Пока она снималась с Орсоном Уэллзом в «Полуночных коло колах».

И пускай те, кто владеет каменьями лунного света, утверждают иное.

Зверь вскоре сокрылся во внушительной конструкцьи «Звукового Зданья» – сего акафиста Електричеству и поимщику Ефира. Без него роль моя в исторьи была б не столь значительна, и я был бы привольно открыт для хватки Эоно-людей.

Вошло солнце, и туман обернул зданье, сокрыв его от взоров моих. На краткий промежуток времени туман стал так густ, что я проинструктировал кошачию свою лапу – Томми Морэна – следовать впритык ко мне, с факелом, держимым так, чтоб пылал он непосредственно над моею главой.

Под моими осапоженными ступнями ощущал я, что булыжник уклоняется влево и вниз на некое расстоянье. Мы шли маршем дальше. Иногда некая часть дороги все равно вдруг возникала вновь, уходя на много миль вдаль, сияючи, яко стеклышко либо всплеск отложенной жизни в столбах света.

Со временем миновали мы отрезок недавно возведенных «викторьянских» городских особняков, первоначально предназначенных для семейного проживанья, однакоже теперь размещавших в себе подобных БКЯ Джоуду, Рэбу Батлеру, Ричарду Димбли, Элизабет Барнетт, Ивлину Уо и Эдит Ситуэлл, а также парад лавок с металлическими шторами, запертыми на чрезмерные засовы (ибо маршрут наш хорошо пропагандировался). Моузли сызнова расположился во главе нас, и мы продолжали извилистою чередой, что проходила под мрачным тленьем галогеновых фонарей. Но шагаючи (столь часто, сколь мог я поддерживать положенье свое в бурливом сем строю) споро за Имперским Озуолдом – каковой для всех в те поры выступал вдохновителем будущих дисциплинариев и диктаторов, – полагаю, я усиливал собою более романтический образец для подражанья молодежью.

– В память об Енохе и Илии, приуготовьтеся сделать выпад серпом своим, – рассмеялся Моузли, умело продаваючи мне свою шутку. К сожаленью, гумор его пропал втуне для фашистов, подобострастно раболепствовавших у него за спиною, вздымая ввысь факелы свои, грегоча во своих требованьях убийства, тако-же и Обманства.

– «Пощады нет!» – и Спустит Псов Войны[32]. – Сие произнесено было столь тихо, что сомневаюсь, кто, окромя двоих из нашей компаньи, сумел бы присовокупить имя к родоначальнику сих слов. Артур Честертон прикинулся в велюровую федору без малейшего намека на иронью и попробовал сокрыть предательские движенья своих губ за подъятой к ним кружкой «Аббатского эля», врученной ему, как я сие отметил, мгновеньем раньше Мораг Худ.

Чёрчиллианская решимость написалась на лике его, что я пометил себе для грядущих справок.

В сем, как и иных вопросах принципа и пониманья, не поебать ли мне на то, как относятся ко мне «официальные лица» либо «власти»?

Николи не кроился я по малой мерке, зато всегда бывал себе на уме – никто в мире сем не был выше меня и редки были ровни. Люди гнутся тудой и сюдой, сообразуючись с прихотями своекорыстья, либо связывают их ограничивающие нравы равных им, либо же, говоря попросту, обобщенные условности времен, в кои живут они.

Я столь же далек был от сей бессмысленной шрапнели мысли, сколь еврей от человека. Стоило отверзнуть мне уста, как из самого сердца моего не раздавалось ничего, лишь хладная правда одна, лишенная предубежденности.

Задним числом я ни о чем не сожалею – я и есть лорд Хоррор.

Вот меж нас в единое мгновенье вскочил нарколептический нахлыст нежданно липкого тумана, и я слепился, клянуся своей кровию, опасаться козней и происков.

Даже поверх перезвона с колокольни слышал я определяющий хлоп и топ дальнейшего еврейского крючкотворства. Небо тяжко падало обещаньем неистощимого сокровища, а резкий ветр овевал нас, бомбардируя Моузли свежими кусочками «Марципанового Вжика», «Коричного Кекса Полумесяц», «Ведьмовскими Бисквитиками (апельсиновыми и шоколадными)» и мелкими глобулами «Крэма Чорная Магья».

С усильем приподнял я главу свою насупротив сего натиска, рассчитываючи – со всем гомоном, снисходившим с высот, – узреть, как в тучах плывут евреи, однакоже с уныньем вынужден был осознать, что в виду моем не было ничего, окромя пса Мессершмидта, чьи переполненные ятра тестикул свисали голубым и зеленым по левую сторону рта его. Громадный, до синяков избитый фаллос болтался на противной стороне его челюсти, выталкиваясь из глотки, аки круг собачьей колбасы.

Я навострил разборчивое ухо на предмет прибывающей штукенцьи. Источник аплодисментов, кои слыхал я уже и раньше, по-прежнему был на несколько миль в отдаленьи, делая вычислимым тот факт, что в меню сего потупленного дня отнюдь не один токмо стакан «Жемчужного ячменя».

В щеку мне ударила чешуйка сливок, и я стер с себя ее отвратительное присутствье. Я подозревал, что поступила она от пса Мессершмидта.

Промаршировали мы еще милю, и тут Томми Морэн, ныне чуть приподуспокоимшись и по-прежнему защищаючи мне спину, вдруг всех нас остановил внезапным своим выкриком. Туже сжимая толстый свой коптящий факел, он указывал на перемежающеся видимую громаду крупного зданья.

– Так-так, – расплылась по устам его широкая самодовольная улыбка, – вы токмо гляньте!

От канючки терплю я позор.

На меня сеялись еврейский «Имбирный Восторг» и палево «Ирисочных Ирисок», я ж меж тем боролся с порывом разразиться Обюссоновою прозой. Вместо ж сего стал смотреть я на кунштюки Томми с кривоватым предвкушеньем и держался при сем прочно, не закрываючи ни одну из возможностей.

– Я веду порочную жизнь, – пока мы стояли и слушали, радуясь передышке, откинулся на каблуки обувки своей Томми. – Так говорят. – Он поместил пеньки перстов своих на шуйце в ремень своих скоб. – И вот ето подводит меня к сей скинье мандавошек в сей благостный день.

Я привык уж к загадочному, не сказать еллиптическому диа логу. Похоже, то был принятый у фашистов кодекс – дабы смущать оппозицью свою и держаться на шаг поперед ея. Сию фашистскую идиосинкразью я принимал и разделял целиком и полностию. Она устраивала мою персону и умонастроенье, как бритва рану.

Я стоял на своем, взыскуючи предательства, но Томми держался ровно, подразумевая, что следует поддерживать состоянье готовности. На сей день мы достигли цели нашей задачи.

Поскольку Моузли, казалось, столь же удивлен, сколь и я, я отчасти расслабился и вернулся вниманьем своим к домовой твердыне, как раз когда рассеялся туман.

И поймал себя на том, что стою лицом к лицу с одним из страннейших зданий, что когда-либо открывались взорам моим. На миг я уж было поверил, будто гляжу на «Сумасшедший Дом» на пляже «Блэкпулское наслажденье», токмо сооруженный в гигантском масштабе. И точно, верхние уровни зданья заслонялись от взора моего тучами насыщающегося зеленого пушка.

Ныне могли мы различить врата кованого железа, над коими вывеска извещала нас и прочих мародерствующих, отирающихся и шарлатанствующих, что стоим мы пред «ГРАЧЕВНИКОМ», легендарным обиталищем евреев, где размещались избыточные бессчастные люди народа Израилева. То был дом для жидовской общины с Семи Циферблатов и мириад пейсатых хасидов из синагог Биккур-Холин и Талмунд-Тора. Зданье представляло собою одну из известнейших достопримечательностей Сохо – кишащую салокипящую мешанинную трущобу, известную всему Лондону как рассадник семитской заразы.

Возведенный вослед бубонной чуме, с самого начала своего «ГРАЧЕВНИК» был самостройным якобитским бельмом на глазу. Уильям Блейк первое виденье свое поимел, отдыхаючи на его дворе: яблоневое древо, украшенное трупами горящих ангелов. Вскоре после того он узрел лик Божий, прижатый к окну собственного его дома на близлежавшей улице Широкой (ныне Бродуик-стрит).

За прошедшие с той поры годы здесь обосновались евреи, занявши собою сотни крохотных деревянных комнат, пристроенных наобум к его основной конструкцьи былыми жильцами. Употребленье такое привело к тому, что его стали называть «Конурами», и сие стало первым из многочисленных его прозвищ. Комнатенки были населены исключительно еврейскими семействами, а у всех не-евреев дом был известен как «Псарня». Николи подобное трущобное извращенье не могло называться домом никем, окромя поистине обездоленных.

По долгу Чести и Совести, с Брилькрэмом и Крэмовым Маслом Дикого Корня, переполняющими бурю гребня моего, встал я в архи-нацьоналистском почтеньи пред причудливою архитектурою «ГРАЧЕВНИКА». Описанье «Диско-Готик», опять же, ей-мое чувство гумора, представлялось мне наиболее уместным. Вот была идеальная Твердыня Жида – Дом, Который Построил Джек, – со зловещим фейским свойством у ея косоглазых щипцов, сюрреальных помоек и псарен.

Мы подступили к его плотной громаде на несколько сот ярдов. С возвышенной дороги открывался нам поверх громадных внешних стен с контрфорсами вид на его вымощенный камнем внутренний двор. Там же творились тягость и провокационное таинство, и чрезмерно темные тени выдающеся перемещались в зараженном свете. По углам двора халтурили заскорузлые мертвые древеса, а по мере того, как туман испарялся промежду кованых врат, к коим мы вскоре сгрудилися, у меня возникло ощущенье, что во дворе сем стоят сотни, спеленатые и безмолвные, яко Близнец Эйфекс и Пластикмен, таясь от меня, желаючи укрыться, толпясь приложиться к рукам.

С подветренной его стороны видели мы, что стена сложена из циклопического камня, добрых ста футов в вышину и увенчана тяжелым парапетом, что выступал ребром над двором. Доступ на стену сию осуществлялся бесперильными пандусами с деревянными ступенями ошуюю и одесную от нас. Вот приметил я, как Томми Морэн взбирается по сим ступеням изящным обезианиим перемещеньем, как бы подтягиваясь по откосу неимоверного утеса. Пряди тумана липли к его фигуре, а он подтянулся на гребень стены и миг покачался там, факел свой держа непосредственно над двором, затем повернулся и закричал нам:

– Capre diem![33] Бей давай! – Человек сей располагал сияньем и златом натуры своей, вековечно преданной всем, кто его знал. – Capre noctem! – Сие последнее увещеванье он повторил дважды. Прикрывши глаза, он вновь отвернулся, пристально вглядываючись в мощеный двор под собою. – Сие Пархатый!

Сей хриплый вопль возбужденно вылетел из глотки Томми. Как бы одержимый на вид болезнию Крейцфельда-Якоба, бывший призовой боец истекал слюною – он уронил широкие плеча свои и перекатил огромные мышцы. Проделывая сие, он растянул Чорную свою рубашку до полного ея предела.

– Иисусе Христе, – простонал он в екстазе. И побежал по верху каменной стены, причем короткия ноги его несли его вперед, яко существо непристойное. Остановился он у массивного столпа и приник к нему, ища опоры: из кожи его исторгался пот, а факел остался за спиною тащить след свой и искрить на ветру. – Я так и знал! – провозгласил он.

Все его тело пересекли глубокие судороги, а на лике крепко явилось хладное око.

– Можно и впрямь свались заемную ответственность на другого, – крикнул нам он, – но они теперь тут… целое, блядь, гнездо!

Выписываясь очерком на фоне мрачных небес, он показался мне ныне еще боле похожим на голема; вот истинный слуга Моузли.

Выплеск Томми предупредил текучие юные кровя фашистского Движенья средь нас, кто теперь перемешался окрест меня целеустремленно. Призыв его понудил их взопреть от пота, подстрекнувши их принять выверт и манеру людей из Нэкодочиса. Пылая факелами, они в спешке полезли вверх по тем деревянным ступеням, следуя за доверенным своим человеком, словно заблудившиеся светляки либо псы-призраки, стаею нацелившиеся на убийство.

Налетим, аки Флинн.

Честертон подстрекнул всех прочих нас вперед к ступеням. Мне он казался неестественно мигающим в обличительных прожекторах фонарей Белиши, стопы его ступали гладко, яко враки.

– Омерзительные твари, – дрожал глас его. – Слышать их стон – тех, кто предвечен. – Он перекрестился, словно бы полагал сие должною учтивостью.

Мы принялись взбираться, но каблук сапога моего едва коснулся первой деревянной ступени, как меня остановил звук голосов, хором раздавшихся из-за стены, пронзительный, яко Гуггенноги в Замке Иф:

Gehst du in das Ghetto fcken

Mit der Nummer auf dem Rücken

Halt dein Maul, mach kein Quatsch

Huj czi w dupe, kurwa macz[34].

Сия непристойная частушка происходила из лагерей старой Польши, и я много раз заставал евреев за ее исполненьем. Хоть и казалась она нелепою, однакоже, судя по всему, приносила им какое-то утешенье – радость в боль, облегченье в скорбь и секс в связанное с ним дело смерти.

Секс и Смерть; моя визитная карточка.

На гребне стены встал я диковласый на ветру, улавливая пряди спермы, стекавшие с гребня моего. Я распределял их вкруг моей главы, словно сахарную вату по многоярусному торту.

Оруэлл в лицо мне говорил, что я «антиобщественен, аки блоха». Позднее Дали он сказал то же самое.

– Пархатые, Чортовы Пархатые… – Сюда быстро поднялась Мораг Худ и теперь рвалася дальше. По верху стены бежала металлизированная дорожка. Растолкавши мужчин с дороги, она большим пальцем настоятельно указывала в потемнелый двор. – Вон они, парни, собрались во множестве своем, словно бы слепились исполнять миссию, доставленные с Галапагосов – колыбели всех ползучих форм жизни. – Уста ее кривились, яко у шимпанзе, и под словесами ея дребезжал лицемерный смешок. Казалось, она у самых границ истерьи, ее некогда цветущая и чувствительная кожа ныне блистала чешуею рыбины морской. – Видите…? Видите…? Поглядите на них! – Ея длани трепетали, аки у колибри. – Прячутся от Диавола в Судный день!

Во что б ни верило большинство людей, рок-н-ролл сделан был отнюдь не для танцев – он был создал, дабы дать голос независимым вольнодумцам, приточный вентилятор для земных лучей и паров анархичного.

– Эй, на борту, бля буду!

Выкрик сей был близок, и я нюхнул туманный воздух… «Пузырчатое Шоко-Млеко Нестле», «Конфитюр Златой Клок», «Круть-Нуга», «Мики-Танц», «Причудь Весельчаков», «Шипучка-Палочка» и «Фейский Ковшик» беременно на меня налетали. Амброзья совсем юных осела на всех нас, и когда я подъял утомленные зеницы горе – в аккурат успел заметить, как от красной дождевой тучи оторвалась следующая волна еврейских детей. Да, в том выводке были сплошь младенцы, но многие были малышнёю постарше: пяти-, шести-и семилетки, поджаристые в огне и осознающие собственную беду. Даже полные глотки вкусного шоколада, что изрыгалися, горя, с детских уст их, оставляли их без малейшего утешенья. И покуда пламя и сласти крохотуль срывались с их еврейских телец, безутешные члены их бессмысленно хлопали.

– Я слышал в последнее время, что изготовили Ведовской Пирог – из Урины околдованных Существ в виде одного Ингредьента, и сделали сие несколько Лиц в том месте, что столь же пострадало от Натиска на него Ада: Ибо хотя Диавол по временам и оперирует Экспериментами, делает он сие далеко не всегда, а особенно естьли недостает Магической Веры.

В последней войне мы сбросили «Малыша» на Хиросиму. Ныне же Германья дипломатически возвращает услугу, разместивши на грезливую почву Англьи «Жиденыша». Быть может, они были не столь всеобъемлюще разрушительны, как Толстяки и Малыши, но для широкого населенья – по-прежнему в высшей мере тревожны. Они поощряли синтез депрессии в тех у нас в стране, кто подвержен Ностальгьи и Меланхольи, – ну, знаете, той публике, что не способна понять «бесчеловечность человека к человеку». Не того круга людей, кого я привечаю дольше, нежели мне временами приходится.

Часто, полагаю я, слишком я смышлен для собственной шкуры.

Я рискнул бросить еще один украдчивый взгляд на евреев во дворе. Некоторые пали на колени, погружаючись в безмолвную молитву. Затем мне показалось, что увидел я, как на мощеной земле под ними возник пылающий герб Диавола, всасывая в себя сетованья еврея.

До чего алчен Диавол в сем царстве? Вековечно, я бы решил, при условьи, что есть такое предложенье душ, как ныне.

Критики намекают, что я в сговоре со Старым Ником; дескать я – последователь Пути Шуйцы. Сие – упрощенчество, предназначается оно простодушным. Слыхал я подобную брухаху (хо-хо), выражавшуюся и относительно Хитлера и его онтологических мечтаний для Третьего райха.

В сем мире несть ничего бакши. Какого положенья б я ни добивался, платил я за него столько, что вам николи не осознать.

Должно знать и молчать, как говорится.

Цепочка аплодирующих шокомладенцев падала на «ГРАЧЕВНИК», их крохотные пламенные тела царственно останавливались на постой на дворе, распаляя собою хасидов, а тако-же одну женщину, коя занялась со страстью и тут же, блядь, сгорела ярко, чему все мы и свидетельствовали.

Гефсиманский Жид широко раскрыл объятья. Огнь его коснулся, и его ободранный череп зловеще излучал. Невоздержное движенье было во членах его, и он раскрыл опаленный свой рот.

– Евреи суть народ наднацьональный во многонацьональном государстве.

Кто мог в сие поверить? Даже ровно в миг смерти своей еврей сей пытался оправдать свое несостоятельное положенье. Они искупительно жалуются и очевидно не способны понять, отчего люди против них так настроены. Не то чтобы прошлое не прояснило их позицью вполне – их терпели лишь покуда приходилось: правительствам, схватившимся с ними во взаимных финансовых интересах либо как в нынешнем государстве Израиль (кое, будучи атакованным, отвечает на угрозы эдаким вот манером: «Око за…» и так далее. Сие я мог понять лучше, ибо такое в точности отражало и мой собственный ход мыслей).

Жизнь есть не более чем лихорадка матерьи.

Я предвидел весьма великое удовлетворенье в открытьи Последней Воли и Завета Еврея-Выживанца.

Не век ли то странностей, отпущенных на волю, и не разнузданная ль нечестивая Магья?

– Ведуны не настолько не ведают, чтоб творить такое на глазах или ушах у других. Как часто протчие видели, как пользуются они Воклинаньями? Плетут чары, дабы вызвать Бури? И слышали, как выкликают они Семейных своих Духов, дабы воспользоваться Заклинаньями и Чарами? И явить в Стекле либо Показательном Камне отсутствующие лица? И выдать Секреты, кои невозможно обнаружить никак, кроме как Диаволом? И разве не видели, как людям удается делать такое, что превышает обычную человечью Силу, чего никто живущий не способен сотворить без Диавольской Подмоги?

Снизу вверх на меня пялилось море лиц мерцающего белым ужаса. Половина массы, евреи позади, стояла тихо, в тенях или же полной тьме. Боялись ли они? Я бы сказал, что да. Сие правда – у страха собственный запах. Слегка во всяком случае отличается, как я выяснил. Тут же был представлен весь комплект, для всех возрастов и двух полов, экономно упакован плечом к плечу и пристально глядел на нас снизу вверх весь без исключенья. Даже те, кто терся локтями в чистой тьме, видеть кого мы не могли, глядели токмо на нас, впивали глазами свою судьбу. И каков же был сей общий запах? Для меня и в тот миг то был намек на минующие жизни, заброшенные и одинокие, почти что не-запах. Как естьлиб сия обреченная жизнь нас уже покинула, оставивши по себе лимонный аромат существ, отошедших от нашего присутствия в спешке.

Вероятно, обонял я самого себя.

Первый факел затрещал и забрызгал внизу средь них, по ироньи поджегши рыжие волосы молодого человека. Толпа евреев окрест него исполнила мексиканскую волну, салютуючи нам. Затем фашистские факелы полетели в них пламенным градом. (Могу ль я записать здесь, что мы были настолько милостивы, что сперва приветствовали их горючим.)

– Да услышу я что-то прямо сейчас!

Мораг Худ пришлось сдерживать, ибо рвалась она спрыгнуть в сию массу кувыркающихся жидовинов, с криком: «Miessa meshina на вас!» От них я слышал голоса, подъятые в халлеле на всю катушку. Сие быстро сменилось страстным изкором; изложеньем в лихорадочной тональности того, что я редко слышал исполняемым с бо́льшим рвеньем. Яко в лучшем рок-н-ролле, коли волю подстегивает первоначальное чувство, засим наверняка последует завершенное произведенье искусства.

– Zang Tuumb Tuumb.

В особенности бездельный жид подпрыгнул (едва ль не чехардою) над крючконосым плутом, обряженным в чорный дождевик (подозреваю, был он отравлен элем, вероятно, нахлебавшися «Лимонной Самогонки» в «ТРЕХ ПРЯМОХОДЯЩИХ ЖАБАХ» за 12 вечеров один за другим). Приземлившися на цыпочки, обернулся он и выложил своим собратьям искренний каддиш, коий результировал в скиданье множества ермолок. Обратился он к пылающему черепу, приветственно простривши к нему длань свою.

– Ль’хаим[35], – рек он… и я видел, как пламя передалось ему, яко полагается, будь он избранным рудиментом.

Но вот на стене происходила и более активная деятельность. Наш Артур Честертон, влившися в группу энтузиастов, приступил к созданью сплошного ливня пламенной помпезности. Он принялся освобождаться от одеяний своих, поджигаючи их одно за другим и швыряя оные в накаленную толпу внизу.

Даже громче возмущений их слышал я его к ним призыв:

– Ну почему не выглядите вы еще мерзее?

Из его уст сие летело хихиканьем.

– От мерзостности, парни мои, угрюмое место становится ярче! – Краткий каскад искр, возжегшийся из единственного еврея, чуть не подпалил и его. Но держался от твердо, разглашаючи: – Зачем же вам остаток жизни тратить на то, чтоб походить на Гауптвахтера.

Я сказал себе, что сие просто душа его отвечала.

Стаи новостийных ищеек собралась на улице за нами, и я услышал щелчки множества «Инстаматиков». Вне всяких сомнений, героический профиль Честертона воцарится на первых полосах завтрашних таблоидов.

Без придирок я оценивающе кивнул его рвенью, его маскулинности (чтоб не унизили они его как патикуса).

– Насрать мне на вола, во что там верят одноочковники… – С безошибочным изяществом Артур сбросил свою пылающую рубашку, вымоченную в бензине, на голову толстому еврею, и пыхнул в него заклинаньем. – На сие мы еще посмотрим!

Действия его, по совокупности, назначались к удовольствованью моего костлявого мужчинки (яко у Пасифаи было с Быком) – филантропья для моей сияющей плоти.

– Чересчур далече никогда не слишком далеко… – И сие было правдою. В хватке сходною с сею ражерии[36] искры вожделенья согревали меня нежным своим попеченьем, и я ходко добрался до незанятого участка стены, а оттуда вгляделся в дымящийся двор, воспринимаючи то, что поначалу принял за полумесяц скотских стойл непосредственно подо мною, возведенных исключительно в раденьях о скоте… хотя явно различить я мог лишь крыши сих сараев. Интерьеры их – с огромными распахнутыми дверьми, коим я мог поперек полу месяца, – сокрывалися мраком, коий явствовал почти что сверхъестественно.

Я скорей ощутил, нежели провизировал смазанные силуэты людей, ползших по тому чуду, окрасом[37] чорному, и девиантное сокровище жидомантьи впиталось прямиком в кости мои. Я знал, что неизбежно их обитатели мне будут явлены. Нераскаявшееся еврейство безмолвно ожидало, изготовившися прихорошиться ради взоров моих, бдя окутать вонью все мое существо.

– Занг Туумб Туумб.

Прогнило до сердцевины. В единое мгновенье ока я приуготовил язык свой к восторгу, уверовавши, что до некоего рубежа податлив, и вдохновляющее касанье кости вскорости вынудит меня гордо скакать верхом вновь.

– Приди и займи меня, – польстил я.

Весь мир – моя прогулка.

Нечто поцеловало меня в нос на манер Домоправительницы Тряпкоградского Борделя.

Стеревши фрагменты губки с лица своего, я глянул вверх и прикрыл глаза, дабы лучше видеть, что́ приближается. Сотня крохотных горящих Пряничных Человечков быстро смещалася ко мне сквозь паристый вздух. Внушительные арки ярого огня собиралися за их спинами длинным змеиным охвостьем красок: никакие ириски не брызжали из теста их. Однакоже я стоял в готовности, проницавшей всю личность мою, а вот уж первый лиз вишен и клубящийся дым еврейских негодяев принялся валиться на меня и в «ГРАЧЕВНИК», исторгаючи резкие выкрики и добавляючи лишнего посинелого смятенья тем, кому свезло меньше.

Туман, бурый, как пробка, прибавлялся к сценам хаоса подо мною, и когда дребезг небесных машин – кондитерских евреев – обмахнул, пылая, весь двор, я проследил за перемещеньями худого хасида, в чьих объятьях угнездилось малое дитя. Отделившися от соотечественников своих, сей еврей целенаправленно вздернул себя и ношу свою на крышу зернового амбара одного из скотских стойл и смятенно уставился вверх на меня – и не сводил с меня глаз несколько протяженного времяни.

В конце концов он заговорил, и слова его отзывали холодом в вихре пламени, однакоже были сверхъестественно слышимы во всем етом гаме.

– Мы готовы умереть, Небсени[38]. – Сие обрушил он на меня едва ль не разговорчиво, а поскольку глаголал он ровным гласом, сие задело струны.

– Поскольку ныне я готов разделать ваш пиджак, сие ваша единственная опция, – рек я, располагая длани свои так, чтоб обнимали они мне спину.

– Сын мой пойдет первым. – Еврей тяжко сопел открытым ртом, поднося к горлу дитяти клинок некоторой протяженности. Бусины пота ясно виднелись на челе его. – Что выращено в кости, угаснет во плоти.

– А вам-то каков прок, сударь, отнять жизнь у собственного чада, кой лишь заблуждался – и предложил свою жизнь, дабы спасти вашу? – Сие допустил я из воздуха и, надеюсь, придал новую деятельность бездеятельному духу его. – И дабы сообщить вам более бодрой уверенности в той услуге, что я намерен вам оказать.

Спелость – мое все, ветр забвенья, ароматный от Кровь-Помойной. Еврейский вьюноша, чье лицо, как различал я, невинно было от греха жизни, тесно прижимался отцом его к листу серебряного рифленья. Легкий взбрык пейсатой главы указывал на стиль, противоречивший дисциплине лика его. С малейшим колебаньем и присогнув колено, плеснул он лезвьем по горлу сына своего и расхохотался мне, как естьлиб я пожрал сам его мозг.

– Сим объявляю всем заинтересованным сторонам… – Я опустил руки, притиснувши себе локти к бокам моим, словно сижу я за столом; одну кисть возложил я на влажный клинок у себя в кармане брюк; тот ощущался хладом на моем бедре. – …что я никогда боле не попрошу взглянуть на ваше еврейское лицо, естьли хоть раз не нанесу достойный разрез; а сие – величайшее проклятье, коему я могу обречь сам себя.

Затем подле меня оказался Томми Морэн – улыбка Авраама озаряла черты его, сам же он покручивал в толстом кулаке факел.

– Невозможно отрицать, – хихикнул он, – наружный воздух Лондона жёсток, жесток и отвратителен.

– Посторонитеся и дайте дорогу весьма взбудораженной личности, – отчитал я Томми, звуча развлеченьем в словах своих, яко говорил бы я собрату своему по любови к крови. – Место дайте, реку я, – или платите цену.

– Мои маленькие чечевички, варятся для меня. – Произнесши сие с удовлетвореньем, Томми туго запахнул на себе дождевик и вздел факел свой, дабы играл он по Лунатичности, развертывавшейся под нами.

Хасид поднялся на ноги. Он вновь улыбался – резким клинком улыбки, а левой своею ногою спихнул еще сочившегося сына своего с крыши обратно в массу еврейских рядов.

В своем кратком странствьи от скотского хлева ко двору юный вымысел жизни вдруг БАХ! Я отпрянул, удивившися сему взрыву. Чтобы детка да Вспыхнул – тут провозвестье нового дня.

Неужто обычные евреи также стали возгораемы?

Я метнул гусиный потрох Фокус-Покуса от плеча. За собою слышал я, как наши парни разражаются одухотворенным песно пеньем «Horst Wessel Lied». Раздача чаш мальвазьи была уместным возлияньем по таковым случьям. Я навострил бдительное ухо и внял треску жарящихся мяс и костей, что чарами дыбился окрест меня. Все на стене той были au fait касаемо того факта, что где евреи – там и мухи. Трагедья жизни в том, что очевидно явно немногим. Лишь немногье избранные видят мир таким, каков он есть на самом деле.

Схвативши одну из многочисленных веревок, прикрепленных к той стене железными кольцами – коими пользовались в раннейшие времена, предположил я, охранители или же какого-либо рода защитники, – я раппелировал вниз к хасиду и гуляючи зашагал вперед повдоль крыши хлева, покуда не столкнулся с ним лицом к лицу, не успел он улизнуть обратно в неизвестность племени своего.

Человек том был Свиньею – и я там же и тогда же, не сходючи с места, постановил, что жить ему предстоит ни мгновеньем дольше, нежели потребуется мне для того, чтобы отключить ему поставку кислорода.

Убийство еврея останавливает Время; сие аппаратно вшито мне в мозг. Я аргументирую на основанье факта. Сие есть единственный удовлетворительный, значимый способ тормознуть Время, и считается сие противу секунд моей собственной жизни. Окончательный итог подвинчен, замедляючи время, выделенное для проведенья его на земле, иль же так я стал твердо полагать. С той поры, как я разделался с первым своим жидом в собственных объятьях, мой личный возраст за все минувшие года не увеличился ни на йоту.

Глядючи на сей оборванный образчик Объединенных иудейских конгрегации Общего рынка, я намерен превратить живую плоть в Хоррор с Красного Крюка.

Ибо у пархатого нет внутреннего.

– Спой мне о парне, которого нет. – Состязательно надеясь на отсрочку приговора, еврей тошноту свою обратил на меня, и лицо его покраснело, как гулена субботнего вечера. А с небес ниспустился шоколадно-окрашенный саван, дабы еще лучше сокрыть, удушить и подавить еврейство его. – Скажи-к, а этот парень часом не я?

Не стыжусь признаться – я расхохотался. Кто б удержался от сего, будучи благословен тонким ощущеньем равновесья касаемо эквилибрия всех вещей?

Нравственность есть торт для диабетиков.

И кишки мои все накалены стали, стоило узреть мне то проклятое, несовершенное существо.

Я б выеб сего еврея без раскаянья. Нет мира в сердце моем к Избранному Народу.

– Все хорошо. – Члены мои пребывали в состояньи эретизма, будоражучи движенья плоти – жаркие, похабные гуморы. Я вынул жаждаемый клинок, применимый к выбраковке зверья, и вытянул его челу сего чёла, исторгши из оного ответ крови. – Теперь ты счастлив? – спокойно вопросил я, оценивая его реакцью на свой запрос, а затем кольнул его прямо в шею и вспорол вверх до лица его, и вся моя сила применилась к удовлетворительному воздействью.

Из пореза моего выкатилось колесо крови, все кругом, кругом и кругом, словно его разумному нахлыву имелся узор и замысел. Восторг уж был в моем дыханьи, дозволивши доступ к запретному плоду ксенофобьи; жемчужине моей природы.

Столь часто проходил я по всей протяженности Пидулицы. Меня так развлекал масляный блеск и безвкусные тимпаны Алаказама, возносившиеся от сего жида. Обсахаренные каплуны в сусальном золоте выкатывались из-под его подвернутых штанин.

Внимательный мой взгляд следовал за продвиженьем сластей. Постепенно осознал я, что сапоги мои окутаны подушками батистовой текстуры, и, глядючи вниз, заметил: вся крыша устлана ковром живого разлива белых личинок. Я не видел, как они в таких множествах ползают, со дней юности моей в Олдэме и Чэддертоне. На свалках костей, мануфактурах и дубильнях я ходил средь них с горшком «Пузырчатки» в шуйце своей, и смертоносным клэкеном в деснице.

Подъяв главу, я засим приметил – даже чрез пламя и горящий торт – вонь латрин, грудию налегшую на булыжный склон, таившийся подо мною, весь заполненный клеважною мерзкою жизнию.

– Так. – Хасид сцапал меня крепко и надвинулся поближе, словно чтоб поцеловать меня в уста. Он заметил взгляд мой. – Старина Симми наконец-то прислал нам Раковую Морду.

Шелест нижних юбок прозвучал упрежденьем, однакоже близость столького красносмородинного желе, ферментующегося с автоликосовым мошенством из главы еврея, неистово расшевелила аппетит во мне.

– Я исторгал жажду из множества тел людских, – произнес я в поверженном веселии. Он был близок и прян. Фигура его была худа, узкогруда, а лицо подвижно и длинно, с рыловидным носом, что едва ль не затмевал собою его рот. Мой глас с разумным утомленьем выдохнул: – Оприходовать ли тебе теперь и душу?

Завлекательный миазм просочился из него, и когда мы обнялись, лизнул я жестко и быстро из своего взреза. Он оторвался от меня, наметом явно на похороны, и, подобно пугалу, скрипящему на ветру, веретеноляжий сошел во двор внизу, а клинок мой до сих пор виднелся в его шее.

В личности моей дерзновенно пылал вкус к интуитивной прозорливости и соучастью с Сатаною, посему я соскользнул за ним следом в темную массу евреев. Принявши позу Моузли руки-в-боки, всю надменность его и наглость, я с Мистификацьями огляделся окрест.

Я осознал, что присутствие мое излучает некий свет сквозь небель[39], омывая тех евреев, что располагалися ко мне во близости, любопытственным зелено-атласным отливом. В свете сем открылось мне многое из того, что ранее было от меня сокрыто.

Хасид стоял предо мной на коленах там, куда и приземлился, загривок его белой шеи обнажен, хилые артерьи пульсировали. Свободным лезвьем, кое я вытянул из кожи своей, я раскроил ебучку наедино, избавивши тем его от жизни.

Льстецы семитов запутывают жизнь; ее ценность, достоинство и значенье низко пали в их пропаганде.

Вернувшися в позицью стоймя, временно сложивши руки, невзирая на проказы вокруг, я глазел на главную кучу, высившуюся на дальнем краю двора. Разлапистый Дом Еврея я воспринимал под низким, интимным углом.

В его архитектурной геометрьи не было ничего прирученного или зарегулированного. Его извращенные щипцы, шиворот-навыворотные дымовые трубы и скользящие крыши, усеянные «Небесными» блюдцами, на мой вкус были приспущены и злы. Мистер Тайн из Сохо легко мог бы считать его своим жильем, а тако-же и доктор Джон Ди. Я был на стреме, равно как и готов ежиться, и, невзирая на покровный туман, сбросил евреев, что млели и горели окрест меня.

Пройдя вперед, я вступил в скотские хлевы, оставивши дымный улей «ГРАЧЕВНИКА» на волю его судьбы.

Божественное провиденье разъединило меня с окружающею толчеею. Сие, а также психическая аура личности моей – запретная предрасположенность моего темперамента, – коя предотвращала любые деянья интимности, выказываемой мне евреями, и еще, быть может, и паленье пламеней.

Едва мрачное нутро хлевов объяло мя, я принюхался ко присутствию Старого Копыта либо Прекрасной Невесты, одна коже нос мой вытащил пустышку. Лишь капля из открытых кишечников да застоялого пыха от шалманов и кружал с низкими потолками донеслася до меня. Сие ни на секунду меня не обмануло. Держа свою голову склоненною, я различил промоченные тьмою животные стойла, средь коих и начал перемещаться, в общем направленьи следуя, как мнилось мне, линии большой стены. Вывески, прибитые над каждым деревянным закутком, намекали на зловещую исторью: «Наряд № 99», «Барак № 43», «Палата № 50» и тому подобное; засим достиг я стойла с вывескою гораздо крупней – красною каллиграфией по бледно-крэмовому асбесту она уведомляла меня о нижеследующем:

Позвольте выразить искреннейшее свое сочувствие в связи с постигшею вас тяжелой утратой. ______ был доставлен в больницу _____ числа с серьезными симптомами еврейского истощенья и жалобами на затрудненное дыханье и боли в груди. Несмотря на компетентное применение лекарственных средств и неотступное медицинское внимание, к сожалению, оказалось невозможным сохранить семиту жизнь.

Покойный не выразил никаких последних пожеланий.

– Комендант лагеря

Рука Феатрикалов мне всегда была самоочевидна. Я пребывал уж на самой грани того, чтоб выдернуть из доски объявлений гвозди, как действия мои остановило дальнее улюлюканье с подвывом. Засим несколько мгновений спустя последовало нечто вроде формализованного уханья – пенья, псевдометричного и псалмоподобного. Возбухли и новые голоса – и вскорости уже целое начало звучать, яко хор крупной конгрегацьи, где импровизацьи строились вокруг певца, завывающего в околдованном трансе.

Сия продолжительная экзальтацья извергаться могла, я полагал – с учетом состоянья ума моего, – лишь из участника междоусобной кровавой бани.

Натянув на себя фальшивую личину, я шагнул настороже к звуку, уста мои причем были жарки и спеклись от корки высохшей крови.

Покуда я направлял стопы свои к тем изменчивым голосам, обрушились пласты завивчивого тумана. Подобно Джереми Туитчеру на Валтасаровом Пиру, я прислушался, двигаясь с поспешностию сквозь простые сараи из досок и кирпича, а спиральный гам грома играл надо мною в отхлеб. Воедино пропнулся я сквозь свернувшийся ком грязной соломы, обнаруживши под нею сброшенную обувь дюжинами. Мгновеньями спустя вступил я в очередное стойло, заваленное зубами, и еще в одно, наполненное очками всех очертаний и размеров.

Меня схватило ощущенье дежа вю, и я омахнул костистою дланью свои власы. Я произнес:

– Non domus aut fundus, non æris acervus aut auri Aegroto domini deduxit corpore febrem, non animo curas[40]. – И вскорости приметил я как бы движенье Растворителей средь мерцающих огоньков – долгие тени карикатур на евреев. Скользили они вдоль стен тех скотских хлевов, яко хитрые парни.

Я остановился и принял ситуацью близко к сердцу. В поспешности изъявши Капитана Бритву из берлоги его, я истово ждал. Казалось, эпоха миновала прежде, чем тени макнулися и изогнулися по полу ко мне, наполняючи все пустые пространства в месте том чернильноватым хаосом, коий напомнил мне огромные состайности чорных лебедей на озере Хокли на Дыре, подле Клеркенуэллской общинной площади.

Стоял я, аки увалень, а они сочилися в тело мое, воздымая лишь фарш проклятья с сухих моих уст. Кровь перла из ноздрей моих, изъязвленья носа нарывали, словно бы на меня приступом шла хлопушка, – и я рухнул в вульгарном оммо роке на колена, а утомленности споро тряслись, проходя сквозь меня.

– Никакого вашего убожества тут, – рек я в долге своем, ибо в помыслы мои проникло плутовство еврея, как вы себе можете представить.

Чорные еврейские вещества и психическую их мерзоту я мог ощущать, яко втеканье, проницающее кровь мою. Сало носов их и мочевых пузырей мешалося с химическим содержимым юшки, что подымалась из печени моей к мозгу.

Я был в состояньи грубой дегенерацьи.

Откуда б ни происходило (из Души, желез внутренней секрецьи либо завитков коры головного мозга) нечто, именуемое расовою ненавистью, якорная стоянка ея во мне располагалась вполне по праву.

Бунт оттенков разворачивал зеницы мои круг за кругом в безумной музурке; хаос, сотворенный для сверка и блеска всеми приемами Семи Искусств – хаос, партитурованный для оркестра, в сравненьи с коим огромный ансамбль Берлиоза видится взводом волынщиков и барабанщиков.

И я начал бледнеть, холодеть и влажнеть от хирургического шока. Взделся на ноги и – по обороту Ницше – приступил к танцованью руками и ногами своими.

Я крутился тудой и сюдой, смертно-белый с евреенытиками.

Такова цена моего превосходства над величайшим стадом непримечательных людей.

Затем злой промельк еврейских усолоней начал выходить из меня, и я глядел, как чорнота их ползет из большого пальца сапога моего и плывет по полу, вся жидкая, пагубные жиры, нерадивцы рабочего наряда жизни.

Проворным рефлексом я вогнал клинок свой в тень у моих ног, стараючись пришпилить еврея к земле, но очерк его ускользнул, аки воск, от меня безмолвно.

Сие нехарактерно, ибо то был по-прежнему еврей, недоставало его отчаянно безрассудной диспозицьи токмо одних костей.

Евреи суть лишь очерки в человечьем облике.

Я б рассчитывал, что гомоном подымется стон угнетенных. И как по команде, вот сие и случилось – налетевши на меня из дальнего далека.

Меж тем, как симптомы чего-то походившего на еще один приступ невралгии Туретта покидали меня, я вновь испытал ту пост-мигреневую эйфорью, ото коей страдал всю свою долгую жизнь.

Как же свезло еврею, в коем нет ничего, окромя призрачных отзвуков мыслей и чувств лучших людей.

– Жизнь была мне Бармецидовым пиром. – Я возвысил глас свой, капитан собственной души. – Обойдусь без ваших ламентаций – либо же развлеките меня своими неувядаемыми мурашками.

Пройдя краткое расстоянье по тонкой корочке дегтебетона, чей чорный бомбазиновый ништяк портился слившимися на него белыми личинками, я вновь сумел услышать тот ухающий хор вокальных мук из некой туманной земли впереди. С непреклонным напором сии ухали и крикуны, низкие вульгарщики, хамье и шайлоки, казалось, вот-вот и достигнут катарсиса.

Вся эта свинская похотливость преуспела в подстегиваньи шага моего, и вот уж я ведал, что окажуся под еврейскою помпою, ликом смирно пред существами из вара, в таком месте, где осквернена вся жизнь человечья, населенном тварями, чьим единственным помыслом на сей последней стадьи будет мысль о спасеньи их так называемых душ. Они не оставляют нам ничего, что бы стоило сохранить.

Угрожаемые схизмами и тенями, евреи, как замки, закаты и женщины, никогда не добиваются максимума красоты, покуда их не коснется тленье. Для меня мертвый еврей есть вещь божественной и зачарованной красы.

В сладкой неспешности своей я сутулился, яко пристойный парнишка, мимо стойл, где квартировали рыжешерстные ослы, игоготничавшие так, словно бы у них отнимали самую жизнь.

Сорвав с себя верхнее облаченье, я взлег вперед, тулово голо, явивши дюжину толстых бритвенных лезвий, прилипнувших к коже моей посредством масел, что поблескивали и мерцали, аки тысяча искрящихся звезд.

Чуть не наступивши на первый труп – ребенка, лежавшего в соломе и истощенного до самой кости, – я воспялился, сколько позволяла мне форма. Пах он хмелем и сушеным имбирем, и я припал на одно колено, дабы определить его пол. Но с таким же успехом глазеть я мог бы и на керамическую куклу, ибо всякий кус его трупной кожи натянут был столь туго, что никаких гениталий не виднелось. Ни протуберанца пениса либо персей, ни даже вогнутой ложбины пизды не наблюдалось. Лишь гладкая, ровно натянутая кожа поистине изголодавшегося имелась на теле сем. Могла быть и сосиска, вот токмо – меня коснулась ухмылка ужасов – та врожденная присущая свинскость выдавала всем и каждому, что предо мною лежал еврей.

Я уж был готов прихватить его с собою, как шкуру, когда странное уханье темным вяком покрыл зловеще мне знакомый голос Райнхарда Хейдриха, подтвердивши подозренья мои, что с толикою воспоминанья об утраченном возможны всякие сценарьи.

– Жопы вы ебаные. Пёзды Христа. Естьли вы, блядь, до того ленивы, что не вентилируете свои грязные бошки, я заставлю вас практиковаться, покуда в хвостах у вас соки не вскипят. Ебаные вы сучьи сыновья!

Он тонок – тот, кто заманивает меня в сие место. Посередь любезности вываливает на меня вот такое вот. Настают высокие ноты с воздушною подпиткою, шепчут мишуру и предвестья страшного суда. Подсознанье, эндоневрий, функции четверохолмия принимаются спорить о Свободе Воли.

Я корчил рожи – показать, что на устах моих ни капли шоколада.

На смешанной кочке из обуви, волос, очков и тысяч разбросанных зубов лежало небрежным манером мертвыми два десятка мелких беспризорников. Глава моя нырнула вдоль груди, возбужденье гребня моего флиртовало густым семенем по ветру. Я различил множество примешанных к сей печальной живой картине пузырьков и пакетиков, марок дезинфектантов, знакомых мне с давно минувших дней: «Мыло Доктора Ловеласа», мартышачью марку «Броука» (очищающий брусок), «Госсиджева Карболка Обжоры», «Плющовое Мыло (Оно Не Тонет)» и «Брусок Акдо».

Вознамерившись, свершив все, что могло иметь последствья, и располагаючи тонкостию не меньшей, нежели у прочих мужей, я вскарабкался на тот курган и сгреб голову одного из тех трупов, маленького мальчика. Кожа его была бела, яко бумага. Его шея в руце моей складывалась и хлопала, аки шея мертвого гуся.

Покуда я стоял там на коленях, в мою сторону навязался шумный ветер, принесши с собою мне в лицо раскаленную докрасна грубую овсянку Имбирных Пряников и Поющих Ирисок, Лакричной Воды и Испанского Сока. Тянучие младенческие голоса неопределенной тональности замещали массированный звук атонального уханья, и темы многих возможностей – зародыши пока еще никем не слышанных мелодий – поступали мимолетно и суггестивно. Слышат ли те бессчастные, поинтересовался я, поющие в руце Смерти, слабо дующие вдали рога Эльфляндии?

Пели ль дети сии по Тонической Сольфе?

На миг расположился я в истинном благодушье, слушая «И улыбайся, когда все рушится», «Ключи Кэнтербёри» и протчие песни. Ни на йоту не важно было, что я не в Камышовом Хлыстовом Лесу, не в Пади Малая Медь и не в Красном Эдди. Ибо муж настоящий устраивается там, куда падает. Я мягко поместил детскую голову обратно на кучу и, покинув тое стойло, продвинулся далее сквозь те зачарованные хлевы. Мне по-прежнему удавалось различать трупы во всевозрастающем их количестве, как мужчин, так и женщин, и старых, и молодых – они усеивали полы, загромождая каждое стойло на всю его высоту.

Вот вам Честный Торговец, естьли угодно, сим наслаждающийся. Мои томливые зеницы отнюдь не мешкали, но в полной мере вбирали в себя, дабы отвечать вместимости. До недавнего времени определенные евреи тут, должно быть, полагали, будто обитают на свинячьей спине.

Побывал на самом крае жизни, вот каков я – и выжил, дабы о сем рассказать.

Еще одно маленькое дитя, девочка, самая крошечная изо всех, виденных мною в тот день, и по-прежнему живая и немощная, лежала, опираючись спинкою о флагшток. Blutfahne, Кровавое Знамя Третьего райха, трепетало над нею. Из носа ея – струйка личинок, единственный недостаток ея, и я подступил к ней, яко собутыльник.

– Диэдри Печалей, Бернис Личика Сердечиком и Прыгучих Каштанных Кудреек. – Уста мои причмокнули, я потянулся к ней и пробежал перисто-костлявыми перстами по власам ея. – Маленькая Святая Тереза Роз. – Мягок тон мой был, выписанный, как говорится, Беспристрастною Рукою.

Дитя рыдало ведрами.

Ошкуренные розовые свиньи, столь трупно-мертвые, с крупными апельсинами, воткнутыми в раззявленные их пасти, не могли б вознестись до скорби ея.

Поблизости целеустремленной жизнию пыхтел темно-зеленый битумный котел. С одного конца у него имелась высокая дымоходная труба, с другого – топка, и все вместе оно напоминало «Пыхтящего Билли», токмо упрощенного и лишен ного всяческих его кривошипов и приводных рычагов.

– Ты откуль?

– Бэттерси-на-Хамбере, – отвечала она. – Я недалеко ушла. Я живу здесь теперь.

– Так оно и есть.

– Вот до кости мое начало.

Она протянула руку для моего осмотра. На сей анорексичной палочке кости виднелся сглаз голоданья. Явно ее обуяли Мертвые.

Падучий дождь чорной окалины из бойлера и перемежающийся блев чорноватого дыма и дымчатого красного пламени из горизонтальных реторт превратил нас на вид, могу вообразить, в фигур из сновиденья. Глаза мои вернулись к пыхтящему устройству обок нас, после чего пошарили в тенях, где размещались протчие машины. Сараи казались крупней, границы их не так четко очерчены. Похоже, следуя внутренней поверхности огромной стены «ГРАЧЕВНИКА», бежала желез ная дорога, и я наблюдал, как деловитые паровозы с седлообразным баком тянули угольные вагонетки, нагруженные нагими взрослыми телами. Я поднял голову, весь до конца отдавшися вони угля и газов, липнувшей к тем несчастным жизниям. Вековечное в сем месте: осадки сажи и запах кислот каменноугольной смолы, Zyklon-Blausäure «Giftgas» (Синильная Кислота) и перезвон «Иеремиад», Подъямщиков и Метерлинковцев.

Было ощущенье, когда сидел я за столиком, пия пиво «Шлицмилуоки» в «Функ-Эке» на Кастаньен-аллее, будто возможно все. Когда Моузли стоял бы за Англью без бедности и бюрократьи, за отмену классовой системы и право всех мужчин и женщин высказывать все, что у них на уме, без страха перед подавленьем. Но Закон о расовых взаимоотношеньях покончил со свободою речи в Англьи. Всякое меньшинство в сей земле давило любое обсужденье равенства – большинство существовало под игом меньшинства. Ныне сею землею правят Сыновья-Ублюдки Истины – и ходят привольно по ней же.

После уместной и пристойной паузы дитя мне спело:

Малиновки заслышав голосок,

Сдается, слышу голос я дрозда,

Сдается, лорда Хоррора я слышу —

Уж точно мне теперь пришла пизда.

Латентный отцеубийственный порыв понудил меня вложить один свой перст ей в уста, помешать там пульпу. Стихийные человечьи твари имеют дело со стихийными же страстями, посему я медлил, но в итоге палец изо рта у нее все же вынул. Руки почти-мертвых играют со мною причудливые трюки – они трямкают и перебирают струны моего сердца. Мельницы Бога мелют – и мелют они как по невинным, так и по зверю.

Ея большое младенческое личико воссияло – без единого намека на шоколад, – и глянула на меня она так, словно я Сквайр Нижайшего Разбору.

На кресло вины сажала его

И Сахар Пресладкий давала,

Разлатывала его на комоде

И, как овцу, забивала.

– Считаешь? – Покудова из меня вырывались смешочки, катарсические и подбитые семенем, сквозь зубы мои посвистывало рычанье низких волков. – Сегодня сие вряд ли, дорогая моя. – Ебаное надувалово сквозило в гуморе моем. – Твои лихоманки тебя одолевают – вот стою я, человек из кремня, пред очами твоими.

Тогда содеял я то, что было необходимо, и с тем закрыл ей глаза и оставил сидеть ее роскошно.

То не было деянье для Тома Подгляды из Ковентри, и я расхаживал туда и сюда, а честный великан мололся под моею пятой.

– Ибо мне нужен воздух.

Вот какова истинная цена моя. Аз есмь единственный, кто ступает по сей земле, на кого можно положиться в том, чтоб вы услышали, каково все есть – а не как вы сего желаете.

Ибо хорошо известно, что у всех евреев длинные ложки – ими лучше выскребать осадок из чаши Диавола.

Мое бродливое сердце, разделенное на ся, творило бирюльки из Десяти Заповедей.

Имя мое останется жить, сколько люди будут Ебстись.

– Озноб разгони, наваливши древес на огонь[41], – реку я, и кто еще сумеет заняться Имперскими делами Англьи.

Соразмерив шаги свои с дуэлирующими банджо, я двигался сквозь машинерью – и вот уж наткнулся на множество изголодавшихся опустошенных людей, коих видал не один год: они толклись вкруг огромного чорного котла для вара, пыхтевшего, яко железное чудище. Я последовал мотиву крови, что истекал из него, ведя меня под его сень. Из чорного дыма, клубившегося из его трубы, брызгали глобулы крови. Под проекцьею оной располагался громадный кран, из коего в ведра и ковши, а тако-же иную утварь, подставляемую толпою, проистекали горячая кровь и растопленный гудрон. Люди размазывали блескучую смесь крови и чорной как смоль жидкости по искрящимся лоханям.

– Подстегните bambini. – Сие поступило от Хейдриха с ящеричьими его чертами, коего я теперь зрил: он перемещался по краям сутолоки, надзирая за их действиями. Говоря, он подался вперед и выхватил из их среды младенца. Поднял его ввысь над головою и ввел ему в гениталии мелкие осколки стекла. На самом пике воплей младенца он выронил его в раструб дымовой трубы и лопаткой вжал тельце его, а искры летели и кровь хлестала павлинячьим веером жизневеществ.

Тут-то на меня во тьме и накинулась смердящая запруда вара, экскрементов и человечьих отходов, крови, трупов, мерзких вод и вонючих мяс; грязь во всех видах ея, пот, протухшие жиры, менструальный слив и вершки масляного семени. Большая отвратительная муха из тех, что живут в трупах, тяжко жужжала и несла мне возмездье ужаса.

– Вон и проклятье. – Яко Минотавр Топорного Дома, Хейдрих подъял главу свою и сладко выдохнул сие на воздух.

– Вот и спасенье, – поступил ответный вопль, и дюжины младенцев, похоже, слетели из ниоткуда, понужаемые всяким взрослым, минуя главы их либо спеша вперед рука об руку, и вскорости труба эта вся забилась их массою. Накачиваясь и всхлипывая, всякий горел бодрым пламенем, умирая, как естьлиб и не жили николи (как миллионы сие делают на каждоденной основе).

Кровь bambini текла млеком из биющейся варной машины. Ея крепленое пиво курсировало по канавам, впитуючись в те долгие корыта, что разбегалися вихляющими полукружьями. По ходу и подкармливаемое дюжинами смоляных чучелок, оно текло суспензиею хрящевой жижи человечьего корма, что пыхтела в ритмически хлещущем нахлыве.

Прежде чем вар сокрылся от взоров моих, вперед на нестойких ногах выковылял новый приток нагих мужчин и женщин – и занырнул главами вперед нажираться сим месивом.

Крепкие пары сырого алкоголя навевало из корыт.

И я узрел сорок кормящихся, аки одного.

Они не говорили – лишь гребли.

Ворвань, богатая кальцием, вспомогаемая и подстрекаемая бесцеремонностию ненасытимого аппетита, заглатывалась непосредственно. Бренди располагает огнем жизни, и для обитанья в сем месте требовалось мужество. По ироньи, некоторые средь них – глаголая на некий манер – в бренди утапливались.

Николи не преследовали меня воспоминанья о собственной жизни.

Мыслил я с немалою гордостию – и всегда знал имя той птицы, что пела под мою дуду.

Ну не хлыщи ль евреи?

Когда сии странные существа подступают мне на обзор, они суть добыча человечества: на спинах своих обделывают они свои делишки своими хитроумными мозгами, гляжу я украдкою и ботанизирую их согласно их девиантным родам и видам. Я обратился к стойлу.

– Держусь за Хитлера, прав он иль нет, – сказал я в аффидевите своем, дабы прекратились уж сии счастливые междусобойчики, полагаючи, будто кричащая и оборванческая наружность моя подъята до высот Уродчества. – Позвольте вам некоторый совет. Снимите сапоги свои, вы на освященной земле стоите.

Как и ожидал я, на меня не обратили ни малейшего вниманья, слова мои несли в себе не больше мощи, нежель жужжанье кротких пчел либо рыдающие гимны «Гомофонических певцов Клитеро».

Когда уходил я, Хейдрих их хлестал – и взрослых, и детей, – доводя до исступленья ритмической гимнастики: отжиманья, аеробика, бокс с тенью, жом тяжестей, разминка. Плотского цвета упражненческий пар кипел на тех голодающих вахлаках. Так и двинулся я дальше.

– Когда Личности Диаволом низвергаются в Припадки, где глаголют они о разном, о чем впоследствии у них не остается даже памяти, либо же когда пытают их жестокие Диаволы, дабы вызвать у бедствующих Страдальцев кошмарнейшие Оры, сие есть еще один знак Одержимости злыми Духами: Коли все сие сходится в означенных Лицах воедино касаемо того, в чем Вопрос, мы можем, стало быть, заключить, что сие суть Дэмоньяки: А ежели так, ни единый Присяжный не может с чистою Совестию смотреть на показанье такового как на достаточное для лишенья любого Человека Жизни его.

Размечая такт Мертвых, тот зверь благородный, коим был я, сбился. Под музыку «Шкатулки Савояра»[42] я суетился и спотыкался, все существо мое отвергалось меланхольею.

Обдуманно заговорил я сам с собою:

– Я никогда не лгал – ни разу в жизни – а больше, сударь, никакой пользы я вам не принесу.

Он явился.

Кто?

Сам.

Я встречусь с ним лицом к лицу. И вот подставил я свой профиль для инспекцьи.

Землю усеивали разбросанные игрушки, и ступал я, как будто был в грязевых траншея Крымской Татарии[43], стараючись не топтаться по скакалкам, диаболду, воланам и ракеткам, кнутикам и волчкам, а также злато-серебряным шарикам, кои все ныне задерживали мое продвиженье. Больше всего тревожили меня на сем отрезке Пасхальные Яйца, еще теплые (знал я) из гнезд в курятниках по долгим орхидеям и окрашенные кофием, некоторые – кошенилью, поблескивавшие мне в веселии своем. Когда скорлупа их трескалась, содержимое их поедалось на обеденных пикниках.

Из сумрака ко мне обратилась молодая женщина, заговоривши наглою губою и требуя поцелуя. Я польстил ей тычком в рыло и продолжил путь свой.

Затем раздался голос легенды.

– Услышь, как говорю я.

Я тут же понял: Царь Грех Нахренбте, Жидожог, пустился в свою Слежку.

Ни голем, ни киборг, но живое существо, вылитая копья Пантагрюэля, сего гигантского отпрыска великана Гаргантюа. Выжил ли он в сем месте дольше любого иного двуликого? По секрету слыхал я множество историй о Большом из Сохо – и вот ныне крик его вышиб из меня весь дух мой.

– Нет той горы, на какую не мог бы я взобраться – отыщи мне гору, и я найду время.

Я видел, как выбирается он из теней впереди меня, неся шестерых своих братьев и сестер, аккуратно заткнутых ему подмышки. Даже не вспотевши и почти мгновенно он едва ль не вообще преодолел дистанцью, нас разделявшую, и сложил подопечных своих в лохань.

Он подцепил двух нагих евреек, сметши их с ног их своими лязгающими иглоострыми зубьями, и духом проворным шагнул к битумному котлу, а они привольно болтались с челюсти его. Самомалейшую женщину он отшвырнул от себя в свободное паденье тряпичной куклы.

Она приземлилась прямо на вершину трубы, провалившися в ея раструб без единого слова. Оставшаяся женщина ненароком выскользнула из зубов его и пала наземь. Едва ль пропустивши такт, Жидожог закатил глаза и накинулся на нее, раскалывая ее надвое громадным своим хуем.

– Рад, что жила ты и умерла с радостью, и я возложил тебя наземь с ентузиазмом. – Он ябал ея с ревностию псины в течке, таская труп ее полукружьями, и предприятья его возбуждали тучи чорнаго пепла.

Все завыванья на воздусях и оживлявшие отрицанья техники явилися с его Мефистофелевым представленьем, и я видел, как зеваки трепетали от ужасов, многие неприкрыто плакали и испускали отходы.

– Как боги, убивать мы будем вас забавы ради. – Треснувши широкою ухмылкою, он склонился и изъял то, что от женщины оставалось, из-под себя. Скормивши неопределенную порцию тела ея себе в пасть, он храбро зажевал. В обстоятельствах сих, подумал я, уместно, что еврей пожирает еврея. – Смерть – единственное, отчего жизни наши стоит проживать, – рек он между кусками, и кольца завитых локонов его метались по хладным его чертам, а жвалы его сияли красным. – Вид смерти как суров, так и мягок, и все слова смерти мрачны и сладки.

Какая правда.

Зубы мои ноют от бремени жизни. Я истекаю семенем почасово, поры тела моего гноятся соком. Лишь жерновь занимала мя в тот миг, и я не мог не рассматривать деянья сего гиганта иначе как благотворные, исторгнутые из души, не слишком отличавшейся от моей, – естьлиб я токмо лишен был изящества и расположенья истинного джентльмена.

Ибо что есть сей мир, как не иллюзья, возведенная Поглядой-в-День из невежества и самодовольствия. Мы измышляем сии адские места ради раздутья собственной тревоги – дабы обратиться ликом своим к так называемой воспринимаемой реальности. Что еще могло бы объяснить Аушвиц как нашу избранную таску Грустного Понедельника, а нескончаемое присутствие Хитлера – как самую узнаваемую фигуру Двадцатого Века?

Я был там (как вам известно) и могу поручиться за недужную валидность лагерей. Однакоже событья, записанные полвека спустя, николи полностию не правдивы; в сем можете на меня положиться.

Единственная долгая щетинистая косица влас росла хвостом из ямочки на подбородке Царя Греха Нахренбте. По крайней мере пятнадцати футов длиною толстый волос сей, казалось, одержим собственною разумною жизнию. Он скитался скручивавшеюся змеею, елозя вкруг него, понужая большое тело его тряско колебаться. Сим пианым манером он продолжал еще несколько ярдов, после чего уставился на следующую свою добычу в кишащей толпе. Вдруг резко выпрямился, после чего быстро втянул шею и щелкнул подбородочным своим волосом, яко кнутом. Влас хлестнул, и вниз по шее еврея стекла линия крови, заставивши его вскрикнуть фальшию в высочайшей степени.

К вящему беспокойству осмотрительных родителей Большой прошел средь малого народца, хлеща налево и направо. Когда его пышная отметина возникла на младенце, прикованном к колыбельке своей, оставивши на милом тельце сем понятье об его кармазинном почерке, те хлевы эхом отозвались на его веселие, словно бы самая мать Христова издала звук свежим рожденьем.

По Большому ползал анимизм, как проделывает он сие со многими мужами, зачастую совокупленный с похвальным стремленьем ко знанью.

Сколь бы ни был велик или мал муж сей, я б подскользнул к нему и выеб его б до паденья на колена. В кулаках моих жестко гнездился Капитан Бритва, а посему намерен я был вырезать на лике его новую ебаную пизду. Еврейские мужланомозглые, дворняги и гамнососы таилися с лицемерьем своим по всем лагерям смерти, кои мне посчастливилось посещать. Стало быть, тут никаких сюрпризов.

– Ступай по ебаной сей мешанине, – интонировал я. Царь Грех дунул носом, щелкнул языком и вновь закатил зеницы свои, поблескивая некоей влажностию во цвете лица своего, коя никогда не высохнет. Какой-то миг смотрел он прямо на меня, щерясь, всего кипящего меня оставивши в грубой мощности. После чего Жидожог извлек из унылого закутка дитенка, пораженного младенческим параличом, и заставил его ковылять предо мною. Дитя поверх лайковых сапожек на пуговичках носило короткие гетры – поистине еврейский Фонтлерой. А когда я замахнулся крыстангом – толстою гибкою палкой – на голову ребенка, брасопя его разбрызгом, ибо он назвал меня «Шхиною» – иудейским обозначеньем проявленья Бога, – то знал, что сие удовлетворяет меня в чорном позоре, и откатил назад, дабы предоставить Большому его следующее действье.

С тою же точностию, с каковой за тиком следует так, я присутствовал при рожденьи множества Смертей, зачастую – повитухою. Бессчетные числа смывал я в Аид, а потому кое-как разбирался в наружности человека пристойно удовлетворенного, каково было и расположенье Большого, и вскорости он уж покинул поле зренья моего, хладнокровно потряхивая перстом и большим пальцем своим на деснице, глаголаючь:

– А теперь – лицом к стенке.

Когда Большой ушел, меня обступили новые чада, игравшие в летние свои игры, и я проталкивался сквозь них, прерывая их бессодержательные проказы – «Призрак в Саду», «Ведерко и Шаги», «Хитрый Лис», «Старушка из Ботани-Бея», «Пни Банку», «Соберись-Освободи» и множество им подобных, коих не мог я поименовать. Воздух продолжал и далее дуть сепьей, а ароматы и далее наращивались неуклонно, и вскорости у меня вновь вскружилась глава от запаха миробалана и зеленого консервированного имбиря, а тако-же изобилья гретого белого сухого вина с пряностями, а еще и вкуснейших вин, «Флипа»[44], проклятой вони «Фит-тот-Джина» и «Топ(и)холла»[45].

Я фыркнул и свернул в низкий узкий вход, очень темный и сырой для преодоленья. Еще два поворота вывели меня в грязный загроможденный угол, открывавшийся непосредственно на застойный поток. Покуда плескал я по всей его длине, водовороты отходов испещряли поверхность его, творя собою блесткие криволинейные зерненья и пародьи на радужную палитру. Подымались и лопались множественные пузырьки, а набитое грязью сало гноилось и облепляло все низы моих ног. И я, наблюдаемый голодающими прозваньями из детской, чувствовал, будто иду вдоль по темной улице, топкой от трясин.

Снаружи «ГРАЧЕВНИКА» небо могло быть запросто заморошено и темно, однакоже тут свет был фазирован так, что лишь несколько футов его могло проникнуть в сию улочку или же уголок и ничего боле, да и свежий ветерок не тревожил смертоносных испарений, обитавших тут, заражая собою клейкий сумрак.

На миг я подумал, что меня сызнова втянуло в Солфорд – стоять в молчаньи на брегах загрязненной реки Ируэлл, покуда та вила змеистый путь свой сквозь Полумесяц. Я кратко трудился на бумагопрядильнях и красильнях, что тянулися на мили вдоль теченья ея, и до сих пор чуял пот усталых людей и слышал крики команд от безразличных мародеров земли, в чьем рабстве вкалывали они.

Юным революцьонером, гуляючи по Мэнчестору и Солфорду, наблюдаючи за злокачественными мануфактурами, грудившимися по берегам мерзкого Ируэлла, филозоф и германец Фридрих Энгельс поощрял гнев свой (в отличье от друга его Маркса) придать существенности его виденью, и тем помогал произвести на свет «Das Kapital».

Он предоставил правдивый отчет, за что я могу поручиться, об отвратительном и душегубском свойстве жизни на фабриках и мануфактурах северо-западной Англьи. Что ж удивляться тут, стало быть, тому, что мы стали одним из первых оплотов фашизма в Англьи. Многих светил сего региона я был горд называть своими добрыми соратниками. Мы были хребтом Союза Моузли в те священные деньки.

Я – живое воплощенье тех мерзких и попранных условий, кои натравили на землю наши так называемые улучшатели и буржуазья (quorum pars).

В 1844-м, вернувшися в Германию после своего первого захода на изгнанье в Мэнчестере, работаючи у отца своего в мануфактуре, Энгельс с уверенностию предвещал неотвратимое пришествье высшего существа – такого, как я, – с тех самых брегов и вод реки.

Радуюсь я убийству – тому, самому товарищескому из Искусств, – а отнюдь не фотографированью покойников.

Покуда не взяли меня в свои объятья инвалидности сего века, я жил так, чтобы нипочем не каяться в содеянном, разложеньи либо же распаде.

Хотите вы сего или нет, но таково будет мое наследье для лучшей Англьи.

Предо мною стояла плачущая еврейка, напоминавшая Кэтрин Мэнзфилд. Отмахнувшися от заразы трупных мух, кормившихся ею, я оказался пред огромными вратами. Вошел, опустивши голову, и миновал арку их из кованых букв – слов «Arbeit Macht Frei», силуетами проступавших противу красных моргающих небес.

Я покинул «ГРАЧЕВНИК» и пришел в землю моих грез – либо вернулся туда, где формировалась самая личность моя? Все было не шикарно, но даже сия унылость меня согревала.

Выпрямившись, в корректной своей позе я унюхал превалирующую вонь жарившегося мяса, репы, лука и моркови – и уловил в дуновеньи ветерка лишь намек на горелый шоко лад, а при сем укрепился и с радостию снова взялся за труд в Саду Еротики.

Николи не бывало существа, вполне мне подобного.

И тут всю личность мою вдруг облил свет дневной, и стоял я пред каменьями, что бесконечно старше самой расы людской.

Окаменелые панцири моллюсков – аммоноидов и двустворчатых морского происхожденья – а также галька, отчищенная до гладкости частыми дождями, усеивали мусором своим плотную глину возле сих скал.

Выстроенная на сих скалах и вбуренная в них стояла одинокая массивная «БУМЕРИЯ» – примитивная печь, в коей железо покрывалось каменьями и глиною. Подо всем етим, раскаляя сию крепкую печь, докрасна пылал огнь.

Чтобы печь не угасала, наняты были толпы топчущихся евреев, кои подавали собою необходимую тягу. Выступая человечьими мехами, они дули воздухом, покуда не падали на колена. Я видел, как пот лопается на голых их кожах (лишь Мелкий Ричард и «Кронос» потеть могли боле). Многие издыхали от усилий, еще дюжины рушились наземь, возлегая в постоянно преследующем их отчаянье там, куда пали они, отхлестанные до бессознательности людьми в мундирах Мертвой Главы.

У боков «БУМЕРИИ» расстилался обширный простор сваленного как попало кирпича и камня, разбросанная галька и кипы травы. Надо всею сценою сей висело ощущенье запустенья, кое прерывалось лишь резкими вдохами издыхающих евреев и вращеньем ржавых вентиляторов. Газовый деготь, сернистая известь и аммиачная вода омывали окружающую скалу.

Под сим углом мне все ето напоминало Биоскопический Синематограф на Хэммерсмитском Бродуэе, коий я как-то раз ночью просматривал.

Когда же двинулся я далее по Вверх-И-Дале и Вниз-И-Дале-авеню, многие Feldzeichen (Боевые Штандарты), несшие на себе надписи «Deutschland Erwahe» – «Проснись Германия», – трепетали на ветру, поддерживаемые оперативниками «БУМЕ РИИ». И вновь дети играли тут в свои партийные игры: «Пуд реница у Пупсика», «Кармашек Полли», «Фермер в Логове» и «Пищи, Свинка, Пищи». Кругом проворно заходили люди, дабы флаги и далее оставались над их смеющимися прыгучими очерками.

Я стоял на своем, а группа евреев-задоходов – ни на миг не отводя своих от меня взоров – маршировала мимо прямо ко входу в «БУМЕРИЮ»: особым спринтом, огонь сосал им ноги, пронзительней в воющем блюзе своем, нежели чорные евреи Падуки, штат Кентаки.

Свешиваясь мертвыми со сплетающихся вервий из человечьих влас, вкруг меня летала и плясала дюжина голых евреев. Я поднырнул под их презренное вращенье, как уж есть мрачно освещенное слабыми електрическими сферами, болтавшимися на деревьях, и оставил их с gaîte de cceur[46] их же времяпрепровожденью. До меня доносилась трагическая музыка («Реквиемы» Моцарта или же Верди, либо Бетховенова «Missa Solemnis»), рокотавшая в отдаленьи, словно горести Обезианы, недавно научившейся говорить.

Я переместился в область деревянных хижин, незамедлительно показавшуюся мне знакомою и несоответственно обли ственную древесами.

Некролог – Зеленый Змий Аушвица – протащил свое двухсотфутовое анакондие тело сквозь жалкие хибары той проклятой конурбации. Поистине ль мог я видеть, как мелькающий хвост его исчезает в Бараке 12, а презлая глава его выныривает из Барака 30, в полумиле оттуль?

Естьли токмо застанете меня во дреме, сообщаю вам я, бродящим под популярными облаками жатой черники.

Неотесанные помыслы и ярые силы – вот состоянье мое. Я знаю, кто и что аз есмь, на что способен я – на хладное убийство и боль, что не сравнятся ни с чем, испытуемым допрежь.

Я прошептал:

Бэнкуо. Ночью непремѣнно будетъ дождь.

1-й убійца. Пусть будетъ![47]

Спасаясь бегством от Зеленозмия Некролога (прозванного так Пастором Химмлером), смешанная кучка чад бежала, куда глаза их не глядели, ко мне по широкой травянистой медиане, украшенной азальями и живыми дубами. Меня они миновали поблизости, и я мог разглядеть осколки стекла, торчавшие из их обнаженных тел. Члены Einsatzkommando использовали их как булавочные подушечки – морфировали тела их в костяшки домино либо шахматные доски; казнь как игра.

«Мотив о покойном лорде Эссексе» Джона Доуленда я слышал Вдали так же уверенно, как сам был лордом Хоррором noblesse oblige.

То был еврей – вечно он пытался кого-то обвести вокруг перста. Безо всякого ритма в походке еврей не мог Свинговать, даже естьли на его ебаную шею повязать вервие.

Новая часть Некролога явилась на открытый свет, елозя и ерзая с ликованьем в мерзкой грязи Аушвица. Крутился он, багровеючи от ярости, злорадствуя густой охряною кровию, что бродила в лучах солнца – очертаньями игуан, саламандр и именинного торта. Гроздья протекающих влагалищ и вздроченных хуев брызгали и сияли на спине его – взаимо действуючь друг с другом в чудны́х половых актах. Внутрь, наружу, внутрь, наружу, блядски омерзительно, и я отвел взор свой, слыша лишь открывающий рев заполняемых дыр, наб рызг амниотических жидкостей да похвальбу пустых труб.

Я зрю кровь человечьих существ, пролитую мильоны раз снова и снова. Генетически ориентированные гуманитарные науки в действьи в виде кошмаров, исполненных хаоса и преступленья. Генетики, антропологи и психиатры выскользнули из грез в глубокий сон живых агентов зла.

Привставши на цыпочки до полного своего роста, я остановил одного пробегавшего мимо ребенка – подростка – и вгляделся сверху в его гетерохроматическье глаза. Какой-то миг я изучал наследье его лицевых морщинок.

– Цыган? – спросил я его.

– Asozial, – гордо ответствовал он, – ныне проживаю в Бялыстоке и Аушвице, не флибустьер и не еврей.

– Wer Jude ist, bestimme ich[48], – раздраженно рек я и перерезал ему горло.

– Мы желаем, мы хотим – размножаться, – пробулькал он и отобедал, кровоточа, на колена, едва не раскроив меня громадным осколком стекла, выступавшим из его груди. Сильно он не кровоточил, ибо лишен был крови уж много часов тому, и я с теплом покончил с его агоньей.

– «Лишь тот, что был до крайности уязвим и чувствителен, может стать до крайности хладным и жестким…», как Гёте сказал Римеру, ты что – не знаешь?

Оседлавши его, с лезвьем моим, капавшим наземь, я щерился в ответ ему в лицо, яко Хоррор-Текстуралист.

– Умирают все животные. Наполеон умер. Был ли Наполеон животным?

Разумеется, он мне не ответил – в запасе у него не было достаточно времени на размышленье о сей загадке, он ныне держал курс на Rassenhygienische und bevölkerunmgsbiologische Forschungsstelle[49].

Оставивши оракула его щебетаньям, я скользнул по Железным Людям – парням размером с пудинг, сработанным из хрома, пластика и железа: их псориазно-красные лив рейнопеченочные очи николи не упускали ни единого тонкого наме ренья злокозненности Некролога, окормляючи Зеленошкурого прочь от моего суматошного присутствья.

Моего вниманья не избегло, что они – криптоклоны, смоде лированные на манер пупсоликого Obersturmbannführer’а ужаса – Цирайса Маутхаузенского.

По всей етой области Железных Людей развозил миниатюрный локомотив Круппа. Товарные вагоны петляли меж зеленых бараков. То и дело железная дорога проносила его мимо бодрого краснокирпичного крематорья и потоков алкогольного пойла, что часто заливали штабели канистр «Циклона» (изготовленных «Дегешем» – подразделеньем «ИГ Фарбен»), разбросанные по всюду.

– Видите вон?

Я перевел взгляд ниже, на обладателя сего тихого голоса. Костлявым пальцем Анна Франк привлекала мое вниманье к фургону, наполненному тусклыми стеклянными банками.

– Слабоумным личностям изымают мозги и изучают их, – сказала она. – Их можно видеть вон там, за стеклом, они замаринованы в патоке.

Прежде, чем вы меня поправите, я знаю (ибо мы встретимся вновь): Анна погибла в Бельзене в календарном месяце марте. Но то, что я здесь записываю, относится к некоторому времени до того сериозного событья. Покамест же она одета в рванину, едва прикрывающую ее творожное белье. Не выше голени моей, лицо ея над тряпьем оголодало, не сказать истощено, и похоже на хрупкую птичию клетку, изваянную из тонкой белой кости, а светящиеся, как ничто другое, милые зеницы пристально смотрят на меня из его середины.

Мы встретились случайно – Анна Франк и я. Она была милейшим по натуре существом на всей земле, а история ея – задокументирована как несякнущий источник великого и незаслуженного страданья. Тем утром она вымочила сократившиеся кости свои в пахте и спрыснула свиным лярдом – но тщетно.

Ея карамелизованные глаза омывали меня добрейшим из возможных выражений; непритязательно, бескорыстно и целиком и полностью надежно; ожоги на теле ея выступали свидетельствами ея устойчивости к внешним воздействиям.

Я знал план игры, коей ея подвергали. Стигматы доктора Менгеле были мне хорошо знакомы. Ея быстро загнали в поджидавший крематорий вместе с наплывом русских евреев, где незамедлительно пыхнуло пламя и загоношилося вокруг них. Но прежде, чем языки его сумели охватить ея – фиалками, незабудками и девицами-в-зелени, кои скромно надуло ей в волосы, – она проворно направилась напрямки к выходу, протиснувшися меж железными дверьми, покуда те не успели прищемить ей пятки.

Несчастливцы, коим свезло, всегда производили впечатленье на Менгеле, коий различал их потенциал с расторопностию Чуда либо Чародея. Зловещий медик был к тому же почитателем отважных евреев, кои осмеливались хоть на какое-то сопротивленье, а не велись покорно, яко стайки гусей, в Окончательный Дом.

И он отпустил ея на волю (дабы насладиться ею в иной день), снабдивши ея корзинкою для сбора черники, тенистою шляпкою, из тростника плетенною, увенчанною розовыми бутонами роз, и розовым же платьицем из гинема, кое за минувшие месяцы сократилось до нынешней обтерханности.

– Сие казнь бесполезных, – покорно рекла она.

– Высокое мерило монголизма, – добавила другая девочка, стоявшая подле нее, крепко держа Анну за шуйцу. Выглядела она на тот же возраст, быть может – на несколько дюймов выше, и облачена была в викторианское платие и ожерелие шариков из фуагры размерами с шарики для игры в шарики. Знакомый Белый Кролик, приносящий удачу, в расторопных танцевальных полуботинках, валандался у нея за спиною.

– Пардон? – осведомился я.

– Вот результат социального дарвинизма, – сказала Алиса, не обративши на меня внимания. – Геринг подписал письмо, сформулированное Химмлером и Хейдрихом, в согласьи с коим тотальное решенье еврейского вопроса вверялось Хейдриху. Он тут в своей стихии.

– Я знаю, я его видел, – вспыльчиво молвил я. – Он ныне просто аркадия вкуса.

Бальзамический и малинный уксус, а также толика меду опрыскали мне щеку, и мой хваткий язык жадно их слизнул.

– Сие, – прибавил я, – и избранный собеседник Небес. Покуда мы обменивались любезностями, я дрейфовал в обществе девочек в тени Крематория Обед-о-Виденья. Тут я в жаре помедлил – в ноздрях моих сгустился аромат формальдегида. Навостривши ухо, я отметил, что доносившиеся из-за стен стенанья типом своим сродственны песням причитаний в синагоге.

Вот тут-то Алису и Белого Кролика сбило с ног, и они угнездились в нежных объятьях бегущего Sonderkommando. Вмиг принялись они метаморфировать в шоколадные суфле, и в спешке отнесли их к порогу печного зала Обед-о-Виденья. Там торопливый человек выронил обоих своих подопечных и летучими пинками вогнал обоих капежом в его стальные двери.

Рыкующий глас Крохотной Курбеты – Арк-ля-Тексы и миссиссиппской блюзовой крикуньи – прозвенел яростным триумфом, приведя в действие електрическую дрожь Пег ги Джоунз, первой великой леди-гитаристки рок-н-ролла и спаренного лидера оркестра Бо Диддли. Я схватил Анну Франк за истощенную руку, придавши ея траченному телу продолжительную джиттербажную закрутку.

– Довольно, – произнесла она всего мгновенье спустя, и я так же быстро, как пеньковый воротник сдергивает еврея с Мертвой Повозки, разжал свою хватку на длани ея.

Отмахнувши от себя гнус, я прошагал с мисс Франк обок меня во вход крематорья поменьше. Здесь не наблюдалось ни признака живого существа – один лишь труп маленькой девочки, одетой в детский комбинезончик и шляпку от Скьяпарелли, покрывавшую ея крайне густую светлую, почти что белую шапку волос на голове. Она лежала, подпертая, в углу, у ног ея – пустая бутылка «Eisenthaler». Инициал «Ж» у нея на лбу сигнализировал о том, что была она пациенткой приютов Пфаффенроде и Гуггинг.

Анна не удостоила ея ни единым взглядом. Напучивши губки, она безмолвно смотрела на массивные открытые дверцы крематорской печи.

Заглядывать в такую весьма утешительно. Евреи до чрезвычайности дерзки, и печам предстоит много работы.

В центре печи, подымаючись с полу, высилась перемешанная гора размоченных костей. Кто-то украсил их прекрасною цветущею белою акациею. Кости искусственно обесцветили перекисию водорода и предоставили самих себе – дабы дальше их обрабатывал открытый воздух Аушвица.

Анна Франк повернулась и, не сказавши ни слова, пошла назад мимо меня, доказуючи, что она отнюдь не Поллианна.

Прежде чем выйти, я бросил еще один взгляд на трупик. Какой же из множества недугов привел ея к сей смерти? Идиот ство, монголизм, еврейство, микроцефалия, гидроцефалия? Либо такие деформации, как расщелина позвоночника (сиречь биффизм), паралич, болезнь Литтла, припадки, танец Св. Витта? Выбирайте не хочу.

Будучи доктором Хоррором, я удостоил ея вытягиваньем лица. Мелькающие персты мои протанцовали по лысому куполу моей главы, расчищая собирающиеся рои навозных мух, а засим и я двинулся далее своей фаталистическою дорогою.

Сквозь сеть жужжащих насекомых я наблюдал, как Анна Франк идет в нескольких ярдах впереди меня. Поступь ея была нежна, столь различаясь с ея присутствьем в убивательном центре. Она подошла к крупному рикше из человечьих костей и принялась карабкаться вовнутрь. На крыше хитроумной конструкцьи, поддерживаемый синим плавником кости высился деревянный знак, гласивший «Здесь лежат последние обитатели гетто Лицманнштадт; слава Господу!»

Последнее, что я видел: Анна, подъявши ручки свои над главою, узорочьем рисовала девиантный лингвистический симбиоз противу всемогущего неба.

– Даруй всем душевнобольным убийство из милосердья, – сказал я, презирая ея сигналы.

Я б не стал пытаться налагать вето на эвтаназью для низших. Имел в виду я группу пожилых дам, коих давным-давно видел в Психиатрической Больнице Нойруппин – промежуточном приюте для газовых камер Бранденбурга и Бернбурга. Хоть сами они и не были в сем виновны, и после целой жизни тяжких трудов, то заключенье стало для них концом.

Непереносимая истина же в том, что 99 процентов людей ничего не дают обществу ни практично, ни творчески. Не то чтоб мне было не поебать само по себе общество, но бесполезность оскорбляет меня даже боле, нежели слепые инстинкты выживанья человечества.

Честная очистка от бессмысленных – вот мой вклад в улучшенье сего мира. Хорошо бы сделать и боле – но возросший избыток человечины со всех уголков земного шара есть задача, кою нельзя решить усильями одного человека. Невзирая на Хитлера, такового в сем веке было больше, нежели в минувшем, и ржанье банальности ныне почти что повсеместно.

Кляксы семени падали с гребня моего в жидкую грязь. В сердцевине всякого подобного разлета была кровь. Под грязию же от захороненных евреев бурлил метан, и синие, зеленые и желтые пары зловеще текли вкруг ног моих.

– Каждая ванна должна стоять на собственном своем днище, – рек я.

На горизонте можно было драмматично видеть и слышать скисшую желчь драконов и ебаный гром их красного пламенного дыханья. Стада летучих зверей готовили ебаную жареху из массы евреев, сновавших под ними. Даже на таком болезненном расстоянье слышал я завыванье их криков.

И тогда, с грохотом по небу, пестрившему лунноокрашенными облаками, налетели новые евреи – верхом на восхитительно пламенноноздреватых, серо-крапчатых драконах, под жалобные потуги «СЛАДКОЙ КРАСОТКИ МАБОУНЫ» («Жди меня у Врат Небесных / Верни мне в память дни давно прошедшие»). Вскорости кто-то затянул «ДЖЕННИ, ЛЮБОВЬ МОЯ ЕДИНСТВЕННАЯ»:

Дженни, любовь моя единственная, я уезжаю далеко,

За ревущие стремнины, за море, что синё и глубоко,

Подожди, и дождевые тучи унесет, Дженни,

Подожди – и тучи унесет.

Цыгане из Цыганского Оркестра Биркенау грянули в смычки, и компанья еврейских скелетов с серными костьми вздернулась на свои танцовальные ноги. Двигаючись в своем собственном взыскательном ритме с фейскою легкостию и изяществом формы, скелеты барабанили по пустым бидонам из-под киселя – они лишь недавно явились из того места, где человечья жизнь убыла.

Их день миновал, и они миновали вместе с их днем.

И чего б нет? в конце-то концов; они же просто публика, как вы – не я.

Говорят, во всех людях есть что-то хорошее, но я его видел, лишь когда они умирали; естьли оно там и есть, именно в сей миг до него и добираешься.

Кости вскорости исчезли, потерявшися в наступавшей рабочей группе из Аушвица-III – евреев, эму, цыган, страусов, мартышек, кенгуру, фламинго и прочих созданий широких степей.

Как обращаются с микробами, так и деспотичные Block-führers и Sonderkommandos в увольнительной по Хейдриховой Политике «Легенды Гробницы Фараона» занималися своим делом – с пламенем фанатизма, хлеща всех двуногих животных без разбору, перемещали как птиц, так и евреев своими капризульными путями.

Вскоре сии последователи тринадцатого часа, танцуя в такт «Куга-Муге», поспешили к надгробьям в свете луны – и забвенческой теплоте крематорья.

– Весьма достоверно, – окликнул их я со свежим бахвальством и безо всякого общественного снобства. – Было ль средь вас какое-либо Ухаженчество?

Истиннейшие слова, кои рек я когда-либо, были в том смысле, что не открой Аушвиц эфир, у вас никогда б не было рок-н-ролла – ни Мелкий Ричард, ни Джин Винсент (в их лучшем виде) не родились бы на Десятилетнем Ветру. Из проводника Аушвица в рок-н-ролл выросла Атлантида ранее неиз вестнаго темнаго и неприостановленнаго колдовскаго континента дуй-дуй-дуй.

Как Хоррор, я сузил зеницы свои, позволивши мороку растечься по своей душе.

Английское Око николи не устает… как я имею обыкновенье глаголать.

Люди живут; люди умирают – никто из них и пуговицы не стоит. Вот чему научила меня вековая моя жизнь.

Вот отчего в Хоббзовом «Каждый против всякого» слышна правда.

И всему во мне недолго еще быть для нашего мира.

В сем пейзаже на краю времени все определено с дикарскою алчбою. Что доказывает – вместе с оборотом, принимаемым эпохою, – что я вновь оказался нужным мужем в нужном месте. Судьба просемафорила ценность мою, рок возложил на меня свой пиздявый перст, года не зарубцовали моего превосходствия.

Однакоже попалось мне еще одно малое дитя, созревающее до женственности. Очи вероники, власы мягко-златые, кожа что алебастр. Она вытянула скукоженную длань, облеченную во бледную, неизмаранную перчатку свиной кожи. Медленно раскрыла она персты, явив мне Пудру Желтого Сглаза, светящуюся трепетом в ладони ея.

– Вам, – сказала она.

Я стоял, аки Утопичный Ползун средь мертвых, а облака оттенялись сребром над моею главой.

– Пожалуйста. – Ея стоическое выраженье, по видимости, предполагало, что ея трудности суть мои. – Я почти что возрадовалась.

Небрежно сложивши предплечья свои в унаследованной парюре, жадно скользнувши долгими перстами воедино, я ответствовал:

– Николи не существовало такой жалобы, каковую счел бы я оправданною.

– Они к нам вполне неплохо относятся.

Власы мои свернулися в ухмылку, а сам я склонился крупно над нею, позволивши своему языку единственный вялый нырок в Останавливающую Пудру.

Аплодисменты от кумпании чад-проституток почти что вынудили меня повернуть голову. Самые из них наглые подъяли свои школьные фартучки и явили мне дом Райха. Двое неотесанных и вульгарных мальчиков на час симулировали деянье содомии во влажной Аушвицевой грязи, после чего затопили почву яичным белком.

Золотушные туберкулез и недоеданье виднелись на сих девочках-клопах; я б опустился до сугубого отчаянья, кабы пришлось бы мне ябать их до шерстистых их ботиночек.

– Тут так. – Я снова нагнулся над девочкою и нежно лизнул и поцеловал ея в щеку. – Вот тебе шестипенсовик – смочить тебе власы и принести тебе удачу.

Пизда ея будет мышкою.

Я претерпевал.

Мышьяк, свежие вишневые пальчики, скумбрия под крыжовниковым соусом, такие сладкие пресные лепешки, корзинки апельсинов и комия червивой плоти и круглые сливочные корзинки земляники вращались на кончике моего языка.

К изумленью своему я очертя голову метнулся в галактику Освобожденья.

Я подпрыгнул с живостию в перемешанныя внутренности, вышибивши незамедлительное исторженье химуса из пищевода.

Дабы очистить плоть от тела и проявить подлежащий ей скелет, следует приять неистовство.

Все прилегающие мягкие ткани я срезал или счищал, забавляючись с мускулатурою, сухожильями, связками и тому подобным.

Подавляя ухмылку, меж тем как во мне затвердевали грубости, я облизывался. Какое бы то ни было аккуратное исследованье крови из сонной артерьи с моей стороны было невозможно.

Не ручаючись за достоверность сего, при пипетированьи сонной артерьи происходит подходец к интимности, раскрываючи брюшную полость, что позволяет мне краткою дланью дотянуться внутрь и бесцеремонно удалить селезенку.

Я претерпевал, и численная пипетка наполнялася, отсасывая кровь, что появлялась на культе селезеночной вены подле хилуса, а раздраж и пена шалтай-болталися, сигнализируючи, что труды мои близятся к завершенью; еврей, допрежь содержавшийся в шкуре сей, был свободен и николи боле не покинет сию землю, где жалобы столь обыденны.

Когда кости размочены растворительными химикатами, вроде раствора углекислого натрия, калийного щёлока или пудинга с петушком, а также закалены каждодневною бодростию, токмо тогда по сериозу может начаться массовый процесс антиформированья евреев.

Лишь когда кости вышвырнуты в корзину, как репа, появится Эрнст Грэбнер. Бия члена Einsatzkommando, он перефразировал Селина: «Единственные подлинные антисемиты – ето мы с фюрером». Извлекши из-под тужурки пистолет «маузер», он застрелил еврея в шею и сквозь око его почти что одновременно.

Тот маниак, садист и подозрительный человек бездельно завалился в женский лагерь Буна-Моновиц, где страх многие месяцы закупоривал им матки менструальною кровию.

– Ты… – подавал он знак какой-нибудь невезучей юле жизни, – …и ты… – показываючи на женщину с текучими, легкими, привольнолежащими массами злато-бурых влас, чей рот лепил собою безмолвный вопль, – …и все вы до единой… – Он взмахивал дланью своею всеобъемлющим округом: – Сквозь гнев свой я видел кое-что весьма прекрасное… – Зеницы его сужалися, а руки потиралися друг о дружку, яко независимые живые твари. – И по-прежнему утешает меня то, что и сквозь гнев свой я не прекращаю смотреть, и сегодня ВЫ все увидите своего достославного Творца. Сие вам я гарантирую.

И когда в итоге Грэбер информировал их касаемо точных даты и времени их казни, ужас их возжигался рацеями его, а телесные их защиты вдруг очищалися, и поток менструальной крови становился потопом.

Клянусь, каракатицы и колюшки елозили в той крови, бияся на земле в погоне за воздухом. Женщины тогда истошно голосили и лихорадочно топтали их – размалывая рыбу вместе с кровавою землею.

– Тум, тум, тумпити-та!

Греза моя нарушилась.

Куснувши гласом своим за «ТЫ ПРИВЕЛ ДУШУ МОЮ В СМЕРТИ НА ГОЛГОФУ» (по мотивам Джо Стаффорд), причем намеренья мои были ясны для того безнравственного сорта публики, я применил припадок, меж тем как треск-и-гром выстрелов в голову рикошетировал окрест меня, подтас кивая предрасположенность к желанью очей моих, уж до краев исполненных возмездьем крови.

Мотивированная православным етикетом, шайка шоколадных шкилетов слетела наземь – их еврейские кости яблочно-зелены и горчично-рвотны, и смердят крепким кентским элем. В ферментацьи своей они пробулькали мимо меня.

– Стоните выше, – похвально окликнул я их вослед.

– Тумпити, тум, тар-ра!

Сведшися к минимуму, оставляючи узел небеснокостей, ко мне приблизился одинокий скелет. Шоколадное лицо его было крупно, без жира, но почти что негроидной кости, и мрачный капкан пасти его являл сколотые зубья – и острые притом. А когда он подался ко мне, дыханье Аида автолизно меня обволокло.

– Евреи всегда будут в первых рядах; потому что мы евреи. – В лаконичном гласе его слабейшим огоньком мерцало удовлетворенье, и я глянул на него искоса.

Его рьяные кости смиренно ковыляли предо мною, со многими настоятельными коленопреклоненьями, и я ощутил, что в предшествовавшей ему форме дремал полиомиелит; мыслящий в согбенной палочной решетке его беглых ног.

– Нас, евреев, пропустили сквозь каландр. – Вновь он настропалил мертвые свои уста на беседу. – Я был худ, когда пришел сюда, а теперь я скуден.

– Готов признать, в том, что ты говоришь, может кое-что и быть. – Таковое состоянье его, догадывался я, выставит меня в скверном свете.

Есть одна старая притча, коию всегда невредно пересказать. Подходит скорпион к бурной реке. Заискивающе останавливает лягушку и просит переправить его на тот берег. «Чего б нет?» – любезно отвечает лягушка и, посадивши скорпиона себе на закорки, пускается вплавь. На полдороге скорпи он жалит лягушку. Смертельно отравленная, та поворачивает голову и говорит: «Теперь мы оба утонем. Ты зачем сие содеял?» А скорпион отвечает: «Ибо такова моя натура».

– Николи не подписывался я на – и не расписывался против – убежденья моралиста, что будто бы в конце неким манером, живые или же мертвые, мы суть одно, – сказал я лязгающим костям. Я, стоявший в грязевых болотах Фландрии и вращавший Жернов Диавола, знал себе цену.

– Сие ничего себе так точка зренья, но она жестока, – со вздохом заключил скелет, подведя свое ученое чело на дюймы к моему лицу. И вновь потянулся я к своей бритве.

– Тогда я задолжал тебе смерть. – Произнесши сие, я отрычажил и резанул бритвою своею поперек костей его шеи, предоставивши ему дурацкое помилованье и отделяя главу его со стойкостью боли, коя все перемелет.

– Испробуй сам. – Хоррор

– Где же ложка. – Еврей

– Я б еть тебя не стал. – Хоррор

– Ты выеб меня дважды. – Еврей

– Я б в третий раз ябать тебя не стал. – Хоррор

– Не знаю, хочется мне жить иль нет. – Еврей

– То в дверь к тебе грядущее стучится. – Хоррор

– Да что ты говоришь. – Еврей

– Вбей в воздух гвоздь и повесь на него мой портрет. – Хоррор

Еврей боролся, аки крыса, загнанная в угол, но в конце концов он скверно счелся мезальянсом с моим правом на близкородственное сходствие, и вот уж я его демонтировал до предметов первой необходимости, дозволивши и утихомиривши все бессчетные молящие голоса в нем до тихого шопота. Наконец он сказал:

– Благодарю вас, сударь. Агонья утишена.

Дланями, благоприятствовавшими пламени жизни его, я вырезал его шоколадный язык. Поднеся его к своим устам лихоманки, я пожевал его какой-то миг и сквозь чавк свой проговорил:

– И я желаю вам приятного дня, сударь.

Николи не быв тем, кому наливают Братину любви (в отличье от вас, сидящего дома в безопасности), я бросил яростный взгляд на сию Жидскую кость, столь довольный зрить в элегьи великого Мертвеца.

– Здесь покоится еврей, чье имя было выписано по водам. Затем прошел я сквозь непримечательную компоновку кирпичных зданий цвета грязи, стоявших в сугробах вохкой листвы. Разнообразье голых трупов прислонено было к стене барака, от них тянулась нить водянистой юшки. Коммунально-зеленая краска тихо лущилась с древесины. Из земли росла одинокая громадная труба. Никакого дыма не валило с верхушки ея, и я медленно обошел кругом ея хладного основанья.

Расположившися в саду, аккуратно засаженном розовыми кустами и удрагоцененном белыми маргаритками, предо мною высилась громада еще одного крупного крематорья. Мило натавоченные голые дети легко перемещались под его сенью, поедаючи болянику, кою срывали с папоротника-орляка в Боль-Лесу. Вскорости они уж превратятся в би-боповых мышей и грошовые булочки, свежеизвлеченные из могучих пекарских печей.

Рядом с крематорьем располагался старый биркенауский «Феатр Альхамбра», недавно отреставрированный и преобразованный в сине-феатр. Афиши на стенах его рекламировали сезон фильм с тремя величайшими ковбойским звездами минувшего века – Томом Миксом, Джоном Уэйном и Клинтом Иствудом.

Медленно гомонящая детвора образовывала собою упорядоченные шеренги у главного входа в сине-феатр, сося леденцы и шоркая ногами под звуки чорных горнов.

Даже с сего расстоянья слышал я превалирующий шип живого газа.

Наблюдаючи за раскрываньем дверей и началом шевеленья очередей, я не заметил прибытья новой фигуры, а когда та оказалась у меня за спиною, было уж слишком поздно. Крупная знакомая рука вдруг сомкнулася у меня на правом плече. Я резко крутнулся на месте – и предо мною возник мой мастер на все руки и щерястый наперсник Мясник Морэн!

– Томми! Жизнию клянусь, нипочем бы не рассчитывал увидеть вас в такой дали. – Пот, стекавший по нагой моей груди, блистал; моя челка взбухала змеиным глазом. – По уходе моем вы еще были на стене. Как же вы сюда попали?

Приспособивши глаза к преобладающему робкому свету под толстыми дорожками дыма и низкими мечущимися тучками, я вгляделся в него попристальней. Судя по состоянью его, с нашей с ним последней встречи прошла неделя. На лице его виднелась несколькидневная щетина, а одежда его смотрелась неопрятною и пожилою, к тому ж и пахла. Брюки испещрены потеками впитавшегося шоколада. На ткани багрово выделялись яро-красные отпечатки кровавых ладоней Сынов и Дщерей Давидовых.

– Клянусь шкурою моих ебаных зубов, я, блядь, вам отвечу. – В голосе его недвусмысленно звучала агрессуха. Он поозирался. – Николи в жизни не видал я столько «голодных» тел с мисочками для подаяний – сие прям дохуя непорядок.

Обыкновенно Томми лучше держал себя в руках. Но не успел я офразировать реакцью свою, вниманье мое отвлеклось иным плакатом – на сем рекламировался спаренный сьянс в дахауском «Эссольдо»: тринадцатичастный серьял с Джином Отри и Реем Корриганом по прозванью «Хряст», коего я не видел уже много лет. «Фантомная имперья» была куриозом: научно-романтический приключенческий вестерн-гибрид, ставший калькою для сине-фильм, снимавшихся и через семьдесят лет. Другая часть сине-сьянса представляла собою живые выступленья Джона Ли Хукера и Воющего Волка. Подобное сочетанье, подумалось мне, хорошо примется в Lager Bile – цыганском лагере.

– Буп-буп-буп. – Плотный потреск пуль, стреляемых в затылки черепов, раздался окрест нас, и толпа Убранных запела «Wie schön ist das leben»[50], временно заглушивши охлократическья неистовства Томми.

Тот человек, коего в свои впечатлительные деньки до вступления в БСФ я звал «величайшим из мужей, когда-либо сотворенных Господом Богом», спокойно стоял предо мною, покуривая сигарету Уиллза «Пролетающие облака»: сэр Озуолд Моузли. Небольшая плюха «Брилькрэма» сползала по левой стороне его лица. С лоснящимся видом прирожденного вожака он подхромал ко мне, источая коварство мужчины, держащего оливковую ветвь, а за спиною скрывающего сжатый кулак.

– Милый костюм, – сказал ему я иронически. – В самом деле – вылитый вы.

Его темный «уиндзор» был нов и свеженадушен, а в руке своей он держал чорный берет с пером марабу. Едва ли с паузою он мне сказал:

– Я много дней провел в Муниципальной библиотеке Биркенау – и разузнал там вот что: «Джуд Незаметный» Харди – самая востребованная книга последнего года. Достоинство невежества, каково? А я еще думал, что в Библиотеке Ноенгамме стандарты выдачи ни к чорту! После Харди у нас идет «Загадка старой колокольни» Энид Блайтон, а за нею – обычный бамц: «Хоббит», «Ловец», «Нексус», «Портной», «Гордость и предубежденье», «Уловка-22», «Мельница на Флоссе», Куксон и Незбит, Туэйн и Апдайк, Жаклин Сьюзенн и Дэниэлл Стил, все протчие. Удивительно активно запрашивали «Завет человеческий» Вардиса Фишера. Их псевдо-религьозные посланья отзываются в душах лагерных читателей. Все утешительны, никакой политики – и ни дуновенья авангарда.

Физически дергаясь под хлыстами охранников СС, паническая толпа, судя по виду, Чорных Чучелок, облаченных в красные пиджаки и брюки в чорно-белую клетку, вдруг возникла средь нас – они бегали наперегонки повсюду и путь держали, вне всяких сомнений, к Sonder Behandlung[51].

Каждое чорное лицо, казалось, движется с громадною скоростию. Наружная часть толпы прыгала в огромную огненную яму, что рвоподобно гнездилася вкруг маленького красно-кирпичного крематорья, и выпрыгивала из нея. У ног их ревели искры, кармазинные пыхи воспламеняли вампон их влас. Дюжина Чорномазых отделилась, и я последовал, не меняючись в лице, за их ритмичным гимнастичным подпалом, покуда исчезали оне в мерцающей красной дымке Жабьей Воли – центра Аушвица, – и долгие дорожки жира сцеживались с их жарящихся мяс.

В том и была моя ошибка.

Я вижу грязь, и всё есть Миф.

Красные пиджаки были кровью, сбегавшею по обнаженной их плоти.

Клетчатые брюки – полосатыми измаранными одеяньями, повсеместными в лагерях.

Чорные лица были жарящимися физиономьями евреев, выживших первый натиск крематорского пламени.

Косматые волосы – густым чорным дымом, вскипавшим от еврейских черепов, а широко раскрытые очи, что лопались, покидали лица уже мертвые.

Придавать романтический, сиречь абсурдный глянец подлым событьям, развертывавшимся окрест меня, было в моей натуре, и естьли я отклонялся в сторону дурновкусья, сие никак не могло сравниться с истиною сего места – не игнорируя и Примо Леви, сего самоубийственного ебучки.

Вот оно.

Вкруг меня на бессчетные мили раскинулся Аушвиц: террасы, улицы и фабрики, – и сквозь них все вилась красная трасса, ведшая к ГИГАНТСКОМУ крематорью: «АЛМИНА»[52] – имя ея натрафаречено было на ея стенах. Сие нечестивое присутствье выстроили, дабы пропускало через себя мильон евреев в день, и оно затмевало собою все остальное в лагерях, смотревшееся положительно карликовым, – намного больше «ИГ-Фарбеновских» «Aluminium Werkes», – и именно тудой маршировали ходячие мертвецы, в массивные двери, под всепроникающий бой сыромятни.

Сравнить ли мне его тревожное присутствье с художественным твореньем Пиранези либо холстом кисти Джона Мартина? Его окружал нимбом Бычий Пламень, и я николи не видал, чтобы смазанная краснота небес так походила бы на палитру художника. Синь и зелень, желть – высвечены до слепоты и залачены еврейскими культурами, они сходили с сего холста растекающеюся радужною аркою, творя в небе протечку еврейского йогурта.

– Подобное Знанье изначально – от Сатаны и, как знать, может быть Воздействьем неких старых Чар. Отнюдь не есть невозможно, однакоже Противуестественное Знанье такое сперва является Пактом с Диаволом и развивается далее сукцессиею с их Потомством: и прозренье сие имеется противу их Воли и Наклонности, Многие таковые, подозреваю я, Невинны.

Моузли располагался в режиме барона Корво. Посему я заговорил непосредственно с Томми Морэном и протчими, не сводя настороженного ока с магнетитового крематорья. Мне стало известно, что он и его группа фашистов и впрямь бывала в лагерях значительно дольше, нежели я. Артур Честертон уступил перст еврейской матери – злобной Ксантиппе, – Джон Бекетт подхватил временное пятно нейрофиброматоза на лицо, а Мораг Худ прошептала мне, что опасалась, будто подцепила бегучие булочки, кои могут не дать ей рожать детей после того, как она выйдет замуж.

– Мы пали в гадючье гнездо евреев, – безропотно молвил Томми. – Выбраться отседова будет лишь Диаволу по плечу.

Я к сему мигу уже стал полностью полагаться на Томми – он служил очесами у меня на закорках.

Как я записывал уже, Томми, некогда котировавшийся и одно время чемпион Королевских ВМС в среднем весе, как никто иной успокаивал, естьли выступал на твоей стороне на случай какой бы то ни было драки. То был доказанный факт, проиллюстрированный мне многие, многие разы.

Воспоминанья о давно минувших временах по-прежнему обитают во мне.

Случилась ночь в Ормскёрке, когда Томми поворотился ко мне – а мы с ним вместе пред митингом выпивали «Хмельную горькую настойку Обадьи» в «Голове королевы» – и произнес:

– Почему вы не рассказываете все, как оно есть? Посему покинули мы паб, унося с собою пивной ящик, коий использовали в виду нашей импровизированной платформы. Ящик мы разместили на широкой прогулочной дорожке напротив, и я применился к разговору, привлекая вниманье к нужде остановить нарастающий коллапс хлопчатобумажного текстиля. По всему Ланкаширу закрывались мануфактуры, и все боле и боле британского капитала влагалось в Бомбей, Мадрас и Калькутту, где стоимость производства составляла лишь долю ланкаширской.

Моузли мешался с толпами, что вскорости собрались вкруг меня. Многих частных лиц знал он лично. У него была замечательная память. Некоторое продленное время спустя, когда я жил в Халле, по пути на открытый митинг на Корпорацьонных Полях он нанес визит в штаб-квартиру нашего отделенья. Я представил его докеру Джорджу Бэджеру, который в Первую мировую служил в армии. На следующий год Озуолд выступал в Мэнчестере и, завидев Джорджа, в толпе, сходил его приветствовать. После сего Джордж подошел ко мне и сказал:

– Хорэс, он запомнил мое имя, а я встречался с ним лишь раз!

Старая поговорка: «Раз с нами – всегда с нами», – в моем долгом опыте доказала истинность свою. Николи не натыкался я ни на кого, кто, объявивши лояльность свою Моузли, когда-либо стал бы свирепо анти. Когда не удалось ему обрести истинную власть, довольно многие стали апатичны, но в общем и целом раз с Моузли – всегда с Моузли.

Осенью того же года в Восточном Лондоне отмечалась годовщина БСФ. Сие в средствах массовой информацьи превратилось в «Битву на Кейбл-стрит». Начавши на Королевском монетном дворе, нескольким тысячам Чорных Рубашек предстояло пройти маршем по маршруту, объемлющему Лаймхаус, Шордич, Бау и Бетнэл-Грин. В каждом городке должен был выступать Моузли. Однакоже 4-го октября евреи и коммунисты возвели на Кейбл-стрит и близлежавших улицах баррикады, и завязалась жестокая битва.

Моузли и я выстроились вместе с чернорубашечниками. В последовавшей засим потасовке я увидел, как пал Томми Морэн – от удара по голове, судя по нами увиденному, как впоследствии оказалось, обмотанной колючею проволокой рукоятию киркомотыги.

Похоже было, что ему нанесли тяжкое поврежденье – кровища хлестала из ссадины на вершине чела его и поперек всего черепа. За считанные минуты, к изумленью моему, поднялся он у меня на глазах с земли – кармазин сочился из его грубо обвязанной главы. Он вновь бросился в гекатомбу, повергаючи своих оппонентов наземь во множестве. Чистейшая доблесть, явленная Томми по тому случью, а тако-же пример, предъявленный им протчим, николи не теряют своей ясности. Он был великий борец и источник беспрестанного вдохновенья.

Теперь же мы были тут, в Аушвице, с Моузли и сливками английского фашизма. Кто бы поверил в такую синхронистичность? Естьлиб вы сказали мне – когда я впервые присягнул Моузли и Английскому Фашистскому Движенью и познакомился с Джоном Чарнли прозваньем «Чорные рубашки и розы», – что мы все вместе станем месить ногами жидкую грязь в апокалиптическом еврейском гнезде Аушвица, я бы счел вас лжецом.

– Кто ответственен за сие? – осведомился сэр О из ФФ, несколько очевидно.

– Ну, – ответствовал я, – вся Фейская Страна принадлежит Оберону и Титанье, но я подозреваю, что сие – Царство Пака. Титанье он николи не нравился. Он был весьма полезен королю, как вы помните, в рассужденьи мальчика-подменыша. Вот именно то место, где Пак Первый процветал бы и правил.

Flectere Si nequeo Superos Acheronda Movebo, на случай ежли Колдунов в Земле сей придется умертвлять. Еврейские Раввины говорят, причина в том, что Колдуны те предсказали – царем станет Давид.

Как одержимая Личность в Германии предсказал Войну, что разразилась в лето 1546-е. И когда Хромоты жалких Тварей гнуты и разобщены, чему нет никакой возможности быть без Вывиха Суставов, естьлиб не сотворила сего сверхъестественная Длань, однакоже никакого увечия не взбуждено сей сказуемой Одержимостию. Тако-же, когда Лица Диаволом ввергаются в припадки, при коих глаголают оне о том, чего после и припомнить не способны, ежли жестокими Диаволами подвергаются оне такой пытке, коя влечет за собою кошмарнейшие Стенанья в обеспокоенных Страдальцах, сие другой знак Одержимости злыми Духами.

Компанья покойных, ранее подвешенных в Поющем Лесу и частично пожранных Германскими Овчарками, протащилася мимо нас, отчего каждый ебаный фашист потянулся к своей ваторге – отъединить Пархатого от селезенки его. Евреи, впряженные в повозки, на шеях – хомуты, вспрыгнули на красную трассу, где к большому крематорью на мили тянулись ходячие кожные мурашки, сгоняемые содомитами капо, вооруженными резиновыми дубинками со свинчаткою.

– Рикерти-Тикерти-Тин-Рин-Тин-Тин.

Я прикрыл зеницы свои от сиянья Небес. И все равно клянусь, что все евреи, сгрудившиеся вкруг крематорья и покидав шие его аннулирующье врата, претерпели суровые измененья. Тысячи, переходившие балочный мост от лязга больших печей, метаморфировали в Шоколадные Суфле с Ромом с Коричными Шариками в Шоколадном Пралине – с верхушками Брызг Шампанского, что плескали и бурлили вкруг их бошек.

С чорных туч, нафаршированных нюхательною жизнию из Чорных бурь потенциальной жизни Крупной К., слущивались еврейские культуры и обривки – и падали на «Пончиковые Драсьте-Пожалте», «Мистеров Мальчиков» и «Торговцев Диков». Без предубеждений валилися они на высокие церквы и низкие синагоги, а тако-же на всех посредников, сутенеров, муссульменов и торговцев кваалюдами, мандей, говноглавов, чорных бомбистов, прыгунов, тако-же крэк и героин.

Коварственно еврейские монголы, испещренные наркотиками, отъедали куски шоколада от собратии своей. Евреи в Блоках Хапни, рядящиеся под сливочные карамельки и тартинки с леденцовым сахаром, а тако-же мороженое мокка и всевозможные шоколадные вкусности, отбрасывали вероломные новые тени в убийственные инсталляции Райха.

– Живите жизнию, – сказал нам без ироньи один жеманный жид. Спутница его – юная юдейка со шкуркою, шкворчащей, яко шкварки, в ноздриях – ингалятор и трубки, глядела на нас умоляюще.

– Б-га ради, – указала она на марширующее собранье эсэсовцев, сфинксов, кентавров, грифонов, евреев, ламий и всевозможнейших непристойностей Вальпургиевой ночи. – Убивайте всех – Господь признает своих.

Не успели уста мои вылепить уместный ответ, как нас окружили краткие осадки еврейских эссенций.

– Прожить еще хотя бы десять минут было бы божественно. Сие неприглядное замечанье прилетело к нам слепо, как и другой голос, кажущий нос неизбежности:

Пусть соскочу я с повозки, вернуся и утоплюсь

В Паммери либо Запруде Десяти Створов.

Куролесящие своры стервятников взмывали поверх термалей над нами. Или же, как знать, то были евреи, распространявшие грехи свои по всем небесам?

В достаточной мере запыхавшися, я потверже собрался воедино, дабы провозгласить сие чудо. Ебаный густой шоколад повсеместно бил фонтанами изо всех евреев, покидавших Крематорий «АЛМИНА». Но лишь избранные евреи из числа тех мильонов, вступавших в ее печи, выходили из заднего прохода ее сладкими, яко шоколад. Та, Кто Улавливает Жизнь, была избирательна в выборе своем «некоторых статей», коим предстояло пережить кипяченье. Вместе с тем, тогда либо сейчас, я не мог воспринять в критерьях ее никакого умысла – ибо мне все казалось равно бесполезным.

(Шоко-Жиды из Аушвица импортировались в Новую Германью на скотских повозках, влекомых «Пыхтящими Билли», затем они выстреливались из ракетных пусковых установок с берлинского Nord-Süd-Achse по Европе в теченье сорока восьми часов по их прибытьи, не успеет в них начаться расплав.)

Я не знаток шоколада. Да, как и в жизни, средь «Кэдбёри» и «Херши», очевидно, ходили некие Существа утонченнейшего свойства. Евреи сии сияли ярко оттенком тончайших ингредьентов. Шоколадки сии положительно блистали Превосходствием; равным лучшим бельгийским или же «Линдту». Как прихорашивались они и расхаживали, идучи от крематорья. Как евреи сии претендовали на благородство, вполне им не достававшееся в жизни, бежало меня.

Шоколад вводился сим евреям в вену. Прорастаючи сквозь кожу, через кровеносные сосуды, преобразуючи саму кровь, искажаючи кость, дистиллируючи жиры. Как умудрялись они ходить на своих шоколадных ногах, сказать я бы не сумел. Как подымали и сгибали они шоколадные руки, оставалося загадкою.

Какой же Аэромантьей Химмлер индоктринировал их паспорта? Какими Чарами Семи сохранялась форма жида, облеченного настолько восхитительною личиною?

Хитроумная германская душа обнаружила действенный метод уничтоженья – от коего евреи умирали дважды. Преобразованье евреев в шоколад, оплодотворенье их порохом и цианистым кальем и дарованье им способности выдерживать жизнь в теченье двадцати четырех часов посреди сериозного пламени – все ето было результатом многих лет упорного труда, ведшегося тончайшими научными умами Райха.

Уверенность в рассужденьи всегда была моею мнемоническою силою. Я глядел на копошащуюся шоколадную жидовню.

– Мы думаем о ключе, каждый – в своем узилище. – Вскоре налетят валькирьи, присоединившися к той адской своре евреев, разбередивши онтологическья грезы мира, погребаючи поверхностный кармасик жизни.

Подле меня стоял Моузли, и я услышал рекомые им слова:

Когда заключена в пещеры мысль,

Любовь проявит свои корни и в Аду.

Тошнота, трезвость и прилежанье были скульптурно врезаны в кирпичные трубы и нагревательные камеры, формировавшие пальцы «АЛМИНЫ» на руках и ногах.

– Германцы обнаружили Волшебную Туфельку, – сказал я, киваючи на массивный крематорий, высившийся на Холме Гронгар. Затем совлек я с себя штаны, дабы лучше выставить на погляд серую сталь бритв, прилепленных к коже ног моих металлическими пьявками. Стоя нагим, аки в тот день, коли осуществил я свободное свое паденье из утробы матушки, держался я, вознамерившися стать Великою Машиною. – И вот узрите луг цветущий, серебряный поток и ивы тень. – Поблизости Моузли пребывал в раздумчивом состояньи ума, как и многие фашисты, мне близкие. Вид сэр Озуолд имел меланхолика, глядючи на особую инсценировку, развертывавшуюся окрест «АЛМИНЫ». – Въ блаженную паству, сквозь Кущи Мирра, А тако-же цвѣтущіе Ароматы, Кассіи, Нарда и Мяты. Чащоба Сластей; ибо Природа здѣсь Распутна въ цвѣту Своемъ, а тако-же играетъ въ Дѣвственныя Свои Капризы, изрыгаючи всѣ больше сихъ Сластей.

Как обычно, выступил я удивительным вторженцем в рутину и банальность сего мира. Солли Кляйна и Мэнни Стайна слышал я емотирующьми под Стомп Убанги, и шумиха ихняя преследовалась фурьями из «Die Königskinder».

Глас поющий есть одна лишь бессмертная поэзья.

Да укротит и смирит гордыню свою тот, кто зачинает высокие надежды свои из развитья знанья и неуступчивости мысли, поразмысливши над евреем в чорном позоре. Самокорыстный тот еврей, ставши непреложным силою привычки, остается стоять монументом древнему ужасу, сообщая тем невежеству формальное величье. Сладкие голоса вскорости поверглись в молчанье. Мне ж не суждено было разочаровываться долго. Вот уж ходуны по Красному морю вновь дали волю свои жалобам. Хрюки и всхлипы, нытье и стенанья – все слилося в единый сингулярнейший поросячий визг, вздымавшийся и опадавший, яко эолова арфа. И то и дело с обжорственным злорадствием еврей громогласно потакает себе во всей роскоши филозофского ощущенья и звучанья.

Когда день роковой на тя падет —

Без страха и без боли отойдешь.

Я сменил позицью, завесивши нагую ногу свою над автотрассою, после чего преднамеренно вновь опустил ее на красную земь. Вскорости я уж маршировал вместе с Моузли, Томми Морэном и сотнею фашистов, направляючись в раскрытый зев «АЛМИНЫ». Евреи шагали быстрее нас – так, словно попирали ногами они Елисейскья Поля. Вот уж пусть попробуют позлатить лилею!

– Надеюсь, нам не всучивают тут билет в один конец до Луна тикеи? – раздумчиво вопросил Томми мне на ухо, словно б я был кошерным фашистом.

Но зрелище впереди меня – вид прекраснейшей на свете легкоусвояемой диспозицьи – наводил чары на мое прошлое дубового корья. Я достигал разреженных высот, на коих куролесила моя фантазья.

Результирующая моя сапиентность – мимолетной и солипсической разновидности (как сие признают все обитатели Грязноямья).

Вместе мы раздувались нашими тысячьми – или же мне сказать мильонами – на том шоссе. Преимущественно евреи, конечно, их траченные тела сомнамбулически шаркали, чего и следовало ожидать. А поистине удивило меня массовое число птиц, сбивавшихся в стаи обок шедшего еврея. Яркие перья густо порхали в воздухе над нами, а я меж тем теснился по шоссе не токмо вместе с евреями, но и с эму и заслонными фламинго, а тако-же со стаею цапель. Птицы были приземлены и всевозможных окрасок, возмутительно охорашивались и возбужденно царапали когтьми борозду. Многие евреи так и не достигли «АЛМИНЫ», ибо жизнь свою подвергли обрыву смертоносным царапаньем и клеваньем птиц покрупней. Мелкие рептильи сновали у нас меж ног, а укус ямкоглавых змей, монокличных кобр и чорных мамб гноился на множестве Пархатых. Будучи застанными меж шагающих гусиным шагом страусов, некоторые евреи подгонялися вперед катартическим танцем – едва ль не вальсом сантарейлы, – покуда не рушились, фатально изможденные, на утомленную земь. Пар от издыхающих жидовинов и привольный вихорь гравья, поднятого от почвы, понуждал наши толпы смотреться ведовствующими паломниками, направляющимися в Аид. Каковыми, по случаю, мы и были.

Запишу здесь, что одно летучее существо, на появленье какового можно было рассчитывать, выделялося своим полнейшим отсутствием. Я говорю о летучей мыши.

– Отнюдь не есть невозможно, однакоже Противуестественное Знанье такое сперва является Пактом с Диаволом и развивается далее сукцессиею с их Потомством: Многие таковые, подозреваю я, Невинны и прозренье сие имеется противу их Воли и Наклонности. Подобное Знанье изначально – от Сатаны и, как знать, может быть Воздействьем неких старых Чар.

Группою Томми Морэн и чернорубашечники двигались впереди меня едва ль не бегом, покуда единственная тряская фигура Пса Хумбольдта – Предприятья – не застила их присутствье от взора моего своими широкими покатыми лядвиями (ибо шагал он прямохоже и могуче, подражаючи собою человеку). Об руку с Мораг Худ Моузли поспешил в погоню, топча стопой своею одного из тех евреев, кого смерть сильно скрасит.

– Я должен следовать за ними; я ж их вождь, – расслышал я унылый его глагол.

Шумливое жужжанье и вдохновенное исполненье на сиплом аккордеоне «МОРОЗОМ ПОБИЛО ВЕРШКИ РЕПЫ» пропитывали собою плоть евреев, странствующих в неистовой своей оргии окрест меня. Нахлест жидкого арахисового масла вдруг растекся по моим причинным, и я позволил его плевку пасть на горку гонта, учреждаючи суверенитет свой на торфистой почве.

Меня не придавили хлороформом при рожденьи, посему я заразою бродил по еврейской Стране чудес. Выпрямившись, праведно; подкисляючи затор их генов взмахом своего лезвья, оставляючи их пагубным компостом на красном шоссе.

– Из кривой лесины человечества ничего прямого нипочем не сделать[53]. – Голос мой задевал нерв всем мужам переменным.

Ко мне прижались две внушительно сложенные женщины, их Корсетные Пояса Фэнни Формер от «Фредерика из Холливуда» и утягивающие панталоны (они, как ни жаль мне сие говорить, в тот день отнюдь не носили на себе «трусиков камня настроенья», коие, как утверждают, изменяют себе цвет сог ласно половым потребностям женщины) туго прижимались к моей коже. Хоть я и остался безо всяческих иллюзий касаемо их течки.

Я был полон решимости для них Воссиять и совокупился там же, на аушвицской дороге, под сению крематорья, возлюбивши влагалища их до полного восторга, всачиваючи тела их в свое, не обращаючи вниманья на ноги Птиц, Евреев и мартышек, кои топотали по телам нашим.

– Лишь храбрецы заслуживают справедливости, – в конечном счете заметил я, вставаючи, когда сироп мой проделал свою работу. – Благодарю вас, дамы. Quelle jolie, gentile petite Russe!

Грехом следовало прозываться им.

– Полощи, покамест не запищит, – сказала одна, смеясь. Жены те знакомы были с единством мужской природы, и пороки, с коими родились они, оставались неуязвимы в теченье всей их жизни: не было б мне смысла возвеличивать здесь их добродетели; читаючи, мы способны сие постичь.

Меланхолические лица подавались средь толп несколько неприятно черствых гонцов за крематорьем, с коими я далее двинулся, нагой, по дороге к Холму Кронгар. Николи не видал я лиц столь расположенных к радости либо столь возжегшихся от еврейского сифака высокомерья.

Естьли еврею бесплатно достанется вервие, он и повесится.

Еврей есть пустая трата кожи. Лезвья, прилепившиеся к моей, аж чесались, так им не терпелось сварить суп из его кости.

Вот бы у народа еврейского была одна шея.

Хуй мой кинулся в наступленье и выкачал из себя суспензью острейшего сока – я видел, как жжет он и еврея, и почву, и скакнул вперед я к старухе, и двинул ея кулаком в затылок; сваливши наземь ея так, словно резали из нея филей.

В обязанности мои отнюдь не входило наращивать на скелет ея мясо жизни.

Равномерным шагом влился я в стаю птиц, бегом гнавших к смерти еврея, испускавшего вербальные пени; фанфароннада страданья, исходившая из него, тыкалася мордою в сладчайшие ласки Души.

Натянувши хорошую физиономью при обеспокоенном сердце, я озвучил озабоченность свою.

– Я изреку некоторое количество слов – и они будут Злато. – Нечистокровный грубый жаргон был не в моих правилах. – Кто вы, где стоите – вот что важно в жизни.

Пока смахивал я жаркий кус семени своего на сего еврея, он поворотил ко мне весенние свои зеницы и произнес:

– Мед есть слюна звезд.

– Нате, я покрою кости ваши чорными перьями. – Я нагнулся и собрал в охапку страусиных и орлиных перьев и разбросал их поверх его. – Вам сгодится. Завтра я стану жить, говорит дурак. Завтра слишком поздно, мудрец прожил вчера.

Меня схватило еще одно еврейское существо общего рода, оскорбленное моею злонамеренною чувствительностию, немощно потрясаючи муштабелем.

– Неужто не видите мы, как мы страдаем?

– Ни за что! Я б нипочем не стал давать показаний по обвиненью в содомии, – отвечал я, будучи вполне осведомлен относительно хитрованских его мотивов, ибо николи не ощущал я плоти длани его. – Теперь же иду я в песочину за поросенком.

Я отошел, выдирая его передние зубы из своих костяшек, мимолетно примечая в толпе фавнов и дриад.

– В сумерках, дорогая моя, когда огни тусклы и пригашены, – тихонько бормотал я себе под нос – свидетельство злой жажды.

– Живи же так, чтобы в урочный час, когда примкнешь ты к длинным караванам, идущим в мир теней, в тот мир, где всем готов приют, в жилище тихом смерти, не походил ты на раба – в тюрьму влекомого всесильным властелином; чтоб просветлен был дух твой примирением, чтоб к гробу ты приблизился, как тот, завесу кто, над ложем опустивши, идет ко сну, исполнен ясных грез[54].

Было ль сие измышлено Марцапаном Ананубьем – или же магически оркестровано Ебом Фантастикой?

Еб, остававшийся столь безмолвным, что дыханье его казалось объемно-толстым, отослал каталептические члены свои картографировать волшебную траекторью в ноосфере, отчего апостолы его вложили вербальную кляузу в вездесущий вопль «Zecken Raus» (паразиты, вон).

Заставшися в разделенном пространственном делирье, мы подступали к вершине Холма Кронгар и высящейся массе «АЛМИНЫ». Дневной свет здесь еще более затмевался жарою и пылью паломников, сгрудившихся мильонами своими вкруг кирпичных труб, щерившихся мерзким дымом в небеса.

Даже тут мне хватило присутствья ума отметить меньшие крематорьи, выстроенные окрест «АЛМИНЫ».

На манер сфинкса напоминали они волков и драконов, аллигаторов и змей, бессчетные изображенья Спасителя – Христа, Мохаммеда, Аллаха, Будды, Иштар, Сета, Шивы, Кали.

Считайте божеств сих кем пожелаете, но под всеми именами своими известны они как Искупитель.

Пусть мир пребудет в каждом жителе

Благую весть всем людям дайте

Хвала Творцу и Вседержителю

Будь славен Искупитель

Источник блядской Благодати

Некие объекты, распевавшие «ПЕЧЕНОЧНУЮ ПИЛЮЛЬКУ» вынудили меня вновь возвести очеса к небесам, катившим над «АЛМИНОЮ». Снопы света сияли со знающей вселенной, затопляючи поднизье, являя, что очищающая краса ее – Божественна.

– Страх востроглаз, – сказал Сервантес. – Он видит то, что под землею, а в небесах – гораздо больше.

Николи не видал я подобной в небесах активности. Все еврейские венские сосиски земли кружили в облаках. Каждоминутно присоединялись к ним свежие частицы Порхатой жизни – воздушно-несомые зародыши, волокнистые плацебо, сплетенные косами вервия сине-багровых пуповин, злобноликие ембрионы и шлюзный жар утробных вод, все они кружили вместе аркою красок и Веществ, кренящеюся к коллажу.

Вскоре курбетирующие зародыши уже билися в верхушки древних древес, росших окрест «АЛМИНЫ». Листва вся промокла от отошедшей, не сказать – несостоявшейся – жизни. Волшебное варево крови нерожденных евреев расплескивалось и затопляло листья и ветви, и циническими зеницами своими наблюдал я эдакое множество амазонских дерев: кастанну-де-макако (липу американскую), кумару, анхе лимде-мату и макараандубу, – они тряслись в кипени прокисшей жизни.

У человека, желающего править мерзким сим миром, все чувства должны быть на постоянном стреме.

Триметиламин (ТМА), сей могущественный феромон, примитивно достиг моего полового чувства. Презревши Жалкие Кишки, я с живостию потер своего белого дрочокунька. После чего аромат во всей полноте его, благоухающий разлагающимися морепродуктами – (балаханскими) креветками и гнилорыбицею – разбил во мне лагерь, и я подъял главу, проникнутую Би-Аза-Ку-Сасой. В мозг мне проник стремительный окситоцин, покуда я оргазмировал вновь, снова и сызнова, разбавляя всех евреев в обществе моем тонко перепончатым синим своим семенем.

Моча и экскременты евреев, кровь, пот, фекальи, гнилостность и восхитительный Умами затопляли меня. Аромат менструацьи (ритуальная пост-менструальная баня исраэлитов по-прежнему достойна похвал) опять отвердил меня к предуведомляющему залпу дрочкою из мудей моих.

Трубка моя была ароматна, мой пол обонятельно обучен.

Цапнув жидовку за горло, я швырнул ее наземь, и спермь моя вскочила вкруг нее фейским танцем. Ползучие евреи, выпроставши легкие свои на волю и накинув их себе на плечи, не теряя ускоренья, вершили садистические деянья над трупами, коля их ножами во имя лишнего возбужденья; алчно поглощаючи телесные жидкости мертвых. Мистер Некросадизм и мистер Мизофилия были в лагерях требовательны и всеприсущи, а последователей своих наставляли с ликованьем.

Затем, рядом с надгробьепечьми аллигаторов и волков, в бледных тенях «АЛМИНЫ», под синфонью Аушвица, биющуюся в какофоньи, я, тихо дыша, наткнулся на собственный образ свой, изваянный в красном кирпиче и Крупповой стали.

Едва ль я удивился.

Сам я лежал предо мною ниц на животе своем, карикатурою, ноги вытянуты за мною с негибкостию паралитика.

Торс мой вздыбился, вся верхняя часть моего тела покоилась на стальных руках.

Глава моя склонена была набок, и лишь раззявленная челюсть марала подбородок мой.

Свернувшися вокруг моей шеи, на мне присутствовал Долгозмий Некролог, и тело его извивалося мне по спине, а хвост уходил в воронку ануса моего.

Ни в какого Молодца-Леденца тут я вам не играю, да и не претендую на то, чтобы повелевать помыслами какого бы то ни было человечьего сердца. Ибо ложность, обрамленная на логарифмической линейке невинности, николи не фигурировала у меня на клинке, да и отрез от кома старого пудинга дуя-передуя – тоже.

Но я утверждаю – по праву Хрониста, – что не успела растечься и четверть часа, павши на неплодородную почву, как мое бродяжье сердце подшагнуло к Жиге Старого Рекрута, прямиком мне же в рот!

– Прикиньте токмо, – Томми Морэн следующим засек Меня, изваянного в краснокирпичье средь плывущих облаков. – Вам медленно или же как?

Тако-же и Моузли вперил взор свой в Подлинного Меня. Изработан он был из Капитана Енергичного, и, казалось, жить будет, доколе не станет Королем Кафузлеем, и слова его, ко мне обращенные, я расценил со тщаньем.

– Вскорости я вас подоткну, а равно и сие столетье, друг мой.

Скуп он был с дроботушным хавчиком – в сем я был уверен. Его призыв к сыновнему благочестью превратил его в сообразительного, симпатичного и невлюбленного. Еще чуть-чуть – и такой ход мыслей понудит его выкрикнуть «СГАЗАМ» и метаморфировать в Капитана Чудо.

И вот, как бы токмо что из Хибары Лудильщика, вижу я, как к улыбчивому кирпичному лику моему карабкаются по железной рампе и Озуолд Моузли, и Томми Морэн. Живо шагаючи за ними, следует отряд Чорных рубашек с еврейскими леденцами и ирисками, пихаясь за место в моей печи.

Стаи птиц, видел я, в текущий момент заполняли провал меж стальными моими челюстьми. Я наблюдал, как Моузли помедлил и повернулся ко мне, всего лишь за мгновенья до того, как начать неумолимый скольз свой прямо в глотку Хоррора. Его сопровождали евреи, мухами налипшие по оба его бока. Жирны они были, видом располагали людей довольных, неплохо оснащенных недавнею трапезою – пудингом из говяжьего стюдня и взбитого жидкого теста.

– Фокус в том, чтобы спасти себя. – Моузли возвестил сие и оделил меня сим советом с удовлетвореньем. Умпф! Как будто требовался мне диплом по Гуманитарным наукам, дабы признать истинность сего утвержденья. Озуолд в своем репертуаре очевидного, даже тут.

– Тогда вы движетесь в верном направленье, – заверил его я, и Некро-Волшба вздымалась при сем во мне, яко символическая мятная лепешка.

– Вы – человек светский, – наконец адресовался мне Моузли (разумеется, за жизнь мою при сем он бы не дал и сблевнутого фартинга), – человек, повидавший свет и опытный. Решенье ваше – кое есть дело етики и, вне всяких сомнений, располагается на острие беспристрастности, либо филозофьи, либо профессиональной неподкупности, – должно быть по сему поводу валидным.

Я прокис от игры его.

– Pulvis et umbra sumus[55], – сказал я и попрощался с ним, ибо не суждено мне было больше видеть его на протяженье нескольких дней, покуда мы не встретились расслабленно выпить горькой «Иеремеи Быкожаба» в публичном заведенье лорда Ормонта и его Аминты в Найтсбридже, где постепенно и доза пирались до сушняков.

Кличи радости, влекущаяся плацента, спермь, слюни и извращенная дикость, что, казалось, обволокли собою все мирозданье, неслись надо мною по небу. Налетали фонтаны брызг урины, и обнаженное тело мое блистало, аки серебряный выст рел в их дуновеньи. Я отряхнул воды от главы своей и весь решительно собрался, меж тем неуклонно продвигаючись к тому крематорью, так напоминающему Боп Хоррора.

– Блятька, сюда, – Томми Морэн был следующим – и подал мне знак. – Лучшие выпивка и жорево.

Я смотрел, как на вершине рампы подался он в сторону, яко додо, та громадная вымершая птица, проворно проковылял вовнутрь, сокрушаючи в спешке своей немощных евреев, сминаючи все протоплазмичное человечество вблизи, – и вновь не мог не отметить толчеи ползучих, прыгучих тварей, что вечно двигались в симбиозе подле жида разумного.

Мир сей, с готовностию признаю я, есть место поистине кошмарное.

Секунды спустя Томми исчез.

Повторюсь. Под жарким небом Аушвица я наблюдал, как мое неохватное подобье, сработанное из кирпича и стали, поглощает всех и вся.

Моузли, Томми Морэн, товарищи мои и все, что двигалося вверх по той рампе и роем стремилося мне в челюсти, усасывалось во внутренний водоврат зеленых газов, рассасывающихся печей и неземных пламен. Здесь евреи и фашисты, птицы всякого полета, мартышки, тапиры, аллигаторы, непомерные рептильи и насекомые варилися и разлагалися на составные свои елементы; по меньшей мере, таково было мое ожиданье.

Кто б мог сварганить такое варево?

Но о сем молчок.

Пред образом моим евреи и фашисты единилися, их равный мрак достоин был виселицы. Однакоже лепилися они вместе, разделяючи ненависть и убожество друг друга, ибо тварьми и зверьми они были Инфернального Встряха, и утопали они в Седьмом Межреберном Пространстве Хоррора.

Етика – моя наглая блядь.

– Считайте меня косоглазым оптимистом, – сказал я, сияючи сырною улыбкою, а Спасительный Горб трубки моей тяжелел наслажденьем, – но вот стою я пред вами, одинешенек в мире грезы.

– Стой, смертный, стой. Ты не иди один. – Из толп лично ко мне обратился слабый женский глас.

Я вгляделся в женщину в сабо, отъявленно ниже меня. Пятьдесят лет назад фигура ея подо рваниною была б округлее. Седые власы ея были б светлыми, а на орлином, чуть ли не крючковатом носу имелись бы очки.

– Тише, мать, отпусти меня, – мило изложил я ей.

– Остановись и камень мой прочти. – Мольба в ея голосе едва ль выросла до шопота.

– Мать, попробуй помереть с достоинством. – Сей совет я дал ей бесплатно.

– Смерть времени мне на раздумья не дала – поетому смотри, как сам ведешь свои дела. – Ответ ея шваркнул по мне, вышибивши искру из кресала моего сердца.

Целенаправленно потянулся я в толпу и чиркнул одною из бритв своих ей по горлу.

Тут же колена ея низвели ея наземь.

– Сегодня – как я, – молвила она, а кровь плескалася жарко из щуплой шеи ея, однакоже ей по-прежнему доставало сил указывать на меня обвиняющим ссохшимся перстом своим. – Завтра – как ты.

То было плодотворное время в жизни моей, когда окно и восторг для Души были открыты.

У Души есть различные имена в согласьи с разнообразными ея функцьями: покуда оживляет она тело, зовется Жизнию; покуда желает – Волею; покуда знает – Разумом; покуда вспоминает – Памятью; покуда соглашается либо отказывается – Совестию; покуда дышит и живет, она – Дух[56].

Раса и судьба, кровь и честь, кровь и почва; таковы камни жизни моей. Все остальное не важно.

Ступаючи, блядь, жестко по евреям и извращеньям, а тако-же ногастым птицам, я возвысился над мешаниною окрест меня. Яко сэр Тоби Белч, выдыхал я мерзкий воздух и стоял крепконого у входа в собственную свою пасть.

Поляриметрически был я Здесью и Сейчасом, воссозданным по харизматичному образу Аушвицеву.

Обширны были пределы Хорророва лика, кои населял я и где оставался крохотулею. Безо всякого труда обоняючи жареное мясо, чей запах сочился из печей, погребенных глубоко в моих стальных кишках, я навострил сторожкое ухо. Ворчанья Мрачных Старцев доносились от далекого Гимаванта.

Год спустя после жесткача, здесь описанного, Моузли предложил мне редактировать «ЧОРНУЮ РУБАШКУ», но к тому времени судьба моя определена была в иных местах.

Покуда миг хлестал мимо меня, я отступил на шаг назад, и низкий присяд полных туч коснулся меня и осел на всползе высшей точки моего разумного гребня. Мертвые младенцы, полушоколадные полужиды, вскорости скользнули рожденьем своим из туч и обломились на меня, скатываючись по нагой моей спине, громоздясь позади меня, яко великое изобилье пархатого стула; зрелого, злого и недужного.

Все пасти младенчиков Схинады разверсты были для моей инспекцьи и полны избитых цветков и Анютиных Глазок (сиречь Фиалка Трехцветная, опрометчивыми также зовомая Дикою Иван-да-Марьею либо Травянистою Троицею). В «Сне в летнюю ночь» Шейкспиэр именовал сей цветок Любовию-в-Лености – средством от Падучей немощи и судорог; посему здесь, в Аушвице, не весьма пригодным!

В последний раз, без дальнейших придирок либо мысли, без вероломства или интроспекцьи шагнул я следом за Моузли и чорнорубашечниками (либо же в погоне за живыми еврейми, кои неслися, минуя меня, тысячьми своими?), не упуская той ироньи, что позволял я себе заглотиться собою же.

Глава пятая

Лорд Верняк обучает мир Новой Филозофьи; говорит о сладостных вещах, об Эросе и Танатосе раздвоенным языком своим и китайскою грамотою. «De vanitate mundi et fuga speculi» – О тщете мира и быстротечности времени

Хоррор был тем гласом, коим вещал я миру.

С «Юнглинстера, Радьо Люксембург» на длине волны 1295 м я вещаю от имени Британского отдела психологической войны непосредственно на Новую Германью.

Из Германьи я вещаю на Англью и Америку с «Радьо Райхсрундфункхаус» в Берлин-Шарлоттенбурге, Deutschlandsender; тройной мощности длинноволновым 165-киловаттником в Цезене, Хамбурге и Бремене.

Но радьо «ЧОРНОДОМ»… о, сия станцья была прекрасною моею красоткою, хребтиною моею, и любил я ея истинно. Еженощно сквозь нея обихаживал я почтенную британскую публику сардоническими инсинцуацьями и младенческими парами; вокализуючи и задаваючи загадки в своей лучшей бонвиванной манере.

Сквозь наши джины, ангостуры

Узрим мы: розоватый фюрер

Зигхайлитс Сёркуса на Стрэнд.

Для тех из моих слушателей, кто дожидался телеграммы от Короля, я ставил Бернарда Ригли, поющего «Нелли и 69-ники», а затем, для лож мелкопоместного дворянства до мест в партере – занимался рукомеслом своим с яростною дозою ебли мозга курсом на Рок.

– Ура чернорубашечникам!

Нет такого долга, пред коим я мог бы пасть с большею настоятельностию, нежели отбраковка еврейчиков. Равенсбрюк, Бухенвальд, Нацвайлер, Маленький Лагерь, Флоссенбург. Я катал язык свой вкруг мускулистости сих звуков, уже и прежде доказавши полезность слов болье дерзновенных.

– Я много люблю мою малышку, – говорил я машине своей, – и вот моя длань на ней.

Ибо жировик есть человечья сумма всего известного.

– Черчилл, та штука, кою мистер Чемберлен вытащил из политической канавы и сделал Первым лордом Адмиралтейства, расстрелял лланеллийских горняков в Тонипэнди. Сидел в Палатах Парламента с мухою на челе, спокойный, яко будьте-нате, покуда демонстранты Ярроу, блядь, голодали. Когда он был ЧП от Олдэма, а я проживал в нумере 187 по Бромптон-стрит в означенном городке, мне частенько доводилось встречать его в подпитьи на Юнион-стрит – днем либо же ночью шатался он там безо всякого стыда. По временам я выделял ему случайного пинка, когда валялся он в каком-нибудь парадном либо же на ступенях городской ратуши. Убей я его токмо там же и тогда же, прикиньте, какой катастрофы Англья сумела б избегнуть.

С тощею жестянкою под боком, превосходственно перенаполненной «Сарсапарильею – Кровяным Тоником» излюбленным моим Томми Морэном, я обустраивался со слюною, блещущей на челюсти моей, и с видом человека, узревшего Асгард впервые. Однакоже спокойным и соразмерным тональностию, при том что варево пенилось из сердца моего и утишало натиск мой и вздрызг.

– Несомненно, еврей – прилежный работник там, где можно получить выгоду, – я вынудил язык свой лизать сетку. – Германец иль англичанин может подумать: «Что ж, на сегодня я поработал, теперь можно отдохнуть и немного насладиться трудами своими».

Не то еврей. Единственная разновидность наслажденья его – снисканье Власти. Там, где мы работаем, дабы насладиться чем-то в жизни, еврей работает, дабы стать хозяином своего положенья. Когда остальные отдыхают, наслаждаются жизнию, еврей цинически преследует добычу свою. Нет, я не оправдываю леность. Но мысль о том, что человек не может присесть и насладиться хоть каким-то удовольствием от жизни, и при сем не придется ему считаться с евреем вечно-бдящим, – поистине устрашает. Такое состоянье дел означает, что вся культура, все наслажденье должны уступить дорогу безжалостному стремленью к выгоде и ячеству. Фактор сей вложил большую, нежели принято осознавать, лепту в непопулярность еврейской расы.

Еврей либо раскидывает щупальца свои, либо ждет гробовщика, а ежели сим последним занимается, то, вероятнее всего, станет требовать уплаты неустойки за задержку с прибытьем оного.

Я расположен был к козням. Родившаяся в верности Его Величеству, воля моя к насилью николи не отсутствовала. Утонченнейшие творческие умы поколенья не опасались озвучить истину. Рой Кэмбл, Т. С. Элиот, Эзра Паунд, Джеймз Джойс, Уильямсон и Льюис – да и прекраснейший из всех великий Луи-Фердинанд Селин, у них всех имелась общая связь в неодобреньи ими еврея.

Эзра был мне добрым другом, каковым выступал и для Элиота, и для нашего Джойса. Мы с ним обменялись множеством писем касаемо вопросов от Поупа до Горацья, но ни на миг не забывали и иудеев. Отнюдь не совпаденьем было то, что Паунд воспитывал и превозносил юного Джойса. Он понимал ирландский темперамент лучше прочих. Лишь географья не позволила Джойсу стать моузлитом.

– Дастаччно любопытственно, что Линия Зигфрида по-прежнему на месте, – произнес я, пародируючи собою Нормана Бейлли-Стюарта. Сего ожидали мои не столь образованные слушатели, я же всегда был готов давать публике то, чего та, по мненью своему, желала, – мелкими дозами.

Я вцепился в микрофон, подтащивши рот свой поближе к металлической его обрешетке, тяжко сопя.

– Еврейская власть в Англьи тем более основательна, что, по крайней мере, до последнего времени, она тщательно маскировалась и удерживалась в потемках, что, естьли и не пристойно, было вполне действенно. Ныне ж еврей превратился в неизбежное присутствье – одиозное приближенье – тень, вытянувшуюся в полдень вашей близости – унцью кислого в фунте сладкого – ложку дегтя в бочке вашего меда – и Мертвой Главою у вас на банкете.

Глас мой полз и впадал в забытье на улицах, автотрассах, полях и лугах Англьи.

– Я желаю говорить с изначальным угнетателем чорного человека! Евреем в Табакерке; причудью жидомальчонок. «Джон Лайонз» не есть единственная еврейская фирма, заинтересованная в бакалее. «Великий комбинат универсальных магазинов» с общим капиталом в более чем один мильярд фунтов, охватывает собою «Левера», «МакРыболовства», «Липтона», «Сэйнзбёри», «Домашние и колониальные», «Объединенные молокопродукты» и множество иных им подобных концернов. Средь отыскиваемых в списке директоров имен – такие старые добрые английские фамильи, как Юргенс, Шихт, Хартог, Рийкенс и Ван ден Берг. Альтруистическье интересы сих людей в предоставленьи Англьи продуктов питанья и мыла опизденительно великолепно. Вся Организация там просто усеяна евреями!

К примеру, председатель правленья «Домашних и колониальных товаров» – сэр Джордж Шустер, член одного из самых влиятельных иудейских семейств. Кроме того, он отыскивает время выступать еще и председателем «Мэйпоулской молочки». Еще одно подразделенье – «Африканская и восточная корпорацья», торгует маргарином и мылом, так у нее в совете директоров подполковник Беддингтон, еще один еврей. Беддингтон через супругу свою связан с зажиточным семейством Беренсов, коя располагает крупным интересом в сети портных – «Монтэгю Бёртон Лтд.».

Средь выдающихся еврейских акцьонеров «Комбината Юнилевер» – «Корпорацья Предусмотрительный Банк», «Мидлендский банк», «Банк Баркли», «Нацьональный Вестминстерский банк», «Компанья Взаимного страхованья», «Шотландское страхованье жизни», «Союзное страхованье» и – господи спаси нас! – «Страхованье жизни британских вдов».

Ежели, стало быть, кто-либо спросит, как связаны банковское дело и страхованье с еврейскими интересами, то вот вам ответ: между «Лайонзом» и «Юнилевером» все сие аккуратненько распланировано, поетому никакой разрушительной конкуренцьи меж ними нет. Фантастически предполагать, что мелкие, независимые предприятья способны состязаться с такими гигантскими махинами продаж подобного порядка.

Когда же допускается тот факт, что не токмо банки и страховые компаньи пристегнули фургоны свои к Звезде Сиона, но тако-же и крупное количество Членов Парламента поступило сходным манером, легко заметить, что невозможно ожидать никакого врачевательного законодательства супротив злоупотреблений, кои может захотеться свершить торжествующим Князьям коммерцьи.

Интересно здесь спросить, не расценивает ли Парламент те Тревогу и Страх, в коих держатся сими купновзятыми Юденкратами торговли сотни тысяч, а то и мильоны британских людей, как улику британской любови к свободе. Долги, страх безработицы, болезнь и ее экономические результаты, постоянные потуги уплатить то, что не может быть найдено, – вот главные черты экономической Свободы, кою поддерживает большинство английского народа.

Возьмем, к примеру, пресловутого Монтэгю Бёртона. Откуда взялся сей Монтэгю есть еще одна неразрешенная загадка. Однакоже Морис и Бернард Бёртоны в Сомерсет-Хаусе зарегистрированы как русские. Они такие же русские, как я – китаец. Евреи они и первого, и распоследнейшего пошиба. Ранее прозывались они Орбахи. Но во времена еще ране, должно быть, было у них имя побиблеистей. Список директоров их тоже не весьма англо-саксонский. В оном содержатся такие фамильи, как лорд Гринвуд (Хамер Грюневальд), Давид Олинский, Эллис Гурвиц, Баронич Хузофф, Беддингтон, Беренс и, разумеется, Морис и Бернард.

У «Н. М. Ротшильда» главные вкладчики – «X. В. Бевингтон», еврей, Себаг Монтефиоре, также еврейской нацьи, еврейка леди Бэрон, а также Израэл Мозес Зифф, на чью расовую принадлежность в достаточной мере указывает само имя его, коий также является ведущим владельцем «Маркса и Спенсера». Сия последняя фирма – вполне себе зверинец. Сам мистер Спенсер пропал давным-давно; но деловое предприятье его контролирует Израэл Мозес Зифф с компетентным споспешествованьем Лютера Грина, Саймона Маркса, Нормана Ласки, Айки Мо, Александра Айзекса и Р. Ф. Наухайма. Последний представляет «Корпорацью промышленных финансов и инвестиций, Лтд.», чей совет директоров осенен именем лорда Мелчетта, еврейского контролера «Имперских химикатов Лтд.», П. Линденберга, А. И. Белиши, М. Любека и Э. Шпигельберга.

Мистеру Израэлу Мозесу Зиффу нет совершенно никакой надобности заседать в Правленьи «Банка Англьи», дабы все выходило по-егойному. Ему нужно лишь погрозить пальчиком, сидючи в зале заседаний «Маркса и Спенсера», – и банки затрепещут.

«Селфридж», «Вулуорт» и «Маркс и Спенсер» имеют мистера Израэла Мозеса Зиффа во всех трех компаньях, посему нет никакой опасности того, что меж ними разразится сериозная конкуренцья.

В Англьи модно делать вид, будто евреи не имеют никакого отношенья к Прессе. Иудейское влиянье, как бы хорошо сокрыто ни было оно, весьма крепко. Такие газеты, как «Таймз» и «Телеграф», представляющие высокие финансовые интересы, естественным порядком зависят от доброй воли евреев. Иначе говоря, они должны относиться к евреям, как к самой излюбленной нацьи. Два сих хорошо-известных изданья зависят, как и иные британские ежедневники – «Миррор», «Дейли Экспресс», «Ивининг Стэндард», «Сан», этцетера, – от рекламных объявлений. Ни единая крупная газета в Британьи не способна себя оплачивать лишь продажами себя. Огромный процент сего дохода предоставляется еврейскими фирмами покрупней – такими, как «Лайонз», «Адидас», «Комет», «Теско», «Смарт», «Маркс и Спенсер». Еврейскому рекламо дателю нужно токмо пригрозить снять свои рекламные объявленья, дабы посеять панику в правленьи газеты!

Еврейское влиянье во всех средствах массовой информацьи всепроникающе. Факт – во всех телевизионных компаньях имеется в советах своя доля абрамов, хаимов и изь, кои регулируют содержанье программ – и все новости, достойные освещенья, – для широкой публики. Еврейские интересы всегда представляются в благоприятном свете. Оцените недавний еврее-палестинский конфликт, где еврей Руперт Мёрдок (Беньямин Збигнев Фукс) защищал Израиль от мировых увещеваний, твердою рукою контролируя освещенье событий посредством «БСкайБ».

«С добрым утром, крысы, – проревел осел. —

Я знаю, состоянье ваше – ху́ево,

Слыхал я, дух ваш не весёл, —

Так я вам придушу его?

И-хо, и-хо – совсем передушу его».

Покамест мы обсуждаем Крыс и Пропаганду, в скобках нам следует порассуждать и о слизнючейшем из евреев – Викторе Голланце, коий со своим издательским домом столько же свершил ради дела войны, сколько и Остреры с их ядовитыми «Новостийными фильмами».

Сэр Джон Фиц-Джералд, двадцать первый рыцарь Керри – полуеврей, парикмахеры-евреи Видал Сэссун и мистер Начес-с-Зачесом, леди Луи Маунтбэттен и сестра ее миссиз Мэри Эшли – все они полные евреи. Евреи второй четверти у меня в списке таковы: Джули Бёрчилл, Фрэнки Вон, Ралф Лорен… этцетера.

Скрипя зубами, я, отдыхаючи, откинулся назад во имя минутного раздумия.

Невзирая на доброжелательность и доброволье объевреенного гойства, ни единый иудей не должен чувствовать себя в безопасности от нашего прожектора. Вчерашние заголовки в «Ежедневной Почте» у лорда Ротермиэра задали сему тон и показали Стране Фокус-другой.

ХАЙЛЬ МОУЗЛИ, МОУЗЛИ, МОУЗЛИ

АНГЛИЧАНИН ХИТЛЕРА

Сей человек Хоррор, заверяю вас, знает цену жизни, прожитой отнюдь ни под какой не мартышачий танец (в отличье от кое-кого из протчих, кого я б мог здесь поименовать). Я был одним из весьма немногих в своем поколеньи, чья нога николи не ступала под тот ужасный бой. Всякий Старый Вояка и Служака вооруженных сил Англьи знает, чего я стою. По мировой политической арене я ходил брижником[57]. Айзенхауэр и Кеннеди знали меня по имени и делили со мною стаканчик-другой «Орундатиса» и «Отрывного листка куколки» в рассужденьи вечернего аперитива за обсужденьем «Левиафана» Хоббза (пессимистической оценки сим филозофом чело века, почти что сравнимой с моею) либо Мецената – друга и благодетеля Вергилья и Горацья. С Чёрчиллом, чьи крабьи глазки поблескивали, жирным, аки жеребая баба, стоявшим в пышности, коварным, яко Опра Фокс, сматывающим ярдами с языка своего арго, покуда терпенье наше не истощалося, все было вовсе иначе. Человек подобного разбора должен хранить безмолвье либо же вверить мне мое возмездье.

Предсказуемое содроганье пробежало по живым костям тела моего, и принятая позицья припадошного поселилася в моем тулове. Я хрустнул, правая нога моя торчала прямо и натянуто, словно бы курсом ее ведали железные щипцы. Моя шуйца взделася и крюком обняла мне подбородок. Незримое давленье пригнуло мне выю, покуда глава моя не упокоилась на костном изгибе моего же плеча. Мой похвальный язык, оказавши уникальную услугу моей Синей желчи, излил токсичный буйвол горчичного газа и стрептококков.

– Мне хорошо ведомо, как виляется мир, тот любим превыше прочих, кто больше треплется и удовольствуется питием сладких вод из железистых источников Хэмпстеда; ибо железо сущностно для английского хребта.

То была Фея Эйре, предназначенная ко слуху ирландских евреев, нацеливавших курс свой к Св. Джайлзу-во-Полях к восточному концу от Оксфорд-стрит, одной из худших вороньих слободок и преступных кварталов в Лондоне. Где я, Хорэс Джойс, свеженький после губчатых домов[58] Больного Мэнчестера, токмо-токмо поселился посреди обездоленных Джереми Диддлеров моего собственного прирожденного соотечественника.

Подавленными устами своими, словно бы жевал я жаркую вяленину, я предпринял возвращенье ощущенья уместности праздника моим слушателям.

– Добрый вечер, мистер и миссиз Америка, а также в морях все суда. Мы попытаемся избежать шахер-махеров и попробуем все ето сделать как можно более возможно Радьогеничным. Отличное представленье! Сегодня ирисочные духи потопили лайнер «Аякс» на самое дно ванны – трам-пампаммы. А где же «Ковчег королевский»?

Бурлесков ль я? Рекомендую прочесть устав нашей ассоциацьи, после чего проследовать ко брату Артура Г. К. Честертону и изучить «Балладу о белом коне»… коя немало повоздействовала на техасского писателя и литературного флибустьера Р. Э. Хауарда в его повествовательной поэме «Баллада о короле Герайнте», его сборнике «Бран Мак Морн» и его созданьи – гэльском воине Кормаке Мак Арте. А тако-же Артуро-Честертонова «агиографья» «Моузли: портрет вождя» стоит того, чтобы пролистнуть в ней несколько страниц.

Прокрутивши спиною-к-спине «Кобылку Босс» и «Золушку» «Соников», я в ярости склонился к их предшественникам: «Дорожному бегуну», «Мау-мау» и – стороне Б того величественного сингла – «Грязному грабителю» «Войцов». Представляючи Англью – «Половые пистолеты» с их «Телами». Представляючи Америку – «Судорги» с «Неким новым типа оттягом». (Два единственных коллектива недавнего прошлого, стоящих той соли, что пошла на их засолку.) Редкие выбраковки «Давай помедленней», «Разительной мисс Лиззи» и «Гадкого мальчишки» Лэрри Уильямза – незаменимый рок-н-ролл из хранилищ «Особицы». «Грубая сила» Игги Попа мило перетекала в «Полет валькирий» Вагнера.

– Разумеется, – саркастично рек я, – чел я те жалкие оправданья, что ныне сходят за фикцьи о моей жизни: «Смерть лорда Хо-Хо: личность Второй мировой войны № 1» за авторством Бретта Ратледжа, «Лорд Хо-Хо из Цезена» пера Джоны Бэррингтона, коий в своей еженедельной колонке в «Ежедневном експрессе» о моих приключеньях впервые и придал мне сие прозванье… а также прочие, слишком многочисленные для здешнего упоминанья.

И так называемые «факцьи» о моей жизни: «Лорд Хо-Хо: Полная исторья Уильяма Джойса» Джона Алфреда Коула, «Говорит Германия – Радьо-война лорда Хо-Хо» Отто Хайнриха, «Значенье измены» Ребекки Уэст, «Процесс Уильяма Джойса» К. Э. Беххофера-Робертса, «Англичанин Хитлера: преступленья лорда Хо-Хо» Фрэнсиса Селуина, «Всезнайка лорд Хо-Хо и прочие причуды» Джеймза Кларка, «Процесс Уильяма Джойса» под редакцьею Дж. У. Холла из Среднегно Замка, «Ренегаты: англичане Хитлера» Эдриэна Уила и прочая. Общего в них всех одно – снисходительный взгляд на личность мою и достиженья. Но я реалист и посему осознаю, что будь сии книги написаны из симпатьи ко мне, так николи б их не издали, не говоря уж о том, что не продавали б их книжные магазины всего мира. Почти без единого исключенья вся книжная промышленность уснащена самыми цензорскими, ханжескими и бесхребетными людьми. Суть тут в том, что сие суть самые наираспоследнейшие люди, кому следует доверять выкладыванье истинных фактов на публику. Вас ничуть не удивит, когда повсюду в сем рукомесле вы отыщете длань еврея.

– Я горд находиться средь мужчин и женщин английского Фашистского Движенья и своих слушателей понужаю к раскопкам в совести их, дабы влиться в наши ряды ради Великой Британьи, свободной от инфильтрацьи грязелюдей и стад дворняжек, что каждоденно грозят нашей свободе.

В глазах некоторых я могу оказаться человеком негибкого таланта и эклектичных забот – однакоже спесив я тем фактом, что в деемом мною я наилучш на свете. Ничто меня не обставит. Как сие докажут грядущие года. Доктрина моя – в «АНГЛИЙСКОМ ЛОРДЕ – АМЕРИКАНСКОМ ХОРРОРЕ», и прочесть ее там может всякий.

Естьли вы любите свою страну, вы – Нацьонален. Естьли вы любите ее народ, вы – Соцьялист. Будьте Нацьональным Соцьялистом.

Агенты Международной Тьмы, финансисты, Властители Иуды, Сатанисты, Сыны Бафомета скрежетали зубьями, покуда народ Англьи ликовал. Им полынь и желчь видеть, что англичанам поябать налету касаемо Юденполитики. В точности, как во Фройдовой психологьи, Джазе и Сюрреализме, еврей любит видеть, как бедный гой выставляет себя полнейшим ослом, сползаючи вниз на четвереньках, с цилиндром на голове и куском мыла во рту, посему для еврейского ума есть что-то восхитительное во всем том продолжавшемся гомоне, во всем лицедействе и в тысячах возможностей для теневой интриги, что предоставлялись что ни день.

То, что нас, принадлежащих к Фашистскому Движенью, и партнеров наших в Европе не отшвырнуло назад, в хаос 1648 года и даже еще дальше, было делом рук одного жителя деревни Браунау, родившегося у бедных родителей, обучавшегося в нужде и по-солдатски подготовленного в окопах: в него стреляли, поначалу – неприятель, затем – предатели в его же собственной стране, – в него стреляли, и избран он был Богом провести мир сквозь величайшую революцью после Возрожденья: я говорю об Адольфе Хитлере.

Евреи покидали Отечество потоками. Те, кто противился Нацьональной регенерации открыто и активно, поощрялись к уезду. Но большинство уезжало, поскольку видело, что возможности к эксплуатацьи исчезнули, Англья же представляет собою гораздо более прекрасное поле для их деяний. Я познакомился с одним евреем, уехавшим еще в начальные дни. В Англьи к нему отнеслись как к мученику, заслуживающему всей помощи и участья, койми его можно было б наделить. Его отправили в университет и бесплатно оборудовали к профессиональной жизни. Он стал мелким светским львом – как жертва нацьоналистичной тирании. Ему неплохо были известны мои взгляды, а посему улыбался он вполне цинически, одним декабрьским днем рассказываючи мне, что праздновать Рождество возвращается в Бельзен!

Комстокерия тут часто бывает сподручна.

Человек есть болезнь космоса – некая заразная екзема либо уретрит. Не удивительно, что солнце столь жарко, а луна столь диабетически зелена! Все стойкие истины, что вплыли в сей мир, подвергались яростной оппозицьи так, словно бы они были волнами оспы. Явите новую истину какого-либо естественного правдоподобья пред огромным скопленьем мужчин и женщин, и ни единый из десятка тысяч не заподозрит существованья ея, и ни единый из сотни тысяч не воспримет ея без жесточайшего сопротивленья. Истина есть скользящая лестница, мы рождаемся с конгениальною неспособностию к оной.

Победы Британьи бесплодны. От них она нищает, от них народ ея голодает. Они оставляют ея лишенною рынков и благо состоянья, коими располагала она всего лишь несколько лет назад. Но превыше всего они оставляют ея с невообразимо большею трудностию, нежели имелась у нея. Мы подступаем к концу первой фазы европейской исторьи, однакоже следующая будет отнюдь не счастливей – она окажется мрачней, жестче и, как знать, кровавей. И вот я спрашиваю вас по всей чести: способна ли Британья выжить? Я глубоко убежден, что нет. Es lebe Deutschland!

К несчастию, миграцья еврея в более умеренные зоны и последовавшая засим аппроксимацья кожею его к Белому окрасу подвела его к открытью, что он и в своей, и не в своей тарелку у рас, располагающих равновесьем, простотою и традицьею дерзанья и стремленья, любови и песни, а также смеха, кои по временам ему представляется случай Обезиании копировать, но вот абсорбировать – николи. Раса его и образ жизни его расы суть низши.

Как токмо еврей оказывается в Британьи, какое-то время существует он лишь запахом масляной тряпки, меж тем же собирает воедино вековечные базарные инстинкты свои и начинает применять их в деле.

Приходит жид и к средостенью джунглевого гама. Возникает впечатленье, что все дичайшие и непристойнейшие животные мирозданья согнаны в улицы и принуждены реветь, и выть, и неистовствовать, и вообще устраивать пандемоний. Предполагаючи сим полнейшую деменцью всех тварей сотворенных.

Еврей проворно прирастает итонским и баллиолским выговором, коий не опозорит и диктора «Би-би-си». Однакоже удерживает он в себе расовое сознанье, кое поддерживает связь его с подобными ему выскочками во всех частях света. Когда ж еврей, блядь, пробивается, то становится на краешек господствия над миром, уже принятый обществом в разложеньи его.

Именно в сей миг коллективный невроз его расы, ея вековечное ощущенья неполноценности возникает в форме ни с чем ни сравнимого бесстыдства и надменности, кои и влекут за собою его разгром. «Английский» еврей обнаруживает подле себя трущимся с ним плечьми у высоких кресл полуграмотного, полу-недо-англизированного жида. Уничиженье культуры до нижайших уровней придает ему в современном обществе неохватнейшее преимущество.

В универсальном языке вульгарности еврей есть главный мировой эсперантист. Естьли продюсирует он, скажем, сине-картину своего собрата-еврея Вуди Аллена либо подобную ему жидовскую пропаганду или же дрянь, тогда вот еврей и делает на ней свое состоянье, поскольку копаться в подобных помоях есть его природный дар.

Финансово, социально, политически, культурно еврей низводит все на тот уровень, где он сам чувствует себя, яко рыба в воде.

Отправиться в плавательный бассейн где угодно в Лондоне, Мэнчестере или же Бёрминэме – да или какой ни возьми крупный город, – столь же действенно, аки крещенье в реке Иордан; человека семитское сало положительно помазает.

Не так давно к святому нашему маршу через Сохо, по улицам, вдоль коих проходили громадные колонны Чорных Рубашек, на мостовые набились битком глубоко заинтересованные люди. Однакоже между людьми теми и нами, во фронте толп, пришедших посмотреть, имелась окаемка жидов и хулиганствующих дружков их, все хари искажены были даже превыше любых недобрых намерений Природы, все потрясали тупоумными стиснутыми кулаками, все выли во всю мощь картавых глоток их оскорбленья и увлеченно производили грязнейшие из жестов, особенно, когда в зону действия их непристойных глоток вступил великолепный корпус чорнорубашечниц.

Компанья тех ползучих сракоебых жидов бежала обок нашей маршировки Чорных Рубашек, представляючи собою, быть может, самый фантастический эскорт, когда-либо сопровождавший отряд людей на марше, состоя по преимуществу из самых что ни есть несимпатичных образчиков еврейства. Сии Обезианоподобные твари буквально танцовали вдоль по дороге – танец чистейшей истерической ярости… сия публичная враждебность лондонского отвратительного испода еврейских и синтетически еврейских выблядков предоставляла нам пропаганду ценности, не сопоставимой ни с какою ценой… великолепнейшую пропаганду Нацьонального Соцьялизма.

Во всей скорби своей я должен высказать то мненье, что раса, способная столь отвратительно насиловать чувствия своих британских хозяев, есть раса сброда, и чем скорее мы избавимся от как возможного большей их численности и разорвем финансовую их удавку, тем лучше сие окажется для грядущего величья английского народа.

…Шо, нечестивая рептилья,

И Арлен – пандар, против доблести восставший стервью,

Кауард, больной и гнилостный – его пожрали черви.

Долой пиесы с современностью межножною —

Уничтожай, круши, стирай все «сложное»!

Во дни, когда все мужество имали,

Они дуэль любили, знамя подымали,

А ныне ж Лицемерие и Ложь

Солдатский обращают пыл в пиздеж.

Я прибыл, и дабы доказать сие, я – здесь. – Семя принесло мне в рот без приглашенья, оно подъялось, яко ложка варенья из бурчащего живота моего. – Я знаю, инспектор Пиздюк меня слушает, как и сотрудники Особого отдела и «Эм-ай-5» в рассужденье возможного уголовного меня преследованья.

Полиция ныне неизменно идет по пятам моим. Со всеми вами мы увидимся сегодня вечером в «Вывеске судьи-вешателя», выпьем по рюмашечке.

Я протянул длань свою с целительным намереньем, и рука моя схватилась за горсть композиций Ван Влита: «Абба-Забба», «Золотые птички», «Блюз Дахау», «Труп пачуко», «Ну», «Цепной блок летучей мыши», – вызвав у слушателей моих такое состоянье, догадался я, что повергнет их приступы дрожи.

Поставивши им Диаманду Галас, исполняющую подборку из Сондхайма, я продолжал, яко Рассекающий Хоррор, будоражить ксенофобскую юшку мира. «Враг общества», «Пробег ДМК», «Куб Льда», «Негритосы с вызовом», «Клан Ву-Тэн» и тому подобные, наращив злости – гремучезмейные негритосы напоминают нам, что мы лишь на шаг отстоим в прошлость от будущности, – и я воззвал всею своею зажигательною болтовнею, заглушавшею собою «Pierrot Lunair» Шёнберга и «Весну священную» Стравинского.

– Я желаю Англьи получше. Кому не хотелось бы Англьи получше? Не просто вернуться к Имперьи и Экспансьи, но – подлинной гордости, выраженной старым Альбионом, нашими нацьональными достиженьями, превосходящими оные всех стран, исключая Германью. Не видя, мы въехали верхами в дол проклятой крови, и к вящему вреду своему позволили чужеземной КРОВИ загрязнить наше священное наследье. Англья стала цирком дворняг. Отбракованные, припадошные, согбенные, ментальные калеки сего мира, торжествуя, оседлали Родину-Мать нашу, по ходу ебя ее до полного коленопреклоненья безо всякой пощады. Раздатки по всем субконтинентам этнических отбросов на земле ослабили нашу божественность.

Что есть ныне Англья, как не посмешище Земли? Мы столь не уверены в стоимости нашей, что под личиною либерального морализаторства вышвыриваем величайший наш авуар – чистоту английской крови.

Мы – единая нацья, с единою кровию, нам завидуют меньшие существа. Наше наследье в мировой литературе непревзойденно – сие множество выдающихся писателей, сознающих ценность английской крови: «Сапер», Джон Бахен, Этел М. Делл, Сидни Хорлер, Уолтер де ла Мар, Роуз Файлмен, Эдгар Уоллес, Джеффри Фарнелл, Херолд Пинтер и его птицешеяя супруга Джилл Беннетт, Мэрион и Томми Стоппарды из Хэмпстеда, Филип Ларкин, Дж. А. Хенти, Кингзли Эймис и Элизабет Джейн Хауард, Киплинг, Пёрл С. Бак, Джеффри Арчер, Джейн Остен, Рафаэль Сабатини и Толбот Бейнз Рид.

Итак, ныне никакой Дани не полагается отдавать тому, что Дэмоны, каковы б ни были оне к тому времени одержимы, имеют сказать. Пускай же принято будет к сведенью, что осажденные Личности называются Энергуменами из ЭПТОМАТА Агитора. Те, чьи Тела преждевременно возбуждены так, чтобы подвергнуться опасности быть сброшенными в Пламя, хоть и околдованы они могут быть, вне всяческих сомнений осаждены Дэмонами.

Вспрыгнувши звукоснимателем на Большого Джима Хоторна и версию «Поезда-беглеца» работы «Четверки кленового листа», я с готовностию предоставил аккомпанемент, подведши к вокализацьи собственные свои силы йоделёра. Взбираючись по гаммам екстаза, я выкрикнул радость свою высоким перезвоном яростного завыванья, отчего у Гаса и Джека на лицах написались виды неспокойствия, а вот у Томми Морэна – отнюдьственно: он яро пялился в ажитацьи красными зенками свойми на тех двоих – в надежде, уверен я, уловить от них хотя бы слабейшее дуновенье еврея.

– Все живые существа лучше развиваются без паразитов, а все живые паразиты развиваются здоровей в носителе своем, коли он ослаблен лишь чуть-чуть. Естьли паразит уничтожает своего носителя, тем самым он обеспечивает уничтоженье самому себе. То же и с Глянцем в Европе. Еврейство не заходит, конечно, в такую даль, чтобы уничтожить свою нацью-носителя. Поступай оно таково – лишило б себя основы собственного существованья. Еврейство не способно процветать меж крепких наций. Сим определенное количество саботажа нацьи-носителя – в его интересах. Лживостью еврея приходится восхищаться.

Компанья «Шадрах Месех и Абед-него», изготовители «Растопки Вжик» и отчасти-владельцы «Хэрродза» (вместе с сими жидовскими мусульманами Аль Фаедом и дохлым сыном его Леденцовою Куколкою) свои приподстроенные бошки сунули во все финансовые институцьи и буржуазные пироги Англьи.

Птолемей антисемитизма, совершенный, абстрактный и абсолютный, располагается до и после Времени. Собственное сердце Преисподней породило еврея с природою, скользящею, яко змии.

Свет солнца николи больше на них не склонится.

Евреи, сия раса осквернителей хозяйских гостий; отвратительные, заразные, бешеные орды, поставленные вне закона по праву… подлейшая раса, запятнанная кровию и отягощенная виною раса преступников.

Евреи, на ком хорошо сидел Кровавый Навет Агобарда и Амоло, будучи сегрегированы и исключены изо всех выгодных занятий, вскоре пожрут весь капитал свой и затем, соответственно своим наследуемым инстинктам, станут преступниками. Когда сия стадия станет достигнута, пред нами предстанет нагая необходимость истребить еврейский подниз теми же методами, кои в нашем упорядоченном Государстве всегда используются для разбирательств с преступниками, а именно – Огнем и Мечем.

Сократить их рать и испить чорную темь «Hackenbräu» за их пагубный компост – сие моя кроваво-красная судьба.

Рефлексы их касаемо планетарной нашей деятельности жестоки, алчны и беспощадны. Видя жестокость и враждебность, кои евреи причиняют нам, – что в поведеньи их по отношенью к нам, они меньше напоминают людей, нежели первобытные звери, – мы должны встать затаенно пред бурею их.

Die Juden sind unser Unglück.

Со Времянем, огроменным, как сам, блядь, Марс, за нашими спинами, стоим мы пред мором «De Judæis» с осуждающим сердцем.

Что ж еще будет Вековечным тогда, как не абсолют НЕНАВИСТИ.

С суетою преклонил микрофон свой я вниз и предоставил выход своей желчи (цветом схожей с кровию Билли Боунза). Честию клянусь, меня б невозможно было отговорить от выклицанья имени противника мойво с полною данною благодатию. И вечно мог я слышать низкие фырчки жидовинов, колотившихся вкруг слов моих, угрожаючи преуменьшить рвенье мое.

– Когда на поле битвы падают сумерки, сие сумерки Царства Иуды на Земле.

Рек я, темно вспыхнувши, и ножны лучей, чорных, яко мартовскье порывы, соплыли со гребня моего.

С мышиаковою кровию и тягою сердечною играть в Разборщика Еврея вовсе не было мне в тягость.

– Они Бога соблазнили – евреи сии – в последний раз. Они вложили глас мой в ножны, аки профилактики.

Я обрамил прощальное свое слово во тщательный шопот.

– Прощайте.

Примечания

1

Пер. В. Емелина. – Прим. переводчика. Далее примечания автора, кроме оговоренных особо.

2

Освальда – от нем. «Власть Бога».

3

Пер. Н. Холодковского. – Прим. пер.

4

Член парламента. – Прим. пер.

5

Антисемит – понятие, порожденное журналистом Вильхельмом Марром в 1879 году.

6

Архаичное – гомосексуалист.

7

На Западе ничего нового.

8

Пер. Н. Дарузес. – Прим. пер.

9

«Липкий» – архаичное «мерзкий».

10

Подразумевается пенис.

11

Намасленный кларет тогда был напитком излюбленным – а именно: кларет, вскипяченный со специями и сахаром, апельсиновой кожурой, и бокал бренди; затем добавляются четыре яйца, взбитые хорошенько, и вся смесь в пенящемся состояньи переливается из одного кувшина в другой, пока уже все не начинает пениться и не окрашивается в сливочный. То было «очень прельстиво»!

12

Управление уголовных расследований (Скотленд-Ярда). – Прим. пер.

13

Британский союз фашистов. – Прим. пер.

14

Пер. Д. Михайловского. – Прим. пер.

15

Пер. Т. Гнедич. – Прим. пер.

16

Хорэс – с латыни, означает «Свет солнца».

17

Джесси – разновидность «Джейн», что означает «Дар Божий».

18

Был у меня некогда слуга прозваньем Хоррор.

19

Пер. Д. Коваленина. – Прим. пер.

20

Пер. В. Широкова. – Прим. пер.

21

Смесь горячего пива, сидра и вина с яичными белком и желтком.

22

В моей коже.

23

Чувствительные центры в отошедших душах, кои вступают в контакт с людьми на земле.

24

Проказы.

25

Небольшая палочка из младенца серны, размеченная руническими знаками, нанесенными свиною кровью, как утверждают, способна смирить Бога.

26

Пер. Г Данилевского. – Прим. пер.

27

Пер. Б. Лейтина. – Прим. пер.

28

Мне видней, кто еврей.

29

Власть Ужаса.

30

Опасаючись зла.

31

Пер. Н. Галь. – Прим. пер.

32

Пер. М. Зенкевича. – Прим. пер.

33

Восходит к латинскому поэту Квинту Горацью Флакку, более известному как просто Гораций, кой начертал сии слова ок. 65 г. до н. э.

34

Поебаться б в гетто мне

С номерочком на спине.

Рот закрой – и не орать,

Хуй те в жопу, ебена мать.

35

За жизнь.

36

Страсти.

37

Оттенком.

38

Мертвый, странствующий на Небеса или в Преисподнюю. Из «Тибетской книги мертвых».

39

Туман.

40

Ни единый дом или поместье, ни единая куча бронзы или же злата николи не изгоняли ни лихоманок из недужного тела владельца, ни забот из ума его. – Гораций.

41

Гораций, «Оды».

42

Колесная лира.

43

Ныне Крым.

44

Пиво, смешанное со спиртом и сахаром, разогретое раскаленным утюгом.

45

Жидкая кашица, смешанная с вином либо элем, подслащенная и приправленная пряностями.

46

Бодростию сердечной.

47

Пер. П. Каншина. – Прим. пер.

48

Мне решать, кто тут еврей.

49

Секция Исследований По Расовой Гигиене И Народонаселению.

50

Как приятственна жизнь.

51

Центр особого отношенья / уничтоженья.

52

Охраняется авторским правом: «Компания газа, света и кокса».

53

Иммануил Кант: «Idee zu einer allgemeinen Geschichte in weltbügerlicher Absicht».

54

Пер. А. Плещеева. – Прим. пер.

55

Мы прах и тени. – Гораций, «Оды», IV.vii.16.

56

Августин и Исидор, Etymologiarum Liber XI.

57

Хитрецом.

58

Долговых ям/тюрем.

Content

Дейвид Бриттон
Трилогия Лорда Хоррора

Книга 1 Лорд Хоррор

На острове доктора Хоррора

Лорд хоррор; Евреегуб

(Лорд) Хоррор на Луне

Книга 2 Озвенцимские охуенцы

Глава 1 На мясном крюке

Глава 2 Отъебись от Бобби Сэндза

Глава 3 Бритва Оккэма

Глава 4 Озвенцим

Глава 5 Земля Нимфокорелий

Глава 6 Жопай-болтай

Глава 7 Аэромантия в Нью-Орлинзе

Глава 8 Ифрит Дахау

Глава 9 Эй, свинка

Глава 10 Дохлегкое

Глава 11 Прямоходящие животные: ебаный крысочерп

Глава 12 Дом, милый дом

Книга 3 Крещены кровию мильонов Роман о ебаном ужасе холокоста

Глава первая Лорд Тряски представляется сэру Озуолду Моузли и встречается с Хорлой и Пламенными Семитами в воздухе. «Прибит проклятьем к Иксиона колесу. Его круги несут меня, несут!..»

Глава вторая Кожная Ткань размышляет о летучих еврейчиках и пурпурном нимбе в Гудливом обществе фарфоровых рук

Глава третья Любовная Песнь Хорэса Уильяма Джойса и Джесси Мэттьюз. В коей Наш Лорд Отъебис использует разнообразный язык, сталкивается с ангелами и филозофами, а также насаждает нравственный урок. Острый край бритвы преодолеть непросто; оттого мудрецы говорят, что тропа к Спасенью трудна

Глава четвертая Человечьи Вафли Аушвица даруют мне благо. Я переживаю начальную стадью лапанья евреями моих внутренностей. Horror ubique animus, simul ipsa silentia terrent

Глава пятая Лорд Верняк обучает мир Новой Филозофьи; говорит о сладостных вещах, об Эросе и Танатосе раздвоенным языком своим и китайскою грамотою. «De vanitate mundi et fuga speculi» – О тщете мира и быстротечности времени

Примечания