Вера Арье

Сердце мастера

Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

Серия «Парижский квест»

Художественное оформление серии Сергея Власова

© Вера Арье, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Открыта жизнь, открыты небеса,

Обнажены могилы, дети, боги.

Скрываются лишь тайные тревоги и ложь…

Скрываться не должна краса.

Альфред де Мюссе

Все события и персонажи вымышлены, совпадения с реальностью случайны.

I

Тристан

На всем многолюдном, как Кана Галилейская, антикварном рынке Парижа не было человека, который усомнился бы в том, что сорванца Тристана Леру ждет великое будущее. Леру с его выразительной внешностью эпического героя – тугими кудрями, скульптурным носом и мечтательными темными глазами – просто обязан был стать великим художником! Его родители приложили к этому немалые усилия: отец, часовщик Этьен Леру, вскоре после окончания войны выкупил за последние деньги у обитателей северного пригорода столицы кусок земли, на котором обустроил скромное жилище и разбил крошечный сад, где маленький Тристан мог часами просиживать на деревянном ящике, делая углем свои зарисовки.

Вокруг кипели такие сюжеты, что мальчонка только и успевал хватать новый клочок оберточной бумаги, кладя отработанный на деревянную подставку, сооруженную для него отцом. Когда-то пригород Сент-Уэн был населен одними цыганами – настоящими королями парижской «блошинки», но со временем их изрядно потеснили старьевщики, продавцы краденого, картежники и прочие полуголодные «ловцы счастья». Особое место среди них занимали «шифонье» – собиратели тряпья, сбывавшие ветхую одежду городской бедноте, а прочий текстильный хлам – бумажным мануфактурам. После Второй мировой Сент-Уэн начал превращаться из очага беззакония в место новой застройки и организованных уличных рынков. С раннего утра на пыльной землебитной «блошинке» толкались люди всех сортов, пытаясь продать последнее, что уцелело после оккупации, либо же приобрести редкие вещи по бросовой цене. Не упускали своего и карманники: сновали между тесных рядов, прижимаясь к рассеянным дамам вплотную, заглядывая через плечо, торгуясь, рассматривая диковинный товар, а потом исчезая с подрезанным портмоне в наваристой, как французский луковый суп, толпе.

По пятницам, едва заканчивались уроки, Тристан ввинчивался в эту бурлящую массу и жадно впитывал впечатления: вот аккуратно одетая старушка разложила на самодельном лотке столовые принадлежности: крахмальные батистовые салфетки, костяные подставки под ножи, черненые ложечки для варенья, солонку и перечницу из серебра с замысловатым тиснением… А вот магазинчик Ахмеда – этот мелочовкой не торгует, любит формы покрупнее: ажурные напольные вазы, монументальные мраморные бюсты, шаткие десертные столики, зеркала в золоченых рамах, инкрустированные бюро и гобелены – все, что послужило бы прекрасной обстановкой для трёхсотметровой квартиры какого-нибудь зажиточного адвоката или промышленника. Рядом с ним – лавка мадам Дарю, она страстная собирательница ламп и канделябров. Тристан мог часами разглядывать всех этих крутобедрых купидонов, бесстыжих нагих нимф, хищных львов, диковинных птиц, украшающих изножья настольных ламп с гофрированными абажурами. На отдельном круглом столике из темно-вишневого дерева мадам выставляла бонбоньерки и десертные «горки». Тристан прикрывал глаза и представлял, как призывно посверкивают на них глянцевые пирожные, подтаивают шоколадные суфле, томится фруктовый мармелад, оплывает медовая нуга… Всей этой роскоши ему попробовать пока не доводилось: родители еле сводили концы с концами, и лишь раз в году, под Рождество, Тристан получал долгожданную коробочку с разноцветными «рудуду́» – крошечными ракушками, наполненными сваренным сахаром. Тристан вылизывал их до полного онемения языка, а потом хранил как напоминание о том, что праздники все же существуют…

В один из дней, бесцельно слоняясь по рынку, он заприметил мальчишку-голодранца примерно одного с ним возраста. На его тощих ногах болтались несуразного размера ботинки, которые он примотал шнурками к костистым щиколоткам, едва прикрытым короткими штанами. На плечах его висел линялый пиджак, карманы которого были подозрительно оттопырены. Голодранец терся возле приземистого мужичка с козой – тот всегда приходил на толкучку с чемоданчиком, заполненным круглыми сморщенными сырами собственного изготовления. Сыры источали кисловато-сывороточный аромат, от которого у Тристана начинало мучительно урчать в желудке. Коза стояла смирно, разглядывая сквозь узкую бойницу зрачка кипучую «блошиную» жизнь и не причиняя хозяину, придерживающему ее за веревку, особенных хлопот.

Повертевшись вокруг, мальчишка уличил момент, когда мужичок ослабил хватку и полез в карман за сигаретой. Тут же быстрым и ловким движением «гаврош» достал из-за пазухи сложенный многослойным треугольником тетрадный лист и резко взмахнул им, словно разрубая воздух. Раздался громкий хлопок – коза, всполошившись, дернулась и припустила между рядов. Мужичок, выронив сигарету, бросился за ней, сшибая на ходу хрупкие антикварные препятствия. А Тристан, раскрыв рот, смотрел на шутника, который с цирковой сноровкой подобрал с земли свою бумажную хлопушку, защелкнул фибровый чемоданчик и рванул с места к выходу, лихо перепрыгивая через старушечьи скатерки с разложенными на них семейными раритетами.

Ну, артист!..

Под вечер Тристан брел к дому совершенно обессиленный. Нервный и впечатлительный, он словно пьянел от полученных за день «блошиных» впечатлений: обжигающих брызг, разлетающихся из-под шлифовального круга, когда бродячий точильщик ножей брался за дело; приторного запаха каштанов, обжариваемых цыганами на решетке, пристроенной поверх обрезанной бочки; ритмичного постукивания колес ручных тележек продавцов «четырех сезонов», везущих груды овощей и фруктов по улице Розье; тягучего, с хрипотцой, напева стекольщика, плывущего по центральной артерии «блошинки» со своей хрупкой ношей и выводящего голосом минаретного зазывалы: «Каа-муу сте-к-лоо?! А-а каа-муу плит-куу?!»…

От всех этих канделябров, альбомов, гравюр, хрустальных пепельниц, каминных часов, бронзовых чернильниц, бюстов Бонапарта, кружевных бюстье, бархатных перчаток, лаковых шкатулок, серебряных ножей, табакерок, карманных часов, гребешков, запонок, мундштуков и хрустальных графинов в его голове образовывалось такое звенящее великолепие, что он ночи напролет просиживал над желтоватыми листами, покрывая их карандашными или угольными орнаментами.

Увы, на смену подлунному творческому счастью приходил кошмар светового дня: с учебой у Тристана решительно не клеилось. Он не ладил с точными науками, а к гуманитарным его интерес просыпался только в том случае, если учебники были снабжены подробными иллюстрациями.

Отцу тем временем с большим трудом удавалось добывать семье на пропитание – после многих лет, проведенных в тускло освещенной часовой мастерской, он начал терять зрение. Мать от безысходности подалась подрабатывать кухаркой «У Кики́» – в музыкальном ресторане, расположенном в самом центре «блошинки». Заведение славилось щедрыми порциями и лучшими в Сент-Уэне moules-frites – мидиями с обжаренной в кипящем масле картошкой. Тристан иногда приходил к ней под вечер, помогал с мытьем посуды, выносил помои, стараясь не попадаться владельцам на глаза. Иногда ему удавалось перехватить каких-нибудь объедков и присесть на полу, в самом углу зала, целиком обратившись в глаза и слух. Стянув несколько бумажных салфеток, он зарисовывал огрызком простого карандаша все, что видел: вот, например, эти двое, за столиком напротив. Он – высокий брюнет под сорок, смахивающий на американского актера Брандо: в штучном галстуке и приличном твидовом костюме, он был не из тех, кто покупает шляпы на «блошинке». Она – миниатюрная шатенка слегка уцененной внешности, явно проигрывала ему в элегантности. Но нежный переливчатый смех, обволакивающий взгляд и мягкая податливость, сквозившая в каждом жесте незнакомки, делали ее, бесспорно, притягательной – это прочитывалось во взгляде ее холеного спутника…

Карандаш Тристана порхал, схватывая с фотографической точностью ее тонкий профиль, крупноватый рот, очерченный яркой помадой, убранные в пучок волнистые волосы. Вот мужчина смеется, наклоняется к ней и что-то шепчет, незаметно прикасаясь пальцами к острому локтю. Она смущенно молчит, но всего через мгновение ее узкая стопа начинает скользить по истертому паркету навстречу его ботинку, а голова склоняется в едва уловимом кивке.

– Чем это ты занимаешься здесь, бесенок? – зычный голос мадам Кики́ выдернул Тристана из полузабытья в тот момент, когда его карандаш уже заканчивал свой фривольный танец по расправленной на полу салфетке. Она смотрела на него сверху вниз сквозь густо накрашенные ресницы, расправляя на округлом животе передник, украшенный вышивкой «ришелье» и витиеватой надписью «Chez Kiki». На ее коротковатых пальцах поблескивали разноцветные фальшивые каменья – из тех, которыми местные цыгане иногда расплачивались за обед.

Тристан вжал голову в плечи и попытался спрятать изрисованные салфетки, но опоздал: крепкая пятерня сгребла их с пола и швырнула на барную стойку. С кухни в зал выглянула обеспокоенная мать. Тристан поднялся и начал протискиваться к ней между столиков, с тоской осознавая, что это был его последний вечер, проведенный на этом липковатом полу за любимым занятием. Мать чмокнула его в макушку сухими губами и произнесла:

– Такие, как мы, везде лишние… Пойди, вынеси ведро да отправляйся домой, отец там совсем один. Вот, возьми… – она сунула Тристану сверток с еще не остывшей едой и пододвинула ногой ведро с овощными очистками.

– В моем ресторане за еду и гостеприимство принято платить! – резкий окрик хозяйки обжег Тристана, как пощечина. В руках она держала разрисованные им за этот вечер салфетки. – Но ты хорошая работница, Клотильда. А у мальчишки твоего определенно талант! Вот что… – мадам Кики развернулась всем телом к Тристану, обдав запахом здорового женского пота, смешанного с какими-то навязчивыми духами, – видишь эти рамки на стенах со старыми фотографиями? Я давно думала, что пора бы их сменить на что-нибудь… посовременнее. Вон тот плохонький столик в углу теперь твой! Садись и рисуй по вечерам, все, что видишь вокруг. Аккордеониста, малышку Лулу́ за стойкой бара, всю эту молодежь, что кутит тут ночи напролет, ну и остальных гостей… тех, что понаряднее. А уж твою мать я не обижу!

Домой Тристан бежал вприпрыжку. Его рисунки будут украшать стены самого роскошного заведения парижской «блошинки»! Надо срочно придумать, как их подписывать. Ведь у каждого художника должна быть своя монограмма…

Как пролетела промозглая зима, Тристан и не заметил – все вечера он проводил у Кики, а в выходные продолжал крутиться на толкучке. Под Рождество ему удалось даже продать пару собственных рисунков, оформленных в стиле романтизма – для этого пришлось потихоньку выдергивать пустые листы из раритетных книг, которыми торговал хромой Кристоф в своей букинистической лавке. На зернистой горчично-желтой бумаге зарисовки выходили объемными, но слегка размытыми, будто бы над ними действительно потрудилось время…

Между тем вокруг толкучки, которая постепенно начала превращаться из хаотичного уличного рынка в организованный крытый «аукцион», выросли новые жилые кварталы, сильно потеснившие «коренное население». К тому же поговаривали, что до Сент-Уэна скоро дотянут бетонную дорогу, которая уже начала окольцовывать Париж с юга. Первыми заволновались цыгане – их беззаконному и вольному житью приходил конец. На присвоенной ими сто лет назад территории затевалась масштабная стройка. Одним безликим мартовским утром случилось невероятное: приземистые цыганские кибитки с покатыми крышами, смахивавшие на «бюш де Ноэль»[1] о четырех колесах, снялись с насиженных мест и тронулись в путь. На их месте осталось лишь пепелище пустыря, покрытого грудами мусора, тряпья и объедков.

Возвращаясь поздним вечером от Кики, Тристан часто проходил через «цыганский квартал» – это был самый короткий путь к дому, да и принимали его там всегда дружелюбно. Нередко на пороге кибитки, позвякивая монистами, показывался кто-нибудь из женщин и угощал его когда куском пирога, когда подувядшим яблоком. Единственное, к чему Тристан ни разу не притронулся, так это к их излюбленному рагу из ежей – по весне цыгане охотились на «нигло», а затем жарили их на гриле или томили в своих котелках. Сейчас городок был пуст, уже неделю между поломанных оград гулял осипший ветер, гоняя по земле клочки бумаги и засохшие листья. Отовсюду доносился запах гнили и запустения.

Вдруг в зыбком свете единственного фонаря Тристан заприметил какое-то движение. Он сделал несколько неуверенных шагов, и ему показалось, что земля вокруг начала клубиться, как будто невидимый пахарь безжалостно вспарывал ее плугом, швыряя бурые комья к его ногам. Еще через мгновение воздух прорезал пронзительный писк! Тристан в ужасе отшатнулся – копошащаяся в куче мусора биологическая масса оказалась полчищем ошалевших от голода крыс, которые уже неделю рыскали по пустырю, подъедая все, что осталось после ухода цыган.

Мальчик попятился, наступая на рыбьи головы с выпученными глазами, изъеденные ежиные шкурки и полусгнившую картофельную кожуру, и вдруг услышал сдавленный писк прямо у себя под каблуком. В тот же миг его голень, защищенную лишь грубым, кое-как залатанным матерью носком, пронзила такая острая боль, что Тристан сорвался с места и, не разбирая пути, наступая на все мягкое, твердое, липкое, вязкое, живое и мертвое, понесся в сторону дома, слыша лишь, как свистит в ушах тоскливый ветер и заполошно бьется сердце…

Родителям о своем приключении Тристан решил не рассказывать – за неделю ранки от крысиных укусов почти затянулись, и он спокойно ходил в школу. Однажды, вернувшись домой после уроков, он почувствовал жар: капризная парижская весна всегда была сезоном гриппа и простуд – дело обычное. Тристан прилег и прикрыл глаза – они так нестерпимо болели. Когда отец пришел из мастерской, он обнаружил ребенка на полу – тот скрючился в луже собственной рвоты. Говорить он не мог: тяжело дыша, постанывая, мальчик мелко подрагивал всем телом, конвульсивно поджимая колени к животу. Отец перенес его на тахту, придвинутую к обклеенной газетами стене барака, и побежал за врачом – старик Леви жил за углом.

Через шесть дней, прошедших в тяжелой лихорадке, мальчик совсем ослаб, и тут лекарь признал, что дело не в гриппе – нужно срочно везти ребенка в клинику. Там, наконец, обнаружили еще воспаленные после крысиных укусов ранки и, сделав анализ крови, незамедлительно прописали пенициллин.

Тристан Леру смог вернуться домой лишь через месяц. После случившегося он часто недомогал, а в холодные дни жаловался на боль в коленях, и эта боль осталась с ним навсегда. Пораженные болезнью суставы причиняли ему ежеминутное страдание, но хуже всего было то, что кисти рук утратили былую подвижность и чувствительность. Мальчик еще пытался рисовать, но очень скоро отец, получивший вердикт врачей и осознавший необратимость случившегося, отвел его к хромому Кристофу – тому самому торговцу книгами и гравюрами, у которого Тристан когда-то приворовывал бумагу для своих романтических рисунков.

Они неожиданно сдружились, эти двое калек – старый и молодой. Потерявший еще во время войны правую ногу, отяжелевший на старости лет, Кристоф уже не мог толком передвигаться, однако оставался в здравом уме и был способен управлять своей лавкой. Тристан, к тому времени окончательно забросивший учебу, стал для него незаменим: мальчик обладал удивительным чутьем на все, что представляло собой подлинную ценность. Зная «блошинку» назубок, как «Отче наш», изучив каждый ее уголок, он умел выловить из неиссякаемого потока артистического хлама то редкую книгу, то литографию, то картину. А главное, он умел убедить даже самого разборчивого клиента в необходимости такой недешевой покупки. Художественный вкус Тристана вкупе с природным нюхом дельца позволяли ему уверенно держаться на плаву, а порой и неплохо зарабатывать.

Со временем в антикварный магазин «Магрэ & Леру» в Сент-Уэне стали захаживать и искушенные коллекционеры, и пронырливые арт-дилеры, и привередливые парижские галеристы…

II

Родион

Наверное, все городские голуби по утрам ведут себя одинаково. Они воркуют, возятся на узких подоконниках и козырьках грифельных крыш, пытаясь согреться в обманчивых лучах осеннего солнца. Шелестят тугими крыльями, постукивая ими о стекло, будто напоминают: пора просыпаться.

А просыпаться не хотелось…

Во сне они не расставались. Сплетались, как молодые «бенджамины»[2], корнями, стволами и кронами, лишь в самое темное время ненадолго ослабляя хватку. Лежали в растерзанной постели лицом к лицу, колено к колену, непроизвольно дыша в унисон. Бывало, очнувшись среди ночи и приподнявшись на локте, он вглядывался в сумрак, пытаясь различить ее лицо. И постепенно в неверном свете уличного фонаря прорисовывался ее профиль. Она всегда улыбалась во сне, и каждый раз он ловил себя на мысли, что ревнует ее к той части жизни, в которую ему не было ходу… К ее ночным видениям, ее дневным делам и даже к книгам, которые сопровождали ее повсюду.

С тех пор, как Оливия появилась в его жизни, прошло уже два года. Спасая репутацию от неизбежного скандала, сопровождавшего всякий роман педагога и студентки, он ушел из Сорбонны – с сентября на факультете ему нашли замену. Родиона это не смущало: разработка парадоксального «дела Апостола» и последовавшая за ним травма отняли много сил, но главное – ему впервые в жизни захотелось просто быть. Путешествовать, трудиться над рукописью (он никак не мог закончить пособие по проведению журналистских расследований для Независимой Ассоциации), выступать на конференциях, вести колонку на портале «Франс Ньюс»…

И, разумеется, находиться рядом с ней.

Оливия вошла в его мир неожиданно – настолько, насколько неожиданной может оказаться вспышка чувства в душе зрелого и самодостаточного мужчины. Он давно признался себе, что его многолетнее отшельничество не было вынужденным – он насаждал его намеренно, наполняя жизнь профессиональными поединками и рискованными разоблачениями, превращая бытие в безжалостную гонку на опережение… самого себя.

Женщин он не избегал – они возникали на его пути, как прорастают случайные цветы в мелких трещинах асфальта – прелестное, но все же временное явление. Своим одиночеством Родион не тяготился, напротив, он ценил возможность передвигаться по жизни в собственном ритме, не согласуя его ни с кем, а главное, не боясь поставить под удар ближнего – в расследовательской профессии хватало риска…

Но в душе он понимал: редко сплетаются все достоинства в одном человеке. Он не любил прокуренных интеллектуалок; избегал излишне чувствительных дам, вызывавших в нем смесь жалости и недоумения; сторонился эмансипированных «всадниц на красном коне» и не терпел капризных содержанок. И все же ждал, ждал, когда из бесконечного множества родится совокупность, когда из тысячи имен останется одно. Когда можно будет, наконец, поднять забрало и решиться на близость, не скрывая собственной уязвимости.

В Оливии он не искал частностей, не соотносил достоинств с недостатками. Он просто испытывал к ней огромную, ни с чем не соизмеримую нежность; относился к ней так бережно, будто боялся неловким словом или поступком нарушить ее хрупкую гармонию…

А она была гармонична, эта двадцатилетняя гречанка со сложной биографией. Отец – известный в Греции врач, мать – хореограф с русскими корнями. Еще подростком родители определили ее в парижскую школу-пансион, где она, пытаясь реализовать их мечты, проучилась несколько изнурительных лет вдали от дома. Занималась танцем, пока не поняла, что, стремясь оправдать их ожидания, проживает не свою жизнь. И в конце концов решилась на рискованный шаг – подать документы на факультет массовых коммуникаций и журналистики крупнейшего французского университета. По окончании с этим дипломом можно было бы применить себя и в сфере искусств – писать о кинофестивалях, выставках, спектаклях, балетных премьерах…

В тот самый год Родион взялся читать в университете введение в теорию журналистики – и это стало началом их общей истории.

Оливия обладала многими талантами, но главной ее особенностью была глубинная интуиция, способность угадывать его желания и намерения еще до того, как он сам сможет их осмыслить. Она словно умела проникать в его внутренний мир, не нарушая своим присутствием его устройства, не навязывая своих мнений и не устанавливая правил, лишь на шаг его во всем опережая.

Жить вместе они начали практически сразу, и за неуловимо короткий срок он разучился отделять ее от себя.

А еще эта женщина умела слушать. Слушать так, что он и не замечал порой, что она за весь час беседы не обронила ни слова, и не было в этом никакой искусственности, усилия с ее стороны. С ней ему не нужно было притворяться, соблюдать условности: они разговаривали на одном языке, на нем же и молчали.

Кроме того, между ними обнаружилась еще одна точка притяжения. В прошлом даже ради самой желанной связи Родион не готов был пожертвовать своим основным приоритетом – профессия была фундаментом его бытия, ядром его самости. И любая женская попытка вторгнуться в эту замкнутую систему безжалостно им пресекалась. С Оливией подобный вопрос даже не возник – она вращалась в том же журналистском кругу, старалась впитывать все, что он готов был ей отдать, – и впитывала жадно, будто подозревала, что источник может однажды иссякнуть…

Но он не иссякал – ни днем ни ночью.

Дожив до сорока восьми, ни разу Родион не испытывал ранее такой полноты телесной любви, такого чувства взаимопроникновения, такой мощной эмоциональной близости, как с этой молодой женщиной. Тягучие осенние ночи оказывались для них слишком короткими, а мутноватый рассвет наступал всегда неожиданно.

Вот и сегодня он проснулся от переполнявшего его ощущения счастья, пульсировавшего и нараставшего с каждой минутой. Но сдержался, не стал ее будить, а лишь лежал, прислушиваясь к звукам оживающего города и любуясь тем, как наполняется красками комната, как розовеет в первых лучах солнца ее кожа, как танцуют блики на глянцевой поверхности прикроватного столика, на котором в беспорядке лежали ее книги…

Из окна их спальни, выходившего во внутренний двор-колодец, виднелась заплатка неба и стена соседского дома, в котором уже вовсю кипела жизнь. Из-за приоткрытых ставень доносился запах домашней выпечки, разрозненные детские голоса…

Пожалуй, пора вставать. На сегодня у него есть план и будет лучше, если ему удастся ускользнуть из дома до ее пробуждения.

Втиснувшись в душевую кабинку, он покрутил ручку смесителя и из круглой перфорированной лейки хлынули струйки прохладной воды. Душ он принимал со вкусом, хотя подолгу в нем не задерживался. А Оливия предпочитала ванну – она, к счастью, тоже имелась в квартире и теперь полностью принадлежала ей. Это было особенным женским счастьем – обжить маленькую светлую комнатку, облицованную молочным кафелем, заполнить ее баночками, флакончиками, пузатыми бутылочками, разнокалиберными сосудиками и хрупкими скляночками, которые, как оказалось, были ей совершенно необходимы для правильного душевного настроя.

Освежившись, он натянул джинсы, водолазку и бесшумно вышел из спальни.

В гостиной было солнечно – день выдался упоительный, звонкий, и если бы не мутноватые подтеки на стекле, оставленные неистовым ноябрьским дождем, то можно было бы подумать, что опять наступила весна. Он пересек комнату, то и дело натыкаясь на ее вещи, – брошенные на стул шарф и перчатки, стоящую на полу ученическую сумку с тетрадями, из которой выглядывал приоткрытый очешник, закатившийся в угол патрон губной помады. Его, всегда ценившего чистоту и организованность, этот артистический хаос на удивление не раздражал. Своим появлением она сгладила многие углы его мировосприятия, переключив внимание на нечто более важное и значимое…

Этим он теперь и жил.

Выйдя из дома и окинув взглядом еще притихшие после субботних бесчинств парижские улицы, Родион решил прогуляться пешком до трамвая «Т 3» – это был самый быстрый способ добраться до антикварного рынка в Сент-Уэне. Трамвай не заставил себя ждать – негромко постукивая колесами и поблескивая остекленными боками, он подхватил озябших пассажиров и покатил по рельсам на север.

Некоторое время Родион пребывал в оцепенении, погрузившись в собственные мысли. Он вспоминал, как ровно два года назад он увидел Оливию на пороге своей больничной палаты. Расследование, которое он тогда вел, закончилось неприятно: невинно осужденный человек, получивший пожизненный срок, от обжалования своего приговора отказался. А копии документов по делу, которые Родион так скрупулёзно собирал на протяжении многих месяцев, попали в руки преступников. Он же подвергся нападению и оказался на больничной койке…

Но приостановить расследование он решил не поэтому – среди самых веских причин была и Оливия, ее безопасность. И кто бы мог подумать, что эта девушка сумеет занять такое важное место в его жизни!

«Т 3» замедлил ход – через пути в сторону стихийной барахолки перебегали какие-то изнуренные люди с клетчатыми, до предела набитыми вещевыми баулами. Родион дождался остановки и выбрался из трамвая, стараясь не попасть ногой в следы жизнедеятельности парижских собак, чьи хозяева, судя по количеству неубранных куч, совершенно потеряли гражданскую совесть.

– Месье желает телефон? – вкрадчиво произнес кто-то справа.

На Родиона смотрел курчавый мужчина с воспаленными, тревожно бегающими глазами. Суетливо оглядываясь по сторонам, незнакомец достал из-под полы два подержанных смартфона.

– Месье не желает телефон. Месье желает пройти, – невольно подстраиваясь под собеседника, произнес Родион и попытался совершить обходной маневр.

– А часы? Хорошие часы месье желает? – с неугасающей надеждой спросил толкач, глядя ему в спину. Но момент был упущен – Родион уже миновал тесный пятачок вещевого рынка и скрылся под мостом, направляясь в сторону старой «блошинки».

«Как все изменилось здесь с тех пор, как я был студентом», – думал он, оглядывая снующих туда-сюда смуглых людей с какими-то тюками и коробками, покачивающиеся на ветру дерматиновые мотоциклетные куртки, китайские «аляски» с искусственным мехом, торчащие со всех сторон стеллажи с поддельными «адидасами», развалы с женским бельем агрессивных расцветок, завлекающие покупателей надписью: «Все по 3 евро». Но уже через несколько минут он оказался на узкой асфальтированной аллее, обрамленной антикварными магазинами, художественными галереями, лавками реставраторов мебели, краснодеревщиков, переплетчиков и багетными мастерскими. Там пахло стариной, крепким табаком и счастливым безвременьем – это место сохранило прежний облик, и трудно было поверить, что вот-вот нахлынет 2019-й год.

Обживая четверть века назад свою первую квартирку на улице Бонапарта, Родион частенько захаживал сюда в поисках мелкой мебели и вещиц «с биографией». В нем никогда не пробуждался настоящий собирательский азарт, но ему нравилось соседство с предметами, несущими в себе заряд истории.

Оливия, любившая все необычное, его интерес разделяла. Она и сама подолгу застревала перед витринами мелочны́х лавок, букинистических магазинов, перед переносными прилавками «брокантов»[3], но была совершенно равнодушна к образцам современной моды и дизайна. Ему постоянно хотелось ее чем-нибудь удивить, но очень быстро выяснилось, что дорогостоящие подарки не столько ее радуют, сколько смущают. Год назад под Рождество он преподнес ей оригинальную вещицу – из тех, что заставляют женщину чувствовать себя избранной, но это вызвало у нее странную реакцию. Увидев обманчиво скромную коробочку с тисненой золотой надписью, которая не оставляла сомнений в ценности содержимого, она неожиданно отвела глаза и произнесла:

– Я понимаю, ты хотел мне сделать приятное… Нет, ты не подумай, мне правда очень приятно!. Но это… неудобно.

Взглянув на его растерянное лицо, тут же добавила:

– Я знаю, как ты ко мне относишься, но между нами и так стоит много всего… материального. Я живу в твоей квартире, мы часто путешествуем, и мне вообще не приходится думать о деньгах…

– Оливия, но ты же еще учишься! Было бы смешно рассчитывать, что…

– Я просто не хочу, чтобы это становилось нормой, – мягко перебила она. – Боюсь почувствовать себя зависимой, понимаешь?..

Поначалу немного расстроившись, он вдруг подумал: это первый в его жизни случай, когда, отдавая так много, от него ничего не ждут взамен. И в этом состояла ее исключительность: Оливия не впадала в условности, не следовала общепринятым паттернам; она умела находиться рядом, не стремясь заслонить собой солнце.

При этом она никогда не пыталась скрывать своих чувств, даже если понимала, что может Родиона огорчить. И постепенно он принял ее правила, найдя другие способы удивить или порадовать.

Вот и сейчас он оказался в этом художественном реликтарии, повидавшем немало произведений великих творцов и фальсификаторов только потому, что очень хотел сделать ей сюрприз.

Шутка ли, двухлетний юбилей со дня знакомства!

III

Подарок

– Holy cow, look at that![4] – мужчина в длинном плаще-пыльнике, ковбойской шляпе и беговых кроссовках застыл в восторженном оцепенении перед павильоном А-23. Посередине этой ярко освещенной лавчонки, увешанной плакатами варьете «Фоли-Бержер», торчал вычурной формы торшер в стиле Филиппа Старка, вступавший в диссонанс с элегантностью люстры океанского лайнера «Норманди» и аллегоричного панно «Соблазненная Бахусом». В центре эклектичного великолепия возлежала на пурпурном ковре шаролезская корова, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась «эргономичным диваном на четыре персоны». Этот арт-объект, несомненно, являлся центром туристического притяжения – владелец понимал, что на корову едва ли найдется покупатель, но приток людей в лавку был гарантирован. А там, глядишь, кому и «Соблазненная Бахусом» приглянется, кому – граммофон «Пайяр», а кому – «Осенняя пастораль», подделка под позднего Буше…

Граммофонов и подделок под Буше Родиону не требовалось, но пересечь антикварный рынок, не увязая взглядом в этих сгустках человеческой фантазии, было просто невозможно. Он лавировал по аллеям «блошинки» в плотной воскресной толпе, то задевая рукавом застенчивых корейских студентов, то огибая организованные группы китайцев в сопровождении гидов, то обходя провинциальных молодоженов, обсуждавших достоинства сатиновых абажуров и бронзовых ключниц.

Многое здесь было ему знакомо. Вот, слева от входа – магазинчик, торгующий исключительно парными предметами: парные зеркала, парные статуэтки, парные канделябры и даже парные конечности уничтоженных временем скульптур. За этой лавочкой расположился торговец, промышляющий стеклом, керамикой и лиможским фарфором. Чуть поодаль обустроил свою пещеру Али-Бабы «маршан», завлекавший покупателя разнообразной бижутерией, бисером, искусственным жемчугом, заколками для волос и шиньонами.

А вот и известный Родиону со студенческих лет конфекцион Поля Массона – мастера, знавшего толк в военных униформах и этнических костюмах. Он давно заслужил высокое реноме в кругу парижской богемы. Напротив, между магазинчиком штучной мебели – креслица-жакоб, инкрустированные столики, резные колыбельки – и скобяной лавкой мелочовщика, в которой тускло мерцали сотни алюминиевых шпингалетов и латунных дверных ручек, теснился «Винтажный базар». Это сумрачное, как беличье дупло, пространство было заставлено от пола до потолка совершенно ненужными, но очень привлекательными вещицами.

И вот наконец седьмая аллея, самая отдаленная и малолюдная: туда, как правило, не добирался ни восторженный созерцатель старины, ни пронырливый любитель сувениров. В это место заходили лишь завсегдатаи – охотники, много лет промышляющие поиском предметов искусства для собственных клиентов. Именно для них, сталкеров в мире артефактов, были распахнуты двери нескольких галерей и «стендов» на таинственной седьмой аллее. Кураторы, арт-дилеры, декораторы, стилисты, букинисты были частыми посетителями этой части рынка.

Судя по количеству раскладных столиков, торчащих прямо на проходе, время шло к обеду. Красное вино, гусиный или кроличий паштет, оливки и щедрые ломти пористого хлеба – таков был рацион современных «ловцов луны»[5]. Анекдоты, обмен новостями, политическими сплетнями и сердечными признаниями…

Маленькая точка на карте большого города, которая, подобно Зазеркалью, разрастается до целого мира, стоит лишь туда попасть.

Обойдя все лавки и взяв на заметку пару оригинальных, но не задевших его за живое вещиц, Родион остановился возле магазина книг и гравюр. Под открытым небом на раскладных треногах покоились старинные карты, а на прямоугольных поддонах с суконным нутром – десятки выцветших фолиантов. Внутри павильона царил впечатляющий порядок: четыре лаковых этажерки служили подставками для статуэток и эмалевых ваз, а на стенах, оклеенных дымчатыми обоями, красовались гравюры и литографии. Родиону показалось, что в нише напротив входа мерцает корабельный иллюминатор, который оказался на поверку круглым зеркалом. Многоцветный мир седьмой аллеи множился и преломлялся в нем так затейливо, что у Родиона, стоявшего в одиночестве посередине лавки, возникло ощущение, что он здесь не один.

Словно в подтверждение его мыслей где-то в глубине скрипнула дверь. Запахло мебельным лаком и вареной картошкой. В проеме появилась горбатая спина с ввинченной между покатыми плечами седой головой – видимо, это и был хозяин магазина. Опираясь ладонью о стену и слегка кренясь на сторону, он медленно развернулся к посетителю. Родион невольно вздрогнул: из-под шапки курчавых, выбеленных временем волос на него смотрело лицо греческого бога. У «бога» были цепкие глаза и губы твердого рисунка, которые тут же растянулись приветственно, отчего по его щекам, как по средневековому полотну, брызнули трещины морщин.

– В такой денек не грех и прогуляться, не так ли, дорогой месье? – поприветствовал Родиона мужчина.

– Да, одно удовольствие! У вас на «седьмой» – покой да тишина…

– Вы правы, народу мало. Коллекционеры приходят сюда по субботам к открытию, когда поступает свежий товар. А галеристы набегают по понедельникам, в свой выходной. Воскресенье – день фланёров[6], они в наш угол редко заглядывают…

– Что ж, выходит, я нарушаю традиции: вроде и воскресный фланёр, но шел к вам целенаправленно, – усмехнулся Родион, разглядывая занятного старичка. В скрюченных пальцах тот держал помятую алюминиевую кружку с чаем, из которой торчала филигранной выделки ложка.

– Раньше я вас здесь не видел… Но буду рад помочь. За каким сокровищем охотитесь?

Родион замялся, не зная, как разъяснить задачу. Он не искал подарка, который поразил бы Оливию своей дороговизной или эксцентричностью. Да она бы его и не приняла. Ему виделась вещь скромная, но значительная: такая, которую хотелось бы сохранить надолго. Не просто декоративный предмет, не коллекционная безделушка – скорее некий символ. Ну как тут объяснишь…

Заметив замешательство клиента, старик добавил:

– Ко мне разные люди приходят. Всевозможные скупщики, которые берут без разбора все, что можно перепродать; одержимые собиратели, для которых смысл жизни состоит в самом коллекционировании; разбогатевшие коммерсанты, которые хотят козырнуть при случае томиком Мольера в редком оформлении – чем не инвестиция! Да, всякие приходят люди, всякие…

– Я не рассчитываю отыскать здесь этюд Пикассо и перепродать его потом на аукционе за миллионы, – парировал Родион. – Мне просто нужен необычный подарок. Вещь эмоциональная, с содержанием…

– Я подметил, вы перед статуэтками долго стояли. Но «Три грации» – штучка на любителя. Может, предложить вам вот эту романтичную литографию? XIX век… Или взгляните на экземпляр «Буколик» Вергилия. «Чистый франк»[7], поверьте! Тысяча девятьсот двадцать шестой год… Всего несколько экземпляров отпечатано. На шифоновой бумаге ручного производства…

Родион покрутил в руках компактный томик, пахнущий чем-то медово-лакричным – соблазнительно, но зачем Оливии тяжеловесный Вергилий?! Поставит его на полку, да и только.

– Ска́жете: к чему ей Вергилий… – произнес торговец, словно подслушав его мысли. По-стариковски неуклюжим движением он пододвинул к себе стул и тяжело осел, потирая колени. – Я не ошибся: вы для дамы подарок ищете?

Родион неохотно кивнул.

– Перед вами уникальная книга. Переведена Лафаргом, а гравюры… Вы только посмотрите, какое изящество: это же Октав Монтравель!

Монтравель… Он, конечно, фигура. Скульптор, чья слава в начале прошлого века едва не превзошла славу Родена. Он действительно в ранние свои годы создавал античные гравюры, писал картины и даже ткал гобелены. Оливия, к слову, собиралась работать над курсовой по искусству начала XX века…

А, может, старик прав? Чем плох Вергилий?

Но все-таки надо еще подумать.

– Монтравель впечатляет, спасибо. Загляну к вам чуть попозже – поброжу еще…

– Первый выбор – самый верный. Поверьте опытному маршану! Я шестьдесят лет занимаюсь этим делом, и ни один клиент не уходил от меня разочарованным, – старик пытался взять реванш, но чувствовалось, что силы у него на исходе. Размешав ложечкой сахар в кружке с остывшим чаем, он выдвинул ящик стола и, пошарив там дрожащей рукой, нащупал блистер с таблетками. Затем, надсадно дыша, поднялся и поковылял в сторону дверцы, ведущей в недра его лавки.

– Подождите-ка пару минут, месье, – бросил он через плечо Родиону. – Оно того стоит.

А Родиону уже очень хотелось уйти – что-то не заладилось сегодня, по душе он ничего не нашел. Но старик ему понравился: в нем отсутствовала навязчивость и бесцеремонность прожжённого дельца. И дело он знал – у каждого предмета в магазине было свое продуманное место. Чувствовалось, что товар он отбирал придирчиво, просеивая годами антикварный хлам, как старатель промывает породу в поисках золота. Да и в людях маршан разбирался: ерунду навязывать Родиону не стал, словечками красивыми не сыпал…

Глядишь, и предложит напоследок что-нибудь стоящее.

За дверью послышался какой-то шум, звук падающей картонной коробки и раздосадованное глухое бормотание.

Наконец старик выбрался из своего чулана, держа в сучковатых малоподвижных пальцах антрацитово-серую рамку.

– Не собирался я с ней расставаться. Знаете, есть такие вещи, которые стоит приберечь. Потому что в них – твое прошлое… Иной раз поглядишь – и разом в прошедший век перенесешься! В те времена, когда еще катили по рю Розье малолитражные «рено́-дофины», обгоняя цыганские кибитки. Носились мальчишки в коротких штанах на помочах, бродили мастеровые – «не шучу, что угодно заточу», и разные ловчилы – «стригу собак и кошек, изгоняю блошек»… Эх-эх, что и говорить, «пена дней»![8]

Он протянул Родиону свое сокровище – простой карандашный рисунок, выполненный на плотной рельефной бумаге молочного цвета.

Вокруг внезапно стало тише – звуки плескались вдалеке, но Родион не различал их, словно потерял способность слышать.

На зернистой, как речной песок, поверхности листа неуловимо клубились тени, сливались насечки штрихов, сплетались плавные линии…

Лишь спустя мгновение он понял, что эти зыбкие очертания, эта уравновешенная гармония – образ женщины. Родиону казалось, она осязаема: прикоснись – и почувствуешь трепет шеи, округлость плеча, хрупкость ключиц, нежную уязвимость яремной ямки… Удлиненная фигура, слегка опущенная голова, а руки откинуты назад, будто она входит в воду, преодолевая ее сопротивление…

– Много лет я ее берег, – голос торговца вернул Родиона к действительности. – Не продал, не выменял, не заложил, а ведь бывали моменты, когда за тепло и воду платить было нечем. Но ничего, выкарабкался! Она мне досталась от Кристофа Магрэ – антиквара, который принял меня в дело еще мальчишкой, обучив ремеслу. Не сделай он этого, еще неизвестно, что бы со мной, калекой, стало, – его изувеченные артритом руки встрепенулись, как испуганные птицы.

Родион молчал, ожидая, когда перед ним целиком развернется полотно истории. Двадцать лет в расследовательской журналистике научили его терпению: чтобы в потоках вымысла нащупать зерно истины, требовалось дать источнику выговориться, и лишь потом, затягивая силки, задавать ему вопросы. В том, что перед ним работа большого мастера, Родион не сомневался. Любопытно было бы узнать ее происхождение…

– Кристоф был отчаянный библиофил! Он собирал редкие книги всю свою жизнь, что-то продавал, а что-то оставлял себе. Попадались ему и совершенно уникальные экспонаты… В тысяча девятьсот пятьдесят шестом из французской Каталонии на «блошинку» привезли целую библиотеку – кто-то из старьевщиков переворошил там все чердаки[9] и притащил в Сент-Уэн фургон макулатуры. В этом «сельском архиве» Кристоф и обнаружил несколько блокнотов в добротном переплете – все отпечатаны на такой же характерной бумаге, – он указал подбородком на рисунок, который Родион держал в руках. – Видите внизу монограмму? Присмотритесь, это же инициалы «О.М.». Он был великий экспериментатор, Октав Монтравель. Сам производил и смешивал краски для ниток, из которых ткались его гобелены, сам сооружал арматуры для своих скульптур, сам делал бумагу для рисунков и сангин… И какую бумагу! Представьте, он производил ее из старой одежды и белья – покупал барахло у тряпичников и на своей мануфактуре под Парижем превращал его в отборную бумагу с добавлением нитей шифона.

– Вы подводите меня к тому, что это – рисунок Монтравеля? – поинтересовался Родион у собеседника, стараясь скрыть свой скептицизм.

– Мне трудно будет вам это доказать, – усмехнулся старик, сверкнув зубными коронками, – у работы нет внятного провенанса[10]. Но подлинность бумаги, на которой она выполнена, неоспорима. Монтравель всегда носил при себе рабочий блокнот – он постоянно делал зарисовки. Десятки, сотни набросков одного и того же в поисках Идеи. Ведь вопреки распространенному мнению, Монтравель ваял не обнаженных женщин. Он воплощал чувство, понимаете, очеловечивал мысль… Если вы заглянете в его галерею или пороетесь в архивах, уверен, найдете десятки подобных блокнотов.

– Но у меня в руках не блокнот, а один лишь листок… Хотя и с монограммой.

– Кристоф продал все найденные им рабочие тетради на аукционе еще в шестидесятые. Наведите справки и убедитесь. А рисунок приберег… Знаете, что здесь изображено? «Итея». Это набросок к скульптуре, над которой Монтравель трудился перед самой смертью. Он ее так и не закончил. Ему тогда позировала Дора… Дора Валери́. Это имя, я надеюсь, вам знакомо?

Родион отрицательно покачал головой, хотя ему показалось, что о Доре он когда-то уже слышал.

– Его русская натурщица, его эгерия, муза и наследница. Женщина с впечатляющей судьбой и… совершенно потрясающим телом!

С последним Родион спорить не мог. Ему вообще не хотелось спорить – внутренне он уже решился на покупку, хотя понимал, что приобретение это спорное. Но ведь он и не искал артефакт с родословной! Он хотел подарить Оливии впечатление, вещицу с историей…

Вот все и совпало.

– Вы можете произвести атрибуцию[11] рисунка, это будет совсем несложно, – добавил старик, открывая записную книжку в засаленном тканевом переплете и перелистывая ее страницы узловатым пальцем. – Где же… а, вот вам проверенный контакт – они опытные эксперты.

– У меня к вам последний вопрос, месье…

– Леру.

– Почему вы решили продать этот этюд мне? Ведь при удачном стечении обстоятельств большой аукционный дом выложил бы за него значительную сумму…

– Знаете, не все в жизни удается оплатить деньгами. Отсрочку у смерти за них не купишь. Я долго отодвигал старость, все откладывал ее, старался в упор ее, беззубую, не видеть. Но мои суставы пропитались парижской сыростью и заплесневели настолько, что я еле ползаю… Врачи говорят: хотите сохранить мобильность, поезжайте в Прованс! Там тепло, там море… Вы бывали в Провансе? Божественное место – ревматические атаки и хандра проходят сами по себе. Вот только времени и сил у меня осталось немного – на один бросок. Экспертиза рисунка займет долгие месяцы, да и кто знает, чем она закончится. А если этюд затем признают «культурным наследием», то придется ждать несколько лет, пока какой-нибудь музей не предложит за него рыночную цену. Абсурд, да и только! За полвека работы в этой лавке я накопил достаточно, чтобы поселиться в каком-нибудь пансионе в Раматюэле и доживать, флиртуя с пышногрудыми медсестрами в свое удовольствие. А вот ее, – он с нежностью взглянул на рисунок, – хочется напоследок пристроить в хорошие руки.

Родион понимающе кивнул: было в этой бесхитростной философии здравое зерно. Цена у «Итеи», конечно, не бросовая, но решение было принято, и он без колебаний достал чековую книжку.

Итак, сумма прописью, сумма цифрами, дата, подпись…

– Как-как? Месье Лав-рофф?.. – старик достал из нагрудного кармана корявые очки и водрузил их на породистый нос, чтобы получше прочитать фамилию. – Вы, наверное, потомок «белых русских»? У меня немало клиентов с русскими корнями. У некоторых, скажу я вам, художественные коллекции музейных масштабов, но они не собираются останавливаться! И я догадываюсь, почему: коллекционировать – значит жить прошлым[12]…

Завернув между делом «Итею» в крафт-бумагу, он отдал ее Родиону и в дверях уже заметил:

– Обладать шедевром, месье Лаврофф, большое счастье. Но когда наступит время, нужно уметь с ним расстаться…

IV

Оливия

И чего мужчины в таких находят!

Двадцать лет – ни мозгов, ни опыта. Одно только достоинство и есть – фигура называется. Ну, допустим, неплохая у нее фигура: рослая девица, с формами и при этом тугая, как струна. Ходит по квартире, словно вазу с цветами носит – вся прямая, как буква «i», плечи откинуты, подбородок вздернут – и плыве-е-ет… А чего ей не плыть-то?! Такого мужика заполучила. Образованный, видный, со средствами, жен-детей на балансе нет – никаких тебе алиментов. Пылинки с нее сдувает, уж и не знает, как угодить: то в театр, то на концерт, то в Шампань ее везет. Подарками, правда, чего-то не балует, хоть бы колечко какое подарил… А заместо этого притащил ей откуда-то картинку в рамочке – ничего так картинка, только нечеткая. Стоит в полный рост на ней дама оголенная, что твоя одалиска – руки назад запрокинула, груди острые торчком – срам, да и только! А лица не разглядеть, так, одни очертания…

Тьфу, не разберешь их, образованных, что у них в голове творится!

Негодуя, Саломея схватила с подоконника лейку и распахнула окно.

Улица дышала смрадом и сыростью. Вялое зимнее солнце медленно вползало в комнату, высвечивая все ее недостатки: тонкую трещину на поверхности бюро, пятно на шелковом ковре, скол на паркете… Пурпурные цветки герани в длинных кадушках, оседлавшие балконные решетки, смотрели на Саломею с упреком: давно не поливала, а осень стоит холодная, сухая, не напиться! Поспешно окатив цветы водой, Саломея водрузила лейку на прежнее место и, как локомотив с поршневым двигателем, устремилась на кухню.

За круглым столом, отпивая из дымящейся чашки, в длинной рубахе и вязаных носках сидела Оливия. Перед ней лежал какой-то учебник, с которого она, прежде чем перевернуть страницу, смахивала тыльной стороной руки хлопья круассана. Увидев эту сцену, Саломея так и застыла в дверях, включив режим экстренного торможения: не иначе заболела, красавица, иначе чего ей в будний день дома-то делать…

Уловив присутствие домработницы, Оливия подняла голову.

– А, день добрый, Саломея! Не помешаю? – она дружелюбно улыбнулась, инстинктивно поправив неприбранные темные волосы.

Как же, не помешает! Вон весь пол жирными крошками усыпан, на столе – кофейное пятно и скорлупа яичная… А сама сидит не шелохнется, будто вокруг себя ничего не видит. Избаловал ее месье Лаврофф, все ей, блуднице, позволено!

– Бон аппети́, мадмуазель! Обожду… приберусь пока в прихожей, – выдавила из себя Саломея душным голосом, поглядывая на собственное отражение в стеклянной дверце кухонного шкафа.

А хороша она собой все же… ох и хороша! Кожа кофейная, брови-стрелы, сочные губы перламутром тронуты и парик до чего удачный выбрала! Свои-то, курчавые, седеть начали, на краску денег не напасешься… Но не станешь же по Парижу в таком виде ходить. А парик – вещь практичная. Волос блестящий, ухоженный, форма модная и цвет манкий такой, медовый. Видел бы ее Ларри в этом парике, сразу бы бросил шашни со своей малолетней полячкой крутить! Так ведь какой месяц, стервец, носа в дом не кажет: боится ее, Саломеи, тяжелой руки…

Рассекая воздух грудью, как ледокол, ломающий льды, она вышла из кухни в коридор и принялась натирать паркет.

Вслушиваясь в тяжелое, с присвистом, дыхание горничной, сопровождаемое скрипом отодвигаемой мебели, Оливия встала из-за стола и потянулась.

Утро пахло липовым чаем и струилось медленно, словно расплавленный воск, нехотя заполняя собой отведенную ему частичку дня…

Чтение за завтраком было традицией, которой Оливия не изменила даже когда оказалась в этом неласковом городе. Поднимаясь затемно перед началом учебы и балетных занятий, она сидела за чашкой травяного чая с книгой и обязательной тарелкой овсяных хлопьев, как приучила ее мама. «Спеши, да не торопись», – говорила та, отжимая для нее сок из толстокожих греческих апельсинов. И хотя с Афинами и балетом пришлось распрощаться, от утреннего чтения, как от символа ушедшего детства, Оливия не отказалась.

Родион не любил просыпаться один. Выпростав руку из-под одеяла, он ощупывал в полумраке ее пустующую подушку, нехотя вылезал из постели и, шлепая босыми ногами по паркету, брел по неосвещенному коридору на кухню.

– Иви, это несерьезно! Сейчас же шесть утра! Еще час, целый час можно было бы…

Его тираду прерывал сладкий зевок, после чего, безнадежно махнув рукой, он включал кофеварку и принимался готовить завтрак.

Приготовление утренней трапезы было его любимым действом, и подходил он к нему обстоятельно: достать два крупных одинаковых яйца и опустить их, отмерив время, в бурлящую воду; извлечь из холодильника кирпичик масла и дать ему отстояться у плиты, чтобы подтаяло до правильной мягкости; нарезать вчерашний хлеб на симметричные ломти и отправить их обжариваться в тостер. И лишь потом заняться кофе, чтобы его аромат начал дрейфовать по кухне, дразня и пробуждая…

Как и у всякого зрелого мужчины, устоявшихся привычек у Родиона было немало, и поначалу Оливия безуспешно пыталась под него подстроиться, но быстро поняла, что он не ждет от нее соответствия. В быту он был неприхотлив, но верен ритуалам. Поэтому кое-какие правила она все же соблюдала: не подогревать в микроволновке остывший кофе, а заваривать свежий; не приглушать выбранную им музыку; не отвлекать разговорами в момент работы. И обязательно ставить книги на место. Иногда он напоминал ей отца: такой же педантичный, организованный, целеустремленный… Хотя нет, между ними было большое различие: отец не умел отдыхать, в детстве она совсем его не видела – он пропадал в своем кардиоцентре сутки напролет. В этом, конечно, отчасти были виноваты его безнадежные отношения с мамой.

Родион же, несмотря на свои русские корни, почти во всем оставался французом. Досуг имел для него значение, но отдыхал он в таком же высоком темпе, в каком и работал. Они путешествовали, бывали на театральных премьерах и открытиях выставок, часто выбирались на музейные ноктюрны и приглашали гостей.

Он умел неплохо готовить, но был рад, если она проявляла инициативу и подменяла его на кухне. Еще подростком, оказавшись в одиночной комнатушке балетного пансиона, Оливия силилась сохранить хоть крупицу родного, создать хотя бы иллюзию дома – муса́ка из баклажанов, нежная тарама́, слоеный пирог с фетой… Все это замешивалось, сбрызгивалось маслом, томилось-запекалось на крошечной кухоньке, но только по праздникам – режим был очень строгим. Теперь, когда балет из профессии превратился в хобби и ограничений на нее не налагал, самопогруженное уединение за приготовлением еды стало для Оливии излюбленным обрядом.

Родион, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, старался не вторгаться на ее территорию, не нарушать границ.

Они расставались утром, расходясь по своим делам, но почти все вечера и выходные проводили вместе.

Но случалось – она убегала на встречу с кем-то из подруг, отправлялась в кино в компании сокурсников, оставалась с ними на «аперо́»[13] где-нибудь в Латинском квартале…

Вернувшись, заставала его за ноутбуком или за рабочим столом. И лишь по количеству окурков могла догадаться о том, в каком напряжении он провел эти часы.

Проявлений ревности Родион никогда себе не позволял – считал это признаком болезненной мнительности. У нее же не возникало ни малейшего намерения его обмануть – их отношения стали первой серьезной связью в ее жизни. Оливии нравилось слово «связь». В нем было сокрыто то сокровенное, чего она прежде безуспешно искала в сверстниках – непостижимая человеческая алхимия, душевная и телесная связанность, порождающая чувство защищенности. В детстве, страстно любя обоих своих родителей, она не могла простить им отсутствия хотя бы какой-то формы близости. Их брак был лишен тепла и откровенности – среда, в которой функционируют, но не живут…

Друзья Родиона – прокуренные циники-журналисты и утомленные отцы семейств – восприняли ее снисходительно. Оливия старалась избегать их компании: меньше всего ей хотелось ощущать себя «прелестной инженю», нашедшей себе покровителя. И хотя профессиональная среда была у них с Родионом общей, Оливия уклонялась от откровенной опеки с его стороны. Она, безусловно, видела в нем наставника, но не терпела заступничества – с ходом времени их разница в опыте, их «нетождественность» ранила ее все сильнее. Оливии казалось, что она получает от Родиона больше, чем отдает взамен.

Это ее угнетало.

Тревожило и другое: родители присылали ей ежемесячную сумму, которой раньше вполне хватало на бесхитростную студенческую жизнь. Но в масштабах их текущих расходов это были лишь крохи. Ее щепетильность в отношении денег удивляла Родиона, однако врожденная деликатность подсказывала ему, что углы следует сглаживать, а не заострять. Он не настаивал на дорогостоящих покупках, не приглашал ее в помпезные рестораны и к выбору подарков со временем начал подходить с осторожностью. Зная склонность Оливии ко всему художественному, он старался ее удивить, но не эпатировать. Вот недавно отыскал на антикварном рынке чудный рисунок – редкой утонченности набросок, выполненный с таким мастерством и любовью, что даже в его «родословную» захотелось поверить…

Навязчивой трелью в прихожей защебетал телефон. Шумно ступая по паркету отекшими ногами, Саломея добралась до козетки, где стоял аппарат.

– Алло! Я вас слушаю! – голос домработницы был так значителен, а блестящее от пота лицо так торжественно, что Оливия невольно улыбнулась, наблюдая за ней из кухни.

– Что значит «временно отключим»?! Не имеете пра… – отняв трубку от уха, Саломея посмотрела на нее с осуждением, будто та была одушевленной. – Совсем совесть потеряли! Середина рабочего дня, у месье рубашки не глажены, а они электричество на три часа отключать задумали. Что ж мне, ночевать здесь, что ли!

Водрузив трубку на место, Саломея ринулась на кухню, уже не замечая присутствия «мадмуазели» и бормоча себе под нос:

– Хоть посуду помою, пока воду не отключили… Содом огненный, а не город!

V

Итея

– Ну что ж, мадмуазель Илиади, тему вы выбрали удачную, – месье Кубертен, ее научный руководитель, подышал на стекла очков в старомодной латунной оправе и потер их о пиджак. – Однако не забывайте, что вы учитесь на арт-журналиста, а не на искусствоведа. Старайтесь не превращать свою курсовую в академическое исследование. Смешивайте жанры, техники – экспериментируйте! И название нужно как-то конкретизировать – это ваше «Искусство XX века: от модернизма к античности» отдает жуткой канцелярщиной. Смелее, Оливия, все получится! Посоветуйтесь в конце концов с месье Ла… – он со значением повел бровями, но тут же споткнулся о ее затвердевший взгляд.

Кубертен водрузил очки на свой хрящеватый нос, сконфуженно высморкался и принялся складывать вещи в портфель – пора было освобождать аудиторию. Оливия попрощалась с ним и спустилась во внутренний двор.

На улице мелко дождило, контуры окружающих домов расплывались в тумане, и в каждом вдохе ощущался привкус гнилой парижской зимы.

Под навесом на облупившейся скамье сидела Габриэлла. Докуривая сигарету и потягивая из банки лимонный швепс, она пролистывала свою ленту в социальной сети. Время от времени, «зависая» на какой-нибудь фотографии, Габриэлла насмешливо кривила обветренные губы и посылала автору снисходительный лайк.

– Салют, Габи, что нового? – Оливия опустилась на скамейку, пристроив рядом свою неподъемную сумку.

– Дела были бы лучше, если бы не было дел, – усмехнулась Габи, делая очередную смачную затяжку. – Пишу диплом и стажируюсь в TEJEAN – сочиняю пресс-релизы о грядущей выставке предметов дизайна и рассылаю приглашения на ближайшие торги… Скукотища. Целыми днями причесываю жирафа[14].

Заметив веселое недоумение на лице Оливии, пояснила:

– Что, подруга, французский за семь лет в стране так толком и не выучила? Какая-то бессмысленная работа, понимаешь: переливаем из пустого в порожнее, цветистые формулировки изобретаем, чтобы завлечь денежных клиентов на аукцион. Стоило ради этого столько времени на факультете потеть. Ну, а сама-то как? Как там наш Гумберт-Гумберт?

Оливия неопределенно пожала плечами – на Габриэллу невозможно было сердиться, она относилась к разряду людей, острых на язык, но совершенно безобидных. Самой Габи в личной жизни катастрофически не везло: ее связи носили «технический» характер и больше смахивали на профилактические процедуры.

В детали своих отношений с Родионом Оливия углубляться не стала – она вообще редко откровенничала с подругами. Вместо этого спросила:

– Скажи, а среди твоих аукционщиков найдется искусствовед, которого можно попросить о дружеском одолжении?

– Смотря в чем суть вопроса…

Оливия достала телефон и, побродив тонким пальцем по экрану, ткнула на радужную иконку «Фото», выбрала нужный кадр и показала его подруге. Та восхитилась:

– Славная картинка! Твоя работа?

– Говорят, Октава Монтравеля.

– Кто говорит? Можешь ты объяснить по-человечески! – вскипела Габриэлла, которую природа совершенно обделила терпением, наградив взамен вопиющей прямолинейностью.

Оливия, глотнув «швепса» из ее банки, рассказала историю «Итеи» и обстоятельства, при которых она была приобретена.

– Возвышенные отношения, – выдохнула Габриэлла, выпуская клубы сизого дыма. – Людям налоги повышают, пенсии урезают, а эти двое артефактами обмениваются! Но легенда у твоей картинки, конечно, сочная… Ладно, подруга, оригинал пока что просить не буду, пришли мне снимок – попробую справки навести…

Через день она перезвонила и попросила Оливию привезти рисунок.

– Это, конечно, не официальная экспертиза, а просто консультация… Но Франсуа говорит – любопытный экземпляр. Короче, завтра к концу рабочего дня подъезжай ко мне на Матюрен. Потом выпьем по бокальчику где-нибудь на бульварах…

Около шести вечера Оливия вошла в помпезное помещение знаменитого аукционного дома, расположенного недалеко от метро Опера́. Габриэлла в строгом брючном костюмчике подхватила ее под руку и повела сначала через центральный зал с неоклассическим витражным потолком, а затем – по длинным, ярко освещенным коридорам, обшитым дубовыми панелями. Возле одной из переговорных комнат их ждал жокейской комплекции мужчина, одетый в причудливый наряд: укороченные брюки, тесная рубашка и пышный фуляр.

– Франсуа Мирбо, – представился он с легкой манерностью, которая, впрочем, не показалась Оливии отталкивающей. Она еще раз рассказала ему предысторию и достала из фетрового чехла рамку с рисунком.

Эксперт выудил из кармана перчатки и бережно принял «Итею» с профессиональной хваткой археолога, привыкшего иметь дело с хрупкими находками.

– Вы не будете возражать, если я ее «обнажу»? – поинтересовался он, постучав пальцем по антрацитовой рамке.

– Нет, конечно, – Оливия с интересом изучала его тонкое, совершенно безбородое лицо, глаза камышового цвета и капризную верхнюю губу.

Мирбо извлек рисунок – слева была отчетлива видна линия отрыва, будто страницу выдернули из тетради. Лицо эксперта не выдавало никаких эмоций, но его руки и глаза находились в активном движении: он вертел этюд в разные стороны, рассматривал его на просвет, пытался оценить плотность и текстуру бумаги…

В конце концов, заинтересованно хмыкнув, он вышел из переговорной.

– Побежал в лабораторию или в цифровой архив – видно, заинтересовала его твоя картинка! – подмигнула Габриэлла, покачиваясь на стуле.

Оливия молчала, размышляя о том, что неплохо бы узнать побольше об истории Монтравеля и Доры Валери. Правда, скорее всего там окажется что-нибудь мелодраматическое, вроде романа Матисса и его модели Лидии. В начале прошлого века Париж был наводнен русскими красавицами, которые, несмотря на дворянское происхождение, устраивались работать манекенщицами, официантками и натурщицами.

Через пару минут в переговорную вернулся Франсуа.

– Прошу прощения, мадмуазель, что заставил вас ждать, да еще и унес шедевр без спроса, – извинился эксперт. – Полноценная атрибуция потребует тщательного изучения материала, включая функционально-типологический анализ. Пока что моя оценка субъективна…

– Месье Мирбо, я это понимаю… Мне просто хотелось получить предварительное заключение. Вашего мнения для начала будет более чем достаточно, – произнесла Оливия, одарив его благодарной улыбкой. Но тут же поняла, что это было лишним – к женскому обаянию у эксперта был врожденный иммунитет.

– Пока возьмусь утверждать лишь следующее, – невозмутимо продолжил он, – бумага, на которой выполнен рисунок, с большой вероятностью была произведена в начале прошлого века на мануфактуре Монтравеля. Об этом свидетельствует и монограмма, и характерная текстура, и цвет. Я проводил когда-то оценку подлинности личной переписки скульптора – многие записи сделаны вот на такой же шифоновой бумаге. Что касается рисунка…

Он уселся рядом с Габриэллой, скрестив свои мосластые ноги и демонстрируя носки радикальной расцветки:

– Тут для установления авторства потребуется тщательный художественный анализ. Дело в том, что атрибуция графики – процедура довольно сложная. Рынок наводнен подделками под работы известных мастеров и зачастую они выполнены их собственными учениками. В отличие от картин, у рисунков нет красочного слоя, который мы научились анализировать практически безошибочно при помощи рентгенофлуоресцентного оборудования, инфракрасного излучения и массы других технологий. А карандашный эскиз – это совершенно другая история. Чтобы идентифицировать стилистические признаки, потребуется привлечь опытных специалистов…

Оливия понимающе кивнула – на самом деле ею руководило простое любопытство, она и не рассчитывала на развернутую экспертизу, которая стоила к тому же баснословных денег. В любом случае расставаться с подарком Родиона – будь он подлинником или подделкой – она не собиралась.

– Но, знаете, по ритму линий, по гармонической уравновешенности композиции и ее элегической тональности могу предположить… Впрочем, не буду забегать вперед – на глаз такие вещи все же не определяются. Я попрошу нашего ассистента связаться с вами в начале следующей недели и обсудить условия.

– Очень вам благодарна, месье Мирбо. Вы меня заинтриговали… Честно говоря, с творчеством Монтравеля я знакома поверхностно, а про его русскую модель и вовсе не слышала.

– Что вы, это была удивительная женщина! Не просто муза и натурщица – хранительница его наследия. Он завещал ей все свои скульптуры и картины, оставив семье только недвижимость. После трагической смерти Монтравеля мадам Валери посвятила свою жизнь расширению его коллекции, выкупая все, что он отдал за бесценок во время голодной оккупации. Правда, некоторое время назад, после ее кончины, самые значительные экземпляры были проданы на аукционе дальними родственниками ее мужа, прямых наследников у мадам Валери не оказалось.

– Теперь они в частных коллекциях?

Мирбо кивнул:

– Практически все ушло в Россию. Но большего я вам сказать не могу.

Из аукционного дома они выбрались затемно. Избегая толпы, снующей по бульвару Осман с пакетами из близлежащих торговых центров, девушки свернули на улицу Тронше, в конце которой сдержанно мерцала монументальная церковь. Вдоль тротуаров чернели остовы тополей, на пустых обсыхающих скамейках скучали позабытые кем-то газеты и раскисшие туристические карты. В череде безупречно украшенных к Рождеству бутиков мелькнул магазин мужской одежды, в витрине которого красовались жилеты и панталоны модных расцветок. Над ними висела перетяжка с двусмысленной надписью: «Со всеми этими «жилетами» не остаться бы без штанов!»[15] Обсуждая остроумный рекламный трюк брючного коммерсанта, Оливия и Габриэлла добрели до углового кафе.

– … но как это романтично – не духи там какие-нибудь, не шарфик бесполезный, не побрякушку, а предмет искусства! Все-таки он у тебя мужчина со вкусом, – одобрительно гудела Габриэлла, пытаясь распилить свой жилистый антрекот. – И название символичное: Итея – это же древнегреческая богиня?

– Нет, город недалеко от Дельф…

– А, ну все равно… Слово греческое – значит, имеет к тебе прямое отношение!

– Не ко мне, а к последней скульптуре Монтравеля. Она так называлась – Итея. Почему – бог ее знает…

– Поройся в Сети – там должны быть десятки очерков о нем и его работах! Гораздо любопытнее, кто это в России в наши дни решил так вложиться в крупноформатную скульптуру? Статуи занимают много места и перепродать их сложно. Обычно их покупают музеи или фонды, а среди частных инвесторов популярнее картины, – тут, завидев официанта, Габи энергично замахала рукой, указывая на свой опустевший бокал.

– Ты прямо мысли мои читаешь, Габи, – Оливия бросила на подругу заговорщицкий взгляд и придвинулась к ней поближе. – Как думаешь, реально узнать имя покупателя?

– Илиади, стоит только поинтересоваться чем-нибудь подобным, и меня тут же вышвырнут из нашей богадельни.

– Ты же сама жаловалась на скуку, – пожала плечами Оливия, – но раз это так сложно…

– Объясни хотя бы: зачем?

– Монтравель мог бы стать центральной фигурой моей работы по искусству первой половины двадцатого века. Он же был очень известен в тридцатые годы прошлого столетия, это потом его слава сошла на нет… Взять бы интервью у этого русского коллекционера! Представляешь, как необычно можно было бы обыграть тему?

– Ну, ты махнула, Илиади! В Россию поедешь? Зима на дворе!

– Это может быть телефонное интервью или видеосессия в скайпе…

– Должна тебя огорчить: люди такого калибра интервью дают неохотно, тем более по поводу своих дорогостоящих коллекций… А скайп – это вообще не их формат.

– Ох, Габи, какая ты все-таки пессимистка! Ладно, забудь, придумаю что-нибудь другое…

Габриэлла насупилась и принялась изучать строгий рисунок скатерти, постукивая по стенке бокала ногтями. Немного поразмыслив, произнесла:

– Имена клиентов аукционного дома содержатся в строгом секрете, это конфиденциальная информация. Но перед каждыми торгами мы рассылаем им каталоги с описанием лотов и предварительной оценочной стоимостью. Я могу поискать в базе адресов пресс-службы – она должна быть разбита по странам, с указанием фамилий. Хотя так много времени прошло, вряд ли это сработает.

– Я всегда знала, что ты – идеальный сообщник! – воскликнула Оливия, послав ей воздушный поцелуй.

Габриэлла откинулась на спинку стула и лукаво прищурилась.

– Не замечала раньше в тебе склонности к авантюрам. Видимо, месье Лаврофф заразил тебя своим расследовательским азартом, – усмехнулась она. – Однако есть ощущение, Илиади, что на самом деле ты сама себе что-то хочешь доказать…

VI

Письмо

Свечи в спиралевидных латунных подсвечниках, мерцавших на каминной полке, жили своей жизнью. Родион купил их лет семь назад во время поездки в Амстердам – тогда полным ходом шла работа по делу о «человеческом трафике», и он часто мотался в Голландию, собирая материал. Однажды в одном из магазинчиков декора в западной части города он заметил эту «масонскую пару» XIX века – как утверждал владелец лавки, мужчина с желтоватым лицом и лживыми глазами, – «ритуальная вещица, повидавшая на своем веку многое…» Это таинственное многоточие Родиона соблазнило, и он таскал потом тяжелые слитки в портфеле со встречи на встречу, пока наконец не добрался до своего отеля и не убрал их в чемодан.

Оливии они очень нравились, с наступлением темноты она всегда зажигала свечи, и трепетное их дрожание стало приметой зимних вечеров. Вот и теперь два огненных жала извивались, и мутноватые капли катились по восковым стволам, застывая, как «лунное молоко» на стенах пещер…

Сегодня, словно споря с их мягким свечением, в углу комнаты бликовал включенный компьютер – Оливия сосредоточенно просматривала строчки поисковой выдачи Google. Осторожно ступая, Родион подошел к ней сзади и нежно чмокнул в теплый затылок, пахнущий медом и облепихой.

Она обернулась:

– Как хорошо, что ты освободился пораньше! Тут по поводу «Итеи» столько новостей – за ужином все тебе расскажу!

Родион улыбнулся – кажется, в этот раз он угадал с подарком. В голосе Оливии звучал такой энтузиазм, что ему невольно стало любопытно: что же она раскопала? Стянув с себя ратиновое пальто и скинув ботинки, он прошел в спальню: на кровати лежали ее ученическая сумка, надкушенное яблоко и этюд Монтравеля. Ему хотелось думать, что антиквар Леру не обманул: рисунок действительно выполнен рукой знаменитого скульптора – иметь реликвию в доме было бы приятно.

Накрыв на стол, они принялись обсуждать текущие дела: Независимая ассоциация расследовательской журналистики организовывала конференцию в Брюсселе, куда Родиона пригласили в качестве докладчика. Он, не успевая толком подготовиться, хотел попросить Оливию о помощи: нужно было съездить в Национальную библиотеку и поковыряться в цифровых архивах, подобрать интересный «кейс».

– Хорошо, у меня в четверг свободна вся вторая половина дня. К тому же мне и самой нужно поискать кое-какую информацию…

– Об «Итее»?

Она кивнула.

– Ты даже не представляешь, сколько всего произошло за последние дни! Начнем с того, что Габи организовала для меня встречу с искусствоведом из аукционного дома, в котором она стажируется…

Сверкая глазами, Оливия принялась рассказывать о предварительной оценке рисунка и о том, что безотказная Габи пошла ради нее на риск: имея доступ к конфиденциальной клиентской базе, она выяснила имя вероятного покупателя всех работ Монтравеля, выставленных на продажу после смерти унаследовавшей их Доры!

Оливия перевела дух и выдала:

– Это Ной Волошин, акционер крупной российской инвестиционной группы! У Габи есть его рабочие координаты. Знаешь, я подумала: а почему бы мне не взять у него интервью?

– Любимая, взять интервью у коллекционера такого уровня – все равно, что допрыгнуть до Луны: идея занятная, но трудновыполнимая… Если в прессе нет упоминаний о его увлечении искусством, значит, он этот факт не намерен афишировать.

– Да, но попытаться же можно… Такое интервью – просто находка для моей курсовой! Монтравель был одной из самых значительных фигур французского искусства, образ Доры воплощен во всех его поздних работах. «Итея» – это ведь тоже она! Говорят, что их успешный творческий союз под конец жизни стоил ему репутации. Монтравеля будто бы вычеркнули из истории, незаслуженно быстро позабыли. И тут в России нашелся человек…

– Иви, «русский след» в искусстве – тема заезженная. Давай подберем варианты поинтереснее. Хочешь, я организую тебе встречу с кем-то из современных французских художников или коллекционеров? Уверен, мне не откажут…

Вмиг потемнев лицом, прыгающими от волнения губами Оливия произнесла:

– Я понимаю, многое из того, что я затеваю, кажется тебе наивным, в какой-то мере даже бессмысленным… Ты всегда знаешь пути короче и вернее. Но, понимаешь, между нами никогда не будет равновесия, если я не начну добиваться всего сама.

Родион глотнул вина – во рту стало вязко.

Под потолком лучился неоновый плафон, заливая кухню прохладным светом.

Скользнув взглядом по ее заострившемуся в голубоватых бликах лицу, Родион подумал, что в этих упрямых складках губ, в этом тревожном взгляде таится столько юношеских амбиций, столько неизжитых страхов, что никакие аргументы не смогут заставить ее отказаться от задуманного.

Что ж, зачем спорить, пусть попробует…

– Иви, я буду только рад, если у тебя получится. Думаю, если нащупать «точку входа»…

– Я уже все придумала! Сошлюсь для начала на историю обнаружения «Итеи» и экспертную оценку, полученную от Мирбо. Думаю, такая находка должна Волошина заинтриговать, раз он поклонник Монтравеля и скупил всю коллекцию его работ.

Родион одобрительно кивнул и, подхватив бокалы, кивком головы позвал ее в гостиную – он купил новый джазовый «винил» и хотел его послушать, устроившись перед камином. Следуя за ним и глядя в его прямую, источающую уверенность спину, Оливия вздохнула: и в этот раз он не воспринял ее всерьез…

Наутро, получив от Габи координаты секретариата Волошина, Оливия села сочинять развернутое письмо.

Спустя несколько часов ей удалось составить текст на английском, который выглядел вполне профессионально. Писать по-русски не решилась – благодаря маминым усилиям говорила она бегло, а вот эпистолярные навыки практически отсутствовали. Родион, владевший русским в совершенстве, мог бы ей помочь, но просить его об этом не хотелось…

Нажав на кнопку «отправить», Оливия одним толчком ноги крутанула рабочее кресло и уставилась в окно. На нее навалилось какое-то тяжелое и гулкое, как снежная лавина, предчувствие…

С трудом стряхнув оцепенение, Оливия натянула свитер, накинула верблюжьего оттенка пальто и отправилась в Национальную библиотеку – нужно было помочь Родиону со сбором материала.

До самого конца недели ничего примечательного в жизни не происходило. В выходные они посетили художественный вернисаж в Центре цифрового искусства и фортепьянный концерт в Доме музыки, но все это не смогло отвлечь Оливию от назойливых мыслей от том, что ответ от Волошина так и не пришел.

Родион, который улавливал с чуткостью сенсорного устройства все колебания ее настроения, пытался завести об этом разговор, но Оливия упорно меняла тему: да неважно, забудь…

Воскресным вечером он обнаружил ее сидящей в кресле: нацепив наушники, в которых вибрировала монотонная инструментальная музыка, Оливия с отсутствующим выражением лица читала Франсуазу Саган – ее книги она не любила и бралась за них лишь в периоды безысходной меланхолии.

Утром безупречно серого понедельника Оливия вышла из дома рано – первое занятие вел сердитый Кубертен, опаздывать было нельзя.

Взвинченным потоком по бульвару летели автомобили, пешеходы муравьиной лентой тянулись к подземке, брезгливо перепрыгивая собачьи кучки, которыми был щедро декорирован тротуар. У заколоченного фанерными щитками банкомата стояла очередь: поиздержавшиеся за предпраздничные дни парижане пытались снять наличные, но защиту от бесчинствующих весь декабрь манифестантов банки еще не убрали, и денежные автоматы были заколочены кусками фанеры. Потоптавшись, погудев, как выводок шмелей над свернувшимся бутоном, недовольная толпа горожан потекла в сторону метро…

Впрыгнув на последней секунде в переполненный вагон, Оливия протолкнулась вглубь и прижалась спиной к сомкнутым дверям. Ехать в окружении понурых лиц было тягостно, и, чтобы самой не впасть в уныние, она достала из сумки смартфон и наушники. На экране зажглось уведомление о новом письме. На долю секунды зажмурившись, как ребенок в ожидании сюрприза, Оливия наконец прочла сообщение. Ассистент господина Волошина сообщал, что во второй половине января тот будет в Москве и согласен дать ей интервью – при условии личной встречи. Далее следовала просьба подготовить предварительный список вопросов и подтвердить дату визита в течение недели.

– Отличная новость, Илиади! Привезешь мне футболку с изображением Путина и шапка́ а ля рюс! – радовалась Габи, хрустя яблоком в трубку. – Лаврофф-то твой план одобряет?

Как заговорить о поездке с Родионом, Оливия не знала. Со стороны ее действия, наверное, выглядели полным ребячеством. Но ведь это был ее собственный проект, ее идея!

Чем дольше они жили вместе, тем сильнее ей хотелось перестать зависеть от его одобрения. Она мечтала решить эту задачу со знаком неравенства и достичь, наконец, равновесия…

Весь день она подбирала слова, аргументы, гоняла в голове воображаемые диалоги. Но когда под вечер он вошел в квартиру – насмешливый, подтянутый, как всегда безупречный – вся ее решимость куда-то улетучилась. Ему же достаточно было скользнуть по ее лицу взглядом, чтобы понять: маловероятное все же случилось.

Однако, на удивление, ожесточенного спора между ними не вышло: после короткого обсуждения всех деталей и сверки с учебным расписанием они выбрали подходящие для ее поездки даты.

Оливия с изумлением наблюдала, как невозмутимо он просматривает календарь в своем «айпаде», как пролистывает строчки агрегатора авиабилетов, пытаясь выбрать удобный для нее рейс…

И ни возмущения, ни уговоров, ни одного слова о целесообразности этого шага! Он говорил с ней спокойно и деловито, как будто неделю назад идея интервью не казалась ему абсурдной.

И только ночью, в отрывистой поспешности, в преувеличенной силе и жадности его любви ей почудился какой-то тревожный привкус…

VII

Москва

Самолет приземлился по расписанию.

Однако целых тридцать минут выйти из него не удавалось: как сообщил пилот, «в связи со сложными метеорологическими условиями к терминалу нас отбуксирует трактор». Вскоре что-то дернулось, заскрежетало, и воздушный лайнер тронулся с места.

Сквозь стекло иллюминатора оптической иллюзией сверкало здание московского аэропорта…

В сморщенном рукаве, соединявшем корпус самолета с терминалом, витал запах борща. Этот аромат был знаком Оливии с детства, хотя мама и не готовила этот наваристый суп слишком часто – балетный режим не предполагал излишеств.

Москва встречала деловито: по обе стороны коридора, по которому пришлось брести к паспортному контролю, висела реклама банков и телефонных компаний; мимо пассажиров то и дело сновали сотрудницы аэроузла в форменных утепленных куртках и на каблуках; катились какие-то тележки…

Оливия достала паспорт и приблизилась к контрольному окну. На нее глянуло равнодушное лицо офицера пограничной службы – женщины лет сорока пяти. Взяв в холеные руки с ярким маникюром документ, она пролистала страницы и впилась подозрительным взглядом в лицо Оливии.

– Откуда прибыл ваш рейс?

– Из Парижа, – ответила та по-русски, стараясь не грассировать.

– Проживаете там?

– Да.

– Но являетесь гражданкой Греции?

Оливия кивнула.

– Цель визита?

– Деловая…

Вздохнув, сотрудница занялась заполнением каких-то граф в своем компьютере. Немного нервничая, Оливия разглядывала распечатанный на принтере листок, приклеенный скотчем к задней стене контрольно-пропускного пункта. На нем был изображен лемур, который обращался к прибывшим с коротким призывом: «Узбагойся!» Пока Оливия гадала, в чем смысл этой шарады, пограничница закончила проверку и подняла на нее тщательно подкрашенные глаза:

– В вашей миграционной карте не указано место проживания в Москве. Вы уже знаете, где остановитесь?

– Да, конечно… В нашей квартире на Смоленской.

Судя по выражению лица работницы таможни, эта информация ситуацию лишь усложнила. Но уже близилась обеденная пересменка, и дама решительно влепила штамп в углу стерильной паспортной страницы.

Оливия с облегчением забрала свой документ и шагнула в Москву.

Получив багаж, она прошла мимо скучающего таможенника и оказалась в зале прилета. Отыскала указатель «Аэроэкспресс» – и покатила чемодан к месту отправления поезда, стараясь не сбиться с маршрута. Это оказалось несложно, хотя глаза разбегались при виде магазинов сувениров, янтарных украшений, золоченых православных крестов, фольклорных платков и российской государственной символики.

Оплатив билет на электропоезд, идущий из аэропорта в город, Оливия решила прихватить с собой кофе из ближайшего кафетерия. Очередь выглядела контрастно: возглавлял ее неповоротливый сотрудник охраны аэропорта, за ним стояла девушка в дорогой норковой шубке и байкерских ботинках, замыкал колонну мужчина в спортивной куртке с хоккейной клюшкой в руках. На прилавке возле кассы красовались стаканчики с пластиковыми ложками, пакетиками с сахаром и бумажными салфетками. Чуть в стороне от них поблескивала алюминиевая банка с мелочью, оставленной клиентами в качестве чаевых. Для непонятливых посетителей ее назначение уточняла жирная надпись фломастером: «На лабутэны. Спасибо! Thank you!»

За полтора часа, проведенных на московской земле, контрастных впечатлений набралось предостаточно. Устроившись в удобном кумачовом кресле «Аэроэкспресса», Оливия откинулась на подголовник и задремала.

– Да какое там! Пока что руки не доходят посмотреть – весь день в дороге! – пробасил кто-то у нее за спиной, тут же вернув к реальности.

«Руки не доходят посмотреть», – потирая спросонья глаза, Оливия прокрутила странную фразу в голове, попытавшись себе представить: как это оно?..

Похоже, не так уж хорошо она улавливает нюансы русской речи, как ей раньше казалось…

Ох, что же выйдет из этой авантюры с интервью!

За окном, в ранних чернильных сумерках, разрастался до самого горизонта незнакомый ей город.

До этого в Москву она приезжала лишь раз, когда ей было девять лет. Умерла бабушка, и мама настояла на том, чтобы Оливия поехала с ней на похороны. Отец от этой идеи был не в восторге, но мама его вообще редко слушала, и в этот раз поступила по-своему.

Стояло удушливое потное лето: город громыхал трамваями, дымил трубами теплостанций, коротил троллейбусными проводами. На скамейках скверов с подуставшими от жары деревьями судачили старушки, пьяненькие мужички забивали «козла», самозабвенно целовалась полураздетая молодежь. Мама покупала Оливии кисловатый пенистый «Дюшес» и жирное мороженое в ломкой глазури, от которых душа прямиком уносилась в рай. Москва тогда выглядела неприбранно и дружелюбно, как проснувшаяся после загульной ночи томная красавица.

Сейчас же все вокруг было расплывчатым, мутновато-серым. Жидкие пролески, будто отрисованные тушью, чередовались с заснеженными пустырями. Некоторые участки окружили бетонные заборы, украшенные кислотными граффити. Как гигантские неподвижные гусеницы, на параллельных путях стояли заиндевевшие составы с грузовыми цистернами и товарными вагонами. Чуть поодаль врастали в мерзлую землю панельные многоэтажки в желто-серых заплатках окон. По параллельной асфальтовой дороге, посверкивая яичными фарами, то и дело проносились заляпанные грязью грузовики…

Наконец состав прибыл к месту назначения. Оливия потянулась за своим чемоданом, лежавшим на верхней полке багажного отсека.

– Давайте помогу, – буркнул кто-то справа, обдав ее ядреным перегаром. Жидкий мужичонка в надвинутой на мутноватые глаза бобровой шапке подхватил ее поклажу и спустил вниз. Затем, не дожидаясь благодарностей, закинул свою спортивную сумку на плечо и рванул к выходу. С сердитым русским джентльменством ей приходилось сталкиваться и раньше – в отличие от лицемерной парижской куртуазности эта грубоватая галантность была ей по душе.

До Смоленской на метро она долетела всего за четверть часа, не переставая удивляться монументальности окружавшего ее декора, длине переходов, суетливой деловитости бегущих во все стороны людей и отсутствию бездомных, которыми была населена парижская подземка в зимние месяцы.

Проточный переулок Оливия отыскала моментально – память ее не подвела, хотя со дня бабушкиной смерти прошло больше десяти лет…

Мама любила эту квартиру в старом, послевоенной постройки, доме – в ней жили дорогие ей воспоминания. После смерти бабушки продавать ее она отказалась, как ни настаивал на этом отец. Иногда в ней останавливались их ташкентские родственники, а одно время квартировал приятель деда – его коллега по НИИ. В последние пару лет там никто не жил…

Зайдя в подъезд, скупо освещенный висящей на шнуре, как граната с выдернутой чекой, лампой, Оливия поднялась на четвертый этаж и позвонила в квартиру номер восемь.

– Боря, ну что ты сидишь, открой! – раздался простуженный голос маминой подруги, Раисы.

Дверь открыл кряжистый мужчина с тугим пузцом, обтянутым майкой. Его плечи и грудь были покрыты курчавой порослью, сильно контрастировавшей с гладким безвольным лицом. Окинув Оливию и ее багаж оценивающим взглядом, Боря сообщил невидимой Раисе:

– Ра́юшка, к нам барышня пожаловала! Из приезжих…

– Ой, так это же Оливия, наверное… Анна-то мне звонила, говорила, а я и забыла совсем, – запричитала невидимая Ра́юшка. – Раздевайся, проходи, деточка, на кухню. У меня тут процедуры… Сейчас закончу и отдам тебе ключи.

Посторонившись, Боря пропустил Оливию в прихожую, приняв у нее пальто. Указав ей бесцветными рыбьими глазами в сторону кухни, он принялся суетливо подтирать лужу, натекшую на линолеум с колесиков ее чемодана.

В крошечном помещении пахло вареной картошкой и какими-то лекарствами. На столе желтела бутыль с растительным маслом и лежало несколько луковиц. Согнувшись над плитой, в черном цветастом кимоно стояла пышнотелая Раиса. На голову у нее было накинуто байковое одеяло. Услышав робкое приветствие Оливии, она обернулась, спустив его на плечи тем жестом, которым знойные цыганки сбрасывают шаль. Ее распаренное полное лицо в обрамлении обесцвеченных волос сияло неподдельной радостью.

– Красавица моя! Ну, ты подумай! Сколько ж лет! Дай я на тебя посмотрю… Боря, иди, глянь, какая Афродита выросла – на Анну-то как похожа!

Боря уже стоял в дверях, протягивая Раисе махровое полотенце. Промокнув лицо, та накрыла дымящуюся кастрюлю крышкой.

– А я тут приболела… Вот, картофельные ингаляции делаю – народный метод! Боря, ну что ты стоишь? Налей гостье чаю, «шарлотки» отрежь… А мне луку натри с маслом. Сейчас в нос закапаю – и к вечеру буду как новая! – рокотала полногрудая Раиса, пододвигая Оливии стул.

Спохватившись, та протянула ей пакет с головкой сыра и вином, которые купила в аэропорту перед вылетом.

– Санкционные подарки? – оживился Боря, перехватывая презент.

Раиса тут же стреножила его взглядом.

– Ну, расскажи же, девочка моя, как ты там в Парижах своих живешь? И какими к нам судьбами?..

Из душных Раисиных объятий Оливии удалось вырваться лишь затемно. Заполучив ключи от бабушкиного жилища, она на прощание расцеловала хозяев, пообещав, что еще обязательно к ним зайдет, и вытолкала свой чемодан на лестничную клетку. Боря закрыл за ней дверь, щелкнув двойным замком. Глухим отголоском из недр квартиры послышался начальственный голос Раисы:

– Боря, ну что ты стоишь! Вынеси этот сыр на балкон! А то ведь пахнет, как в прозекторской…

VIII

Встреча

Войдя в темную квартиру, Оливия щелкнула выключателем, который с трудом нащупала рядом со входом. Прихожую залил теплый яблочный свет от настенных светильников. На вешалке темнела позабытая кем-то шляпа, а на консоли с зеркалом пылились старые газеты с телепрограммой и телефонная книжка с Московским Кремлем на обложке.

С облегчением скинув неудобные ботинки, Оливия обошла квартиру, в которой не была так много лет. В ней мало что изменилось: ремонт после бабушкиной смерти мама не затевала, последующие жильцы ничего в обстановке не меняли. Все те же стены в разводах, несколько старых фотографий – мама маленькая в коляске, мама-школьница с несуразными капроновыми бантами, вся семья на отдыхе в Сочи. Рядом репродукция Айвазовского в рамке, отрывной календарь-«лечебник», чей отсчет закончился 12 июля 2007 года…

На журнальном столике – любимое бабушкино «Домоводство».

Оливия взяла в руки тяжелый фолиант – он пахнул пылью и крыжовенным вареньем. Вместо закладок – пищевая этикетка с надписью «Концентрат кваса» и газетная вырезка с рецептом моченых яблок.

В кухонном шкафу обнаружилась пачка индийского чая и несколько кусков сахара. Усевшись за квадратный стол, Оливия достала из дорожной сумки пирожки, купленные на выходе из метро в круглосуточном магазинчике с загадочной неоновой вывеской «Выпечка & Ксерокопия».

Отхлебывая из чашки дымящийся чай, она смотрела в окно.

Снежило. Огромный сугроб под окном рассекали тени фонарей – он был похож на свадебный торт, небрежно разрезанный рукой подвыпившего гостя. Неподалеку блуждающим огоньком мерцала чья-то сигарета, с громким лаем носилась пятнистая собака, ревела снегоочистительная машина, медленно ползущая по запорошенной улице…

Насыщенный день катился к концу.

Достав смартфон, Оливия написала: «Добралась, любимый. Москва ошеломляет… Как ты там без меня?»

Родион тут же перезвонил, и они проговорили целый час, будто бы он не провожал ее сегодня на московский рейс, будто бы не виделись вечность.

Утром она проснулась рано: всю ночь в непродутых батареях клокотала вода, а на рассвете вдобавок заскрежетала дворницкая лопата. Дворником оказалась румяная женщина в оранжевом жилете и ватных штанах. Умело орудуя своим инвентарем, она энергично что-то напевала, раскидывая нападавший за ночь снег. Позавидовав ее бодрости, Оливия зевнула и поплелась в душ.

Ровно в девять раздался телефонный звонок: ассистент господина Волошина подтвердил, что встреча состоится в оговоренное время, но не в офисе на Маросейке, а у него дома.

Такого поворота Оливия не ожидала…

Но, с другой стороны, побывать в гостях у русского коллекционера ей вряд ли когда-нибудь еще доведется!

Судя по карте, Волошин жил недалеко от Садовой-Каретной, куда можно было добраться на «букашке» – так мама называла троллейбус «Б», следовавший по Садовому кольцу. Теперь «букашка» стала автобусом, но ехать в нем по-прежнему было интересно.

Все вокруг казалось ей необычным: и ширина мощеных тротуаров, на обочине которых то и дело мелькали остовы пустующих скамеек, и призывный блеск все еще украшенных по-праздничному магазинных витрин, и многолитровая мощь стоящих в пробке автомобилей, и феерическая пряничная иллюминация. Словом, поражал размах, имперское величие города, в котором жителю европейской столицы было трудно не почувствовать себя провинциалом.

Выйдя из автобуса, Оливия пересекла «окружную» по подземному переходу и вынырнула возле памятника мужчине с автоматом – им оказался Калашников, известный изобретатель массового стрелкового оружия. Через несколько минут рокочущая магистральная улица осталась позади, и Оливия углубилась в тихие переулки. Деревья в скверах и во дворах были облеплены белоснежной сахарной ватой, покров газонов размечен пунктиром чьих-то лап, а по замерзшему пруду бродил одинокий человек в униформе, расчищая лопатой лед – видимо, на этом месте замышлялся детский каток.

Оглядевшись, Оливия достала телефон и сверилась с маршрутом: до дома Волошина оставалась минута ходьбы.

В глубине этого обычного московского района, застроенного кирпичными высотками, скрывалась тополиная аллея, по четной стороне густо усаженная особняками: коралловым с конусовидным флигельком, терракотовым с монограммой на фасаде, имбирным с четырьмя колоннами, и под конец – дымчато-серым, деревянным, отстроенным в классическом русском стиле. По тому, как тщательно были подобраны детали в его оформлении – черная ажурная ограда, белые резные наличники, грозового цвета сруб – и по отсутствию номерной таблички, Оливия поняла: ей – сюда!

Собравшись с духом, она нажала на кнопку звонка.

На крыльцо вышла круглолицая женщина средних лет в форменном платье горничной. Приветственно улыбнувшись, она провела Оливию в дом. В просторной прихожей стояла лишь чугунная подставка для зонтиков и деревянная скамья с нижним сундуком.

– У нас отапливаемые полы, – произнесла женщина. – Но, если желаете, можете остаться в обуви…

Взглянув на инкрустированный паркет, Оливия разулась, отдала горничной свое пальто, натянутое по-парижски поверх легкой пуховой куртки, и по коридору прошла в гостиную.

Это был удивительный дом – в нем царила какая-то спокойная, разнеженная атмосфера, которая сразу обволакивала пришедшего, но уже через мгновение, не давая опомниться, обрушивала на него цвета, ароматы, звуки…

Посреди небольшой сдвоенной гостиной стояла голландская печь, в которой потрескивали поленья. Напротив нее вальяжно раскинулся велюровый диван, к нему примыкал столик с зеленой лампой на бронзовом цоколе. Сквозь окно, исчерченное морозными изразцами, проникали лучи бледного солнца, отражавшиеся в лакированной крышке рояля «Vogel». Распахнутые смежные двери вели в столовую и на кухню.

Там что-то шкворчало, ворочалось, звенела посуда, шумел закипающий чайник.

Оливия опустилась в одно из кресел, стоявших у окна гостиной. Сквозь небольшую проталину на заиндевевшем стекле проглядывал зимний сад: всего несколько разрозненных, выбеленных снегом и известью яблонь. К стволу одного из деревьев была приделана птичья кормушка, которую чистил садовник в овчинном тулупе и вязаной камуфляжной шапке с надписью «ФСО».

«Интересно, где же хозяин», – вздохнула Оливия, взглянув на часы. Впрочем, запаздывал он всего на несколько минут. В дверях появилась горничная.

– Ной Яковлевич сейчас подойдет, – пропела она, словно подслушав ее мысли. – Может быть, принести вам пока чаю или кофе?

В эту минуту где-то хлопнула дверь, впустив в дом струю сладковатого морозного воздуха. Стягивая на ходу тяжелый овчинный полушубок, из кармана которого торчала знакомая камуфляжная шапка, в комнату вошел мужчина, ради встречи с которым Оливия проделала весь этот путь.

В том, что перед ней стоит именно Ной Волошин, она не сомневалась.

Он был тщательно выбритым, загорелым и абсолютно лысым. Его сильная шея с выпирающим кадыком утопала в горловине белого вязаного свитера, на широком запястье поблескивали массивные командирские часы.

Вопреки брутальности облика в его блестящих, как ртуть, глазах царили покой и безмятежность. Он смотрел на Оливию с мягкой доброжелательностью – так смотрит на непросветленного паломника буддийский монах, уже познавший обманчивую природу реальности.

– Добрый день, господин Волошин. Спасибо, что…

– Очень рад, что вам удалось отыскать мою берлогу. Простите, что задержался… Оливия. Я могу вас так называть? Завелись, знаете ли, у нас снегири. И до того хороши птахи, что я им даже кормушку обустроил!

С этого отстраненного пассажа Волошин начал беседу, которая продолжалась несколько часов. Размеренностью речи, взвешенностью суждений и сдержанным дружелюбием, в котором не было ни грамма фамильярности, он настолько расположил к себе Оливию, что уже через несколько минут она перестала думать о своем акценте и тщательно подбирать слова – разговор потек искрометно и стремительно, как весенний ручей.

После вежливого обмена формальностями – об общественных волнениях в Париже и о рекордных снегопадах в Москве – Волошин пригласил Оливию к столу: подходило время обеда. Она несколько смутилась, но отказываться было неудобно…

Большую часть комнаты, прилегавшей к гостиной, занимал овальный стол, накрытый отглаженной скатертью. Сервирован он был безупречно. Посередине, в хрустальной вазочке, окруженной кусочками колотого льда, лежала черная икра, в плетеной корзинке – овальные ломтики хлеба, а рядом, в масленке из мутного стекла – сливочно-желтое деревенское масло. С краю стояли бутылки с минеральной водой и запотевший граненый штоф с серебряной пробкой.

Не успела Оливия расстелить у себя на коленях накрахмаленную салфетку, как в комнату вошла горничная с подносом. На нем возвышалась супница, в которой дымились зеленые щи. К ним прилагались вареные яйца, сметана и ватрушки. В дополнение прибыли грибные «жульены» с оплывающей сырной коркой, паштет из куриной печени, украшенный завитками подмороженного масла, пирог с капустой и сложный русский салат, носивший имя простого французского соуса – «винегрет». В качестве горячего были заявлены щучьи котлеты с картофельным пюре и соленьями, но до них добраться Оливия уже не рассчитывала – ей хотелось поскорее оказаться в деловой обстановке кабинета или гостиной, чтобы начать интервью.

– Итак, вашему визиту я обязан тем обстоятельством, что вы исследуете французское искусство начала XX века и, в частности, творчество Октава Монтравеля? – от рассуждений о видах осетровых рыб Волошин перешел, наконец, к делу.

– Да. И из конфиденциальных источников, – Оливия покраснела, – я узнала, что большая часть его работ, принадлежавших Доре Валери, была выкуплена вами…

– Ну, это не такой уж секрет, не смущайтесь, – улыбнулся Волошин, оголив зубы, белизна которых никак не соответствовала предполагаемому возрасту их обладателя – с виду Ною было около пятидесяти. – Я действительно много лет собираю работы этого мастера. Просто все сделки проводит мой агент. Поэтому, за исключением юридических документов, мое имя почти нигде не фигурирует.

– Вы, наверное, обладатель самой обширной коллекции его работ?

– Насколько мне известно, среди частных лиц – да. Мне не достались лишь те работы, которые Дора передала государству еще при жизни, и кое-что из того, что прикарманили родственники ее мужа: несколько картин, десяток скульптур и наброски к его последнему творению, «Итее».

– Если честно, именно «Итея» меня к вам и привела.

– Да, вы что-то такое упоминали в вашем письме… Если разрешите, я предложу вам паштет. Лара, моя домработница, делает его сама, и должен сказать, что в сочетании с гренками, деревенским маслом и рюмочкой «Гималайской Столичной» – это настоящий гастрономический экстаз!

– Приехать зимой в Россию и не выпить водки, конечно, было бы упущением, – отшутилась Оливия. – Но, с вашего позволения, это будет моя единственная рюмка – нам еще предстоит интервью.

– Как скажете! Хотя у вас должна быть врожденная переносимость к крепкому алкоголю…

Оливия взглянула на него вопросительно.

– Не удивляйтесь: я, естественно, навел о вас справки, иначе эта встреча просто бы не состоялась. Мне известно, что ваша мама родом из России, в середине девяностых она вышла замуж за известного афинского хирурга и перебралась в Грецию. Ну, а вы семь лет назад оказались по учебе во Франции, что и объясняет ваш очаровательный акцент…

– Это так… А я о вас почти ничего не знаю, – Оливия зажмурилась, поднося рюмку ко рту.

На мгновение ей показалось, что внутри нее вспыхнул синий огонь и тут же погас…

Она взглянула на Волошина, чьи рубленые черты лица теперь казались ей менее резкими – наверное, от того, что она сама уже чувствовала себя иначе. После охлажденной «Столичной» по телу толчками расходилось тепло, мысли двигались в элегическом ритме. Казалось, даже сердце сбавило обороты, перейдя с квикстепа на медленный фокстрот…

– О себе я нечасто рассказываю. Вырос в Ленинграде, поступил в Репинский институт живописи и скульптуры… но с академизмом мы не подружились. Дело было в самом начале девяностых – в то время трудно было оставаться в стороне от предпринимательства. В общем, институт я не окончил, доучивался в других «университетах». Зато теперь, как видите, могу позволить себе коллекционерство. А искусство… Оно живет во мне – для этого дипломы не нужны.

Обед был завершен, и они перебрались в кабинет Волошина – угловую комнату с тяжелыми горчичными портьерами, массивным столом и роскошной библиотекой во всю стену. К ней была придвинута приставная лесенка. На нижней полке в качестве декора стояла черная печатная машинка «Ремингтон», слева от нее расположились две фотографии в рамках. На них была снята красивая женщина без признаков возраста и два хмурых мальчика-подростка. Стол был пуст – на нем лишь торчала лампа с патинированным под бронзу плафоном и светился надкушенным яблоком серебристый ноутбук. Рядом с окном вальяжно раскинулось «гостевое» кожаное кресло с выгнутой спинкой и стеганым сиденьем. За ним, в самом углу, примостился торшер.

Приготовив диктофон, Оливия опустилась в это заманчивое кресло и огляделась.

– Наверное, прозвучит нескромно, но я все же полюбопытствую: в вашем доме я не увидела ни одного предмета искусства…

– Вы очень наблюдательны, Оливия. Это городская резиденция – я здесь иногда остаюсь ночевать, но не живу. Для моей коллекции нужно гораздо больше места, не держать же мне всех «Итей» под замком в тесной комнате – им нужен «воздух», правильное освещение, перспектива… Кроме того, необходима круглосуточная охрана.

– Кстати, об «Итее». Хотела вам ее показать…

– Вы привезли с собой оригинал?!

– Нет, что вы, только снимок.

– Разумно, – похвалил ее Волошин.

Он взглянул на протянутую Оливией фотографию.

– Заочно экспертизу не произведу, я не специалист, но по авторскому стилю очень похоже… Откуда она у вас?

– Это подарок.

– Вам повезло. И с самим подарком, и с тем, кто его выбирал.

Оливия смутилась и полезла в сумку за айпадом, где были записаны вопросы для интервью.

С вводной частью беседы они покончили довольно быстро – Волошин хорошо подготовился, выдавая порциями продуманную информацию, какую обычно публикуют в пресс-релизах. Но когда речь пошла о Монтравеле, из его речи исчезла всякая формальность. Оливия смотрела на его асимметричное лицо – на эти скульптурные скулы, костистый нос, раздвоенный подбородок – и удивлялась, насколько увлеченным может быть человек, чей основной род деятельности не связан с искусством! Перед ней был не прагматичный бизнесмен, а флибустьер, летящий по волнам воображения в поисках чувственной наживы.

IX

Дора

– …Шедевр рождается тогда, когда соединяются любовь и мастерство[16]. Последнего к своим шестидесяти годам Монтравель накопил предостаточно, проделав путь от нищего студента парижской Школы изящных искусств до признанного мэтра, чьи скульптуры выставлялись в музеях и украшали собой городские парки. Любви на закате лет он уже не искал – жена и сын давно жили отдельно, предоставив чудаку возможность уединиться в его деревенском доме в Кольюре[17]. В Париж Монтравель наезжал редко и без удовольствия – лишь по рабочей необходимости. В один из таких визитов он зашел в гости к своему старому приятелю-галерейщику…

– И там случайно оказалась Дора? Кажется, я читала об этом в каких-то мемуарах.

– Она оказалась там совсем не случайно. Дора Розенталь – так звали в девичестве эту быстроглазую ладную девчонку с копной волнистых волос, которые она укладывала в «греческий узел» – своему стилю, к слову, она не изменила и в старости. Шел тысяча девятьсот двадцать четвертый год. Уже десять месяцев она жила с родителями во французской столице, сбежав от «красного террора» и от погромов в родной Одессе. Отец ее, довольно одаренный музыкант, вынужден был устроиться работать тапером в кинотеатр, мать нашла место швеи в небольшом ателье. А Дора… Дора упивалась Парижем, заводила новые знакомства, готовилась к поступлению в Школу изящных искусств, что не могло не огорчать ее близких – ну, какая это профессия в послевоенные-то годы!

– Насколько я знаю, поступить ей туда так и не удалось.

– Нет, конечно. Она говорила по-французски с сильным акцентом и, самое главное, у нее не было настоящего художественного дара. Но, как показало время, был вкус к коллекционированию. Свое собирательство она начала с кукол. Бродила по лавкам старьевщиков, выкупая за гроши разнообразных poupettes. Через пятьдесят лет она продаст эту коллекцию и на вырученные деньги – к слову, немалые – откроет галерею имени Монтравеля.

– Так кто же их друг другу представил?

– Один из художников, вхожих в этот артистический круг, рассказал Доре, что Монтравель ищет новую натурщицу – отчего бы ей себя не попробовать? Он взялся их познакомить… Дело в том, что предыдущая модель скульптора, как и вы, была гречанкой. Она скоропалительно вышла замуж и покинула Францию. Монтравель, выросший в семье простых виноградарей, в первую очередь ценил в женщинах естественность, природную силу, живую «неотшлифованную» красоту. Среди рафинированных парижанок такой типаж встречался нечасто, а провансальские и каталонские красавицы были для него слишком уж бесхитростны и грубы. В Доре сошлись все нужные ему качества – Монтравелю достаточно было одного лишь взгляда, чтобы понять, что перед ним больше, чем просто хорошенькая мадмуазель. Он увидел в ней будущее…

Рассказывая, Волошин поглядывал на Оливию, которая делала какие-то пометки у себя в блокноте. Незаметным движением он придвинул к себе чистый лист, лежавший на столе, и принялся как бы механически, бездумно что-то на нем набрасывать.

– Монтравель в тот момент только вернулся из Греции, где в Итее, маленьком городке на севере Коринфского канала, проходила свадьба его бывшей натурщицы. Он был очарован этими местами, буквально переполнен впечатлениями…

– Так вот почему он выбрал такое название!

– Да, увлеченность греческой античностью сильно изменила стиль мастера в последние годы. Из его скульптур ушла былая тяжеловесность, исчез характерный для его ранних творений сплав лиризма и монументальности. Несколько дней, проведенных в Итее, и последовавшая за ними встреча с Дорой, стали для него новой точкой отсчета.

– Дора оставалась рядом с ним два десятка лет?

– Да. Однако продолжал придерживаться своих правил – не воплощать в камне или бронзе конкретную женщину, как бы ни была она близка к идеалу, а реализовывать с ее помощью Идею. Понимаете, каждая его статуя – это философский трактат, который нужно лишь научиться считывать. Именно поэтому на многих эскизах, включая и вашу версию «Итеи», у натурщицы нет лица. Оно было для него не важно… Однако портреты Доры он тоже рисовал – носил с собой блокнот из шифоновой бумаги и делал наброски. Существуют десятки ее изображений в цвете, в карандаше, в сангине… Часть из них – в моей коллекции.

– И все же… двадцать лет быть натурщицей… Это огромный срок. За это время она могла бы выйти замуж, завести детей… – недоумевала Оливия.

На лице Волошина внезапно мелькнула тень беспокойства. Но он тут же совладал с собой и ответил с обычной невозмутимостью:

– Дора трижды вступала в брак. Фамилию первого мужа она носила всю свою жизнь: Валери. Он был начинающим фотографом, как и она, участником молодежного движения. Они вместе путешествовали по Франции автостопом, бороздили лавандовые поля Прованса, пересекали горные хребты Пиреней, ночевали на безлюдных пляжах Бретани…

– А Монтравель?

– А Монтравель ее ждал. И она всегда возвращалась. Между ними была невероятно тесная эмоциональная связь. Но, как утверждают современники, не было связи телесной…

– Это очень старомодно и… очень по-французски.

Волошин снисходительно улыбнулся:

– Это очень по-человечески! Шестидесятилетний Монтравель относился к юной Доре заботливо и бережно. Но не как к эфемерной музе, а как к очень близкому и любимому человеку. Если бы она не была рядом с ним все эти годы, творческая жизнь мастера могла бы завершиться гораздо раньше. Ведь за несколько лет до появления Доры он отошел от дел, уехал к себе в Кольюр и ничего, кроме заурядных пейзажей, не создавал. Дора, еще девчонка, в силу возраста вела себя несколько эгоистично… Как вы, наверное, знаете, во время оккупации скульптор спас ей жизнь, пожертвовав своей репутацией. И ходят слухи, что гибель его… Впрочем, не будем забегать вперед. После трагической смерти Монтравеля Дора посвятила себя популяризации его наследия: приумножала коллекцию, выкупая его старые работы, путешествовала по миру, организуя авторские выставки.

– Она бывала в России?!

Волошин посмотрел на нее пристально, будто ждал этого вопроса.

– Она несколько раз приезжала в СССР. Помимо художественных задач, был у нее тут и личный интерес. Дора долго и безнадежно разыскивала своего младшего брата, Якова.

– Значит, не вся ее семья переехала в Париж в двадцатых?

– Не вся… У Розенталей было четверо детей. Самая старшая сестра Доры давно жила в Вене, а средняя, Соня, осталась на родине – у ее мужа было большое доходное хозяйство. Якова, совсем еще крошечного, решили отдать ей на воспитание: на первое время, пока его родители обустраивались на чужбине. До этого малышом, в основном, занималась Дора – у родителей хватало других забот…

Волошин сделал паузу и посмотрел в окно.

Аллея была сумрачна и пустынна, а тополя на фоне обледенелых сугробов напоминали черные клавиши исковерканного временем фортепиано…

Оливия, уловив перемену его настроения, тоже молчала.

Их беседа длилась уже несколько часов, но к обсуждению подготовленных ею вопросов они практически не приступили. Однако повествование Волошина было настолько увлекательным, что, казалось, она могла бы слушать его бесконечно.

Жаль, время ограниченно…

– Так вот, Якова они больше никогда не увидят. Вскоре после отъезда Розенталей во Францию муж Сони будет арестован за «контрреволюционную деятельность». А его семья отправится на спецпоселение в отдаленные северные районы страны. До места назначения Соня не доедет – угаснет от тифа, а вот Яков… Яков окажется крепким мальчишкой. Он выхаркает с кровью из себя болезнь и, полуживой, очутится в одном из специальных детских учреждений. Но это все, что Дора сумела о нем узнать за годы поисков – в приюте Якову дали другую фамилию.

– Потрясающе… Откуда вам все это стало известно?

– Вместе с работами Монтравеля в архивах Доры, выкупленных мной совсем недавно, были и ее письма. Она адресовала их брату. Это отрывочные записи – своеобразная хроника времени, которое они провели в разлуке. Дора надеялась, что однажды ее «весточки» попадут к нему в руки. Она и правда сделала все, чтобы его найти… У нее, помощницы великого скульптора, а затем и известной галеристки, были большие связи и возможность приезжать в СССР. Однако излишняя настойчивость «гражданки капиталистической страны» в глазах властей выглядела как попытка шпионажа и обернулась тем, что в середине пятидесятых ей отказали в праве пересечения советской границы.

Тихо, по-кошачьи, в кабинет вошла Лара и опустила на небольшой кофейный столик поднос с фарфоровыми чашками и заварным чайником. В вазочке лежали «трюфели» ручной лепки и свежее домашнее печенье.

– Ларочка пунктуальна: всегда подает чай в одно и то же время, – удовлетворенно отметил Волошин. – Что ж, раз мы засиделись и к делу так и не приступили, хочу предложить вам следующее… Завтра с утра у меня собрание акционеров, а вот после двух я буду свободен и с удовольствием отвечу на оставшиеся вопросы. Обещаю больше от темы не отклоняться, – заверил он Оливию, разливая чай с мятой. – Вы же располагаете временем?

Это прозвучало как утверждение, поэтому Оливии оставалось лишь кивнуть – у нее в запасе была еще пара дней.

– Ну, значит, договорились, – закруглил он беседу, поглядывая на часы. – Хотя… есть еще одно предложение. Я вижу, судьба Доры вас заинтересовала. Вы можете прийти сюда завтра пораньше и почитать ее письма – я предупрежу Лару, она откроет. Как вам такая идея?

Оливия посмотрела на него с благодарностью – сама бы она не решилась об этом просить. Да и кто бы мог подумать, что бумаги Доры находятся здесь, а не в его охраняемых загородных владениях!

– Это не просто «идея», господин Волошин, это настоящий подарок…

– Вот и прекрасно! – удовлетворенно воскликнул он, поднимаясь из-за стола. – А теперь позвольте вас проводить…

В прихожей Волошин подал ей пальто, с интересом наблюдая, как она наматывает на себя меланжевый шарф, готовясь шагнуть в мороз.

– Вас отвезет мой водитель, не стоит в потемках по незнакомому району блуждать! Да и ваш парижский наряд совсем не рассчитан на русскую зиму, – сыронизировал он на прощание.

А Оливия поймала себя на мысли, что уходить из этого странного дома ей не хочется…

На улице было ветрено, вновь частил колючий снежок. Вдоль аллеи зажглись фонари.

Пугливо придерживаясь за оградку, перед Оливией семенила приставными шажками одинокая старушка в пуховом платке-«паутинке», повязанном поверх шапки. В ее сетчатой сумке болтались пакет молока и буханка хлеба. Оливии на мгновение показалось, что она провалилась в безвременье – в этих местах, наверное, все выглядело точно так же и сто лет назад.

Тут в конце переулка, поблескивая фарами, показался черный автомобиль. Плавно двигаясь вдоль тротуара, он подъехал к дому Волошина и притормозил. Из подсвеченного салона выскочил водитель с размытым, ничего не выражающим лицом, и молча распахнул перед Оливией заднюю дверь.

По Садовому добирались долго: неподвижная вереница машин сомкнулась стальным наручником на запястье продрогшего города. За Триумфальной площадью кусок проезжей части и тротуара был огорожен: кучка людей долбила во мраке мерзлую землю с обреченностью каторжников. Вторая половина бригады разбрасывала в стороны уже взломанную тротуарную плитку – видимо, не выдержав мороза, лопнула какая-то труба и ремонт не терпел отлагательств. Красноречиво вздохнув, водитель Волошина резко вывернул руль и пустил автомобиль в объезд.

Дома Оливия рухнула на тахту и включила смартфон. На экране мерцали уведомления о пропущенных звонках от Родиона. Он, конечно, волновался, ведь уже поздно…

Однако сил на разговор у нее совсем не осталось, и, поразмыслив секунду, она отправила ему голосовое сообщение: «Все в порядке, встреча прошла удачно, страшно устала и глаза совсем слипаются. Думаю о тебе и скучаю… До завтра!»

X

Письмовник

– Скорее заходите, вас же совсем заметет! – всплеснула руками Лара, открыв наутро Оливии дверь.

Та действительно дрожала от холода, рассыпаясь на сотни ледышек: ночью температура упала до рекордной отметки, а снег все валил и валил не переставая…

– Ной Яковлевич попросил проводить вас в студию. Поднимайтесь наверх, я сейчас принесу чай с гречишным медом!

Наверх вела винтовая лестница из светлого, покрытого лаком, дерева. Опираясь на гладкий поручень, Оливия поднялась на второй этаж. Там находилось несколько пустующих спален, а в самом конце коридора поблескивала приоткрытая стеклянная дверь. Оливия толкнула ее и обмерла: перед ней была настоящая творческая мастерская.

В прямоугольном зале пахло спиртом, казеином и масляными красками. Вдоль стен стояли стеллажи с разнообразными кистями, гипсовыми бюстами и статуэтками, лежали какие-то тряпки, куски мешковины, шкурки и скрученные холсты. В простенках между ними теснились деревянные подрамники и куски арматуры для скульптур. Рядом с окном расположился верстак, над которым висели резцы, стамески и мастерки.

Посередине студии примостился стол с античной вазой в форме кратера – в таких сосудах в Греции смешивали воду и вино, однако Волошин предпочел приспособить ее под живые цветы. Рядом с ней лежала неприметная кожаная папка, и с первого же взгляда Оливия догадалась, что в ней находится.

Поскрипывая половицами, в комнату вошла Лара.

– Вот, согрейтесь-ка горячим… А папочку эту Ной Яковлевич оставил для вас. Может, включить верхнее освещение?

Подняв глаза к потолку, Оливия поняла, что в погожие дни свет в мастерскую поступал не только из окон, но и через стеклянный купол, расположенный прямо над столом. Сейчас он был густо облеплен снегом.

Дождавшись, когда горничная приведет в действие сложную систему электрической подсветки и оставит ее одну, Оливия придвинула к столу заляпанный краской стул и распахнула папку. В ней лежала пачка исписанных убористым почерком страниц со знакомой монограммой. Точно на такой же бумаге была изображена и ее «Итея»…

Оливия пробежала глазами первые строки – похоже, это было не самое первое послание Доры, адресованное Якову. Но узнать, когда она начала вести свой «письмовник» и куда делись заглавные его листы, теперь уже, наверное, было невозможно.

«Утром моросил дождь, город словно придушен туманом. Папа проснулся в скверном настроении – подошел срок платить за квартиру, а в этом месяце заработать ему почти не удалось: синематограф, куда он устроился тапером, закрыли на ремонт. Мама спозаранку ушла в ателье, а мне предстояло собираться на занятия. Ох, Яков, как мечтала я поступить в Школу изящных искусств, как представляла себя бегущей по мощеным переулкам в черном плаще, скрепленном золотистой пряжкой в форме львиной головы, какие издавна носили все студенты Парижской художественной академии… А вместо этого готовлюсь к скучной учебе на медицинском факультете: родителям кажется, что это куда более надежная профессия.

Однако на днях со мной случилось нечто удивительное: Вермель, художник, с которым я познакомилась в прокуренном богемном кафе на бульваре Сен-Жермен, рассказал мне об одном известном скульпторе. Тот как раз искал модель – у него, чудака, были к ней какие-то особенные требования, и Вермель взялся нас представить друг другу. Мы пришли в одну из картинных галерей левого берега. На полосатом диване в окружении полотен символистов сидели и беседовали два бородача приблизительно одного возраста. Вермель подвел меня к ним, отрекомендовав:

– Это та мадмуазель, о которой я вам говорил, месье Монтравель… Правда, удивительно похожа на вашу «Весну»?

Бородачи одновременно перевели на меня взгляд. Тот, что был чуть помоложе, одобрительно хмыкнул и принялся беззастенчиво меня разглядывать. А пожилой, с удлиненным лицом и настороженными глазами молодого волка, с удивительной для своего возраста сноровкой поднялся и подошел ко мне.

– Да, я ожидал увидеть в вас «Весну», – произнес он задумчиво. – Но Вермель оказался обманщиком. Передо мной – Гармония! Я оставлю вам адрес моей мастерской, мадмуазель. Если вы согласитесь мне позировать, я берусь платить вам десять франков в час.

Десять франков, Яков…

Для нас это сумасшедшие деньги! Я смогу помогать родителям, и мы начнем хоть что-то откладывать, чтобы забрать тебя к себе как можно скорее! А пока я буду писать тебе письма. Ты, конечно, еще слишком мал, чтобы их понять, но каждый прожитый день в разлуке с тобой не будет потерян. Если верить Монтравелю – а он все же настоящий мастер! – изготовленная им бумага не стареет. Он годами разрабатывал какой-то хитрый рецепт, изобретая специальную массу для ее производства… Значит, и мои воспоминания не состарятся – придет время, и ты их прочтешь».

Оливия перевернула листок – отрываться от текста не хотелось. Чай, принесенный Ларой, уже остыл, а за окном бушевала, швыряясь бесформенными хлопьями, неистовая январская метель.

Такого снегопада Оливии не доводилось видеть ни разу в жизни.

Поежившись, она огляделась в поисках более удобного стула, но в студии Волошина его не оказалось. Зато в самом углу мастерской обнаружилось кресло-мешок невзрачного цвета с аккуратно сложенным поверх него шотландским пледом. Устроившись в нем, как в птичьем гнезде, Оливия принялась за новую страницу. «Родителям о моем новом занятии я ничего не сказала. Но Монтравель упомянул однажды мое имя в интервью, и я в одночасье стала знаменитой. Для папы это был удар: его утонченная и образованная дочь – натурщица! Да еще и согласилась позировать тайком, не спросив его дозволения…

Но Монтравель, человек тонкий и воспитанный, поспешил пригласить родителей в свою студию. Отец ахнул: все ее стены были увешаны моими портретами. Вопреки его ожиданиям, Монтравель не рисовал меня обнаженной – к этому мы пришли гораздо позже.

В центре его мастерской стоял самодельный пюпитр, а на нем – раскрытый учебник по анатомии. Монтравель очень хотел, чтобы я продолжала учиться: пока он делал свои наброски, я могла заниматься. Это так тронуло папу, что он больше никогда не возражал против наших встреч. Трудно в это поверить, Яков, но они стали добрыми друзьями – вспыльчивый, язвительный отец и рассудительный, спокойный Монтравель…

В самые тяжелые месяцы мастер помогал нам деньгами. Думаю, без него мы бы просто не выжили.

Русским в Париже приходится сейчас очень туго. Среди бежавших из Советской Республики за последние несколько лет встречаются люди всех сословий: от белогвардейских генералов до простых обывателей. Последним проще – они устраиваются рабочими на заводы «Рено». Берут их туда охотно, ведь Франция потеряла столько мужчин в прошедшей войне… Остальные превращаются в водителей такси, служащих кухни, музыкантов и исполнителей куплетов. А благородные дамы… все они теперь модистки или гардеробщицы, а те, что помоложе – идут в прачки, официантки и натурщицы.

Париж… Жизнь в нем не замирает ни на минуту! Гремят тележками старьевщики и зеленщики, на набережных царят букинисты, в крохотных лавчонках седовласые торговцы в беретах, словно раз и навсегда выпав из времени, обмахивают от вековой пыли свой несуразный товар: какие-то броши, гребешки, портсигары, флакончики для нюхательной соли и фарфоровых купидонов. Кому все это нужно, спросишь ты, в голодное послевоенное время? Думаю, самому городу. Он ведь и через столетия останется прежним. Все так же, гомоня между собой, будут обгонять тебя длинноволосые студенты, все так же будут замирать перед витринами магазинов готового платья изящные красавицы, все так же будут ворковать на карнизах серо-голубые крапленые голуби…

И точно так же будет крутиться карусель в Люксембургском саду. Когда ты, наконец, приедешь, Яков, я обязательно тебя туда отведу! Мы накупим с тобой глазированных каштанов и молочной карамели… нет, лучше разноцветных «Пьеро Гурман»[18], которые теперь грызут на ходу все парижские сорванцы… А потом арендуем игрушечный парусник – их прикатывают в парк по утрам на деревянном возке – и ты будешь бегать вокруг большого фонтана, ловко управляя своим фрегатом, на зависть остальным мальчишкам…»

Отложив прочитанный листок, Оливия с замиранием сердца двинулась дальше. И на следующей странице «письмовника» Доры, датированной мартом 1925 года – снова Люксембургский сад. Но про себя – ни слова, ни единой мысли. Лишь рваной скорописью строки, как гильотина, рассекающие воздух:

Склоняются низко цветущие ветки,

Фонтана в бассейне лепечут струи,

В тенистых аллеях всё детки, всё детки…

О, детки в траве, почему не мои?

Как будто на каждой головке коронка

От взоров, детей стерегущих, любя.

И матери каждой, что гладит ребенка,

Мне хочется крикнуть: «Весь мир у тебя!»

Как бабочки девочек платьица пестры,

Здесь ссора, там хохот, там сборы домой…

И шепчутся мамы, как нежные сестры:

– «Подумайте, сын мой…» – «Да что вы! А мой…»[19]

Оливия заглянула вперед, затем отложила папку и задумалась: похоже, что записи Доры ненадолго прервались в 1925-м. Если верить рассказу Волошина, примерно в это время семья ее сестры была выслана на Крайний Север, после чего маленький Яков навсегда исчез с горизонтов…

Следующее ее письмо было датировано двумя годами позже и читалось совсем иначе – будто Дора «отпустила» Якова-ребенка и обращалась теперь к совсем взрослому мужчине:

«Тишина. Наверное, нет ничего страшнее, чем вечное молчание – пожизненная душевная немота. Мне долго казалось, что внутри меня все замолкло навсегда, и уже не будет ни чувств, ни желаний…

Пытаясь расшевелить себя, побывала замужем. Он чудесный парень, такой же любитель живой природы, путешествий, утренних рос, как и я. Мы обошли пешком пол-Франции, сожгли сотни костров, искупались нагими в десятках озер. Мне казалось: вот оно, освобождение! Но от себя не спрячешься. Знаешь, Яков, именно тогда я поняла, что такое настоящее одиночество – это не отсутствие любви вокруг, а отсутствие любви в себе… Вечная мерзлота, как у вас на Крайнем Севере.

Словом, вскоре мы разошлись, и я вернулась к Монтравелю. За время моего отсутствия он закончил две новых работы – крупномасштабные статуи, молчаливые и символичные. Монтравель делал множество набросков в своих блокнотах, на обрывках конвертов, салфеток, оберточных бумаг – тысячи зарисовок, и потому умел прекрасно работать «по памяти». «Я стараюсь воплощать замысел, а не слепо копировать натуру», – повторял он, пытаясь объяснить свою способность творить без модели.

Однако моему возвращению мастер был несказанно рад…

В углу стоял наготове знакомый пюпитр, а на столе – полукруглая чаша с засахаренным миндалем, который он всегда привозил по моей просьбе из Кольюра…

Меня здесь действительно ждали!

Вскоре я начала позировать ему без одежды. Ты удивишься, Яков, но оказалось, что обнажить тело значительно проще, чем обнажить сердце… Я ушла от Монтравеля взрослеющим ребенком, а вернулась зрелой женщиной. Он уловил эту перемену – из его скульптур тут же исчезла статика, они стали удивительно пластичны. Каждая форма словно бы стремилась заполнить собой мужскую ладонь. В его работах не было вызова, напротив, в них ощущалась чувственная теплота и чистая любовь… Не ко мне, не к какой-то конкретной женщине, нет… Скорее к самому женскому началу».

Неожиданно где-то в недрах притихшего дома задребезжал телефон. Лара ответила и через минуту поднялась в студию.

– Ной Яковлевич освободился чуть пораньше и просил вам передать, что скоро будет.

Оливия вздохнула – папка насчитывала еще десятки листов. Скорее всего прочитать их она не успеет… Напрашиваться к Волошину снова было бы верхом бестактности, и решение пришло само собой: она достала из сумки «айпад» и сделала снимки оставшихся страниц дневника Доры, который увлек ее настолько, что она едва не позабыла о первоначальной цели своего визита.

XI

Предложение

Волошин вошел в мастерскую стремительно и деловито, сразу заполнив ее собой. Сегодня он выглядел иначе: хорошо сидящий вельветовый пиджак, джинсы и светлая рубашка, которая выгодно подчеркивала его смуглую кожу и безупречную белизну улыбки.

– В вашем присутствии моя мастерская выглядит совсем по-другому, – выдал он вместо банального приветствия. – Совершенно иная энергетическая наполненность пространства!

Оливия улыбнулась – ей нравилась его манера общения. Он никогда не делал прямых комплиментов, не задавал лобовых вопросов и умел расположить к себе с первых слов. Однако ее не покидало ощущение, что Волошин отнюдь не беспечен – он знает о своем собеседнике все, и лишь до поры это скрывает…

– Ваша мастерская – такое спокойное и уютное место… Честно говоря, вы меня удивили: я и не знала, что вы не только коллекционируете, но и создаете предметы искусства.

– Я таким образом отдыхаю. Весь этот стресс большого города, знаете ли… – он неопределенно махнул в сторону окна. – Люди по-разному избавляются от напряжения: кто-то использует допинги, кто-то медитирует, кто-то чередует любовниц и жен, кто-то танцует танго, ну а у меня свой рецепт – живопись. – Волошин присел на край стола, тот жалобно скрипнул. – Мой нынешний дом во времена застоя принадлежал одному советскому скульптору. Дни свои он закончил плохо – спился в забвении. Его особняк, признанный памятником архитектуры, долго стоял заколоченным. Весь просел, покосился… Но наступили благодатные девяностые, и я купил его за бесценок… В обратном случае его бы снесли или отдали бы какому-нибудь Главному управлению банно-прачечных предприятий. Эта роскошная творческая студия – наследие мастера. Каких бюстов и посмертных масок тут у него только не было – настоящее Политбюро! Они до сих пор стоят у меня в подвале: прям-таки подземный «город моаи»[20]… Может, хотите взглянуть?

– Да нет, Ной Яковлевич… У нас ведь с вами на сегодня совсем другие планы.

Волошина развеселила серьезность ее тона. Он решительно хлопнул себя ладонями по атлетичным бедрам и оторвался от стола.

– Лара, организуй нам стулья и перекусить! – крикнул он невидимой и всемогущей Ларе.

Тут же в студии появились два удобных венских стула и поднос, на котором стоял фарфоровый кофейник и блюдо с миниатюрными канапе.

Через два часа Оливия нажала кнопку «стоп» на диктофоне, который она предусмотрительно позаимствовала перед поездкой у Родиона. Ее блокнот был испещрен примечаниями, стрелками и понятными лишь ей аббревиатурами. Волошин сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула и лишь что-то отчеркивая на листке, заправленном в планшет с верхним зажимом.

– У меня к вам остался последний вопрос – он продиктован чистым любопытством…

– Мне очень по душе пытливые умы и авантюрные натуры! В вас это есть, Оливия, иначе бы вы не находились сейчас в этой студии, а изучали бы какие-нибудь архивные фонды в парижской библиотеке…

Оливия вздрогнула: наверное, эта фраза – не более чем фигура речи. Или простое совпадение: ну откуда Волошину знать, что на прошлой неделе она действительно торчала в цифровых архивах Национальной библиотеки, подбирая материал для презентации Родиона на грядущей конференции по расследовательской журналистике?!

– Какой же у вас остался ко мне вопрос? Мне казалось, мы совершили исчерпывающий экскурс в историю искусства XX века…

– Как вы пришли к коллекционированию? И почему – скульптура? Это же так несовременно и, возможно, даже… невыгодно…

Волошин не спешил отвечать.

Некоторое время он задумчиво разглядывал античную греческую вазу с цветами, стоявшую на столе.

– Вы знаете, почему у греков повсеместно присутствовал меандровый орнамент? Так они выражали идею движения, сформулированную еще Гераклитом: Πάντα ῥεῖ[21]… Монтравель тоже пытался уловить движение времени и выразить его в своих скульптурах. Взгляните внимательно на «Итею»: это женщина, входящая в реку времени, преодолевающая ее сопротивление… Еще ребенком Монтравель увидел в Кольюре юную купальщицу. В первых лучах солнца, совершенно нагая, она заходила по мелкому дну в прохладное море. И этот образ – склоненная голова, откинутые руки, натянутый, как тетива, торс – преследовал Монтравеля всю жизнь. Однако до встречи с Дорой скульптору не удавалось его воплотить. Именно внутренняя сила этой девушки, ее способность противостоять испытаниям судьбы, двигаясь вперед, стали толчком к созданию «Итеи» – самого лучшего, хотя и незаконченного творения скульптора. В моей коллекции, к слову, статуи нет: она исчезла из мастерской Монтравеля сразу после его трагической смерти.

Оливия слушала, не перебивая. Она уже привыкла к манере Волошина начинать издалека и ждала, когда же он перейдет к сути.

– Так вот, по поводу коллекционирования… Поначалу это было просто данью моде – ведь и в прошлом разбогатевшие промышленники, финансисты вкладывали деньги в произведения искусства. Однако лишь единицы среди них стали не просто коллекционерами, но и меценатами. За примерами далеко ходить не надо – взять хотя бы знаменитого Ивана Морозова. Он вырос в купеческой семье и превратился в крупного бумажного мануфактурщика, собравшего одну из лучших художественных коллекций. С раннего детства Морозов занимался живописью и знал в этом толк… Со мной случилась похожая история: в середине девяностых, когда финансовые потоки уже были налажены, я начал приобретать картины русских и советских художников. Однако очень быстро пришел к выводу, что дело это невыгодное: среди них было слишком много подделок. Что же касается скульптуры… – он поскреб свой гладкий, слегка раздвоенный подбородок, – ну подумайте, кто возьмется подделывать Монтравеля? Это очень дорого и хлопотно! Дело в том, что бронзовые отливки своих скульптур он всегда заказывал Алексису Рюзье – мастеру, каких сейчас не существует. Фирменным знаком Рюзье служила не именная монограмма или штамп, а невероятного качества патина: он умел имитировать свет и тень, создавать эффект глянца или тусклость древности. Для получения изысканного зеленоватого налета он неделями выдерживал бронзовые статуи… в парном молоке. Можете себе представить фальсификатора, который уложит «Итею» в московскую ванну, заполнив ее доверху пастеризованным молочным продуктом? – съязвил Волошин, откладывая в сторону планшет с листком, на котором обозначился какой-то рисунок.

– С трудом, – улыбнулась Оливия, тут же представив себе тесную чугунную «купель» в бабушкиной квартире. – Скажите, а неужели и сейчас на продажу выставляют поддельные картины? При современных методах экспертизы это же бессмысленно…

– Знаете, Оливия, а у меня назрел к вам встречный вопрос, – неожиданно парировал Волошин. – Что вы делаете завтра вечером?

Оливия задумалась – следующий вечер был последним перед возвращением в Париж, и она надеялась попасть на один модный спектакль, наделавший много шума в прессе…

– Если вы уловили хоть какую-то двусмысленность в моих словах, то выкиньте эти мысли из головы, – добавил он. – Я предлагаю вам не адюльтер, а авантюру! Кроме того, не сможете же вы отказать человеку, который осчастливил вас эксклюзивным интервью. Соглашайтесь, Оливия… обещаю, что удовлетворю ваше любопытство по поводу подделок и покажу вам совсем другую Москву!

И, словно бы отрезая ей все пути к отступлению, заключил:

– Завтра ровно в семь ждите меня у подъезда – примчусь на тройке с бубенцами, – фальшивая искрометная улыбка вспыхнула на его лице и погасла. – Адрес записывать не надо, он у меня есть.

XII

Тумар

Утром позвонил ассистент Волошина – его четкий, с грамотно расставленными паузами голос Оливия узнала сразу.

– Ной Яковлевич просил вам передать, что сегодняшнее мероприятие строгого дресс-кода не предполагает.

Эта фраза несколько ее озадачила, но вдаваться в детали было некогда – она уже собиралась выходить из дома: в планах было посещение Третьяковки и прогулка по центру.

Когда Оливия вернулась домой, над городом уже висели сумерки, и в окнах окружающих домов пылали янтарные луковицы электрических ламп. На лестничной клетке четвертого этажа пахло ванилью и цедрой – видимо, Раиса вновь колдовала у плиты. Оливия решила зайти к ней перед самым отъездом – слишком велика была вероятность застрять в этой колоритной квартирке допоздна.

Ей очень хотелось поговорить с Родионом, но он не брал трубку, уже второй день пропадая на своей расследовательской конференции в Брюсселе. В Париж им предстояло вернуться в один и тот же день, правда, он должен был ее опередить: брюссельский поезд прибывал на Северный вокзал еще до полудня. Что ж, может, это и к лучшему: будет что обсудить вечером за бокалом вина. Впечатлений от поездки уже набралось не на рассказ, а на целую повесть…

Мысль об увлекательном повествовании, которое так хотелось дочитать, заставила ее достать «айпад» и отыскать то место в записках Доры, на котором она вынуждена была остановиться в доме Волошина.

«Буквально пять минут, – пообещала она себе, – и начну собираться. Знать бы еще куда…»

Она растянулась на тахте – и ее тут же захлестнуло соленой волной Лионского залива…

«Море… какое оно здесь щедрое, Яков, оно примиряет меня с действительностью. Природа в этих краях хотя и аскетична, но изобилует красками. Монтравель говорит, что пейзаж греческой Итеи «сработан» создателем в той же манере, что и его родной Кольюр: те же скупые очертания гор, тот же низкорослый кустарник, то же полихромное море. И абсолютно такой же ликующий, щедрый свет.

Мы много гуляем вместе, исследуем окрестности. Вчера Монтравель рассказывал, где он добывает краски – он сейчас много рисует в цвете и вновь подумывает о создании гобеленов. Собирает в горах «волчий перец», высушивает его, перетирает, смешивает с железным купоросом и получает необыкновенный дымчато-серый оттенок – он идеально подходит для хмурых морских пейзажей. А глубокий красный с аметистовым отливом цвет кольюрских закатов он извлекает из кермесов – насекомых, живущих на карликовых дубах… Монтравель – поистине «универсальный разум»! Он постоянно что-то изобретает, что-то ищет, напрочь отказываясь довольствоваться уже существующими вариантами.

Однажды ранним утром я застала мастера в студии. Перед ним на столе лежали какие-то слипшиеся серые комки невероятно отталкивающего вида. Достав еще один изо рта и пристроив его в конце длинного ряда, Монтравель удовлетворенно заметил:

– Еще немного – и я изобрету новый вид бумаги! Разве то, что сейчас нам продают, можно назвать бумагой? Нужна плотная льняная масса, как вот эта перетертая моими старыми зубами тряпка…

Я знала о его одержимости этой идеей. По пути из Парижа в Кольюр, в поезде, он рассказывал мне историю, приключившуюся с его печатной мануфактурой перед самым началом войны. Деньги на ее строительство дал один немецкий коллекционер, покровительствовавший Монтравелю много лет. Необычную бумагу, выпускаемую на этом ручном производстве, использовали только для самых дорогих книжных изданий, навроде «Буколик» Вергилия.

Но дружба с немецким меценатом обернулась большой бедой: весной 1914-го тот предупредил Монтравеля о возможном начале войны и посоветовал спрятать статуи. Монтравель укрыл их в подвале своей типографии… Узнав об этом, соседи принялись распускать слухи, называя его коллаборационистом, а затем устроили на производстве настоящий погром, покалечив нескольких рабочих.

Погром…

Я пишу это слово, и вместо него у меня перед глазами расцветает маково-красный цветок. Его хищные лепестки раскрываются, оголяя чернильную завязь, из которой пульсирующей струей сочится млечный сок… Чего бы я только не отдала, Яков, чтобы стереть этот навязчивый образ из памяти!

Но забывать труднее, чем помнить.

На следующий день после бесчинств в типографии Монтравель принял решение: уцелевшие статуи и уже отпечатанные листы шифоновой бумаги необходимо перевести в Кольюр! Угловая комната на первом этаже его дома была отведена под хранилище. Листы он использовал потом для собственных этюдов: все последующие эскизы выполнены на них. Небольшую пачку из этих запасов он отдал под мои «дневниковые записи» – я сочиняю их на веранде по вечерам под монотонное пение южных цикад и мерное поскрипывание ротангового кресла-качалки, в котором дремлет старый мастер…»

Оливия взглянула на часы – zut![22] – у нее осталось совсем мало времени…

Над выбором наряда, впрочем, долго думать не пришлось: в чемодане лежал лишь один комплект одежды, который не вступал в противоречие с самим понятием «дресс-код».

Она захватила его в надежде попасть в театр: мама не раз упоминала, что в отличие от Афин или даже Парижа, в московских театрах принято выглядеть элегантно.

Помучавшись в ванной полчаса в попытке справиться с волосами, она уложила их в конце концов в пышный узел на затылке, накинула свое объемное пальто и ровно без пяти семь вышла из квартиры. Неожиданно в нижнем пролете раздалось скрежетание отмыкаемого дверного замка, и Оливия услышала знакомый женский голос:

– Боря! Принеси-ка квитанцию для химчистки, я ее на галошнице оставила…

На лестничной площадке возле собственной квартиры в выжидательной позе застыла Раиса. В руках у нее была хозяйственная сумка и связка ключей.

– Красавица моя! Что ж ты и не зайдешь к нам, ведь уезжаешь скоро… – запричитала было она, но тут же осеклась. – А хороша-то как! На выход собралась? Боря, глянь: вот что значит «парижский шик». Никаких блесток – сдержанно и со вкусом! – эмоционально одобрила Раиса, оглядев Оливию с ног до головы. – Не хватает, правда, акцентов – дьявол, деточка, он ведь в деталях… Боря, достань-ка с антресолей коробку из-под ионизатора, там у меня кое-что припрятано.

Оливия замерла, предвкушая, что ей сейчас вручат театральную сумочку из бисера или боа из страусиных перьев…

Тем временем Боря сноровисто забрался по стремянке на антресоль и извлек оттуда небольшой запылившийся короб.

– Как в вашей квартире приезжие жить стали, Анна мне сразу позвонила и попросила кое-какие бабулины вещи к себе забрать. Ну, мелочь всякую: квартирные квитанции, бумаги старые и вот это…

Она вынула из коробки резную шкатулку с затейливым восточным орнаментом и протянула ее Оливии.

– Это нехитрые бабулины богатства. Всю жизнь она их берегла…

Оливия заглянула внутрь: скромные серьги-куполки, черненый браслет с сердоликом, пожелтевшая ленточка с фамилией и датой рождения, какие надевали младенцам в роддомах… и изящная чеканная брошь с растительным орнаментом, декорированная кораллами и бирюзой – видно, бабушка привезла ее из родного Ташкента.

– Это оберег – по-восточному «тумар». Прадед твой купил его во время войны на Алайском базаре. Сколько раз закладывала его бабка в голодные годы, и всегда он к ней возвращался… Забирай красоту, Оливия, чего ей на антресолях пылиться!

Поблагодарив Раису, Оливия приколола тумар к блузке и помчалась по ступенькам вниз – заставлять себя ждать ей не хотелось…

Несмотря на непоздний час, улица была пустынна. Снегопад прекратился и город будто бы помолодел, посветлел лицом – ему шла эта пышная серебристая оторочка. В полном безмолвии с дерева слетела крупная ворона, стряхнув на землю слипшиеся белые хлопья, и, вспоров громким карканьем тишину, исчезла в темном небе.

Оливия взглянула на свои ноги – в легкомысленных парижских ботинках моментально стало зябко…

Тут из-за угла появилось представительного вида авто. Оно уверенно двигалось по улице и по мере его приближения нарастал дробный хулиганский бит, доносившийся из динамиков салона.

– Подвезти, красавица? – тонированное стекло опустилось вниз, выпустив захлебывающихся демонов наружу.

Оливия помотала головой, соображая, как бы повежливее отклонить предложение незнакомца, но в этот момент из дворов выплыл сверкающий ретроавтомобиль. Круглые фары, хищный оскал решетки радиатора, выразительно изогнутая крыша… Плавно обойдя сугроб, в который была воткнута дворницкая лопата, автомобиль притормозил у тротуара в нескольких шагах от Оливии.

Задняя дверь распахнулась и, подобно джину из бутылки, в воздухе материализовалась крепкая фигура Волошина. На нем было элегантное пальто, свободного кроя брюки и темная водолазка. Оливия направилась к нему быстрым шагом, ощущая на себе трассирующий взгляд несостоявшегося попутчика. Аккуратно захлопнув за ней дверь, Волошин обошел машину и сел на соседнее сиденье. Автомобиль бесшумно тронулся с места и, быстро набирая скорость, свернул на Смоленскую набережную.

– Ну, ё… «Мосфильм»! – констатировал владелец «представительного» авто и, усилив звук, сорвался с места, разбрызгивая в стороны бурую дорожную пену.

Чудом миновав затор на набережной, с которой открывался впечатляющий вид на скованную льдом реку и монументальную сталинскую высотку, автомобиль свернул на широкий проспект, переливающийся огнями гирлянд и неоном бетонных небоскребов, подобно зловещему Готэм-сити.

– Это Новый Арбат, настоящая московская эклектика, – произнес Волошин, поглядывая в полумраке салона на ее профиль. – Я попросил водителя прокатить нас по этому маршруту – еще немного времени есть в запасе…

– А куда мы направляемся, если не секрет?

– На предаукционную выставку работ русских художников: там будут представлены лоты грядущих февральских торгов. Это редкая возможность взглянуть на шедевры, которые вскоре осядут в частных и корпоративных коллекциях.

– Нет слов! Спасибо, господин Воло…

– Ной Яковлевич. Давайте уже отменим этот официоз и начнем полноценно общаться… Кстати, я не удосужился спросить вас накануне: вы успели дочитать дневник Доры?

Сердце Оливии ткнулось куда-то в подреберье. Она сконфуженно промолчала.

– А жаль… Захватывающая история, хоть роман по ней пиши… – Волошин отвлеченно посмотрел в окно, за которым уже сменилась картинка: на смену уродливым монолитным небоскребам пришли живописные особняки и резные решетки, обрамлявшие запорошенный бульвар. – Вот здесь, на стихийном уличном вернисаже, я выставлял свои самые первые работы… Тогда на Гоголевском вовсю кипела богемная жизнь: между деревьями были натянуты веревки, на которых, как белье на прищепках, висели холсты молодых художников, на скамейках красовалась мелкая скульптура, а на газоне, создавая настроение, играл старый патефон. По аллее фланировал народ, на скамейках кучковались шахматисты, а вон у того выхода собиралась детвора, осаждая передвижной лоток с мороженым…

Пока он плел свой ностальгический рассказ, машина свернула на фешенебельную старомосковскую улицу и замедлила ход. Водитель вышел из-за руля и, закинув левую руку за спину, правой предупредительно распахнул перед Волошиным дверь.

Затем очередь дошла и до Оливии. Она шагнула на очищенный от снега тротуар и подняла глаза: перед ней возвышалась городская усадьба с аккуратным фасадом и флигелем. У ее входа в напряженном оцепенении застыла охрана.

Придерживая Оливию под локоть, Волошин миновал портал и по-хозяйски вошел в особняк.

XIII

Шедевры

В просторном холле было малолюдно. У стойки регистрации стояло несколько мужчин в деловых костюмах и улыбчивая девушка-хостес, которая обратилась к Волошину по имени-отчеству и, скользнув по Оливии равнодушным взглядом, пожелала им «приятного просмотра». Услужливая старушка с тщательно взбитыми надо лбом волосами тут же приняла у них пальто, выдав в обмен костяные номерки.

Оливия бегло оглядела себя в барочном зеркале – плотно сидящие на бедрах брюки и изумрудная шелковая блуза подчеркивали в ее внешности все, чем стоило гордиться. У основания высокого викторианского воротника тускло мерцал тумар, который неожиданно пришелся к месту. Поймав в отражении одобрительный взгляд Волошина, она смущенно отвернулась и направилась к ступенькам.

На втором этаже особняка царила богемная атмосфера: в анфиладе просторных залов, декорированных разносортными картинами, мелко позвякивали бокалы с шампанским, порхали нервные смешки и возгласы посетителей.

В капсульном пространстве, где преобладали работы авангардистов, стояла группа людей. Интеллектуалка в ярко-фиолетовом трикотаже, эмоционально размахивая руками, внушала что-то длинноволосому очкастому юнцу. Рядом с ними томная красавица ахматовского типа задумчиво обменивалась впечатлениями с одышливым толстяком, а стриженная под полубокс дама в длинном меховом жилете сосредоточенно делала какие-то пометки в каталоге, медленно перемещаясь от одного лота к другому…

Между гостей сновал смуглый красавец с клинообразной бородкой и повадками фата, который оказался распорядителем предаукционного показа.

– Как видите, «революционные» авангардисты твердо придерживались золотого эталона «трех эр» в живописи: «Рубенс, Рембрандт, Репин» с поправкой на идеологический монументализм. Признаюсь, некоторые их работы кажутся мне довольно интересными… Однако хороших авангардистских работ на продажу выставляется сейчас мало, поэтому галеристы пытаются ввести моду на «солнечный соцарт». Как вам, к примеру, эти оптимистичные сцены из общественных бань? – Волошин подвел ее к большому полотну, которое, казалось, источало дух распаренного березового веника. – По-моему, колоритно!

Оливия неуверенно пожала плечами:

– Я не большая любительница подобного стиля. Неужели это востребовано?

– Как показали последние лондонские и парижские торги, не очень… В цене по-прежнему шестидесятники и их предтечи, вроде Фалька, мастера Владимирской школы, маринисты начала XX века… хотя среди последних встречается много подделок.

За разговором они переместились в зал пейзажной живописи.

Там царило настоящее столпотворение: сутулые искусствоведы, бизнесмены в штучных костюмах, пронырливые арт-дилеры и надменные светские львицы. Волошин обменялся приветствиями с несколькими гостями и подошел к экстравагантной паре, застывшей возле небольшой картины Айвазовского. Рядом с невзрачным мужчиной с пастозным лицом стояла женщина редкой славянской красоты. На ней было пышное, зауженное в талии платье с оригинальной фольклорной вышивкой и черный шелковый тюрбан. Мужчина вел беседу с каким-то угодливым галеристом, то и дело покашливая и отирая выступающий на лбу пот. Очередной использованный носовой платок он, не оборачиваясь, совал своей спутнице – та, с выражением обреченности на лице, прятала его в свою эксклюзивную сумочку. Заметив Волошина, мужчина вспыхнул радостью и посеменил в его сторону.

– Ной Яковлевич, дорогой мой! Давненько, давненько… Мы вот тут с Виталием спорим: миниатюра Айвазовского или вот этот «сезаннизм» Гончаровой? – он ткнул толстым пальцем в сторону крупного холста романтического толка. – Виталий, – он взглянул на хлыща-галериста, – уверяет меня, что Айвазовский – самый верный вариант. Но Гончарова, да еще таким вкусным прайсом… Несколько лет назад ее «Улица в Москве» ушла на Sotheby’s почти за шесть лимонов – это ж тройной ценник!

– Аркадий, если бы передо мной сейчас стоял какой-нибудь неразборчивый нефтяник, я бы однозначно советовал ему Айвазовского, – авторитетно произнес Волошин.

Востроносый галерист при этих словах вспыхнул нервным румянцем, но промолчал.

– Но ты, Аркадий, человек не только со средствами, но и с развитым художественным чутьем. Инвестируй в обоих: Айвазовский продастся в любом случае, тут Виталий прав, а Гончарова… Попридержи ее ненадолго. С момента скандала, связанного с конфискатом, который пытались вывести на рынок под видом ее неизвестных работ, уже прошло несколько лет. Сейчас спрос на ее творчество снова растет… Кто знает, может, твой «сезаннизм» побьет все рекорды на торгах!

Растерявшийся Аркадий отер со лба крупные бусины пота, и, сунув спутнице очередной скомканный платок, вновь уставился на картины.

Галерист взглянул на Волошина глазами собаки, которой вместо обрезков перепала сочная отбивная, и хотел было что-то добавить, но Волошин тут же подхватил Оливию под локоть, и они смешались с толпой.

– Неужели и вправду обе купит? – спросила Оливия, остановившись наконец у зашторенного окна.

– Обязательно купит. Причем поверит любому провенансу… А ведь Айвазовский – самый фальсифицируемый русский художник. Шансов, что перед нами подлинник, очень мало. С Гончаровой ясности нет, но, судя по дергающемуся глазу Виталия, и с ней дело нечисто.

– Даже не верится, что на таких серьезных показах встречаются подделки…

– Да сколько угодно! Схема давно отлажена: в ней участвуют и чиновники, и экспертные институты, и владельцы художественных салонов, и оценщики… Даже опытные коллекционеры, покупающие произведения у самых солидных аукционных домов, зачастую получают фейки. Взять хотя бы «Одалиску» Кустодиева, купленную недавно солидным российским бизнесменом почти за три миллиона долларов через Christie’s. Четыре года она украшала его коллекцию, пока не стало ясно, что полотно поддельное…

– То есть все, что выставлено здесь сегодня, может оказаться фальшивкой?..

– Ну, не будем преувеличивать! Конечно, большая часть представленных работ аутентична. Однако перед каждой экспозицией и торгами выпускается немало монографий, каталогов, критических статей, а это – самый лучший способ легализовать работы, вызывающие сомнение. Подделки смешиваются с настоящими шедеврами во время таких вот вернисажей, включаются в книги об искусстве, а СМИ создают информационный шум, под который и происходит вброс контрафактов на рынок.

Взглянув на ее растерянное лицо, Волошин добавил:

– Пойдемте-ка лучше, я вам кое-что покажу…

Они добрались до самого конца анфилады и оказались в пустынной, ярко освещенной комнате. Это был роскошный белый зал, в котором покоем стоял фуршетный стол с закусками и напитками. Стены салона украшали изумительные античные панно, написанные темперой.

– На месте этой росписи раньше находились фрески знаменитого Мориса Дени, которого так ценил коллекционер Иван Морозов – особняк раньше принадлежал ему. Дени выбрал сюжет Психеи и Купидона и создал многометровые панно для вот этого Музыкального зала. Все они, увы, были утрачены во время войны – их скрутили и сложили в сырые музейные запасники, после чего красочный слой начал осыпаться… Но новая роспись мне тоже нравится – по-моему, она изысканна и самобытна. А теперь взгляните внимательно: эти четыре статуи в углах комнаты вам ничего не напоминают?

Оливия взглянула и обмерла.

– Неужели скульптуры Монтравеля?!

– Да, здесь когда-то стояли оригиналы… Но они были национализированы в восемнадцатом году, а потом попали в список «валютного резерва» и большевики продали их за рубеж… Хуже всего, что они ушли за бесценок и безо всякой описи – осели в частных коллекциях и украшают теперь лужайки особняков каких-нибудь американских магнатов. А то, что вы видите – всего лишь «оммажи». Работы учеников Монтравеля, своего рода «авторизованные копии», повторяющие стиль мастера и посвященные ему. Они были частью моей коллекции, и я подумал, что эти статуи могли бы украсить морозовский особняк в его сегодняшнем виде…

– Восхищаюсь вами, Ной Яковлевич! За несколько дней вы открыли передо мной целый мир, – призналась Оливия, но фразу закончить не успела: их уединение было прервано нарастающим гулом голосов.

Заиграли Шуберта, парадные двери распахнулись, и разномастная толпа гостей хлынула в светлый зал, мгновенно наполнив его ароматами дорогих духов и шальных денег.

Волошин принял от чопорного официанта два бокала с шампанским и принялся вполголоса пересказывать Оливии занятные биографии некоторых гостей: среди них были владелец кооператива по пошиву мягких игрушек, доросший до первых строчек списка Forbes; инженер конструкторского бюро, превратившийся в главу крупнейшего медиахолдинга; менеджер фирмы по мойке окон, ставший главой российского финансового консорциума…

К ним вновь подошел Аркадий со своей безупречной спутницей, чей филигранно скроенный рот растянулся в дружелюбной улыбке: ей явно наскучило это мероприятие и, похоже, она была не прочь хоть с кем-нибудь поболтать. Однако Волошин их словно не замечал – он впился глазами в человека, который возник в дверях Музыкального зала. Это был грузный старик с мучнистым лицом и рыжеватыми бровями, из-под которых по-снайперски сверкали цепкие глаза. Гость сидел в инвалидном кресле-коляске, которое, несмотря на наличие электропривода, катил брутальный коммандо. Старик разминал пальцами толстую сигару и молча оглядывал публику. Заметив Волошина, он сделал ему какой-то знак, и тот, не мешкая, произнес:

– Прошу меня простить, я должен вас ненадолго оставить… Но, уверен, вам будет что обсудить: Арина, – он вежливо кивнул в сторону спутницы потливого Аркадия, – запускает собственную линию одежды и планирует в этом году участвовать в Неделе высокой моды в Париже… Любопытный проект, не правда ли?..

Задав тон разговору, Волошин стремительно пересек зал и исчез в коридоре, уходящем куда-то в глубь здания. Вслед за ним укатил и неприятный старик, оставив своего коммандо разглядывать светских красавиц.

Арина оказалась забавной собеседницей – несмотря на претенциозный вид, ей были присущи детская простота в обращении и обезоруживающая наивность суждений. Эфемерная идея ее собственного модного бренда была подкреплена солидной материальной поддержкой Аркадия, которому, казалось, было не жаль никаких средств, лишь бы любимая была довольна и не лезла в его дела…

Через полчаса Оливия извинилась и отправилась на поиски дамской комнаты. Миновав череду залов и почти дойдя до лестничного пролета, она уловила приглушенные голоса, раздававшиеся из бокового кабинета с массивной дубовой дверью. Интонации Волошина были ей хорошо знакомы, а вот старческий ломкий голос его собеседника она слышала впервые. Разобрать толком, о чем они говорили, было невозможно, да Оливия и не имела ни малейшего желания подслушивать. Она уже было двинулась дальше, как вдруг Волошин довольно отчетливо произнес:

– Лазарь Наумович, я вас понял… Рувэ пора убирать, дров он наломал – только разгребай. И меня с этим липовым Фальком подставил. Вопрос решенный, я им займусь.

Старик что-то проскрипел в ответ, но Оливия поспешила отойти от двери кабинета.

Когда она вернулась в Музыкальный зал, Волошин был уже на месте и, как ни в чем не бывало, вел светскую беседу с клинобородым распорядителем галереи. Увидев Оливию, он склонился к ней и, приблизив губы к ее уху, полушепотом произнес:

– Пойдемте отсюда? По-моему, этот фарисейский вечер себя исчерпал…

XIV

Сделка

Они покинули особняк одними из первых.

Воздух был звонок и чист, как пробирочное стекло – казалось, что от малейшего звука, от любого резкого движения он может лопнуть и осыпаться осколками под ноги.

– Давайте прогуляемся, – предложил Волошин, – эта улица довольно примечательна, ее часто называют «московский Сен-Жермен». Генералы, тайные советники, князья, артисты и композиторы – их личные истории сплелись с биографией города, превратившись в большой документальный роман…

Рассказ Волошина лился как песня аэда[23], но Оливия внимала ему рассеянно – из головы никак не выходил случайно подслушанный на вернисаже разговор…

Однако принаряженный огнями город был так хорош, что постепенно она отвлеклась: за частоколом бульварных деревьев, опутанных нитями мигающих гирлянд, проглядывали очертания величественного храма. Пятиглавый собор стоял на крепком каменном цоколе, как библейская цитадель, и выглядел неприступно.

Проникнув сквозь символическое ограждение и спустившись вниз по покатому пандусу, они оказались возле кованой двери, за которой звучала музыка. Густые мужские голоса плескались глухо, словно кого-то оплакивая, и невозможно было понять: люди поют или ангелы…

– Это присутственное место собора, сегодня здесь выступает монашеский хор. Говорят, его вокалисты могут заменить целый симфонический оркестр! Жаль, что мы опоздали… Но ничего, у меня есть еще один план.

Они пересекли большую площадку перед храмом, освещенную чугунными фонарями. В их дрожащем призрачном свете Оливии показалось, что украшавшие фасад горельефы – не отлитые в бронзе статичные сюжеты, а ожившие божественные интермедии…

– Куда мы идем, Ной Яковлевич? – спросила она, остановившись возле главных ворот. – Ведь уже поздно, храм закрыт…

– Ждите здесь, я загляну на пост охраны, – ничего не объясняя, потребовал Волошин и растворился в полумраке.

Оливия покружила по гранитному пятачку перед боковым входом, похлопывая себя по бокам и пытаясь согреться – на прогулку пешком в этот вечер она не рассчитывала, поэтому ни шарфа, ни перчаток при ней не оказалось…

Тут сводчатая дверь надсадно скрипнула и распахнулась. Из полумрака раздался примятый голос Волошина:

– Внутрь и сразу налево…

Оливия шагнула за порог – в нос ударил сладковатый бальзамический запах церкви. Проскользнув через рамку металлодетектора, она свернула в узкий боковой проход. Волошин бесшумно следовал за ней.

– Ну, а теперь всего двести ступеней вверх – и мы на небесах!

– А мы… ничего не нарушаем?

Волошин лишь качнул головой.

Дробь каблуков по мраморной поверхности ступеней – частая и нервная в начале и замедленно-минорная в конце – была единственным аккомпанементом к их восхождению. Казалось, они провалились в трещину между реальностью и вымыслом, и теперь выбирались из нее по спасительной лестнице, толком не зная, куда она их приведет…

Наконец забрезжили врата – два стеклянных прямоугольника с перечеркнутыми полукружиями, которые при их приближении распахнулись, окатив мелкой россыпью огней.

Морщась от ветра, они стояли на мраморной балюстраде, соединявшей четыре угловые колокольни, а над головой немеркнущим светилом полыхал в лучах прожекторов исполинский царь-купол.

Под ногами бурлил ослепительный город: хищные зубья сталинских высоток, стеклобетонные сталагмиты деловых центров, горбатые хребты автомобильных мостов, а между ними – обособленный островок с корабельным постаментом, с которого великий русский царь осенял золоченым свитком столицу.

Но стоило лишь замереть на миг и приглядеться, как сквозь патину времени проступали силуэты старых особняков, резные наличники деревянных усадьб, огненные нитки бульваров, куполки приземистых церквей и уединенные аллеи парков.

– Непостижимый город, – глаза Волошина горели во тьме, как угли. – Всемирная столица отрицания и истовой веры. Вот и я верю… что однажды обрету самого себя. Возьметесь мне помочь?

Оливия взглянула на него с недоумением.

– Если что-то от меня зависит…

– Не столько от вас, сколько от господина Лаврова.

Во рту у нее стало горько.

– «Господина Лаврова». То есть все это время…

– Оливия, послушайте… Я человек скрытный и никогда не выпячивал ни своих талантов, ни своих богатств. Не скрою: когда вы меня разыскали, я сомневался… Ну к чему мне вся эта публичность! Однако прежде чем отказываться, я всегда навожу справки. Ваш спутник, господин Лавров, – лицо известное, с биографией и со связями. Этого факта я проигнорировать просто не мог!

– И чего же вы от нас хотите? – металлическим голосом отчеканила она.

– Помогите мне… Как помог вам я. Многого не попрошу: вы ведь уже прочли первую часть дневников Доры. Существует и вторая – разыщите ее для меня. Она осела где-то во Франции…

Оливия смотрела перед собой застывшим взглядом: на эти припудренные крыши и карнизы, скверы и дворы, мосты и набережные… Среди дореволюционных особнячков и послевоенных домишек с выпирающими венами лифтовых шахт торчала застекленная громада небоскреба с рекламной перетяжкой «Продаю пентхаус».

– Яков Розенталь, – вновь заговорил Волошин, – младший брат Доры, которого она разыскивала всю жизнь, не погиб. Он прожил годы в Сургутском детдоме и поступил затем учиться в ремесленное училище. Вечерами в своей коммунальной комнатушке занимался скульптурой… Талант мальчишки заметили: он начал рисовать плакаты для местных совхозов и лепить бюсты вождей для сельсоветов. Все это продолжалось до тех пор, пока юного гения не подобрал заезжий чиновник из Комитета по делам искусств и не привез его в Москву.

Она слушала, продолжая молчать: вспышка горького осознания, ослепившая ее несколько минут назад, словно купировала голос, лишила ее дара речи.

– Слава пришла к нему не сразу. Но к пятидесяти годам он получил все заслуженные звания… и дом с мастерской. Тот самый дом, где мы с вами дважды встречались, – голос его дрогнул. – Простите меня, Оливия, я не был до конца с вами откровенен… Дело в том, что Яков Розенталь – мой отец. В детдоме ему дали фамилию Волошин. Собственно, особняк и фамилия – это все, что мне от него досталось. Ни любви, ни заботы я от папы не видел. Для него, лауреата государственных премий в расцвете творческих сил, я, поздний и случайный ребенок, был настоящей обузой… В общем, мы переехали в Ленинград, и мама воспитывала меня одна.

– Так к чему вы клоните, Ной Яковлевич? – неуверенно произнесла Оливия.

– К тому, что вы поможете мне отыскать недостающие дневники Доры, а я в обмен на эту услугу передам в руки господина Лаврова пакет документов, который мог бы лечь в основу очень громкого расследования… Речь идет об обороте поддельных произведений искусства и о коррупции среди высокопоставленных французских чиновников.

– Уж простите, но мне трудно поверить, что все это всерьез…

– Я более чем серьезен. Мой отец вырос человеком с совершенно искаженным представлением о мире. Власть, лишившая его семьи и детства, стала источником доходов и регалий – фигурально выражаясь, он кормился всю жизнь из рук палача, в душе мечтая отгрызть эту самую руку… Ничем хорошим это не могло закончиться: отец начал пить, опустился и умер в одиночестве, окруженный своими гипсовыми истуканами, – его голос задребезжал, как упавший граненый стакан. Оливия подняла глаза и остолбенела: на властном лице Волошина блестели влажные дорожки.

– Я понимаю, история Доры неординарна… Но к чему вам эти записки? Ведь ни ее, ни Якова в живых уже нет…

– Время не повернуть вспять, вы правы. Но прошлое крепко держит меня за жабры… Вы же наверняка любите Франсуазу Саган? Она высказала одну очень верную мысль: «Только закрыв за собой дверь, можно открыть окно в будущее». Мне хочется перестать рисовать в воображении картинку нормального детства, близости с талантливым отцом, которой мне так не хватало. Все это могло бы состояться, не будь он сам волчонком с искалеченной психикой, выросшим в казенном доме в условиях вечной мерзлоты. Понимаете, папина судьба могла бы сложиться иначе, если бы Дора в конце концов его отыскала… Но интересно узнать: как быстро она опустила руки?

Оливия задумалась.

– Весь этот «бартерный обмен» дневников на компромат выглядит очень подозрительно, вы уж меня извините… Начать с того, что у меня нет никаких гарантий, что ваши материалы – не сфабрикованная фальшивка. И вот просто так подсунуть их Родиону… Ничего из этого не выйдет – он профи, его вокруг пальца не обведешь.

– Я отдам вам фотокопии подлинников – пусть изучит их, а потом мы обсудим… Никакой «липы» там нет.

– И этот маневр не является попыткой сведения личных счетов с вашей стороны? – поинтересовалась она, глядя ему в переносицу. – Фальшивый Фальк здесь ни при чем?

Легкое недоумение на лице Волошина быстро сменилось на искреннее восхищение.

– Вот тебе раз! Нет, ну кто бы мог подумать, что вместо инфантильной юной парижанки, делающей первые шаги в журналистике, передо мной окажется настоящая акула пера с задатками шпионки! Теперь вы нравитесь мне еще больше.

– Не утрируйте, Ной Яковлевич. Да, я подслушала ваш разговор, но совершенно случайно…

– Ничего случайного не бывает, дорогая моя. Фотоснимки моих личных архивов вы тоже сделали случайно? – улыбка слетела с его лица, и оно разом заострилось, как охотничий нож.

– Каких архивов?..

– Записок Доры, которые вы, видимо, не успевали вчера дочитать. По всему моему дому установлены видеокамеры – я же вам уже объяснял про безопасность… Не знаю, как во Франции, а в России это деяние расценивается как нарушение неприкосновенности частной жизни и преследуется по закону… Вы же будущий журналист, Оливия, должны понимать всю серьезность подобных поступков.

И, окончательно добивая лежачего, пригвоздил:

– А вторжение иностранной гражданки на территорию охраняемого государством объекта, такого, как этот храм, потянет на процесс.

– Какая ерунда! – взорвалась Оливия. – Нашу обзорную экскурсию организовывали вы!

– Будучи главным акционером частного охранного предприятия, которое отвечает за безопасность кафедрального собора, я имею право здесь находиться, когда захочу. Кроме того, внутренние камеры смотровой площадки на время нашего визита были отключены – я договорился с дежурным. А вот установка наружного видеонаблюдения, несомненно, зафиксировала ваши скачкообразные передвижения по площадке перед храмом в мое отсутствие. А также тот момент, когда вы проникли внутрь…

Взглянув на ее обескураженное лицо, Волошин смягчился:

– Ну, ладно уж, не принимайте близко к сердцу! Конечно, я не собираюсь заниматься таким примитивным шантажом – понятно, что после нескольких недель разбирательств все разъяснилось бы в вашу пользу. Однако пришлось бы надолго задержаться в Москве, а это явно не входит в ваши планы.

Коллекционер сделал красноречивую паузу, а потом добавил примирительно:

– Не будем доводить все до абсурда… Я вручу вам в машине копии компрометирующих материалов, о которых шла речь. А вы обсудите по приезде с господином Лавровым стратегию поисков дневников. Оплата возможных расходов, естественно, за мной… Как только я получу информацию о местонахождении записок Доры, передам вам оригиналы документов. Только имейте в виду: в этой истории я выступаю как анонимный источник и никаких устных показаний давать не буду. И напоследок, чтобы вам сопутствовала удача, возвращаю вот это…

Он протянул Оливии мерцающий тумар, который она, видимо, обронила при подъеме в обманчивое московское небо.

XV

Баварец

«Берег цвета киновари – так говорят о здешних краях, и не зря. Все в Кольюре окрашено в этот багряный цвет: почва, крыши домов и даже рассвет… Каждую субботу, едва только зарумянится горизонт, мы с мастером спускаемся с холма по искривленным, как корни скальных дубов, улочкам в старый порт. Мы спешим: вскоре причалят лодки рыбаков с их уловом и на пристани будет не протолкнуться.

В сумрачном порту уже пульсирует жизнь: крестьянские повозки с лошадьми стекаются сюда со всех окрестных деревень, чтобы закупать свежих анчоусов, скумбрию, морского леща. Тут же оказываются и продавцы крепкого кольюрского вина, местные фермеры – и вскоре начинается торговля со скандалами, перепалками на резком каталонском, доходящими иной раз до рукоприкладства.

По пути Монтравель рассказывает мне, что эти сценки из рыбацкой жизни были любимым мотивом Матисса, снимавшего когда-то мастерскую в одном из прибрежных домов. Ему нравилось рисовать разноцветные шхуны, беспомощно повисшие паруса, пропитанные морем сети, разложенные для просушки на пляжной гальке, рыбаков, несущих блестящую рыбу в огромных корзинах…

Мы покупаем несколько бутылей вина, ведерко с морскими гадами, ящичек свежевыловленных анчоусов и останавливаемся в прибрежной забегаловке перекусить. Нам приносят единственное блюдо в меню, буйабес – ядреную рыбную похлебку, чем-то напоминающую одесскую уху, которую бесподобно делала наша соседка с улицы Ласточкина, рыжая Зива… Ее-то уж точно ты должен помнить, Яков, ведь она не спускала тебя с рук. Целуя в макушку, вздыхала: «Прямо по писаному вышло! Говорят же: родители детей учат говорить, а дети родителей – молчать. Всю жизнь вам молчать придется…»

Над Кольюром разгорался жаркий день, пора было уходить, но Монтравель не торопился.

– Я жду одного человека… Он очень техничный скульптор. Мы познакомились в Париже, он там учился после войны[24]. Правда, одно время я был страшно на него зол – он увел у меня натурщицу.

– Она предпочла позировать ему?..

– Если бы только позировать, – рассмеялся Монтравель. – Она вышла за него замуж! Их брак казался мезальянсом – она гречанка из обеспеченной семьи, а он – нищий немецкий студент. Но теперь это молодое дарование набирает силу. И кто знает, может, и не прогадала моя Пенелопа… Да и хорошо, что она сбежала – теперь у меня есть ты! А это дорогого стоит.

Через мгновение в забегаловку вошел молодой мужчина с прямым пробором в светлых волосах и тонким нервным лицом. Он приблизился к нам и, поклонившись, произнес:

– Я так рад вас видеть, Монтравель… Рюзье просил передать деньги – он, наконец, продал вашу «Наяду», – мужчина протянул Монтравелю плотно набитый кожаный саквояж.

– А, это славная новость, Вебер! Деньги лишними не бывают. Ну, а какими ветрами занесло в Кольюр вас? Хотите поработать на пленэре?

– Я действительно устал от Парижа. Пенелопа беременна и все время в скверном настроении… Я отправил ее в Грецию к родне, а сам поехал развеяться. Рассчитываю, что вы согласитесь в этот раз мне позировать: я привез черновой вариант вашего бюста, сделанный по фотографии.

– Что ж, вы оказали мне добрую услугу, Вебер… разве я могу вам отказать? Пойдемте в мастерскую, заодно увидите мои последние работы.

Монтравель поднялся и, опираясь на мою руку, вышел из забегаловки. Вебер следовал за нами, попутно делясь столичными новостями и сплетнями».

– …и привести спинку кресла в вертикальное положение. Желаем вам приятного полета! – звонкий голос бортпроводницы вынудил Оливию выключить айпад. Она сидела возле иллюминатора, глядя на удаляющееся бетонное ограждение московского аэропорта, которое надежно отделяло реальность от вымысла.

Что ж, впереди почти четыре часа путешествия. За это время она успеет просмотреть материалы Волошина и решить, стоит ли показывать их Родиону. На душе было муторно: то ли от того, что она позволила коллекционеру собой манипулировать, то ли потому, что не представляла, как рассказать об этом Родиону. Ведь изначально он был против этой затеи, но все же поддержал, дав ей шанс реализовать свои амбиции…

И что в результате?

Она показала себя полной дилетанткой, натворившей за три дня непростительных глупостей, которые еще непонятно, чем обернутся…

Самолет, завывая и трясясь, набрал высоту.

Оливия вновь включила планшет – подробности судьбы Доры увлекали ее все сильнее: в душе она уже понимала, что вне зависимости от участия Родиона попробует разыскать вторую часть этого «письмовника».

«Мы поднялись на вершину холма, где возвышалось жилище мастера. За ветхой калиткой скрывалась выщербленная временем каменная лестница, ведущая в сад. Шафрановый дом с массивным основанием утопал в пышной листве смоковниц. Монтравель сорвал несколько плодов и сунул их нам. Мы занесли купленные на рынке продукты на кухню, а затем спустились вниз, в мастерскую.

Это была квадратная комната с высоким окном – в ней я проводила по многу часов день, позируя, и знала наизусть каждый предмет… Монтравель не держал там ничего лишнего – он не любил профессиональных ваял и мастерков, предпочитая работать при помощи обыкновенной проволоки, прикрученной к камышовой ручке, и собственных пальцев.

Вебер молча озирался, изучая незаконченные статуи. В глазах его застыло восхищение, смешанное с завистью.

– Вы величайший мастер, Монтравель! Ну как вы этого добиваетесь?.. Они же, – он провел ладонью по округлому гипсовому бедру одной из скульптур, – совершенно живые!

Монтравель задумчиво посмотрел на «Купальщицу», над которой мы трудились уже четвертый месяц.

– Живые, говорите… Понимаете, Вебер, для того чтобы творить, недостаточно знать в подробностях человеческую анатомию. И даже самая распрекрасная модель не поможет вам создать шедевр. Вы можете сколько угодно копировать стиль того или иного мастера и все равно ничего не добьетесь. Чтобы скульптура ожила, нужна… любовь к природе и к человеку.

Бледные щеки Вебера покрылись едва заметным румянцем, он промолчал.

– Когда я смотрю на ваши работы, я вижу в них холодное, до деталей проработанное совершенство. Каждый мускул, каждое сухожилие воспроизведены с поразительной точностью. Но в них нет души. Кто лепит лишь то, что видит, – ничего не создает. Так что зря вы увели у меня Пенелопу, она вам не поможет… Надеюсь, вы хотя бы ее любите.

Вебер нахмурился и закусил губу, но возражать Монтравелю не решился.

Мы вышли на террасу, вымощенную необработанным камнем. С нее открывался головокружительный вид на Пиренеи и Лионский залив. Я сходила на кухню, приготовила закуску и, прихватив бутылку кольюрского, вернулась в сад.

– … Вот посмотрите, – Монтравель протянул Веберу один из своих рабочих блокнотов. – Я делаю десятки, сотни таких набросков – это вырабатывает чувство формы. Почаще пересматривайте собственные рисунки – рано или поздно один из них превратится в замысел…

– Это ваши эскизы к новой скульптуре? – откликнулся Вебер, жадно вглядываясь в каждую страницу.

– Да. Женщина, входящая в реку времени… Своеобразная метафора вечности. Правда, я еще не придумал для нее название…

– Продайте мне один такой набросок, – Вебер подался всем телом вперед, глаза его горели. – У вас же их бесконечное множество…

Монтравель взглянул на молодого немца с сожалением.

– Берите даром… Я только и делаю, что раздаю свои рисунки. Недавно какой-то итальянец прислал мне письмо со странной просьбой: уступить ему эскиз за пять франков. И что вы думаете?! Отдал… может, он бедный художник. Хотя ему, как и вам, вряд ли эта штука пригодится…

После обеда Вебер распрощался, пообещав вернуться на следующий день, чтобы закончить бюст мастера. Закрыв за ним деревянную калитку, Монтравель покачал головой.

– Ничего путного из этого баварца не выйдет… Пока мы разговаривали на террасе, он передавил ботинком всех муравьев. Человек, с таким хладнокровием уничтожающий жизнь, настоящим творцом не станет. Так и будет вытачивать из мертвого камня безупречные тела и профили, презирая все несовершенное…»

XVI

Возвращение

– Транспорт следует по маршруту «Северный вокзал – церковь Святого Августина». В связи с манифестацией дальнейшее движение будет приостановлено, – проинформировал пассажиров водитель автобуса, в который Родион впрыгнул за секунду до того, как двери его захлопнулись.

«За время моего отсутствия, похоже, ничего не изменилось, – вздохнул он, – все та же «желтая лихорадка»… Надеюсь, Оливии на обратном пути повезет, и в этот раз на окружную демонстранты не выдвинутся. Впрочем, она прилетает лишь к вечеру… Все должно уже утихнуть».

После нескольких недель зимней непогоды город выглядел безрадостно: пористые стены домов в темных влажных подтеках напоминали абстрактные картины: в депрессивных серо-бурых мазках улавливался некий сюжет, но постичь его здравым разумом было невозможно.

Вопреки всему настроение у Родиона было приподнятым – форум в Брюсселе прошел отлично. Ему удалось пообщаться со старыми коллегами из расследовательской ассоциации и установить несколько новых контактов. Выступление закончилось овациями, и Родион вдруг подумал: пауза, которую он сознательно взял, чтобы отдохнуть от дел, похоже, затянулась. С момента публикации его последней документальной книги, посвященной разоблачению крупной фармацевтической аферы, прошло уже несколько лет. Пора бы взять в разработку какую-нибудь новую тему…

От церкви Святого Августина в сторону дома он отправился пешком. С легким ручным багажом это было несложно, хотя дорожные ограждения вынуждали его не раз сходить с тротуара на проезжую часть, а потом взбираться обратно. Во время одного из таких маневров где-то сбоку вдруг раздался пронзительный визг тормозов. Родион обернулся…

Здоровенная псина, держа на коротком поводке стрекозиной комплекции хозяйку, справляла нужду прямо на пешеходном переходе. В считаные секунды тесный проулок закупорила автомобильная пробка. Из окна самой первой машины высунулся жовиального вида господин в рубчатом велюровом жакете.

– Мадам! – выкрикнул он дрожащим от негодования голосом. – У нас тоже есть потребности! Я на встречу опаздываю… Она не любит ждать! Между прочим, штраф за подобное нарушение…

– Иногда стоит опоздать, чтобы тебя хотя бы заметили, – презрительно бросила дама, не сдвинувшись с места. – Не перекладывайте на меня своих проблем, месье… Где ваша галантность?

Осекшись, велюровый водитель уселся на свое место, обреченно уставившись в приборную панель.

«Все же умение хамить куртуазно, с некоторой философской отрешенностью – неотъемлемый элемент парижской культуры… И ведь специально этому не научишься! Взять хотя бы Саломею: двадцать лет она здесь живет и за словом, конечно, в карман не лезет, однако некоторой… филигранности формулировок ей по-прежнему не хватает», – усмехнулся Родион, вспомнив, каким крепким и однозначным словцом горничная приложила на прошлой неделе курьера, доставившего пакет с документами позже оговоренного времени и вынудившего ее задержаться.

Под расхлябанное насвистывание северного ветра Родион вошел в свой подъезд и поднялся на пятый этаж.

Судя по состоянию квартиры, Саломея с самого утра готовилась к его приезду: из кухни сочился запах томленного в специях мяса, в комнатах царил музейный порядок, а на каминной полке красовались едва распустившиеся махровые цветы.

– Добрый день, месье, как там брюссельская погодка? Такая же сырость, как и здесь? – поинтересовалась горничная, сверкнув коронками в перламутровой улыбке.

– Да, моросит с просветами. Но ничего, съездил я удачно…

– Ну и славно, месье! Почту я вашу забрала, в химчистку забежала, в управляющую компанию насчет поломки лифта позвонила, хотела еще…

– Спасибо, Саломея. Без вас этот дом давно бы пошел под снос, – пошутил Родион, доставая из портфеля коробочку бельгийского шоколада с орехами и протягивая ее горничной.

– Все-то вы шутите, – с нескрываемым удовлетворением Саломея приняла подарок и засунула его в накладной карман фартука. – А счастье, месье, – оно порядок любит…

– Тут я с вами согласен, – согласился он, не желая ввязываться в пустую полемику.

С того момента как Оливия переехала к нему, у Саломеи развился навязчивый «невроз чистоты» – ее обращение с предметами приобрело какой-то ритуальный характер. Казалось, что, наводя порядок в чужом доме, она возвращала себе контроль над собственной жизнью, в которой после ухода мужа перестала быть хозяйкой.

Время до вечера он скоротал за чтением свежих газет, да еще вышел ненадолго – прогуляться по бульвару и купить к ужину свежий багет. Асфальт блестел после недавнего дождя, как влажная рыбья чешуя, водосточные трубы утробно клокотали, но между рваных облаков уже проглядывало солнце.

С Оливией в эти дни они почти не разговаривали, лишь переписывались урывками. Даже на расстоянии он чувствовал ее возбуждение, восторг перед внезапным приключением и понимал, что вся эта история с интервью – не более чем попытка отвоевать кусочек личного пространства. И хотя слияние с любимым человеком до полной потери себя никогда не было для него эталоном отношений, он хорошо понимал, что настоящая близость, как ни крути, оплачивается частичной потерей свободы…

Но осознавала ли это она?

Их связи было уже больше двух лет и, похоже, ей, совсем еще юной женщине, в этих рамках стало тесно. Лишать ее глотка свежего воздуха Родиону не хотелось – для поддержания «душевного огня» человеку нужен кислород…

Однако возвращения Оливии он ждал с беспокойством, страшась тех перемен, которые может повлечь за собой подобный «эксперимент».

Когда, наконец, повернулся ключ во входной двери и по паркету застрекотали пластиковые колесики чемодана, Родиону показалось, что где-то распахнулось от ветра окно: воздух в квартире стал свежее и чище.

На бледном, немного усталом лице Оливии танцевала улыбка.

– Γεια σου, ζωή μου[25]! Наверное, нужно было уехать, чтобы понять, что дом – это не адрес, а человек. Я так соскучилась…

Как ушла Саломея, они не заметили – просидели за разговорами у камина до вечера, открыв бутылку хорошего бордоского вина, да так и не распробовав его вкуса…

Очнулись на смятой кровати в сумерках надвигающейся ночи, вспомнив, что к накрытому горничной ужину так и не притронулись.

Натянув джинсы, Родион вышел из комнаты и вернулся через несколько минут с большой тарелкой винограда, сыра, свежего хлеба и с оставшимся вином.

Оливия полусидела в подушках с айпадом и, наматывая привычным жестом прядь волос на указательный палец, что-то сосредоточенно читала.

Поставив блюдо и бутыль на прикроватный столик, он молча прилег рядом с ней. В холодном дрожании жидкокристаллического дисплея ее лицо напоминало творение античного мастера: и этот высокий гладкий лоб, и полуприкрытые глаза, и опаловая матовость кожи…

Глядя на экран, она прошивала взглядом рукописные строчки, ничего вокруг себя не замечая. Не удержавшись, Родион последовал ее примеру.

«– Какой совет вы могли бы дать начинающим скульпторам? – задавая очередной вопрос, молодой режиссер в черном берете сделал знак оператору, чтобы тот сдвинулся чуть правее. Снимать Монтравеля было сложно – мастер отказывался принимать авантажные позы и, увлекшись повествованием, то и дело норовил выйти из кадра.

Съемочная группа из Парижа работала в его доме уже второй день подряд: к открытию «Осеннего салона» готовился короткометражный звуковой фильм, в котором Монтравелю было отведено центральное место. Мне и его юному ученику Луи Рошфору, который жил в доме скульптора все это лето, разрешили присутствовать на съемках.

Наблюдая за процессом, я не переставала удивляться простоте и мудрости этого талантливого человека, с которым была знакома уже не один год…

– Пусть почаще выбираются из своих студий и рисуют на открытом воздухе. Не требуется никаких анатомических атласов – нужно взглянуть на обнаженную женщину на берегу моря или горной реки, и сразу станет ясно, как вылеплены плечи, живот… На природе мне достаточно сделать несколько штрихов карандашом – и эскиз готов! Самые лучшие наброски, к слову, я привез из Греции – эта страна просто создана для творчества…

– Говорят, вы – самый «эллинский» скульптор нашего времени…

– Это как посмотреть… Если речь идет о каноническом совершенстве пропорций, то всех сегодня превосходит баварец Удо Вебер. Но вот в чем загвоздка: погоня за безупречностью обернулась для него полнейшей безыдейностью. Ведь настоящее искусство вдохновляется мыслью, а не формой!

– Любопытная диалектика… А почему вы сосредоточили свое внимание именно на женском теле? Даже ваш памятник борцам Парижской коммуны представляет собой обнаженную женщину…

Монтравель пожал плечами.

– Я много раз брался за изваяние мужчин, а заканчивалось все это женщинами. Наверное, потому что они – суть природы… А природу я ставлю превыше всего».

– Что за феминистский трактат ты читаешь, – улыбнулся Родион, ласково притянув Оливию к себе.

– Это письма Доры к брату, я о них тебе сегодня рассказывала. Волошин разрешил мне переснять те фрагменты, что остались непрочитанными, – произнесла она как можно уверенней.

– Да, мы не успели с тобой об этом договорить… Гипотеза о возможном родстве Волошина и Валери звучит довольно неожиданно!

Оливия кивнула.

– С другой стороны, в те времена подобные ситуации не были редкостью! История моей семьи тому пример: деда, профессора медицины, выслали из страны в двадцать втором вместе с другими «контрреволюционно мыслящими» интеллигентами. Многие его родственные связи на этом тоже прервались.

– В общем, я решила помочь Волошину разыскать оставшиеся записи, – Оливия пыталась сохранить нейтральный тон, но голос ее не слушался. – Дора была женщиной незаурядной и многое сделала, чтобы искусство Монтравеля дошло до потомков. Она собрала по крупицам работы, разбросанные по разрозненным частным собраниям, организовала его галерею. Передала часть скульптур французским музеям и финансировала восстановление дома в Кольюре. А Волошин… – Оливия скосила глаза в сторону. – Знаешь, он тоже неординарный персонаж! Опережая твой вопрос: да, этот русский коллекционер преследует личный интерес, пытаясь отыскать ее дневники, но я не вижу в этом ничего дурного.

– Иви, его мотивы вполне обоснованны, но насколько они правдивы? И, потом, как ты собираешься откапывать письма Валери? Ведь прошли десятилетия…

Оливия замялась: ей и самой до конца было неясно, почему Волошин с его неограниченными возможностями обратился с просьбой именно к ней. Возможно, он рассчитывал, что Родион тоже примет в этом участие… Или же розыск обрывочных дневниковых записей где-то во Франции казался ему слишком запутанной задачей, чтобы поручить ее частному детективу?

К окончательному выводу она так и не пришла.

– Надеюсь, ты мне подскажешь, как, – Оливия убрала прядь волос с его лба и чмокнула в висок. – С твоим опытом – это дело нескольких недель. А для меня – отличная возможность попрактиковаться…

Родион на мгновение прикрыл глаза.

Конечно, если мыслить рационально, все эта затея смахивала на наивный подростковый «квест». Но, с другой стороны, расследование, не предполагавшее скандала и исключавшее вероятность губительной для репутации ошибки, – вещь вполне безобидная…

Почему бы Оливии не попробовать свои силы, раз уж эта история так ее взбудоражила?!

– Только не молчи… – она уткнулась теплым носом ему в плечо. – Ты же тоже с чего-то начинал. А потом, я не рассказала тебе самого главного…

Она протянула руку к лежащей на полу сумке и вытащила оттуда кожаную папку на молнии. Внутри оказались флеш-карта, несколько полароидных фотографий и толстое документальное досье.

Родион смотрел на Оливию невозмутимо, не торопясь с расспросами, но где-то в глубине его подсознания уже вспыхнуло предчувствие большой игры.

XVII

Алгоритм

– С чего же начать? – Оливия подлила себе еще немного чая и надкусила миндальное пирожное с кремом-ганаш, рассеянно глядя по сторонам.

В Париже внезапно потеплело и после осмотра новой экспозиции частного художественного музея, занимавшего целый особняк неподалеку от Елисейских Полей, они остановились передохнуть на его террасе – там находилось одно из лучших в городе кафе.

– С алгоритма, – спокойно произнес Родион. – Для начала нужно понять, какими ресурсами ты располагаешь. Вспомни все, что рассказывал тебе Волошин, перечитай публикации о Монтравеле и Валери в сети, просмотри еще раз ее записки…

– Как все же плохо ты обо мне думаешь… Эту работу я уже сделала, – она достала из сумки блокнот и положила его перед ним. – Вот список всех известных мне лиц, вернее, тех из них, кто еще остался жив. Семью Монтравеля, трех мужей Валери, литейщика Алексиса Рюзье и «арийца» Удо Вебера я сразу скинула со счетов – они давно уже мертвы. Остались дальние родственники последнего супруга Доры, владеющие частью ее коллекции, куратор парижской галереи Монтравеля, который знал Дору лично, и некий Луи Рошфор – она упоминает его в одной из записей, помнишь? Юный подмастерье, живший одно лето в доме Монтравеля и участвовавший в съемках документального фильма о мастере. Ему должно сейчас быть под девяносто – кто знает, в здравом ли он уме…

– Ну вот, у тебя уже есть точка отсчета!

– А как раздобыть их адреса и телефоны?

– Иви, тут все без премудростей: львиная доля информации находится в открытых источниках. Сделай запрос в Государственную публичную службу – в разделе гражданских актов наверняка есть их данные… И действуй! Только для начала сформулируй вопросы, которые ты хочешь задать этим людям, разузнай об их жизни как можно больше. Иногда человек так теряется от неожиданной осведомленности собеседника, что не может совладать с собой и против воли выбалтывает нужную информацию…

– Все ясно, сидеть мне теперь недели напролет перед экраном и в архивах, – грустно констатировала она. – Но оно того стоит!

– Надеюсь, Волошин не обещал тебе никакой материальной компенсации за потраченное время?

– Нет, мне просто самой хочется докрутить эту историю! А за труды он расплатился переданными тебе документами. Кстати, ты что-то ничего мне об этом не говоришь… Стоящий материал или так… мыльный пузырь?

Родион сделал неопределенный жест руками.

– Если изложенное – правда, и у меня будет достаточно доказательств, то может выстрелить. Однако тут потребуются месяцы работы… Для начала я должен эту гипотезу проверить. До тех пор, пока нет подтверждений от дополнительных источников, я не могу ничего утверждать – «презумпции достоверности» в нашем деле не существует. Есть еще один момент, который меня волнует… Не является ли поиск записок Доры всего лишь предлогом для того, чтобы слить мне этот компромат?

Оливия покачала головой.

– Не думаю. Волошин досконально знает каждую деталь ее биографии, он вложил бешеные деньги, чтобы выкупить коллекцию – за всем эти стоит какая-то личная одержимость.

Немного помявшись, она добавила:

– Хотя, должна тебе признаться, есть у меня небольшие сомнения… Я случайно подслушала один разговор…

Родион взглянул на нее, словно увидел впервые:

– В связи с этим «русским проектом» мне то и дело открываются новые стороны твоего характера!

– В общем, Волошин разговаривал с каким-то крайне неприятным стариком… И упомянул имя некоего Рувэ, говоря о его причастности к продаже «поддельного Фалька». А затем пообещал с ним разобраться. По странному совпадению, переданное Волошиным досье выглядит подборкой материалов, компрометирующих крупного арт-дилера по имени… Давид Рувэ.

Родион пожал плечами:

– Если честно, не вижу в этом ничего удивительного. Давид Рувэ был замешан в нескольких скандалах на вторичном художественном рынке. То, что кто-то наконец решил с ним поквитаться, не кажется мне странным.

– И ты возьмешься за расследование, зная, что основной мотив Волошина – сведение счетов с человеком, слившим ему фальшивку? – изумилась Оливия.

– Иви, дело же не в этом. Если факты доказуемы, то речь идет не только о подделках, сбываемых сметливыми дельцами богачам за баснословные деньги. Но и о настоящей криминальной артели, в которой главный пайщик – власть. Тут есть над чем подумать! Никто и никогда не сможет обвинить меня в заказной работе – я не представляю интересов официальной прессы, которая выживает на деньги частного капитала и, подобно цепному псу, лает на тех, на кого ее спустили.

Расплатившись, они выбрались на улицу.

Ошалевшее от вседозволенности зимнее солнце проливалось на бульвар сквозь голые ветви деревьев, растекалось по мостовой – вплоть до Триумфальной арки. Вслед за ним катилась желтая толпа. Усталые люди в неоновых форменных жилетах несли транспаранты, куски картона с лозунгами, самодельные плакаты: «Нет системе!», «Пока богатый жиреет, бедный околеет!», «Налоговый рэкет не пройдет!», «Несвобода, неравенство, небратство!».

Из колонны с разных сторон то и дело выпрыгивали подростки с баллончиками в руках, бросались украшать стены домов провокационными надписями.

Где-то задребезжало разбитое стекло, заверещала автомобильная сигнализация, тут же застрекотала мелкая канонада…

Толпа колыхнулась, ускорилась, а потом осадила назад – в нескольких метрах от нее, сверкая шлемами и амуницией, стоял, ощетинившись, вооруженный полицейский кордон.

Крепко взяв Оливию за руку, Родион втянул ее в проулок. Покружив с четверть часа по городскому лабиринту под удаляющийся гул манифестантов, они вышли наконец к парку Монсо.

– Однако страсти накалились до предела… – заметил Родион, присаживаясь на скамейку возле пруда. – Недовольство властями растет с каждым днем. В сложившейся ситуации документы, которые ты мне передала, очень актуальны… Понимаешь, если найдутся доказательства того, что Давид Рувэ с помощью высокопоставленных чиновников годами проворачивал нелегальные сделки, то у дела будет большой резонанс. Ты же видела фотографии и свидетельства из досье Волошина: вечеринки на яхте, коктейли у бассейна, дорогие подарки…

– Похоже, в Москву я съездила не зря, – подмигнула ему Оливия. – Правда, я не ожидала, что это обернется таким серьезным проектом.

– Если бы речь шла о банальной продаже фальшивок, история Рувэ вряд ли бы меня заинтересовала. Но тут налицо откровенная коррупция… В общем, для начала я проверю полученные данные, а потом уже буду решать, стоит ли браться за эту работу – собрать доказательства будет непросто.

Оливия ничего не ответила.

Она сидела с прикрытыми глазами, подставив лицо солнечным лучам, и блаженно улыбалась, явно его не слушая.

Родион вздохнул: напрасно люди придают значение первой любви – она наивна, эгоистична и всегда проходит. Куда серьезнее обстоят дела с любовью последней. Зрелое чувство сильнее и мучительней хотя бы потому, что исключает чувство собственничества: вопреки страстному желанию обладать человеком, нужно научиться его от себя отпускать…

XVIII

Онфлёр

Что-то мешало работать. Что-то назойливо барабанило за окном, хотя погода казалась безмятежной. Оливия встала из-за письменного стола и отодвинула штору.

Вызывающе-синее небо было исчерчено пенными самолетными линиями, отдаленно напоминая греческий флаг. В навесной оконной кадке сидел наглый голубь и ощипывал цветы. Другие сизокрылые, почувствовав весну, стучали коготками по отвесам крыш, громко переговариваясь. Откуда-то сверху падали тонкие струйки воды – видимо, соседка поливала свою балконную герань.

– Уйди, кыш! – шикнула Оливия, пытаясь спугнуть непрошеного гостя.

Голубь взглянул на нее равнодушно и отщипнул свежий побег.

– Раньше ты прогонял птицу – и та улетала. А теперь?! Она смотрит на тебя так, будто бы ты должна улететь! – возмутилась соседка сверху. Она закончила поливать герань и принялась вытряхивать постельное белье. Легкое гусиное перышко сорвалось с пододеяльника и приземлилось в кадку рядом с голубем. Тот продолжил меланхолично ощипывать цветок.

– А знаете, почему их так много в наших краях? Мэр соседнего округа выпустил несколько коршунов для установления природного баланса. Теперь у него баланс, а у нас нашествие!

Женщина прикурила сигарету, с которой тут же начал сыпаться пепел в кадушку с голубем. Тот лишь утробно заурчал и принялся за следующий лепесток.

Поняв, что повлиять на происходящее невозможно, Оливия захлопнула фрамугу и вернулась к компьютеру – теперь она проводила за ним каждую свободную минуту. Работа над курсовой и сбор информации по «русскому проекту» отнимали много времени, но она не чувствовала усталости: интрига и опасения служили прекрасным топливом для ее изысканий.

Родион пропадал где-то целыми днями, а по вечерам выглядел уставшим и озабоченным. Дело о подделках оказалось многослойным и запутанным, однако его это, похоже, устраивало. Оливии уже был знаком такой «рисунок поведения»: напряженное молчаливое обдумывание, уединенная работа с документами, раскладывание пасьянса из карточек с именами источников и фигурантов, редкие телефонные звонки, а потом – часы отсутствия, когда абонент оставался «вне доступа»…

Но, беспокойно ворочаясь ночами в кровати, думала она о другом.

Если дело арт-дилера Давида Рувэ увидит свет, Родиону понадобятся оригиналы документов для предъявления их в суде[26]. В том, что арт-дилер и все сопричастные подадут на разоблачителя в суд, сомнений не оставалось – обвинение в клевете было классическим приемом защиты.

Подвох состоял в том, что она утаила от Родиона одно важное обстоятельство: Волошин был готов отдать активы лишь в обмен на информацию о местонахождении оставшихся дневников Доры. Признайся она в этом сразу, пришлось бы рассказывать Родиону и о собственной неосмотрительности во время московской поездки… И о том, что по поведению Волошина вполне можно было догадаться, что его благосклонность была небескорыстной: соглашаясь на интервью, тот с самого начала преследовал определённую цель. А она, вопреки здравому смыслу, попалась на эту наживку.

Теперь оставалось только одно: отыскать записки до того, как Родион хватится оригиналов…

Оливия села за стол и вновь открыла в компьютере папку «Ресурсы». Итак, первыми в списке числились родственники последнего мужа Доры, Шарля Люпена, которые унаследовали малую часть ее коллекции и благополучно сбывали ее на аукционах. Оливия навела справки: они жили в живописном нормандском городке Онфлёр, куда любили наведываться все известные пейзажисты. Оба уже вышли на пенсию и, судя по всему, не были избалованы вниманием – их персоны не представляли для СМИ никакого интереса. Это обстоятельство было ей на руку: простое человеческое тщеславие вполне могло стать мотивом для того, чтобы пообщаться со столичной арт-журналисткой, предавшись воспоминаниям о прошлом…

Первый же звонок месье Люпену это предположение подтвердил: тот пригласил ее на выходных нанести им визит.

Семейство содержало небольшой художественный салон в онфлёрском порту и любое упоминание в парижской «культурной прессе» было для них нелишним.

В короткое путешествие в Нормандию Оливии пришлось отправиться одной: у Родиона в Париже были назначены какие-то важные встречи. Но это ее не расстроило: чем больше она занималась самостоятельным поиском документов, тем больше входила во вкус: самым необъяснимым образом нарастающее беспокойство переплавлялось в ней в безудержный азарт!

Сев ранним утром в поезд на вокзале Сен-Лазар, она с трудом отыскала место у окна. Наблюдая за неспешной жизнью парижских пригородов, Оливия еще раз прокрутила в голове сценарий будущей беседы. Затем включила планшет, решив перечитать одно из последних писем Доры, переснятых тайком в доме Волошина.

«Он часто рисует цветы… Живые цветы, покрывающие склоны и изножья пиренейских гор. В блокнотах, которыми набиты карманы его бесформенного пиджака, таких набросков – десятки. Перед самым закатом, когда солнце уже скрывается за кромкой деревьев, мягко подсвечивая их с изнанки, он усаживается работать под старой смоковницей. «Свет, предшествующий сумеркам – самый лучший, Дора. Так и в жизни… Тьма уже надвигается, а ты пытаешься поймать еще немного света…» Он смотрит на меня своими ласковыми прозрачными глазами – и у меня сводит тоскливой судорогой сердце.

Думала ли я, что так привяжусь к этому чудаковатому старику? Что буду торчать месяцами в провинциальном южном городке, когда в Париже кипит настоящая жизнь?..

Мастер живет в ритме солнца. Встает с первыми его лучами и спускается к морю. Бродит по пляжу, выискивая среди всякого хлама, выброшенного за ночь на берег волнами, ржавые кривые железяки. Потом притаскивает их в мастерскую и сооружает арматуры для своих скульптур.

Он все пытается делать по-своему…

На днях, когда я закончила ему позировать и уже натянула свое платье, он попросил меня принести из сада кусок металлической сетки и принялся отшлифовывать им гипсовые поверхности незаконченной статуи, утверждая, что это лучший инструмент из тех, что ему доводилось держать в руках! Чудак, что тут скажешь…

Вчера прибыла в Перпиньян из Парижа моя русская подруга Ольга. Она привезла письма от родителей, несколько книг и кое-что из одежды. Я уехала в город на целый день, а когда вернулась, застала Монтравеля в саду. Он сидел в плетеном кресле, прислушиваясь к тревожному пению трамонтаны[27] и вглядываясь в замкнутый горизонт.

– Стихия неистова и в то же время покойна… Она не несет в себе никакого подвоха. Такой божественный пейзаж я видел лишь в греческой Итее: те же кипарисы, лавры, акации, торчащие в складке долины. Те же красные горные цветы… Вот, возьми, Дора… – сказал он, протягивая мне блокнот. – Это тебе.

На зернистом листке танцевало пурпурное пламя. Его языки извивались, сплетаясь в хищный цветочный узор. Я инстинктивно облизнула губы, на мгновение ощутив солоноватый привкус крови, пытаясь отмахнуться от преследующего меня кошмара, отвернулась.

– Тебе не нравится? – настороженно спросил Монтравель. – Этот цветок нарисован краской, добытой из желез улитки-багрянки. Я позаимствовал рецепт изготовления пурпурного пигмента у древних римлян. Когда-то такие чернила были доступны лишь императорам, но я восстановил технологию: нужно поместить моллюска в соленую воду на несколько часов, а потом выпаривать получившийся раствор на медленном огне… Ты не слушаешь меня?..

Пытаясь скрыть слезы, я убежала в дом и, закрывшись в своей комнате, зарылась лицом в подушку.

Наступившая ночь была невыносимой: мне снова снился одесский берег, поле над обрывом и эти полыхающие кровавые цветы…»

Оливия подняла глаза от экрана и задумалась: этот пурпурно-огненный кошмар, преследовавший Дору – какая-то неясная аллюзия, то и дело всплывающая в ее записях. Жаль, что нет сейчас возможности расспросить об этом Волошина…

В Онфлёре было ветрено и сыро. Самоуверенный дождь гарцевал по булыжникам одной из центральных улочек городка, где был расположен художественный салон родственников Доры. Пройдя вдоль череды разноцветных, примыкающих друг к другу домишек, напоминавших слипшуюся в коробке масляную пастель, Оливия увидела витрину с черной готической надписью «Галери Люпен».

Она толкнула входную дверь.

Под потолком сводчатого пространства нервно тренькнул медный колокольчик, оповестив хозяев о новом посетителе. Из-за стоящего в углу стола поднялся рыхлый старичок в круглых очках, крепко сидевших на характерном для бытового алкоголика носу.

– Мадмуазель Илиади? Проходите же, проходите. – Люпен поднялся и поспешил навстречу, дружелюбно улыбаясь. – Не повезло вам с погодкой, но ведь зима, что поделаешь… могу я предложить вам чашечку кофе?

Оливия благодарно кивнула.

– Тогда я оставлю вас ненадолго. А вы пока осмотритесь, чтобы нам было что обсуждать, – старичок прижал к груди сомкнутые пухлые ладошки и, пятясь назад, исчез за какой-то перегородкой.

Оливия огляделась.

Коллекция Люпена была неожиданно современной: на кирпичных, выкрашенных в парафиново-белый цвет стенах, висели геометрические сериграфии и урбанистичные коллажи. В небольшом алькове, расположенном в самой дальней части салона, расположились разнокалиберные абстрактные скульптуры.

В тот момент, когда она принялась разглядывать серию лакированных матрешек, изображавших грустного голого мужчину с прижатыми к голове заячьими ушами, Люпен появился из-за перегородки с двумя чашками дымящегося кофе и вазочкой аппетитных «оранжет»[28].

Он оказался довольно забавным собеседником: за обманчивой внешностью провинциального пьяницы скрывался человек оригинального мышления. После продолжительной беседы о тенденциях в современном искусстве и о нелегких буднях галериста, Оливия пообещала Люпену подготовить статью и опубликовать ее на известном культурном веб-портале, в редакции которого она стажировалась прошлым летом, а потом рассказала ему о своей курсовой работе.

Услышав имя Монтравеля, Люпен удивился.

– Давненько никто ко мне не обращался по этому поводу… После смерти Доры Валери интерес к фигуре Монтравеля среди широкой публики поугас. Кому сейчас интересна классическая скульптура и обнаженные женские образы? Сегодня в моде совсем другое… – он обвел красноречивым взглядом инкрустированные стразами черепа и золоченые фаллосы. – Но, понимаете, у каждого времени – свои герои. Эпоха старых мастеров безвозвратно прошла. Творения Монтравеля сегодня можно продать лишь знатокам на больших аукционах. А обывателю такое искусство давно неинтересно…

– Но в вашем личном собрании ведь наверняка остались какие-то архивы, наброски…

– Да, кое-что осталось. Но лишь незначительные экспонаты, вроде его пейзажей, рабочих тетрадей, которых было великое множество, каких-то статуэток. От всего остального моя семья, увы, давно уже избавилась! Нам принадлежит резиденция неподалеку отсюда – восхитительное, скажу я вам, место… Но очень дорогое в содержании.

– Да, понимаю, – сочувственно вздохнула Оливия. – А какая-нибудь личная переписка сохранилась?

Люпен потер мочку крупного уха, из которого торчали пучки седых волос.

– Что-то не припомню. После смерти Доры мы вызывали оценщика из TEJEAN. Тот составил опись всего, что представляло художественную ценность и могло быть выставлено на торгах. А мелочовку мы отдали в парижскую галерею Монтравеля и в его дом-музей в Кольюре. Спросите у них…

Распрощавшись с Люпеном, Оливия покинула художественный салон и отправилась в порт. У нее еще была пара часов до обратного поезда, и ей хотелось прогуляться по набережной, изображенной на десятках полотен Моне и Сислея, а заодно и пообедать. Сквозь слоистые, как стекловата, тучи проглядывало трепетное солнце, но и этих по-зимнему слабых лучей было достаточно, чтобы блеклая пастель окружающего пейзажа превратилась в сочную акварель.

Несмотря на дождливую погоду, под полосатыми тентами палаток шла оголтелая торговля «блошиным товаром». Продавали все – от бессмысленных латунных безделушек и бросовой бижутерии до пластмассовых китайских очков и невесть как попавших в эти края шляп-сомбреро.

Вырвавшись из галдящей толпы, Оливия устроилась под навесом какого-то ресторана с большими газовыми обогревателями. Официант принес ей плед, меню, а заодно несколько «amuse-bouche»[29] с сардинами и бокал местного вина.

На темных слюдяных волнах покачивались яхты и рыбацкие суденышки, вспарывая обелисками мачт камуфляжную ткань неба.

Вдруг откуда-то из-за угла послышался знакомый мотив, и вслед за первыми аккордами над набережной полетел голос Ива Монтана.

Покачивая головой в такт мелодии, Оливия размышляла: что ж, Люпен, похоже, прав… поиски дневников нужно продолжать в Париже! Зайти в галерею Монтравеля и переговорить с ее куратором. В многочисленных биографических статьях, посвященных скульптору и его музе, упоминалось, что этот господин был хорошо знаком с Дорой. В конце концов, большинство сложных проблем решается при помощи простых решений. Вдруг ей повезет и «письмовник» окажется там…

XIX

Петанк

– Месье Фуко на месте нет, – дама за информационной стойкой взглянула на нее равнодушно.

– Да, но мы договаривались о встрече, – Оливия протянула ей свой телефон с перепиской, которую она вела на прошлой неделе с Филиппом Фуко – куратором художественной галереи Монтравеля, расположенной неподалеку от Люксембургского сада.

– У него сегодня сдвинулись все встречи, – та пролистала толстый ежедневник, большинство страниц которого оказались незаполненными.

– Я подожду, – решительно отреагировала Оливия, которой стало ясно, что никаких важных встреч у куратора совершенно пустой галереи скорее всего нет. – Дайте мне, пожалуйста, аудиогид, я пока осмотрю экспозицию…

Дама пожала плечами и выдала ей аппарат, активировав на нем какие-то кнопки.

– Первый этаж – скульптура, второй – рисунок и живопись, – индифферентно произнесла она, доставая из сумки губную помаду.

Поблагодарив, Оливия вошла в первую дверь.

Пространство было небольшим, но хорошо спланированным: на невысоких постаментах по центру зала стояли бронзовые копии известных работ Монтравеля, а на продольных полках за стеклами красовались статуэтки.

В углу зала находилась винтовая лестница с указателем «Продолжение экспозиции». Этаж, посвященный живописи, заинтересовал Оливию гораздо больше. В аккуратных деревянных рамках висели эскизы, пейзажи, а также портреты, на большинстве из которых была изображена Дора. В углу одного из рисунков присутствовала подпись с монограммой: «Щедра Багряного берега[30] флора: алая роза, олеандр и Дора». Этот этюд-посвящение вновь невольно навел Оливию на мысли о драматичном красном цветке, который упоминался в письмах Доры несколько раз…

– Господин Фуко только что позвонил, – раздался бесцветный голос дамы-администратора откуда-то снизу. – Он освободился и планирует пообедать в Люксембургском саду! Найти его легко: в хорошую погоду он всегда проводит время на площадке для петанка.

В саду оказалось многолюдно. Скамейки были облеплены студентами, которые, переговариваясь и хохоча, жевали свои безразмерные бутерброды. По широким аллеям носились малыши с поролоновыми мячами, пока их няни эмоционально перемалывали в сторонке последние сплетни. По кольцевой дорожке уверенным синхронным аллюром бегала группа атлетичных красавцев в спортивной форме с надписью «Pompiers de Paris»[31], а на прямоугольной площадке, покрытой мелким гравием и песком, кипела нешуточная борьба: четверо мужчин, сбросив пиджаки и куртки, по очереди швыряли блестящие стальные шары в одном и том же направлении.

– Эй, Ришар, ты оторвал ногу, это не по правилам! – возмущался игрок анемичного вида, испепеляя взглядом полноватого, но подвижного Ришара.

– Успокойся, Клод, уж я-то знаю, как играть! Достань-ка лучше рулетку да измерь, кто положил шар ближе к кошонету, – невозмутимо отвечал Ришар.

Сделав то, о чем его просили, Клод озабоченно почесал затылок.

– Ладно, пусть теперь бросает Филипп! Разница в его пользу.

Оливия тут же выхватила взглядом фигуру Филиппа Фуко – в том, что этот господин в запылившихся кожаных туфлях, вельветовых штанах и кремовой рубашке с запонками и был куратором галереи Монтравеля, у нее не возникло сомнений. Если остальные выглядели как скромные пенсионеры, коротающие дни за любимой игрой, то элегантный Фуко смахивал на зажиточного буржуа, удравшего от надоедливой жены в парадной амуниции под предлогом очень важного дела.

Не решаясь прерывать напряженную игру, Оливия присела на один из металлических стульчиков, стоявших в качестве трибуны для зрителей за низкой оградкой. Через несколько минут партия была закончена: судя по восторженным возгласам, победа досталась команде Фуко. Тот распрощался с компаньонами и направился к выходу с поля.

Дав ему накинуть пиджак, Оливия приблизилась.

– Добрый день, месье Фуко… Я ведь не ошиблась?

Мужчина перевел на нее недоумевающий взгляд.

– Меня зовут Оливия Илиади, мы договаривались о встрече.

Фуко хлопнул себя по лбу узкой ладонью:

– Боже мой, приношу свои извинения, мадмуазель… Никак не слажу с этими электронными календарями. С бумагой было как-то проще, но настали такие времена… весь мир сейчас оцифровывается. Я собирался пообедать, может, составите мне компанию? Заодно и поговорим…

Оливия кивнула и они направились к небольшому оливково-зеленому павильону, расположенному неподалеку от площадки для петанка.

Заказав еду, приступили к беседе. После победы Фуко пребывал в благостном настроении и бросал на Оливию заинтересованные взгляды. Он был словоохотлив, и Оливии не пришлось использовать никаких специальных приемов, чтобы вытянуть из него информацию.

– Да-да, все верно, большая часть коллекции после смерти Доры Валери была продана Люпенами! То, что вы видели в галерее, – сущие крохи… Часть этих экспонатов Дора передала нам сама, часть досталась от ее наследников.

– Скажите, а писем или каких-то других личных свидетельств у вас нет?

– Вся переписка Монтравеля, представлявшая интерес, хранится в его доме-музее в Кольюре. А у нас, в основном, предметы искусства.

– Понятно… Я читала в одной из монографий, что Дора вела дневник. Вы же близко ее знали и поддерживали дружеские отношения?

– Что-то не припомню, чтобы она мне об этом рассказывала. Дора Валери была очень разносторонней женщиной с массой увлечений. Она занималась коллекционированием, сочиняла стихи, замечательно пела – даже выступала во время оккупации с концертами в маленьких парижских забегаловках и кабаре…

– …перед немецкими офицерами?

– Что вы, – Фуко вмиг посерьезнел. – У коллаборационистов были свои места – роскошные рестораны на Елисейских Полях и бульваре Сен-Жермен. А на Монмартре и на Монпарнасе работали «народные» бистро, где давали обеды-спектакли для борцов Сопротивления и простых обывателей.

– Такая невероятная судьба… Неужели она не оставила никаких мемуаров?

– Мне о них доподлинно неизвестно. В наших запасниках хранится какая-то вторичная корреспонденция на русском языке, но, согласно оценке экспертов, она не представляет никакого интереса. Дневниками это не назовешь. Так, обрывочный поток сознания – всего несколько страниц. Я, правда, сам не имел возможности с ними ознакомиться, русским не владею.

Непроизвольно понизив голос, чтобы не вспугнуть внезапную удачу, Оливия спросила:

– Скажите, а на эти записи можно взглянуть?

– Они не являются частью постоянной экспозиции. Но, коль уж я перед вами провинился, забыв о назначенной встрече, так и быть, пойду на уступку, – он взглянул на часы. – У меня есть еще немного свободного времени до приезда большой группы из Руана, так что, если хотите, я вам их покажу. Регламентом это не возбраняется.

Через десять минут они уже сидели в кабинете Фуко, где царил безупречный порядок. Куратор приспустил плотные римские шторы и принес откуда-то коробку со сложным шестизначным номером и несколькими архивными печатями. Перебрав папки, он достал самую тонкую и раскрыл ее перед Оливией.

– Вот то, о чем я вам говорил! Прочтите, у вас есть пятнадцать минут. А я пока займусь электронным календарем, попробую синхронизировать его со своим телефоном. Он, черт его дери, мне все карты спутал, – Фуко тягостно вздохнул и включил компьютер.

Но Оливия куратора уже не слушала, распуская строчка за строчкой полотно знакомой истории – перед ее глазами оживали новые эпизоды из жизни Доры.

Эти письма были адресованы не Якову. Дора посылала их из оккупированного Парижа какой-то Ольге – возможно, той самой подруге, которую она навещала в Перпиньяне.

«Ты не представляешь, Оленька, как изменился город за это время. Местами его просто невозможно узнать. На площади Согласия установлены указатели на немецком, повсюду мельтешат мальчишки, продающие немецкие газеты. В кафе на Елисейских Полях теперь могут позволить себе сидеть лишь офицеры вермахта, которым еда отпускается без карточек. Все остальные стоят в безумных очередях, чтобы получить по талонам хотя бы немного хлеба.

В метро спуститься я не решилась – там сплошные мундиры. С огромными предосторожностями добралась на перекладных от вокзала до Монмартра. На площади Пигаль стоял нацистский агитационный грузовик, откуда лился бравый «Хорст Вессель»[32]. Такси поблизости не оказалось: топлива в городе нет, все давно пересели на велосипеды.

Проторчав больше получаса на площади, я вдруг заметила забавный экипаж, состоящий из тощей лошади и крытого кургузого прицепа. На козлах сидел угрюмый кучер, который и довез меня на верх холма, попросив за это совсем немного денег. Я была ему невероятно благодарна: просто не знаю, как дотащила бы иначе свой чемодан до улицы Бон!

Мамы дома не оказалось, зато я застала отца. Как он постарел, Оленька, как осунулся… Таперы в синематографе давно уже не нужны, он устроился билетером. Для папы это чудовищное испытание: по нескольку раз в неделю там крутят немецкие киноленты, но парижане их бойкотируют, и залы заполнены оккупантами, которых он вынужден обслуживать!..

В квартире стоял невыносимый холод: «Бюро распределения» выделяет уголь лишь для обогрева офицерских квартир. К вечеру за мной заехал старый знакомый из молодежной лиги «Народного фронта», и мы отправились на Монпарнас.

Париж был погружен во тьму – фонари на улицах не горели, и мы передвигались по наитию…

На Монпарнасе царила совершенно иная атмосфера: на улице Гете были открыты абсолютно все театры. Возле ресторанчиков толпилась молодежь, распевая популярную песенку про туфельки на деревянных подметках, которые теперь, Оленька, носят все модницы: оказывается, нормальную обувь купить в городе невозможно.

Мы присели ненадолго в одном из заведений, где оказалось много знакомых лиц. Среди них был и баварец Удо Вебер, который меня тут же узнал и бросился расспрашивать о Монтравеле. Мы знакомы с ним уже много лет: еще с тех пор, когда он был никому не известным начинающим скульптором, стремившимся во всем подражать мастеру. Сейчас Вебер – состоявшийся творец, он широко известен в Германии. Говорят, он получает заказы от Министерства пропаганды рейха и самого Геббельса. Однако он продолжает торчать в Париже, боясь потерять связь с местным богемным миром, который постепенно от него отворачивается… Прав был Монтравель, говоря о беспринципности и бездушии этого баварца: своим творчеством Вебер популяризирует идею «расовой стерильности»… Ну, а я самим фактом моего существования ее опровергаю».

Оливия пробежала глазами оставшиеся рукописные листки и огорченно покачала головой: увлекательно, но к делу отношения не имеет…

Выходит, дневника с посланиями Якову в галерейном архиве нет. В ее списке потенциальных источников оставалось всего лишь одно имя: Луи Рошфор – ученик Монтравеля, живший одно время у него в доме и помогавший мастеру делать слепки с готовых работ для последующей их отливки в бронзе. Но сможет ли помочь этот теперь уже дряхлый и наверняка выживший из ума старик?

Шанс на удачу казался ей совсем незначительным…

XX

Рувэ

С сотни миллионов евро – таким был улов Давида Рувэ за десять лет махинаций на мировом художественном рынке. Через руки этого удачливого арт-дилера прошли десятки мировых шедевров: часть из них он выкупал на торгах аукционных домов, регистрируя сделки на свою компанию, а затем перепродавал по удвоенной цене китайским и российским бизнесменам.

Внезапно взойдя на арт-небосклон, звезда Рувэ засияла ярко: он приобрел складские помещения на Кипре, превратив их в непроницаемые бункеры, и через некоторое время европейские дельцы начали оставлять ему на хранение культурные ценности. Многие коллекционеры предпочитали украшать свои дома копиями картин, а оригиналы прятать от завистливых глаз, подыскивая для них новых покупателей. Среди этих людей был и российский миллионер Лев Раевский. Он занимался скупкой неизвестных работ русских художников на вернисажах и у частных лиц и их дальнейшей перепродажей в Европу и США.

Давид Рувэ помог однажды Раевскому с экспертизой одной спорной картины, выправив для нее безупречный провенанс, и между ними завязались деловые отношения. Родиону достаточно было навести справки и поднять несколько архивных статей, а потом переговорить с Оливией, чтобы опознать в Раевском того самого «неприятного старика» в инвалидном кресле, о котором она ему рассказывала после возвращения из Москвы.

Впрочем, никакого криминального состава в деятельности Рувэ, на первый взгляд, не было. После встречи с несколькими источниками, имевшими свои счета к зарвавшемуся арт-дилеру, Родиону удалось выяснить, что Раевский находил по своим каналам покупателей на эксклюзивные произведения искусства среди разбогатевших российских промышленников, а Рувэ сбывал им картины по той цене, которую те готовы были заплатить. Талант француза состоял в том, чтобы в непринужденной искусствоведческой беседе убедить покупателя в исключительной ценности объекта и содрать с него вдвое больше аукционной цены. Раевский скорее всего получал с этих сделок немалую посредническую комиссию, однако доказать это было практически невозможно…

Но Родион перед собой такой цели и не ставил. Гораздо больше в этой истории его заинтересовали оборудованные по последнему слову техники «кунсткамеры», предоставляемые Рувэ за довольно внушительные деньги всем желающим скрыть от посторонних глаз мировые шедевры. Помимо бронированных хранилищ со специальным температурным режимом и усиленной охраной на Кипре, Рувэ распоряжался такими же сокровищницами во многих офшорных зонах, а также в Ницце и Марселе, откуда артефакты попадали во Францию. У Родиона ушли недели на то, чтобы разговорить нескольких клерков, задействованных в посреднической цепочке Рувэ, а также его бывшего ассистента, и получить подтверждение присланного Волошиным компромата.

Собранное им досье свидетельствовало о том, что в этих хранилищах скрывались не только официально принадлежащие коллекционерам предметы искусства, но и контрабандные артефакты, добытые в зонах военных конфликтов. А также многочисленные подделки, для которых экспертная компания Рувэ изготавливала фальшивые провенансы. После этого работы с грамотно сфабрикованной родословной либо напрямую попадали в частные коллекции, либо выставлялись на европейские аукционы, где у Рувэ имелись нужные связи.

Самым вопиющим обстоятельством являлось то, что «кунсткамеры» дельца проходили ежегодные таможенные инвентаризации, французские правоохранительные органы не раз проверяли их в поисках нелегальных объектов… Но ничего подозрительного так и не выявили.

Из документов Волошина и из показаний источников следовало, что ряд чиновников Лазурного Берега и управляющих аукционных домов с безупречной международной репутацией состояли в сговоре с прожжённым дельцом, принимая его приглашения на пышные вечеринки и прогулки на яхтах. А копии счетов-фактур, прилагаемых к досье, свидетельствовали о том, что они не брезговали и дорогими подарками – например, оплаченными Рувэ поездками в Монте-Карло с размещением в роскошных апартаментах, участием в закрытых вечеринках по случаю Гран-при «Формулы 1» или же пожизненным членством в элитном яхт-клубе Монако.

Филигранно отточенная схема работала до тех пор, пока у Рувэ не притупилось чутье, и он не продал Раевскому, а через него и Волошину, несколько картин, чей провенанс вызвал впоследствии много нареканий и потребовал дополнительных дорогостоящих экспертиз, бросив тень на их владельцев. Кроме того, Рувэ ухитрился вляпаться в несколько налоговых скандалов, попавших на страницы газет, чем привлек к себе повышенное внимание.

Однако интуиция подсказывала Родиону, что не эти обстоятельства все же подтолкнули русских партнеров Рувэ с ним расквитаться…

Бывший ассистент арт-дилера, уволенный им за какой-то должностной проступок, о котором все предпочитали умалчивать, упомянул в одной из конфиденциальных бесед о «культурных инициативах», которыми параллельно занималась компания Рувэ. Сначала Родион не увидел в этом ничего подозрительного: тот был учредителем каких-то второстепенных музеев, пинакотек и салонов изящных искусств, один из которых проходил в Москве. Все это выглядело способом отвести внимание от основного рода его деятельности, примазавшись к меценатам.

Но спустя некоторое время через свой контакт в Министерстве культуры Родион получил информацию о субсидиях, которые получала компания Рувэ для развития подобных некоммерческих проектов – их размер явно превышал значимость этих мероприятий. Этот факт дополнил уже сложившуюся картину: у Рувэ были связи во многих инстанциях, и он умело их использовал если не для извлечения прибыли, то для укрепления собственной репутации.

Заглянув на сайт «Московского творческого салона», в разделе «Хроника» Родион обнаружил множество фотографий с церемонии открытия, на которых рядом с арт-дилером находилась одна и та же женщина. Под последним снимком стояла подпись: «Почетный председатель франко-российской Ассоциации изящных искусств Давид Рувэ с переводчицей Ириной Вербицкой». Через несколько дней контактный телефон личной переводчицы Рувэ был у Родиона в кармане. Она жила в четырнадцатом округе Парижа, рядом с парком Монсури.

К встрече Родион подготовился тщательно, собрав всю доступную в открытых ресурсах информацию.

Ирина Вербицкая окончила лингвистический факультет Сорбонны и долгое время работала во всевозможных некоммерческих фондах, укреплявших франко-российские взаимоотношения. На одном из культурных вечеров она познакомилась с Давидом Рувэ. Тот как раз получил субсидии на развитие своих проектов и искал себе помощницу, которая могла бы сопровождать его в поездках в Москву.

Сотрудничество с Рувэ продлилось несколько лет, после чего Ирина внезапно разорвала контракт и вернулась из Ниццы в Париж…

Их встреча должна была состояться в «Павильоне Монсури» – небольшом ресторане, выходящем окнами в пышный английский сад, куда слеталась когда-то богема со всего артистического квартала.

Войдя в зал в назначенное время, Родион покрутил головой в поисках какого-нибудь официанта, который проводил бы его к забронированному столику. Но те были заняты обслуживанием клиентов и на появление нового посетителя внимания не обратили.

– Присаживайтесь, месье Лаврофф, нам с вами по заслугам достался исторический столик, – услышал он приятный голос откуда-то из-за спины.

Родион обернулся.

В женщине, сидевшей у окна, было легко узнать Ирину Вербицкую, однако в жизни она выглядела изящнее и моложе, чем на официальных фотографиях. Вместо дорогого, но скучного официального костюма на ней был облегающий черный джемпер и серые твидовые брюки с завышенной талией и лаковым кожаным ремешком. Лицо выглядело ухоженным и свежим, и Родион подумал, что у Ирины беспроигрышный тип внешности: ее правильные черты и безыскусная улыбка олицетворяли то, что называют славянской красотой, однако мимика и манера речи привносили в этот узнаваемый образ немного французской пикантности.

Родион повесил на спинку стула свою замшевую куртку, присел и, стремясь поддержать непринужденный тон разговора, поинтересовался:

– Отчего же исторический? Здесь обедали Пикассо и Модильяни?

– Нет, Ленин и Троцкий. Это было их излюбленным местом для ведения революционных бесед, – улыбнулась Ирина.

– Ну, тогда мы должны поддержать эту традицию и обсудить что-нибудь революционное, – иронически заметил Родион и принял из рук официанта меню.

Разговор завязался легко: Ирина оказалась очень оживленной собеседницей, была хорошо знакома со многими журналистскими публикациями Родиона и даже следила за его колонкой во «Франс Ньюс».

Продумывая накануне стратегию построения беседы, Родион принял решение не вводить переводчицу в заблуждение и не использовать никаких ложных мотивов для этой встречи. Однако и все подробности дела сообщать ей он не собирался.

– Итак, о чем же вы хотели со мной поговорить? – спросила она, глядя на него открыто и спокойно.

– О русско-французских проектах Давида Рувэ, с которым вы много лет сотрудничали.

– Да, я сопровождала Давида во всех его поездках в Москву, а также помогала ему проводить переговоры в Ницце, когда туда наведывались его российские клиенты, – подтвердила Ирина. – А почему вы вдруг этим интересуетесь?

– В связи с одним делом ко мне в руки попал перечень некоммерческих проектов, которые субсидировались Министерством культуры в последнее время. И я не мог не обратить внимание, что инициативы Давида Рувэ получали очень серьезное финансирование.

– И вам показалось это подозрительным?

– К окончательным выводам я еще не пришел, поэтому и решил переговорить с вами. Вы же были непосредственной участницей Московского салона…

– Да, и он прошел с огромным успехом!

– Я видел российские пресс-релизы – действительно, грандиозно.

– Давид очень много сил отдал, стараясь привезти в Россию лучшие образцы современного искусства…

– Скажите, а какие-то деловые встречи во время этой выставки происходили?

– Были конференции для СМИ, беседы с искусствоведами, несколько сетов переговоров с потенциальными покупателями…

– И вы на них присутствовали?

– Конечно! Российские бизнесмены редко бегло владеют французским, а Давид совсем не говорит по-русски.

– А вот этот человек вам знаком? Может, он тоже участвовал во встречах? – скользящим движением Родион подтолкнул к ней свой смартфон с фотографией Раевского.

– Нет, я первый раз его вижу.

– И имен лиц, с которыми встречался Рувэ в Москве, вы наверняка не помните, – предположил Родион. – Давно ведь дело было…

– Конечно, не помню, – пожала плечами Ирина. – Но у меня в электронной почте скорее всего сохранился файл с повесткой дня. В нее были внесены адреса, по которым проводились переговоры… Может быть, там есть и фамилии, хотя навряд ли.

– Вы могли бы поделиться со мной этой информацией? Конфиденциальность я вам гарантирую.

Ирина задумалась.

– Понимаете, эта повестка циркулировала между очень ограниченным кругом лиц, – виновато произнесла она, – и я не имею права вам ее пересылать. Но вы серьезный журналист и всегда соблюдали этику, я вам доверяю. Я найду документ, а вы выпишете из него нужные координаты… Однако этот разговор должен остаться между нами.

– Спасибо, Ирина. Поверьте, меньше всего мне хотелось бы втянуть вас в неприятности. Вы мне очень помогли, – Родион улыбнулся ей искренне. – Господину Рувэ весьма повезло: уверен, что все его переговоры с вашим участием заканчивались успешными сделками.

– Не все, но многие, – Ирина явно не уловила никакого подвоха в этой подводке. – Давид тогда продал всего несколько дорогостоящих полотен.

– Из тех, которые вы привозили на вернисаж?

Ирина с сомнением покачала головой.

– Нет, это вряд ли! Московский салон был некоммерческим событием, не подразумевавшим никаких продаж. Все картины должны были потом вернуться во Францию, – она была явно озадачена. – Честно говоря, я этим вопросом как-то и не задавалась…

– Ну, неважно, – успокоил ее Родион. – Вот уже и несут заказ! Ваша утка выглядит очень соблазнительно!

Разделывая свое дымящееся рыбное филе с полентой, он напоследок спросил как бы между делом:

– Вам же нравилось работать с Давидом… Отчего вы ушли?

Ирина стушевалась.

– У нас возник… конфликт интересов. Впрочем, ничего серьезного. К тому же мне просто захотелось вернуться в Париж и начать вести более оседлый образ жизни.

– Как я вас понимаю! Постоянные командировки очень изматывают. Да и сильные мира сего – непростой круг для общения, у них свои причуды.

– Вы правы. Этим людям все дозволено: они не видят разницы между покупкой дорогой картины, эксклюзивной машины или трофейной спутницы, – ее нежное лицо вдруг вспыхнуло гневным румянцем. – Но я вряд ли открываю вам глаза на мир: в вашей книге о «человеческом трафике» приводятся куда более вопиющие примеры торговли людьми.

С чуткостью корабельного барометра Родион уловил смену ее настроения и решил не нагнетать ситуацию: он уже мог предположить, что послужило причиной ухода Ирины от Рувэ – тот наверняка пытался использовать ее личное обаяние в собственных целях. Родиону была симпатична эта безыскусная привлекательная женщина; он решил закончить допрос и поговорить об отвлеченном – тем более что главное он для себя уже выяснил.

– А давайте не будем о грустном! Послушайте лучше, какая история со мной недавно приключилась: тоже из сферы искусств. Я отправился на антикварный рынок в Сент-Уэне в поисках подарка и случайно набрел там на лавку одного торговца – Тристана Леру. Сам по себе он очень необычный персонаж, но дело даже не в этом. Я купил у Леру рисунок, который, вполне может статься, принадлежит руке самого Октава Монтравеля! По крайней мере так утверждают некоторые эксперты. Это эскиз к его последней статуе, которая исчезла при таинственных обстоятельствах во время войны. Она называлась «Итея». Вам знаком этот сюжет?

– Нет.

– О, ну тогда послушайте…

XXI

Рошфор

– Квартира, действительно, сдается в аренду, вот только снимать ее никто не хочет, – агент по недвижимости покосился на экран компьютера и тяжело вздохнул. – Прекрасное расположение, вид на Сену, магазины, школы – в общем, вся инфраструктура. Но жилье прогнило насквозь. Месье Рошфор остался совсем один – в Париже одинокие старики, знаете ли, не редкость. Содержать такую большую жилплощадь он уже не может, а ремонт ему не под силу. Сначала он законсервировал две комнаты, где протек потолок и отсырели стены, перебравшись жить в кабинет. А затем вышла из строя ванная, и он понял, что пора съезжать окончательно.

– Почему же он не продаст квартиру? – удивилась Оливия.

– Да бог его знает! Говорит, оставит это гнездышко внукам. А им до него и дела нет, все разлетелись – кто в США, а кто в Сингапур…

– Скажите, а как мне его разыскать?

– Разглашать персональные данные клиентов я не имею права.

– Мне необходимо его отыскать, месье, – Оливия пустила в ход все свое обаяние. – Понимаете, он был знаком с моим дядей еще в студенческие годы. Их связывала теплая дружба. Сейчас дядя в Париже, и ему очень хотелось бы повидаться со старым приятелем. Учитывая их возраст, второго шанса может и не быть! Телефона его у нас нет, лишь старый адрес, который меня к вам и привел – на окнах квартиры висит баннер с координатами агентства.

– Послушайте, вы из меня всю душу вынули, – возмутился клерк. – Пусть дядюшка обратится в мэрию, в жандармерию…

Глаза Оливии выражали искреннее огорчение.

– Он пробудет здесь всего три дня! Так жаль, что старики не увидятся…

– Месье Рошфор – человек богемный. Насколько я знаю, он обретается на какой-то старой барже на Сене. Кажется, в районе Булонь-Бийанкур, – не выдержал агент. – Но точнее сказать не могу – это может стоить мне карьеры.

Горячо его поблагодарив за отзывчивость, Оливия выпорхнула из дверей заведения.

Присев на лавчонку, воткнутую прямо посередине тротуара, она достала смартфон и вошла в поисковик, извлекавший информацию о людях из недр «глубокого Интернета». Ей было достаточно ввести полное имя и название района, который назвал ей клерк, чтобы узнать все необходимое. Бывший ученик Монтравеля, Луи Рошфор, действительно арендовал каюту на коллективной барже «Мираж», пришвартованной в черте этого густонаселенного парижского пригорода.

Добраться до Булонь-Бийанкур оказалось несложно – такси, проворно лавируя в тугом автомобильном потоке, под ритмичный музыкальный речитатив на малопонятном языке домчало ее так стремительно, что она не успела опомниться.

Возле пешеходной набережной, усаженной плакучими ивами, покачивалась на воде мирная эскадра из нескольких жилых барж. «Мираж» оказался в арьергарде, замыкая цепочку колоритных плавучих домов. На него вел шаткий откидной мосток, по которому Оливия, держась за поручни, попала на палубу.

Верхняя часть баржи напоминала озелененную солнечную веранду, где стояли шезлонги, сложенные зонтики и внушительные горшки с растениями. В этот час палуба была пуста, хотя день выдался ясный, и где-то вдалеке, на противоположном берегу, заливались, соревнуясь друг с другом, невидимки-соловьи.

Оливия заглянула в распахнутую дверь капитанского отсека, который был переделан под гостиную, совмещенную с кухней. Повсюду лежали книги, на журнальном столике дымилась недопитая чашка кофе, в углу задорно тикали напольные часы.

– Вы кого-то ищете? – раздался приветливый голос, и Оливия обернулась.

Перед ней, вытирая руки клетчатым полотенцем, стояла полноватая женщина.

– Извините за вторжение, я никого не увидела на палубе и позволила себе войти, – произнесла Оливия, виновато улыбнувшись.

– Ничего страшного, у нас же нет дверного звонка, – успокоила ее хозяйка. – Да и потом, когда живешь на барже в окружении богемы, привыкаешь держать дверь нараспашку: постоянно кто-то уходит и приходит безо всякого приглашения.

– Скажите, а месье Луи Рошфор ведь здесь обретается?

Женщина удивленно вздернула бесцветные брови.

– Давненько им никто не интересовался – вот обрадуется старик… Спускайтесь по лестнице вниз и идите вдоль кают до кормы – там еще одна палуба. Скорее всего он дремлет в кресле или рисует.

Нижний корабельный ярус состоял из десяти кают с круглыми окошками-иллюминаторами, из некоторых раздавалась музыка, тянулся сигаретный дымок. В других было темно и тихо. В хвостовой части судна обнаружился компактный дек, где стояли четыре матерчатых кресла и квадратный, грубо сколоченный стол. Оттуда открывался вид на пышный лес в зеленоватой дымке набухающих почек. Пахло свежестью речного простора и дымной горечью далекого костерка…

Спиной к Оливии сидел одинокий худощавый человек в вязаной шапочке. Мужчина был настолько неподвижен, что его можно было принять за элемент корабельного декора, если бы не исходившее от него монотонное бормотание, нарушавшее речную тишину. Она обошла его справа, стараясь ступать как можно увереннее, чтобы он услышал ее приближение, и, заглянув ему в лицо, вздрогнула от удивления: с обветренного морщинистого лица на нее смотрели выразительные, не по-стариковски яркие глаза.

Внимательно изучив ее с ног до головы, Рошфор перестал бормотать и прошамкал с характерным для носителей зубных протезов причмокиванием:

– Приветствую вас, мадмуазель! Вы, наверное, Бруно ищете? Все красивые девушки, приходящие сюда, ищут Бруно.

– Нет, месье Рошфор, мне нужны вы…

– Вот так дела, – старичок подтянул к себе рукой пустое кресло и жестом предложил ей присесть. – Бывает, месяцами не с кем словом перемолвиться… а тут такой сюрприз. И чем же я обязан удовольствию вас лицезреть?

– Вашей биографии, месье. Вернее, вашему близкому знакомству с Дорой Валери. Я занимаюсь арт-журналистикой и пишу о ней очерк.

– Ах, журналисты… – разочарованно протянул Рошфор. – Вашего брата я всегда недолюбливал. Вы как стервятники, которые стремятся разворошить птичье гнездо и поскорее улететь с добычей.

– В мои планы не входят спекуляции на тему взаимоотношений Доры и мастера. Меня просто заинтересовала ее семейная история…

Рошфор взглянул на нее задумчиво и пожевал губами.

– И что конкретно вы хотели бы от меня услышать?

– Вы же хорошо их знали. И даже жили бок о бок в доме Монтравеля одно время. Дора тогда, кажется, вела дневник…

– Она действительно делала какие-то записи, говорила, что для младшего брата. Семья бросила его в Одессе, и мальчишка сгинул в безвестности. Дора так его и не отыскала. А про дневники ничего вам сказать не могу, мадмуазель. Если они и были, то искать их нужно в Кольюре – там много личных бумаг осталось на хранении, поспрашивайте в музее.

Оливия покачала головой в знак согласия.

– Скажите… а имя Ольга вам ни о чем не говорит? – неожиданно ввернула она. – Ведь у Доры, кажется, была русская подруга в Перпиньяне.

– Как же не говорит… К Ольге… – он наморщил лоб, будто силился вспомнить, – Белозерской она и уехала в тот весенний день сорок четвертого, когда с Монтравелем случилась трагедия. Потом примчалась назад с первым же поездом, да поздно. А он до последнего о ней и беспокоился… Вот что я вам скажу, мадмуазель: если бы не Дора, мастер не заключил бы сделки с баварцем, и, может статься, не случилось бы этой проклятой катастрофы. Эх-х, вертихвостка…

Старик насупился и уставился перед собой, будто на невидимом экране в быстрой перемотке показывали его прошлое.

– Месье Рошфор, о какой сделке вы говорите? Что за баварец? – Оливия аккуратно коснулась его плеча, надеясь выудить еще немного полезной информации.

Но старик не реагировал. Он вновь принялся шевелить губами, едва различимо бормоча:

От леса… до леса… дорога идет… вдоль… обрыва,

А там… высоко… где-то месяц… плывет… торопливо…[33]

XXII

Женщины

А часики-то тикают…

Никуда от нее не денешься, от природы. Доктор так и сказал: откладывать вам некуда, мадам, репродуктивная система – очень тонкая машинерия, которая быстро изнашивается! Поговорите с мужем, ему тоже нужно пройти осмотр. Возможно, дело и не в вас. Сейчас бесплодие среди мужчин – проблема нарастающая: стресс, алкоголь, курение…

Легко сказать, поговорите. Где он, муж-то? Ведь они с Ларри даже не расписаны. Прожили шесть лет – ни детей, ни собственного угла, ни перспектив… Так и будет она полы в чужих домах драить да за мадмуазелями вещички прибирать. А мадмуазели эти – перед глазами Саломеи тут же всплыло свеженькое личико Оливии – мужчинам только головы морочат, нет у них серьезных намерений. Вот покрутила эта полячка амуры с ее Ларри, все деньги из него вытянула, да и уехала в свой Гданьск жениха искать. А он вернулся домой – и хоть бы прощения попросил! Так ведь нет, включит себе футбол и сидит часами, на Мбаппе[34] любуется. А у самого глаза, как у телка перед забоем, – ну такие тоскливые, такие потухшие… Как тут не обидеться!

Под аккомпанемент этих грустных мыслей Саломея обогнула сквер Паньоля и оказалась возле церкви. С высоты ее отреставрированного фасада созерцали мирскую суету двенадцать апостолов, а над круглым переплетчатым окном сиял спасительный крест. Саломея воздела было руку, чтобы перекреститься, да так и замерла в незаконченном движении.

На скамейке сбоку от церкви, в тенистом и малолюдном уголке, сидели двое. Месье она признала сразу – на нем был тот самый клетчатый пиджак, который она забрала накануне из химчистки. А вот дамочку Саломея видела впервые… Ничего себе дамочка, ухоженная, и одета со вкусом! Месье ей что-то объяснял, улыбаясь лучшей своей улыбкой, а она покачивала ногой в востроносой туфельке и смотрела на него так… пронзительно.

В эту минуту где-то за спиной зашипел пневматическими дверями подошедший к остановке автобус, и Саломея, еще раз бросив подозрительный взгляд в их сторону, подхватила свою мавританскую юбку и припустила что было сил. Поправляя на ходу съезжающий парик, она взобралась на ступеньку, прокомпостировала билет и, прежде чем пройти в салон, оглянулась. Парочка прощалась – вполне целомудренно, но Саломее отчего-то взгрустнулось. Хоть и недолюбливала она мадмуазель, но все же от месье Лаврофф такого не ожидала: стоило девчонке голову кружить, если это все не всерьёз!

Хотя, может, ей померещилось: говорят же, чего страшишься, то и видишь…

С Ириной встретились накоротке – она отыскала обещанный ему документ, и они договорились пересечься у метро Сен-Лазар на четверть часа.

Расписание Московского салона действительно оказалось плотным: судя по всему, Рувэ времени не терял и активно внедрялся в артистические круги города. Среди малоинтересных для Родиона искусствоведческих встреч были и другие: в одних случаях они были обозначены в виде анонимных адресов, в других была указана фамилия или же название организации.

Родион аккуратно выписал все данные с экрана смартфона переводчицы и, поболтав с ней для проформы о всяком разном, хотел уже распрощаться, но все же напоследок спросил:

– Ирина, а имя Ной Волошин вам ни о чем не говорит? Запоминающееся сочетание, вдруг припомните…

Ирина запахнула расстегнутый плащ и поежилась.

– Да, мы знакомы.

– Он был клиентом Рувэ?

– Я толком не знаю, что их связывало. Волошин сносно владеет английским, и они общались без моего участия. Однако, приезжая в Ниццу, он нуждался в неформальном сопровождении…

Родион взглянул на нее вопросительно.

– Понимаете, вращаться в обществе местных нуворишей, участвовать в их вечеринках, не говоря по-французски, довольно сложно…

– Ну, и ему, конечно, приятно было появиться в свете с привлекательной рафинированной спутницей. Что ж, закономерно…

Ирина потупилась.

– Да. Когда это начало выходить за служебные рамки, я сказала Рувэ, что отказываюсь работать с Волошиным. Между нами вспыхнул конфликт… Но зачем вам это? Волошин не преступник. Он одержимый коллекционер… и к тому же очень осмотрительный человек.

– Не сомневаюсь! А он никогда не упоминал о том, что привело его во Францию?

– Он, кажется, выкупал у Рувэ какие-то картины и рукописи…

– Рукописи?

– Да, чьи-то там мемуары.

Родион взглянул на ее благородное лицо и пожалел о том, что профессия вынуждает относиться к источнику беспристрастно. Ирина казалась человеком легким, искренним, и он с удовольствием познакомил бы ее с Оливией: у них наверняка нашлись бы общие интересы, не говоря уже об общих корнях.

Однако это было против правил, а значит, пора прощаться…

Изучив полученную от переводчицы Рувэ информацию и сделав все необходимые запросы, Родион получил подтверждение своим догадкам: в московских переговорах по поводу продажи дорогостоящих полотен участвовали крупные российские предприниматели и фонды. Салон послужил для арт-дилера удачным предлогом, чтобы внедриться в художественную среду столицы и завязать прямые контакты не столько среди настоящих коллекционеров, сколько среди тех, кто хотел вложить деньги в ликвидные произведения искусства. С разборчивыми и капризными коллекционерами работать все же было муторно и трудно – они хорошо разбирались в предмете и не позволяли себя обманывать.

Но в России, как и в Китае, нашлось немало состоятельных бизнесменов, стремившихся разместить капиталы с выгодой. Зачастую эти люди шли на поводу у собственных амбиций: многим хотелось составить личную коллекцию мировых жемчужин, чтобы повысить свой престиж. Предприниматели, не имевшие опыта и художественного чутья, охотно выкладывали крупные суммы за известные имена. И цена, которую назначал Рувэ, была зачастую продиктована финансовыми возможностями клиента, а не истинной рыночной стоимостью продаваемого объекта. Этот канал стал для арт-дилера настоящим Клондайком, и посредник в лице Раевского ему очень скоро оказался не нужен…

Раевский подлой игры за своей спиной простить, видимо, не смог. К тому времени у него уже накопились и другие претензии к французскому партнеру, и он решил свести с ним счеты.

У Волошина же были свои основания недолюбливать Рувэ, с этим еще предстояло разобраться…

Однако подлинные мотивы инициаторов были для Родиона не так и важны: коррупция среди государственных чиновников и их участие в преступных схемах послужили достаточно серьезным поводом для расследования. А на внутренних конфликтах игроков антикварного рынка заостряться не стоило.

Для написания документальной книги необходимо было собрать еще множество свидетельств и изучить все процессы. А главное – получить от Волошина оригиналы, которые должны были лечь в основу расследования. Рувэ был человеком находчивым и состоятельным, и Родион не сомневался, что тот пустит в ход все влияние, чтобы отвести от себя удар. Впрочем, доказывать вину дельца и выносить ему приговор – прерогатива правоохранительной и судебной систем. Ему же теперь предстояло найти неоспоримые подтверждения приводимых фактов и выстроить между ними взаимосвязи, а это было непросто…

Вернувшись домой, он застал Оливию на кухне. Она что-то готовила, напевая, и Родион, чмокнув ее в щеку, прошел в спальню, чтобы переодеться.

В комнате было холодно: стоя на раскладной лестнице, Саломея мыла распахнутое окно. Мощными размашистыми движениями, словно расталкивая на небе облака, она натирала стекло до исступленного блеска.

– Здравствуйте, Саломея. Как вы комнату-то выстудили, и не войти…

– Добрый день, месье. Вы просто одеты не по погоде, – Саломея покосилась на франтоватый клетчатый пиджак, который она видела на днях возле церкви. – В такую погоду главное – побольше двигаться, на скамейках не засиживаться, – прибавила она ворчливо, слезая со стремянки.

Родион, уже думавший в этот момент о своем, пожал плечами и вышел из спальни.

За обедом он рассказал Оливии обо всем, что ему удалось выяснить после встречи с Ириной.

– Так что мне сейчас предстоит структурировать все активы и понять, где в этой истории пробелы. Без этого садиться за написание книги нельзя. Кстати, свяжись, пожалуйста, с Волошиным и запроси у него оригиналы – время пришло! Заодно и поблагодари его от моего лица. Я бы и сам мог это сделать, если…

– Не стоит, я ему напишу, – торопливо прервала его Оливия. – Он же предупреждал, что ни в какие дискуссии вступать не будет.

Удивившись резкости Оливии, Родион взглянул на нее настороженно.

– Иви, что-то не так?

– Да нет, я просто немного вымоталась с курсовой и поиском дневников…

– Но ты же добровольно взялась за эту историю! В любом случае всегда можно остановиться – по опыту могу тебе сказать, что далеко не каждое расследование заканчивается успехом. Ты к тому же пока не владеешь тактическими приемами…

– Но я уже прошла половину пути, – Оливия упрямо поджала губы. – Не волнуйся, я свяжусь на днях с Волошиным, обещаю.

Она встала и принялась складывать тарелки в посудомоечную машину.

Разговор оставил странное послевкусие, но Родион не успел его осмыслить – откуда-то раздался скрежещущий звук упавшей стремянки и звон стекла. Он поспешил в спальню в надежде, что разбилась какая-нибудь бесполезная ваза с цветами, а не старинное венское зеркало.

Посередине комнаты, пригнувшись к полу, стояла Саломея. Она сгребала осколки цветочного горшка и рассыпавшуюся землю, бормоча:

– Понаставили везде красот – не развернешься! Теперь горшок новый придется покупать… Вот гангрена!

Улыбнувшись, Родион молча ретировался в кабинет и включил компьютер. Похоже, весь женский состав его квартиры сегодня был не в духе, однако вникать в природу этих явлений не хотелось – уж лучше сосредоточиться на деле…

XXIII

Кольюр

Связываться с Волошиным, как просил Родион, смысла не было. За два месяца поисков Оливия только и сумела выяснить, что в Париже записки Доры отсутствовали. Рошфор посоветовал ей съездить в Кольюр – она и сама понимала, что без путешествия на родину Монтравеля ей не обойтись. Вот только как это организовать, ведь не ближний путь… Однако выбора не было: если она в ближайшее время не отыщет хотя бы следы дневников, вся работа Родиона по делу антикваров пойдет насмарку! А он посвятил ей много времени и твердо намерен довести расследование до конца. И, самое главное, ей придется признаться ему в собственном дилетантстве и неискренности: позволив Волошину собой манипулировать, она утаила от Родиона истинные условия сделки и втянула его в нечестную игру…

Значит, придется ехать.

Вечерний поезд из Парижа в Кольюр оказался полупустым: туристический сезон на Багряном берегу наступал лишь в мае. Оливия заняла место у окна, надвинула на глаза светонепроницаемую маску и задремала.

Когда она очнулась, за окном чернела беззвездная южная ночь.

Поезд медленно подполз к перрону и выпустил ее на пустынную платформу, по которой в мутном свете фонарей прогуливался станционный смотритель. Заночевать Оливия решила в привокзальной гостинице, занимавшей верхний этаж аккуратного лимонно-желтого домика.

В номере, ключи от которого ей нехотя выдал сонный портье, натужно тикали часы, словно проталкивая песчинки времени через просвет настоящего в бесконечное прошлое…

Оливия вышла на балкон: влажный ветерок раскачивал верхушки кипарисов, чьи силуэты едва угадывались в кобальтовой тьме, а где-то вдалеке шепталось с небом трепетное море.

На рассвете, едва позавтракав, она поспешила в город. Кольюр оказался миниатюрным рыбацким портом с галечным пляжем и мощеным променадом в заплатках пестрых ресторанных козырьков. К дому Монтравеля нужно было взбираться по извилистой дороге над обрывом, откуда открывался фантастический вид на бухту и старую крепость.

Наконец, после получаса ходьбы, за полуразрушенной каменной стеной показался шафрановый дом. В саду, окружавшем постройку, обитали лесные нимфы – это были копии лучших скульптур мастера, которые в природном антураже казались совершенно живыми.

У входа за стойкой скучала пожилая женщина в ажурном вязаном жилете. При виде Оливии она подслеповато сощурилась и полезла в выдвижной ящик за очками.

– Здравствуйте, мадмуазель! Вы у нас сегодня первая. Групповая экскурсия начнется только через пятнадцать минут…

– Спасибо. Я могу пока пройтись по дому?

– Конечно!

– Скажите, – Оливия чуть замешкалась, – а в залах выставлены все экспонаты… или что-то хранится в резерве?

– Это вам лучше спросить у гида – он за экспозицию отвечает. По-моему, никаких резервов у нас нет… Зачем добро от людей прятать? Пускай себе смотрят!

Дом Монтравеля оказался компактным и скромно обставленным. Спальня мастера с плотными гардинами и массивной кроватью, за ней – облицованная керамикой кухня с печью и внушительным дубовым столом. Оттуда имелся выход на террасу, под которой скрывалась его мастерская. Все гостевые комнаты были переделаны под выставочные залы, населенные скульптурами, оригинальными статуэтками, рисунками и личными фотографиями. Вот Монтравель работает в студии над своей «Весной», а здесь он сидит на веранде в компании импозантных мужчин столичного вида, а вот и Дора – они пробираются вдвоем сквозь виноградники, что-то обсуждая и смеясь…

А вот еще одна: на ней Дора стоит у церкви под руку с молодой темноволосой женщиной. Оливия приблизила лицо к витринному стеклу и прочитала подпись: «Дора Валери с Ольгой Белозерской. Перпиньян, 1947». Оливия задумалась: впервые «подруга из Перпиньяна» упоминается в дневниках еще в тридцатые, а затем и в начале сороковых. Рошфор говорил, что именно к Ольге Дора отправилась в тот весенний день 1944-го, когда с Монтравелем случилась беда…

Значит, Дора и Ольга были близки много лет. Судя по дате на этой фотографии, они поддерживали отношения и в послевоенные годы.

– А в этом зале выставлены семейные фотографии Октава Монтравеля и кое-что из личных архивов Доры Валери: настоящая хроника жизни двух выдающихся людей. Нам очень повезло: мы смогли собрать эти свидетельства под крышей родного дома скульптора…

Экскурсия! Как же она забыла…

Оливия приблизилась к группе, возглавляемой субтильным мужчиной в тщательно отглаженной голубой рубашке. Два пенсионера стали наперебой задавать ему вопросы, на которые гид отвечал развернуто и со вкусом.

– Извините, пожалуйста, а о судьбе подруги Доры, Ольги Белозерской, – Оливия указала подбородком на стенд с фотографией, – вам ничего не известно?

Гид посмотрел на нее с интересом.

– Отчего же не известно… Трагическая жизнь, печальный конец.

– Я читала, что их с Дорой связывала близкая дружба…

– Да, они были как сестры! Ольга очень поддерживала Дору после смерти Монтравеля. Правда, после ее отъезда в Париж они виделись гораздо реже, но постоянно переписывались.

– Ольга навсегда осталась в Перпиньяне?

Гид утвердительно кивнул:

– Она была очень одиноким человеком. Занималась благотворительностью, помогала местной церкви. К старости начала терять зрение и ушла от мирской суеты.

– Вы имеете в виду… ушла в монастырь?

– Да, там и окончила свои дни.

– Значит, расспросить о ней больше некого…

– Увы! Даже ее личные вещи после смерти прислали к нам – за два года их никто не востребовал. Одна коробка – вот и все, что осталось от человека.

– А почему именно к вам?

– Там была какая-то переписка Ольги с Дорой, все на русском. Мы предложили ее забрать семье Люпен, единственным наследникам Доры. А они даже не перезвонили. Теперь эти бумаги пылятся у нас в библиотеке…

Оливия облизнула пересохшие губы и уточнила:

– А взглянуть на эти письма можно?

Но экскурсовод ее не услышал – его вновь засыпали наперебой вопросами пытливые пенсионеры.

Дождавшись, когда группа переместится в соседний зал, Оливия бесшумно вышла в коридор и отыскала комнату, напоминающую рабочий кабинет. На деле это была большая библиотека, в которой стояло лишь гобеленовое кресло у окна и ореховый письменный стол. Несмотря на плохое освещение, глаза Оливии сразу выхватили среди множества корешков скромную картонную коробку. Она прикрыла дверь и сняла ее с полки.

Вырезки из газет, почтовые квитанции, брошюрки с катехизисом, карманный молитвослов…

В целлофановом пакетике нашлась стопка писем – от Доры и нескольких других неизвестных Оливии лиц. А под ними, на самом дне, лежала обычная тетрадь. Оливия заглянула под ее выцветшую обложку и обмерла. Это был почерк Доры, и первые же строчки, датированные сорок третьим годом, свидетельствовали о том, что перед ней – новое послание Якову.

«Знаешь, Яков, жизнь в тихом городке на границе с Испанией, вдали от сопротивляющегося оккупантам Парижа, оказалась для меня настоящим испытанием. Монтравель совсем замкнулся, отказывается брать заказы, но денег у нас достаточно, чтобы не голодать. Он исступленно работает над новой статуей, утверждая, что вынашивал эту идею чуть ли не десятилетие. У нее уже есть имя – «Итея». Мастер говорит, что этот чистый женский образ, навеянный природной красотой Греции, – противопоставление нашей жуткой эпохе. Женщина, погружающаяся в кровавую реку времени, чтобы выйти из нее обновленной, очистившейся от отчаяния и страха, в котором мы все сейчас живем. Так, через кровь и боль, выходит младенец из чрева матери, так рождается новая жизнь…

Я сейчас для него – не просто натурщица. Я – живое воплощение его идеи, его опора, его подмастерье! Но мне очень тяжело оставаться в изоляции, ведь где-то идут бои, набирает силу партизанское движение, в больших городах крепнет союз ополченцев… А я тем временем продолжаю служить одному лишь искусству.

В Перпиньяне, куда я наведываюсь время от времени, чтобы повидаться с Оленькой Белозерской, моей давней и верной подругой, собралось немало талантливых парижан. Среди них – художники, актеры, ученые и интеллектуалы, противодействующие правительству Виши. Чтобы не вызывать подозрения местных властей, все они работают на кооператив «Багряный берег», производящий фруктовый мармелад в нарядных пурпурных коробках, который продается по всему побережью. Это производство служит прикрытием для подпольной организации Сопротивления, к которой уже примкнули сотни людей.

Среди них оказались несколько моих парижских знакомых, и я все чаще отпрашиваюсь у Монтравеля, чтобы повидаться с ними.

Ты не представляешь, Яков, какое это счастье, какое облегчение чувствовать, что ты хоть как-то можешь повлиять на ход войны! В двадцати километрах от Кольюра находится узкий горный перешеек, по которому нам удается переправлять людей, бегущих от нацистского режима в Испанию. Дорога контрабандистов, по которой раньше перевозили масло и табак, стала теперь спасительной тропой для сотен еврейских семей, вырвавшихся из лап гестапо ополченцев, артистов, чье искусство было признано «дегенеративным», и даже парижских немцев, не принявших нацистскую идеологию.

Постепенно и я нашла себе применение внутри организации: встречаю беглецов на железнодорожной станции, сидя в кафе. Вид у меня беспечный: белое муслиновое платье, волосы заколоты испанским гребнем, на столе – чашка кофе и пурпурная коробочка с мармеладом… Это все, что знают обо мне содрогающиеся от страха преследования люди, для которых путь через Пиренеи – последняя надежда на спасение. Я увожу их за город – они идут за мной осторожно, сохраняя дистанцию. Там я выдаю им новые документы, а дальше по контрабандному маршруту их сопровождает молчаливый проводник…»

– Ну, а теперь пройдемте в мастерскую: мы воссоздали в ней обстановку, в которой рождались шедевры скульптора, – послышался знакомый голос экскурсовода, оторвав Оливию от чтения.

– Да, но хотелось бы еще заглянуть в рабочий кабинет, – проскрипел какой-то дотошный старичок.

Оливия вздрогнула – похоже, пора ей отсюда выбираться!

Миссию свою она выполнила: дневники найдены, и она может с чистой совестью сообщить об этом Волошину. Она сфотографировала для него первые страницы рукописи и саму коробку, поставила ее на место и сделала несколько шагов к двери…

Но какой-то мощный внутренний толчок тут же отбросил ее назад. Быстрым движением она выдернула тетрадь из стопки документов Ольги Белозерской и сунула ее в сумку – в конце концов, этот выцветший манускрипт здесь никому не нужен. А уж она свой трофей заслужила!

XXIV

Прозрение

Электронное письмо по указанному Волошиным адресу она отправила, как только поезд отошел от станции. Послание не содержало никаких подробностей – Оливия лишь попросила коллекционера с ней связаться, как они и договаривались во время последней встречи в Москве.

Экспресс мчался, минуя пролески, за которыми проступал силуэт Пиренейских гор. Покатые склоны холмов в мохнатых оборках виноградников сливались с пятачками равнин, усаженных приземистыми седыми оливами и кустами лаванды.

Но Оливии было не до пейзажей: в руках она держала заветную тетрадь. На ее разлинованных страницах разворачивалось тревожное действие…

«Одесса»… По иронии судьбы тихий отель на Монпарнасе, где останавливались сопротивленцы, носил имя моего родного города. За все военные годы это была третья вылазка в столицу – Монтравель страшно за меня волновался и долгих отлучек не одобрял. Но мне так хотелось навестить родителей, Яков… Сменив фамилию на мамину, они переехали в крошечную каморку на окраине, но город покидать отказывались, хотя я много раз предлагала им перебраться в «свободную зону».

За нами пришли ночью.

Подняли всех с постелей и начали обыскивать номера. У моей соседки под стопкой белья обнаружили пачку поддельных документов, которые она должна была доставить в Перпиньян. Этого было достаточно – мы обе оказалась в гестапо. После первого же допроса меня отправили в военную тюрьму города Френ, расположенного недалеко от Парижа.

Что я помню об этом времени? Бесконечные часы ожидания, тщетные надежды и животное чувство страха. Сначала в моей камере было еще несколько женщин, но вскоре я осталась в полной изоляции – две из них не вернулись с допроса, а третью, пожилую американку, чей сын примкнул к партизанскому движению, казнили в одну из расстрельных суббот.

Не удивляйся, Яков – я пишу об этом так кратко и буднично, потому что прошло совсем мало времени: этот кошмар не пережит и не осмыслен. Единственное понимание, которое во мне за это время укоренилось, состоит в том, что смерть – это тоже жизнь… Мне трудно сейчас описать, каково это – засыпать на каменном полу, заляпанном кровью, с мыслями о том, что мы никогда не увидимся. Судя по всему, о том, где я находилась, долгое время никто не знал. Пока один каталонец из «Багряного берега» не спросил у портье «Одессы», не останавливалась ли я у них в ту провальную ночь. Спустя несколько дней Монтравель выяснил по своим каналам, что меня поместили во Френ.

Шаги по коридору, лязгающий замок, отрывистая немецкая речь – это повторялось десятки раз. Фургон, поделенный внутри на ячейки, в котором нас отвозили на допрос. Мучительные дознания, запугивания, побои, потом опять фургон, камера. Кружка воды с утра, миска супа перед сном. Стук капель о бетонный пол. И непроглядная липкая тьма накануне расстрельной субботы…

Для расправы им было достаточно уже того, что я оказалась полукровкой, но долгое время никаких обличающих меня свидетельств из полиции Перпиньяна не приходило. Меня спасало и то, что на протяжении многих лет я служила натурщицей уважаемого в Германии скульптора и в подпольной деятельности не была замечена…

Но в мае меня неожиданно отвезли на допрос в главное управление на улице Соссэ и оставили дожидаться в коридоре под надзором охраны. Я подумала: наверное, это конец… Вдруг мимо прошел моложавый офицер, его лицо показалось мне знакомым. Да, совершенно точно! Он приезжал перед войной к Монтравелю вместе со скульптором Удо Вебером: доктор философии и хранитель Берлинского музея искусств, он проводил много времени во Франции и знал всю богему. Как потом оказалось, этот философ вновь оказался в Париже в сороковом… в звании старшего офицера службы пропаганды вермахта.

Выйдя из начальственного кабинета, он протянул охране какую-то бумагу с печатями и бросил мне небрежно:

– Следуйте за мной.

Мы беспрепятственно покинули центральное управление и сели в его машину.

Он молчал, а я боялась пошевелиться – что происходит?!.

Неожиданно автомобиль остановился у одного из ресторанов на улице Матиньон. Офицер высадил меня, указав взглядом на дверь. За угловым столиком сидел старик с измученным лицом и воспаленными от бессонницы глазами. Увидев меня, он произнес ломким, как лопнувшая пружина, голосом:

– Я заказал нам яйца Бенедикт, Дора… они здесь отменные. Завтра утром возвращаемся в Кольюр. Я тебя еле дождался…»

Дочитав до этого места, Оливия оторвалась от текста и взглянула в окно.

Поезд нагоняла грозовая туча. Ее клубящуюся дымную плоть разрывали всполохи молний, и казалось, что она вот-вот накроет состав и затянет его в свое клокочущее чрево.

Монотонность грозового набата нарушила мелодичная телефонная трель. Оливия поднесла телефон к уху, уже догадываясь, с кем будет разговаривать.

– Рад, что у нас появился повод пообщаться, – пророкотал в трубку Волошин после короткого приветствия. – У вас есть для меня какая-то информация?

– Я их нашла.

– Неужели?

– Да. Они оказались в доме-музее мастера.

– Прекрасно! Но почему в прошедшем времени?

– Потому что их там больше нет.

– …Может, объясните поподробнее? – в голосе Волошина послышалось откровенное напряжение.

Оливия пересказала ему вкратце всю историю своих поисков.

– То есть дневники у вас на руках?! Что ж, должен признаться, я вас недооценивал… Давайте встретимся в ближайшие дни в Париже. Как насчет вторника пополудни: поговорим в Оранжери в окружении «Нимфей»[35]? – коллекционер попытался взять привычный небрежно-ироничный тон, но чувствовалось, что он озадачен.

Оливия согласилась – музей Оранжери был расположен совсем недалеко от того места, где во вторник по расписанию у нее был назначен семинар.

Прежде чем повесить трубку, она все же напомнила:

– Не забудьте захватить оригиналы материалов, Ной Яковлевич… Это мое условие.

– Значит, господина Лаврова все же заинтересовало досье на этого афериста? Что ж, все складывается наилучшим образом. Я его привезу.

Разговор с Волошиным оставил у Оливии странный осадок. Казалось, он был несколько раздосадован тем, что она не просто выяснила местонахождение дневников, но и получила их в собственное распоряжение…

Это обстоятельство только подстегнуло ее любопытство, и она вновь принялась за чтение.

«Сколько стоит человеческая жизнь? В военное время за иную не дадут и сантима. А моя обошлась Монтравелю слишком дорого… Лишь спустя месяцы я узнала, как ему удалось меня вытащить из Френа – поначалу он наотрез отказывался об этом говорить…

Однажды к дому мастера подъехал черный сверкающий «Майбах», из него вышел водитель в военной униформе. Он распахнул заднюю дверцу – оттуда вынырнул хлыщеватый мужчина в дорогом летнем костюме.

Монтравель увидел его сквозь окно мастерской и вышел отворить калитку.

– Проходите, Вебер… Какими судьбами?

– Направлялся по делам в Монпелье и решил заехать к вам, – сообщил баварец, опираясь на элегантную трость.

– Что ж, вы теперь в этом доме – дорогой гость, – ответил Монтравель сдержанно, пропуская его внутрь. – Останетесь пообедать?

– Нет, благодарю, у меня сегодня совсем мало времени, – пробормотал Вебер, наблюдая, как мастер принимается шлифовать поверхность бедра «Итеи» при помощи куска металлической сетки. – А вы сильно продвинулись за последние месяцы… с тех пор, как Дора вернулась.

– Без нее мне эту работу было бы не закончить. Я вам об этом уже говорил, – Монтравель неожиданно насупился.

Вебер обошел статую дважды и заметил с удовлетворением:

– «Итея» станет настоящим шедевром! Жду с нетерпением, когда вы ее завершите. Надеюсь, в оговоренный нами срок…

Я в недоумении вскинула глаза на Монтравеля.

Но тот отвернулся и принялся помешивать в чаше гипс, делая вид, что полностью сосредоточен на этом занятии.

– Вы свое обещание сдержали, и я свое сдержу.

– Ну, не сердитесь же, Монтравель. Эта работа займет самое почетное место в моей коллекции! Кстати, скоро в Париже пройдет моя персональная выставка, там будут присутствовать все высшие чины рейха и сливки парижского артистического мира: приглашены Лифарь, Кокто, Деспье… Мечтал бы увидеть и вас среди моих гостей!

– Я не являюсь вашим поклонником, Вебер. И вы это знаете.

– Знаю… – нервное лицо Вебера стало белее гипса. – Но знаю и то, что у меня в кармане заказ на несколько монументальных статуй, которые украсят портал над входом в Государственную канцелярию. Я думал о чем-нибудь эллинском. Например, Прометей и Атлант, держащие в руках меч и горящий факел… Хотел узнать ваше мнение.

Монтравель поморщился.

– Греческая культура глубоко гуманистична. Вы же ваяете представителей «высшей расы», пропагандируя уничтожение целых народов. Вы придворный скульптор рейха, Вебер, и этим все сказано.

Вебер побелел уже до прозрачности, но тем не менее продолжил:

– Еще год-два войны, и мы придем к мировому господству! Сейчас уже обсуждается заказ на целую серию скульптур, которые будут стоять на всех площадях Берлина. Если бы мы работали над этим вместе, Монтравель, вы обрели бы бессмертие!

Монтравель посмотрел на него с сочувствием – так смотрят на человека, который лишился разума, но не способен свою ущербность осознать.

– Бросьте эту метафизику, Вебер! С меня довольно того, что я прожил восемьдесят лет, не совершая преступлений… А мою «Итею», – он с нежностью взглянул на статую, – вы получите… согласно уговору.

С этими словами Монтравель повернулся к баварцу спиной и вновь начал полировать поверхность статуи.

Разговор был окончен.

Я вызвалась проводить Вебера до машины. Возле «Майбаха» вертелись, гомоня, деревенские мальчишки – появление такого роскошного авто в их провинциальном городке было настоящим событием. Водитель, посверкивая имперским орлом на форменной нацистской фуражке, неспешно курил в сторонке. Вдруг откуда-то раздался грубый мужской голос:

– А ну-ка, прочь, бесята!

Из соседнего дома вышел пожилой мужчина в рубахе с закатанными рукавами и холщовых штанах. Разогнав окриками мелюзгу, он прохромал мимо, бросив в мою сторону презрительный и брезгливый взгляд.

Вебер откланялся, а я вернулась в мастерскую.

– Может, вы мне объясните, что все это значит? – я опустилась на табурет, глядя снизу на сосредоточенное и суровое лицо мастера. – Вы продали Веберу «Итею»? Зачем?!

– Не продал, а обменял, – буркнул Монтравель.

– На что?

– На твою жизнь, Дора.

Прозрение распороло грудь, как разрывная пуля!

Ну конечно…

Теперь, когда Вебер стал официальным скульптором Третьего рейха и любимцем Министерства пропаганды, ему ничего не стоило вытащить из застенков какую-то полукровку, модель широко известного в Германии еще с довоенных времен французского гения. Тем более что моя антифашистская деятельность еще не была доказана. Он и послал своего эмиссара на улицу Соссэ – договариваться с гестаповским руководством.

– Значит, как только работа будет закончена, Вебер ее заберет?

– Я пообещал ему, что завершу «Итею» не позднее следующей весны. Вместе с ней он получит несколько моих картин – этого добра не жалко. А на его нацистскую выставку в Париже я не поеду… Такого пункта в нашем договоре не было».

Так вот оно что…

От волнения Оливия встала и направилась в тамбур – мысли метались в голове, как души грешников в аду, и ей срочно нужен был глоток свежего воздуха, чтобы с ними совладать…

Значит, лучшая работа Монтравеля, над которой он трудился почти десять лет, была обещана Удо Веберу. И, судя по таинственному исчезновению статуи за несколько месяцев до окончания войны, ариец ее все-таки заполучил.

Но почему же за прошедшие десятилетия она не всплыла ни в одной частной коллекции и ни разу никем не упоминалась?!

Подобные вопросы, наверное, беспокоили и Волошина, который выкупил бы «Итею», если бы знал, где она находится. Похоже, что дневники Доры он разыскивал не для того, чтобы достичь внутреннего равновесия и поставить точку в семейном деле, а в надежде напасть на след пропавшего шедевра. Частного детектива он не нанял потому, вероятно, что опасался утечки информации – ведь речь шла об арт-объекте стоимостью в несколько миллионов евро! А ее, доверчивую дилетантку, использовал как марионетку в своей хитроумной игре…

Однако, судя по тональности разговора, он не предполагал, что Оливия решится на похищение дневников и их прочтет. Такой поворот событий коллекционера явно озадачил – теперь история исчезновения «Итеи» будет известна не только ему.

И бог знает, чем все это обернется…

– Мадам-месье, вода, кофе, чай, сэндвичи, выпечка, шоколад… – донесся из вагона монотонный женский голос, сопровождаемый дребезжанием раздаточной тележки.

Купив стакан чая и бледный, придушенный целлофаном круассан, Оливия уселась на свое место и вновь раскрыла тетрадь, уже предчувствуя, что ее ждут новые открытия.

XXV

Делец

Он позвонил сам.

Родион был в эту минуту занят обсуждением цикла лекций, которые взялся читать с сентября в Школе информационных технологий. Увидев, что вызов поступил с неопределяемого номера, он хотел было его уже сбросить – в последнее время интернет-мошенники, кто знает как заполучавшие его личные данные, совсем потеряли совесть и названивали с тем или иным «выгодным предложением» даже по вечерам. Но какой-то внутренний импульс, которому Родион привык подчиняться, вынудил его все же ответить.

В трубке прозвучал спокойный мужской голос, который, как это выяснилось через секунду, принадлежал… арт-дилеру Давиду Рувэ. Тот был в Париже и хотел встретиться с журналистом, который, как сообщили ему «источники, пожелавшие остаться анонимными», собирал против него показания.

Такого поворота событий Родион не ожидал, но в этом, безусловно, присутствовала некоторая интрига…

Рувэ пригласил его к себе – он остановился в роскошном классическом отеле на улице Монтень в двухуровневом номере под самой крышей. Своего достатка арт-дилер, судя по всему, не стеснялся: стоимость одной ночи в таких апартаментах равнялась месячной заработной плате какого-нибудь министерского работника.

Через несколько часов Родион вошел в лобби роскошного отеля и огляделся: мраморные колонны, украшенные живыми цветами, удерживали куполообразный потолок, с которого свисала сверхъестественного размера богемская люстра. К нему тут же подскочил напомаженный консьерж, который вызвался сопроводить его до номера месье Рувэ. Отделанный зеркальными панелями лифт взмыл вверх и уже через секунду остановился на самом верхнем этаже, где оказалось всего несколько дверей.

Одна из них неожиданно распахнулась – видимо, портье предупредил Рувэ о визитере. На пороге стоял человек, которого Родион уже знал по газетным снимкам. Жилистая, слегка расхлябанная фигура Рувэ была облачена в мягкий кашемировый джемпер и велюровые брюки, придавая ему чрезвычайно уютный вид. Светлые курчавые волосы кокетливо обрамляли шишкастую лысину, а румяное лицо арт-дилера хранило простодушно-невинное выражение.

Отпустив движением руки суетливого консьержа, Рувэ поприветствовал Родиона и пропустил его в апартаменты.

Декор гостиной был продуман до мелочей: и приглушенное освещение, и мягкая звукопоглощающая обшивка стен, и стоящие покоем бархатные диваны, и глубокие кресла у окна – все располагало к отдыху, размышлениям и задушевной беседе.

– Рад, что вы приняли мое приглашение, месье Лаврофф, – произнес Рувэ предельно дружелюбно.

– Вряд ли я мог им пренебречь, – усмехнулся Родион, оглядываясь. – Я вижу, у вас роскошная терраса. Давайте лучше поговорим там.

– Принимаете предосторожности… Что ж, понимаю. Но не тревожьтесь, никакой записывающей аппаратуры в номере нет, – заверил его Рувэ, направляясь все же к приоткрытому французскому окну, за которым виднелся просторный балкон, сплошь усаженный красными цветами в кадушках. Там же стоял круглый столик, четыре плетеных стула и притягательный мягкий лежак.

Родион последовал за Рувэ на террасу.

Волшебно! Ребристые скаты крыш, утыканные бурыми бычками каминных труб, узкие прогоны улиц и игла Эйфелевой башни, латающая лоскутья весенних облаков. Нечего сказать – вид здесь, выражаясь современным языком, «премиальный»…

Устроившись поудобнее за столиком напротив Родиона, Рувэ сразу перешел к делу: ему стало известно, что месье Лаврофф, журналист с серьезной репутацией и впечатляющим послужным списком, в последнее время активно наводит о нем справки, опрашивая людей из близкого окружения…

– Я из тех, кто не любит неопределенности. Вас, вне всякого сомнения, заинтересовал какой-то аспект моей деятельности. Я сильно измотан в последнее время в связи с судебными исками, и еще один скандал мне не нужен… Поэтому я и решил побеседовать напрямую.

– Вы рассчитываете, что я сейчас выложу имеющиеся у меня факты?

– Этого я пока не знаю. Но не теряю надежды… Я изучил все доступные материалы о вас, месье Лаврофф, прочел интервью, предисловия к последним книгам и пришел к выводу, что вы беретесь лишь за дела, имеющие большой общественный резонанс.

Родион красноречиво промолчал.

– Вы очень активно собирали сведения о моих художественных хранилищах. Могу предположить, что ваш внезапный интерес спровоцирован какими-то компрометирующими сведениями или документом.

– Рядом документов.

– И они существенны?

– Определенно. Я посвятил уже немало времени проверке этих фактов. И, к сожалению для вас, информация полностью подтвердилась.

– Послушайте… У меня к вам деловое предложение: я готов дать вам показания по некоторым коррупционным аспектам…

Родион изумленно вздернул брови.

Рувэ невозмутимо продолжил:

– Да, этот круг давно сужается. Но, поверьте, я не столько пронырливый взяточник, сколько жертва! Как, впрочем, и ряд других предпринимателей, базирующихся на Лазурном Берегу и в Монако. Закон прост: хочешь спокойно вести бизнес – плати чиновникам… И они тебя прикроют. Не буду скрывать: это было удобно и взаимовыгодно. Тем более в моем деликатном, – он замялся, подыскивая слова, – культурном деле.

– И вы готовы открыто засвидетельствовать факты коррупции?

– Нет. Исключительно на условиях анонимности. Но я подробно объясню вам всю схему, а уж вы потом сами решайте, за какую ниточку тянуть… Думаю, вы и так докопались бы до истины, но у вас ушло бы на это несколько лет. Я сокращу вам путь и укажу лазейки.

Родион встал и, сунув руки в карманы, принялся молча обозревать городскую панораму. Наконец, не оборачиваясь, он спросил:

– И чего же вы хотите взамен?

– Гарантий, что вы не будете копаться в моей личной жизни.

– Это и так не входило в мои планы… Или вы о тех пошлых оргиях на яхтах?

Рувэ взглянул на него так, будто ему всадили клинок между ребер.

– Значит, интуиция меня не подвела: вы и о них знаете… Некоторое время назад ко мне в руки попали «моментальные» снимки с одной из наших морских прогулок, – кровь бросилась Рувэ в лицо, и Родион понадеялся, что таблетки от давления у него где-то под рукой. – Подозреваю, что были и другие папарацци… Понимаете, одного такого кадра будет достаточно, чтобы положить начало бракоразводному процессу. А это очень дорого! Жаклин, моя жена… женщина в высшей степени ревнивая и мстительная. Она меня разорит! Процесс будет длиться годами, потребуются дорогостоящие адвокаты, начнется проверка счетов, имущественных фондов, налоговых деклараций. И, самое главное, деятельность моей компании будет заморожена! Пострадает репутация – на этих складах хранятся шедевры из личных коллекций богатейших людей мира, которые потеряют доступ к своему имуществу… Нет-нет, – Рувэ вскочил и принялся стягивать с себя кашемировый свитер – рубашка под ним была темной от пота, – этого нужно избежать любой ценой!

– Я не знаю, у кого еще могут быть ваши похабные снимки, – заметил Родион, вспомнив расхристанную физиономию Рувэ, слизывавшего белый порошок с живота темнокожей русалки. – Но те, что есть у меня, я готов отдать на откуп – при условии предельной искренности. И учтите, Рувэ, все факты, которые в ходе моего расследования подтвердятся документально, будут опубликованы в книге. Например, о контрабандных произведениях искусства, которые нелегально вывозили из зон военных конфликтов, о поддельных провенансах для некоторых картин, о серых сделках, которые происходили в ваших художественных бункерах…

Рувэ, который еще минуту назад смотрел на него умоляющими глазами, внезапно сгруппировался, как легкоатлет перед контрольным прыжком.

– Ну, это все еще нужно обосновать! У меня много серьезных покровителей и лучшие в Европе адвокаты. Публикуйте, изобличайте – это ваша работа. А полиция пусть потом попробует доказать…

Родион рассмеялся: наглый делец был ему, как ни странно, симпатичен. В этом обаятельном мошеннике чувствовался сильный игрок, который не боялся риска.

– Что ж, по рукам! Но на прощание разрешите задать вам вопрос… из сферы моих личных интересов: попадали ли вам когда-нибудь в руки произведения Октава Монтравеля?

– Попадали. Но на него сегодня спрос невелик. Крупные работы давно ушли с молотка, а мелочь мало кого интересует.

– Я слышал, что почти все его творения находятся в России?

– Да, в частном собрании…

– Ноя Волошина?

Рувэ насторожился.

– Вам и это известно? Да, Волошин много лет выкупал у меня все, что связано с именем французского скульптора и его натурщицы Доры.

– Вы не знаете, чем это объясняется?

– Нет, я никогда не интересовался. Понимаете, у меня десятки клиентов, и многие из них имеют… ммм… необычные предпочтения. Кто-то на религиозной теме повернут, другому сплошную обнаженку подавай… У Волошина другой «пунктик» – он педант, стремящийся во всем дойти до финальной точки. Он коллекционирует не из тщеславия и не ради процесса. Этот русский – из тех собирателей, которые стремятся единолично обладать полной серией уникальных предметов. Сейчас у него сложилась роскошная моноколлекция, и, если он когда-нибудь захочет ее продать, то хорошо заработает.

– А дневники Доры он получил от вас?

Арт-дилер на мгновение задумался.

– Совсем недавно, буквально перед Рождеством, я продал ему несколько поздних пейзажей Монтравеля и какие-то личные письма Доры, если вы о них… Но это совсем мелкая сделка – они попали ко мне случайно вместе с работами художников «парижской школы» и парочкой симпатичных «голландцев». Кстати, это весьма занятная история! Если у вас еще есть в запасе время, охотно ею поделюсь.

Заметив, что Родион заинтересовался и уходить пока не собирается, он добавил:

– Только давайте закажем чего-нибудь выпить для вдохновения – раз уж мы перешли от низкого к высокому…

XXVI

Прощание

За час до прибытия поезда на парижский вокзал Оливия уже знала все. Разрозненные кусочки мозаики встали на свои места, образовав довольно четкую картинку. В ней не хватало лишь нескольких элементов, но грядущая встреча с Волошиным должна была внести в эту историю окончательную ясность.

Весь последовавший за своим освобождением год Дора писала с большими перерывами: шла интенсивная работа над статуей, которую Монтравель обещал закончить весной 1944-го. Она продолжала изредка навещать Ольгу в Перпиньяне, но, боясь привлекать к себе внимание политической полиции, в «Багряный берег» уже не вернулась. Ее там не особенно и ждали – все арестованные в ту ночь в отеле «Одесса» были расстреляны или депортированы…

Кроме нее.

И вскоре поползли слушки, что Монтравель сотрудничает с оккупантами, и своим чудесным освобождением Дора обязана этому факту. Припомнили ему и давнюю дружбу с немецким меценатом, и выставки в Берлине, и приемы в германском посольстве, и нацистский «Майбах», стоявший возле его кольюрского дома прошлой весной.

С деньгами тоже было тяжело, и мастер от безысходности начал продавать статуи и картины, оставшиеся в Париже. Их реализацией занимался литейщик Алексис Рюзье, который оказывал Монтравелю эту услугу не раз еще в довоенные годы. Вырученные средства помогали им с Дорой держаться на плаву и продолжать работу.

К апрелю «Итея» была почти закончена, оставалось лишь довести до совершенства руки, которые Монравель всегда оставлял напоследок. Они мешали ему сосредоточиться на линиях тела, да и Доре подолгу стоять, запрокинув их назад, было трудно – она начинала шевелиться и вздыхать, мастера это отвлекало…

Вебер обещал приехать за своим трофеем к концу мая – времени на доработку деталей должно было хватить с запасом.

Но не хватило.

«Монтравель, деньги на следующей неделе привезет Краузе – у него к вам еще какое-то дело… На «Элегию» тоже нашелся покупатель. Надеюсь, и эта сделка срастется. Крепко вас обнимаю и мечтаю вскорости увидеть в Париже».

Я держала в руках записку литейщика Рюзье, которую он прислал Монтравелю с оказией. Краузе был тем самым офицером, который вытащил меня из гестапо по поручительству Вебера. Страстный поклонник Монтравеля, человек тонкого художественного вкуса, он и раньше появлялся здесь… Однако сейчас, когда ситуация настолько накалилась, его визит был более чем неуместен.

Но Монтравель лишь пожал плечами – пускай приезжает. Я уже слишком стар, чтобы реагировать на слухи. А жить нам с тобой на что-то надо…

Краузе заявился через несколько дней. Очередное посещение дома скульптора нацистским офицером наверняка не прошло незамеченным, но избежать этого было невозможно. Передав Монтравелю деньги, философ со вкусом отобедал и принялся высокопарно уговаривать его «засвидетельствовать своим присутствием» персональную выставку Удо Вебера в Париже. Но мастер остался непреклонен: он должник Вебера, и великодушная услуга баварского скульптора будет оплачена. Но в вопросах искусства и гуманности их взгляды расходятся настолько, что обсуждать здесь просто нечего.

Проводив Краузе до дверей, он тяжело опустился в кресло на веранде и вздохнул.

– Они растлевают нас своей обходительностью – прикармливают интеллектуальную элиту, чтобы полностью подчинить себе страну. Но в моем лице «агента влияния» Рейх не получит, в столичных культурных кругах и так хватает сочувствующих! Рано или поздно война закончится, и за конформизм придется ответить…

В Париж Монтравель не поедет. Зато, проводив меня на несколько дней к Ольге в Перпиньян, соберется навестить своего приятеля в соседнем городке. Старый четырёхцилиндровый «Рено», скучавший долгое время в гараже, был еще на ходу, но садиться за руль мастер в последнее время не любил: ему уже было за восемьдесят – совсем не тот возраст, чтобы наслаждаться горными виражами.

Знаешь, Яков, сколько раз я проезжала по этому маршруту впоследствии? Десятки, сотни раз…

И в том месте, где оборвалась его жизнь, беспощадно сбоило сердце. Мое уязвимое, неблагодарное сердце, которое он согревал своей бескорыстной любовью почти двадцать лет».

Читать дальше было тяжело.

Перед мысленным взором Оливии разворачивалась дорога вдоль Багряного берега, с ее плавными изгибами и капризными поворотами, с ее вольфрамовыми горами и переливчатым, как морщинистый сланец, морем. И катится по ней, подрагивая непогашенными фарами, угловатый старенький «Рено», незаметно пересекая демаркационную линию между двумя мирами: живым и мертвым.

И крутятся колеса, отматывая прожитые годы, и прощально стрекочут сверчки в вересковой опушке холмов…

Топкое небо с небрежными мазками облаков отражается в полированных накрыльниках, и солнце мчится на встречу к мастеру – последнюю перед вечной разлукой. Ветерок играет с его седой бородой, как ребенок с сахарной ватой, и он благодарно подставляет ему лицо, вбирая грудью солоноватый воздух. Мелькают кипарисовые рощи, пепельные горы, и вдруг, забирая вверх, дорога начинает петлять, словно обвивая его смертельной пуповиной. Вираж, еще вираж, резкий поворот… и от тупого удара солнце в лобовом стекле вдруг раскалывается, осыпая каскадом горячих осколков. Машину подбрасывает в воздух и, протяжно всхлипнув, как раненная гарпуном касатка, она тяжело приземляется на плоскую крышу и начинает со скрежетом скользить, приминая пожухшие кусты и спотыкаясь о камни, вниз по склону, пока наконец не ударится о могучее тело платана и не замрет, беспомощно крутя еще горячими от соприкосновения с асфальтом колесами…

«Нет ничего мучительнее, чем проснуться весенним утром и осознать, что безмятежное щебетание птах, мягкое покачивание веток в оконном проеме, шевеление кисейных занавесок и ленивое дыхание моря – и есть вечность. Она была, есть и будет, эта бесконечно продолжающаяся земная жизнь, исчезнем только мы, как в разгар этой бурной южной весны исчез мой мастер. И все так же, клокоча, будут носиться над морем чайки, так же будут гудеть шмели, опыляя миндальные деревья, так же жалобно будет скрежетать сырая галька под ногами влюбленных, исподволь намекая, что и любовь конечна…

После короткого разбирательства полиция придет к заключению: несчастный случай. Накануне лютовала Трамонтана[36], повалив на дорогу немало деревьев – скульптору просто не повезло.

Действительно, не повезло – до освобождения страны он не дожил всего несколько месяцев. Не повезло и потому, что я в его сердце занимала слишком большое место: чтобы вытащить меня из Френа, он был вынужден пожертвовать своей репутацией…

У этого поступка оказалась высокая цена.

Когда искореженную машину отбуксировали к дому, я нашла в салоне сопротивленческую «метку»: коробку мармелада «Багряный берег» и отпечатанную на ротаторе смятую агитационную листовку.

Других объяснений мне не потребовалось.

Хоронили Монтравеля в закрытом гробу в безветренный, пронзительно-синий день. Попрощаться пришла лишь горстка горожан, его старый ученик, Луи Рошфор, и Оля Белозерская. Из Парижа не приехал ни один человек. На небольшом пятачке перед домом – там, где он часто делал наброски, примотав носовым платком подрамник к стволу смоковницы, выкопали неглубокую могилу. Глядя на рыхлые отвалы грунта, перемешанного с сосновыми иголками и мелкими камнями, я вспомнила о том, что мастер никогда не боялся естественной смерти: он утверждал, что законы природы всегда гуманнее законов войны.

Сжимая в руках скомканный берет, у самого края могилы горячо и сбивчиво говорил Рошфор. По его застывшему лицу катились слезы. «Человеческий век короток, но искусство вечно. Покойтесь с миром, Монтравель, вас будут помнить», – произнес он под конец и зачерпнул рукой горсть земли. Где-то вдалеке ударил колокол, и, как по сигналу, двое стоявших в сторонке молодцов принялись работать лопатами.

Сухие комья застучали по крышке гроба, и в такт этой дробной музыке зачирикали в ветвях беспечные птахи. Я вслушивалась в прощальную мелодию и пыталась вдохнуть: воздуха в саду стало меньше.

Через несколько дней после похорон, наведя порядок в его личных вещах, я уехала в Париж. Оставаться одной в доме было невыносимо, кроме того, нужно было передать документы жене мастера – они все еще состояли в браке, хотя уже очень давно жили по отдельности.

В Кольюр я вернулась спустя лишь две недели.

Проходя по пружинящей от сосновых иголок дорожке к дому, вдруг заметила, что дверь в мастерскую приоткрыта. Простояв несколько секунд на пороге, заставила себя войти.

Студия была пуста. Исчезли последние, написанные за зиму пейзажи, эскизы, кое-какие книги, включая Вергилия. Пропали и бумаги, лежавшие в колченогом, заляпанном краской бюро. В углу, где стояла «Итея», белело лишь размытое гипсовое пятно… и валялся ржавый мастерок…

Со слов настороженных соседей, которые открыли мне неохотно, воскресной ночью их разбудил шум подъехавшего грузовика. По очертаниям в нем легко угадывался крытый военный «Опель-Блитц», какими была наводнена оккупированная Франция. Из него вышла группа мужчин и беззвучно исчезла в доме. Вскоре они вынесли оттуда какой-то массивный ящик и погрузили его в машину. Человек, шедший последним с несколькими свертками, аккуратно прикрыл калитку и произнес вполголоса: «Seid ihr fertig? Wir gehen!»[37], а потом вдруг понес околесицу про каких-то мучеников и игры в мяч…

Вот и все, что мне удалось выяснить.

Выйдя от соседей на улицу под истеричное гавканье растревоженных деревенских псов, я впервые за эти дни заплакала. Отчаяние и сожаление выходили из меня толчками, разрывая нутро, словно открылся какой-то защитный клапан, и потеря только сейчас приобрела настоящий масштаб. Я прижалась лбом к ограде дома, в котором прожила столько лет и, как загульный пропойца, что-то выхаркивала из себя, выдавливала, выкорчевывала, пока не поняла, что избавиться от этих чувств невозможно…

В агонии утраты, Яков, случается вдруг короткая вспышка, когда неожиданно видишь себя со стороны глазами ушедшего.

И вот после этой невольной встречи с собой невыносимо трудно жить».

XXVII

Погром

С Лионского вокзала, не заезжая домой, она отправилась в университет – Кубертен перед защитой курсовых спуску никому не давал, злить его не стоило. Но даже под суровым взглядом «профа» сосредоточиться на предмете у Оливии не получалось: мысли были заняты историей Доры, которая за время поездки развернулась перед ней во всей полноте.

После смерти мастера и исчезновения «Итеи» она включила в свой дневник еще многие эпизоды. Но заметки стали отрывочными: в отстраненной хронологической манере Дора описывала возвращение в освобожденный Париж, тяжелую болезнь отца, свое третье замужество…

Затем следовал рассказ о том, как по крупицам она начала возвращать работы, которые мастер отдавал за бесценок во время войны. И о том, как, продав дом мужа в Дижоне и поселившись в крохотной квартирке возле Люксембургского сада, она стала, комната за комнатой, выкупать соседские каморки, чтобы однажды обустроить в этом здании галерею Монтравеля.

Описывала она и то, как ее, уже признанного французского искусствоведа, «для укрепления культурных связей между двумя странами» впервые пригласили в СССР. Для Доры это событие стало настоящим подарком: возвращение на Родину позволяло ей вновь заняться поисками Якова. Однако множественные запросы в компетентные органы ни к чему не привели…

Она не отчаивалась: рыла носом землю до тех пор, пока эта настойчивость не показалась кому-то подозрительной и ей не отказали в праве на въезд в Страну Советов.

Многие из этих фактов Оливия уже знала со слов Волошина и из биографических очерков, которыми был наводнен Интернет.

Между последними листами тетради, исписанными округлым, как японский бисер, почерком, обнаружился тусклый измятый листок с отметкой отдела актов гражданского состояния города Одессы. Взяв его бережно в руки – казалось, документ вот-вот распадется на части от старости, – Оливия поняла: ради этой бумажки Волошин и затеял свой «эпистолярный квест»…

– Илиади, а вот ваша работа мне понравилась: впечатляющая степень детализации и высокопробный материал. И как вам только удалось пробиться к коллекционеру такого масштаба… Однако нужно еще потрудиться над заключением, подойдите ко мне после лекции, – благосклонно пробасил Кубертен, оглаживая свой бутылочно-зеленый галстук.

После продолжительного и нудного обсуждения выводов с преподавателем Оливия вышла в университетский двор. В сумке, источая кисловатый запах майонеза, болтался купленный на вокзале сэндвич. Выбросив целлофановую обертку и пристроившись на траве под деревом, она с жадностью впилась в его липковатую сочную плоть.

– Илиади! Ну, ты бы хоть позвонила!

Оливия обернулась на знакомый голос и увидела перед собой длинные костистые ноги в модных кедах. Они исчезали под короткой джинсовой юбкой, в которую была заправлена знакомая футболка с изображением Путина.

– Ой, Габи, прости, но здесь такое закрутилось… Я и сама не представляла, во что ввязываюсь.

Габи опустилась на траву рядом с ней.

– Вот и рассказала бы подруге…

– Я и Родиону-то не успеваю рассказать – ночным поездом приехала из Кольюра, дома еще не была.

– Ну, твой Лаврофф в эту историю гораздо меньше вложился, чем я, – парировала Габи. – Хотя, конечно, ради него ты все и затеяла – пытаешься произвести впечатление…

Оливия насупилась.

– Дело не в этом! Как тебе объяснить… с тех пор как мы начали жить вместе, я словно бы перестала существовать сама по себе. Превратилась в маленькую приставку к его большому имени. Мне просто необходимо себя отыскать, Габи… пускай и путем ошибок.

– А уже были ошибки?

– Пока не знаю… Вот, взгляни лучше.

Оливия протянула подруге тетрадь.

Бегло ее пролистав, Габи вскинула на нее свои озорные глаза, в которых отражалась смесь изумления с восторгом:

– Илиади, неужели… это Дорины дневники?

– Да. Я их нашла.

– А ну, рассказывай!

Габи умела замечательно слушать. Она не перебивала, однако по ее подвижному, эмоциональному лицу было видно, как искренне она проживает историю: по нему то скользили солнечные зайчики восхищения, то проносились хмурые тени сомнения, то едва уловимо, в самых уголках губ, залегали складки печали.

– Вот это жизнь, Илиади! Ки-но-ро-ман! – выдохнула она под конец. – И чем же все кончилось?

– Большими деньгами, – грустно усмехнулась Оливия.

Брови Габи взлетели вверх, как потревоженные выстрелом чайки.

– Большими деньгами, которые теперь получит Волошин.

Оливия отыскала нужное место в тетради и положила ее перед подругой.

– Сумеешь прочитать?

Габи вполне сносно владела русским, который взялась учить еще в колледже – в качестве обязательного третьего языка. Испанский казался ей тогда слишком банальным, немецкий – слишком требовательным, а китайский – совершенно чуждым…

Русский преподавал месье Трубникофф, вежливый старичок с клиновидной чеховской бородкой, который, поговаривали, носил княжеский титул. В силу деликатного характера голоса на учащихся он никогда не повышал, в синтаксис избыточно не углублялся, однако в старших классах заставлял своих учеников читать произведения русских классиков, что приоткрыло перед Габи, как она утверждала, «чертоги загадочной славянской души»…

Достав сигарету и сделав пару жадных затяжек, она уткнулась в рукопись.

«Я много раз себя спрашивала: для чего я все это пишу? Увидишь ли ты когда-нибудь мои письма, Яков, прочтешь ли? Да и будет ли для тебя иметь значение история семьи, с которой ты был разлучен с самых ранних лет?

Я всегда верила, что мы встретимся, и не оставляла попыток тебя отыскать даже тогда, когда получила запрет на въезд. Та же упрямая надежда найти тебя и все объяснить заставляла меня бороться, когда врачи вынесли свой вердикт: мое сердце стало плохо справляться с нагрузкой. Нужна операция».

– Как патетично, – скривилась Габи, которая всеми силами маскировала собственную сентиментальность под маской цинизма. – Но Дора Валери ведь умерла не так давно, верно? Лет десять назад?

– Да, еще сравнительно молодой она пережила несколько операций на сердце, но ушла уже в очень преклонном возрасте – от естественных причин.

Почесав задумчиво за ухом, Габи вновь принялась за трудное чтение.

«Завтра у меня – ответственный день. Хирург говорит, что после такого вмешательства восстановление происходит сравнительно быстро, не стоит волноваться. Но на душе какая-то смутная тоска – наверное, дело в надвигающейся грозе. За окном больничной палаты сгустился сумрак, сверкают скальпели молний, протыкая набрякшую тучную плоть. Такие же страшные грозы сотрясали Одессу в тот памятный 1919 год…

С зимы власть в городе менялась каждый месяц: на смену оголтелой банде Петлюры пришли французские интервенты, а за ними – Добровольческая армия. В городе процветало насилие, грабежи, совершались жестокие и безнаказанные расправы над евреями.

В конце апреля, когда в Одессу вошли красные войска, родители, опасаясь новых беспорядков, отправили меня вместе с семьей подруги, Сони, в приморский дачный поселок – на Большой Фонтан. Сонин отец, Лев Иосифович Тальберг, заведовал типографией при Одесском театре оперы и балета и дружил с папой уже не первый десяток лет.

Большой Фонтан оказался чудесным курортным поселком, состоявшим в основном из дач, которые сдавались внаем на все лето. Мы заняли окраинный домик с мезонином и просторной верандой, обращенной в дикий, буйно разросшийся сад. В его дощатой ограде за кустами жимолости была прорезана потайная калитка – за ней бушевала цветами и травами раздольная степь. По утрам, тайком от взрослых, мы выбирались из дома и сквозь истомную рассветную тишину бежали по пыльной тропинке к морю…

Мне тогда только исполнилось шестнадцать. Моя беспечная жизнь густела на глазах, оформлялась в предвкушение чего-то волнующего, острого, бередящего…

Оно навалилось разом: однажды в полдень я вернулась в дом за пляжным полотенцем и, проходя мимо закрытых дверей гостиной, замерла. Оттуда сквозь тонкие просветы щелей струилась переливчатая фортепианная музыка.

– Дебюсси, Герман, вам хорошо удается. А ведь «Бергамасская сюита» – непростое упражнение! Чуть доработаете прелюдию, и устроим для вас прослушивание… Я поговорю с мужем, у него есть связи в консерватории, – произнесла одобрительным тоном мама Сони, дававшая частные уроки молодым одесским дарованиям.

Дверь распахнулась – в переменчивом свете цветных оконных витражей показался высокий юноша. Он стоял вполоборота, что-то отвечая, но слов мне было не разобрать: сердце вдруг стало гнать кровь тугими неровными толчками, отдававшимися гулом в голове. Словно в замедленном кино, юноша повернулся, наконец, ко мне лицом… и детство мое закончилось.

Герман был на год старше меня. Отец его служил переплетчиком в типографии, которой заправлял Лев Тальберг. У него был настоящий музыкальный дар – так по крайней мере утверждала Сонина мама. И, хотя родители не сильно-то одобряли увлечения сына музыкой, они все же разрешили ему поступать в музыкальное училище, недавно переименованное в Одесскую консерваторию. Весь прошлый год Герман наведывался к Тальбергам в Заветный переулок, а когда те переехали на лето в пригород, стал отмечаться там каждые выходные.

Большой Фонтан сотрясали грозы – весна в этих краях была бурной и скороспелой. От резкого, как удары нагайки, мутного дождевого потока мы прятались на веранде. Заметив наше обоюдное влечение, Соня под разными предлогами то и дело исчезала в доме… А мы с Германом разговаривали – как разговаривают люди, мгновенно осознавшие взаимную принадлежность: без вводных слов и эпитетов, короткими, пылкими и отрывистыми репликами.

В городе тем временем бушевали кумачовые беспорядки, и добираться в поселок стало сложнее. Теперь, приезжая, Герман часто оставался на ночлег – во флигельке была свободная комната. Ни о чем не сговариваясь и не принимая никаких осмысленных решений, мы продолжили наш диалог в постели – с той жаркой преступной безоглядностью, на которую способны лишь очень молодые и незрелые люди…

Едва разгоревшаяся ранняя любовь погасла душной майской ночью – так угасает жизнь от случайного выстрела…

Я проснулась первой от смутного шума и тревожного яркого света – в черном квадрате окна полыхало зарево огня. Из-за садовой ограды раздавались женские крики, детский плач, лязганье винтовок и испуганное ржание коней. Растолкав Германа, я поспешно натянула одежду и бросилась было к выходу, но оказалось поздно…

Дверь флигеля распахнулась. На пороге стоял молодой красноармеец с обветренным крестьянским лицом. За ним, стуча кирзовыми сапогами, выросли двое других. Сунув револьвер за пояс, молодой произнес, вглядевшись в еще заспанное германово лицо:

– Тю, товарыш Мухин, та це ж Герка… як добре у жидив заховався…

Отодвинув его в сторону, вперед вышел красноармеец постарше. Обшарив меня наглыми глазами, спросил, оглаживая пшеничные усы:

– А что, Гера, хорошо тут музыке учат? Может, и мне на пианине с твоей жидовочкой сыграть?..

Герман вздрогнул, но промолчал, облизнув пересохшие губы. На его мучнистом лице проступила испарина.

– Давай, надевай портки, да греби отсюда подобру-поздорову, племянничек, пока на штык не нарвался, – приказал усатый брезгливо. – Перед матерью твоей отвечать потом не хочется, что, мол, не уберег сосунка…

Путаясь в штанинах, Герман подался к двери, и, стукнувшись о притолоку, вывалился в ночь.

На меня он даже не обернулся…

– А хороша ягодка, – тут же осклабился третий погромщик, обдав меня запахом гнилого перегара. – Может, того… на троих расстелим?

– Делом займись! – прикрикнул на него Мухин. – Успеешь еще…

Стальное лезвие его винтовки больно ткнуло меня в спину, подгоняя к выходу. Рубашка тут же пропиталась кровью и прилипла к рассеченной саднящей коже.

Наш сад за это время изменился до неузнаваемости. Везде валялись обломки мебели, летали гусиные перья от разорванных подушек, под ногами чавкала раскисшая после дождя земля вперемешку с осколками стекол. Пахло разлитым керосином и густым человеческим страхом. Возле беседки лежали какие-то вещи, увязанные в содранные с кроватей простыни, и чернел одинокий мужской сапог.

Рядом в неестественной изломанной позе валялась большая тряпичная кукла. Широко распахнутыми неподвижными глазами она смотрела в беззвездное небо. У куклы было кроткое Сонино лицо, а на голой груди, под самым сердцем, распахнул пульсирующий зев кровавый цветок…

– Товарищ Мухин! – окликнул кто-то усатого сквозь высаженное стекло гостиной. – Исподнее с мертвой бабы снять?

– Сворачивайтесь там! На все про все – пять минут!

Вдруг в доме грохнули выстрелы, вслед за ними раздалась забористая мужицкая брань. Мухин сорвался с места и метнулся внутрь. Не разбирая пути, я бросилась к кусту жимолости, за которым скрывалась наша с Соней потайная калитка.

Над окропленной алыми маками степью восходило дрожащее солнце. Я неслась, задыхаясь, по этому щедрому цветущему полю в сторону моря, пока не споткнулась обо что-то мягкое и не полетела кубарем вперед…

Отерев грязь с лица, огляделась и обмерла.

Слева и справа, сквозь высокую траву проступали курганы изуродованных тел. Изрешеченные пулями, изрубленные шашками, исколотые штыками – полураздетые мужчины, женщины, дети…

А сзади, на окраине поселка, в багряных языках огня стояло дьявольское войско. От конницы отделились несколько всадников и поскакали по степи, добивая точными ударами тех, кто еще стонал и шевелился. Я лежала на земле ничком, привалившись к какой-то растрепанной, уже коченеющей старухе с чудовищным месивом вместо лица, и прислушивалась к приближающемуся гулу копыт. Обдав духом едкого конского пота, красный всадник пронесся мимо: в эту секунду я и сама поверила, что мертва…[38]»

Габи отложила рукопись.

– Все, больше не осилю, – вид у нее был обескураженный. – Дальше рассказывай сама…

– А дальше все объяснимо: через девять месяцев родился Яков. Розентали, спасая репутацию несовершеннолетней Доры, отдали его на воспитание своей старшей замужней дочери, пообещав, что как только они обустроятся во Франции, Дора сможет ребенка забрать.

– Погоди-ка… Выходит, Ной Волошин…

– Ее внук и прямой наследник. Я с самого начала чувствовала: что-то здесь нечисто. Но он, как паук, опутал меня сетями своей душещипательной семейной истории, а потом еще и припугнул. Думаю, он не столько на меня в этом деле полагался, сколько на Родиона: надеялся, что тот станет мне помогать, и все срастется.

– А вот здесь он просчитался, – Габи сверкнула удовлетворенной улыбкой. – Ты справилась с этим сама и утерла нос им обоим! И как теперь планируешь поступить?

– Как? Отдать Волошину дневники.

– Ты очумела, Илиади? Сделаешь этому интригану такой подарок?

– Нет. Мы с ним совершим взаимовыгодный обмен.

– Оливия, – Габи, кажется, впервые назвала ее по имени, – что ты там такое затеяла?..

Оливия ответила молчанием: эпизод с компроматом, обещанным в обмен на эту тетрадь, она предпочла от подруги утаить.

Собирая вещи, разбросанные по траве, Оливия нетерпеливо поглядывала на часы: ей так хотелось попасть поскорее домой после изматывающей и долгой поездки…

XXVIII

Обмен

Открыв дверь своим ключом, Оливия тут же увидела широкую спину Саломеи: стоя перед висящей в прихожей картиной, та чистила золоченый багет старой зубной щеткой, что-то экспрессивно напевая.

– Здравствуйте, Саломея. Давно не виделись – все в какой-то беготне да разъездах!

Оливия скинула кроссовки и прислушалась – похоже, Родиона дома не было.

Саломея отложила щетку и, вытащив из уха пластиковую запятую, из которой доносился дробный французский рэп, принялась делиться новостями: в эти выходные ограбили квартиру на втором этаже, а соседи сверху приобрели пианино и дают теперь всему дому бесплатные концерты…

– Спасу от этих до-ми-солей нет! Но Ларри мне наушники подарил беспроводные, так у меня теперь свой аккомпанемент, – и Саломея принялась было вновь скрести багет, но вдруг встрепенулась:

– А, совсем забыла: месье Лаврофф сегодня на телевидении! У них там запись новой программы. Он вам пытался дозвониться… Сказал, вернется поздно.

Оливия взглянула на телефон: пять пропущенных звонков и два сообщения – она отключила звуковой сигнал на время лекции и совсем об этом забыла.

«Иви, любимая, убегаю на съемку. Намерен сегодня обсуждать название с программным директором: их «Анатомия разоблачений» – это просто пародия… До вечера!»

Но вечером увидеться не удалось. Приняв горячую ванну, натянув рубашку и толстые носки, Оливия прилегла с книгой на постель, да так и заснула. Как вернулся домой Родион, она не слышала.

Будить ее он не стал – просто присел на край кровати, всматриваясь в ее лицо: беззащитный излом брови, пульсирующую тень в височной ямке, спутанную прядь волос, по-детски торчащую из-за маленького округлого уха…

Сквозь назойливый городской шум – шелест шин, автомобильные гудки, стук каблуков по тротуару, всплески смеха – он отчетливо улавливал ритм ее дыхания. И понимал, что в этом слабом умиротворяющем звуке сосредоточена вся его жизнь…

Утро следующего дня было суетливым: в девять часов начинался семинар, и Оливия, не приготовившая с вечера необходимых книг и тетрадей, еле успела собраться. Кое-как натянув широкие брюки и асимметричную белую рубашку, она выскочила из дома, горько сожалея, что не успела даже выпить кофе – голова напоминала огненный пульсирующий шар, будто и не было этих двенадцати часов живительного сна…

Зато автобус не подвел: он подошел к остановке практически сразу, распахнув с астматическим присвистом прозрачные двери. Заняв место «на колесе», она сунула руку в сумку, чтобы еще раз себя проверить – к счастью, дневник Доры был на месте.

Сегодня у нее была назначена долгожданная встреча с Волошиным.

Камерный музей, где он должен был ее дожидаться, находился в западной части сада Тюильри. Когда-то здесь размещалась королевская оранжерея, а теперь все здание занимала картинная галерея.

Экспозиции менялись часто, неизменным оставался лишь панорамный зал Клода Моне, опоясанный полихромной лентой его знаменитых «Кувшинок».

Прислушиваясь к гулкому эху своих шагов, Оливия подумала, что Волошин, как всегда, все хорошо продумал. Галерея только открылась и, похоже, они были первыми ее посетителями: и поговорить спокойно можно, и искусством «надышаться». Правда, сейчас это эстетство уже не столько ее очаровывало, сколько раздражало. Ведь оказалось, что любовь коллекционера к прекрасному была лишь отголоском его страсти к деньгам…

Войдя в зал, она сразу его увидела. Волошин сидел на вытянутой скамье, стоявшей посередине выставочного пространства. Он молча созерцал, как насыщенный кобальт воды на полотнах Моне переплавляется в эфемерно-розовую цветочную рябь…

– А ведь был момент, когда говорили, что «Кувшинки» – самая неудачная работа гения, теряющего зрение. Моне от отчаяния чуть их не уничтожил… А теперь они считаются шедевром. Вы только посмотрите на эту палитру! – принялся рассуждать Волошин, боковым зрением заметив ее приближение.

– Здравствуйте, Ной Яковлевич. Если честно, у меня сегодня совсем мало времени. Давайте сразу перейдем к делу, – отчеканила она твердым голосом.

– К делу так к делу… Вы сильно повзрослели за эти месяцы, моя дорогая Оливия! Я вижу в этом и свою заслугу.

Не отреагировав на его пассаж, она достала тетрадь Доры, но не спешила ее отдавать.

– Вот то, что вы искали. Возможно, были и более поздние записи, но их местонахождение мне выяснить не удалось.

– Вы все прочли, верно? – он взглянул на нее колючими глазами, мгновенно скинув с лица улыбку.

– Естественно.

– И что вас больше всего в этой истории… ммм… тронуло?

– Тот факт, что вы мне морочили голову трагической семейной мелодрамой. А все дело было в наследстве – вы ведь уже знали, что Дора приходится вам не теткой, а бабушкой…

– Вы все верно поняли, Оливия, – Волошин был невозмутим. – Сначала у меня были лишь догадки и косвенные подтверждения нашего родства: я сделал несколько запросов в Госархив Одесской области. В нем, представьте себе, сохранились метрические книги еще с восемнадцатого века… Правда, там нужной информации не нашлось – хранилище сильно пострадало во время войны, часть документов сгорела. Но обнаружились все же переписные листы за двадцатый год, содержавшие информацию о происхождении отца… А перед прошлым Рождеством я купил у Рувэ часть дневников Доры. И подумал, что где-то скрывается их продолжение, которое может подтвердить или опровергнуть мою родословную.

– Что ж, вы не ошиблись, господин Волошин, – Оливия достала из тетради выцветший листок и протянула его коллекционеру. – Вот свидетельство о рождении Якова. Имя его матери – Дора Розенталь. А от отца только прочерк остался… Вы сами потом прочтете.

– Ну, а что еще любопытного пишет моя выдающаяся бабушка? – поинтересовался он, хищно поглядывая на тетрадь в руках Оливии.

– Там целая жизнь… И ее, и Монтравеля.

– Что ж, я ваш должник, Оливия. – Волошин открыл портфель и вытащил оттуда большой плотный конверт. – Вот оригиналы для господина Лаврова. Надеюсь, ему удастся изобличить этого афериста…

Оливия просмотрела документы – все было на месте.

– Скажите, Ной Яковлевич… А почему вы вообще решились доверить мне поиски дневников? Вы могли бы обратиться в детективное агентство или подрядить того же Рувэ… Ведь это он продал вам первую часть записок.

– Для профессионального детектива такое задание показалось бы трудновыполнимым – у меня не было никаких вводных: фактически ищи то – не знаю что. А Рувэ мне в этой просьбе отказал… Первая часть дневников попала к нему случайно: их ему отдали «в нагрузку» к нескольким картинам Монтравеля какие-то обнищавшие фабриканты. И Рувэ тут же сплавил весь набор мне. А для поиска продолжения ему пришлось бы привлекать профессионала, который бы, к тому же, хорошо владел русским… В общем, он решил, что дело того не стоит.

В голосе Волошина Оливия уловила нотки раздражения – похоже, этот пренебрежительный отказ стал последним и решающим пунктом в списке претензий коллекционера к арт-дилеру. Параллельно вскрылись «теневые игры» Рувэ за спиной Раевского – и судьба дельца была предрешена.

– А в январе, – продолжил он, – мне неожиданно написал господин Лавров. Представившись, он так убедительно попросил дать вам интервью, что я подумал – отчего бы не рискнуть. Даже если бы вы не сумели справиться с поисками записок сами, оставался шанс, что Лавров окажет вам поддержку. Просить его об этом напрямую я не стал: не того масштаба проект, чтобы предлагать его известному инвестигейтору. Словом, я решил подойти к этому вопросу… опосредованно.

Оливии показалось, что ей дали пощечину.

В голове навязчиво фонило, а в груди, как в силках, что-то трепыхалось и рвалось…

Заметив ее состояние, Волошин осекся:

– Похоже, я вас огорчил… Но, посудите сами, Оливия, вы же еще студентка! Не мог же я рассчитывать, что вы откопаете бумаги Доры без посторонней помощи! Предлагать дело вашему спутнику смысла не имело: он ведь не частный детектив, чтобы на заказ работать. В общем, это был чистой воды оппортунизм… Однако именно благодаря вам, – он сделал упор на последнее слово, – мой план сработал!

Оливия смотрела перед собой неподвижными глазами.

Выходит, Родион ее обманул… Без его тайного вмешательства интервью бы не состоялось. Видя, как она переживает, что ее попытка установить контакт с русским коллекционером ни к чему не привела, он написал Волошину сам. Подарил ей авантюру, как дарят желанную игрушку капризному ребенку, совершенно наплевав на то, что это была ее идея, ее самостоятельный проект! И ткнул ее носом в очевидное: она навсегда останется маленькой приставкой к его большому имени…

Оливия молча положила тетрадь на скамью рядом с коллекционером и поднялась.

– Мне пора, Ной Яковлевич. Уверена, скоро о вас заговорят как о владельце уникального собрания работ Октава Монтравеля.

– Еще как заговорят! Имя скульптора сегодня несправедливо забыто. Но при правильной подаче из истории Доры можно сделать громкий медийный проект. Вы только представьте: русская революция, Гражданская война, побег в Париж, встреча с мастером… Тщетные поиски сына, канувшего в водоворот репрессий… А потом Вторая мировая, Сопротивление, таинственно исчезнувший шедевр… И вдруг, – в возбуждении он принялся мерить зал шагами, нервно жестикулируя, – уже в новом столетии единственный внук Доры, объявившийся в России, являет миру коллекцию творений великого француза, которую собирал всю жизнь… По-моему, бомба!

– Несомненно. Но в первую очередь потому, что спрос на работы мастера тут же взлетит.

Волошин помолчал, а затем произнес:

– Вы мне сразу понравились, Оливия. В вас чувствуется ум, сила характера и в то же время присутствует душевная уязвимость. Такой же была моя бабка, Дора. Вот, возьмите… Он протянул ей листок.

Это была практически точная копия наброска, который ей подарил Родион.

– Откуда у вас это?

– Даже и не вспомню, у кого я его купил. Такая мелочь… Монтравель делал сотни рисунков прежде, чем приступать к работе над скульптурой – он называл их «состояния». В тяжелые времена этими «состояниями» он расплачивался – неудивительно, что они расползлись по всему свету. Оставьте эскиз себе – в память о нашем знакомстве.

Спорить Оливии не хотелось. Они сунула листок в сумку и направилась к выходу.

– Подождите! – окликнул ее коллекционер в последнюю секунду. – А об исчезновении «Итеи» ничего нового, случайно, не выяснилось?

XXIX

Наводка

– Возьмите розы. Это беспроигрышный вариант: мы закупаем их в единственной теплице под Парижем, где пока еще выращивают «Принс Жардинье». Вы только посмотрите, какой нежный жемчужный отлив лепестков, какое эфемерное изящество! Между прочим, в России этот сорт носит еще более поэтическое название – «Александр Пушки́н». Может, знаете такого литератора?

Продавец пододвинул к Родиону ведро с цветами и полез за оберточной бумагой, посчитав, что его убедительная речь должна подтолкнуть клиента к покупке.

– Соберите-ка мне лучше ассорти из тюльпанов – красных, белых и вот тех, чернильных… И перевяжите их лентой, целлофана не нужно, – разочаровал его Родион.

Пожав плечами, продавец выполнил его просьбу и переключился на другого покупателя – старичка с окрашенными в благородный каштан волосами, который уже десять минут изучал ассортимент магазина.

– Позвольте предложить вам роскошные розы, месье. «Принс Жардинье» – это вечная классика. А аромат, а плотность бутонов?! У роз, конечно, есть шипы, но и у правды они есть! Вот приведу вам один случай…

Родион поспешно вышел из лавки, ошалев от болтливости торговца, который располагал, по всей видимости, неограниченным запасом историй на любой вкус.

Оливия была равнодушна к розам. Но цветам всегда радовалась, и Родион частенько покупал их в дом безо всякого повода. Иногда он поручал Саломее зайти на рынок, где можно было отыскать чего-нибудь посвежее, всякий раз удивляясь эксцентричному выбору горничной.

Взлетев на поскрипывающем, как фасадная люлька, лифте на пятый этаж, он вышел на лестничную площадку и насторожился: из квартиры не доносилось ни звуков, ни привычного аромата готовящейся еды, хотя время было застольное…

Поспешно провернув ключ в замочной скважине, вошел.

Никого.

– Саломея заболела, – раздался откуда-то бесцветный голос Оливии. – А я решила ничего не готовить – закажем суши.

Суши? Она же их на дух не переносит…

Не снимая обуви, Родион прошел в гостиную.

Оливия сидела на диване, уставившись в пустой и холодный камин, будто бы любуясь воображаемым танцем пламени. Почувствовав неладное, Родион опустился рядом, отложив цветы в сторону: похоже, они в этот раз были лишними.

– Оригиналы по делу Рувэ я оставила на твоем столе.

Родион оторопел – когда она успела их раздобыть? Он как раз собирался вернуться к этому разговору…

– Я встречалась сегодня с Волошиным.

– Иви, – осторожно начал Родион, – в последнее время ты так от меня отдалилась… Мы не виделись три дня, а я даже не знаю, как ты съездила в Кольюр. И вот теперь это досье на столе… прямо как по волшебству.

– Но ты же мне тоже не все рассказываешь, – она вдруг повернулась к нему, сверкнув глазами. – Впрочем, неважно.

Ничего не понимая, Родион снял трубку, заказал доставку еды и разлил по бокалам прохладное белое вино – внутри все кипело. Однако опыт подсказывал, что задавать вопросы и выяснять прямо сейчас причину внезапной, ничем не обоснованной обиды не нужно.

– Если честно, документы подоспели очень вовремя – за эти дни кое-что произошло…

И он рассказал ей о своей встрече с Рувэ и о запланированном обмене скабрезных фотографий арт-дилера, не представлявших для расследования особенного значения, на сведения об организованной коррупции.

– Так что теперь я смогу отдать ему снимки, а остальные материалы Волошина присовокуплю к делу. Эти картинки свидетельствуют лишь о том, что функционеры участвовали в оргиях Рувэ, но не более. Я уже собрал достаточно серьезных свидетельств, чтобы обойтись и без них. Так что такого рода иллюстрациями можно спокойно пожертвовать… Как считаешь? Он выжидательно перевел на Оливию взгляд, надеясь уловить хоть какую-то реакцию – втянуть ее в разговор, расшевелить, разморозить.

Она сделала глоток вина, пытаясь ослабить узел обиды, стянувший нутро. И ничего не ответила. Ну, что тут скажешь, как объяснишь?! Насильное причинение любви, как и чрезмерная опека, – заведомо проигрышная стратегия, когда дело касается близкого человека…

– А дневники Доры? Тебе удалось о них что-нибудь выяснить? – Родион решил сменить тактику, задав ей прямолинейный вопрос.

– Они в Кольюре.

– Волошин, наверное, несказанно рад… Теперь ему нужно будет как-то их заполучить. Они хранятся в доме-музее мастера?

Оливия замешкалась.

– Да… в библиотеке.

– Непонятно, как Волошин вытащит их оттуда? Но это уже его дело – ты и так ему очень помогла.

Оливия грустно кивнула: да, помогла…

И ему, и тебе.

– Ну, а об исчезновении «Итеи» в записках что-нибудь говорится?

– Совсем немногое. Но дальнейшими изысканиями Ной Яковлевич пусть занимается сам, – Оливия резко встала и подошла к окну. – Достаточно того, что я распутала его семейную историю и теперь он получит огромное наследство.

– Значит, Волошин все же оказался близким родственником Доры… Что ж, теперь ему придется пободаться с семейством Люпенов в международном суде – просто так они ничего не отдадут.

– Думаю, он свое получит: в настойчивости ему не откажешь. У Волошина достаточно средств, чтобы оплатить услуги самых лучших юристов. Вот увидишь, этот комбинатор еще и «Итею» отыщет: украсит ею свой подмосковный «Версаль»! А чуть погодя, продаст на аукционе – когда объект вырастет в цене.

Родион подошел к ней сзади, уткнулся в пушистый затылок – пахло медовым, облепихово-золотым, таким родным…

– Если только кто-нибудь не обнаружит «Итею» раньше его.

Он почувствовал, как Оливия замерла на мгновение.

– Семьдесят пять лет о ней ничего не было известно. Кому такое под силу…

– Нам.

Она обернулась, тут же наткнувшись на его жесткие, жадные губы.

– Ты о чем? Все играешь со мной, как с котенком…

– Иви, – он обнял ее, словно убаюкивая, – я вижу, что ты на меня за что-то злишься. Могу даже догадаться, по какой причине… Я, наверное, не должен был лезть в это дело, но мне просто хотелось тебе помочь. Пойми, я не свидетеля собственного успеха в тебе вижу, а состоявшуюся сильную личность. Но ведь даже самым сильным из нас бывает нужна поддержка… Просто научись ее от меня принимать!

Повисла пауза: Оливия не любила выяснять отношения. А Родиону и подавно не хотелось форсировать неловкую ситуацию, поэтому он предпочел сменить тему:

– На днях Рувэ, воодушевленный моими обещаниями отдать ему компрометирующие фотографии, случайно проболтался об одном любопытном эпизоде. Он имеет прямое отношение к нашему делу…

– Давай, выкладывай, – Оливия забралась обратно на диван, поджав под себя ноги, и протянула руку к бокалу – настроение ее понемногу улучшалось. – Что там за история?

Родион устроился рядом, откинувшись на покатую спинку и сомкнув руки на затылке.

В окно затекал бледный молочный свет луны, разбавляя крепкую заварку наваливающейся ночи…

Вдруг задребезжал дверной звонок – наконец-то привезли еду. Расплатившись с курьером, Родион расставил закуски на журнальном столике и, отправив в рот ломтик копченого лосося, принялся рассказывать:

– Некоторое время назад Рувэ, делая ревизию своих художественных хранилищ, обнаружил, что в одном из боксов находятся ценности, за хранение которых давно не вносилась плата. Он изучил документы и выяснил, что их владелец – обедневший греческий фабрикант, владевший когда-то доходным текстильным производством. Рувэ попытался с ним связаться, и оказалось, что предприниматель скончался, а его преемники еще не успели разобраться с наследственными бумагами и даже не подозревали о существовании предметов искусства, спрятанных в беспошлинном бункере на Кипре.

– Эти потайные склады Рувэ смахивают на пещеру Али-Бабы, – усмехнулась Оливия.

– Вот именно! Но слушай дальше… Рувэ проверил инвентаризационные описи: несколько картин малоизвестных художников «парижской школы», парочка поздних «голландцев», большое собрание редких книжных изданий и два пейзажа, принадлежавших руке Октава Монтравеля. Делец тут же смекнул, что на последние у него найдется верный покупатель и предложил сделку Волошину. Сумма оказалась не слишком значительной – это были поздние работы мастера, которые он написал в Кольюре во время войны. По оценке экспертов, большой художественной ценности они не представляли. Однако затем выяснилось одно обстоятельство: пейзажи входили в список предметов, которые таинственно исчезли из дома Монтравеля сразу после его смерти. Вместе с ними увели и «Итею».

– Волошин действительно упоминал, что совсем недавно выкупил у арт-дилера какие-то полотна, а в нагрузку к ним получил Дорины дневники, о которых на тот момент никто и не знал. Похоже, твой Рувэ не врет.

– Да, звучит весьма правдоподобно, – согласился Родион. – Ирина Вербицкая, его бывшая переводчица, рассказывала о прошлогодних визитах Волошина в Ниццу. С ее слов, тот собирался приобрести у арт-дилера некие «картины и мемуары». Так что все действительно сходится.

– Непонятно только, каким образом они вообще попали в Грецию… Я была уверена, что организатором похищения ценностей Монтравеля был баварец Удо Вебер. Ведь именно ему была обещана «Итея»! А заодно с ней Вебер мог прихватить и парочку полотен.

– Вполне возможно, но ведь подтверждений этой версии у нас нет.

Оливия слегка качнула головой, выражая неуверенность.

– Дело в том, что в одной из своих заметок Дора описывает, как нацистский грузовик под покровом темноты вывозил массивные ящики из дома мастера через несколько дней после его гибели. Она узнала об этом от соседей.

Родион задумался.

Похищение предметов искусства во время оккупации происходило повсеместно. В Париже, недалеко от Лувра, у нацистов был свой «перевалочный пункт», куда прибывали шедевры со всей страны. Веберу ничего не стоило организовать кражу работ из мастерской Монтравеля и их доставку в столицу.

– Жаль, я не могу прочитать этот фрагмент дневников – вдруг там была какая-то зацепка.

– Почему же не можешь, – Оливия достала смартфон. – Я сделала снимки нескольких страниц для Волошина. Почитай…

Родион взглянул на нее испытующе, но лишних вопросов задавать не стал. Вместо этого, ловким движением нацепив на нос очки, он уставился на экран.

– Как интересно, – пробормотал он, прокручивая вверх-вниз рассказ Доры об исчезновении статуи. – Значит, нацистский «Опель-Блитц», какие-то «мученики» и «игры в мяч»… А ведь это, Иви, прямая наводка!

ХХХ

След

Вечер выдался непроглядно черным – над Парижем сгустились тучи. Силуэты зданий, мостов, фонарей, монументальных обелисков набухли и выпятились, как на тактильной голограмме, придавая городу драматический вид. Паркий воздух был наполнен множеством звуков: рычанием автомобильных моторов, звоном бокалов на террасах кафе, тревожным детским плачем, упредительным потренькиванием проносящихся мимо автобусов…

А из великолепного неоклассического здания с колоннами, куда они направлялись, лилась скрипичная музыка: в Мадлен[39] давали Вивальди.

На этот камерный концерт они решили отправиться пешком: прогулка заняла не больше часа, а по пути удалось обсудить стратегию поисков «Итеи».

– Оккупанты вошли в Париж не с пустыми руками! С подачи Геринга был заранее составлен список художественных ценностей, которые должны были попасть в Германию: в личные коллекции высших чинов рейха и в музеи Берлина, а затем и родного города фюрера, австрийского Линца. Картины, скульптуры, предметы мебели – все это собиралось не только из выставочных залов, но и из квартир богатых еврейских семей, высланных в лагеря смерти…

Прервавшись, Родион вдруг схватил Оливию за локоть и резко потянул к себе: прямо на них, болтая на ходу по телефону, несся на разболтанном велосипеде развозчик ресторанной еды. Распространяя аппетитные ароматы, он прошелестел покрышками по асфальту в шаге от них, даже не обернувшись.

– Так вот, – продолжил Родион, – нацистов интересовала лишь античная классика, которая олицетворяла собой в их глазах концепцию «расовой стерильности». Монтравель в тот период был самым известным «эллинистом», что и объясняло преклонение перед ним Удо Вебера.

– Да, Дора упоминает об этом в своих записках, – согласилась Оливия.

– Однако немцы не брезговали и работами модернистов. Хотя все современное искусство было признано «дегенеративным» и подлежало уничтожению, дорогостоящие полотна Пикассо, Утрилло, Брака, Шагала собирались в нацистском «пункте перераспределения» – их можно было продать или обменять на бесценный классицизм. Говорят, сам Геринг не брезговал этой коллекцией, понимая, что подобные картины очень востребованы на рынке.

– И что происходило дальше?

– С сорок первого по сорок четвертый год лучшее отправляли поездами в Германию. А все второстепенное сжигали.

– А при чем же здесь Вебер и Монтравель?

– В записи, которую ты мне вчера показала, говорится о том, что нацистский грузовик вывез из дома мастера массивный ящик, в котором, предположительно, были «Итея» и несколько полотен. Туда же, судя по всему, свалили редкие манускрипты, эскизы и случайно прихваченные из студии дневники Доры. Со слов соседей, разговор похитителей был абсурдным и малопонятным: какие-то мученики и игры в мяч…

– Я не думаю, что кольюрские виноградари хорошо владели немецким, – пожала плечами Оливия. – Скорее всего они просто что-то напутали.

– Ты возненавидишь меня за менторство, – ввернул Родион, – но я все же напомню: когда выстраиваешь первую гипотезу, нельзя сразу сбрасывать со счетов даже самую бесполезную, на первый взгляд, информацию. Очень часто именно в ней кроется ключ к разгадке!

Эту порцию нравоучения Оливия восприняла спокойно – в таком возрасте человека уже не переделать. В конце концов, Родион был когда-то ее педагогом, к тому же – самым блестящим из всей плеяды преподавателей факультета журналистики и массовых коммуникаций. Наверное, все же стоит к нему прислушиваться…

– Ты слышала когда-нибудь о Розе Валлан, хранительнице парижского музея Жё-де-Пом[40]?

– Конечно! О Валлан столько всего написано и снято…

– Ну, тогда упоминание игры в мяч должно иметь для тебя какой-то смысл. Ведь это название художественной галереи, где Роза работала еще с тридцатых годов, а потом и во время оккупации. Учреждение именовалось музеем «игры в мяч», потому что находилось на территории Лувра и служило когда-то французским монархам крытыми кортами для игр с ракеткой. Нацисты посчитали, что лучшего места для хранения награбленного добра в Париже не найти: компактное, хорошо организованное пространство с несколькими просторными залами. Да и расположено удачно – на окраине сада Тюильри, с удобным транспортным доступом.

– Ты думаешь, Вебер отправил «Итею» и полотна Монтравеля туда?

– Судя по тому, что говорится в дневниках Доры, вполне возможно. Вряд ли он стал бы хранить громоздкий ящик с украденными шедеврами в своей квартире на Елисейских Полях.

– А при чем тогда здесь «мученики»?

– Комната музея, в которой хранились предметы «дегенеративного» искусства, называлась «залом мучеников». Очень символичное название, учитывая, что бывших владельцев картин сжигали в печах крематориев. А принадлежавшие им шедевры использовали впоследствии как разменную монету…

– Но ведь после войны были опубликованы списки произведений, которые попали в Жё-де-Пом. Роза Валлан скрупулезно фиксировала[41] все, что проходило через ее руки, разве не так? Имя Монтравеля там не упоминается.

– Ну, во-первых, его работы не представляли в глазах нацистов большую художественную ценность и в «зале мучеников» им делать было нечего. Они могли стоять в любом из хранилищ музея или украшать собой лестничный пролет. Во-вторых, они наверняка не были инвентаризированы, поскольку относились к личному собранию Вебера, а не к имуществу Третьего рейха.

– И как же быть… Где искать концы?

– Для начала нужно изучить оцифрованный архив E.R.R.[42] Совсем недавно в прессе обсуждался случай обнаружения конфискованных нацистами полотен в одном из французских музеев. Они были оформлены как «дар от неизвестного лица» и оприходованы под выдуманными названиями… Хотя в списках Е.R.R. картины изначально числились под настоящими именами. Их опознали, сопоставив размеры и описание сюжета. Меня не покидает надежда, что крупноформатную статую все же проще найти, чем небольшой пейзаж. Не могла же она исчезнуть бесследно!

Они стояли на ступенях церкви Мадлен, которые были облеплены улыбчивыми японскими туристами, усердно позировавшими для группового фото.

– Давай потихоньку пробираться внутрь, мы и так уже прилично опоздали, – произнес Родион, аккуратно приоткрывая массивную бронзовую дверь.

Стараясь не стучать по каменному полу каблуками, Оливия последовала за ним.

Им достались два свободных плетеных стульчика справа от алтаря. Прислушиваясь к нежным скрипичным руладам, возносящимся к расписному куполу, Оливия думала о том, что завтра же нужно будет взять «библиотечный день» и заняться изучением архива E.R.R.

А вдруг повезет?!

Хотя, конечно, вряд ли…

Дора ведь долгое время разыскивала «Итею», списки Розенберга она наверняка проверила.

В этот раз встреча с Рувэ оказалась затяжной: заполучив желанные фотографии, делец подробно изложил Родиону схему работы с подконтрольным бизнесом, которая была выстроена функционерами Лазурного Берега, и назвал несколько новых имен.

Поблагодарив его, Родион вдруг ввернул доверительным тоном:

– Хочу попросить вас еще об одной услуге, Рувэ…

– Мне казалось, такая ценная информация с лихвой окупает невинную порнушку, которую кто-то отснял на моей вечеринке, – осклабился арт-дилер, почувствовавший себя вольготнее после того, как снимки оказались у него в руках.

– Безусловно. Но о многом я вас и не попрошу.

– Вы мне нравитесь, Лаврофф. Умеете идти в своем деле до конца… Жаль, что мы оказались по разные стороны баррикад. Валяйте, что там вас еще интересует?

– Как звали греческого фабриканта, которому принадлежали полотна Монтравеля? Те, что вы обнаружили на ваших складах и продали Волошину в прошлом году?

Рувэ нахмурился и полез в карман за сигаретой.

– В договор моей компании входит пункт о конфиденциальности. Я не имею права разглашать данные клиентов…

– Я лишь аккуратно наведу справки об этом человеке через своих коллег по журналистской ассоциации. На вашей репутации это никак не отразится!

Поразмыслив, Рувэ назвал имя, отсылавшее к греческой мифологии.

– Прямо-таки Ахиллес? – изумился Родион.

– Да, Ливанос. Это очень известная в Греции фамилия. Но семья там уже не живет – перебрались в Швейцарию после того, как текстильная империя обанкротилась, а ее основатель скоропостижно скончался.

Этих вводных было достаточно, чтобы начать поиски – параллельно с тем направлением, в котором работала Оливия. Похоже, «клубок Ариадны» придется распутывать, выдергивая из него нити с самых разных сторон: какая-нибудь да приведет к «Итее»…

Однако, вопреки его ожиданиям, подступиться к греческой семье оказалось не так-то просто. Они жили уединенно в роскошном доме на берегу Женевского озера, и все попытки связаться с ними успехом не увенчались: даже самые уважаемые журналисты относились к списку людей, с которыми наследники Ахиллеса Ливаноса ни под какими предлогами не вступали в переговоры.

Но вскоре один из женевских коллег Родиона, проверяя, не упоминалась ли фамилия Ливанос в местной прессе, обнаружил, что на протяжении последних лет семья регулярно участвовала в аукционных торгах. И совсем недавно греки выставили на продажу несколько лотов, в числе которых были античные манускрипты и малоизвестные жанровые полотна Ренуара, Беро и Лебаска.

Несмотря на умеренную цену и известность авторов, эти предметы искусства не пользовались большим спросом: экспертиза подтвердила их подлинность, но провенанс был «с патиной». Наследники фабриканта утверждали, что шедевры находились в доме отца с незапамятных времен. После его кончины никаких документов, подтверждающих их происхождение, найдено не было…

– Ну, и о чем это говорит? – спросила Оливия, перемещая складной стульчик поближе к балконной решетке: солнце в этом году природа выдавала малыми порциями, и в обеденный перерыв на каждой террасе, в каждом сквере, на каждой бульварной скамье сидели, жадно впитывая свет, измученные непогодой парижане.

– О том, что эта семья владела произведениями искусства с сомнительным прошлым. Что само по себе не редкость. Настораживает, что в их коллекции также были полотна Монтравеля и дневники Доры, исчезнувшие из дома мастера в ту таинственную майскую ночь сорок четвертого.

– Возможно, Ливанос был как-то связан с Вебером?

Родион неопределенно пожал плечами и взболтал длинной ложечкой ломтики лимона в стеклянном графине, в котором отражался огненный зрачок полуденного солнца.

– Мы пока даже не знаем наверняка, был ли баварский скульптор похитителем. Может, это ошибочная версия… Но другой у нас пока нет.

Оливия поднялась и облокотилась на балконный парапет.

– Я сегодня проверила: в цифровом архиве Розенберга перечислены более двадцати тысяч предметов! Каждому из них присвоен инвентарный номер. Сопоставив их со списками Розы Валлан, наверное, можно определить – каким поездом и куда они были доставлены. Но работ Монтравеля ни в одной из описей нет…

Родион побарабанил пальцами по столу.

– На сайте E.R.R. можно искать по имени автора?

– Да, и по названию произведения.

– Давай-ка попытаем счастья… Подключайся к базе, я продиктую список лотов, выставленных семейством Ливанос на недавних женевских торгах.

Оливия принесла из комнаты ноутбук и, нажав на несколько вытертых от соприкосновения с пальцами клавиш, вошла на сайт «проекта E.R.R».

– Итак, Огюст Ренуар, – Родион взглянул поверх очков, чтобы убедиться, что она за ним поспевает. – «Осенний пейзаж», тысяча девятьсот пятый год.

– Такого нет…

– Поехали дальше… Жан Беро «Парижские рабочие», тысяча девятьсот двадцать пятый.

– Отсутствует.

– Анри Лебаск, – упрямо продолжал Родион. – «Девушки у воды», тысяча девятьсот девятнадцатый.

– Есть! – Оливия вскочила и тут же села обратно, вперившись в экран. – Дата отправки в Германию – тридцатого мая сорок четвертого года!

– Любопытно… Но давай пока продолжим. Теперь букинистические издания: первыми у нас идут «Буколики» Вергилия, тысяча девятьсот двадцать шестой год.

– Погоди-ка… «Буколики» – штучное издание, отпечатанное на мануфактуре Монтравеля. Он, кажется, иллюстрировал их своими гравюрами. Очень редкая книга… Со слов Доры, она тоже входила в список ценностей, похищенных из его мастерской.

– Хмм… Надо будет, пожалуй, еще раз поговорить с Рувэ! Он упоминал, что в складском боксе Ахиллеса Ливаноса вместе с пейзажами Монтравеля хранились и редкие книги. Если среди них был Вергилий, то все это становится по-настоящему подозрительно. Так как, числятся «Буколики» в описи Розенберга? Ты проверила?

Оливия застучала по клавиатуре пальцами, как радист в блиндаже в условиях ковровой бомбардировки.

– Не поверишь – есть! Только я совсем теперь запуталась… Какая между всеми этими фактами связь?

Родион снял очки и сунул их в нагрудный карман своей джинсовой рубашки.

– Вот смотри, что мы имеем: семья греческих фабрикантов унаследовала произведения искусства, чья подлинность была подтверждена экспертизой, а провенанс вызывал сомнения. Рувэ, у которого на хранении находилась часть этих ценностей – включая похищенные у Монтравеля картины и книги – взялся продать пейзажи мастера русскому коллекционеру Ною Волошину. Оставшееся добро, видимо, было возвращено наследникам. Перебравшись в момент греческого финансового кризиса в Швейцарию, они принялись сбывать эти предметы через аукционные дома – одной из первых ласточек стала картина Анри Лебаска.

– Хорошо, а о чем говорит тот факт, что и полотно Лебаска, и сочинение Вергилия нашлись в списках Розенберга? У них же могли быть разные владельцы…

– Возможно, это простое совпадение, и данный экземпляр к Монтравелю отношения не имеет. Но все-таки нужно бы проверить. Если окажется, что он принадлежал мастеру, то мы попытаемся выяснить номер железнодорожного состава, которым обе конфискованные жемчужины были высланы в Германию. Возможно, вместе с ними увезли и «Итею»… Кстати, посмотри-ка, какого числа отбыл из Парижа Вергилий?

– Тридцатого мая сорок четвертого… Та же дата отправки, что и у Лебаска!

Оливия потянулась к графину с лимонадом – в голове закипал невообразимый информационный компот. Хорошо бы охладиться…

– Таких совпадений, как ты сама понимаешь, не бывает! Вот что, Иви, покопайся-ка еще в архиве E.R.R. Там ведь куча фотографий и ссылок на сходные ресурсы – вдруг что-то еще прояснится. А я пока попробую связаться с Рувэ и уточнить по поводу этой книги. Вдруг мы взяли заведомо ложный след…

ХХХI

Архив

– А, месье Лаврофф, я прям как чувствовал, что вы мне сегодня позвоните, – радостный голос Рувэ в телефонной трубке заглушало гудение пылесоса: видимо, горничная прибирала номер, пока тот загорал на своей пятизвездочной террасе.

– Простите, что снова беспокою вас. Хотел уточнить одну мелочь…

– Я и не сомневался, что вы ко мне непременно по делу, – хохотнул арт-дилер. – Выкладывайте, что у вас там назрело?

– Скажите, а был ли в списке книг, хранившихся на кипрских складах в боксе Ахиллеса, – Родион сделал умышленную паузу, надеясь, что Рувэ сообразит, о ком речь, – раритетный Вергилий? Если, конечно, вы сможете вспомнить…

– По-моему, был… У меня довольно цепкая память на все ликвидное, но я бы все же проверил. Знаете, что, Лаврофф, я этих вещей по телефону обсуждать не люблю. Заезжайте вечерком, поговорим!

День выдался настолько утомительным, что Родион и не заметил, как стрелка подползла к семи. Прыгнув в такси, он добрался за полчаса до авеню Монтень, где был расположен роскошный отель, облюбованный Рувэ. Пройдя мимо портье, услужливо придерживавшего перед ним сверкающую дверь, Родион оказался в лобби. Там царила неимоверная суета.

– Это возмутительно! – орал на застывшего за стойкой регистрации агента службы размещения темнокожий красавец в лиловом костюме. Его грозовые глаза сверкали в унисон ослепительному бриллианту, украшавшему мочку звездного уха. – Мой продюсер высылал вам все требования заранее: окна строго на восток и никаких зеркал в спальне! И что я вижу, войдя в номер?!

– Месье, – возразил портье срывающимся петушиным голосом, – все номера категории суперлюкс расположены на южной стороне… А зеркало мы сегодня же задрапируем!

– Задрапируете?! – в тоне постояльца послышались истерические нотки. – Да вы должны мне выплатить неустойку за принесенные неудобства!

Родион решил не дожидаться окончания скандала и самостоятельно предупредить Рувэ о своем прибытии. Но мобильный телефон арт-дилера не отвечал. Поднявшись на нужный этаж, Родион бесшумно подошел к двери знакомого «дуплекса» и замер: номер был опечатан красным полицейским сургучом.

Все вокруг вдруг расплылось и задрожало, и омерзительный липкий страх тут же скрутил ему нутро.

Неужели…

Неужели кошмар повторяется?!

Он зажмурился и прислонился к стене коридора, ища опору. Нет, в тот раз – целую жизнь назад – все было по-другому… Вместо роскошного отеля в центре столицы – убогая квартирка на окраине, в которой остывало мертвое тело его информатора. И масса красноречивых предпосылок, которые Родион по неопытности тогда просто не заметил. Но прошло почти двадцать лет, и теперь он самым скрупулезным образом принимал меры предосторожности, вступая в контакт с источниками: никаких публичных мест, никакой переписки, никаких свидетелей. В случае с Рувэ утечка не должна была случиться!

– Месье, вам плохо? – услышал он чьи-то слова как сквозь вату.

Родион нехотя приоткрыл глаза: перед ним стояла горничная в хорошо подогнанной по фигуре униформе.

– Все в порядке, мадмуазель. Скажите, вы не знаете, что здесь произошло?

Девушка молча уставилась в пол, будто бы ей было неудобно отвечать на этот вопрос.

– Кого-то убили?

– Что вы такое говорите, – всплеснула она руками. – У нас солидный отель, видеокамеры, охрана! Просто произошло одно досадное недоразумение…

Родион не сводил с нее глаз, дожидаясь пояснений.

– Месье, проживавший в этом номере… – она замялась. – Одним словом, у него возник интерес к моей сменщице. Она совсем юная особа, буквально месяц как у нас работает. Между ними там что-то произошло – толком никто не знает… Когда приехала полиция, месье утверждал, что все было по обоюдному согласию, а она говорила, что по принуждению. Номер в беспорядке, ее форменное платье местами порвано… В общем, полицейские опечатали апартаменты до приезда экспертов, а постояльца увезли.

Такого внутреннего ликования Родион не испытывал давно: жив, сластолюбец! Здоров и невредим!

А про принуждение – сущая ерунда, с его-то возможностями…

Одарив горничную щедрым комплиментом, он помчался к лифту. «Ничего-ничего, – говорил он себе, поправляя на ходу взлохмаченные волосы, – завтра все прояснится, и Рувэ отпустят».

Не отпустили.

На следующий же день главная парижская газета разразились заголовком: «Крупнейший французский арт-дилер обвиняется в грубых сексуальных домогательствах». За ней последовали и другие.

Пока проводилось первичное дознание и исследование биоматериала, прогремел новый выстрел – Давида Рувэ обвинили в «сводничестве». Женщины, присутствовавшие на его гламурных вечеринках, оказались профессиональными проститутками. «Если они сумеют найти доказательства, – напряженно размышлял Родион, дочитывая очередную обличительную статью, – это пассивное сутенерство может обернуться для него десятью годами лишения свободы… и громким разводом».

Происходящее ему совсем не нравилось.

Стремительность событий и характер приемов указывали на то, что кто-то активно пытался убрать неудобного свидетеля, чтобы затормозить его собственное расследование. Только что появившаяся в штате отеля юная горничная – и сразу подобный конфуз? Полная чушь! Впрочем, Родион не видел в этом ничего удивительного: такой наркотик, как власть, издревле толкал людей на самые гнусные преступления…

Но останавливаться он не собирался: даже если не хватит времени для работы над книгой, собранных фактов уже достаточно, чтобы опубликовать их в каком-нибудь солидном издании в виде развернутого материала. И арест Рувэ ему в этом никак не помешает.

Скандал, связанный с арт-дилером, сильно отвлек Родиона от поисков пропавшего шедевра. Оливия тем временем с головой погрузилась в архивы. Однако все ее усилия ни к чему не привели: ни в одном из источников не нашлось информации, которая помогла бы ей продвинуться вперед. На исходе недели она начала уже было жалеть, что они затеяли эту игру – в конце концов, бессчетное количество предметов искусства, похищенных во время Второй мировой, так и не было обнаружено.

Но в пятницу под вечер благодаря Родиону она получила доступ к каталогу Центрального бюро реституций.

Это был длинный, но хорошо организованный документ, в котором перечислялись наиболее ценные литературные работы, вывезенные в Германию во время оккупации. В разделе редких книг под пятизначным инвентарным номером значились… «Буколики» Вергилия!

Однако в колонке «Собственник» вместо фамилии стояла лишь пометка: «Конфискат из южной зоны – Кольюр».

Это было уже кое-что: с осени сорок третьего, когда страна была оккупирована практически полностью, в Париж потянулись грузовики с имуществом богатых семей южного побережья: Изумрудного, Лазурного и Багряного берегов. К последнему относился и родной для Монтравеля Кольюр…

– Можно предположить, что дом Монтравеля в ту ночь обчистила нацистская бригада, собиравшая ценности по всем зажиточным прибрежным городкам, – рассуждал Родион. – Кстати, вот последнее и самое полное издание записей Розы Валлан. Посмотри внимательно – вдруг что-то сойдется…

Он положил перед ней брошюру в картонной обложке, на которой стоял кривой библиотечный штамп.

Стремительно наплывала душная парижская ночь. Оливия распахнула настежь окна и достала из холодильника охлажденный зеленый чай. Этому рецепту ее научила мама: если бросить в заварку несколько кубиков льда и добавить пару листочков мяты, получится отличный тонизирующий коктейль. Он сейчас был ей очень нужен…

Отчеты, которые Валлан тайно переправляла руководству Сопротивления, были составлены с исчерпывающей точностью. Она фиксировала все, что происходило в сортировочном пункте музея Жё-де-Пом во время оккупации. Хранительница описывала визиты Геринга и других высших чинов рейха, кражи некоторых ценностей, передвижения предметов искусства между складами и их отправку в Германию. В ее списках были указаны названия и размеры полотен, а главное – имена бывших владельцев и конечные пункты назначения.

К утру, когда от усталости буквы стали казаться иероглифами, Оливия вдруг натолкнулась на искомое: «18 мая 1944. Доктор Ботчерс попросил увеличить число упаковщиков – поступила большая партия из «южной зоны». Мы произвели инвентаризацию полученных предметов и отвели под них целый зал. Среди наиболее значительных я выделила вот эти…»

Далее Валлан приводила длинный список, который замыкала работа Анри Лебаска.

«Девушки у воды», 1919 год.

Оливия перечитала эту строчку дважды.

Судя по примечаниям, полотно было изъято из собрания богатой еврейской семьи, проживавшей в Перпиньяне.

Оливия отложила отчеты Валлан в сторону и сделала несколько кругов по комнате – в движении ей всегда думалось лучше. Пейзажи, книги Монтравеля и «Итею» вывезли из его мастерской в Кольюре как раз в середине мая. Они вполне могли попасть в Париж с той же партией конфиската из «южной зоны», что и полотно Лебаска. Если это так, то и в Германию их тоже могли отправить одним составом…

Она бросилась к компьютеру и вновь загрузила цифровой архив E.R.R. Все действительно совпадает: картина Лебаска и украденный у Монтравеля том Вергилия уехали в Берлин в один и тот же день. А спустя некоторое время оба этих предмета оказались в коллекции греческого фабриканта Ахиллеса Ливаноса…

Не раздеваясь, Оливия рухнула на кровать рядом с Родионом. Прислушиваясь к одинокому рокоту мотоциклетного мотора, блуждавшего где-то в соседних переулках, она провалилась в вязкий, как обморок, сон.

ХХХII

400—45

От внезапного глухого хлопка Родион подскочил в кровати.

– Откуда только поналетели, заразы! – услышал он яростный голос Саломеи, которая по пятницам приходила очень рано и шумно прибиралась на кухне, не особо считаясь с хозяйским режимом.

Родион встал, ополоснул лицо холодной водой и поплелся завтракать, потирая небритую, с заломами от подушки, щеку.

Горничная стояла у окна, сканируя огненным взглядом стены и потолок. Одна ее рука упиралась в крутое, с барочным изгибом бедро, а во второй угрожающе покачивалось скрученное жгутом полотенце.

– Что стряслось, Саломея? У вас сегодня такой воинственный вид, – зевнул Родион, включая кофейную машину.

– А я ведь говорила вам, месье Лаврофф: надо с нижними жильцами разобраться. Развели у себя антисанитарию, мухи так и роятся! А летом-то все окна нараспашку, вот они к нам и ле…

Тут она совершила резкий выпад, приложив полотенцем по шкафчику с посудой. Раздался жалобный, с переливами, звон старинного фарфора.

– Нет, ну ты подумай! – всплеснула горничная руками, раздосадованно швырнув полотенце на стол. – Этак можно и без тарелок остаться… Ну, ничего, мне тут от насекомых одно средство посоветовали. Говорят, работает на все сто – «чистый франк»!

Родион, который поднес было ко рту чашку со свежезаваренным, с пузырчатой пенкой кофе, застыл от непроизвольного спазма мышц. Перед глазами сначала появились какие-то раскладные треноги, заваленные пыльными фолиантами и выцветшими картами, затем из воздуха соткались лаковые этажерки с эмалевыми вазами и статуэтками, потом вдруг блеснуло круглое зеркало, в котором преломлялся мир седьмой аллеи…

«Может, предложить вам эту литографию? XIX век. Или вот посмотрите на экземпляр Вергилия… «Чистый франк», поверьте! Тысяча девятьсот двадцать шестой год… Всего несколько экземпляров отпечатано. На шифоновой бумаге ручного производства», – прозвучал вдруг в голове знакомый мужской голос.

Как он мог об этом забыть…

Ведь старый маршан с антикварного рынка, у которого он купил зимой эскиз «Итеи», сначала настойчиво предлагал ему Вергилия. Те самые «Буколики»!

Но каким образом они к нему попали?!

Родион бросился к черной тонконогой консоли, где хранились всевозможные рекламные листовки и визитки. Потянув на себя левый ящик, он вытащил оттуда ворох бумажек и разложил их, как пасьянс, на столе. Ремонт компьютеров, скидка на оправы для очков, срочная замена дверных замков, индивидуальный пошив костюмов, ремонт антикварной мебели, лечебный гипноз, спортивный массаж… вот она!

Он бережно взял в руки визитку из волокнистой бумаги, на которой значилось: «Тристан Леру. Антиквариат и букинистика. 99, рю Розье, Сент-Уэн. 7-я аллея, стенд 53». Внизу был указан телефон, и Родион тут же его набрал. В ответ раздались частые гудки, которые вскоре прервались.

Проверив расписание на текущий день и наспех перераспределив дела, он поехал на антикварный рынок прямо к открытию.

Несмотря на свою обычную неприязнь к толпе, на «блошинке» Родион чувствовал себя чудесно. Была во всех этих выцветших, потрескавшихся, очаровательно ненужных вещах какая-то мистическая энергия!..

Но сегодня любоваться антикварными сокровищами он был не настроен. Равнодушно поглядывая на поднимающиеся с металлическим лязганьем шторы магазинчиков, за которыми скрывался таинственный «вещный мир», Родион миновал первую аллею. Свернув в какой-то темный проход, вынырнул на третьей, а оттуда, следуя по уже известному маршруту, добрался до седьмой.

«Сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два, – Родион нетерпеливо отсчитывал номера антикварных лавок, где, позевывая, неторопливо прихорашивали свое добро блошиные торговцы.

Вот и пятьдесят третья!

Не успев толком обрадоваться, он вздрогнул от неожиданности.

На знакомых треногах и книжных этажерках сверкала каменьями изношенная грошовая бижутерия: броши-камеи, нити фальшивого жемчуга, стеклярусные браслеты, эмалевые кулоны, медальоны с искусственной бирюзой и перстни с перламутром…

– Желаете приобрести подарок для дамы? – прокуренный голос отвлек его от созерцания бессмысленных предметов, заменивших собой антикварные сокровища Леру.

Родион обернулся.

Перед ним стояла немолодая женщина в ярком театральном макияже. На ней был алый шелковый халат, затканный экзотическими цветами и головами драконов, из-под которого выглядывали оборванные джинсы.

– Не в этот раз, мадам, простите. Скажите, а где же прежний владелец… бутика? – полюбопытствовал Родион, обмирая от предчувствия, что сейчас ему сообщат о скоропостижной смерти торговца.

– Месье Леру продал свой бизнес и отбыл на воды.

– Не знаете, куда?

– Нет, он как-то не распространялся…

– И телефона своего не оставил?

– А зачем? Сделка окончательная и оспариванию не подлежит, – пожала плечами женщина, затягиваясь сигаретой, истлевающей в янтарном мундштуке. – Может, купите себе портсигар или запонки?

Но Родион лишь мотнул головой и направился к выходу – поездка в Сент-Уэн оказалась напрасной…

Это было их любимым местом для пикников в жаркие летние месяцы. Вот и сегодня они договорились скоротать обеденный перерыв на набережной островка Сен-Луи. В будний день маленький оазис в центре раскаленного Парижа пустовал, и Оливия, сбросив сандалии и платье-рубашку, растянулась в непритязательном купальнике прямо на камнях. При слабых дуновениях ветра кроны тополей, которыми была утыкана береговая линия, начинали роптать, перебирая тонкими серебристо-зелеными листьями. Этот неуверенный шелест перекрывал все остальные шумы, словно напоминая, что тишина сильнее крика.

– …Вот на этом я и забуксовала, – вздохнула Оливия, глядя, как Габи намазывает себя с ног до головы маслом для загара.

– Ну, ты немало раскопала за это время, Илиади! Осталось выяснить пункт назначения поезда-музея, выехавшего из Парижа восемнадцатого мая.

– Вопрос: где отыскать эту информацию…

– А ты не обращалась в Дипломатический архивный центр? Насколько я знаю, у них хранятся документы периода оккупации. Нас водили туда всей университетской группой пару лет назад, чтобы мы могли определиться с темами курсовых…

– Я даже не подозревала о его существовании.

– Так позвони и уточни, чего тут думать!

Габи оказалась права: в архивном центре Курнёв действительно были собраны сотни бумаг, в том числе и транспортные отчеты периода оккупации. Сверившись с ними, Оливия обнаружила, что состав номер 400—45, вышедший из Парижа восемнадцатого мая 1944 года, направлялся в Нюрнберг. Там же в оцифрованном виде нашлись описи коллекций, отбывших с этим поездом.

Но, увы, среди них не значились ни Вергилий, ни Лебаск…

Оливия уткнулось лицом в ладони и всхлипнула – ну что за невезение! Но не могли же они сквозь землю провалиться, не говоря уже об «Итее»… Она вытерла лицо тыльной стороной руки и принялась вновь перелистывать опись. «Зал 11: импрессионисты, Гроссман; Зал 12: современное искусство, Ротшильд; Зал 13: книги и фарфор, Ловенштейн; Зал 14: книги, картины, скульптура (л.с.), Вебер…»

В читальном зале вдруг повисла тишина, будто бы кто-то невидимый отключил радиоточку. За соседним столом раскрывали по-карасьи рты двое болтливых студентов, чуть поодаль суровый архивариус отчитывал какую-то девушку в круглых очках, а за окном, болтаясь на страховочных тросах, балагурили мойщики стекол…

Но Оливия ничего не слышала.

В длинном списке коллекционеров, чье имущество доставлялось поездом 400—45, значилась лишь одна немецкая фамилия: Вебер. А аббревиатура «л.с.» наверняка обозначала «личное собрание». О том, какие именно объекты вывозил из Франции баварский скульптор, в документе сказано не было.

Однако из списков E.R.R. Оливия уже знала, что конфискат из «южной зоны», включавший работы Лебаска и Вергилия, отбыл в Германию 18 мая. Все теперь указывало на то, что разыскиваемые шедевры покинули страну в вагонах поезда 400—45.

ХХХIII

Артистка

Новый день не сулил ничего хорошего.

Сделав несколько рабочих звонков и разобрав почту, Родион поднялся на седьмой этаж, где в квартире одинокой мадам Рожэ происходило ежегодное собрание жильцов. Когда он вошел в гостиную, оказалось, что все места за овальным столом уже заняты, и он вынужден был примоститься на табурете рядом с соседом по лестничной клетке.

Горячо дыша в ухо чем-то смрадным, отдаленно напоминающим смесь камамбера с неблагородным сортом рыбы, тот тут же принялся вводить Родиона в курс дела. Ну а как же еще: новый жилец – материал пластичный, его нужно правильно настроить, подготовить к принятию взаимовыгодных решений…

Мадам Рожэ с этими уловками, видимо, уже была знакома, поэтому волевым голосом призвала всех к коллективному обсуждению накопившихся проблем.

Жильцы шелестели страницами повестки дня, которая включала тридцать шесть пунктов. В углу, под клеткой с полинявшей унылой птицей сидела секретарь собрания, уже что-то протоколируя на своем компьютере.

Началась перекличка.

Мужчина в облегающей майке оказался представителем мадам Корню с третьего этажа – та, всем назло, уехала на лето в Бордо. Дама с осанкой Иды Рубинштейн и вечно хлюпающим носом – дерматологом с первого этажа. Изможденная красавица, постоянно шуршащая обертками от конфет без сахара, – соседкой Родиона справа. Интеллигентный господин, перед которым стопка бумаг с повесткой дня лежала вверх ногами, – беспринципным соседом снизу. И наконец сонная китаянка, которая плохо владела французским и этим очень мешала обсуждению, – соседкой сверху…

Чуть в стороне, опираясь на газовую плиту, стоял зловещий господин Мишо, занимавший весь последний этаж с его обширной террасой. Он развлекал себя тем, что саботировал принимаемые большинством решения, голосуя против или же воздерживаясь. Между делом Мишо по-гусарски подмигивал секретарю собрания, словно говоря ей: «Как только все это свернется, пойдемте ко мне обедать?»

Коммунальное шоу длилось два часа. Когда в соседней церкви пробил полуденный колокол, перешли к обсуждению второстепенных вопросов: что делать с дамой с третьего этажа, которая все время в Бордо, – к ней в квартиру никак не могут попасть специалисты по уничтожению нежелательных насекомых; как быть с протоколами собраний в сто страниц – ведь их по закону нужно хранить десять лет, а места в квартирах нет… и главное: почему наглец Мишо курит в душе?!

Когда желудки начало сводить от голода, на повестке остался последний вопрос: смена почтовых ящиков. Все были «за», но неожиданно вспыхнул спор по поводу их конфигурации. Ящики с горизонтальной прорезью ставить или с диагональной? Обсуждение приняло такую обостренную форму, что Родион, не выдержав, предложил бросить жребий. Выпали диагональные прорези, и изнуренные жильцы начали расползаться по своим квартирам.

С радостью вернувшись к себе после схватки с соседями, Родион услышал голос Саломеи, доносящийся из его кабинета. Эту комнату она убирать не любила – боялась перепутать местами бумаги и папки, протирая тряпкой стол, и как бубонной чумы опасалась нового компьютера. Его обтекаемый бесшовный корпус и глянцевый, без единой царапины, дисплей вызывали в ней священный трепет – плавными взмахами микрофибровой метелки Саломея смахивала с «макбука» серебристое крошево пыли, что-то приговаривая.

Родион остановился в дверях и прислушался: что она там бормочет?

– Это ж надо, куда ни сунься – сплошные куртизанки. И ведь никакого разнообразия, все одно и то же!

– Простите, что вмешиваюсь в процесс, – улыбнулся Родион. – Зашел вот за портфелем… Вдруг слышу: вы сами с собой разговариваете.

– Так ведь не с кем пообщаться, месье Лаврофф, работаю в полном одиночестве! Вот картинки от тоски и разглядываю… Дама эта, что у вас по всей квартире раскидана, наверное, актриса известная? Уж простите, что интересуюсь, а только куда ни ткнусь – все она.

– Какая дама?

– Ну вот же она в рамочке в шкафу с прошлой зимы стоит… И у мадмуазель на столе такая же валяется.

– А, вы об «Итее», – сообразил Родион. Действительно, после недавней встречи Оливии с Волошиным в доме появился еще один эскиз с изображением исчезнувшего шедевра.

– Я уж не знаю, как ее звали, а только думаю, что раз с женщины картины пишут и из камня ее ваяют – непростая это женщина!

– А где вы в камне-то ее увидели?

– Ну, может и не в камне, а в мраморе или в гипсе… Я толком не разобрала, – вдруг смутилась Саломея, изучая сверкающий свежевымытый паркет.

При изрядной доле недостатков – которые, впрочем, Родион ей охотно прощал – были в горничной два замечательных качества: обязательность и честность. Врать Саломея до смешного не умела.

Родиону достаточно было задержать на ней взгляд, чтобы та призналась.

– Я папочку одну, прибираясь у мадмуазель, ненароком обронила. А оттуда картинки черно-белые так и посыпались – фотографии всякие музейные…

– И что же?

– Так вот там эта дама и стояла! Такая же голая.

– Пойдемте-ка, покажете.

Родион последовал за горничной в соседнюю комнату, где Оливия обустроила себе рабочий уголок.

– Вот эта папочка?

– Она самая!

Родион вытащил из-под прозрачного пластика пачку распечатанных на принтере нечетких фотографий. Внизу каждого снимка значился инвентарный номер дипломатического архива. Значит, Оливия и до него добралась… Ее упертость и въедливость начинали вызывать в нем искреннее уважение.

– И где же здесь «Итея»? – скептически поинтересовался Родион.

– Так вот она! За мужчиной срамным пристроилась…

«Срамным мужчиной» оказался великолепный «Прометей» работы Удо Вебера. Эту скульптуру вместе с десятками других тот выставлял на своей персональной выставке в Париже весной 1944-го – на том самом культурном событии, в котором наотрез отказался участвовать Октав Монтравель.

Родион присмотрелся повнимательнее: сбоку на снимке стояла пометка: «ЖДП, Зал 14».

– Вот я и говорю: не иначе великая была женщи…

– Простите меня, Саломея… я вам чуть позднее о ней расскажу, – отмахнулся от нее Родион, разглядывая снимок.

Обрадовавшись, что месье не стал обвинять ее в излишнем любопытстве и склонности к шпионажу, горничная резво ретировалась на кухню.

– Я так обрадовалась, что удалось выяснить, каким поездом в Германию отправились работы Лебаска и Вергилия, что фотографии толком и не рассмотрела… Решила забрать копии на дом – это администрацией архива не возбраняется, они ведь давно в свободном доступе, – объясняла ему Оливия по телефону, пользуясь перерывом между лекциями.

– Рано или поздно, мы бы и сами это заметили. Но какова Саломея! Ничто от ее пристального взора не ускользает… «Прометей» Вебера стоит на фотографии на первом плане, а «Итея» – в самом дальнем углу среди прочих скульптур. Сразу и не разглядишь.

– Да, надо бы почаще привлекать к делу нашу Виолетту Жабо[43], – пошутила Оливия. – А ты уверен, что она не обозналась?

– Абсолютно! Помимо эскизов, сохранились фотографии, где Монтравель работает над статуей в своей мастерской. Это она.

– В «зале четырнадцать», который упоминается в транспортных документах, хранилось личное собрание Удо Вебера. Как ты и предполагал, оно не было официально инвентаризировано, поскольку не относилось к государственному конфискату. Можно предположить, что среди его трофеев были и предметы, похищенные из мастерской Монтравеля… Теперь уже ясно, что и «Итея» досталась баварцу!

– Ее отправили в Германию вместе с остальными шедеврами из «южной зоны», это очевидно, – согласился Родион.

– Знаешь, раз круг замкнулся на Вебере, надо бы побольше разузнать о его судьбе. Габи мне тут подсказала одно имя…

– Ты о ком?

– У официального скульптора рейха было несколько биографов. Один из них давно живет в Париже. – Он большая величина, этот Штакельберг! Боюсь, со мной разговаривать не станет…

– К чему ты клонишь, Иви? Не ходи вокруг да около…

– Тебе он не откажет. Организуй для меня эту встречу… пожалуйста.

Родион вдруг почувствовал, как встрепенулось помолодевшее от радости сердце: впервые с того момента, как начался этот квест, Оливия его о чем-то попросила.

XXXIV

Попутчик

Штакельберг оказался весьма колоритным персонажем. Проработав большую часть своей жизни историком искусств, а затем и ведущим культурной программы на центральном германском канале, он перебрался в Париж и открыл в Латинском квартале собственный книжный магазин. Туда любили захаживать «экспаты» и представители богемы: помимо книг на немецком, Штакельберг собирал со всего мира редкие художественные издания, которые зачастую годами валялись по запылившимся чердакам и хранилищам безо всякого движения.

Штакельберг и сам был автором нескольких объемных сочинений – в основном, биографий.

Вопреки ожиданиям Оливии, встретиться с ней он согласился охотно: у него в магазине частенько толкались парижские студенты – немцу нравилось окружать себя молодежью. Некоторые даже соглашались отработать все лето без оплаты, в обмен на скромное жилье: в верхнем этаже магазина при помощи китайских ширм было отгорожено небольшое пространство с мягкими диванами, парой кушеток и приставными журнальными столиками, на которые можно было сложить книги. Днем этот «салон» служил читальным залом для посетителей, а после закрытия магазина там обустраивалась на ночевку молодежь.

Оливия пришла на встречу вовремя – около шести. Ее встретила крупная веснушчатая шведка, которая сообщила, что герр Штакельберг ожидает ее «в мезонине». Махнув крепкой рябой рукой в сторону лестницы, она тут же переключилась на клиента, который задал ей какой-то вопрос по-немецки.

Оливия прошла через зал к деревянным ступенькам, которые вели наверх. В магазине совсем не было окон – он полностью состоял из книг. Разноцветные корешки глядели на Оливию отовсюду – с крышки старого пианино, с каких-то табуреток, приставных лесенок, приступочек, пюпитров и даже с поверхности чугунной батареи, которая на лето была отключена.

Лестница под ее ногами протяжно заскрипела, сообщая хозяину о новом посетителе.

Из проема между стеллажами появился жокейского телосложения джентльмен. Он был элегантно одет, но в какой-то совершенно непарижской манере: рубашка, жилет, сюртук и ботинки на толстой подошве выдавали в нем баварца.

Проследовав за ним «в мезонин», Оливия осмотрелась.

Это была комнатка-эркер с овальным окном, из которого лился жидкий вечерний свет. Слева стояло пурпурное вольтеровское кресло, а справа – письменный стол с лампой и ноутбуком. С удивительной для его возраста сноровкой Штакельберг подтащил кресло к столу и предложил его гостье, а сам уселся на свое рабочее место.

Подкрутив пушистые усы, чьи кончики и без того были кокетливо загнуты вверх, он заговорил обстоятельно:

– Месье Лаврофф – весьма уважаемая мной фигура! В нашей домашней библиотеке хранятся несколько его книг. Очень жаль, что они не переведены на немецкий… Передайте ему, что я могу поделиться контактами берлинских издателей – думаю, они бы охотно за это взялись.

– Обязательно, – вежливо улыбнулась Оливия, которая уже привыкла, что большинство профессиональных бесед начиналось с комплиментов в адрес «месье Лаврофф».

– Он сообщил мне, что вы заинтересовались биографией Удо Вебера… Это настолько редкий случай в наши дни, что я просто не мог отказаться!

– Да, меня заинтриговали некоторые факты из его жизни. Насколько мне известно, Вебер вернулся в Германию за несколько месяцев до окончания оккупации, верно?

– Все так. Когда стали просачиваться слухи о скорой высадке союзников и грядущем освобождении Парижа, Вебер предпочел уехать.

– Это было в мае сорок четвертого?

Штакельберг взглянул на нее со смесью любопытства и уважения.

– Совершенно верно. В самом конце весны…

– А что вам известно о вывозе его личной художественной коллекции?

– Перед тем как покинуть Францию, Вебер отослал свои вещи в Германию: мебель, гобелены, картины из квартиры на Елисейских Полях и все скульптуры, которые были выставлены несколькими месяцами ранее в Оранжери. Они хранились в ожидании своей отправки в музее Жё-де-Пом, который, как вы знаете, стоит буквально напротив того места, где проходила перед этим его персональная экспозиция.

– Действительно, так все удачно совпало: ведь именно из Жё-де-Пом отправлялись в путь ворованные предметы искусства…

– Конечно, это же был центральный пункт распределения конфиската.

– А вы не знаете, по какому адресу была доставлена коллекция Вебера?

– Почему же не знаю… Скульптор решил перестраховаться и отправил все в дом своей матери, в Баварию. Хранить ценности в замке под Берлином, подаренном ему рейхсканцелярией за заслуги, было слишком рискованно. У Удо Вебера было острое чутье – он уже тогда понимал, что война проиграна. А значит, грядет судебный процесс с конфискацией имущества!

– Его родовое гнездо располагалось в Нюрнберге?

– Да, в небольшой деревушке в двадцати километрах от города. Но сейчас от этого дома уже ничего не осталось.

– Как так? Ведь Вебер умер не так давно?..

– Дело в том, что после окончания войны он пробыл в Германии совсем недолго – всеобщее презрение оказалось тяжким испытанием. Однако Нюрнбергского процесса ему удалось избежать…

– Интересно, каким образом? Он же был приближенным к руководству лицом и выполнял государственные заказы. Множил символы нацизма на протяжении стольких лет!

Штакельберг скроил такую мину, как будто ему повторно наступили на ноющую мозоль.

– А вы поставьте себя на его место! Сумели бы вы отказаться, если бы диктатор лично предложил вам неограниченное финансирование, просторные мастерские, любые ресурсы для творчества? И это в разгар кровопролитнейшей войны? Не спешите отвечать, мадмуазель, подумайте…

– Речь сейчас не обо мне, герр Штакельберг.

– Конечно, не о вас… Поверьте, я очень хорошо изучил биографию скульптора и его характер. Демонизировать этого человека не стоит – он просто старался выжить любой ценой. Это ведь такое понятное человеческое чувство – страх за свою жизнь. Разве нет?

Оливия промолчала – очевидно, в глазах Штакельберга Вебер был жертвой режима, а не убежденным его пропагандистом.

– Во время следствия по делу о нацистских преступлениях скульптора признали «попутчиком» тоталитаризма и предложили ему публично покаяться, – продолжил биограф. – Вебер отказался, сообщив, что не чувствует за собой никакой вины: он всего лишь служил искусству. С этим сложно поспорить – за годы войны он создал сотни прекрасных скульптур, возвеличивающих красоту и гармонию человеческого тела.

– И где же они сейчас находятся?

– Многое было уничтожено в момент вступления в Берлин Советской Армии. Некоторые работы, для которых позировали известные немецкие атлеты, до сих пор украшают собой стадионы. А лучшее Вебер вывез сразу после суда в Грецию, где и прожил остаток своих дней.

У Оливии моментально пересохло в горле.

Она достала из сумки бутылку воды и сделала глоток прежде, чем задать следующий вопрос.

– Отчего же он выбрал Грецию?

– Ну, это вполне закономерно: его жена, Пенелопа, была гречанкой по происхождению. Давным-давно они познакомились в Париже. Пенелопа работала тогда натурщицей у одного очень уважаемого французской скульптора – Октава Монтравеля. Вы о нем, конечно же, слышали?

Не в силах произнести ни слова, Оливия кивнула.

– Вебер в то время только заканчивал учебу в Школе изящных искусств. Октав Монтравель был его идолом: Вебер долгое время пытался подражать стилю этого мастера. Но в сороковые он отошел от античной эстетики, выработав собственную манеру. Она очень нравилась фюреру: Вебер моделировал «нового человека» – идеальную особь, которую мечтали вывести нацисты.

– А вы не знаете, были ли в личном собрании Вебера скульптуры или картины Монтравеля?

– К сожалению, таких подробностей я помнить не могу. Но точно знаю, что ему принадлежали полотна Пикассо, Леже, Шагала… Ведь работы модернистов могли себе позволить в то время очень немногие – только лица с особым статусом обладали предметами «дегенеративного» искусства. Но потом все они пошли с молотка: слава Вебера начала меркнуть. Его не приглашали больше участвовать в выставках, никто не покупал его скульптур… Чтобы прокормиться, он продавал одну за одной вещи из своей коллекции. Время от времени скульптор зарабатывал написанием портретов богатых греческих фабрикантов и бизнесменов: он умел героизировать внешность, скрывая недостатки. Людям это нравилось…

– А работы импрессионистов из залов Жё-де-Пом могли оказаться в его собрании?

– Вебер рассказывал мне во время интервью, как он сопровождал в тысяча девятьсот сорок четвертом руководителей рейха во время их визита в музей. Те выбирали картины для себя и охотно прислушивались к его советам… В знак благодарности ему предложили взять несколько понравившихся работ. Кое-какую мелочь из предметов собственной коллекции он обменял перед самой отправкой на полюбившихся ему импрессионистов. И правильно сделал! Они со временем набрали в цене и обеспечили скульптору безбедную старость.

Оливия постучала в задумчивости ручкой по раскрытому блокноту: этим самым путем к Веберу могло попасть и конфискованное полотно Лебаска, которое всплыло на недавних женевских торгах…

– Ну, а его дети? – продолжила она. – Они до сих пор живут в Греции?

– Нет. У Вебера был единственный сын. После смерти отца он продал его дом со всем содержимым и перебрался в Аргентину: там его фамилия никому и ни о чем не говорит.

– Герр Штакельберг… а вы, случайно, не знаете, кому сейчас принадлежит их дом?

Биограф с сожалением покачал головой.

– Увы… Это была чудесная вилла на берегу моря! Вебер разбил там восхитительный сад. Я был там однажды – много лет назад, когда скульптор был еще жив. Правда, с ним в тот момент уже очень трудно было вести беседу: к восьмидесяти годам Вебер совершенно потерял рассудок. Он практически не спал, бродил по саду, придирчиво разглядывая собственные скульптуры. Потом надолго запирался в мастерской, в ней же и дремал урывками, свернувшись зародышем на голой скамье. В последние годы он ваял одну и ту же статую – молодую обнаженную женщину. Сотни раз ее уничтожал и начинал все сначала. С близкими Вебер почти не разговаривал, лишь бормотал себе под нос какую-то бессмыслицу… что-то там про «реку времени».

– Похоже, я знаю, где расположена его вилла… – Оливия произнесла тягучее, как сливочная нуга, греческое название.

– А вы очень хорошо подготовились! – заметил Штакельберг. – Именно в Итее проходила когда-то свадьба скульптора… Туда он впоследствии и перебрался со своей женой Пенелопой.

Немного помолчав, Штакельберг веско добавил:

– Господин Лаврофф в нашей телефонной беседе сообщил, что вы работаете над курсовой, посвященной искусству двадцатого века. Что ж, действительно было бы несправедливо не упомянуть о творчестве великого баварца! Я рад, что вы отдаете должное его гению, мадмуазель. Вот увидите – мода на монументализм обязательно вернется. История совершит эволюционный виток и появится новый диктатор, которому захочется увековечить в камне свой триумф!

XXXV

Река времени

В этот приезд они решили остановиться в непритязательном семейном отеле на севере Афин – в том самом квартале, где прошло ее детство.

За минувшие годы здесь ничего не изменилось: все так же на окраине пыльной дороги стояли грузовики с нагревшимися на солнце апельсинами, также пестрели бело-синие скатерки придорожных таверн, также скучали в тени на плетеных стульчиках загорелые деды, потягивая ледяной фраппе и перелистывая свежие газеты… А где-то вдалеке гудел призывно церковный колокол, заглушаемый звуком тарахтящего экскаватора и неразборчивыми криками рабочих…

Оставив вещи в номере, Оливия дошла пешком до того места, где они жили когда-то с мамой, отцом и бабушкой Софией. Их старого дома давно уже не было – он сгорел дотла во время одного из лесных пожаров. Землю продали, и на эти деньги мама устроила ее в пансион при известной хореографической школе в Париже – беззаботное карамельно-цитрусовое детство на этом закончилось.

После отъезда Оливии мама продолжала снимать квартирку в Афинах, преподавая в Академии танца имени Марьяниной. А на лето перебиралась к отцу на Корфу: тот с возрастом требовал все большего внимания, часто болел, страшно чудил и навещать Оливию в другой стране был уже не в состоянии.

Время от времени дочь бросала все дела и приезжала к родителям сама.

Однако Родиону в этот раз с трудом удалось выкроить время для греческих каникул: он лихорадочно дорабатывал свой материал о коррупции. Текст расследования совсем скоро должен был появиться на страницах «Мондьяль» – влиятельной французской газеты, в которой Родион когда-то начинал журналистскую карьеру. Тянуть с публикацией он не хотел: история с задержанием Рувэ и его обвинением в «сводничестве» была настолько беззастенчиво сфабрикована, что в любой момент могли возникнуть и новые препятствия. Каждая неделя промедления давала фигурантам лишний шанс подтасовать факты, расправиться со свидетелями и замести следы…

Но отказаться от совместной поездки в Грецию Родион, конечно же, не мог: они так сблизились за последнее время! Казалось, разлом, возникший между ними в прошедший год, стал затягиваться, как заживает неглубокий порез на молодом и сильном теле. Оливия догадывалась, что его стремление помочь ей в поисках «Итеи» продиктовано не честолюбием и не страстной любовью к искусству, а желанием восстановить баланс в их пошатнувшихся отношениях.

Родион, привыкший во всем быть на первых ролях, вдруг научился отступать, когда чувствовал, что кислорода в общем пространстве становится мало. При этом незримо он всегда оставался рядом…

И эта мысль ее согревала.

Уже в понедельник они собирались отправиться на Корфу, а на сегодня у них было запланировано одно очень важное дело.

Взяв на день в аренду «Фиат» легкомысленного ванильного цвета, они двинулись в путь.

К игрушечному городку, раскинувшемуся на северном побережье Коринфского канала, вела сквозь мохнатые холмы петляющая трасса. Машиной управляла Оливия – это была ее страна, ее дороги, ее язык… Здесь жизнь играла с ней в поддавки, и грех было этим не воспользоваться.

– Тебе удалось переговорить с риелторами или мы едем наудачу? – спросил ее Родион, опуская солнцезащитный козырек: палило сегодня нещадно. Из прямоугольного салонного зеркальца на него смотрели глаза человека, который в последнее время сильно недосыпал.

– Удалось. Пришлось соврать им, что мы заинтересованы в приобретении…

– Нас там встретят и все покажут?

– В доме идут работы, но мы сможем осмотреть его самостоятельно. Судя по настрою риелторов, они уже сами не верят, что смогут его продать. Слишком дорогой объект по нынешним временам… Да и место не самое популярное – это тебе не Корфу и не Миконос!

– А фамилию прежних владельцев ты выяснила?

– Увы, нет. Это же «коммерческая тайна»…

Родион перевел глаза на дорогу. Слева и справа безмятежно дремали зеленые барханы холмов, покрытых пузырчатой пеной какого-то мха или низкорослого кустарника. А за ними, сливаясь с горизонтом, вздымались хребты бурых гор, собранных в гигантские складки чьей-то всемогущей рукой.

Дрожащее от зноя небо выплескивало свет так яростно, что Родиону захотелось отвернуться. Он прикрыл глаза и, откинувшись на подголовник, молниеносно заснул, словно опьянев от этого жгучего южного сияния.

Вдруг машина резко дернулась и остановилась.

Медленно, шаг за шагом, к нему вернулось сознание: сначала донесся кисловато-ацетоновый запах свежей краски, потом послышался пронзительный напев сварочной машины, а вслед за ним – ласковый голос Оливии, приятно щекотнувший ухо:

– Просыпайся, милый… Приехали.

Родион выбрался из «Фиата» и огляделся.

У подножия горной гряды раскинулся жемчужно-белый приморский город. Чуть в стороне от него, на излете береговой дуги, располагалась крошечная бухта. В этом разломе между скал, утопая в сосново-ивовой зелени, стоял каменный дом безупречных пропорций. К нему вела единственная дорога, к обочине которой и прижался их запылившийся автомобиль.

Подъехав к вилле поближе, они заглушили мотор и по мощеной дорожке вошли в приотворенные ворота. На выстеленной терракотовой плиткой площадке возвышалось величественное строение с рыжей черепичной крышей и синими, в цвет неба, ставнями. К такой же синей входной двери вели основательные каменные ступени.

Перед виллой было припарковано несколько полуразвалившихся «пикапов», заляпанных краской. Видимо, они принадлежали бригаде рабочих.

Оливия нажала на дверной звонок… но дом остался немым и неподвижным.

– Неужели риелтор забыл предупредить о нашем визите, – вздохнула она обескураженно, обернувшись к Родиону.

Но того рядом с ней уже не было.

Он стоял на центральной аллее сада и что-то разглядывал.

Между исполинских стволов, густо увитых плющом, на мшистом постаменте сидел обнаженный мужчина с надменно вздернутым квадратным подбородком. Чуть поодаль, в кустах жимолости, соревновались двое брутальных атлетов. А в нескольких метрах от них, распахнув ледяные объятия, ждала своего победителя инфернальной красоты мраморная жрица.

Оливия двинулась дальше, отводя руками ветки буйно разросшихся миндальных деревьев. Сад напоминал какую-то уродливую пародию на французские парки с их правильной геометрией, симметричными аллеями, клумбами, фонтанами и изящными скульптурами.

В абсурдном мире Вебера выхолощенная, безупречная красота атлетичных тел каким-то странным образом сочеталась с хаотичностью дикого сада, чьи кривые аллеи пересекались в самых неожиданных местах и вновь разбегались в разные стороны. На дне полуразрушенных фонтанов темнели засохшие сосновые иглы, а на месте клумб желтели земляные насыпи с пожухшей травой.

Продравшись сквозь заросли одичавших олеандров, Оливия услышала приближающийся шум волн.

– Иви… иди сюда! – раздался севший от волнения голос Родиона.

За кривой кипарисовой изгородью, на самом краю скалистого обрыва, врезающегося в пенную гладь моря, возвышалась белоснежная женская фигура: склоненная голова, округлые плечи, натянутый, как тетива, торс. Руки откинуты назад, будто она входит в воду, преодолевая ее сопротивление…

От осознания того, что чудо все-таки случилось, Оливия тихо вскрикнула.

– «Женщина, входящая в реку времени» – ну конечно! Вот чем бредил на излете жизни обезумевший Вебер… Перед смертью он тщетно пытался создать свою «Итею», копируя шедевр великого мастера, которого он когда-то обокрал и предал. Лепил ее – и уничтожал, понимая, что гениальное воспроизвести невозможно…

– Человек, приближающийся к границе бытия, всегда пытается упорядочить свое прошлое. Бедняга Вебер, видимо, понимал, что у него и это не получится. Всеми позабытый и отвергнутый, он тихо сходил с ума в огромном пустом доме…

– Жаль, у баварца ведь был настоящий дар!

– Талант на службе зла заведомо обречен, ты же понимаешь…

– А я слышу какие-то голоса и не могу понять – откуда! – раздался вдруг из-за спины бодрый мужской голос.

Родион и Оливия обернулись: перед ними стоял красивый молодой грек с ржавой садовой тележкой, доверху наполненной обрезанными ветками и прочим растительным мусором.

– День добрый! – поздоровалась Оливия. – Вы здесь работаете?

– Да. Мне поручили привести в порядок сад, но тут и за год не обернешься – так все запущено. А вы, простите, к нам по какому делу?

– Мы приехали из Афин, чтобы…

– А, все верно, нас же предупреждали! Выходит, вас так никто и не встретил?

– Нет…

– Ну, это неудивительно: трудимся сейчас от рассвета и до заката – скоро хозяева из Женевы приезжают. Они все никак этот дом продать не могут… Вот ремонт и затеяли – думают, может, хоть это поможет оправдать его цену!

– А вы не подскажете их фамилию? – Оливия кокетливо улыбнулась, заметив, что парень бросает на нее жгучие взгляды.

– Да эти, как их… Ливаносы. Про папашу-то их знаменитого, поди, слышали? Ахиллес Ливанос был богатый фабрикант, спонсировал ремонт старого Олимпийского стадиона в Афинах…

– А дом ведь до него скульптору известному принадлежал?

– Да, немцу какому-то. Он для Ливаноса семейные портреты писал – они до сих пор в доме висят. А как только немец этот помер, Ливанос все хозяйство целиком и купил. Но дети его тут жить не захотели – в Женеву перебрались. Теперь вот пытаются продать родовое гнездо, пока оно совсем не рассыпалось…

Болтливый садовник проводил их до ворот, подсказав название ресторанчика в порту, куда непременно стоило заглянуть перед отъездом.

Скатившись по пыльной дороге в город и бросив машину возле крытого рынка, они оказались на набережной. В самом ее конце под простым брезентовым навесом стояли плетеные стульчики и кривоватые фанерные столы, накрытые бумажными скатертями. На дрожащем от порывов ветра козырьке таверны с трудом прочитывалась выгоревшая надпись: «Итея».

Меню в заведении не было: хозяин просто выносил корзину со свежим морским уловом, предлагая посетителям выбрать понравившегося гада или еще живую, бьющуюся в агонии, рыбу. Вслед за ним шустрая чернявая девчонка притаскивала поднос с закусками и молча выставляла их на стол. Под конец из кухни выплывала хозяйка с запотевшим графином домашнего вина и мутноватыми гранеными стаканами, составленными в стопку.

– Я, конечно, из вашей беседы на греческом мало что понял, – признался Родион, – но имя Ахиллеса Ливаноса уловил.

– Да, он заполучил этот дом после смерти Вебера. Судя по всему, вместе со всей его художественной коллекцией. Биограф ведь рассказывал мне, что сын скульптора продал все кому-то и уехал в Аргентину.

– Видимо, в искусстве Ливанос не сильно разбирался: ну стоят какие-то статуи в саду и стоят… Об «Итее» он, наверное, даже и не слышал.

– Похоже, что так… Дети его, правда, оказались половчее: быстренько разместили в аукционных каталогах все самое ценное. Если бы не Лебаск с Вергилием, похищенные нацистами в «южной зоне» и всплывшие потом в этих списках, еще неизвестно, чем бы наши поиски закончились.

Родион обхватил ее рукой и притянул к себе.

– И как же мы теперь поступим, Иви?

– Дора мечтала отыскать «Итею» и добиться ее установки в одном замечательном месте… – чуть отстранившись, Оливия произнесла вполголоса короткое название, с восторгом наблюдая за тем, как расширяются от изумления его серые, как мокрый гравий, глаза. – Попробуем этого добиться?

XXXVI

Шахматы

– Если потребуется – и эксгумацию проведем, и экспертизу ДНК! Я вам плачу не за то, чтобы вы искали отговорки, а за то, чтобы наследственное дело было доведено до конца. Такого, который бы меня устроил! Так что давайте, работайте… Да, на связи.

Он дал отбой и швырнул телефон на кожаное сиденье рядом с собой.

– Валера, ну что за духота в машине? Отрегулируй кондиционер! – рыкнул Волошин, сверля взглядом русый затылок водителя.

Не отводя глаз от дороги, Валера выполнил требования босса и тут же начал перестраиваться: с движением плохо, придется пробираться в центр переулками.

После долгих маневров по подворотням корпус черного «Мазерати», напоминавший распахнутую китовую пасть, высунулся, наконец, в районе Чистых прудов. Машина сверкнула прищуром ходовых огней и вдруг начала сдавать назад: к памятнику Грибоедову стекались толпы манифестантов.

– Постой, Валера… Что это еще тут за массовка?!

– Ной Яковлевич, простите ради бога, я ж с утра сводку проверил. Несанкционированное это…

– Не гуди! – раздраженно бросил коллекционер. – Может, рассосется еще.

В ту же секунду, словно в насмешку над его словами, мирное движение горожан с трепещущими флагами и самодельными транспарантами было взято в оцепление ОМОНом. Тут же раздались автомобильные гудки, вой полицейских сирен, лязганье дверей «автозаков».

Толпа дрогнула. Кто-то выкрикнул: «Позор!», но голос его тут же потонул в общем гомоне и шуме.

– Ной Яковлевич, поедемте, а? Пока нам боковые зеркала не поотрывали… Ведь ломанутся сейчас в переулки…

Но Волошин его не слушал, беззвучно опуская стекло.

– Молодой человек! – обратился он к юноше с собакой, который вышел из соседнего дома и тут же принялся делать фото с места событий. – А по какому поводу такое бурное негодование, не знаете?

– Да журналиста одного посадили. Говорят, сфабриковали дело, подкинув ему оружие. Интеллигенция встала на защиту свободы слова…

– А, ну это достойный повод. Давай, Валера, разворачивай коней, будем выбираться. И включи-ка новости – что-то я совсем от жизни отстал.

Бросив на Волошина взгляд преданного пса, которого по́ходя потрепали по холке, Валера принялся выкручивать руль.

«Как все же грубо у нас работают, – размышлял про себя Волошин, разглядывая благоустроенные московские дворы. – Оружие подбросили… Как в плохом кино, ей-богу! То ли дело французы: у них вместо стволов и наркоты всегда и во всем бабы замешаны. Взять хотя бы Рувэ: ну, допустим, отобьют его адвокаты – замнут и историю с горничной, и вакханалии на яхтах. Но репутация-то подпорчена! И жена наверняка уже подала на развод и раздел имущества – оберет его до нитки. Сейчас еще Лаврофф свой материал опубликует, и тогда все – адьё, мон шер месьё!»

От мысли, что все идет по плану, настроение его улучшилось.

– Ну, а теперь – новости культуры, – застрочил скороговоркой женский голос из встроенных в двери машины динамиков. – Сегодня Франция празднует большое событие: недалеко от Афин во время работ по благоустройству частного владения была обнаружена статуя, оказавшаяся последним творением известного скульптора, Октава Монтравеля. Шедевр под названием «Итея» был похищен из его дома, расположенного на Багряном берегу – во французской Каталонии – в самом конце Второй мировой войны. На протяжении нескольких десятилетий муза мастера, Дора Валери, занималась поисками пропажи. Однако они ничем не увенчались – казалось, «Итея» исчезла бесследно…

Мы попросили прокомментировать ситуацию историка искусств, культуролога Ларису Павловну Заболоцкую, много лет изучавшую творчество скульпторов этой плеяды.

– Действительно, потрясающая находка! – запищал на высоких тонах другой женский голос. – Ей мы обязаны кропотливому труду студентки факультета коммуникаций парижской Сорбонны, которая исследовала творчество Монтравеля и скрупулёзно сопоставляла биографические факты, находившиеся в открытых источниках. Замечу, что в последнее время французское правительство сделало все, чтобы похищенные во время оккупации шедевры были найдены и возвращены владельцам: оцифрованы нацистские архивы, опубликованы музейные каталоги, мемуары борцов Сопротивления и документальные фотохроники. И, знаете, это так замечательно, что взгляды молодежи обращены в прошлое! Благодаря им мировые собрания пополняются подобными находками. Заметьте, «Итея» станет достоянием не частной, а национальной коллекции – это оговорено в завещании музы и наследницы скульптора. Дора Валери до последнего верила, что творение мастера не утрачено безвозвратно, и настанет день, когда его увидит мир! Сегодня Министерство культуры и галерея Октава Монтравеля обсуждают возможность установки «Итеи», а также всех крупногабаритных скульптур гения, в саду Тюильри – рядом с музеем «игры в мяч», где хранились когда-то конфискованные нацистами сокровища мировой культуры.

– От себя нам остается добавить, – вновь зачастила журналистка, – что на сегодняшний день стоимость последнего шедевра скульптора превышает десять миллионов евро!

Волошин с хрустом рванул на шее тесный воротник и произнес тихим и страшным голосом:

– Останови.

Валера, заиндевев от этого короткого приказа, принялся разом останавливать все: радионовости, кондиционер и для верности – двигатель. «Мазерати» дернулся и застыл посередине какого-то безотрадного двора. Саданув дверью так, что водитель невольно втянул голову в плечи, Волошин, пошатываясь, побрел в сторону бульвара.

– Ной Яковлевич! А пиджак, телефон, портмоне?!. – попытался было образумить его Валера, но коллекционер даже не обернулся.

Услышав нарастающий автомобильный гул, доносившийся из арки, он прибавил шагу.

За время их метаний по переулкам манифестация переместилась в сторону Петровки. По Чистопрудному уже ползла вереница раскаленных машин, по аллеям сквера прогуливались парочки, а между дорожками, прямо на траве, белели походные военные палатки, вокруг которых топтались, громко всхрапывая, оседланные кони. Откуда-то раздавался избитый аккордеонный мотив, невольно навевавший мысли о старом Париже…

Неожиданно прямо перед Волошиным вынырнул из расшитой императорской палатки сам Наполеон. И тут же произнес по-русски:

– Слышь, мужик, сигаретки не будет?

Коллекционер отшатнулся и помотал головой.

– Портсигары образца двенадцатого года нам, конечно, выдали. А вот папирос в них нет! – посетовал Наполеон.

Часто заморгав, Волошин попятился назад и тут же наткнулся на штык французского солдата в полной боевой амуниции.

– Смотри, куда прешь! – необидно возмутился французский военный.

И без того расстроенное сознание коллекционера дрогнуло и начало рассыпаться на части. Тяжело дыша, он опустился на ближайшую скамейку, уперевшись локтями в колени и свесив голову, уставился на собственные ботинки.

«Обвели, – пульсировало в голове, – как мальчишку вокруг пальца обвели…»

Кто поступил с ним подлее – Оливия или Дора – он разобраться пока не мог. Нутро жгло от досады, как от ацетона, мысли отчаянно путались…

– Так вот, понимаешь, при отрицательном градусе стрельбы такие пушки оказывались бесполезны, – рядом с Волошиным плюхнулся грузный мужчина средних лет с лицом старшего научного сотрудника. Его спутник – бледный юноша, то и дело отирающий потный лоб тыльной стороной ладони, пристроился рядом, взирая на знатока с пиететом.

– Скажите, а что здесь за спектакль? – рискнул уточнить у них Волошин.

Мужчины покосились на него с подозрением, но все же ответили.

– Как что? Летний культурный фестиваль… Реконструированы эпизоды войны 1812 года, а вот там – еще одна площадка. Называется «Русские в Париже».

– Ну да, ну да, – закивал Волошин. – В Париже – русские. Конечно…

Собеседники, укрепившиеся в мысли, что гражданин находится в неадекватном состоянии, отодвинулись от него подальше.

Сделав над собой усилие, Волошин поднялся со скамьи и побрел к выходу из сквера, пытаясь вспомнить, где он оставил свою машину.

Возле зеленоватого пруда расположилась группа шахматистов. Они жили своей, не связанной с наполеоновскими походами жизнью. Потирая подбородки и то и дело поправляя матерчатые кепки, они кружили вокруг гигантской шахматной доски, рисуя пальцами в воздухе какие-то комбинации и тихо переговариваясь. Среди них выделялась пара озадаченных пенсионеров, которые, судя по всему, давно и безотрадно разыгрывали свою тупиковую партию.

Притормозив возле клетчатого поля, Волошин встрял:

– Чего тут думать! Французская защита, гамбитный вариант…

Игроки, как по команде, уставились на странного прохожего: до блеска выбритый череп, дорогая рубашка с оторванными верхними пуговицами, потные разводы на мощной груди… И совершенно шальные глаза человека, который только что пережил сильное потрясение.

– А ну, мужики, расступись, – деловито произнес самый старший и самый наблюдательный. – Не видите – гроссмейстеру надо отыграться.

Благодарно кивнув, Волошин занял его место и тут же почувствовал, как к нему возвращается былое красноречие.

– Ну, – воскликнул он, отирая о добротные итальянские штаны свои вспотевшие ладони и заговорщицки поглядывая на окружающих, – попытаем удачу в любимой игре…

– Удача – дама вероломная! Не ко всякому в руки идет, – ядовито заметил какой-то очкарик.

О вероломных дамах коллекционер слышать сейчас не мог…

– Знаете, что говорил Бобби Фишер[44] по поводу женщин? – скрежетнул он зубами.

– И что же?

– «Шахматы – лучше».

XXXVII

Седьмая аллея

Отжав волосы, она замотала их в узел на затылке и опустилась рядом с Родионом на песок – такой же горячий, как и его ладони, которыми он тут же принялся размазывать по ее спине густой, как тимьяновый мед, солнечный крем.

Этот крохотный пляж рядом с розовым гротом Оливия помнила с детства. После того как их афинский дом превратился в пепелище, они ненадолго поселились на Корфу, и отец часто приводил ее сюда. Потом, уже совсем взрослой, она сбегала на свой «таинственный остров» с книжкой и полотенцем. Он снился ей парижскими ночами, когда неистовствовал дождь и тоска по дому становилась невыносимой. А в солнечные дни, когда от Сены долетал ленивый ветерок, Оливия садилась у воды и представляла, как накатывает на пологий берег прозрачная волна, как чертят в небе зигзаги серебряные чайки, как утробно гудят вдалеке грузные паромы…

– Я все хотел тебя спросить… – произнес вдруг Родион, протирая футболкой стекла солнечных очков. – О том, что «Итея» завещана Дорой государству, ты узнала из ее дневников?

– Конечно, нет. Просто Люпен, которому отошло ее наследство, рассказывал мне, как он вызывал оценщика из TEJEAN – хотел поскорей определить, что и за какие деньги можно продать…

Она поправила впивающуюся в кожу бретельку и устроилась на песке поудобнее.

– Ну и?

– В этом аукционном доме стажировалась Габи… В общем, я попросила ее навести справки. «Итеи» не было в списке работ мастера, завещанных Люпенам. Куратор парижской галереи Монтравеля, где хранится часть его наследия, тоже о ней ничего не слышал.

– И все же мы пошли ва-банк: не будь Дора так предусмотрительна, сейчас со всех сторон слетелись бы стервятники – шутка ли, десять миллионов!

– А разве можно выиграть не рискуя? – парировала Оливия. – К тому же ты сам предложил мне отыскать «Итею»! И, если честно, я тебе очень за это благодарна…

Небо покачнулось и выровнялось, окатив Родиона искристыми синими брызгами.

– А ведь началось все с простого наброска, – заметил он, потягиваясь. – Кто бы мог подумать полгода назад, куда он нас заведет.

– Ну, не такого уж простого, – возразила Оливия, – он все же принадлежит руке большого мастера! Так по крайней мере утверждают аукционщики…

И, опустив ладонь на его горячий живот, окольцованный плотной резинкой купальных трусов, она игриво добавила:

– А не пора ли нам… пообедать?

– Пора обедать! Вы слышите меня, месье? Уже половина первого! – голос медсестры вырвал его из сладостной дремы, которой он с упоением предавался, сидя в мягком кресле на террасе провансальского пансиона. Вяло отмахнувшись, Тристан Леру вновь смежил веки, пытаясь досмотреть свой лучший сон.

А снилось ему послевоенное детство…

Вот катится по рю Розье, подпрыгивая по неровной брусчатке, багряный шар заходящего июльского солнца. И щурится от его ядреного света сидящая на раскладных козелках старушка-старьевщица, и недовольно морщится алчный лавочник Ахмед, смахивая пыль со своих драгоценных трельяжей, и жмурится утомленный стекольщик Тома, бредущий по центральной аллее со своим хрупким товаром: «Каа-муу сте-к-лоо?! А-а каа-муу плит-куу?!»…

Ударившись об острый угол бордюрного камня, огненный шар вдруг разлетается на сотни марганцевых брызг. А те, прощально вспыхнув, угасают на крышке старого рояля, профиле мраморного бюста и жестяной коробке из-под леденцов, которые достались ему от родителей в праздник. В ней он теперь хранит свое богатство: несколько графитовых карандашей и пару палочек рисовального угля.

Перед ним, на сколоченной отцом из старых досок столешнице, лежат листы зернистой бумаги. Он потихоньку выдергивает эти пустые, никому не нужные страницы из раритетных книг, которыми торгует хромой Кристоф в своей букинистической лавке. На них рисунки выходят объемными и слегка размытыми, будто бы над ними потрудилось время…

Вчера ему подвернулся какой-то Вергилий. Бумага в этом потрепанном томе была что надо: слегка желтоватая, шершавая, плотная. С загадочной монограммой «О.М.» внизу страниц…

Словом, самое то для романтических подделок, которые так хорошо расходятся под Рождество.

Сегодня он рисует на ней восхитительную женщину. Ее изображение он увидел в газете, которую читал Кристоф. Под жирным заголовком «Утраченный шедевр Монтравеля» расположились каскадом три фотографии.

На первой – в тесной мастерской, где развешаны по стенам резцы и стамески, стоит обнаженная девушка. Она совершенно осязаема: прикоснись – и почувствуешь трепетность шеи, округлость плеча, хрупкость ключиц, нежную уязвимость яремной ямки… Удлиненная фигура, слегка опущенная голова, а руки откинуты назад, будто она входит в воду, преодолевая ее сопротивление.

Рядом – незаконченная статуя, которую невозможно отличить от оригинала.

А чуть поодаль, в тонкой рамке – нежнейший набросок к этой скульптуре: неуловимо клубятся тени, сливаются насечки штрихов, сплетаются плавные линии…

Уже который день он пытается его воспроизвести… и вот, наконец, начало получаться! Этот эскиз продавать он не станет – сохранит на память о годах своего голодного, но безоговорочно счастливого «блошиного» детства…

– Месье, пойдемте уже обедать! – раздался недовольный голос медсестры прямо у него над ухом.

Леру неохотно приоткрыл глаза. Перед ним стояла Матильда – изобильная южная красавица.

– Скажите, милая, а вы верите, что подделка может превзойти образец? – озадачил он ее неожиданным вопросом.

– Вы опять за свое, месье! Этим вашим антикварным байкам счету нет!

– Что делать: если твоя жизнь была серией блестящих авантюр, о них хочется в старости кому-нибудь рассказывать, – Леру тяжело поднялся из своего кресла. – Знали бы вы, сколько моих работ продано на аукционах и украшают теперь частные коллекции!

– Скажете тоже… Прям-таки на аукционах, за бешеные деньги? – воскликнула она недоверчиво.

Он вдруг распрямился и сверкнул из-под седых бровей молодыми яркими глазами:

– Милая моя Матильда, собирая предметы старины, люди платят не за имя и не за провенанс! Коллекционируя, они окунаются в прошлое: уходят от реальности, упраздняя время и приручая смерть. Новые вещи этим свойством, увы, не обладают… Поэтому всегда найдется тот, кто под влиянием умелых посредников – антикваров, арт-дилеров, аукционщиков – выложит состояние за эту привилегию…

– Но, знаете что, – добавил он, обращаясь уже как будто бы не к ней, – в мире, где не чинят старых вещей, не латают бреши в отношениях, не осмысливают прошлого, – может быть, это не так уж и плохо?!

Париж, 2019

Примечания

1

Bûche de Noël (франц.) – традиционный рождественский торт в виде полукруглого полена.

2

Тропические вечнозеленые растения, чьи стволы переплетают в декоративных целях.

3

Brocante (франц.) – торговцы старинными вещами.

4

Вот это да, ты только посмотри! (англ., разг.) – дословно – «Святая корова!»

5

С давних времен во Франции так называли тряпичников, старьевщиков, торговцев подержанными вещами.

6

Flâneur (франц.) – праздношатающийся.

7

«Чистый франк» (жарг.) – предмет, представляющий истинную ценность.

8

«Пена дней» (фр. L’Écume des jours) – суета сует, идиома, так называются известный роман французского писателя Бориса Виана (1947), фантастическая драма Шарля Бельмона (1968) и франко-бельгийский фильм Мишеля Гондри (2013).

9

Vide-grenier (франц.) – так во Франции называют мероприятия по очистке чердаков и подвалов от ненужных вещей.

10

История владения художественным произведением, его происхождение. На художественных и антикварных рынках провенансом подтверждается подлинность предметов.

11

Установление авторства произведения искусства, времени и места его создания.

12

Перефразированное высказывание Альбера Камю: «Коллекционировать – значит уметь жить прошлым».

13

Apéro (франц.) – аперитив (от фр. Apéritif, от лат. Aperīre «открывать») – алкогольный напиток, употребляемый перед едой, вызывающий аппетит и улучшающий пищеварение.

14

Peigner la girafe (франц.) – заниматься бессмысленным делом, бить баклуши.

15

В декабре 2018 г. во Франции начались манифестации протестного движения «желтых жилетов», которые в ряде случаев сопровождались массовыми беспорядками и нанесли большой ущерб коммерческому сектору.

16

Перефразированное утверждение теоретика искусства Джона Рёскина.

17

Курортный город в южной части Франции, расположенный рядом с испанской границей.

18

Le Pierrot Gourmand – популярные в середине 20-х годов ХХ века леденцы из ароматизированного ячменного сахара.

19

Отрывок из раннего стихотворения Марины Цветаевой «В Люксембургском саду».

20

Монолитные статуи-истуканы, обнаруженные на острове Пасхи.

21

Все течет, все меняется. Дословно: все движется (греч.).

22

Чёрт! (франц., разг.)

23

Древнегреческий сказитель песен и поэм, легших в основу эпоса.

24

Речь идет о Первой мировой войне.

25

Здравствуй, любимый (греч.). Дословно: здравствуй, жизнь моя.

26

Французские суды принимают к рассмотрению лишь оригиналы документов.

27

Холодный северный и северо-восточный ветер Средиземноморья.

28

Апельсиновые цукаты в черном шоколаде.

29

Легкая закуска, предназначенная для стимуляции вкусовых рецепторов перед едой.

30

Часть южного побережья Франции, где расположен г. Кольюр, носит название «Багряный берег» (La Côte Vermeille).

31

«Парижские пожарные».

32

Песня Хорста Весселя, являвшаяся, по сути, вторым гимном Третьего рейха.

33

Слова песни Анны Марли, ставшей во время Второй мировой войны гимном французского движения Сопротивления.

34

Нападающий национальной сборной Франции.

35

«Нимфеи» (франц.) – цикл картин Клода Моне «Кувшинки» из коллекции музея Оранжери.

36

Сильнейший северный штормовой ветер, налетающий из-за гор.

37

Готово? Поехали! (нем.)

38

Погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами в мае 1919 года, описан в дневниках Ивана Бунина «Окаянные дни».

39

В парижской церкви Мадлен по выходным проходят камерные симфонические концерты.

40

Национальная галерея Jeu de Paume (франц.) – дословно: галерея «Игры в мяч». Музей современного искусства, расположенный рядом с Лувром.

41

Хранительница музея Жё-де-Пом, Роза Валлан, с 1941 по 1944 год тайно регистрировала все произведения искусства, отправлявшиеся в Германию. Эту информацию она передавала в Сопротивление, чтобы избежать уничтожения составов, которыми перевозились шедевры.

42

Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg (нем.) – Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга. Нацистская организация, занимавшаяся конфискацией и вывозом культурных ценностей с оккупированных территорий.

43

Французский агент британской секретной службы, поддерживавшей движение Сопротивления во время Второй мировой войны.

44

Выдающийся американский шахматист, чемпион мира.

Content

Вера Арье
Сердце мастера

I Тристан

II Родион

III Подарок

IV Оливия

V Итея

VI Письмо

VII Москва

VIII Встреча

IX Дора

X Письмовник

XI Предложение

XII Тумар

XIII Шедевры

XIV Сделка

XV Баварец

XVI Возвращение

XVII Алгоритм

XVIII Онфлёр

XIX Петанк

XX Рувэ

XXI Рошфор

XXII Женщины

XXIII Кольюр

XXIV Прозрение

XXV Делец

XXVI Прощание

XXVII Погром

XXVIII Обмен

XXIX Наводка

ХХХ След

ХХХI Архив

ХХХII 400—45

ХХХIII Артистка

XXXIV Попутчик

XXXV Река времени

XXXVI Шахматы

XXXVII Седьмая аллея

Примечания