Николай Пахомов

Криминальный дуплет. Детективные повести

Законы, в сущности, бесполезны как для дурных людей, так и для хороших. Первые от них не становятся лучше, вторые же — не нуждаются в них.

Демонакт

ОПЕРАЦИЯ «МЯСО»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

УТРЕННЯЯ ИДИЛЛИЯ

1

Получив в отделе почту, старший участковый инспектор милиции Паромов весело шагал по своему участку, зажав под мышкой папку с бумагами и радуясь ясному солнечному утру. Даже общение с секретарем Анной Акимовной, женщиной пожилой и строгой, еще помнившей времена Сталина и Берии, а потому, по мнению сотрудников, излишне ворчливой и занудистой, настроение не портило. От поездки в трамвае или автобусе он решительно отказался. Всего-то нужно было проехать две остановки. С полкилометра. Не больше. Но чем трястись в переполненном общественном транспорте, решил пройтись пешочком. Мыслил убить этим сразу «двух зайцев»: пройтись сразу же по своему участку и остаться с не намятыми боками. Кроме того, на свежем воздухе, наедине с самим собой, можно поразмышлять о жизни и работе без помех и трамвайно-автобусной толкотни.

День обещал быть не по-весеннему жарким и душным. Но то день… Утро же бодрило прохладой и весенней свежестью, едва уловимыми токами сока по жилам деревьев, запахами набрякших почек. По асфальтированной дорожки аллеи скверика, тянувшегося вдоль улицы Харьковской шагалось легко и весело. В сотне метрах, по проспекту Кулакова, с шумом проносились стремительные легковые автомобили, с натужным сопением старались не отстать от них массивные труженики-грузовики. Время от времени с характерным постукиванием колес на стыках рельсов во встречных направлениях пробегали шустрые трамвайчики.

Несмотря на середину апреля, снег в черте города давно стаял, и городские кварталы после недавно проведенного субботника выглядели прибранными и уютными. А где-то — даже умытыми и чистым… Возможно, что за городом, в полях по оврагам и ложбинам, а также в лесопосадках и лесах снег еще лежал снег. Ноздреватый и тяжелый, перенасыщенный водой. Возможно… Но вообще-то весны стали какие-то ранние и шустрые, а зимы малоснежные. Климат менялся на глазах в сторону потепления: то ли от научно-технической деятельности людей, то ли от еще более тонких и неизученных процессов макрокосмоса.

Как бы там ни было, но росшие вдоль дороги тополя стали распускать свои нежно зеленые клейкие листочки. За ними порадовать человеческий взор свежей зеленью готовились липы и березки. Все они давно проснулись от зимней спячки и вместе с людьми радовались приходу весны, солнцу, свету и теплу. Даже ели, росшие на аллеях скверика и в парке перед дворцом культуры завода РТИ, и те пытались выглядеть нарядней, будто за ночь полностью обновили всю хвою.

Настроение у старшего участкового было чистое и ясное, как небо над головой. Ни единого облачка. Ни жизнь, а идиллия…

Последнее злосчастное, затянувшееся в исполнении коллективное заявление жильцов дома номер девять по улице Резиновой, находившееся на исполнении у участкового инспектора Сидорова, о принятии мер к кошатнице Галкиной Прасковье Федотьевне, вчера наконец-то было исполнено. Дамоклов меч уж не висел над головой, и можно было немного распрямиться. Но сколько до этого было испорчено крови и истрачено нервов, даже вспоминать не хотелось. А все из-за того, что пенсионерка Галкина то ли от скуки и одиночества, то ли действительно из-за сострадания к «братьям нашим меньшим» стала «привечать» кошек и собак. Соседи и моргнуть не успели, как их подъезд превратился в кромешный ад. Еще бы — бесчисленные полчища котов и кошечек, кобелей и сучек, их разномастное и разношерстное потомство, мяукающее, лающее, визжащее и воющее, какающее и писающее, где захочется, сделали жизнь жильцов подъезда невыносимой. Псиной провоняла не только квартира Галкиной, но и все живое и неживое, движимое и недвижимое вокруг. Психохимическая атака стала невыносимой, а Галкина и бровью не вела на замечания и просьбы избавиться от такого количества живности. Вот жильцы и ударили во все колокола, разослав жалобы в различные инстанции. И их проблема на протяжении двух недель стала головной болью не только для участкового инспектора милиции Сидорова, но и для старшего участкового инспектора Паромова. Наконец-то заявление, после мер, принятых Сидоровым, было списано в наряд с письменным уведомлением жильцов дома. Остальные заявления, запросы и требования были мелочевкой, не представлявшей каких-либо затруднений для их исполнения, и потому не вызывавшие не только болезненных эмоций, но и легкого раздражения. Потому и радовался весеннему дню Паромов, направляясь из отдела в опорный пункт.

2

Первым объектом на пути следования старшего участкового было женское общежитие резинщиков. Девятиэтажное, одно-подъездное кирпичное здание, желто-оранжевой свечкой возвышалось на углу улиц Харьковской и Народной. И хотя современные архитекторы не особо потели при его проектировании, здание выгодно отличалось от окружающих его серых однотипных пятиэтажек и даже девятиэтажной крупнопанельной «китайской стены».

Легко пробежавшись по бетонным ступенькам крыльца-площадки, вошел в само здание. Перебросился несколькими словами с комендантом общежития и вахтером. Получил подтверждение, что в общежитии порядок. А если по вечерам и бывают незначительные нарушения общественного порядка: как попытки иных подвыпивших Ромео попасть в комнату своих прекрасных Джульетт, то они, эти нарушения, тут же пресекаются администрацией общежития и дружинниками без каких-либо криминальных последствий.

В соответствии с действующей схемой постов и маршрутов ДНД, разработанной штабом дружины в части охраны общественного порядка на поселке резинщиков, дружинники в общежитии дежурили постоянно. Само собой разумеется, что в вечернее время. Кроме того, многие жильцы общежития и сами были народными дружинниками, точнее, дружинницами, а посему сами не стеснялись пресечь возникшее нарушение, призвать к порядку зарвавшегося молодого человека. Регулярно наведывались сотрудники патрульно-постовой службы, вневедомственной охраны. Так что, за порядок в общежитии можно было не беспокоиться.

Однако, в целях профилактики, Паромов записал парочку фамилий граждан, чаще других посещавших общежитие в состоянии алкогольного опьянения. Так, на всякий случай и возможной «профилактики»… Кроме того, в милицейской работе каждая мелочь важна: вдруг, да пригодится когда-нибудь. Да и вахтеру приятно: его труд и бдительность не пропадают даром.

Когда-то, в начале службы участковым, Паромов интересовался у Минаева, кто такие доверенные лица. Теперь он не только знал, кто это, но и имел их, в том числе и среди вахтеров. Хотя сами они — ни сном, ни духом о том.

3

Из женского общежития резинщиков все в том же приподнятом настроении последовал Паромов в ПТУ-6 на улице Народной. Там минут двадцать пообщался с директором Василием Григорьевичем Шевляковым. Мужчиной рослым, солидным и основательным, с курчавой, черной, как крыло ворона, шевелюрой, крупным смуглым лицом и полными губами, придающими его облику что-то африкано-негритянское.

Шевляков был не только талантливым педагогом, способным организатором и хозяйственником, но и добрым товарищем, с которым Паромова познакомил еще Минаев. С тех пор Паромов всегда старался поддерживать деловые и дружеские отношения с ним. Для поддержания порядка на территории училища по инициативе инспектора ПДН Матусовой, активном участии Паромова и Шевлякова, был создан и продуктивно работал оперативный комсомольский отряд из числа молодых преподавателей, мастеров технического обучения, воспитателей и самих учащихся, достигших совершеннолетия. А училище — это целый комплекс административных, жилых и производственно-хозяйственных зданий, занимавший полквартала. К тому же Василий Григорьевич входил в Совет общественности поселка, куда также в качестве члена Совета был введен Паромов после ухода Минаева на другую работу. Так что точек соприкосновения и взаимных интересов хватало.

Кабинет директора был просторен, чист и светел. Казалось, свет исходил не только из огромных, под стать самому кабинету окон, но и самих стен. Светлых и нарядных, прямо таки праздничных, на добрых полтора метра от пола отделанных светлой, с некоторыми оттенками янтаря, полированной плитой — ДСП. А еще — от портретов русских и советских писателей, философов, ученых, художников и композиторов, изготовленных по единому заказу, в одинаковых по размеру и окрасу рамках, и с одинаковым наклоном со стен взирающих на центр кабинета. Свет струился и от сверкающего белизной, выбеленного известью, высокого потолка, украшенного тремя хрустальными люстрами.

Значительную, но не большую часть директорских апартаментов занимали двухтумбовый, с толстой до пяти сантиметров, темной полированной крышкой стол, массивное, вращающееся вокруг своей оси черное кожаное кресло с высокой спинкой. Остальные стулья, родные братья первым трем, стояли у стены, сверкая и маня лакированной деревянной основой и свежей, не засиженной, пышностью ярких гобеленовых сидений.

Паркетный пол был устлан ковровыми дорожками, слегка притертыми шмурыганьем десятков, а то и сотен, ног.

Таких кабинетов не только в опорном пункте не имелось, но и во всем Промышленном отделе милиции, где было тесно, тускло и серо. О них служителям порядка и закона приходилось только мечтать.

Чувствовался уровень. Училище готовило специалистов для строительных организаций. Поэтому шефы — руководители организаций и предприятий — и позаботились о благоустройстве кабинета директора. И не только кабинета директора, если говорить по правде, но и всего комплекса училища. Классные комнаты, мастерские, столовая — все лучилось и сверкало чистотой и добротностью.

— Может, все-таки, по пивку, — потянулся Шевляков в сторону холодильника, замаскированного в одном из шкафов, когда Паромов встал, чтобы покинуть кабинет. — На улице, наверно, жара…

— Пиво, как знаешь, вообще не употребляю, — вынужден был повториться Паромов.

— Тогда грамм сто коньячку? А?

— Спасибо. Извини, но вынужден огорчить: я на работе. Рановато баловаться коньячком.

— А я, по-твоему, где? У тещи на блинах? — улыбнулся беззлобно Шевляков. — Сто грамм ничего не испортят, только бодрости придадут.

— Нет! — остался при своем мнении Паромов и двинулся к выходу.

И уже от двери, чтобы смягчить резкий тон категоричного «нет», как бы соглашаясь, нейтрально бросил:

— После работы — куда ни шло. Можно и ста граммами побаловаться. А пока — извини…

— Вот так каждый раз, — шутливо развел руками Шевляков. — Днем нельзя, потому что работа, а вечером — потому что дома уже ждут. Некогда. Все нам некогда за работой да за делами. Так и жизнь пролетит за этим «некогда». Оглянуться не успеешь, как «некогда» в «никогда» превратится! Вот мы с тобой и никогда сто грамм и не выпьем…

Каждый раз в таких случаях в Шевлякове просыпался философ. Грустный или насмешливо подковыристый. В зависимости от времени и обстановки.

— Будем живы — выпьем… — улыбнулся Паромов и шагнул из кабинета в приемную.

— До свидания, Машенька, — продолжая улыбаться, попрощался он с секретарем, миловидной блондиночкой, лет двадцати, в джинсовом брючном костюме, эффектно обтягивающем стройную фигуру, что-то щебетавшей по телефону. — Не обижайте Василия Григорьевича.

Шутка была заезженная и отчасти глупая, но все равно требовала ответной реакции.

Машенька прикрыла микрофон миниатюрной ладошкой, чуть ли не прозрачной, с тоненькими и длинными наманикюренными пальчиками, чтобы не слышал абонент, и, состроив дежурную улыбку, пошутила:

— Как же, вас обидишь. Как бы саму не обидели! Вон, какие все шустрые, рукастые да языкастые! Только успевай поворачиваться да уворачиваться! — И, не вставая со стула, игриво колыхнула небольшим, но крепеньким бюстом, словно показывая, за какие такие места ее пытаются приловить разные там шустрики.

— О-о-о! — дурашливо округлил глаза Паромов.

— О-о-о! — уже естественно, а не как первоначально искусственно, улыбнулась Машенька.

Потом, засмущавшись, чисто по-детски, показала язык, отвернула личико, сняла ладошку с пластиковой сеточки микрофона и опять переключилась на свое щебетанье по телефону.

«Хороша Маша, но, жаль, не наша!» — усмехнулся уже про себя старший участковый, покидая приемную.

4

Третьим пунктом его посещения стал продовольственный магазин на углу улиц Народной и Обоянской, знаменитый тем, что возле него собирались на «планерку» местная «элита». Проще — шалупонь: тунеядцы и лодыри всех мастей и окрасов, выпивохи от начинающих пьяниц до хронических алкоголиков, судимые различных категорий, начиная с тех, кто был осужден условно, и, кончая теми, кто уже отбыл положенное наказание в местах не столь отдаленных. Словом, сюда сходились, сбегались, сползались все «сливки общества» поселка резинщиков и его окрестностей. И с их подачи все милиционеры сборища эти также называли «планеркой».

«Планерка» у магазина — это было что-то вроде своеобразного клуба по интересам определенной социальной прослойки людей, не ладивших с законом, отвергаемых обществом, но жаждущих общения. Впрочем, кроме общего, ни к чему не обязывающего общения обо всем и ни о чем конкретно, на «планерках» можно было встретиться с «нужными» людьми, обсудить ту или иную новость на криминальную тему. Например: Клен освободился, а его брат, наоборот, сел; или, что Шоха крупно выиграл в карты, а Хлыст проигрался до копейки. Никогда не теряли актуальность беседы о том, что самогон у бабки Кати с улицы Дружбы крепче, чем у Клауси с улицы Белгородской, которая разбавляет его водой. Но Клауся может дать в долг, а баба Катя — никогда.

«Слышали, от Петьки Мутного ушла жена?» — скажет кто-нибудь с ленцой, потягивая взятый у соседа «бычок».

«Достукался», — хихикнет кто-то.

«Ушла пила, и некому пилить Петруху…» — глубокомысленно изречет еще один.

«Нам теперь к нему проще причалить, ежели что…» — тут же найдется сообразительный и деловой.

«А Кузьма Кривой стал сожительствовать с Галюхой Долгополовой, — докурив до самой крайности «примку», метнет щелчком чубарик первый.

«Так она недавно заразила триппером половину Парковой», — тут же добавит информированный.

«За что и бита сексуальными страдальцами», — хихикнет смешливый.

«А куда же делась ее сестру Валюха, с которой до этого сожительствовал? — раскроет щербатый рот несведущий.

«Так прогнал».

Вроде бы ничего путного и не сказано, но хоть роман пиши — около десятка человеческих судеб затронуто. А главное, все участники «планерки» в данной среде чувствовали себя, если не как рыба в воде, то вполне уверенно, даже с каким-то чувством собственной значимости.

Тут не кричали и не упрекали визгливые жены, не косились с осуждением и с брезгливостью благополучные соседи, не кивали головами и не шептались в спину досужие старушки. Тут не было начальников и подчиненных. Тут можно было оставаться самим собой, и не пыжиться, и не казаться, строя что-то большее, чем есть на самом деле.

В складчину покупали бутылочку винца, а если повезет, то и парочку. И под шуточки и прибауточки, изрядно сдобренные заковыристой матерщиной, под занюхивание рукавом, выпивали на лавочке у подъездов близлежащих домов. Это, если было сухо и солнечно, или в подъездах, если небо вдруг куксилось и плакалось дождиком или снежком. Жильцов этих домов старались не задевать, чтобы те проявляли терпимость и как можно реже обращались в милицию. И не только не задевать, но и по возможности угостить, отрывая с болью в сердце от себя крохи живительной, а точнее, губительной, влаги.

В свою очередь, такие «счастливцы» не то чтобы гнать «планерщиков» в шею из своих подъездов, наоборот, пытались им услужить: кто стаканчик вынесет, чтоб пить не из горлышка, кто кусок хлебца, а кто и шмат сальца. Подзакусить. Некоторые, особенно доброхотливые, не гребовали и в комнатушку свою пригласить. Не в квартиру, а именно, в комнатушку. Так как вышеуказанные дома по улице Обоянской и Народной были малосемейками. Проще говоря, семейными общежитиями, состоящими из пяти или шести комнатных секций с общими кухнями и санузлами.

В подавляющем большинстве жильцы этих злополучных домов притерпелись и смирились со сложившемся годами положением. По мере сил нервов старались не замечать пьяных тусовок. К тому же тусовки происходили по утрам, когда большинство находилось на работе.

Конечно же, не все были столь благодушны. Находились отдельные блюстители порядка, не желавшие мириться с таким ходом вещей и традиций Именно они время от времени то по телефону, то в письменной форме информировали органы о нарушениях и нарушителях.

Участковые получали очередной нагоняй от руководства отдела, свирепели и безжалостно гоняли «планерщиков» не только в данном уголке, но и по всему микрорайону. Десятками отправляли на сутки, усмотрев в их деянии мелкое хулиганство. В соответствии с законодательством, через руководство отдела милиции информировали трудовые коллективы о непотребном, антиобщественном поведении отдельных представителей этих коллективов. А в трудовых коллективах воспитанием заниматься было некогда — там успевай только план «на гора» выдавать… И их гнали с работы долой — не позорьте рабочий коллектив! Так куда оставалось им идти, если опять не на «планерку». Тут можно было поплакаться себе подобным в жилетку и обмыть горе винцом. Или самогоном… Это как повезет.

Круг замыкался. Как круговорот воды в природе. При этом работы участковым инспекторам прибавлялось: необходимо было уволенных с производства лиц вновь трудоустраивать. А это неоднократное хождение по отделам кадров, хлопоты перед кадровиками и руководителями предприятий.

Кроме того, при крайней нужде, когда уже не было ни копейки в кармане, когда уже никто не желал дать в долг, заведомо зная, что долг не вернется, здесь имелся шанс подзаработать. Стоило только договориться с директрисой магазина отремонтировать, погрузить или просто аккуратно сложить деревянную тару. И вот уже заветная поллитровка «червивки» приятно оттягивает карман, греет душу.

«Планерка» у магазина или у его окрестностей привлекала еще и тем, что магазин занимал важное стратегическое положение на поселке. Недалеко от него располагались строительные и транспортные предприятия, такие как ДСК, КПД, ЖБИ, РСУ, Краснополянская сельхозтехника, автокомбинат и еще добрый десяток организаций, работники которых в дни аванса и получки устраивали паломничество к данному магазину. Вино и водка лились тогда рекой. Маленькие же ручейки перепадали постоянным членам «клуба». А на следующий день утром у рабочих была опохмелка — и опять перепадало. Словом, магазин был золотым местом…

5

Последний раз «планерку» участковые трепали два дня назад. Поэтому Паромов не удивился, что возле магазина было тихо и спокойно. Правда, из-за угла дома номер тридцать выглянула какая-то рожа, но тут же и спряталась. Видимо, увидела участкового инспектора и предпочла раствориться. Когда Паромов заглянул во двор дома, то там кроме двух женщин, развешивавших белью по веревкам, закрепленным рядами к металлическим столбам с перекладинами, никого и не было.

— Как поживаем, дамочки? — поздоровавшись, спросил участковый, невольно подражая знаменитому Липатовскому Аниськину. — Не подскажите ли, кто тут из-за угла на магазинчик поглядывал, да пропал ненароком?

Та, что была поближе, Ломакина Валентина, по прозвищу Самохвалиха, оплывшая жиром бабенка в центнер с гаком весом, из 109 квартиры, тут же отозвалась:

— Живем — хлеб жуем… а еще кашу, хоть не сеем и не пашем… По сторонам не поглядываем, милиционерам не докладываем. Работа не наша и забота не наша. Это тебе положено, вот и гляди. И гоняй добрых людей, если неймется…

— Валентина, да ты никак поэт?.. — усмехнулся Паромов. Баешь складно, но в пустой след.

Самохвалиха и бровью не повела, словно сказанное участковым ее не касалось.

Понимаю, в тебе чувство обиды говорит… — продолжил Паромов. — За позавчерашний привод в милицию. Но зря. Не устраивай в комнате шалман и попойки с мордобоем, и никто тебя не тронет. Будешь порядок нарушать — будешь и ответ держать. Это тебе мой сказ и мои стихи.

Самохвалихе за тридцать. У нее двое детей и развод с мужем. Последнее из-за ее склонности к спиртному и драчливости. Была ломовой лошади под стать: высокая, крупная, с ногами и руками как у японских борцов сумо. Вот и сбежал от нее муженек. И как было не сбежать бедолаге, если не он, а она поколачивала. А рука, что кувалда… Раз приложится — отметина на всю жизнь останется.

— Что ты, Валюха, на человека лаешься. Он при исполнении… — вступилась за участкового ее соседка по подъезду. — Надо же понятие иметь. Кто-то же должен нас в острастке держать, к порядку призывать… А то, дай нам волю — через неделю друг друга перебьем. Не-е-е, без милиции никак нельзя!

— Спасибо, Мария Ильинична, на добром слове, — поблагодарил заступницу Паромов. — Но у Валентины язык без костей. Мелет себе и мелет. Независимо от того, что у нее на уме. На нее даже обижаться не стоит. Так, пустая трата времени. Лучше скажите мне, кто тут выглядывал из-за угла перед моим приходом. Если видели, конечно.

В течении всего последнего диалога Самохвалиха оставалась безучастной, словно речь шла не о ней, а о ком-то постороннем человеке.

— Да я бы рада, милок, тебе подсказать, но вот беда, не видела. Вешала себе бельишко, да вешала. Некогда было по сторонам поглядывать. Да и к дому спиной стояла. Так, что извини. Да и Бог с ним, с тем, кто из-за угла на магазин поглядывал. От одного человека, даже и никчемного, шуму не будет. Сейчас, слава Богу, тихо у нас. Раньше все толокой тут ходили, все шумели, все гудели, жильцов, грешным делом, задирали, жить спокойно мешали. А теперь потише стало. И детки могут погулять, в песочке поиграться, и старушки спокойненько на лавочках посидеть, косточки соседские «перемыть». Без шума и матерных слов. А на соседку мою, Валюху, зла не держи. Она беззлобная. Работящая. Есть, конечно, у нее грешок — любит в стопочку лишний раз заглянуть. Но кто без греха?!

Мария Ильинична замолчала и стала поправлять белье. Затем внимательно посмотрела на Самохвалиху.

— Так что, на Валентину зла не держи. Она тоже ничего не видела. Вешая на веревку белье, мы меж собой гутарили. Так, о разных пустяках. Какие у глупых баб могут быть важные дела, — словно задавая вопрос, протянула она, и сама же на него ответила, — так, одни пустяки.

Мария Ильинична на самом деле не была так проста и простодушна, как могло показаться человеку не сведущему и ее не знающему, составляющему о ней мнение только по последнему монологу. Ей стукнуло давно за пятьдесят, но была она крепенькой и ухоженной — за своей внешностью следила строго. Вдовья жизнь приучила ее к самостоятельному принятию решений, особенно в плане быта. Знала не только в какой руке ложку и поварешку держать, но и молоток, и топор из рук не выпадали. Вдовство, по-видимому, приучила ее сдерживать свои эмоции, следить за словами, говорить мягко, вкрадчиво, миролюбиво.

— Ну что ж, и на том спасибо. Рад, что у вас стало тихо. Мне меньше работы. Пойду дальше. До свидания.

— До свидания, — все также мягко отозвалась Мария Ильинична.

— До свидания, — буркнула Самохвалиха. — Век бы тебя не видеть.

— Ну-ну! — ощерился улыбкой Паромов на последнюю реплику, направляясь в сторону здания детского садика. — Я в гости не набиваюсь, но и сама не нарывайся. Тогда и видеться не придется…

6

«Раз в этих краях, то проведаю и директора садика, — покинув дам, решил Паромов. — Заодно разузнаю, как там обстоит вопрос с мелкими хищениями. Что-то в последнее время участились…»

Перейдя дорогу, оказался у калитки металлического, из стальных прутьев, ограждения садика, выкрашенного в зеленую краску.

…Директриса Наталья Леонидовна Круглова шума не поднимала, с официальным заявлением в органы милиции не обращалась. Решила дело уладить келейно. Потому в порядке частного обращения с месяц назад посетовала на свою беду: «Выручай, товарищ участковый. Какая-то «мышка-норушка» завелась, все тащит, что плохо лежит».

Говорила с конфузливой улыбкой на лице. И от этой улыбке на щеках образовывались симпатичные ямочки, делавшие лицо добрым и ласковым.

«Я пыталась своими силами вывести на чистую воду воришку, даже собрание провела с приглашением всех сотрудников садика, — делилась откровенно заботами, — но не удалось пресечь кражонки. Продолжаются. И заподозрить никого не могу. Все такие милые, скромные, интеллигентные. И смех, и грех. Так что, выручай». — «А, может, официально? — заикнулся он тогда. — Официально всегда проще, меньше головной боли, если что…» — «Нет! Нет! Что вы? По таким мелочам, которые, как говорится, и выеденного яйца не стоят, заводить всякие там проверки, вопросы-допросы, лихорадить коллектив не стоит, — засмущалась окончательно, даже руками всплеснула, словно отгораживаясь. — Тогда уж, Бог с ним, пусть остается все, как есть. Я думала, что вы наших сотрудников немного попугаете — и кражи прекратятся…» — «Наталья Леонидовна, разве я похож на пугало, чтобы людей пугать? — притворно возмутился он. — Простительно так говорить малограмотным старушкам, но не интеллигентным людям, к каковым я всегда вас и ваших коллег отношу. Не ожидал!.. Честное слово, не ожидал». — «Извини. Брякнула, не подумав. Я имела в виду, что какую-нибудь лекцию на правовую тему, в том числе и об ответственности за хищение, прочтете. Смотришь, человек и образумится». — «Вот это — другой разговор, а то «пугните да пугните». Согласен. И, знаете, еще что?..» — «Что?» — подняла она вопрошающие глаза. — «А давайте-ка мы установим в вашем кабинете в целях профилактики химическую ловушку». — «И что это за заверь?» — «Приспособленьице такое, заправленное специальным красящим веществом, довольно стойким к внешней агрессивной среде, в том числе и к воде, обычно на базе родамина, которое при нарушении целостности ловушки, на нарушителя и выплеснется, да окрасит его так, что неделю не отмоется, — пояснил пространно. — Мы их в различные организации, занимающиеся торговлей, в помещения касс, бухгалтерий, то есть в те места, где обычно денежки хранятся, устанавливаем. Все в соответствии с законом, с составлением необходимого акта. Неплохо бы выстреливающую раздобыть, она покомпактней и понадежней в эксплуатации. Но это как повезет…»

И он рассказал про случай, произошедший совсем недавно в стенах опорного пункта.

В его рабочем столе, в верхнем ящике, среди различных бумаг лежала химловушка в виде небольшого кожаного кошелька, недавно полученная от криминалистов. Все не хватало времени, чтобы установить в одном из киосков «Союзпечати» на остановке «Площадь Рокоссовского». Бывает так: сразу не установил, а потом то одно, то другое мешает, — и забываешь. Вот так «позабытой» лежала эта химловушка до тех пор, пока один «ушлый» внештатный сотрудник, Ефимов Володя, ее не обнаружил. Но он-то не знал, что это химловушка. Просто увидел пузатенький кошелек, с защелкнутыми металлическими зажимами. Увидел и заинтересовался: почему такой «пузатенький»?

Открыл — и получил порцию родамина в лицо! И испачкался, и испугался, и зарекся без спроса лазать по чужим вещам!

Тогда обошлось, как уже было сказано его испугом, смехом внештатных сотрудников и участковых инспекторов милиции, «разносом» от старшего участкового.

«Ну, что, попробуем?..» — «Попробуем».

На этом и порешили.

На следующий день он, как договаривались, прочел небольшую лекцию об административной и уголовной ответственности за хищение государственного и личного имущества. А химловушку установили позже, так как потребовалось время на ее изготовление.

Установили химловушку в виде небольшого кошелька, снабженного перфапатроном с красителем и маленькой батарейкой «кроной». Пришлось отделовскому криминалисту Ломакину и его добровольному помощнику Андрееву небольшой магарыч поставить и кошелек покупать. Не всякий кошелек мог подойти для изготовления ловушки-хлопушки. Непременным условием было наличие металлической защелки створок кошелька. «Чтобы электрическая цепь замыкалась и размыкалась», — инструктировали дотошные криминалисты, собаку съевшие на всяких хитроумных штучках-дрючках, а посему считавшие себя в технических вопросах на голову выше остальных сотрудников, далеких от всякой техники.

Химловушка получилась что надо! Кошелек новенький, пухленький; кожаные бока лоснятся свежей краской; металлические застежки никелем сияют. Так и просится в руки: «открой меня, да загляни!»

«Наталья Леонидовна, ради Бога, не вскрывайте, — инструктировал он директрису, пряча кошелек-ловушку в верхнем отделении служебного серванта, там, где обычно и прятались наиболее ценные предметы скромной администрации детского садика. — Да смотрите, чтобы детишки случайно не забрались в кабинет и не воспользовались кошельком в качестве игрушки. Тогда греха не оберемся. Вот вам копия акта на установку химловушки. Берегите».

И вот теперь, спустя месяц, он спешил в садик, чтобы переброситься парой слов с Натальей Леонидовной и поинтересоваться криминогенной обстановкой в садике и его окрестностях, а заодно и судьбой химловушки.

7

Детский садик располагался в двухэтажном кирпичном здании, с парадным выходом на улицу Обоянскую. Однако парадные двери почти всегда были закрыты во избежание несчастного случая от «несанкционированного» выхода детишек на проезжую часть дороги, где время от времени проносились автомобили. Пользовались запасным выходом во двор здания, действуя по правилу: «Береженого Бог бережет!»

Паромов легко взбежал по деревянным ступенькам пологой лестницы на второй этаж. Дверь кабинета директора была, как всегда, открыта настежь. Наталья Леонидовна не любила прятаться от коллег в тиши кабинета, за замками. Ее кабинет, как и ее душа, были всегда открыты всем желающим общения.

— Разрешите, — для приличия постучавшись пальцем о дверную коробку, произнес участковый и не дожидаясь ответа, переступил порог. — Здравствуйте. Рад вас видеть в добром здравии души и тела. Вот проходил мимо и решил заглянуть на минутку. Не возражаете. А то, может быть, помешал. Вон вы что-то сосредоточенно так пишите…

Наталья Леонидовна отложила в сторону общую тетрадь, в которую что-то писала, и радушно пропела:

— Здравствуйте, товарищ участковый. И я рада вас видеть. Давненько вы к нам не заглядывали. Была бы помоложе, наверное, проведывали бы чаще… а то старуха… Кому она нужна. — Она улыбнулась. И симпатичные ямочки заиграли на щечках. — Да вы не стойте, не стойте. Пословица не зря гласит, что в ногах нет правды. Присаживайтесь. Присаживайтесь. Можете ко мне поближе. Не бойтесь, не укушу. Просто пошептаться нужно.

— Серьезно? — улыбнулся Паромов, уже привыкший за время работы к подобным приемам.

Она сделала загадочное лицо и, посмотрев на по-прежнему открытую дверь кабинета, дождавшись, когда Паромов присядет на краешек стула, заговорчески произнесла:

— А воришка-то попался. Кастелянша наша, Евдокия Кузьминична. Видит Бог, никогда бы на нее не подумала. Всегда: «Наталья Леонидовна, то, Наталья Леонидовна, сё». Сработала наша ловушка. Через неделю, как установили. Сработала, да еще как! Евдокия Кузьминична слишком близко кошелек-то к глазам поднесла, когда стала вскрывать его. По-видимому, надеялась там денежки мои найти: кто-то предложил мне женские полусапожки, чешские, приобрести за девяносто рублей. Я и согласилась. Пообещала при многих сотрудницах, присутствующих при этом разговоре, деньги принести на следующий день. Вот Евдокия Кузьминична и приискала кошелек. А он как бабахнет, и обдал ее всю краской. И что печально, сильно по глазам попало. Теперь в областной больнице лежит, в глазном отделении. Грозится на вас и на меня жалобу написать. А остальные сотрудники больше по чужим кабинетам и столам без разрешения не рыщут.

Наталья Леонидовна замолчала. Лицо было серьезно. Даже ямочки со щек куда-то пропали. Молчал и Паромов, ожидая продолжения рассказа.

— Знаете, а мне Евдокию жалко. Какая-то бесталанная она. Муж пьет. Дети часто болеют. — После паузы подвела директриса итог беседы.

— Да, дела! — отреагировал участковый. — Теперь отписываться придется, как пить дать! Не было печали, да купила баба порося…

— Это вы о чем?

— Да все о том, что не было печали, да черти накачали… — в сердцах, с излишней резкостью бросил участковый.

— Чего расстраиваетесь? Обойдется… — попыталась разрядить обстановку директриса, вымучив виноватую улыбку на лице.

— Обойтись-то, обойдется, да таскаться к прокурорским на ковер как-то особой охоты не имеется. Но, видно, придется… — поделился своими переживаниями участковый и поинтересовался: — Актик свой, надеюсь, не потеряли… ненароком?

— Цел. В папке деловых бумаг подшит. И в опись внесен под соответствующим номером.

— Теперь потребуется. Будут опрашивать — говорите все, как есть. Без ненужных фантазий и умолчаний. Чтобы не наводить тень на божий день.

Приподнятое настроение, не покидавшее в это утро Паромова, после услышанного улетучилось безвозвратно. Он встал со стула, всем своим видом показывая, что собирается уходить.

— Если больше вопросов ко мне нет, то я, пожалуй, пойду к себе в опорный пункт.

Вопросов не было.

— До свидания, Наталья Леонидовна.

— Всего хорошего.

Расстались как-то скомкано, натянуто, без прежнего душевного радушия, будто поссорившиеся. Обоим было неловко, словно не кастелянша Евдокия Кузьминична, а они лазали по чужим вещам, занимаясь мелким воровством.

ГЛАВА ВТОРАЯ

КОШМАРЫ УЛИЦЫ РЕЗИНОВОЙ

Злой человек вредит другим без всякой для себя выгоды.

Сократ

Следует не только выбирать из зол наименьшее, но и извлекать из них самих то, что может быть в них хорошего.

Цицерон

1

По пути из «владений» Кругловой в опорный можно было зайти в клуб «Монолит» и в общежитие по Обоянской,20. Но Паромов, «обжегшись» в садике, решил сделать туда визит в другой раз. «На сегодня дерьма достаточно!» — резюмировал для себя.

Не успел войти в опорный пункт, как зазвонил телефон. Настойчивость раннего звонка не предвещала ничего хорошего. Как не хотелось подходить к телефонному аппарату, да куда уж денешься. Придется и подходить, и брать трубку.

— Старщий участковый инспектор Паромов. Слушаю. — Поднял трубку Паромов.

— Это я хочу тебя послушать, уважаемый товарищ, старший участковый инспектор. Это я хочу услышать от тебя, как твой подчиненный Сидоров Владимир Иванович выбросил со второго этажа Василия и Петра и стрелял из ружья по убегавшему от него Кузьме? Это я хочу от вас услышать, что за беспредел вы учинили на участке? Один подбрасывает порядочным людям взрывпакеты, и те чуть зрения не лишаются; второй кого-то с балкона выбрасывает и по ком-то стреляет. Это что за Дикий Запад? Это что за ковбойство? Я хочу знать, чем вы там занимаетесь? Кто дал вам право нарушать закон и беспредельничать? И немедленно! — Вырывался из трубки гневный до дрожи и хрипоты голос заместителя прокурора района Деменковой Нины Иосифовны. — Бери Сидорова и немедленно ко мне!

У Паромова от услышанного глаза на лоб полезли. «Вот так информация! Вот так приятая неожиданность! С ума сойти… Ну, со сработкой химловушки, допустим, все понятно и объяснимо. А остальное? Что за бред? Каких таких Петьку и Ваську и где выбросил Сидоров? В кого стрелял? И почему из ружья? У Сидорова отродясь никакого ружья не было!»

Он даже плечами пожал от всех этих вопросов, сверлящих головную коробку. Впрочем, на раздумья времени не было. Из трубки доносилось гневное сопение. На том конце провода ждали ответа.

— Нина Иосифовна, я ничего не понимаю, но сейчас же прибуду к вам. Пока один… так как Сидорова еще нет. И будет он на работе только после четырнадцати часов…

В ответ — ни слова. Короткие гудки известили, что трубка телефонного аппарата брошена на рычажки.

«Да, дела! — почесал затылок Паромов. — Хоть и сказал прокурорше, что немедленно прибуду в прокуратуру, но спешить с этим не стоит. Солдатская заповедь гласит: «Не спеши выполнять первую команду, ибо за ней последует вторая, скорее всего, напрочь отменяющая первую!» И Черняев не раз говорил, что в прокуратуру предстать никогда не поздно, если нет возможности туда вообще не появляться. Там, мол, «стелят мягко, да спать жестко», что вход туда, как ворота в Кремле, а выход — с игольное ушко. Впрочем, — мысленно одернул он себя, — необходимо успокоиться и проанализировать сложившуюся ситуацию. Страшен черт, да милостив Бог!»

Во-первых, надо обзавестись хоть какой-то информацией. Во-вторых, необходимо разыскать Сидорова и выяснить у него, что же случилось с ним на самом деле, и что необходимо предпринимать. В-третьих, что имеется в отделе? Ведь там должно что-то быть, если Сидоров, не дай Бог, натворил что-то». — И Паромов стал лихорадочно набирать номер домашнего телефона Сидорова. Шли длинные гудки, но трубку никто не брал. Видя такой оборот, стал звонить в отдел милиции.

В отделе отозвался дежурный Цупров. С Цупровым надо было ухо держать востро, чтобы лишнего ничего не брякнуть, а то тот такое кадило раздует, что небо с овчинку покажется.

— Петр Петрович, участковый Сидоров в отделе случайно не шатается? А то срочно понадобился, а найти не могу. Куда-то провалился.

— В отделе случайно шатающихся нет и не было. Тут люди солидные, деловые, а не шатающиеся… как некоторые… — с ходу отбрил Цупров. — Вашего Сидорова и вечером, во время дежурства, с собаками не разыщешь, а ты хочешь найти его днем. Где-нибудь у очередной длинноногой гёрлы отсыпается после бурной ночи. К вечеру появится.

— Ну, вы тоже скажете, Петр Петрович! Какие гёрлы могут быть, если он женатый, семейный человек? — тянул резину Паромов.

Стараясь ничего не сказать, он не терял надежды почерпнуть как можно больше полезной информации. Отсутствие положите6льного результата — это тоже результат, как говорят в ученых кругах. И в милицейских тоже.

— А что, свидетельство о браке мешает кому-нибудь забраться в чужую постель? Наоборот, дает ясно понять, что свадьбы не будет. Так как она, свадьба эта самая, уже раз была. Зато секс не как с женой, по обязанности, а только из чистого удовольствия обеих сторон, — разговорился оперативный дежурный.

— Вам лучше знать! Вам опыта в этих делах не занимать! — отшутился Паромов.

Пока Цупров философствовал, Паромов пришел к выводу, что в отделе все спокойно. Следовательно, ничего экстраординарного не произошло. Дурные вести распространяются быстро. Это хороших известий надо годами ждать — ползут, как черепахи. А дерьмовые, как на крыльях летят. Хорошие могут и затеряться в пути, не дойти до адресата, а дурные — тут как тут. От них и при желании не спрячешься, не укроешься…

— Извините, товарищ майор, что от работы вас отвлек, — решил Паромов закруглить телефонный треп с дежурным. — Если вдруг Сидоров появится или позвонит, то передайте ему, чтобы немедленно со мной связался.

И, не кладя трубку на рычажки аппарата, стал набирать номер старшего оперуполномоченного Черняева.

2

— Черняев у аппарата, — сразу же услышал он голос опера.

— Привет, Петрович. Чем занимаешься? Участковый Сидоров, случайно, не у тебя? — сыпанул скороговоркой Паромов.

Этим он не давал оперу заняться анализом услышанных вопросов, что тот любил делать каждый раз, тренируя свои аналитические способности.

— Привет. Сидорова нет. А я, видишь ли, работаю. Это у вас, участковых, мало работы. Да и та, что есть, так себе, капшивенькая, хлипенькая. Только и название, что работа, а на самом деле — пустота, одна видимость. Вот у нас работа, так работа! Впрочем, если у тебя имеется лишних сто грамм, то работа может и подождать. Как говорит мой мудрый коллега Виктор Иванович Сидоров, работа не волк, в лес не убежит. И от нее сыт не будешь. А еще он говорит, что работа не член: стояла, стоит и стоять будет. — Из трубки раздался короткий смешок опера. — А, вообще, чего тебе надо? Колись! Просто так ты звонить не будешь.

— Возможно, ты и прав вообще, но не сейчас. Вот взял и позвонил. Просто так. Впрочем, не просто так, а с умыслом: Сидорова своего ищу. Как вчера он с тобой куда-то закрутился, так и не появлялся еще.

Паромов сделал паузу, предлагая оперу «пережевать» полученную в достаточной мере информацию и дать на нее ответ.

— Вы не точны, товарищ лейтенант, плохо владеете информацией и оперативной ситуацией, как любит говорить наш шеф. Вчера я с ним не встречался. Это позавчера мы с Сидоровым и внештатником Володькой Тарасовым, санитаром из санобоза по уборке города, ответственным за отлов бродячих животных, в его доме производили отлов и отстрел кошек и собак. И знаешь, самое смешное это то, что все эти псины имели человеческие имена. Петьки, Васьки, Кузьки, Машки, Дашки, Мишки, Сашки. Когда ловили, то два кота, кажется, Петька и Васька, и пес по кличке Кузьма вырвались от нас и сиганули со второго этажа.

Сидоров твой схватил у Володьки ружье и пальнул в убегавшего пса, но промазал. Тот еще стрелок! В скирд соломы со ста шагов не попадет, а еще пытался по движущейся мишени попасть. Хотя бы не срамился! Честной народ не потешил! Видимо, мне придется взяться за его тренировку. Пусть магарыч готовит! А еще как-то гоношился вызвать меня на дуэль. На дуэль вызывает, а стрелять и не умеет.

Пока опер разглагольствовал о стрелковых способностях участкового Сидорова, у Паромова как бы гора с плеч сползала. Картина прорисовывалась.

«Вот они, Петька, Васька, Кузьма, жестоко сброшенные с балкона и чуть ли не лишенные участковым живота. А что же Нина Иосифовна? Почему так яростно жаждет нашей крови из-за каких-то кошек и собак? Впрочем, что гадать! Теперь можно и в прокуратуру ехать. И объяснения, если понадобятся, давать. Слава Богу, ситуация более или менее, но ясна».

3

Без особого подъема, но уверенно, старший участковый, замкнув опорный пункт, пошагал на остановку трамвая. И через двадцать минут уже поднимался по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж небольшого кирпичного здания. Здесь на первом этаже располагался Госстрах, а второй этаж занимала прокуратура Промышленного района города Курска — самое нелюбимое милицией место.

В маленькой приемной сидела секретарь Танечка. Серьезная волоокая брюнеточка лет двадцати пяти, но из-за своей напускной серьезности выглядевшая чуть старше естественного возраста. Она что-то непрерывно «строчила» на печатной машинке «Ромашка».

Танечка не была замужем. И злые языки поговаривали, что у нее тайный роман с прокурором. А почему и не быть? Если пышный бюст, узкая талия и развитые бедра красноречивей любых слов говорили, как Танечка нуждается в мужской ласке. Еще больше эти слухи усилились, когда стало известно, что следователю Шумейко, попытавшемуся «подбить клинья» к лакомому кусочку, прокурор такой разнос вчинил, что бедный прокурорский Казанова чуть работы не лишился.

Впрочем, разнос он мог получить и без любовных похождений, за труды свои праведные на почве борьбы с преступностью. Специалист был толковый, а потому самостоятельный и своенравный. С чужого голоса петь не желал.

Но одно дело получить нагоняй по служебной линии. Прозаично, сухо, и никого этим не удивишь. Кто не получал? Другое — когда имеется романтический привкус. Тогда да! Тогда шум и гам, ореол мученика на почве любовных похождений!

Однако, кроме смутных слухов, циркулирующих по прокурорским и милицейским кабинетам, явных доказательств прокурорской благосклонности к своей секретарше не было. Так что, все слухи могли быть просто слухами.

— Добрый день, Татьяна! Нина Иосифовна у себя? — как можно доброжелательней поздоровался с секретаршей Паромов. И, не дожидаясь ответа, добавил: — Как у нее с настроением?

— Здравствуйте! — с неудовольствием, что ее отрывают от дела, поздоровалась Танечка. — Ну, какое может быть с вами настроение? Скверное. Жалоба за жалобой идут в прокуратуру на ваши беззаконные действия, грубость, бездушие. Вот целыми пачками регистрирую. А им конца и края не видать!

Она насупила выщипанные бровки и скорбно поджала полненькие губки, накрашенные ярко красной помадой.

— Татьяна, ты словно прокурор «стружку снимаешь»! Знать, со временем быть тебе прокурором… И пропали тогда бедные милиционеры! Загонишь туда, где Макар телят не стерег! И покажешь, где раки зимуют… — улыбнулся Паромов.

Татьяна шутку не приняла и бросила кратко:

— Иди. Давно уже ждет.

И опять проворно побежала пальцами по клавиатуре машинки. А в голове помимо ее воли непроизвольно склонялось: «Раки, раков, раком… Тьфу, пропасть, надо же такому слову привязаться»! — мысленно ругнулась Татьяна и еще быстрей «застрочила» на машинке.

Паромов скромненько постучался в дверь, обитую коричневым дерматином и, услышав резкое «Да!», вошел в кабинет заместителя прокурора.

4

Нина Иосифовна сидела в форменной одежде и в очках за своим рабочим столом и что-то внимательно читала.

— Здравствуйте, Нина Иосифовна. Вызывали. Вот прибыл. — Паромов вздохнул глубоко и тяжко, всем своим видом показывая, что повинную голову и меч не сечет.

Она закрыла папку с бумагами, слегка отодвинула ее на край стола, неспеша сняла очки, положила их, не складывая дужки, поверх папки и только после этого к удивлению Паромова довольно миролюбиво произнесла:

— Здравствуй! И присаживайся вон на тот стул, поближе ко мне.

Дождалась, когда Паромов от порога пришел к столу и уселся на предложенный стул.

А тот в это время размышлял: «Если Нина Иосифовна употребляет в разговоре не холодное официальное «вы», а более демократичное «ты», то есть надежда, что «разнос» будет не столь тяжек. Куда страшнее, если «выкать» начнет. Вот тогда держись!

— Скажи мне на милость, товарищ лейтенант, когда вы прекратите пить мою кровушку? — строго блеснула линзами очков. — Когда же вы, наконец, поймете, что являетесь носителями закона и законности, такими же, как я, как прокурор?.. Когда же прекратите поступать, как бандиты с большой дороги?! А?..

Старший участковый по личному опыту знал, что лучше помолчать и не перебивать заместителя прокурора. Тем более, пока она говорит все довольно спокойно, явно сдерживая свои эмоции.

— Я еще могу как-то понять, не оправдать, а только понять, что допускаются некоторые нарушения на других опорных пунктах молодыми неопытными участковыми и постовыми. Но не в опорном пункте РТИ, который я лично курирую! — Голос зам прокурора стал приобретать привычную для подобных ситуаций стальную нотку и звучал все выше и выше, громче и громче. — Может, вы делаете назло мне? — Помолчала секунду. — Или себе?

Ее карие глаза прищурились и невидимыми буравчиками сверлили душу Паромова.

Паромов молчал. Чувствовал, что еще рано что-либо говорить. Не время.

— Вот, лично ты, Николай, зачем подложил взрывпакет сотруднице детского садика Сатаровой?

Говоря, она достала из стопки разных документов, находившихся на ее рабочем столе, исписанный листок из ученической тетрадки.

— А она, эта бедная женщина чуть ли не лишилась глаз, как пишет в своем заявлении, и оказалась на больничной койке… А у нее дома дети. Ответь мне, зачем? Неужели так в тюрьму хочется?

Нина Иосифовна замолчала, но буравчики глаз сквозь линзы очков по-прежнему сверлили лицо Паромова.

— Что молчишь? Я слушаю. Или сказать нечего? Как бедокурить, то мы мастера, как ответ держать, то… то пусть Пушкин…

«Пора!» — решил Паромов.

— Нина Иосифовна, как на духу… Никакого взрывпакета гражданке Сатаровой я не подбрасывал. В соответствии с неоднократным указанием руководства отдела, на законных основаниях, в целях предупреждения хищений из помещений предприятий и организаций, в соответствии с имеющейся инструкцией, — тут он достал из своей папки служебную инструкцию и с десяток актов об установлении химловушек, — …в детском садике номер двадцать три с согласия директора была установлена, обратите ваше внимание, опять же в кабинете директора, химическая ловушка в виде кошелька для денег. В случае раскрытия этого кошелька-ловушки — срабатывал патрон и выбрасывал краситель. Вот и все. Ловушка изготовлена вполне законно и легально в отделе криминалистики. Установлена, как сами видите, тоже в соответствии с действующим законодательством. — Паромов вновь продемонстрировал акт. — Смотрите сами…

Нина Иосифовна терпеливо и внимательно слушала монолог старшего участкового, время от времени посматривая то на инструкцию, то на бланки актов об установлении химловушек. А Паромов между тем продолжил:

— Если позволите, то должен вам напомнить и сказать, что химические ловушки и в здании прокуратуры установлены. Правда, иного вида. Днища и задние стенки служебных сейфов специальным средством обработаны. Верно?

— Знаю. — Не удержалась от улыбки заместитель прокурора. — Не раз одежду свою пачкала и потом долго отстирать не могла. Ваши расчудесные эксперты-криминалисты ничего толковей придумать не могут, как смесью солидола и родамина вещи портить!

— От бедности нашей. — Повеселел Паромов. — Были бы средства… — наши специалисты-криминалисты все бы опутали видиокамерами и лазерными датчиками-перехватчиками. Им только дай волю!

— Вам всем только дай волю! — пресекла разглагольствования участкового Нина Иосифовна. — Ты вот только минуту назад стоял с понурой головой, а теперь и голову не только приподнял, но и чуть нос не задираешь… И уходишь, увиливаешь от заданного вопроса в сторону, переведя разговор на криминалистов. Не рано ли? Ты мне ответь, что заставило тебя установить химловушку в кабинете директора детского садика? — Она сделала ударение на слове «детского». — Неужели детишек, чуть ли не грудного возраста, опасались? Или еще что-то? Только без милицейской «лапши», в том числе и самой длинной — индийской. Как на духу. Не укрыл ли ты какого-нибудь преступления там, чтобы не портить статистику, и отделался не розыском виновных лиц, а установкой этой злополучной химловушки.

— Обижаете, Нина Иосифовна! Это когда же я вас обманывал.

— Возможно, не врал, но и правды не говорил, — пресекла она дальнейшие оправдания старшего участкового. — Было, было… — заметила строго. — Продолжай по существу дела. Достаточно тут турусы словесные разводить.

— Если позволите, — гнул свою линию Паромов, — то между недоговоренностью чего-то и ложью большая разница. Я иногда, конечно, мог что-то и не договаривать, умолчать, сохранить, так сказать, в себе какую-то информацию, но только не врать. Ни вам, ни кому иному. Не приучен с детства…

Нина Иосифовна нетерпеливо махнула рукой. Мол, кончай пустой треп, дело говори.

— В садике никакого преступления не совершалось. Однако в последнее время стали происходить мелкие хищения, причем, только в кабинете директрисы. То ее старые сапоги пропали, то десять рублей общественных денег из ящика стола, то расческа, то зеркальце… Словом, мелочевка.

Директриса, Наталья Леонидовна, собирала коллектив, беседовала, призывала к совести. Никто не признался. Я разъяснял ответственность за хищение. Не действовало. Вот в целях профилактики и установил ловушку. В служебном серванте, на верхней полке, в укромном месте. Этот злополучный кошелек надо было искать полчаса, чтобы обнаружить. А Сатарова в чужом кабинете вдруг ни с того, ни с сего находит его и тихонечко так, тайком открывает… Уж такая она любопытная, ну непременно надо ей заглянуть внутрь! — Паромов сделал небольшую паузу. — Мне, конечно, ее жаль. Честное слово, жаль. Но, как говорит русская пословица, кто что ищет, тот и находит! Так что, Нина Иосифовна, я за собой никакой вины не чувствую. Действовал в рамках закона.

— Ладно, — подвела итог беседы заместитель прокурора. — Если дело обстояло так, как ты тут поведал, то, может, с тобой все и обойдется. Поручу проведение проверки по данной жалобе помощнику прокурора Лопаткиной Ирине Николаевне. Надеюсь, вы знакомы?

Паромов не раз видел в прокуратуре молодого помощника прокурора Ирину Николаевну. Она была молода, красива и еще не обременена супружескими обязанностями. Больше всего Паромову нравились ее светлые волосы, крупными локонами спадавшие на плечи. И большие, слегка насмешливые глаза.

— Немножко. Знаем друг друга в лицо… здороваемся при встречах…

— Вот и хорошо, познакомитесь поближе. Будем считать, что с тобой разобрались. А что с Сидоровым прикажите делать? На, прочти! — Она подала двойной тетрадочный лист бумаги, заполненный корявым, прыгающим почерком. — Если изложенные факты найдут подтверждение, то Сидоров может не только с работой распрощаться, но и со свободой тоже. Тут, по-видимому, не обойдется словесным внушением и простой служебной проверкой. Дело пахнет возбуждением уголовного преследования, как не прискорбно. Ты знаешь, что я не люблю «бить» милицию по всяким пустякам, будь то Сидоров или Паромов… Но и беспредела не потерплю! Никогда! Совесть не позволит.

Ее голос вновь стал наливаться металлом.

5

Между тем Паромов разбирал закорючки Галкиной Прасковьи Федотовны, той самой кошатницы и сабочатницы, от которой не было житья жильцам дома девять по улице Резиновой.

«Уважаемый прокурор, — писала своими каракулями Галкина, — у нас на поселке творится форменное безобразие со стороны участковых инспекторов милиции. Например, участковый Сидоров Владимир Иванович (у меня имеется его визитка, которую я приобщаю к жалобе) вчера был пьян и с какими-то подозрительными лицами, один из которых на мое требование представился прокурором, а второй — врачом из психушки, выбили дверь в моей квартире и ворвались в квартиру. Меня насильно усадили в кресло, а сами стали гоняться за Петькой, Васькой, Кузьмой, Машкой, Дашкой, Мишкой и другими жильцами моей квартиры, угрожая им смертоубийством. Они поймали, связали и запихнули в мешки Машку, Дашку, Мишку. Бедные Петька, Васька и Кузька, убегая от пьяного участкового, выпрыгнули в окно со второго этажа. А пьяный Сидоров стрелял из ружья в Кузьму и говорил, что он его все равно убьет. Я пыталась встать на защиту своих квартирантов, но меня отталкивали и насильно удерживали в кресле. Потом они увезли в неизвестном направлении связанных Машку, Дашку, Мишку, и те до настоящего времени домой не вернулись. Я опасаюсь, что участковый Сидоров их всех поубивал где-нибудь в лесу. Я прошу вас, уважаемый прокурор, принять меры к Сидорову Владимиру Иванович по всей строгости советских законов за его пьянство, жестокость и смертоубийство».

— Ну, что скажешь на это? — произнесла жестко Нина Иосифовна, заметив, что Паромов окончил чтение жалобы. — Только убийства, совершенного работниками милиции, нам для полного счастья не хватало. Да тут, даже если подтвердится только десятая часть сказанного, суда не миновать.

Но тут она заметила на лице старшего участкового ухмылку.

— Ты это чему радуешься? Что товарища посадят? — Голос заместителя прокурора звенел от негодования.

— Нина Иосифовна! — не стал молчать Паромов. — Вообще-то я улыбнулся не от радости, а от того, что так ловко все преподнесено старой каргой… И участковый пьян… И его друзья представляются прокурором и психиатром… И незаконное вторжение в жилище добропорядочного и законопослушного гражданина… И незаконное задержание… И незаконное лишение свободы… И похищение… И превышение должностных полномочий… И, наконец, подозрение на убийство и покушение на убийство. Целый букет преступлений. Только самой малости не сказано, по-видимому, вследствие старческого склероза…

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась зам прокурора, автоматически поправляя очки.

— А то, что все эти Петьки, Васьки, Машки лишь кошки и собачки, от которых соседям гражданки Галкиной житья не стало — весь подъезд псиной пропитан. Не то, что в данном доме жить, войти в подъезд невозможно…

— Серьёзно?

— Да куда уж серьезней! Это легко проверить. Коллективная жалоба жильцов сначала была направлена сюда, в прокуратуру, а затем с резолюцией прокурора «разобраться и принять меры» — к нам в милицию. Я только вчера списал это заявление в наряд, как исполненное. И ответы во все инстанции, в том числе и сюда, в прокуратуру, отправил с уведомлением о принятых мерах. И в квартиру Сидоров, я уверен, незаконно не вторгался, а был самой Галкиной впущен на законных основаниях… после того, как вежливо позвонил в квартиру. Думаю, что когда Галкина открыла, то Сидоров представился и объяснил причину посещения данной гражданки. И пьян он, конечно же, не был. Все это — бабушкины фантазии! Точнее — клевета. Чтобы доблестную советскую милицию опозорить в глазах не менее доблестной советской прокуратуры… — допустил немного фамильярности участковый. — Но я верю: справедливость восторжествует.

— Вижу: осмелел! — Взглянула Нина Иосифовна строго. — Это же надо, какие слова подобрал… — Она иронично повторила: — «Доблестная»! Да знаю я, какая, порой, бывает «доблестная» милиция! Вон, жалобы сотнями идут! А ты — «доблестная». И Сидорова, этого выдающегося представителя «доблестной «милиции» я тоже хорошо знаю. Только в прошлом месяце в отношении его проводилась проверка по заявлению братьев Хламовых. Хламовы, конечно, не агнцы божии… и судимы были не раз, и пьянствуют, и тунеядствуют, и схулиганить исподтишка не прочь. Но никто Сидорову не давал право воспитывать их кулаками… да в их же собственной квартире… Скрепя сердце, утвердила постановление следователя об отказе в возбуждении уголовного дела. А по большому счету надо было возбудить уголовное преследование, да и привлечь его к ответственности, чтобы самого уму-разуму поучить, да и другим в острастку! Так что, ты, Паромов, рановато обрадовался. Поручу своим проверку на этот раз провести как следует!

— Нина Иосифовна, — был вынужден посерьезнеть вмиг Паромов, — я не радуюсь, а стараюсь быть объективным. И доложил обстоятельства дела со всей мерой объективности и ответственности.

— Ладно, свободен! А Сидорова пришли как можно быстрее!

— Фу! — выдохнул облегченно Паромов на немой вопрос секретаря Танечки. — Кажется, на этот раз пронесло!

— А вы не нарушайте закон, и тогда дрожать и отдуваться в прокуратуре не придется… И нервные клетки целы будут… — назидательно уязвила секретарша, не отрываясь от печатанья.

Ее тонкие, с длинными наманикюренными ноготками, пальчики так и порхали по клавишам машинки, словно розовые весенние бабочки. Загляденье!

— Хорошо, Татьяна, о законе говорить, куда как трудней его блюсти, если ежечасно в гуще людской, в круговерти нашего населения, не самого законопослушного в мире, как известно. Тут, хоть о четырех ногах будь, как лошадь, все равно споткнешься. Всем не угодишь. В дерьме людском приходится возиться… И тут, ох, как трудно, чтобы не испачкаться, не замараться! Все время по острию закона, как по острию лезвия, балансируем. И дай, Бог, удержаться, не сорваться… Хорошо о законности, в том числе и социалистической, говорить теоретикам, людям оторванным от земли, — подпустил старший участковый остренькую шпильку. — А попробуй на практике — враз почувствуешь по чем фунт лиха.

Паромов после недавнего напряженного объяснения с заместителем прокурора благодушествовал и не прочь был слегка пофилософствовать. Но Татьяна, занятая печатаньем какого-то срочного документа, внимания на последние слова старшего участкового не обратила.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В ОПОРНОМ ПУНКТЕ МИЛИЦИИ

Жестокость даже злым — ведет в ад. Что же говорить о жестокости к добрым.

Древнеиндийский афоризм

Не будь слишком мягок — сомнут, не будь и слишком жестким — сломают!

Турецкий афоризм

1

Когда Паромов возвратился в опорный пункт, то там уже находились начальник штаба ДНД Подушкин Владимир Павлович и участковый инспектор милиции Астахов Михаил Иванович. И в этот раз Астахов что-то довольно громко и эмоционально втолковывал начальнику штаба.

«Опять игру в шахматы, а точнее, какой-нибудь опрометчивый шаг с той или иной стороны, оспаривают, — догадался Паромов, пересекая зал и не заходя в свой кабинет. — Не могут без споров Карповы местного пошиба».

— Забавляетесь! — войдя в кабинет, не скрыл раздражение Паромов. — А тут ходи, за всех перед прокурором отдувайся…

— А что случилось? — оторвался от шахматной доски Астахов. — Вроде бы все тихо. — Неужели опять дед Гордей обо мне вспомнил, все посадить собирается? Так, вроде бы, в отношении меня в возбуждении уголовного дела отказано. По пункту второму статьи пятой УПК. За отсутствием состава преступления.

Лейтенант милиции Астахов в должности участковых недавно. Но уже попался на «крючок» помощнику прокурора Гордееву. Правда, благополучно соскочил. Однако дед Гордей не терял надежды на чем-либо ином подловить Астахова. «Все равно я тебя посажу…» — шамкал старчески губами время от времени.

Астахов и Паромов одногодки, но он покрепче сложен. Да и поулыбчивее, пожалуй…

— Да к тому же еще обеденный перерыв, — отозвался Подушкин. — Играем в личное время. А ты действительно побывал у прокурора, или, по примеру нашего уважаемого опера Черняева, лапшу мечешь?

— Побывал. Правда, не у самого прокурора, но его заместителем был бит изрядно.

Участковый и начальник штаба оставили игру и вопросительно уставились на старшего участкового.

— Сидоров еще не появлялся? — вместо повествования задал вопрос Паромов.

Но, получив дружное «нет», стал рассказывать о своем посещении прокуратуры.

— Обойдется, — резюмировали, посмеявшись, слушатели, — не впервой!

— Вообще-то, — добавил уже серьезно Астахов, — что-то зачастил наш опорный пункт с проколами. Особенно, Сидоров. Надо братана одернуть. От греха — подальше.

— Надо, — согласился Паромов.

— А ты, — продолжил Михаил Иванович, обращаясь к Паромову, — особо не расстраивайся, в голову не бери…

— Бери в плечи, — не удержался от каламбура Подушкин, не дав участковому досказать свою мысль до конца, — станут такими, как у Михаила Ивановича.

— Тебе бы только зубоскалить, — беззлобно огрызнулся старший участковый. — Ты лучше скажи, как продвигаются дела с расширением опорного пункта за счет соседней квартиры? Да когда приступят строители к изготовлению отдельного входа с торца?

Дело в том, что вскоре после утверждения Паромова на должность старшего участкового, он и Подушкин, с моральной поддержки Клепикова Василия Ивановича, стали «одолевать» руководство завода РТИ, районный штаб ДНД, председателя райисполкома просьбой о расширении помещения опорного пункта. Правда, Клепиков вскоре уволился, несмотря на то, что такому решению председателя Совета общественности поселка РТИ противились все. «Ухожу!» — сказал, как отрезал. И ушел.

— Руководство завода не возражает… — ответил Подушкин. — Нашим соседям другую квартиру дают. Теперь вопрос за архитектором города. Даст «добро» — и приступим. С начальниками ЖКО и стройцеха все согласовано. Людей выделят… И, конечно же, технику, строительные материалы.

Забегая вперед, следует отметить, что, несмотря на выделенную технику и рабсилу в лице рабочих ЖКО, основные мероприятия по удалению части стены между смежными комнатами выполнили Подушкин и участковые. Причем, кувалдой, так как пригнанный компрессор вскоре сломался, и отбойным молотком попользоваться не удалось.

— Хоть что-то хорошее услышать за день довелось, — усмехнулся иронично старший участковый. — А то … — он с огорчением махнул рукой.

Впрочем, и без слов всем было понятно, что хорошего на этот день для старшего участкового выпало мало.

— Еще не вечер… — сказал Подушкин, не сразу врубившись в двухсмысленность сказанного: то ли, не беспокойся, плохое окончилось и начнется хорошее, то ли, приготовься к худшему.

— Не вечер, говоришь? — вновь горько усмехнулся Паромов. — Вся жизнь наша милицейская — сплошной вечер и серый полумрак… с редким просветом удачи.

— Из всех пессимистов, Паромов, ты самый большой пессимист, — хмыкнул Астахов. — Все слишком близко принимаешь к сердцу. Будь попроще, а то сердце когда-нибудь не выдержит… И придется нам по трешнику на венок сбрасываться. Честное слово, не хотелось бы этого. Садись с нами, да сыграем пару партиек в шахматы. На высадку. Смотришь, и забудешь о неприятном. Я вот тоже переживал, когда в прокуратуру таскали. Когда раз за разом одно и то же спрашивали: отчего да почему отпустил, не имел ли при этом какую-нибудь корысть. А потом сказал товарищу Гордееву, что больше не приду и показания давать не буду. Встал и ушел. И сразу — как отрезало. Наступило успокоение.

— Михаил Иванович, не будем путать божий дар с яичницей. Кто его знает, когда бы отстал от тебя товарищ Гордеев, если бы не хлопотали Леонард Григорьевич Крутиков, начальник отдела Воробьев Михаил Егорович. Да и наша Матусова Таисия Михайловна свою лепту внесла, имея приватную беседу с заместителем прокурора. Так, что не будем валить в одну кучу.

— Не будем — так не будем… — согласился Астахов. — Но все равно относись к житейским и служебным неурядицам и невзгодам попроще, тогда и жизнь будет получше. А пока давай-ка сыграем в шахматишки. Хоть партейку. Или слабо? — С улыбчивой миной на лице дернул за струны самолюбия старшего участкового.

— Так, где наш уважаемый участковый Сидоров, не знаете? А то в прокуратуре его очень хотят зрить, и как можно, быстрее. — Принимая приглашение сыграть в шахматы, садясь за стол и расставляя шахматные фигурки на доске, сказал старший участковый.

— А бис его знает, где он гуляет, — отозвался Подушкин, намериваясь, если не судить игру, то, по крайней мере, присутствовать и следить за ней. — Отыщется. Не было еще случая, чтобы наш брат не отыскался.

У участкового Сидорова как-то незаметно, но прочно закрепилось прозвище «брат» или «братан». Это было как второе имя. Немножко снисходительное и уважительное одновременно, несшее в себя что-то большое, сильное и надежное, как сам Сидоров.

— Это точно! — поддакнул Астахов, атакуя чужого короля по центру. — А ты соберись, соберись, старшой. Не зевай! А то играть неинтересно.

Подушкин молча наблюдал за игрой участковых. Ждал своей очереди. Перевес был на стороне Астахова, и тот уже нет-нет, а радостно потирал ладони в предчувствии поражения старшего участкового. Но тут, как всегда шумно, в опорный пункт ворвался Сидоров и лишил Астахова триумфа победы.

2

— Я один работаю, а они в шахматы режутся. А потом еще и скажут, что Сидоров меньше всех работает. — С последними словами он бросил прямо от двери кабинета свою папку на стол. Так уж из него энергия била. Астахов попытался руками прикрыть доску, но папка, скользя по столу, все равно зацепила за край доски, та резко вздрогнула, фигурки попадали, сдвинулись со своих мест.

— Мог бы и потише! — Рассердился Астахов. — Впрочем, победа была за мной, верно Палыч?

— Не знаю, не знаю! — Усмехнулся тот, зная, что Михаил Иванович в таких ситуациях начнет нервничать, спорить, доказывать, потому и поддразнивал.

— Твоя взяла, — не стал оспаривать Паромов, чтобы не тянуть попусту время, так перевес был на стороне Астахова. Затем, обращаясь к Сидорову, сказал:

— А скажи-ка нам, брат, где это ты был с утра? Тебе все ищут, а тебя нет и нет.

— Как где? — не моргнув и глазом, отвечал Сидоров, — на участке. С самого утра. — И добавил для вескости: — Несколько протоколов составил, пару заявлений исполнил. А что?

— А то, что тебя с раннего утра заместитель прокурора ищет.

— А за что?

Не почему? С какой стати? А именно: за что? — отреагировал участковый Сидоров, тем самым сразу ставя вопрос, мол, за какое конкретное прогрешение, за какое конкретное действие или же бездействие с его стороны, вызывается он в прокуратуру.

— Опять, что ли, за братьев Хламовых? — все-таки переспросил, уточняя, он. — Но я уже говорил, что не бил их и бить не собираюсь. Что сами падали, когда убегали от меня. А я только их с земли поднимал да первую медпомощь оказывал…

— Знаем, знаем, как медицинскую помощь ты оказывал…. Крупный специалист в области медицины… светило! Однако бери выше, — протянул с тонким намеком и в то же время сочувствующе Астахов, — в незаконном вторжении в жилище тебе подозревают и в убийстве какого-то Петьки или Яшки. А может, обоих сразу. Говорят, спьяну столько душ напрасно загубил. Так-то, брат.

— Вы что, рехнулись тут все… с прокурорскими в придачу? — Покрылся краской справедливого негодования Сидоров. — Какие убийства?!! Какие Петьки, Яшки?!!

— Мы-то тебе, брат, верим, — включился в розыгрыш Подушкин. — Мы, если даже на наших глазах ты кого-либо убьешь, спьяну там, по неосторожности, или даже умышленно, все равно останемся на твоей стороне. Будем молчать, как могила. Не сдадим, не выдадим. Правильно? — Обратился он к остальным за поддержкой. Те согласно кивнули головами.

— Ты расскажи, как все произошло? — Продолжал начальник штаба. — Ведь интересное дело получается: прокуратура — в курсе, а мы — нет! Нечестно. Не по-товарищески как-то. — Говорил штаб без какого-либо намека на улыбку, с серьезнейшим выражением на своем смуглом цыгановатом лице.

У Сидорова только глаза на лоб лезли от неслыханной нелепости.

— Да вы что? Очумели или шутки у вас стали такие дурацкие? От работы тупеете и деградируете прямо на глазах? Даже не смешно. — Стал успокаиваться Сидоров. — Давайте лучше в шахматы сыграем. Может, головы лучше работать начнут, и шутки будут поумней и смешные. А то — ничуть.

— Кроме шуток, Володь. Деменкова тебя вызывает. По жалобе гражданки Галкиной. Помнишь такую?

— А как не помнить. Кошатница старая. Но при чем тут она и какие-то убийства, — начал было Сидоров, но, оборвав себя засмеялся. — Неужели речь идет о кошках и собаках? Тогда понятно все.

— О них самых, но с человеческими именами, — уточнил Паромов.

Еще задорней засмеялся Сидоров и стал рассказывать некоторые подробности этого дела.

Посмеялись немного и остальные. Особенно от души, заразительно смеялся Астахов. Уж таков он был: если что делал, то делал от всей души. На полную силу. Основательно.

— Ладно, мужики, достаточно зубоскалить. — Напомнил Паромов, что пора делом заниматься. — А ты, брат, дуй в прокуратуру. Нина Иосифовна ждать не любит. Да не груби там. Не обостряй отношения.

— Не дурак — сам понимаю, — заявил Сидоров. — Одна нога тут, другая — уже там. Аллюр три креста!

Сидоров ушел. Остальные разошлись по кабинетам и занялись каждый своим делом. Наступила тишина. Надолго ли? Однако сверх всяких ожиданий вечер в этот день шел благополучно.

3

В семнадцать часов пришли дружинники, которые после проведения им инструктажа старшим участковым и начальником штаба ДНД, разошлись по маршрутам. После чего старший участковый с водителем Наседкиным и двумя дружинниками съездили на навязанный руководством УВД и совсем необязательный, на взгляд самих участковых, развод.

Буднично кружились внештатные сотрудники милиции, то, расходясь куда-то из опорного пункта, то, вновь собираясь там и что-то оживленно обсуждая. Внештатники были опытные ребята, поэтому по пустякам старались участковым не надоедать. Работали по своему плану, составленному или Ладыгиным, или Дульцевым, или Плохих Сергеем Николаевичем, активно включившимся в работу последнее время, и которого Подушкин потихоньку «натаскивал» на свое место, собираясь вскорости перейти на работу в охрану завода. Также привычно и буднично работала инспектор по делам несовершеннолетних Матусова Таисия Михайловна, разбираясь в своем кабинете с двумя подвыпившими подростками, (пивка перебрали), доставленными постовыми из ДК — дворца культуры завода РТИ.

Участковые, в том числе и вернувшийся около семи часов вечера из прокуратуры Сидоров, четыре раза выезжали на разборки семейных конфликтов.

«Милицию вызывали»? — Каждый раз звучал традиционный вопрос, после которого следовало само разбирательство конфликта: выслушивание сторон, родственников, иногда соседей. И принималось решение. В двух случаях виновники конфликтов были подвергнуты административному задержанию за мелкое хулиганство и доставлены в отдел милиции. В остальных разобрались на месте, разъяснив сторонам порядок обращения в соответствующие инстанции: по вопросу раздела жилплощади — в Промышленный районный народный суд, а по вопросу получения новой квартиры — в Промышленный райисполком.

«Ну, и работенка у нас, — не раз размышлял про себя Паромов, а то и обсуждал в коллективе своих товарищей. — Получается так, что участковый инспектор даже не двуликий Янус из древнеримской мифологии, а многоликий, многорукий, объединяющий в себе не только все милицейские профессии, но и обязанности судей, прокурора, юриста-консультанта, а порой и адвоката индуистский бог Вишну. Недаром на совместных совещаниях правоохранительных органов, где присутствуют прокурорские и судейские работники, раз за разом звучит даже из уст прокурора и председателя суда, что участковый на своем участке долен быть един во всех ипостасях: он и судья, он и прокурор, он и милиционер. Поэтому, наверное, он вечно куда-то спешит, торопится; вечно пытается объять необъятное и не может этого сделать; вечно всегда не успевает все выполнить в срок; вечно загнан и затравлен; и бывает бит и милицейским начальством, и прокурорским, и судейским, а также представителями партийной и исполнительной власти». Коллеги-участковые были полностью с ним согласны и солидарны. Поэтому, когда Сидоров возвратился из прокуратуры, где давал письменные объяснения по жалобе Галкиной, Паромов спросил:

— Как дела?

— Как сажа бела, — отшутился неунывающий братан. — Собаки брешут, а караван идет. Отобьемся, не сорок первый…

А Астахов добавил нравоучительно, обращаясь в основном к Паромову:

— Учитесь все у братана и не берите все близко к сердцу. Его поимели, отстегали, а ему трын-трава! Сто лет проживет…

— Ну, Михаил Иванович, ты меня вообще за толстокожего держишь… — возразил Сидоров. — Конечно, терпеть разнос неприятно, но не смертельно. Естественный процесс. И трагедий из этого делать не стоит, — расфилософствовался он, надеясь на благополучный исход дела.

«Молодец, братан, не очень расстраивается. Точно Астахов подметил: сто лет проживет! — без какой-либо неприязни, даже с чувством удовлетворения подумал Паромов, когда они разошлись после короткой беседы. — Так держать! Жаль, что у меня не получается».

А вечер продолжался. Проверяли подучетный элемент. А потом писали кучу рапортов и иных справок о проделанной работе. Несмотря ни на какие огорчения, жизнь шла своим чередом.

— А ты переживал, — шутил, забежав на минутку к старшему участковому, Астахов, — себе и другим нервы рвал. Видишь, все и обошлось. Упорядочилось. И у брата — он имел в виду Сидорова — полный порядок. Знаешь, какой у тебя недостаток?

— Какой?

— Все слишком близко к сердцу принимаешь.

— А ты?

— Ну, я… — слегка смутился он.

— Вот, видишь…

— Все равно, — остался при своем мнении Астахов, — будь проще. Бери пример с брата. Его отодрали, а он, хоть бы хны! И думать об этом забыл. Жеребчиком гогочет. Молодец!

— Каждому — свое.

Помолчали.

— Ты, чем психотерапией заниматься, скажи, — прервал паузу Паромов, — как там у тебя вопрос с квартирой решается? А то за этой ежедневной круговертью, все забываю спросить. Есть ли сдвиги?

— Да что-то начальник ЖКК юлит. То, вроде бы обещает, то назад пятками.

— А чего молчал?

— Как-то все недосуг было. То одно, то другое…

— Этот вопрос никак нельзя упускать. Сколько можно скитаться по общежитиям? Ладно, еще с одной женой, куда ни шло, а теперь и с ребенком.

Паромов вспомнил, как тяжело ему доставалась квартира. И в который раз мысленно поблагодарил Клепикова, Минаева, Подушкина, не раз обивавших пороги руководителей завода РТИ, чтобы «выбить» жилище для него.

— Завтра еще разок схожу на прием к начальнику ЖКК. И с его замом, Митиным, переговорю.

— Да не к спеху, — смутился Астахов. — Время еще терпит… А то получается, что я… навязчиво требую…

— К спеху. Тебе рассказывали, как мне квартиру добывали? Сколько раз ходили?

Астахов молча кивнул головой.

— Так, что все к спеху. Я чем больше работаю, тем больше прихожу к выводу, что кроме нас самих о нас больше никто не побеспокоится. О работе, о законности — тут все мастера горланить… А о том, как живешь, имеется ли крыша над головой — многим и дела нет… И это несмотря на пяток различных структур при УВД и отделах, призванных заботиться о рядовых тружениках милиции, об их благосостоянии и духовном мире. Тут и замполиты, и начальники разных рангов и уровней, и целые организации типа парткома, политотдела. Но… То, как ты говоришь, недосуг, то другие проблемы одолевают, то о себе, любимом, позаботиться надо. Своя-то рубашка ближе к телу!

Вот и выходит, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. К тому же просим не что-то запрещенное, противозаконное, а полагающееся в соответствии с действующим Законом об участковых. Не только же от нас все время требовать, но и нам хоть что-то дать нужно.

Поговорили и разошлись, занимаясь, каждый своим делом. Их, как всегда, невпроворот.

Паромов в своем плане работ на следующий день одним из пунктов так и записал: «Поход в ЖКК по квартире для Астахова».

4

Рабочий день подходил к концу.

«Кажется, на сегодня все тревоги окончились, — посмотрев на часы, подумал Паромов. — Пора и домой собираться. Может, сегодня удастся пораньше придти. А то чуть ли каждый день около 24 часов… И выслушивай упреки жены».

Собрал со стола и рассовал по ящикам бумаги, укомплектовал протоколами папку, чтобы с утра быть во всеоружии. Аккуратной стопочкой сложил на уголке стола немногочисленные книги: УК, УПК, Справочник участкового и недавно принятый Кодекс об административных правонарушениях РСФСР, для краткости называемый КоАП. Хотя по аналогии с уголовным кодексом — УК, административный кодекс проще было бы называть АК. Может, боялись спутать с автоматом Калашникова, тоже АК. Неизвестно… Ну, КоАП, так КоАП…

Направился в кабинет Подушкина, чтобы по телевизору посмотреть конец программы «Время». Но в зале его перехватил знакомый по работе на заводе РТИ, некто Басов Михаил, только что вошедший в опорный пункт.

— Есть разговор… один на один… — заговорчески зашептал он, сопровождая шёпот мимикой лица и глаз.

Пришлось возвращаться в кабинет, так и не посмотрев информацию о событиях в мире.

— Что за таинственность? — спросил Басова, когда тот уселся на предложенный стул.

— Да, вот, два дня все раздумываю: рассказать, не рассказать…

Паромов за годы работы в органах привык ко всякому. Порой действительно с полезной информацией приходили, порой такую чушь несли, что уши вяли… Шизиков всегда хватало. Но служебный долг обязывал выслушивать каждого. Поэтому слушал, не перебивая.

— Сегодня решился, — продолжал меж тем Басов. — Вот к тебе пришел. Других милиционеров не знаю, и, вообще, правоохранительные органы не долюбливаю… Еще со сталинских времен… Уж извини…

Он посмотрел на Паромова, словно еще раз решая: говорить или не говорить. А если говорить, то, что? и как?

Старший участковый вел себя спокойно. Большой заинтересованности не высказывал ни мимикой лица, ни на словах. Однако давал понять собеседнику, что готов выслушать его до конца.

— Я и говорю, что кроме тебя, других знакомых сотрудников милиции не имею. И это хоть и не по твоей линии, насколько я понимаю, это дело ОБХСС, но о тебе я слышал от рабочих завода, как о порядочном человеке и принципиальном милиционере, поэтому хочу доверить тебе одну тайну. Думаю, что меня ты не выдашь…

Паромова заинтриговало такое необычное вступление, но он терпеливо, со спокойной, доброжелательной миной на лице ждал продолжения. И Басов продолжил:

— Если помнишь, то я работаю слесарем в пятом цехе. Приходится дежурить по ночам. И вот ночью, дня два тому назад, я случайно увидел, что на пустыре, недалеко от цеха номер пять, какие-то люди, что-то закапывают. Там и так свалка для разных отходов… И свозят туда и сваливают все, что не попадя. Всякий хлам. Обычно делается это днем… А тут ночью… Да как-то, воровато, тайком. Меня это насторожило. Но я и виду не подаю, что вижу. Притих, притаился в своем закутке, чтобы не спугнуть. Молча наблюдаю. А дело уже к утру идет. Дождался, когда эти копатели ушли, обождал рассвета, лопату в руки — и туда…

Басов прервал свою речь и уперся взглядом в Паромова, словно желая убедиться в эффекте сказанного. Тот молчал. Не торопил, не понукал.

— И что, ты думаешь, я откопал?

Старший участковый лишь пожал плечами.

— Мясо! — выпалил Басов.

Вскочил со стула, приоткрыл дверь и выглянул, словно убеждался: не подслушивает ли кто. Но все были заняты своей работой, и никакого дела им до прихода к старшему участковому очередного посетителя не было.

— Обыкновенное мясо! — Возвратился он на свое место. — И, как мне кажется, много… Видел свинину и говядину. Может, еще что есть… Но брехать не буду, так как глубоко не копал. Видел, что видел…

— Какое мясо? — опешил Паромов.

Он мог, что угодно ожидать в конце повествования Басова: ворованную продукцию, какую-нибудь технику, труп человека, наконец… Только не мясо.

— Вот то-то и оно, что обыкновенное мясо. Свежее. Даже замороженное. Пригодное к употреблению, если специально не зараженное чем-либо, — стал уже фантазировать Басов. — Вот в этом вся закавыка и вся необычность! Если бы пропавшее, с запашком, с тухлятинкой — было бы понятно… а то отличнейшее мясо закопали. Непонятно!

Я не стукач. Я в лагерях при отце всех народов товарище Сталине, Иосифе Вассарионовиче, отсидел и ни на кого ни разу не стукнул. — Наконец-то признался он о своей давнишней судимости. — А тут интересно: два дня лежит — и хоть бы хны… никто не дергается, не чешется… Вот и пришел к тебе. Интересно же: отчего и почему?

— Да, задали вы задачу, — улыбнулся невесело Паромов. — Удружил, как говорится…

— Вот и решайте, — собрался уходить Басов. — Вы — власть, вам и решать… Только обо мне, старике, ни гу-гу! А то за такой расклад и прибить могут. Мне и так немного осталось белый свет коптить… Я груз со своих старческих плеч на ваши молодые, полные сил, перевалил, и теперь дело вашей совести: давать дальнейший ход или не давать. Ну, будь здоров.

И ушел. Так же неожиданно, как неожиданно пришел. А Паромов, опершись подбородком на ладонь левой руки, задумался, мысленно «пережевывая» полученную необычную информацию, и о личности добровольного информатора. Да, загадка…Впрочем, особенно задумываться было некогда. Надо было «закругляться» и отчаливать домой. Однако, дома тревожные мысли не оставили его в покое, и он сам не спал, ворочаясь с боку на бок, и мешал спать супруге.

— Да угомонись ты, наконец, — ворчала сонно та, даже не открывая глаз, — спи и помни, что утро вечера мудренее. Все разрешится само собой. Не забивай голову разными мыслями. На это день целый имеется. Спи!

«Хорошо ей бурчать: «Спи!», — размышлял Паромов. — Я и сам бы рад заснуть, отключиться от всех хлопот, забот, от всех запросов и заявлений, от жалоб и оперативной информации, но натура проклятая, сна не дает. Вот тебе и спи…»

Заснул под утро. И встал с головной болью.

Но боль болью, а работа работой. Поспешил в ванную комнату — побриться и умыться. Холодная вода несколько освежила тело и притупила боль в голове. Вместо с чашкой чая проглотил пару таблеток «цитромона». Они довершили остальное: боль отпустила. Быстро оделся и полетел на работу…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В РОВД

Человек слова и дела. Различать их не менее важно, чем то, кто друг тебе самому, а кто — твоему положению. Плохо, когда в делах неплох, да в речах нехорош; но куда хуже, когда неплох в речах, да в делах нехорош.

Б. Грасиан

1

Прибыв в отдел, первым делом настрочил спецдонесение — и руководству на доклад. Сначала Озерову Валентину Яковлевичу — непосредственному начальнику. Пусть и у него башка «распухнет», не все же смешки…

— Чудно! — засмеялся тот, ознакомившись с сообщением. — Что-то не верится в этот бред… Впрочем, дуй к Москалеву Валентину Андриановичу, начальнику ОБХСС. Это по его епархии…

— Всякое повидал на своем веку, — не менее Озерова удивился Москалев, дымя «беломориной», — а такого еще не встречал. Надо думать: не кроется ли тут какой подвох, ек-макарек…

— Смысл… подвоха?

— Не знаю. Но очень уж необычно… Возьми пока свою писанину и пойдем к начальнику отдела. — Он отдал Паромову листок с текстом, загасил окурок беломорины о край пепельницы и встал из-за стола. — Пойдем вдвоем. Мало ли чего: одна голова — хорошо, но двум меньше достанется. Хи-хи-хи! Да, меньше достанется… — переделал он на свой лад известную поговорку. — Или ты иначе считаешь? — Заглянул хитровато в глаза Паромову.

— Я лишь докладываю по инстанции… — нейтрально ответил старший участковый.

— Вижу, Минаевская школа! — со скрытым удовлетворением сказал Москалев. — И своего добиваешься, и на рожон не прешь. Кстати, как там, мой друг Минаев? Забегает ли по старой памяти в опорный? Или из своего ОВО носа никуда не показывает? Это же надо: бросил оперативную работу и прибился к костыльной команде! — В голосе неудовлетворительные нотки и сетование на судьбу товарища. — Впрочем, там ему с его больным желудком работать будет полегче: сутки на пульте управления отдежурил — и двое отдыхай! Прописанные врачами процедуры выполняй…

«Костыльной» или инвалидной командой сотрудники РОВД между собой величали своих коллег из отдела вневедомственной охраны, вольнонаемные сторожа которой в большинстве своем были пенсионеры, уже «подружившиеся» с палочкой или костыликом. Отсюда и «костыльная» команда.

— Редко, но заходит… Проведывает…

С какими-то бумагами, постучавшись, заскочил в кабинет капитан милиции и его заместитель Руднев Николай Ильич, ведущий спортсмен и ведущий специалист не только отделения, но и Промышленного отдела милиции в целом, которому поручались самые запутанные и хитроумные дела экономической направленности.

Ему было давно за тридцать пять, но возраст никаким образом не сказывался на его физических данных. Среднего роста, сухощавый, жилистый и легкий на ногу. Он не ходил, а пружинисто скользил по отделу. Порой, вкрадчиво и бесшумно, как дикий кот, а иногда вальяжно, с грацией уссурийского тигра.

Однажды участковый инспектор милиции Сидоров Владимир Иванович, этот русский богатырь с косой саженью в плечах и чуть ли не двухметровым ростом, имея заблуждения на счет физических данных Руднева, затеял с ним борьбу. И чуть ли не осрамился… Не только не положил обэхеэсника на лопатки, но сам еле вырвался из цепких и жилистых рук последнего. Так, что после этого случая желающих помериться силой с Рудневым в отделе поубавилось. Впрочем, он этим не бравировал.

Внешними манерами заместитель начальника ОБХСС чем-то напоминал Озерова Валентина Яковлевича: та же шустрость в движениях, та же улыбчивость в глазах с некоторой хитринкой. Был ли он таким же Дон Жуаном, как и Озеров, оставалось тайной. Умел хранить амурные секреты хитрющий опер. Ох, умел!

А манеру вести беседу Руднев, возможно, даже незаметно для себя, перенял у своего начальника Москалева Валентина Андриановича. Та же вкрадчивость в голосе и обволакивающая сеть слов, без лишней эмоциональности и тональности. Конечно, до такого мастерства и совершенства, которыми обладал Москалев, овладевший способностями гипнотизера убаюкивать и усыплять собеседника своей речью, ткавший словесную паутину незаметно и неотвратимо, Рудневу было еще далеко. Однако…

— Товарищ майор, разрешите…

— Николай Ильич, чуть позже зайдите… — отозвался Москалев. — Сейчас некогда: к начальнику отдела идем… Да вот еще что: передай лейтенанту Машошину, чтобы никуда не уходил. Возможно, понадобится.

Лейтенант милиции Машошин Валерий Федорович был молодой сотрудник, работавший в Промышленном РОВД не больше года. Однако он, имея уже солидный возраст, уже был заметен своей скрупулезностью в работе и дружелюбным отношением ко всем сотрудникам отдела милиции. А Москалева и Руднева, возможно, боготворил, стремясь достичь такого же мастерства, каким располагали они.

Бытует избитое мнение, что молодых сотрудников ни «старички», ни руководители длительное время не замечают, во внимание не берут, автоматически загружая их по самое горло работой. Однако, это мнение совсем ошибочно. Истиной остается то, что в милиции, как и везде в советском обществе, всегда больше нагружают на того, кто тянет. Вот это верно! А что же касается молодых сотрудников, то тут песня иная. Да, молодых не балуют, тепличных условий не создают, и загружают по полной мере. Без какого-либо снисхождения на возраст и неопытность, чтобы со временем «загрузка» из количественной перешла в качественную. И наблюдают: как тянет? И видят. И оценивают.

Так было и с Машошиным. Увидели, что парень старается, не скулит, за спины более опытных товарищей не прячется, в санчасти не отлеживается, как некоторые его сверстники, и поручили ответственный участок: оперативное курирование Курского завода резиновых технических изделий. В целях обеспечения высокого уровня сохранности социалистической собственности на орденоносном заводе. И это кроме всей прочей работы. А это, скажу вам, не просто работа с десятитысячным коллективом, не просто работа с ведущим заводом страны, это политика. А политика, как известно, дело тонкое.

— Тоньше комариного носа, — хитровато усмехался в таких случаях майор Москалев. — Тоньше!

И вот такая тонкая работа была доверена именно Машошину.

Так, что не спроста начальник ОБХСС сказал своему заместителю, чтобы Машошин никуда не отлучался. Как старый и опытный лис, нутром почувствовал, что дело закрутится. Завяжется.

2

— Ну, что там у вас? — оторвался Михаил Егорович Воробьев от стопки бумаг, когда старший участковый и начальник ОБХСС, постучавшись и получив разрешение, вошли в кабинет начальника отдела. — Если с чем-то незначительным, то зайдите попозже. Своих хлопот невпроворот. Если серьезное и не терпящее отлагательства, то докладывайте.

Он по очереди окинул взглядом вошедших, словно решая, с кого начать.

— Давайте вы, товарищ Москалев, а то Паромов со своей эмоциональностью начнет тут резину тянуть да сопли жевать. А у нас не резиновый завод. Тянуть нечего. Факты и только факты.

— Товарищ полковник, — начал слегка озадаченный прозорливостью начальника отдела Москалев, — речь действительно пойдет о заводе РТИ, правда, не о резине, а о мясе…

— Что? Что? — словно не расслышав, переспросил Воробьев. — Какое еще мясо? — Он насупился: пришли, мол, с пустяками, лишь от дел отрывают. — Если речь пойдет о расхищении мясопродуктов путем их недовлажения в порции, то занимались бы сами такими пустяками. Или спорите о приоритетах? Не смогли разделить ваши обязанности? — В голосе сплошное раздражение. — То зря сюда пришли. Вы же оба знаете наш принцип работы: сначала дело! И не имеет значение, порознь вы его будете делать или сообща… Потом уж разбор полетов: кого наградить, а кого наказать. Ясно?

Наступила возможность и ответить на поставленный вопрос и продолжить основной доклад дела, из-за которого и пришли. Перебивать начальника милиции было недопустимо, считалось сверхнаглостью и бесцеремонностью. Такого Воробьев не позволял никому из своих подчиненных. Но вопрос был задан и ждал ответа.

— Дело вовсе не о недовлажениях в столовых завода, — мягко, как только умел один он, начал Москалев, — речь идет о тоннах говядины и свинины, как утверждает Паромов, закопанных на свалке мусора на территории завода РТИ… Вот, секретное сообщение об этом факте… — показал он лист с писаниной Паромова.

Воробьев, несмотря на овладевшее им раздражение, старался слушать внимательно. Поэтому услышанное удивило его своей необычностью: как можно закопать в землю тонны мяса? Непонятно.

— Я не ослышался? Точно закопано? — В голосе начальника мгновенная перемена: пропало раздражение и возник интерес. — Дайте-ка мне… — потребовал он у Москалева листок со спецсообщением. — Интересно, интересно! Да вы не стойте, присаживайтесь поближе.

Начальник ОБХСС и старший участковый, которые до этого момента, как вошли в кабинет начальника и стали перед массивным столом, так и продолжали стоять. Без приглашения не сядешь. Поступило приглашение — и присели на стулья у приставного столика. Напротив начальника, который внимательно читал сообщение добровольного информатора.

— Почему засекречено? — окончив чтение, спросил у Паромова. — Может, с ним мне побеседовать?

— Человек не желает огласки.

— Что-то уж слишком накручено, перекручено… Валентин Андрианович, ты как мыслишь?

— Чудно! — сделал тот ударение на второй слог. — Вот и пришли к вам и стар, и мал… — не удержался Москалев от маленькой шутки, подразумевая под старым семя, а под малым Паромова. — Требуется посоветоваться, чтобы потом в «Крокодил», в рубрику «нарочно не придумаешь» не попасть и не стать посмешищем всему городу.

— Вы, Паромов, когда получили эту информацию?

— Вчера… поздно вечером.

— С кем-либо, естественно, кроме нас двоих, обсуждали?

— Докладывал, как полагается, Озерову Валентину Яковлевичу… по инстанции. Больше никому.

— Хорошо. Как вы считаете, источнику можно доверять? Не вздумал ли он пошутить над нами?

— Думаю, что информация его соответствует реальности. Какой смысл этому человеку подставлять меня, врать или же фантазировать? Смысла не вижу. Тут возможно, на мой взгляд, лишь одно: он сказал мне меньше того, что знает.

— Почему так считаете?

— Да знал я его по работе на заводе, еще до службы моей в милиции. Мужик он, на мой взгляд, малообщительный, но всегда старался приглядеть за другими, словно приценивался: каков человек. Так, что за два дня, он многое пронюхал и много знает… Но вряд ли скажет больше того, что уже сказал. Я слышал, что он был осужден при Сталине за что-то… еще малолеткой. Не от него: сам он на эту тему не распространялся, а от кого-то из рабочих… Впрочем, вчера он вскользь упомянул о своей судимости. Проговорился, когда про мясо рассказывал. Возможно, с тех пор у него стойкая неприязнь не только к милиции, но и ко всем правоохранительным структурам. И еще мне кажется… — Паромов замолчал, явно раздумывая, стоит ли делиться своими соображениями, почти не относящимися к делу.

— Продолжайте, продолжайте, — почувствовав сомнения подчиненного, «подтолкнул» легонько начальник отдела старшего участкового к продолжению беседы.

— Сомневаюсь, стоит ли делиться только своими соображениями… к месту ли они в данной ситуации…

— Тут теперь «каждое лыко — в строку». — Поговоркой напомнил Воробьев, что любая информация, даже малая, играет существенную роль. Решение принимать-то ему, Воробьеву, а не Паромову и не Москалеву.

— Информатор — человек выгоды, — вынужден был поделиться своими соображениями старший участковый. — Он бы не упустил случая поживиться, воспользоваться в личных целях вдруг нечаянно негаданно свалившимся богатством. Зная его натуру, могу предположить, что он бы потихоньку перетаскал кем-то похищенное и спрятанное к себе. Но тут мясо! Необычно много… и замороженное. А, вдруг, отравленное? Поэтому пользоваться им боится, но и не желает, чтобы этим пользовались другие люди. Вот и сдал. К сожалению, только мясо… О людях, спрятавших это мясо, ни слова не сказал.

— Вполне возможно и обоснованно, — высказался наконец-то Москалев, до этого лишь наблюдавший за диалогом начальника отдела и старшего участкового. — Теперь необходимо решить, что делать и как…

— С возбуждением уголовного дела спешить, конечно, не будем, — рассудил Воробьев, — это было бы действительно смешно: возбудить дело только на основе секретной информации. А вот провести качественную и полную проверку — это необходимо. Причем, без раскачки, без разминки, без огласки и утечки каких-либо деталей и долей этой информации. И в сжатые сроки. Считаю, что дня два-три вполне хватит.

— Хватит, — согласился Москалев.

А Михаил Егорович уже загорелся предстоящей работой и уже планировал, кому, где и как действовать.

— Общее руководство операцией, Валентин Андрианович, за вами. Оперативные силы на первом этапе тоже ваши.

— Есть!

— Охрана объекта, Паромов, за участковыми с вашего общественного пункта охраны правопорядка. Проинструктируйте их сами, чтобы соблюдали режим секретности. Охрана места происшествия негласная и круглосуточная. Детали решите сами. Можете подключить самых надежных внештатных сотрудников милиции. Освобождение от работы на это время я им организую. Их проинформировать в той мере, в которой будет необходимость. Проинструктировать и предупредить о недопустимости даже малейшего разглашения полученных сведений по этому делу.

— Есть!

— Валентин Андрианович, — переключился Воробьев опять на Москалева, — кто из ваших курирует завод РТИ?

— Лейтенант Машошин.

— Это тот самый: из молодых, но способных?

— Он самый.

— Парень толковый… не подведет. Однако и вы дремать не вздумайте: подсказывайте, контролируйте.

— Товарищ полковник!.. — начал было с ноткой обиды в голосе Москалев.

— Что, «товарищ полковник», — прервал его Воробьев. — И на старуху бывает поруха… — добавил он мягче. — Раз ввязались в эту авантюру, то надо ухо держать востро. Слабины не давать ни себе, ни другим.

— Ясно.

— А раз ясно, то пока Паромов и участковые будут негласно охранять эту свалку на территории завода, Машошин осторожненько, чтобы не спугнуть раньше времени, пусть прощупает заведующего мясным складом, откуда могло быть похищено и закопано в землю мясо. Ведь больше ему, — имелось ввиду мясо, — взяться неоткуда?

— Верно, больше неоткуда. — Согласились Москалев и Паромов. — Только со склада. Даже в столовые завозят со склада.

— И заведующего всеми столовыми, — продолжал начальник отдела, — еврейчика с жуликоватой фамилией… забыл, будь она неладна…

Он искренне огорчился, что подзабыл фамилию начальника производства всех столовых на территории завода РТИ, которого, может быть, и видел раза два, не больше.

— Шельмован, — подсказал Москалев, знавший не только по фамилиям, но и по именам, чуть ли не всех мало-мальски известных руководителей предприятий, организаций и торговых точек на территории Промышленного района города Курска. — Шельмован Иосиф Самуилович.

— Вот-вот, шельма, она и есть шельма, только мужского рода: Шельмован… — улыбнулся Воробьев. — Кстати, у вас там имеются оперативные… подходы? — взглянув на Паромова, не имевшего такого допуска секретности, чтобы с ним можно было открыто обсуждать эту тему, — скомкал он вопрос перед Москалевым.

— Кое-что имеется… — уклончиво ответил начальник ОБХСС. — Если возникнет необходимость, то… расширим наши возможности.

— У меня на заводе, кроме внештатников, имеется парочка доверенных лиц, — заикнулся было старший участковый о своих оперативных возможностях. Мол, и мы тоже не пальцем деланы, тоже кое-что имеем и кое-что умеем… — Может, их подключим?

— Нет! — сразу же отказался Москалев.

— Нет, нет! — Оборвал инициативу Паромова и Воробьев. — Как-нибудь, без ваших обойдемся. Верно, товарищ майор?

— Верно!

— Раз верно, то за работу. Я в общем виде план набросал, остальное за вами. И как говорится, в тесном взаимодействии всех служб и подразделений. Забирай Паромова к себе, подключай своих орлов, кого считаешь нужным, и Бог вам в помощь! А я своими делами займусь.

Воробьев бросил взгляд на большие массивные настенные часы, находившиеся в его кабинете, наложил свою резолюцию на спецсообщении и передал его Москалеву на исполнение.

— Да, время вы отобрали у меня столько, что и сам не ожидал. Но вы обязательно держите меня в курсе всех событий по этому делу. Заинтриговало, честное слово.

Прошло чуть более получаса, как Москалев и Паромов пришли в кабинет начальника. И теперь они уходили, но не просто с листком исписанной бумаги, с которым пришли, а с планом действий, в основу которого в некую секретную папку ляжет этот листок. И заскрипит, закрутится колесо милицейской бюрократической машины, все более и более набирая обороты. И когда обороты будут набраны в полную силу, то эту машину уже никому не остановить. Даже самому начальнику отдела, давшему ход этой машине.

3

— Ну, что, братцы кролики, — начал Москалев, когда в его кабинете собрались приглашенные им сотрудники ОБХСС и Паромов, — обменяемся мнениями.

Он обвел всех взглядом.

— Итак, что мы имеем? — прозвучал риторический вопрос.

— Во-первых, не проверенную секретную информацию, которая требует немедленной и глубокой проверки. Для чего предлагаю сегодня же ночью скрытно Паромову и Машошину проникнуть на территорию завода, произвести раскопки свалки и добыть образцы мяса. Кроме того, постараться хотя бы примерно установить объем закопанного мяса.

Легендой прикрытия присутствия сотрудников милиции в ночное время на территории охраняемого ВОХРом объекта должен послужить внеплановый, но вполне привычный рейд милиции по предупреждению мелкого хищения из цехов и бытовок. Такие рейды мы время от времени проводим, и они настороженности и подозрений ни у кого не вызовут.

А о том, что будет проводиться подобный рейд на территории завода, небольшая «утечка» информации не повредит. Наоборот, послужит отвлекающим фактором основной операции. Вопрос с «утечкой» возьмет на себя… — Москалев обвел всех своими прищуренными глазами, — да сам же Машошин. Сумеешь?

— Постараюсь.

— Ты не постарайся, ты сумей! Да так поднеси, чтобы я сам в реальность этого поверил. А постараться смогут и другие, которые в ОБХСС не работают.

Во-вторых, — после небольшой паузы продолжил начальник ОБХСС, — если у нас будут достаточные основания считать информацию верной, то еще актуальней становится вопрос негласной охраны закопанного мяса. И как это лучше сделать? — задал он вновь риторический вопрос и сам же ответил: — Начальник отдела предлагает охранять круглосуточно. И это понятно. Сложность в другом: как это сделать тайно, незаметно для окружающих, в том числе и для тех лиц, которые с какой-то целью это мясо закопали, и которые, конечно же, интересуются обстановкой вокруг своего схрона. Верно?

— Верно. — Кивнули головами, соглашаясь с Москалевым, остальные участники совещания.

— А раз верно, то будем думать, как оптимально и с меньшими потерями выполнить эту задачу.

— Да пусть вохровцы сами и охраняют, — вмешался Руднев. — Хотя бы в дневное время… Не зря же им зарплату платят, на самом деле. Только надо использовать их втёмную. А, вот, как это сделать, необходимо всем подумать.

— Правильно. Пусть вохровцы днем постерегут, а мы, участковые, по очереди, в ночное время, — поддержал его Паромов. — А чтобы не было скучно, внештатных сотрудников, самых проверенных подключим.

— Согласен. — Вновь перенял инициативу Москалев. — Всех вохровцев вводить в курс дела мы, конечно же, не будем. И им, и нам это ни к чему. Достаточно, я считаю, одного, но главного, — улыбнулся Валентин Андрианович, — начальника ВОХР, Клебанова. Он хоть и ходит под директором завода, но мой хороший знакомый, поэтому не в службу, а в дружбу приглядит за нужным местом в дневное время. А ты, брат Паромов, уж в ночное время охрану организуй.

— Организуем. И оперативное прикрытие для маскировки этой задачи, надеюсь, придумаем. Лишь бы дело склеилось.

— Хорошо, будем считать, что этим покончено… — костантировал Москалев, считая первые два вопроса решенными. — Теперь переходим к более сложной задаче: определить возможный круг подозреваемых, чтобы потом их крепко опекать.

— Взять под «колпак», — как любил повторять при случае старина Мюллер из известного кинофильма. — Вклинил в рассуждения начальника свою реплику Руднев.

— Ну, колпак не колпак, а опека с нашей стороны должна быть крепкой, — согласился Москалев. — Мы, находясь у начальника отдела, предположили, что фигурантами нашего дела могут быть заведующий складом и заведующий производством столовых Шельмован Иосиф Самуилович. Кто такой заведующий мясным складом, я не знаю, а о господине Шельмоване наслышан кое-чего.

— А я знаю и завскладом Ивченко Наину Петровну, и директора производства Шельмована. Да-да, директора, — увидев скептические улыбки слушавших, разъяснил Машошин. — Шельмована иначе, как «товарищ директор», работники столовых и не зовут, не величают. Для них он выше директора завода Хованского.

— Товарищ лейтенант, — подчеркнуто назвав Машошина «товарищем лейтенентом», прервал его Москалев, — нам лирика не нужна. Есть ли у вас что-либо конкретное?

— Немного… — сконфузился оперативник, — я же специально не готовился.

— Не дрейфь, выкладывай, что имеешь, — поддержал товарища Руднев Николай Ильич.

— Ну, Ивченко Наина Петровна, работает давно. Ей лет под сорок. — Стал по памяти докладывать Машошин. — Возможно, разведена, так как есть данные о том, что она является любовницей Шельмована. Впрочем, я у их ног со свечкой не стоял… Что еще мне о ней известно? — задал он сам себе вопрос и тут же ответил: — Проживает в районе Парковой, в государственной квартире. Имеет взрослую дочь… — Он помолчал. — Кажется, все. Теперь о Шельмоване. Ему за сорок пять. Не судим. Женат второй раз. Детям от первого брака помогает. И с учебой в институтах, и с работой. И с жилплощадью. Все живут в отдельных квартирах. Имеет автомобиль «Волгу» серого цвета. Со всеми руководителями завода в хороших отношениях, но с заместителем директора по быту, товарищем Шандыбой дружит. И не просто дружит сам по себе, а дружат семьями…

— Вот-вот, — вновь вмешался Москалев, и сделал это как-то, по-кошачьи, мягко, — прошу обратить внимание на последний факт, на эту дружескую связь… Вы же, Валерий Федорович, продолжайте, а то все стеснялись, все жались, что информации никакой не имеете… Оказывается, имеете. Пока, правда, не много, но имеете…

— Вроде бы все, товарищ майор, — окрыленный поддержкой начальника, стал закругляться оперативник. — Живет сейчас где-то в центре города, но точного адреса пока не знаю.

— Это пустяки, — встрял к неудовольствию начальника ОБХСС Паромов. — Звонок в КАБ, и адрес в кармане.

— Не перебивайте, товарищ старший лейтенант. Пусть Машошин изложит свою информацию до конца.

— А я уже все изложил, — пришел на выручку Паромову оперативник. — Я, правда, собирался на него дело оперативной разработки завести, но не успел.

— Об этом отдельный разговор. — В голосе начальника ОБХСС зазвучал металл: мол, ты говори, да не заговаривайся!

Машошин осекся.

— Итак, подведем итог, — вновь спокойным, мурлыкающим голосом, — продолжил Москалев. — С объектом мы определились, с охраной тоже. Имеем перспективных подозреваемых. Их может быть и больше, но об основных мы уже кое-что знаем, и с сего момента берем их в работу. Кстати, Паромов, ты мог бы нам в этом помочь. Хотя бы с Ивченко, которая проживает на вашем участке. Сможешь?

— Да без проблем! Проверка паспортного режима в доме. Плановая отработка участковым своего участка с вручением визиток. Я думаю, эти обыкновенные участковские дела подозрений не вызовут, а нужную информацию нам дадут.

— Согласен. Шельмована мы с Рудневым возьмем на себя. — Помолчал секунду. — И руководство завода… на всякий случай… Ибо, только береженого Бог бережет! — И опять обращаясь к Машошину, добавил: — На вас, товарищ Машошин, вся писанина и вся оперативная работа на заводе. Понятно?

— Есть!

— Работаем дружно, но тихо, незаметно. А потому строго следить за соблюдением режима секретности. Чтобы никакой несанкционированной утечки! Надеюсь, это всем понятно!

Прищуренные глаза обежали каждого с ног до головы.

— Понятно, — чуть ли не хором ответили участники совещания. Впрочем, доля обидной нотки в этом хоровом «понятно» прозвучало: за несмышленышей держит нас товарищ майор.

— Товарищ майор, разрешите вопрос, — официально обратился Руднев.

— Вам, товарищ капитан, что-то не понятно?

— Нет, в том, что мы сейчас обсуждали, все понятно. Вот только не понятен замысел лиц, закопавших мясо. Никак не могу смысла уловить. Нет никакой логики. Вот это меня и беспокоит. Может, все вместе поломаем головы. А то, какое это хищение, без признаков корыстного использования. Необъяснимый перевод добра в дерьмо. Кто не согласен? — Как недавно Москалев, обвел присутствующих взглядом Руднев. — И то при условии, что мясо не испорчено, не протухло, не пропало. А если протухло и перестало быть пригодным к употреблению, то и хищения нет, и умышленного уничтожения. И халатность под вопросом. Может случиться, что, вообще, никакого состава преступления нет.

— Тогда зачем закапывать? Да еще ночью. Да тайком! — Не согласился с последними выводами заместителя начальника ОБХСС старший участковый. — Где логика?

— Признаться, меня это тоже сильно удивляет, точнее, обескураживает, — поделился своими сомнениями и начальник ОБХСС. — Поэтому и будем действовать в режиме строгой секретности. А нюх старого оперативника подсказывает, что не пустышку беремся тянуть, а что-то хитроумное и многоходовое. В связи с этим в определении состава преступления и статьи УК малость повременим. Время и проверка покажут. И объективную и субъективную сторону состава преступления. Будем работать. Сомнения — вещь полезная. Но мы будем не только сомневаться, но и работать, чтобы все сомнения разрешить. На то мы и милиционеры. И не просто милиционеры, а оперативные работники. И не просто оперативные работники, а сотрудники ОБХСС, призванные по должности разгадывать все загадки и решать все ребусы, связанные с криминалом в экономике!

При этом он даже указательный палец правой руки вверх поднял. Как восклицательный знак!

— Избавляются от излишков перед учетом или какой-нибудь проверкой, ревизией… — предположил Машошин.

Он, как и Паромов, уже загорелся раскруткой этой криминальной тайны. Инстинкт охотника все больше и больше овладевал душой оперативника.

— Но ревизия только что была. По итогам прошлого года… — выдвинул контраргументы Руднев. — А внеплановая ревизия на таком крупном предприятии маловероятна.

— Может, спрятали похищенное, чтобы позднее, при более благоприятных условиях вывезти с территории завода. Сразу не смогли и ждут благоприятного случая… — высказал свое предположение старший оперуполномоченный ОБХСС старший лейтенант милиции Абрамов Сергей, промолчавший все совещание.

— Территория охраняется, и незаметно вывезти не удастся. Необходимы документы и легальный вывоз. Тогда все эти ухищрения с закапыванием чушь собачья… — отклонил версию Руднев, добровольно взявший на себя обязанности критика и опровергателя.

— Поаккуратней в выражениях, — сбил пыл полемики Москалев. — Только еще матерщины не доставало!

— Может, мясо протухло, и решили избавиться от него таким способом, — вновь внес версию Абрамов.

— А мало ли его списывается, чтобы и это не списать. И знать об этом никто не будет. И тайны Мадридского двора ни к чему… — придерживался своей тактики Руднев. — Тут какая-то операция «Ы», но обратная, что ли, зеркальная… не поддающаяся логике.

— Может, чтобы вызвать недовольство рабочих, лишив их мясного рациона, — буркнул Паромов, сам не веря в то, что говорит.

— Ты на бунт что ли намекаешь, как в девятьсот пятом среди матросов на кораблях? Это уже не то, что чушь, но и бред, — засмеялся Машошин.

Однако всем стало как-то неуютно…

— Ты сам веришь тому, что сказал? — посерьезнел Руднев.

Даже искорки хитринок из уголков глаз куда-то пропали.

— Нет, не верю, — смутился Паромов, — но все же… как-то на саботаж похоже… Ведь куда-то подевались с прилавков магазинов мыло, одеколон… И кое-что другое. Правда, пока по мелочам… А?

— Достаточно, — остановил опасную полемику Москалев, — а то мы договоримся, черт знает до чего… до контрреволюции… На мой взгляд, более правдоподобной звучит версия с образованием излишек и ожиданием внеплановой ревизии. Тут можно и некоторые справочки навести. У нас с КРУ имеются некоторые связи. Руднев, Николай Ильич, займитесь этим. Но аккуратненько. Аккуратненько. Чтобы ни одна собака даже не почувствовала нашего движения. Все! — Поставил он точку. — По местам. И так до обеда просидели, просовещались.

Разошлись.

4

А ночью, в соответствии с разработанным планом под предлогом проведения очередного рейда, на территорию завода прошли старший участковый Паромов, участковый Сидоров, оперуполномоченный ОБХСС Машошин, начальник штаба ДНД завода РТИ Подушкин и двое внештатников: Ладыгин и Гуков.

Охрана уже «прослышала» о возможном рейде, поэтому лишних вопросов не задавала. В цехах, куда для приличия заглянули сотрудники, их появление удивления не вызвало. Наоборот, встречали со снисходительным смешком: вы там планируете, секретничаете, а мы уже все знаем и давно приготовились к встрече.

— Кажется, все идет по плану, — шепнул Машошин.

— Будем надеяться! — отозвался Паромов.

Около часа ночи пробрались на свалку, захватив с собой с наружного пожарного щита электроцеха пару штыковых лопат и ломик.

— Сразу видно, что в электроцехе отличная дисциплина и порядок, — заметил оперативник, неся на плече увесистый ломик. — На внешнем противопожарном щите весь инструмент на месте! Это же надо!

— Вообще-то, на заводе везде порядок, — вступился за честь завода Подушкин. — Это же завод, а не шараж-монтаж какой-нибудь!

Определились с местом раскопок. Приступили. По-воровски, осторожно и бесшумно.

Работа шла туго: повсюду валялись куски резины, пережженного каучука, обрезки транспортерных лент, шлангов, рукавов.

Тихонько чертыхались, действуя больше руками, чем лопатами. Изрядно перемазались сажей и грязью. Больше часа слышались только глухая возня и сопение. Наконец повезло Ладыгину.

— Кажется, докопался…

Все сошлись над его «раскопкой». Расширили края ямы, немного углубили. В яме — замороженные до металлической плотности тушки свинины. Взяли образцы мяса с одной, с другой, с третьей. Машошин их быстренько упаковывал в заранее приготовленные пакеты.

— Ладыгин, приваливай свою «шахту», — тихонько командовал Паромов. — Чтобы и следа от раскопок не осталось. Остальные продолжают копать на своих участках. Надо новые подтверждения обнаружить…

Успех придал новые силы, и, несмотря на все трудности с грунтом, дело пошло веселее. Вот уже и Сидоров докопался до замороженных говяжьих тушек. Стали попадаться тушки кроликов, кур, гусей. Все в замороженном состоянии, без запаха гниения, с нормальным внешним видом.

— Чудеса, да и только! — дивились внештатные сотрудники, которые о проведении секретной операции с мясом узнали только во время раскопок.

— Да, — выразил общее мнение Подушкин, — тут не одна тонна зарыта. Что же это делается?!! А?

— Вот тебе и «а»! — отозвался Машошин, рассовывая новые образцы мяса по пакетам. — Наша задача теперь все вновь закопать и оставить в таком виде, как было раньше, чтобы тех, кто это спрятал, не насторожить, не спугнуть раньше времени.

— И помалкивать! Держать язык за зубами! — добавил старший участковый.

— Обижаешь! — отозвались «кладоискатели». — Не маленькие, понимаем, что к чему.

Закопали, заровняли. Все привели в прежнее состояние. Отнесли штатный пожарный инструмент туда, откуда брали. Потопали на центральную проходную.

— Что-то вы сегодня долго, — поинтересовался стрелок ВОХР, стоявший на проходной. — Раньше, бывало, быстрей рейд проводили.

— А кто это вас, уважаемый, уполномочил за действиями милиции следить? — пресек дальнейшие расспросы любознательного охранника Подушкин. — На кого работаем?!!

— А я — что? Я — ничего…

— И мы про то же самое… ничего, — пошутил Сидоров. — Стой себе, дядя, и бди потихоньку. Кому нужно, те все знают! Понятно? Или ты своим местом не дорожишь?

— Понятно, — ответил вохровец и даже про выносимый Машошиным сверток не заикнулся.

5

На следующий день Машошин первым делом бросился пищевую экспертизу проводить. В УВД такие экспертизы не проводились: не было специалистов. Обратились в облпищеторг. Машошин им какую-то правдоподобную легенду на уши бросил, обеспечивая прикрытие операции. Специалисты-пищевики к вечеру дали однозначный категорический вывод: присланные на экспертизу образцы мяса пригодны к употреблению в пищу. Никаких противопоказаний или ограничений не имеют.

Москалев ходил довольный: опасения скептика Руднева не подтверждались: закопанное мясо оказалось хорошим.

— Когда? — спрашивал Москалева, как основного руководителя операции, старший участковый Паромов, подразумевая начало официального расследования.

— Не спеши. Спешка нужна, знаешь, где?.. — сердился начальник ОБХСС.

Чувствовалось, что милицейская машина еще пробуксовывает, что не все ее колесики и винтики слаженно и ритмично работают. Что-то, где-то, как всегда, не клеилось, не состыковывалось, не согласовывалось!

Первую ночь после разведовательной объект негласно охранял Паромов с двумя внештатными сотрудниками милиции, организовав наблюдательный пункт на втором этаже производственного комплекса цеха номер пять. Откуда через окна довольно хорошо просматривалась территория свалки.

Работавшие в ночную смену рабочие и итээровцы шушукались между собой, косясь на вооруженного участкового. Они до этого привыкли видеть его всегда без табельного оружия. Но вопросов не задавали. То ли стеснялись, то ли считали не своим делом…

Вторую ночь охрану объекта осуществлял участковый Астахов Михаил Иванович с двумя внештатными сотрудниками. Они наблюдательным пунктом выбрали здание электроцеха. Путали следы.

Участковые на объект шли вооруженные табельным оружием, но без радиосвязи, так как имевшиеся в отделе радиостанции скрытого, оперативного ношения, были маломощны и неэффективны. Состояли из трех различных блоков и кучи соединительных, коммуникационных проводов. Сотрудник, напяливший на себя это чудо техники, должен был стать недвижим, как манекен, а это, как раз, и было противопоказано. Вдруг пришлось бы войти с кем-нибудь в физический, силовой контакт, или начать игру в догонялки. В проводах запутаешься. Сам себя покалечишь. Имелись и другие радиостанции, состоявшие на вооружении сотрудников патрульно-постовой службы. Монолитные. Увесистые. На кожаном ремешке для ношения через плечо. Работали они, особенно после недолгой эксплуатации, так себе, но были удобны в умелых милицейских руках, как холодное оружие ударно-дробильного свойства. Нунчаки, не нунчаки, а получишь по башке, так мало не покажется.

6

По заводу поползли слухи, что милиция кого-то за что-то ищет по ночам на заводе. Докатились слухи и до руководителей. Забеспокоилось заводское руководство.

Да и как тут не забеспокоиться, если еще свежи в памяти годы правления товарища Андропова Юрия Владимировича, когда многие руководители не только руководящего места лишались, но и самой жизни, стреляясь и вешаясь. Сия доля и города Курска не минула, где тоже и вешались, и стрелялись. А уж сколько в отставку добровольно ушло, не перечесть!..

«Сейчас, конечно, Генеральный секретарь другой и другое время, однако…» — тревожно стали размышлять руководители завода.

И попробовали разрулить ситуацию через участковых, обслуживающих завод и поселок, и через начальника штаба ДНД Подушкина Владимира Павловича, всегда владевшего нужной информацией. Но участковых в опорном пункте не было — работали в отделе. А Подушкин всем отвечал, что он не в курсе событий, что участковые в этом вопросе информацией с ним не делятся. И что начальник милиции официально запретил даже самой темы касаться.

Тяжело приходилось Владимиру Павловичу, полностью зависящему от заводского начальства. Ох, тяжело! Но он держался твердо, несмотря на массу высказываемых ему угроз уволить с работы и выгнать с завода.

От Подушкина отстали, но заверещали телефоны у начальника РОВД.

— Михаил Егорович, что это ваши сотрудники делают по ночам на территории завода? — корректно, но напористо спрашивал директор РТИ и депутат областного Совета Хованский Александр Васильевич. — Каких таких преступников ищут?

— Наверно, их из дома жены выгнали, — отшучивался Воробьев Михаил Егорович, — а они, не найдя другого места, на территории завода отсиживаются. У вас там тепло, светло и мухи не кусают. Не в теплотрассу же им идти, на самом деле, к бомжам?

— Я, конечно, шутки понимаю, — сдерживая накипающее раздражение, говорил Хованский, — и сам порой не прочь пошутковать, но что мне говорить десятитысячному коллективу трудящихся, которые волнуются по поводу происходящего? Я же им не скажу, что наши участковые инспектора милиции бомжуют! Смешно даже подумать.

— А так и объясните, что занимаются своей работой. Надеюсь, мои участковые там не хулиганят, под ногами у рабочих не путаются, в производственный процесс не вмешиваются?

— Нет! Конечно, нет, — вынужден был признать директор справедливость слов начальника милиции.

— Рабочие — люди взрослые и должны понимать, что не всегда милиция обязана афишировать свою деятельность… — красноречиво намекал начальник отдела милиции на тайну следственной и оперативной работы напористому директору. Тот понимал это, но придерживался своей тактики.

— Но мне-то вы можете сказать? Надеюсь, доверяете и не только как директору завода, но и как депутату Курского областного Совета.

— Конечно, уважаемый Александр Васильевич, доверяю. Однако есть закон, который запрещает мне разглашать служебные тайны и который писан не только для меня, но и для вас тоже! Надеясь, что вы не будете требовать, чтобы я нарушил закон.

— Ну, раз так вопрос стоит, то да, конечно…

Звонил секретарь парткома завода. Звонили из райкома и райисполкома.

Все звонившие под благовидным предлогом: мол, лихорадит такой огромный завод, — старались выяснить, что да как? Воробьев отбивался, как мог. Где мягко и дипломатично, а где и, переходя в контратаки. Ближе к обеду позвонил прокурор района, который, как лицо, надзирающее за деятельностью милиции, вправе был требовать предоставления ему объективной информации. Информацию ему предоставили.

— Шакалят! — махнул рукой прокурор Кутумов, ознакомившись с предоставленными ему материалами. — Работайте! Я одерну особо ретивых. Но вы и сами ворон не ловите, работайте поживее. А то так измордуют вопросами, расспросами и всевозможными звонками, что сами будете не рады и о сути дела позабудете.

— Ух! — выдохнул с облегчением начальник отдела милиции. — С тыла прикрытие отменное. Тут больше не подступятся. Прокурорская защита стоит многого…

И продолжал отбиваться от некоторых высокопоставленных деятелей советских и партийных органов района, пугающих возможностью массовых беспорядков и волнениями рабочих на заводе и поселке РТИ.

— Врут! — докладывал Паромов начальнику отдела. — И на заводе, и, тем более, на поселке спокойно. Рабочие, конечно, проявляют некоторый интерес к деятельности милиции, но не больше того… Ни о каких возмущениях с их стороны и речи быть не может. У меня там много надежных людей, и информацией о состоянии оперативной обстановки я владею полностью. Это заводское начальство мондражирует и страсти-мордасти нагнетает.

— Отслеживайте обстановку и как зеницу ока охраняйте мясо. Смотрите, чтобы его не перепрятали или не вывезли с территории завода! Тогда — грош цена всем нашим усилиям.

Проявленная активность некоторых руководителей к деятельности милиции на территории завода подстегивала сотрудников Промышленного РОВД приняться за реализацию оперативных наработок. Тормозили чиновники УВД, никак не смогшие взять в толк, почему и отчего закопано мясо в землю. В их головах такое не укладывалось. Не было готово КРУ собрать и направить одновременно несколько бригад, чтобы разом «накрыть» и поставщиков мяса и потребителя: производство столовых завода РТИ.

6

Воробьев под вечер вновь собрал у себя в кабинете всех участников операции.

— Надо продержаться, хотя бы до понедельника. К этому времени должны разрешиться все неувязки… А пока наша задача — усиление работы по охране места происшествия… Не дать вывезти мясо. Понятно?

— Понятно.

— Кто сегодня идет в ночь? — спросил он старшего участкового Паромова.

— Старший лейтенант милиции Сидоров с двумя внештатниками.

— Хоть вы, Сидоров, и богатырь, — улыбнулся Воробьев, взглянув мельком на участкового инспектора, — однако обязательно возьмите табельное оружие. Дело-то нешуточное, судя по тому, как нагнетаются страсти на заводе. Но и не балуйтесь оружием. Это не игрушка. И помните, что могут быть любые провокации.

Сидоров и кто-то из оперативников Москалева скептически ухмыльнулся на последние слова начальника.

— Не ухмыляйтесь! — построжал голосом начальник отдела милиции. — Не ухмыляйтесь. Если вы считаете, что ажиотаж поднялся только из-за того, что две ночи в цехах просидели милиционеры, — обратился он ко всем собравшимся, — то глубоко ошибаетесь. Валентин Андрианович и его ребята докладывают, какую активизацию проявляет один из фигурантов дела. — Воробьев обвел глазами сотрудников, словно убеждаясь, какое действие возымели его слова. Ухмыляющихся уже не было. — Но исподтишка, — продолжил он, — действуя окольными путями и чужими руками, используя многих руководителей втемную. А некоторых и не только втемную. Так что, не исключена попытка вывоза мяса с территории завода, чтобы замести следы. Поэтому всем быть начеку. И усилим группу Сидорова еще одним действующим сотрудником. Внештатники — это хорошо, но настоящие милиционеры — лучше! Или не так?

Все промолчали, соглашаясь с начальником, что, теоретически, милиционеры в любом вопросе лучше и надежней, чем внештатные сотрудники, которые не обязаны законом подставлять свои головы под пули, топоры или просто чьи-то кулаки.

— Кого выделишь, Валентин Андрианович?

— Оперуполномоченного, лейтенанта милиции Машошина, товарищ полковник. Он уже в курсе всех дел, — мотивировал свой выбор Москалев. — Это первое, а во-вторых: завод — его непосредственный объект деятельности.

«И в третьих, — усмехнулся про себя Паромов, — Машошин самый молодой сотрудник ОБХСС, и кого задействовать, как не самых молодых».

— Хорошо, — согласился Воробьев с предложением Москалева. — А я еще раз предупрежу оперативного дежурного, чтобы немедленно оказал и помощь, и иное содействие этой группе. А вы, Сидоров и Машошин, сами почаще позванивайте в дежурную часть, докладывайте об обстановке. Ясно?

— Ясно, — вразнобой ответили участковый и оперуполномоченный.

— Еще вопросы есть?

— Товарищ полковник, разрешите? — встал со стула Паромов.

— Да вы сидите, сидите, — сказал Воробьев, сопровождая слова понятным жестом руки. — Что за вопрос?

— Не исключены осложнения с охраной при проходе на территорию завода. Могут получить указание…

— Вряд ли… — не согласился начальник отдела. — Охрана, конечно, ведомственная, заводская, но разрешение на ее вооружение, а значит, и на ее существование, дает милиция. Там должны об этом помнить. А если подзабыли, то Сидоров Владимир Иванович, надеюсь, сможет доходчиво и понятно напомнить.

— Это мы запросто! — улыбнулся шутке начальника участковый.

— Еще вопросы?

Вопросов больше не было.

— Тогда за дело. И пусть нам сопутствует удача.

Совещание у начальника отдела окончилось, но окончились ли приключения?

ГЛАВА ПЯТАЯ

МЯСНОЙ СЮРПРИЗ ВО ВРЕМЯ СУББОТНИКА

Самое лучшее из всех доказательств есть опыт.

Ф. Бэкон

1

Ночь с пятницы на субботу участковый инспектор Сидоров и приданные ему силы провели на территории завода без происшествий. Их без всяких препон впустили на территорию, не мешали ходить по территории или греться в помещениях цехов. И участковому даже было неинтересно, что так просто и обыденно прошла ночь.

Несмотря на то, что была суббота, а еще правильней будет сказать, что именно потому, что была суббота, и не просто суббота, а субботник, с самого раннего утра на завод стал прибывать народ. Но это обстоятельство Сидорова и его товарищей по большому счету особо не касалось. Подумаешь, вышли люди на свои рабочие места или территорию вокруг цехов стали прибирать. Что ж тут такого? Привычное дело. Каждый год в апреле месяце по два, а то и по три раза проводятся субботники или воскресники. Очищают люди и себя, и свои рабочие места от всякого мусора и хлама, скопившегося за долгие месяцы зимы. Готовятся к встрече майских праздников.

Отзвонившись в последний раз дежурному и сообщив ему, что обстановка нормальная, участковый инспектор Промышленного РОВД старший лейтенант милиции Сидоров Владимир Иванович уже готов был покинуть негласно охраняемый объект. Весело насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик, в предчувствии скорого отдыха в чистой постельке после принятия душа, двинулся неспеша во главе своего маленького отряда в сторону центральной проходной. Но вдруг увидел, что прямо у него на глазах на свалку вкатывает, урча мотором и громыхая траками, трактор-бульдозер с огромной лопатой. И начинает нагартывать всякий хлам на то место, где было закопано мясо.

Иголочкой кольнула в висках, и участковый понял, что не видать ему сегодня теплого душа и свежей простынки, как своих ушей.

— Куда! — заревел он во всю мощь своих лёгких и, путаясь в полах шинели, побежал на злосчастную свалку. — Стоять, мать твою! — орал он на бегу, стараясь перекричать гул мотора. — Куда прешь?!!

Рядом с ним бежали оперуполномоченный ОБХСС Машошин и внештатные сотрудники с открытыми в крике ртами. Махали руками, делая знаки трактористу остановиться. Но тот, то ли не слышал и не видел, то ли не обращал внимания на все эти жестикуляции и крики.

Наконец участковому удалось забежать перед трактором, и криком, и жестами рук остановить его. Не глуша мотор, из кабины вылез в испачканной маслами и соляркой спецовке пожилой тракторист.

— В чем дело, начальник? — задал он вопрос, подойдя к Сидорову, запыхавшемуся после стремительного бега. — Мне дали команду тут все выровнять, чтобы людям глаза не мозолить мусором.

— Я тебе покажу: мусором! — наконец-то отдышался участковый. — Ты почему не остановился сразу, когда тебе кричали «Стой!»?

— Вы уж извините за слово, — стал оправдываться тракторист, поняв свою оплошность: «мусором», «мусорами» отдельные малосознательные граждане в обидной форме величали милиционеров, — и поверьте, я не слышал вашего крика. В кабине трактора сам себя не слышишь. Не то чтобы кого-то со стороны услышать.

— Надо уши по утрам мыть, — буркнул Сидоров и добавил строго: — На свалке никаких работ не производить. Понятно?

— Понятно. Только мне был дан наряд тут работать, поэтому я своему начальству доложу, что вы мне запрещаете.

— Докладывай. Но все равно никаких работ тут не будет без разрешения милиции.

Машошин и внештатные сотрудники молча наблюдали за диалогом участкового и тракториста. Когда одновременно много народу говорит и задают кучу вопросов — толку мало, одна сумятица.

Казалось, обстановка разрядилась и инцидент исчерпывался. Но не тут-то было. Вдруг, словно чертик из табакерки, откуда-то появился заместитель директора по быту Шандыба. И не один, а со свитой из пяти человек.

— Чего стоим? — сходу набросился он на тракториста. — Солярку в пустой след жжем. Немедленно в трактор и за работу.

Поддерживая его, угрожающе загудела свита.

– Да я … Да вот … — стал бессвязно и суматошно оправдываться тракторист. — Участковый запрещает. — Наконец-то удалось ему более толково объяснить причину простоя.

— Я кому сказал! — повысил голос, чуть ли не до визга, заместитель директора. — В трактор — и за работу!

— Но участковый…

— На заводе кто для тебя начальник: я, в должности заместителя директора, или какой-то милиционер? Еще неизвестно как, на каком основании он сюда попал и чем тут занимается на нашем заводе… — орал Шандыба, запрокидывая кверху голову, так как был мал ростом, и напирая всем своим телом на тракториста.

Участкового, одетого в форменную одежду, участкового, которого он знал в лицо, Шандыба словно не замечал. Точнее сказать, демонстративно не замечал. Не поздоровался. Даже не спросил, что он тут делает, в столь ранний час.

Сидоров молчал, как и молчали его товарищи, наблюдая за действиями заместителя директора. Однако лицо участкового вновь приобретало красновато-багровый цвет, как совсем недавно от стремительного бега. Только на этот раз от закипавшего внутри него гнева.

Сдерживая себя, он шепнул одному из внештатных сотрудников, чтобы тот отправлялся в отдел милиции и сообщил о новом повороте событий.

— Начальник отдела и начальник ОБХСС в курсе всего. На них и выходи. Вижу, нам тут придется повоевать…

И тот полетел к проходной.

— Здравия желаю, товарищ Шандыба, — задыхаясь от ярости, но, придерживаясь официальной необходимости, начал Сидоров, резко вскинув руку под козырек, — разрешите представиться: участковый инспектор, старший лейтенант милиции Сидоров. А то смотрю, вы все вдруг, разом, меня забыли и не узнали, хотя и я у вас в высоких кабинетах, и вы у нас в опорном пункте, не раз бывали. Но в жизни всякое случается. Даже полная амнезия бывает. Правда, достаточно редко…

Вы тут кричите на тракториста. А он ни при чем. Это я запретил ему работать именно на этой свалке. В любом другом месте — пожалуйста! Возражений нет. Но не на свалке.

Однако Шандыба никакого внимания на слова участкового не обратил. По-прежнему продолжал делать вид, что участкового в упор не видит. И подгонял тракториста начать работу.

Тот, подчинясь Шандыбе, — куда денешься: деньги-то платят на заводе, а не в милиции, — вновь забрался в кабину и взялся за рычаги управления.

Монотонно тарахтевший на холостом ходу трактор враз ожил, громко стрельнул из своей выхлопной трубы черным облаком и медленно покатил к ближайшей куче хлама.

— Стоять! Кому говорю? — Забежал Сидоров вновь перед трактором.

— Работать! Иначе будешь уволен! — Кричал со своей стороны заместитель директора.

— Слушай, что тебе заместитель директора говорит, — вразнобой, но с угрозой в голосе кричали, поддерживая своего хозяина, из Шандыбинской свиты.

Трактор то двигался на полметра, постреливая в небо черным дымом, то вновь, сердито рыча мотором, останавливался. В зависимости от того, кто кричал громче и грознее: участковый Сидоров или заместитель директора Шандыба.

Бедный тракторист оказался, сам, не желая того, между наковальней и молотом. С одной стороны был заместитель директора завода, которому он, как работник завода, был обязан подчиняться, и подчинялся. С другой — сотрудник милиции, пусть не инспектор ГАИ, пусть участковый, но тоже имеющий право требовать, приказывать, отстранять и задерживать в административном порядке за злостное неповиновение.

Потому-то трактор и метался: то вперед, то назад!

Понемногу стал собираться народ: чего сдуру работать, чистить, подметать, если можно бесплатный концерт посмотреть!

— Я — представитель власти, и приказываю работы на свалке прекратить! — горячился Сидоров, глядя сверху вниз на низкорослого Шандыбу.

— А я — заместитель директора завода. И я тут распоряжаюсь! И действую по указанию директора и по утвержденному плану проведения субботника. — Брызгал слюной, играя на публику, Шандыба. — А вы, лейтенант, — умышленно, чтобы сильней поиздеваться над участковым, разжаловал он Сидорова из старших лейтенантов, — еще ответите за срыв политического мероприятия! Еще как ответите.

И вновь трактористу:

— Чего встал? Работай, кому сказано! Или будешь сегодня же уволен!

— «Черт бы вас всех побрал, таких-разэтаких!.. Бог ваших мам любил! — выругался про себя тракторист, и бросил руки на рычаги. — Будем придерживаться приказов заводского начальства. Оно ближе и роднее. Да и полученный в качестве премии за эту работу на свалке «полтинник» надо отрабатывать».

Трактор дико взревел и тронулся в сторону Сидорова, успевшего забежать перед ним.

— Стоять! — закричал участковый, пытаясь перекричать гул мотора и лязг гусениц. — Стоять!

Но трактор не останавливался и, хоть медленно, но неудержимо, накатывался на Сидорова.

— Стоять, мать твою! — вновь заорал участковый. И, видя, что тракторист и не думает останавливать тяжелую машину, добавил: — Стой! Буду стрелять!

Рука участкового уже автоматически, действуя помимо его воли и сознания, подгоняемая инстинктом самосохранения, лихорадочно рванула из кобуры пистолет.

Но Шандыба кричал, подбадривая зашуганного тракториста:

— Не бойся! Он не стрельнет. Не имеет права! И с пути уйдет! Делай дело!

Собравшаяся толпа рабочих, позабыв про субботник, откровенно поддерживала заместителя директора из чувства пролетарской солидарности и общей недоброжелательности к слугам правопорядка.

— Да гоните его в шею! Ишь, раскомандовался тут, мент проклятый! На поселке от них житья нет — и тут командуют! — Неслись провокационные крики.

В толпе рабочих находились всякие, в том числе и те, кто не всегда был в ладах с законом, кому не раз приходилось сталкиваться с участковым за скандалы в семье или мелкое хулиганство в общественном месте, на улицах поселка резинщиков. И такие люди, как правило, плохо воспитанные, мало образованные, но самые горлопанистые и крикливые. Обычно человек думает прежде, что сказать и как сказать, а потом уж говорит. А эти сначала кричат, а думать… думать, порой, и не собираются.

Атмосфера накалялась.

Трактор напирал.

И выстрел бабахнул, перекрыв и крик Шандыбы, и шум толпы, и гул трактора.

Сидоров пальнул в воздух, выполняя неписаную милицейскую заповедь: «Не обнажай без нужды ствол, а если обнажил, то стреляй!»

Заглох, остановившись в полуметре от Сидорова, трактор. Притихла толпа. Попятился назад Шандыба.

— Пристрелю любого, кто попытается тронуть меня! — кричал, надрывая голосовые связки и размахивая пистолетом, участковый. — Не сдвинусь с места! И не дам жуликам торжествовать над законом!

И был в этот момент Сидоров картинно хорош, как Макар Нагульнов из кинофильма «Поднятая целина». Тот, правда, был с огромным «наганом», а Сидоров всего лишь с маленьким «ПМ», скрывавшемся в его здоровенной ручище.

— Дружище, — шепнул Машошин внештатнику, — в толпе много порядочных ребят, членов ДНД. Надо с ними поработать, склонить толпу на нашу сторону. Объяснить, что тут пытаются похищенное у рабочих мясо закопать. Действуем! Теперь уже не до секретности. Вон, какая каша заваривается!

И пока Шандыба грозил Сидорову всеми карами, а тот в ответ кричал, что он представитель закона и не потерпит глумления над законом, в толпе шла работа. И все громче и громче стало звучать слово «мясо», сначала с оттенком недоверия, недоумения, а потом тревожно и озлобленно.

— Если не верите — копните! — заверял Машошин очередного скептика. — Пока закопано неглубоко. Всего лишь на штык, на глубину лопаты. А они, — кивок головы в сторону Шандыбы, — пытаются спрятать подальше, закопать поглубже, чтобы никто их воровство не обнаружил!

— А что, мужики, проверим, — загорелся идеей проверки кто-то из рабочих. — Инструмент при нас. Рукам не привыкать работать.

— Проверим! Проверим! — поддержали многие. — Тут дело явно не чисто…

Вмиг появились лопаты, ломы. Не прошло и десяти минут — и первая свиная тушка откопана. У рабочих руки мозолистые, привычные к грубому труду, не то, что у милиционеров, которые часа два в позапрошлую ночь тут ковырялись. Да и место Машошин им указал точное, чтобы не блуждали в «потемках», наугад.

2

Возле трактора еще «напрягается» Шандыба, и спорит с ним, по-прежнему, размахивая пистолетом Сидоров, но обстановка-то уже совсем другая. Хоть и угрюмая, но другая. В другую сторону обращен теперь гнев рабочих. И уже не Сидоров требует от тракториста, чтобы тот покинул трактор, а пожилой рабочий.

— Выметайся из кабины, да поживее, пока тебя ломиком вдоль хребтины не перепоясали! — глуховато говорит он, но все слышат, в том числе и заместитель директора.

— Да кто ты такой, чтоб тут командовать? — багровеет Шандыба.

— Его Величество рабочий класс! — Спокойный и уверенный в своей правоте ответ.

— Да я! Да ты! Да…

— Не надо. Пуганые! Ты о себе лучше подумай…

— Чего это он пугает? — раздаются голоса рабочих. — Не пугай, а лучше взгляни, как мясо в земле гноите! Рабочий класс свежего куска лишаете! Да за такие дела, — гудела уже толпа, та самая толпа, которая всего лишь несколько минут назад была на стороне Шандыбы, — не только по морде бьют, но и к стенке ставят!

— Владимир Иванович, — сразу же «узнали» многие Сидорова, словно память в одно мгновение воротилась к ним, — арестовывайте его. — И показывают на заместителя директора. — А то мы не вытерпим и по-свойски разберемся…

— Товарищи, товарищи! Я тут ни при чем! — струхнул Шандыба. — Я приказ директора выполнял… Всего лишь приказ! И ни сном, ни духом не знал о закопанном мясе.

— Мы и с директором разберемся: какие такие приказы он давал! — нашлись горячие головы.

Свита Шандыбы как-то незаметно рассосалась куда-то. Только что были — и, вдруг, не стало! И тот один оказался в кольце разгневанных рабочих. Теперь сотрудникам милиции пришлось защищать заместителя директора от самосуда.

— Товарищи! Товарищи! Соблюдаем порядок! Соблюдаем закон! — вновь орал Сидоров.

Правда, пистолет уже спрятал. От греха подальше. Палка и то раз в году стреляет…

3

И тут поперло начальство. Всех рангов и ото всех ведомств города и области. Два заместителя начальника УВД Курского облисполкома, прокурор района, заместитель прокурора области. Все в форменной одежде. С большущими «шайбами» на погонах и в петлицах. Заместитель председателя райисполкома и секретарь райкома партии. Эти в гражданском платье, но держатся солидно, по-генеральски. Еще двое в гражданском одеянии, обособленно от остальных начальников, однако с профессиональной уверенностью людей, привыкших отдавать команды.

— Комитетчики. — Перемигнулись Сидоров и Машошин. — Они самые…

Вся эта команда, за исключением, пожалуй, прокурора района, слетелась, чтобы разорвать «зарвавшегося» мента, поднявшего стрельбу и сорвавшего важнейшее экономическое и политическое мероприятие. Именно так «сигналили» им руководители завода. И теперь они не знали, что делать, видя выкопанные из земли замороженные туши свинины и настрой рабочих, уже сотнями стоявших на территории свалки. Впрочем, некоторые ретивые УВДэшные начальники попытались удалить Сидорова с объекта.

— Большое спасибо, товарищ старший лейтенант, за службу. И можете быть свободны. Мы теперь сами тут разберемся. Вы, по-видимому, очень устали… Наверное, ночь не спали?..

— Да, не спал. И устал так, что больше некуда… — отвечал Сидоров. — Но уходить до следующей смены не буду. Сменят — уйду.

— Да мы тебя сменяем, чудак человек! — по-свойски похлопал один из заместителей начальника УВД по плечу участкового. — Иди, отдыхай.

— Товарищ полковник! — официально обратился Сидоров. — Не вы меня сюда ставили и не вам меня отсюда снимать! Вот приедет Воробьев Михаил Егорович… он и снимет с поста.

Эх, плохо знали большие начальники братана. Если Сидоров во что упирался, то не было силы, чтобы его свернуть с этого пути.

— Ну, как знаешь! — зло сказал полковник — Смотри не пожалей потом… — И оставил Сидорова в покое.

Скорее всего, в расчете на то, что с начальником отдела милиции проще все вопросы решить, чем с сопливым и упертым подчиненным. Возможно, так, а, возможно, иначе рассуждал подхалимистый полковник и ему подобные, но как бы там ни было, от Сидорова отстали.

Подошел директор завода Хованский. Шумевшая толпа при его появлении притихла. Но не заискивающе, а настороженно. Как, мол, поведет себя… Хованский поздоровался со всеми, кроме участкового, которого прекрасно знал, и с которым до этого дня не раз здоровался за руку.

«Ну и черт с тобой, — не очень-то расстроился этому демаршу Сидоров, — нам детей не крестить!»

Однако Хованский Александр Васильевич быстро сориентировался в ситуации, поняв, что его заместитель морочит ему голову. Да куда деваться — не сдавать же друга на самом деле: на одном предприятии работают, из одного стакана коньяк хлещут, семьями дружат. Отозвал Шандыбу в сторону и что-то зло и коротко сказал, потом, сославшись на неотложные дела, ушел в заводоуправление.

А Шандыба после его ухода, словно с ума сошел: почти на таясь, в открытую, предлагал и милицейским, и прокурорским чинам деньги — откровенную взятку. Начал торг с десяти тысяч и дошел до пятидесяти. Только чтобы делу с мясом не был дан ход.

— Мы сами тут всех виновных накажем! Сами во всем разберемся! — заверял он очередного чиновника.

Тем было стыдно и неудобно друг перед другом, и они пятились от Шандыбы, как от чумного. А прокурор района прямо заявил, что если Шандыба еще хоть раз подойдет к нему со своим мерзким предложением, то он, прокурор, отдаст команду сотрудникам милиции его задержать и посадить в камеру, как опасного для общества элемента!

Чуть позже всех прибыл к месту событий и начальник отдела Воробьев Михаил Егорович с группой милиционеров. И все начальнички, как грачи, галдя и крича, набросились на него: давай, мол, информируй, вводи в курс дел. Только прокурор района, криво улыбаясь происходящему, остался в стороне. Он и так уже был проинформирован, и что-то, подобное происходящему, предполагал.

4

Воробьеву приходилось туго. Примерно, как Подушкину днем раньше, но уже на несколько порядков выше и сложнее.

— Да понимаешь ли ты, Михаил Егорович, что не только завод, но и вся область прогремит на Союз?!. Никто нам спасибо за это не скажет… — наезжали крутые парни из УВД.

— Или тебе честь района и области не дорога? — поддерживали милицейских чинуш райисполкомовские и райкомовские. — Разве нельзя это дело как-нибудь более тише уладить?.. Мы сами во всем скрупулезно разберемся и сами всех виновных накажем со всей строгостью советских законов. Или ты и нам не веришь? — напирали они.

Напирали дружно, уверенно, как незадолго до этого трактор на участкового Сидорова.

— Мне моя честь дорога! — отвечал на это Воробьев. — И буду действовать в соответствии с законом. Ни больше, ни меньше…

Старый милиционер, участник Великой Отечественной войны, не раз побывавший в различных переделках, держался, беря всю полноту ответственности на себя. Отбиваясь от руководителей, дал команду подчиненным доставить необходимую технику и приняться за раскопки свалки.

Не прошло и часа, как экскаватор и пара самосвалов были пригнаны. Добровольных рабочих рук нашлось больше, чем требовалось. И работа закипела.

— Возбуждаю уголовное дело, — увидев горы откопанного из земли мяса, заявил заместитель прокурора области. — И немедленно. По факту. А вести дело будет областная прокуратура.

Он подозвал Воробьева.

— Сейчас сюда подъедут следователи областной прокуратуры… по телефону вызваны, — пояснил он, — а вы, Михаил Егорович, окажите им всестороннюю помощь и материалами, и сотрудниками.

— Хорошо.

А заместитель областного прокурора, наконец-то сориентировавшись в происходящем, уже шептал Воробьеву, что необходимо прямо сегодня, не медля ни минуты, провести обыски и задержания подозреваемых.

— Они вам известны?

— Возможно, не все, но известны…

— Тем лучше! Санкционирую лично. И обыска, и задержания с последующим взятием под стражу. Думаю, что штаб свой разместим у вас в отделе. Место найдется? — пошутил он.

— Найдется. И место. И люди.

На том и порешили.

Услышав, что заместитель прокурора области дал команду на возбуждение уголовного дела и уже вызвал группу следователей областной прокуратуры, поспешили покинуть поле битвы работники Промышленного райкома и райисполкома, чиновники из УВД. Попытался было под шумок улизнуть и заместитель директора Шандыба, но его довольно властно остановил участковый Сидоров, приказав оставаться на месте преступления до конца осмотра, так как он может еще понадобиться следователям для дачи показаний.

— Да я что?.. — завилял тот хвостом.

— И я ничего! — усмехнулся Сидоров. — Но закон того требует…

Уехал на своей старенькой «Волге» прокурор района Кутумов. Даже очень довольный тем обстоятельством, что ни ему, ни его подчиненным не доведется расследовать такое тухлое дело.

«Жить бы спокойно не дали, пока бы шло расследование! Задергали бы звонками да вопросами! А так, спасибо Василию Сергеевичу, — имея в виду заместителя областного прокурора, — от сей участи избавлены», — размышлял он, расслабившись на заднем сиденье и механически посматривая в проносившиеся мимо автомобиля железобетонные столбы системы ночного освещения дороги и трамвайной линии.

Потихоньку разошлись рабочие: время субботника оканчивалось, а на мясо уже все вдоволь напялились. И души свои в крике и ругани всех начальников отвели. Так, что делать им тут было уже нечего.

Субботник, если и не был сорван, то скомкан был полностью.

На свалке, а точнее, на месте происшествия остались только сотрудники Промышленного РОВД, приехавшие следователи облпрокуратуры и их эксперты-криминалисты с портативной кинокамерой, понятые, да подсобные рабочие, помогавшие сотрудникам милиции грузить в автомашины выкапываемое мясо. Рабочих выделил директор завода по требованию заместителя прокурора области.

Оперативно-следственная бригада заработала. И уже к вечеру были задержаны в порядке статьи 122 УПК РСФСР по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных статьями 92 и 98 УК РСФСР Шельмован и Ивченко. А также были одновременно проведены обыска по месту жительства и по месту работы этих подозреваемых. Заместитель прокурора области слово сдержал и лично санкционировал эти документы.

В целях соблюдения секретности и оперативности, запечатанные пакеты с прокурорскими постановлениями об обысках и аресте имущества были одновременно розданы сотрудникам милиции с указанием немедленного проведения данных следственных мероприятий. И тут же были исполнены. Без обычной волокиты и тягомотины.

«Умеем, когда захотим! — осмысливал этот феномен Паромов. — И бумаги во время оформили, и люди враз нашлись».

Тяжелая и неповоротливая машина правопорядка набрала обороты, и теперь ее было уже не остановить. А находившиеся в напряжении несколько последних дней участковые и опера ОБХСС чуть-чуть передохнули.

Но кто знает, как долго продлится этот передых?

5

— Больше двенадцати тонн отличнейшего мяса откопали, — рассказывал участковым и внештатным сотрудникам на следующий день в опорном пункте Сидоров Владимир Иванович, которому пришлось пробыть на раскопках свалки чуть ли не до вечера.

— Интересно, — сказал Астахов, — выстрелил бы ты, брат, в Шандыбу или в тракториста, если бы тракторист, выполняя команду Шандыбы, продолжал на тракторе катить на тебя?

— Выстрелил бы, — без какого-либо пафоса ответил Сидоров. — Я уже готовился стрелять. Даже решил, что первая пуля трактористу, а вторая Шандыбе. Это сейчас весело вспоминать. А тогда действительно страшно было: стальная махина на тебе прет и прет! Слава Богу, нервы выдержали, а то бы теперь не простым рапортом о списании израсходованного патрона отделался, а в прокуратуре отписывался сутками, доказывая, что я не дурак, а дурак — не я! Это не у Галкиной кошек и собак отстреливать! За это и то прокуратура таскает. А тут дело было бы похлеще!

— И то верно, — рассудил Астахов. — Хорошо то, что хорошо кончается. Хотя, на мой взгляд, применение оружия в данной ситуации было бы правомерно. Ты был при исполнении. Твоей жизни угрожала реальная опасность. — Рассуждал Михаил Иванович, вроде бы сам с собой, но в то же время, как бы и предлагая товарищам дискуссию на тему правомерности применения табельного оружия. — Ведь уже были прецеденты. Хоты бы случай с постовым Кутузовым, помните, возле женского общежития РТИ?

— Ну, ты сравнил, Михаил Иванович! — вмешался Паромов, выезжавший на место происшествия по данному факту и видевший и перепуганного до полусмерти постового, и еще теплый труп верзилы хулигана, которому пуля из «макарова» угодила в левую ноздрю и застряла где-то в черепной коробке. Отчего на теле убитого не было следов крови, и все прибывшие на место происшествия долго не могли понять: почему наступила смерть. Даже выдвинули версию, что от разрыва сердца в связи с испугом от близкого выстрела.

Не мог этого объяснить и Кутузов, которого одолевала нервная дрожь, и который, заикаясь, и клацая зубами, твердил, что стрелял напавшему на него хулигану в голову. Все домыслы и недоумения развеяло прибытие судебного эксперта Родионова Славы, обнаружившего входное отверстие пули в левой ноздре.

«Удивительный случай в моей практике, — сказал тогда Слава, — впервые встречается. Хотя история знает и не такое. Например, наш известный полководец Кутузов Михаил Илларионович дважды был ранен в один и тот же глаз, но при этом и жив остался… и французов победил».

На что прокурор Кутумов, услышавший эту сентенцию судебного эксперта, и зная фамилию постового, не без сарказма отметил, что хоть и через сто семьдесят лет, но Кутузов за свой выбитый глаз отомстил. Хоть и не сам лично, но в лице своего тезки. Что ни говори, с юмором был прокурор…

— Не тот случай. Там ночь, двое пьяных верзил, пытающихся не только отобрать оружие, но и задушить хиленького постового… — продолжил Паромов. — Да что там говорить… — не тот пример. Да и сколько потом таскали бедного Кутузова, помните?.. С полгода! Не меньше…

— Хорошо, — не сдавался Астахов, — а случай с оперуполномоченным ОУР Чаплыгиным, который кучу подростков навалил? Всю ночь потом трупы по больничному саду вокруг третьей поликлиники собирали. А те, которые были ранены и выжили, еще до сих пор в местах не столь отдаленных пребывают. Этот подходит?

— Не знаю. Я тогда еще не работал. Однако, на сколько мне известно, Чаплыгина из оперов перевели в другую службу. Кажется, в спецкомендатуре номер два… отрядным с химиками работает, — не унимался скептик Паромов.

— А Шандыбу я, хоть и на несколько минут, но все-таки упрятал в «аквариум», чтобы спесь с него согнать. Как шелковый после этого стал. Куда только его хамство и нахрапистость девались! — прекратил дискуссию Сидоров, внутренне радуясь, что у него обошлось без стрельбы на поражение, и что его обидчик не избежал наказания.

— Однако, Шандыбу не арестовали, как Шельмована и Ивченко, — прервал Сидорова Астахов. — Знать, не нашлось у следствия достаточных оснований считать его причастным к хищению мяса. Или те десятки тысяч сработали…

— Ну, это вряд ли! — сразу отверг предположение о взятке Сидоров. — Прокурорские — не те ребята, которые могут позариться на деньги! Что-то там другое…

Никто больше не стал развивать мысль: берут или не берут прокурорские. Сами не брали, и о других плохо не думали. Достаточно было того, что обыватели во всем работниках правоохранительных органов сплошь и рядом взяточников видели. Но то — обыватели!

— А там разве было хищение, а не умышленное уничтожение мяса? — вмешался присутствующий при беседе Ладыгин.

Как-никак, а он принимал активнейшее участие в этой операции и хотел знать подробности этого дела.

— Да все там было: и хищение, и уничтожение! — сказал в сердцах Сидоров. — Официальная версия такова, что Шельмован, используя свое влияние на Ивченко, принудил последнюю вступить с ним в сговор с целью их личного обогащения путем махинаций с мясом.

— Вон оно как…

— Для этого Ивченко, ежедневно не додавая мясо столовым, и тем самым, похищая его, за несколько месяцев создавала излишки мяса на своем складе-холодильнике. Они уже собирались похищенное вывезти и продать, но вдруг прошел слух о неплановой ревизии. Перетрусили. И чтобы скрыть следы своей преступной деятельности, несколько дней назад, в ночное время вывезли излишки и закопали на свалке. Вот такова официальная версия. Это я слышал от следователей облпрокуратуры. А как там было на самом деле, кто знает…

— Машошин мне что-то подобное рассказал, — вновь вступил в разговор Паромов. — Он включен в оперативно-следственную группу по данному делу. И, несмотря на тайну следствия, следаки кое-чем делятся с ним, а он — со мной. Как-никак, а информацию про мясо подбросил я, и он это знает и помнит…

Старший участковый сделал небольшую паузу.

— Кстати, об информации и информаторах, — ухмыльнулся Сидоров. — Ты так и не сказал, откуда у тебя взялась эта информация? Кто шепнул? А? Давай, колись, старшой, дело-то уже прошлое…

— Я же не спрашиваю, кто тебе что шепчет, хотя и не раз замечал, как ты шептался то с Варюхой-горюхой, то с ее сестрами, длинноногими красавицами… — пошутил Паромов, одновременно намекая на любовные шашни братана.

— Эти, — засмеялись присутствующие, — уж точно нашепчут! Ха-ха-ха!

Вопрос с информатором был закрыт сам собой. Даже Сидоров, задавший его, ухмыльнувшись шутке старшего участкового, примолк. Секретными вещами в милиции не шутили. Назвать имя информатора было равносильно тому, как взять из сейфа его личное дело и обнародовать через средства массовой информации.

А старший участковый меж тем продолжил прерванный монолог:

— От Машошина я также узнал, что Шельмован все старается взять на себя и выгородить Ивченко… И пока молчит про других соучастников. Даже тех лиц, которые помогали рыть ямы на свалке, перевозить мясо, закапывать его, не сдает. Говорит, что все делал один. Врет, конечно… Где одному справиться с таким объемом. Вон, ты, Сидоров, на двух тяжелых автомашинах еле перевез на мясокомбинат для хранения и экспертизы! Полдня на это угрохал. И не один, а с кучей помощников. Верно?

— Верно!

— А он пытается убедить всех, что сделал один и за одну ночь. Тут даже слепому видно, что врет.

— Конечно же, врет! — резюмировал Астахов. — И это понятно: организованная преступная группа ему совсем ни к чему. А так, лет пять схлопочет, возможно, парочку из них и отсидит, а затем или под амнистию попадет или на «УДО» уйдет. С Ивченко — еще проще. Немного перетрусится в СИЗО и получит условное осуждение: как-никак — женщина, детки-малолетки на руках, безупречная прежняя репутация, да и подчиненная Шельмовану — вынуждена была пойти на преступление под его нажимом. — Астахов оглядел присутствующих. — Или кто с моими выводами не согласен?

— Да нет, Михаил Иванович, — выразил общее мнение Паромов, — все ты верно изложил. По всей видимости, так оно и будет. Только одно остается мне непонятным: зачем было гноить мясо?!. Ведь у них, судя по ярко выраженной и прослеживаемой связи с заместителем директора Шандыбой, имеющим право подписи как на ввоз, так и на вывоз с территории завода любой продукции проще было бы открыто загрузить в авторефрижератор это мясо и спокойненько вывезти. И никто бы ни слова, ни полслова! Даже бы и не вспомнили! — Он помолчал, словно вглядываясь внутрь себя. — И другое: никакой ревизии не намечалось. Ни нашим отделом, ни УВД, ни КРУ. Сплошная туфта про ревизию! Это обэхеэсники точно установили, когда проверку проводили. Значит, версия с таким способом прятанья похищенного — блеф для простофиль!

— И что ты этим хочешь сказать? — спросил Сидоров. — Что мясо умышленно гноили?!! Ну, Николай, ты совсем зарапортовался! Если принять во внимание твои слова, то, вообще, всякая логика в их действиях отсутствует…

— Может быть, — пожал плечами старший участковый. — Может быть. Но у меня сложилось впечатление, что мясо действительно умышленно и целенаправленно уничтожали таким варварским способом. Только конечной цели этого преступного деяния я не вижу. В башке моей милицейской это действо не укладывается. Хоть убей, не вижу конечной цели!

6

Они: и старший участковый Паромов, этот неисправимый пессимист и искатель справедливости, и участковые инспектора: бесхитростный и простодушный Сидоров, с душой, открытой на распашку, и кувалдами-кулаками, и крутосбитый бескомпромиссный страж порядка Астахов, и прекрасный хозяйственник и организатор начальник штаба ДНД Подушкин Владимир Павлович, и их верный друг и помощник, внештатный сотрудник милиции Ладыгин Виктор Борисович, и оперативники ОБХСС, и следователи прокуратуры, и миллионы и миллионы простых советских граждан — еще не знали тогда, что в стране начинался Великий Саботаж в целях разрушения общественно-политического строя и самой страны — СССР.

На партийных съездах и конференциях еще вовсю пели дифирамбы и «аллилуйя» во славу вождям СССР, Генеральным Секретарям КПСС, чередующимся чуть ли ни каждый год. Еще по праздникам улицы и площади тонули в пурпуре знамен и флагов… Еще что-то планировалось и провозглашалось, как прежде, в хрущевские и брежневские времена… А контрреволюция уже тихой сапой кралась по городам и весям, подминая под себя все новые и новые слои населения!

С прилавков магазинов стали как-то исчезать одеколоны и лосьоны, хотя спирту было, по-прежнему, хоть захлебнись, и литр его стоил шесть копеек. Не стало мыла, шампуней и стирального порошка. Хотя заводы и фабрики этой отросли промышленности как работали, так и продолжали работать, как выпускали продукцию, так и продолжали выпускать. Но все куда-то проваливалось…

Все чаще и чаще страницы газет и экраны телевизоров заполнялись сообщениями об удивительных фактах: то в одном, то в другом уголке огромной страны некоторые «нерадивые хозяйственники» вывозили и выбрасывали в лесные овраги, на удаленные свалки бытового мусора целые вагоны колбасных изделий, рефрижераторы рыбных изделий. По недогляду, мол, по извечной российской расхлябанности. И при этом эти «нерадивые хозяйственники» в большинстве случаев оставались неизвестными. Неустановленными. Безликими. Безымянными.

Народ читал, слушал, смотрел и диву давался: «Вот, так дела! Мало, что полмира кормим, так еще и выбрасывать добро начали!». Не мог понять, не мог взять в толк, бедный многонациональный советский народ, что агенты влияния западных спецслужб начали выполнять установки своих хозяев на обескровливание Страны Советов, на подтачивание ее экономических и политических устоев, на поднятие недовольства в массах.

И Шельмован был одним малюсеньким звеном, песчинкой в этой огромной, но тайной, сверхсекретной цепи, и внес свою крохотную и непонятную для окружающих долю в свержение советской власти и социалистической формы собственности. Он мог бы гордиться собой в ожидании похвалы от хозяев: так аккуратно провернул дело; и мог бы уйти от ответственности, если бы не роковая случайность: попался на глаза старому зэку.

Ничего они тогда не знали, участковые инспектора милиции и их помощники, когда обсуждали этот незаурядный факт в опорном пункте поселка РТИ.

Все это выльется наружу лишь через несколько лет. Открыто и под благовидными предлогами народовластия и демократии, под предлогом обновления и перемен. Под сладкоголосую музыку и хриплые голоса известных певцов и певиц. Под аплодисменты пустоголовой, оболваненной сладкими лозунгами, толпы.

А пока…

— Давить таких гнид надо! — подвел итог обсуждения эмоциональный и нетерпеливый Ладыгин. — Чтоб над народом не глумились.

— Ты, Виктор, прав, — сказал, вставая из-за стола и потягиваясь до хруста в костях, Астахов. — А еще правее будешь, когда пойдешь со мной по участку: надо исполнить пару заявлений и проверить поднадзорных…

— Вот недавно Палыч говорил, что весна перешла во вторую фазу и все неприятности, связанные с весенним обострением криминала, закончатся, — то ли посетовал на жизнь, то ли просто констатировал факт Сидоров. — Но что-то не видать, чтобы окончились…

— Они, как мне кажется, причем все больше и больше, только начинаются, — тихо поделился своими размышлениями, причем, с пессимистической ноткой в голосе Паромов.

— Поживем — увидим! — Отозвался не столь благодушно, как в прошлый раз, Подушкин.

— А премию хоть дадут? — не унимался Ладыгин, готовясь покинуть опорный пункт с Астаховым.

— Держи карман шире! Догонят и добавят! — буркнул Астахов. — Пошли, что ли… Чего рот открытым держать, да зубы студить.

7

Этот разговор происходил в воскресенье, а во вторник старший участковый уже сидел в кабинете начальника ЖКК и улаживал вопрос о квартире для участкового.

— Надо помочь, Антон Андреевич! — мягко напирал старший участковый, сидя в глубоком кожаном кресле, каких не только в опорном пункте, но и в отделе милиции никогда не было и никогда не будет.

— Поможем. Не проблема. Время подойдет — и поможем… — стараясь не встречаться глазами с Паромовым, вяло отбивался Антон Андреевич Кондратенко, хитрющий-прехитрющий хохол и начальник ЖКК, привыкший выдерживать и не такие осады всевозможных просителей и ходатаев.

— Надо ускорить, Антон Андреевич, — не отставал Паромов, зная, что пока не услышит от Кондратенко конкретных слов, вопрос с места не сдвинется.

А конкретики-то пока и не было. Все какие-то пустые, ни к чему не обязывающие фразы. Вроде бы, и не отказывает прямо, но и «добро» не дает. Светский треп, одним словом.

— Ведь, мается человек, скитаясь по общежитиям с женой и малолетним ребенком. И закон об участковых требует предоставления квартиры участковому на его участке. — Давил то «на слезу», то на закон Паромов, хотя прекрасно понимал, что Кондратенко этим не пронять. На таких должностях люди с железобетонными нервами. Иначе нельзя. Мягкотелым тут не место.

На работе отдубасит двенадцать часов, придет домой, чтобы отдохнуть, да какой же отдых в общежитии, сами знаете… Кто песни горланит, кто танцульки организовал, кто ссору учинил. Начинает наводить порядок. На работе — нервы рвет, и дома то же. Надо помочь, уважаемый Антон Андреевич! Надо помощь. — Старался изо всех сил Паромов. — Ну, был бы там какой-нибудь пустоцвет, да разве я бы пришел к вам?.. Нет! Настоящий участковый и настоящий человек! Надо помочь, Антон Андреевич!

Кондратенко, по-видимому, надоело отвиливать, или же время поджимало — стал все чаще и чаще поглядывать на настенные часы. И он решил прекратить эту словесную баталию.

— Попрошу домоуправов пошукать по их домоуправлениям, может, что и подберем. Думаю, что пока однокомнатной хватит?

— Хватит. И шукать не стоит: уже есть на примете две освободившиеся квартиры из ваших фондов. Вы только команду дайте на оформление одной из них.

— Ну, ты меня достал, старлей! — засмеялся начальник ЖКК. — Я еще не знаю, где и что у меня освободилось, а он уже конкретные адреса выдает!

— Где работаем и с кем дружим!..

— Ладно, готовьте письма из райотдела и райисполкома с ходатайством о выделении жилья участковому. А я дам команду своим коммунальщикам на оформление необходимых документов. Устраивает такой расклад?

— Вполне!

— Тогда по рукам! А то в райисполком опаздываю. Дней через десяток встретимся.

Антон Андреевич встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— Спасибо! — пожимая ему руку, искренне сказал Паромов.

— Спасибо в карман не положишь, — усмехнулся Кондратенко. — Однако будь здоров и до побаченья!

— И вам всего хорошего.

8

Кондратенко слово сдержал. Участковый Астахов получил однокомнатную квартиру. Правда, не сразу, и не из тех, что подыскали участковые, но получил. На своем участке и в хорошем кирпичном доме. И этому событию искренне радовались все участковые и внештатники, которые помогли Михаилу Ивановичу перевезти из общежития на поселке КЗТЗ в его первую в жизни собственную квартиру нехитрый скарб. Случилось это летом.

И старший участковый инспектор милиции Паромов тогда, может быть, также впервые в жизни был доволен собой: «Не только со злом боремся, но и добрые дела иногда творим!» Впрочем, все это было летом. А пока…

А пока была весна, конец апреля месяца. Областная прокуратура раскручивала дело о хищении мяса. Но количество фигурантов по делу не изменилось, и объем обвинения остался прежним.

Мясо, после проведения необходимых экспертиз и санитарной обработки, вновь было пущено по его прямому назначению: на изготовление мясопродуктов.

Газета «Молодая гвардия» тискнула небольшую статейку на тему, как некоторые негодяи расхищали социалистическую собственность, а бдительные руководители завода РТИ выявили этих негодяев. Фамилии негодяев были изменены в интересах следствия и чтобы ни в чем не повинных родственников этих негодяев не травмировать и не дискредитировать перед обществом: дети за отцов ответственности не несут. В том числе и моральной. Зато заводская многотиражка «Вперед!» вообще никак не откликнулась на данное событие, но отметила, что субботник на заводе был проведен организованно, с высокой активностью рабочих и итээровцев.

Участковый инспектор милиции Сидоров Владимир Иванович отписывался в инспекции по личному составу УВД, в связи с использованием им табельного оружия. И очень удивлялся, что проверка все длится и длится, хотя его действия и прокуратура района и прокуратура области признали необходимыми и обоснованными еще в первый день.

Воробьев Михаил Егорович ходатайствовал перед начальником УВД о поощрении сотрудников Промышленного РОВД и их внештатных помощников денежными премиями. В управлении рассудили, что сотрудники милиции и так должны выявлять и пресекать преступления, за что зарплату получают. А потому денежной премии для них будет слишком много, и обойдутся почетными грамотами. Внештатникам, правда, премию дали, по двадцать рублей каждому. Всего сто рублей на пять человек. Примерно трехсотую часть от суммы стоимости возвращенного мяса…

А старший оперуполномоченный ОУР Промышленного РОВД города Курска Черняев Виктор Петрович поругался со старшим участковым инспектором милиции Паромовым за то, что тот «провернул» операцию «Мясо» без его участия.

— Что, Паромов, секретничаешь все?.. Даже от меня все держал в тайне. Наверное боялся, что старый опер где-нибудь проболтается?.. Ну-ну, секретничай! Только больше ко мне за помощью не подходи. Раз ты так, то и я — так!

— Да ладно, Петрович, не кипятись! — Пптался урезонить обидевшегося опера Паромов. — У тебя и своей работы больше чем надо. Дело раскручивал ОБХСС, а мы лишь на подхвате были.

— Ты мне про ОБХСС не заливай! Не вешай лапшу на уши — сам вешать умею… Слышал, откуда информация скакнула.

— Подумаешь, информация. Сколько ее поступает, но вся ли она подтверждается?

— Что, трудно было ко мне зайти, посоветоваться. Я, чай, не последний человек в отделе. И завод я тоже курирую. По своей линии. И я должен знать, что творится у меня на зоне. Ты меня подставил…

— Чем?

— Да тем, что Чекан надо мной смеется. Говорит, что я ничего не знаю, не владею оперативной обстановкой, что у меня нет взаимодействия с участковыми.

— Да шут с ним, с Чекановым!

— Шут, может, и с ним. Но и ты не любишь, когда тебя «склоняют». А тут — оперативная работа! Чеканов совсем задрал… И Конев Иван Иванович подковыривает, проходу не дает.

Паромов знал, как оперативные службы ревностно следят друг за другом именно в плане оперативной работы, в плане владения оперативной информацией. Существовало своего рода негласное соревнование между сотрудниками ОБХСС и ОУР: у кого больше и качественней агентура, у кого больше и качественней информации. Знал и всегда делился, но на этот раз, так уж вышло, Черняев действительно остался в неведении и в стороне. И теперь это обстоятельство очень болезненно било по самолюбию сыщика, привыкшего, что ему первому становится все известно не только о совершенном преступлении, но и о только подготавливаемом, только планируемом! Поэтому он так и кипятился, и краски сгущал.

— Ладно, Петрович, не дуйся, как мышь на крупу, — постарался сбить остроту конфликта шуткой Паромов. — Ну, виноват… Ну, исправлюсь… Что, у нас кроме этого мясного дела других не будет? Будут. Еще набегаемся вдоволь и вместе и порознь. Да и это дело еще не закончено. Возможно, еще придется потрудиться: и мозгами и ногами пошевелить…

Пахомов эту фразу брякнул просто так, в утешение другу оперу, без всякой задней мысли. Но лучше бы он этого не делал, лучше бы придержал язычок! С опером он и так помирился — куда им обоим было деться с «подводной лодки»: работали-то на одном участке, на одной зоне. А вот забот обоим накаркал…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

СМЕРТЬ ИНФОРМАТОРА

Смерть — это стрела, пущенная в тебя, а жизнь — то мгновенье, что она до тебя летит.

Аль-Хусри

1

Прошло чуть больше месяца с того времени, как к Паромову в опорный пункт с информацией о закопанном на свалке мясе пришел старик Басов. Прокуратура уже и дело окончила, и в суд направила. Если честно, то думать об этом деле все давно забыли, в том числе и старший участковый Паромов. Новые заботы одолевали. Если с уходом зимы прекратился сезон так называемых рывков шапок, то вместе с весенним теплом наступил сезон краж и угонов велосипедов, мопедов и легких мотоциклов.

Народ за время зимних холодов соскучился по теплу, по запаху зелени и цветов и, радуясь весне и теплу, распахнул настежь окна. А в эти распахнутые окна полезли квартирные воры, так называемые фортушники.

И потому бегать участковым приходилось совсем не меньше, чем зимой. Если не больше. И где тут будешь помнить о делах давно минувших дней.

«Кого это черт не свет не заря принес, — ругнулся про себя Паромов, разбуженный громкой трелью квартирного звонка. — Еще и пяти часов нет, а к нам кто-то прется…» — взглянул он на циферблат будильника.

Выбираться из теплой пастели, от теплой и разомлевшей от сна жены, совсем не хотелось. Да куда денешься, если звонок надрывается. Мертвого, сволочь, поднимет! А тут еще жена недовольно, видите ли, ей сон нарушили, толкает локтем под бок: «Вставай, вставай. Это, наверное, за тобой приехали… Ну и работа у тебя — поспать не дадут. Вставай, а то весь дом разбудят!»

Пришлось вставать, одевать тапки и, шмурыгая в них по полу, идти в коридор к входной двери.

— Кто?

— Открывай, свои! — раздался из-за двери знакомый голос водителя с дежурного автомобиля.

«Что-то опять случилось! — тревожно екнуло сердечко. — Дежурный водитель просто так среди ночи не гоняет туда-сюда».

Открыл дверь.

— Что стряслось, что ни свет, ни заря?..

— Убийство на вашем участке.

Стало не до сна. Засосало под ложечкой, заломило в висках: «Не было печали — черти прикачали…»

— Где? Кого?

— Краснополянская, 3-а. В квартире… то ли в тридцать шестой, то ли в тридцать девятой… — извиняющимся тоном сказал водитель. — Пока ехал — забыл. Да ты найдешь сам… Дом-то одноподъездный. Молодежный.

— Понятно. А фамилия потерпевшего? Ты так и не назвал. И как или чем убит, не сказал.

— Не знаю.

— Ладно, — скривил недовольно губы Паромов. — Кто сообщал?

Старшему участковому стало уже давно не до сна: необходимо было, не теряя время, начать сбор информации. Даже так: на пороге свой квартиры, и в одних трусах. И потому он задавал и задавал водителю вопросы.

— Кажется, соседи… Позвонили…

— Кто?

— Не знаю.

— Подозреваемые или подозреваемый есть?

На всякий случай спросил. Для очистки совести… Уже предвидел, что нет никаких подозреваемых. Вопрос задан был чисто автоматически. Если бы были подозреваемые, то водитель бы так и сказал, что Петров убил Иванова. Так уж оно как-то складывалось по жизни и по работе.

— Откуда мне знать…

— Молодец, что ничего не знаешь! — нагрубил Паромов.

Но водила, привыкший к таким радушным приемам и разговорам, не обиделся, а философски заметил, что его дело баранку крутить, а знать все и раскрывать преступления — это дело оперов и участковых.

— Дежурный приказал тебе охранять место преступления, пока следственная группа не прибудет. Дойдешь сам — тут не далеко. А я сейчас подниму Черняева, Конева Ивана Ивановича. Они тут рядышком живут, на этом поселке. Потом за Чекановым…

— Ладно, катись.

Закрыл дверь и пошел умываться.

— Ты далеко? — не размыкая век и не отрывая головы от подушки, сквозь дрему спросила жена, когда он вернулся в спальню и стал одевать форму.

— Преступление… — ответил коротко, не вдаваясь в пояснения.

— Какое? — все также лениво и сквозь сонную дрему задала вопрос супруга.

— Тебе-то какая разница? Спи.

— Всегда так… — буркнула жена, поворачиваясь на другой бок. — А может, мне интересно… — Потом добавила: — Тебя утром ждать?

— Дай Бог, к вечеру появиться…

2

Было начало шестого часа, когда Паромов, поеживаясь от утренней прохлады, поспешал в сторону Краснополянской улицы.

Поселок резинщиков потихоньку просыпался. То тут, то там появлялись одинокие прохожие. Поеживаясь, как и Паромов, торопливо шагали в сторону остановки общественного автотранспорта. На трамвайных путях по проспекту Кулакова одиноко дзинькнул трамвайный звонок. Прошуршали шинами несколько легковых автомобилей.

Искать квартиру с трупом не пришлось: возле подъезда дома стоял сосед убитого, мужчина лет пятидесяти, среднего роста и среднего телосложения, одетый в приличный костюм. По-видимому, собирался идти на работу…

— Здравствуйте. Вы наверно… — начал мужчина, когда Паромов свернул к подъезду злополучного дома.

— Здравствуйте. Старший участковый инспектор милиции, — представился Паромов. — И вы правы: по этому, по самому… — Он не договорил фразы, но и так, без слов, было понятно, что пришел сюда в связи с убийством. — С кем имею честь познакомиться?

— Зайцев Иван Маркелович, — представился мужчина. — Сосед убитого.

— Ну, что ж, товарищ Зайцев, ведите, показывайте. А пока будем подниматься, расскажите, как обнаружили труп? И, вообще, все, что видели, что слышали, что знаете по данному факту.

— Вижу, что на работу я сегодня опоздаю… — посетовал Зайцев, прежде чем начать рассказ об обнаружении трупа.

— Да, с работой сегодня у вас, по-видимому, вообще не получится… — не стал разубеждать его в обратном старший участковый. — Но вы не расстраивайтесь: получите оплачиваемую повестку. Давайте, рассказывайте о деле.

— Вот я и говорю: собрался сегодня на работу пораньше. Иду по коридору и вижу, что дверь квартиры соседа Басова открыты и свет в коридоре, ну, у него в коридоре горит. Думаю, что-то рано сегодня дядя Миша встал. Не на рыбалку ли собрался. Он старый рыбак-удочник. Кто на спиннинг удит, кто бреденьком, а он только удочками… Остановился напротив его двери и кричу в полголоса: «На рыбалку, что ли, дядя Миша?» Он обычно сразу отзывался. А тут — тишина. Я опять спросил. И опять ни слова… — рассказывал Зайцев, поднимаясь по ступенькам.

Фамилия убитого Паромову сначала ничего не сказала, не зацепила. Но когда Зайцев к фамилии добавил и имя, то старший участковый инспектор вдруг подумал: «А не тот ли это Басов Михаил, что мне информацию по мясу слил?»

— А сосед-то ваш, Басов Михаил, — спросил он Зайцева, — случайно, не в пятом цехе работал?

— Да, — не очень-то удивился Зайцев. — Вы что ли его знали?

Старший участковый мог сослаться на издержки профессии, обязывающей много видеть и знать и с многими быть знакомым. Но не стал темнить.

— Когда-то вместе в пятом цехе работали. Немного странноватый дедок был… К людям подходил тихо, как подкрадывался. В цехе ни с кем дружбы не водил, зато из других цехов к нему какие-то молодые парни приходили. Отойдут, бывало, в сторонку и шушукаются… А тут как?.. — Вроде бы удовлетворяя любопытство Зайцева, а на самом деле, прокладывая тропку доверительных отношений, словоохотливо пояснял Паромов, шагая со ступеньки на ступеньку.

— Знаете, о покойном плохо говорить не принято, но и тут с соседями он не очень общался. Однако и ни с кем не ссорился. Порой трешку, другую до получки одалживал, чего греха таить, бывало и такое… Не жмотничал.

Помолчал, словно вспоминая другие подробности из жизни соседа.

— …А дружбы, вы верно заметили, ни с кем из соседей не водил. И к себе в квартиру неохотно пускал. Посторонние, значит, хоть и не часто, но бывали у него. Возможно, иногда и водочки выпивали. Но всегда тихо, мирно. Ни шума, ни крика. Бывало, спрошу у него: а кто это у тебя был? А он сразу же: племянник, племянник из деревни. А мне то что? Племянник, значит, племянник. Хотя все они на разную масть. То темненькие, то светленькие… — смущенно усмехнулся Зайцев.

Незаметно, за разговором, поднялись на пятый этаж.

— Ну, вон его квартира, — сказал Зайцев, указывая рукой в сторону квартиры с открытой дверью. — Я, когда он не отозвался, заглянул в квартиру. Но, увидев его лежащего на полу и в крови, сразу же ушел звонить в милицию, ничего не трогая. А потом стоял на улице до вашего прихода…

— Что ж, зайдем, посмотрим, — сказал Паромов. — Только, чур, ни за что не трогаться и ничего не трогать.

— Да я тут, в общем коридоре, постою, если вы не возражаете… — ответил Зайцев. — Не очень-то люблю смотреть на покойников. Всегда как-то не по себе…

— Хорошо, но не уходите… Мне еще с вами поговорить нужно будет.

— Понял, — не стал возражать Зайцев.

Он достал из пиджака пачку болгарских сигарет, закурил. А старший участковый инспектор шагнул в открытую дверь Басовской квартиры.

Здесь следует уточнить, что квартира покойного находилась на пятом этаже девятиэтажного кирпичного дома, в правом крыле единственного подъезда, второй справа по коридору, среди восьми подобных квартир-однокомнаток. Дом, хоть и назывался молодежным, но жили в нем в основном одинокие пожилые люди, типа Басова и Зайцева. Бывшие и настоящие работники завода РТИ. Возможно, он планировался и застраивался, как молодежный, но жизнь внесла свои коррективы. И дело обстояло так, как обстояло. В таких квартирках были и санузел, и ванная, правда, совмещенные в одно небольшое помещение из-за экономии места, и маленькая кухонка.

3

Труп Басова находился в маленьком коридорчике, заставленном и заваленном всякой всячиной. Тело странным образом лежало на полу не на боку, не навзничь, не на животе, а на плечах и передней части груди, на согнутых в коленях ногах и локтях рук. Словно был человек на корточках, или на карачках, да присел, наклонившись, и застыл в этой позе. Левая сторона лица лежала на половике, в крови, а правая полуоткрытым безжизненным глазом косилась на настенный календарик в виде большого плаката с обнаженной женщиной восточного типа в полный рост. Головой к входной двери, уткнувшись седой окладистой бородой в половик, небольшую ковровую дорожку красного цвета с зелеными и желтыми продольными полосками по краям.

Не застегнутая ни на одну пуговицу светлая клетчатая рубашка с коротким рукавом сползла со спины к плечам и голове. И широкая спина (крепок был дедок при жизни) матовой бронзой отсвечивала при свете электрической лампочки, резко контрастируя с мертвой бледностью обнаженных ягодиц, так как приспущенные сатиновые, в мелкие, оранжевые с белым цветочки, трусы, сиротливо пристроились возле согнутых колен.

Да, поза у трупа была еще та!..

На спине и других видимых частях тела ран или иных телесных повреждений не наблюдалось. Кровь сочилась откуда-то из области груди. И там где-то должна была находиться рана. Крови вытекло немало, так как почти весь половик ею пропитался. Как не было брезгливо касаться мертвого тела, но пришлось старшему участковому инспектору милиции это сделать, чтобы убедиться: остыл или не остыл труп. Это было важно, так как могло помочь в определении приблизительного времени наступления смерти, а, значит, и время убийства, время совершения преступления. В теле еще сохранилось тепло. И трупных пятен после пальпации не оставалось.

«Совсем недавно убит, — решил Паромов, — в пределах двух — трех часов».

Он, конечно, большими познаниями в области судебной медицины не обладал, но, общаясь с судебными экспертами, в том числе с Родионовым Вячеславом, кое-что слышал, кое-что узнавал, кое- что запоминал. Да и в отделе во время служебной подготовки кое-чему учили. Только не ленись, записывай, спрашивай, интересуйся. Для проформы краем глаза заглянул в комнату. Пусто. На кухню. Тоже пусто.

В практике старшего участкового случалось всякое: и свидетели, мертвецки пьяные, спали рядом с трупом, и убийца оставался на месте преступления. Особенно при бытовухах: нажрутся водяры или самогона до умопомрачения, натворят бед, и тут же храпят. Однако на этот раз не повезло. Никого не было. А в комнате и на кухне был относительный порядок. По крайней мере, следов борьбы заметно не было.

«Достаточно, — решил Паромов, так же аккуратно, как и вошел, покидая квартиру убитого. — Остальное пусть оперативно-следственная группа смотрит и изучает. Буду охранять место происшествия и заодно продолжу беседу с Зайцевым. Хороший мужик, общительный. Из другого клещами слово не вытянешь, а Ивана Маркеловича и понукать не стоит».

— Так во сколько, вы говорите, обнаружили труп? — доставая пачку «Родопи» и прикуривая сигарету, спросил Паромов у курившего, облокотясь о стену коридора, Зайцева.

— Примерно в половине пятого.

— И что, никого больше в коридоре не видели?

— Нет, не видел.

— А вчера вы видели Басова?

— Кажется, видел. Вечером. Я мусор из квартиры выносил, хотя делать это по вечерам не принято, но уж так пришлось, а он с лестничной площадки с каким-то парнем в коридор поворачивал. Вот и столкнулись.

— И?

— Привет, привет — и разошлись.

— Трезвые они были?

— Да, вроде, не пьяные…

— А во сколько это было?

— Я, конечно, время специально, не засекал, но думаю, что где-то около восьми часов… — прикинув что-то в уме, и растягивая слова, высказался Зайцев.

— А потом?

— Потом не видел и не слышал. Моя-то квартира, вон, последняя по коридору… — Небрежно махнул он рукой в конец коридора. — Между нами еще квартира соседки Галушкиной. Да она, эта Галушкина, дома почти не живет. То на работе, то у какого-то сожителя обитает. А, может, и у мужа. Кто ее знает…

— А про парня, того, что был с Басовым, что бы вы могли сказать?.. Каков его возраст, рост, внешний вид? Как одет был? Не встречался ли вам где-нибудь случайно, а может, вы его даже знаете — в жизни всякое бывает?.. Приходил ли он раньше к Басову или нет? Может, Басов его как-нибудь называл, да вы подзабыли? Надо будет подумать… — задал Паромов целый ворох вопросов.

Зайцев задумался, по-видимому, восстанавливая в памяти образ парня.

— Знать его я, точно, не знаю… — начал он, попыхивая очередной сигаретой. — Но видел я его не в первый раз. Точно, не в первый… Раза два до этого видел. Да, да, да! Басов его еще племянником из деревни величал. Как зовут — не знаю. Возраст — около тридцати. Среднего росточка, среднего телосложения. Был в джинсах и, кажется, в свитере… Точно, в темном свитере. Возможно, в кроссовках… Но не уверен. Знаете, все-таки видел мельком. Больше пояснить ничего не могу. Я уже говорил: привет, привет — разбежались.

— Жаль, конечно, что вы больше ничего не видели и не слышали, — сказал, не скрывая сожаления, Паромов. И похвалил собеседника. — Вы так все обстоятельно излагаете, словно книгу вслух читаете. Часом, не подрабатываете ли журналистом в заводской многотиражке? Уж очень все складно рассказываете. Мне так не суметь, право слово.

— Ну, вы уж скажете! — смутился слегка Зайцев. Но было видно, что ему лестно слышать такое от участкового инспектора. — Работаю я простым рабочим. Каландровщиком в четвертом цехе. Но много читаю книг. Люблю про путешествия и исторические. От скуки, возможно. Времени свободного много.

— Прекрасно! — опять похвалил Паромов. — А мне, вот, не удается. Все на работе, да на работе. Да уж ладно, не будем жаловаться и уходить от основной темы. Поясните, пожалуйста, так сказать, для общего кругозора, кого из других соседей Басова вы знаете: хотя бы о тех, что напротив живут, или о тех, кто соседствует с другой стороны…

— Напротив живут две молодых пары. Должны быть дома, так как эту неделю работали во вторую смену. Скромные, не скандальные. С Басовым общались мало. Со мной — то же… — дал краткую характеристику этим соседям Зайцев. — Соседка из крайней квартиры — Вера Карповна, пенсионерка. К сожалению фамилии ее не знаю. Тоже должна быть дома. Она старушка любознательная, может, что и слышала… — лукаво и с намеком улыбнулся Иван Маркелович, — может, что и подскажет. Поинтересуйтесь.

Не успел Зайцев окончить характеристику соседки с редким отчеством Карповны, как в коридор ворвался запыхавшийся Черняев.

— Черт возьми, на каждый этаж, в каждое крыло заглядывал: водила, как всегда, точный адрес забыл! — пояснил он причину запарки, прежде чем поздороваться. — Общий привет!

— Привет! — отозвался Паромов, протягивая руку для рукопожатия.

— Здравствуйте! — поздоровался без рукопожатия Зайцев.

— Кто? — кивнул опер в сторону Зайцева.

— Сосед убитого Басова Михаила и пока единственный свидетель, Зайцев Иван Маркелович, — отрекомендовал Паромов.

— Да какой я свидетель, — начал было Зайцев, — я…

— Ладно, разберемся! — прервал его Черняев. — У нас всякие бывают: и свидетели, и подозреваемые, и потерпевшие, переходящие в обвиняемых. Кстати, анекдот на данную тему.

«Египет. Пирамиды. Из одной из них выходит наш советский опер и, вытирая с лица и головы обильно льющийся пот, произносит: «Фу! Мне тут все говорили, что мумия, мумия фараона Тутанхамона, а мне она призналась, что мумия фараона Тутмоса I. И что он отца убил и корону украл! Правда, поработать пришлось! А то все: мумия бессловесная, да мумия бессловесная! А мумии тоже говорят, да еще как говорят! Только работать надо! Работать, а не баклуши бить!»

Ха, ха, ха, — засмеялся негромко опер. — Как анекдотец?!.

— Да так себе, — улыбнулся Паромов.

Зайцев же промолчал. То ли на него анекдот подействовал, то ли уже был знаком с оперуполномоченным Черняевым или слышал о таком.

— Впрочем, хорош баланду травить, — продолжил, как ни в чем, сыщик. — Заходил? — кивок головы в сторону квартиры Басова.

Догадался сходу старый оперативник, где труп лежит. Опыт — большое дело.

— Смотрел?

— Смотрел.

— И что?

— Зайди. Увидишь…

— Ладно. Взгляну. Не помешает.

Осторожно, как совсем недавно Паромов, он вошел в коридор Басовской квартиры, но сразу же вышел.

— Да, трупец… — растягивая слово по слогам, пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь, так сказать, для внутреннего пользования. Затем, переходя ближе к делу, спросил:

— Так что мы имеем?

— Труп! — зло пошутил Паромов. — Еще не опрошенных соседей и отсутствующую опергруппу. Да вот Ивана Маркеловича, который вчера около двадцати часов видел, как Басов шел к себе домой с каким-то парнем лет тридцати… — И добавил после небольшой паузы, напоминая Черняеву: — Ты совсем недавно ругался, обвиняя меня в отсутствии взаимодействия. Вот и будем теперь взаимодействовать до упора! И труп, я тебе скажу, не простой. Потом поясню. Не исключено, что с тем делом каким-то образом связан…

— В гробу бы видеть такое взаимодействие! — был искренен Черняев в оценке сложившейся ситуации.

Трупешник в собственной квартире, знаменующий неочевидное убийство, восторга не вызывал. Еще неизвестно, как сложится вопрос с раскрытием преступления. Впрочем, даже при удаче в раскрытии преступления по «горячим следам» разносов от всех начальствующих лиц все равно не избежать. А про то, что, не дай Бог, объявится «глухарик» и думать не хотелось. Разорвут, как Тузик грелку.

— Ладно, охраняй и жди остальных, — решил опер и направился к квартире Веры Карповны.

— Там Вера Карповна живет, любознательная пенсионерка, — поделился информацией старший участковый.

— Спасибо, — буркнул опер и постучал в дверь. — Откройте. Милиция!

— Стучите погромче и понастойчивей, — посоветовал Зайцев, — она сразу никому не открывает.

— Откроет, никуда не денется…

— Вам виднее.

Черняев стучал так, что содрогался дом, но дверь квартиры не открывали.

— Петрович, — усмехнулся старший участковый, — по-видимому, Вера Карповна относится к категории тех особ, которые лезут всегда туда, куда их не просят, а когда в них необходимость, то не дозовешься, не достучишься.

— В точку, — подхватил Зайцев и добавил: — А что, часто приходится с такими встречаться?

— Не часто, но приходится. Как-то раз, еще при старшем участковом майоре милиции Минаеве, примерно перед обедом, вызвали нас в отдел. Идем себе через сад школы 43… А там, прямо под окнами классных комнат какой-то пьяный мужик лежит, что твое наглядное пособие на тему, что спиртное делает с людьми. Как не поспешали в отдел, но проходить мимо такого явления, срывающего учебный процесс, неудобно. Приподняли мы этого мужчину, потащили от школы подальше. Еще не покинули школьный сад, только за угол спортзала свернули, как навстречу три пожилых женщины… И давай они сердоболие проявлять, и давай нас на все лады склонять, чтобы «бедного мужичка» выручить. Пришлось отпустить пьяницу этим женщинам «на поруки». Но не успели мы пройти и пяти шагов, как «спасенный» стал пятиэтажным матом «благодарить» своих спасительниц. Те опять «раскудахтались», теперь уже требовали, чтобы мы призвали к порядку хулигана. Как не спешили, но пришлось опять возвращаться за прохиндеем и тащить его до отдела. И смех, и грех!

— Поучительная история, — усмехнулся Зайцев.

— Обыкновенная, — коротко прокомментировал опер.

Рассказав случай из жизни, Паромов, чтобы не терять время даром, — материал проверки ведь все равно придется собирать, — достал из папки пару листов чистой бумаги, пристроился с ней на корточках у стены, приготовившись записывать объяснение Зайцева.

— Пока старший оперуполномоченный будет с бабушкой беседовать, мы с вами, Иван Маркелович, ваши показания на бумаге изложим. Хорошо?

Тот пожал плечами. Мол, вам лучше знать, что делать.

— Итак, дата и место рождения, — привычно начал Паромов как раз в тот момент, когда Черняев наконец-то достучался до Веры Карповны.

— Говоришь, милиция… — не желала открывать дверь женщина, — а я милицию не вызывала.

— «Вы нас не ждали, ну а мы пришли!» — словами популярной песни тихонько пропел опер, отвечая на вопрос старушки, потом громко и серьезно добавил: — Тут у соседа вашего Басова горе, так, что открывайте дверь. Помощь ваша нужна! А уголовный розыск шутить не любит…

Из квартиры напротив, разбуженная стуком и шумом, выглянула еще в ночном халате молодая женщина. Заспанная, с растрепанными крашенными волосами.

— А что случилось?

— Да вот у Басова… — начал объяснять опер и тут же попросил, словно внезапно потерял к своему объяснению интерес: — Будьте добры, скажите соседке, что это действительно милиция к ней стучится, а то бабашка, по-видимому, побаивается дверь открывать.

— Вера Карповна, не бойтесь, это действительно милиция, — видя Паромова в форменной одежде, — громко крикнула женщина. Все это Паромов видел и слышал параллельно с тем, как сам задавал вопросы Зайцеву и записывал его объяснения. Вполглаза и вполуха.

Наконец недоверчивая Вера Карповна чуть приоткрыла дверь квартиры, настороженно обвела окрестности взглядом и, убедившись, что в коридоре — действительно милиция, впустила опера.

«Это тебе, Петрович не мумия фараона из анекдота, — усмехнулся про себя Паромов, — тут орешек покрепче. И вспотеешь, но не расколешь!»

Впрочем, Черняев хоть и был крутым опером, но все же не эстрасенцем и мысли на расстояние читать не умел.

3

Только окончил записывать коротенькое объяснение Зайцева, как прибыла опергруппа: следователь прокуратуры Шумейко Валерий, судмедэксперт Родионов Вячеслав, отделовский криминалист Сазонов. Во главе с Коневым Иваном Ивановичем и Чекановым Василием Николаевичем. Все, за исключением эксперта-криминалиста Сазонова, в гражданском платье. И сразу к Паромову: что да как?

Тот, что знал, рассказал.

— Понятых! — потребовал следак.

Все дружно уставились на Паромова. Впрочем, тот и так знал: сколько бы не понаехало народу, а понятых ему искать.

— Соседи подойдут?

— Подойдут.

— Вопросов нет, — сказал Паромов и стал стучать во все квартиры, вызывая крайнее недовольство их обитателей. Но куда деваться, если такое дело. Люди сначала возмущались, потом одевались и выходили к сотрудникам милиции.

Когда, наконец-то, понятые были собраны и введены в курс событий, Шумейко вкратце разъяснил им их права и обязанности, согласно УПК, и, приглашая за собой в квартиру Басова, сказал как Гагарин перед полетом в космос: «Поехали!»

Было около семи часов, когда колесо следственной машины сделало первые обороты.

Как не старались Черняев и Паромов, опрос жильцов дома, в том числе и ближайших соседей убитого, почти ничего не дал. Подтвердились лишь показания Зайцева: несколько человек видело прошлым вечером Басова с молодым парнем. И приметы этого парня лучше Зайцева никто не дал.

Не много вытянули и из осмотра места происшествия. Самодельный кухонный нож с разноцветной пластиковой наборной ручкой, полностью измазанной — кровью убитого, находившийся в груди убитого, скорее всего, изготовленный самим Басовым, потому что на кухне нашлось как минимум тройка подобных ножей. Несколько смазанных отпечатков пальцев со стопок и стаканов на кухне, в том числе и с тех, что стояли на столе вместе с ополовиненной бутылкой самогона. Старый грешник не брезговал и самогоноварением, что подтверждал аккуратный портативный самогонный аппарат, обнаруженный среди прочего. Несколько коротких волосков в одной из ладоней покойного. И сотни фотокарточек, среди которых попалось больше десятка с обнаженными мужчинами, снятыми в полный рост и с видом всего мужского хозяйства.

— Не одним самогончиком старичок баловался, — невесело усмехнулся Конев, увидев такие образчики творческой фотодеятельности Басова. — Мат его, сразу видно, что старый дон педрило…

— И к бабке не ходи — старый педераст! — тут же подтвердил Слава Родионов. — Без вскрытия могу сказать это: задний проход, как дупло раздолбан!

На что Чеканов философски заметил:

— Педрило педрилом, а убийцу нам все равно искать. Ведь не от члена в заднице старый грешник копыта отбросил, а от ножичка в грудину! Кто-то от всей души ножик всандалил, по самую ручку. Наверняка бил! Не шутил.

До обеда провозились с осмотром места происшествия и с опросом соседей.

Оперативно-следственная группа потихоньку растаяла. Сначала отбыл судмедэксперт Родионов.

— Моя миссия окончена, господа офицеры, — пошутил он. — Воскресить не могу, но акт о причинах смерти вы получите. Со временем.

— А не мог ли он сам себя? — в который раз задал эксперту вопрос о возможном самоубийстве начальник уголовного розыска. — Может совестно стало старому развратнику за бесплодно прожитые годы, вот и решил свести счеты с жизнью… — сгладил он этой фразой неловкость и остроту своего вопроса. — Причем, не просто уйти, а демонстративно, с голой ж… с голым задом, — поправился он, — с разбитым сердцем и распахнутой настежь дверью! Следов борьбы что-то не видать!

— И при этом демонстративно не оставил предсмертной записки, как делают почти все самоубийцы! — в тон начальнику ОУР пошутил Родионов. Потом уже серьезно и деловито добавил: — Судя по силе удара, по выбору места нанесения удара, вряд ли, что сам. Впрочем, вскрытие даст окончательный ответ. Ну, будьте здоровы и больше не беспокойте.

Следом отбыли Чеканов и Конев, забрав на время у следователя все обнаруженные фотоснимки и цилофановый пакет с роликами проявленной пленки. Для изучения.

За ними в отдел милиции ушли следователь и эксперт-криминалист.

Остались старший оперуполномоченный Черняев и старший участковый инспектор Паромов. Все пытались отыскать очевидцев преступления среди жителей дома. Хорошо, что хоть участковый Сидоров подошел (непосредственно на его участке случилось убийство) и стал искать транспорт для отправки трупа, а то бы и с отправкой трупа в морг пришлось заниматься Паромову.

4

Когда Паромов и Черняев, наконец-то, пришли в отдел, то оперативный дежурный Цупров Петр Петрович окликнул Паромова и вручил ему паспорт и военный билет на имя какого-то Гундукина Руслана Альбертовича, прописанного по общежитию на улице Дружбы.

— Дворничиха обнаружила возле дома десять или двенадцать по улице Парковой. Точно уже не помню, но там где-то. Наверное, этот Гундукин с будуна был, вот и потерял… — высказал предположение оперативный дежурный. — Возврати. У тебя там с опорным рядом…

— Хорошо. Вечером. Сейчас, сам понимаешь, не до вручений этих документов. Трупяшник зависает.

— Да мне без разницы: днем или вечером. Можешь и утром.

Старший участковый положил документы в папку и пошел в кабинет Черняева.

Пока Паромов общался с оперативным дежурным Цупровым, опер успел заскочить к начальнику уголовного розыска и взять у него обнаруженные при осмотре места происшествия фотоснимки. И теперь, восседая за своим столом, очищенным от всех бумаг и книг, раскладывал пасьянс из этих фото.

— Пристраивайся… — кивнул он на стул. — Давай отсеем те фотки, на которых увидим известных нам людей от остальных. А потом начнем их отрабатывать на причастность к убийству.

Ход опера был резонный, и старший участковый включился в работу.

Примерно на тридцати снимках они увидели и опознали вполне конкретных лиц, в том числе несколько человек, работавших на заводе РТИ.

— Слушай, опер, — перестав перебирать снимки, сказал вдруг Паромов, — а не позвать ли нам Зайцева Ивана Маркеловича, ну, того соседа Басова, что первым труп обнаружил. Пусть тоже взглянет, может, увидит вчерашнего посетителя. А? Тем более что он рядом, на допросе у следователя в кабинете Чеканова.

— Резонно, — согласился сыщик, но тут же добавил: — Хотя его самого не мешало через ИВС пропустить. Впрочем, черт с ним, если что — успеем…

Он тут же по внутреннему телефону позвонил Чеканову и попросил по окончании допроса направить к нему в кабинет свидетеля Зайцева.

— Хочу снимки показать, может вчерашнего визитера опознает…

Чеканов дал добро.

— Какие будут версии? — спросил меж тем старший участковый Черняева. — Как считаешь, кто порешил старика?

— А что тут считать, — отозвался опер, вновь и вновь перебирая фотки, — в этих вот фотках и ответ: кто-то из гомиков, из гомосеков проклятых… Честное слово, даже не догадывался, сколь их много! Мы всякие учеты и картотеки ведем. Предложу Чеканову и на педерастов картотеку завести. Вот плеваться будет… — пошутил старший опер.

— Петрович, твоя версия перспективная, спору нет. Но теперь послушай мою. Помнишь, надеюсь, дело с мясом на заводе РТИ.

— Помню, — без особого интереса, чисто механически ответил опер, — ну и что?

— А то, — начал объяснять старший участковый, — что…

— Погоди, погоди! — перебил его Черняев. — Не хочешь ли ты сказать, что информацию дал… Басов?

— Вот именно.

— И ты думаешь, что кто-то отомстил за ту информацию, точнее, за сдачу директора столовых. Как его там? Впрочем, без разницы, как его зовут… Так как сама твоя версия бредовая. Ведь о том, что Басов был информатором, никто не знал. Даже я. Хотя твой секретный рапорт читал… — улыбнулся опер. Мол, знай наших! — Но там информатор фигурирует просто как работник завода, и все! Никаких фамилий, никаких имен. А ты о нем даже мне ничего не сказал, надеюсь, что и другим тоже. Или где проговорился?

— Я-то — нет! — успокоил опера Паромов. — Боюсь только, не сам ли он где хвастанул: дело, как-никак, а громкое. На всю область шум пошел. Вот и думаю, не похвалился ли где-нибудь Басов? Не дошла ли его похвальба до ушей друзей Шельмована? А те и решили отомстить. Как считаешь?

— Слишком запутано, как в кинофильмах про шпионов. И потому — вряд ли… Сам знаешь, что у нас, слава богу, не Америка и не Италия, где действует мафия, где заказные убийства. У нас проще: сначала, как водится, напились самогону, потом стали целоваться и кричать: «Ты меня уважаешь?» А потом подрались — и… труп готов. Или иной сценарий: кто-то при распитии все того же самогона посчитал, что его обделили, схватил нож со стола — и пырь в грудь обидчику! Могут быть и иные варианты, но суть все равно не меняется. Не оскудела еще талантами земля русская! — Шуткой окончил опер свой монолог. — Впрочем, и от такой версии отказываться не будем. Чем черт не шутит, когда Бог спит! Но это, так сказать, на самый крайний случай. И официально эту версию выдвигать для следствия не будем. Позанимаемся в индивидуальном порядке.

Замолчали оба, внимательно рассматривая снимки. А их, снимков этих, было сотни. Надолго хватит работы по их просмотру!

— А что это Цупров тебя останавливал? — неожиданно спросил Черняев.

— Да какой-то чудак документы потерял… И паспорт, и военный билет. А дворник нашел. Точнее, дворничиха нашла… — поправился Паромов. — Теперь нужно вернуть.

— Покажи, может кто из моих знакомых. Тогда на пивко расколем, — засмеялся опер.

— Смотри, — не стал возражать старший участковый и достал из папки документы Гундукина.

«Тут дело не в пивке и не в возможном знакомом, — усмехнулся про себя старший участковый, передавая документы сыщику. — Просто ты, Черняев, как был самым любопытным во всем Промышленном РОВД опером, так и остался! Как совал свой нос во все щели, так и суешь! Иногда тебе это помогает, а большей частью дает лишь лишнюю головную боль. Как совсем недавно было с делом «кастрата».

5

В это время, постучавшись, в кабинет опера вошел Зайцев. Он, как и сотрудники отдела милиции, работавшие по убийству Басова, с самого утра оставался не пивши и не евши, на голодный желудок.

— Сказали, чтобы к вам зашел… Что-то посмотреть нужно… — каким-то извиняющимся и неуверенным голосом проговорил он.

Было видно, что в кабинете опера Зайцев чувствовал себя не так уверенно, как в коридоре собственного дома при беседе с Паромовым.

— Может, домой отпустите… Пообедать надо… А то в животе уже урчит. Даже неудобно.

— У всех урчит… — резко перебил его Черняев. — У нас тоже кишки урчат и кукиш друг другу показывают.

— Вы, видно, привыкшие… а я — нет.

— С нами поработаешь и ты привыкнешь. Посмотри вот Басовские снимки, — сказал более спокойным тоном опер, откладывая на стол паспорт Гундукина, раскрытый на странице с его фотографией, — может, вчерашнего посетителя где увидишь? А потом — домой, голодный ты наш!

Иван Маркелович осторожно подошел к столу оперативника и остановил свой взгляд на раскрытом паспорте.

— Вы, по-видимому, шутите надо мной, — сказал с извинительной ноткой в голосе он. — У вас уже и паспорт его есть.

— Где? — без каких-либо эмоций спросил Черняев.

Умел мгновенно хитрый опер ориентироваться в обстановке.

— Да вот же он… — Взял Зайцев паспорт Гундукина со стола и подал оперу, интуитивно почувствовав в нем хозяина кабинета, а, значит, и старшего начальника. — Этот самый. Его еще Басов племянником называл.

— А ты не путаешь?

— Нет. Точно, он.

— Ну, что ж, — повеселел опер, — считай, что обед себе заработал. И от ИВС избавился. Дуй домой! Кушай. Да поплотнее. А потом — к нам. Надо будет утрясти кое-какие процессуальные формальности.

— Спасибо! — обрадовался Иван Маркелович. — Может, и повесточку выпишите…

— Товарищ Паромов, оформи Ивану Маркеловичу, — подпуская официального тумана в голосе, сразу же «вспомнил» опер имя и отчество свидетеля, — повестку, а я на секунду отлучусь.

Черняев сгреб в ладонь документы Гундукина и покинул кабинет.

«Побежал руководство порадовать, — беззлобно подумал Паромов, заполняя бланк повестки. — И, кажется, нам на этот раз повезло. Бывают же чудеса! И надо будет «привязать» Гундукина, ну, и фамилию бог дал, к обоим нашим версиям. К первой будет проще: возможно, отыщется пикантная фотография. Вот ко второй… Тут поработать придется. И, по-видимому, мне одному. Возможно, Черняев поможет. Пообещал. А руководство отдела станет открещиваться от этой версии всеми правдами и неправдами. Тут самому в свою версию не очень-то верится! — Постарался быть объективен в своих рассуждениях Паромов. — А что уж говорить про руководство. Скажут: фантазии, бред сивой кобылы. И будут правы».

Свидетель, получив повестку, ушел. А минут через пять после его ухода в кабинет возвратился Черняев.

— Где свидетель?

— Домой пошел. А что?

— Чеканов хотел побеседовать с ним.

— Придет — побеседуют. Мы что делаем?

— Идем Гундукина задерживать, ели он по месту прописки проживает. Прописан-то в общежитии по Белгородской. А живет там или уже нет, кто его знает.

— А ты на вахту позвони. Поинтересуйся. И в отдел кадров завода: может, еще работает.

— Уже собирался… — отозвался опер и стал искать в своей записной книжке номера телефонов.

Собирался ли он до предложения старшего участкового звонить или не собирался — не узнаешь. Опер, он на то и опер, чтобы даже в мелочах оставаться непроницаемым.

— Ты звони, а я посмотрю, нет ли фото Гундукина среди пикантных снимков, изъятых в квартире Басова.

— Смотри, — отозвался опер, набирая на диске номер телефона общежития.

— Алло! Общежитие? Мне бы коменданта. Комендант? — неподдельная радость в голосе опера. — Вас беспокоит ваш коллега с Литовской. Как прикажете вас величать? А то, как-то неудобно… без имени, без отчества. Как-никак — коллеги! А, Майя Петровна? Прекрасное имя, прекрасное! — актёрствовал сыщик. — Прошу извинения за беспокойство, Майя Петровна, но проживает ли у вас в общежитии парень по фамилии Гундукин… Гундукин Руслан Альбертович, — уточнил он.

Все это лицедейство оперативника Паромов наблюдал, перебирая снимки обнаженных мужчин и внимательно рассматривая их. Примерно в середине пачки фотокарточек отыскалась искомая.

«Есть!» — обрадовался тихо он и протянул снимок Черняеву.

Тот, не отрываясь от телефонного разговора с комендантом общежития, кивнул: мол, вижу, понял.

— Что вы говорите: прописан, значит, а не проживает… И где живет, не знаете… Говорите, что у сожительницы и что иногда приходит в общежитие… — комментировал опер свой разговор с комендантом для старшего участкового инспектора. — Плохо. Он тут у моих жильцов занял кучу денег и не возвращает. Ребята волнуются. Кстати, где он работает? Говорите, во втором цехе… Хорошо. Майя Петровна, век буду благодарен, если адресок его сожительницы разыщете. Я вам попозже перезвоню. Вы ко мне позвоните?.. — опять переспросил опер. — Это было бы чудесно, но дело в том, что я звоню не из общежития, а из магазина по соседству. У нас что-то с телефоном… Третий день не работает. Связисты все обещают исправить, но не исправляют. И у вас такое бывает. Да что вы говорите!.. Ну, пока. А то телефон требуют хозяева. Минут через десять перезвоню. Вы уж постарайтесь!

Черняев положил трубку.

— Петрович, ты случайно не попутал с работой? Тебе в артисты надо. Талант пропадает… — пошутил Паромов.

— Учись, пока жив! — улыбнулся Черняев и, переходя на серьезный и деловой тон, добавил: — Не живет-то наш Гундукин в общежитии… У сожительницы где-то обивает углы. Комендант обещала поискать его новый адресок, но найдет или нет, бог ведает! Позвоню-ка я нашему общему знакомому Ильичу, начальнику второго цеха.

— Звони. Может, тут не сорвется. Хотя по закону случайных чисел, везуха должна кончиться. И так ни с того, ни с сего подозреваемого установили. Второй раз чудес не будет. Придется, уважаемый Виктор Петрович, мой друг и страшный опер, попотеть… — невесело пошутил Паромов, пока сыщик искал номер телефона и, найдя, набирал его.

— Владимир Ильич? Не узнал, богатым будешь! — Тараторил опер в трубку. — Привет, дорогой! Что-то давно не виделись, вот и решил побеспокоить и о себе напомнить, а то, наверное, уже забыл о бедном опере? Нет! Прекрасно. А то, что работа заела, так кого она, проклятая, не заедает. Всех! Придумали же люди, что до шестидесяти лет надо пахать как папе Карле, а потом уж на пенсию. Почему не наоборот? А? — засмеялся Черняев то ли своей шутке, то ли шутливому ответу собеседника.

— Кстати, слышал ли анекдот про работу и водку? Нет. Тогда слушай: «Русская водка — хорошее дело. Радует водка душу мою. Если же водка мешает работе, брось ее к черту, работу свою!» Как анекдотец? — вновь засмеялся опер. Но тут же оборвал смех и уже серьезно, без какого-либо скоморошества сказал: — Помощь нужна, Владимир Ильич. Дело серьезное. Или архисерьезное, как говаривал в своё время твой тезка, Ленин. У нас на зоне убийство… Старичка одного грохнули. И твой рабочий Гундукин Руслан Альбертович, — заглянул он в паспорт, — мог бы нам кое-что поведать. Есть данные, что он, Гундукин, был дружен с убитым. Однако, сделать надо все тихо и без огласки. Ты меня понимаешь?!. Прошу аккуратно уточнить: на работе ли он.

Опер замолчал, ожидая ответа начальника цеха, который, по-видимому, по телефону внутренней связи с участками цеха уточнял о местонахождении своего рабочего. А производство у Владимира Ильича было огромное. Чуть ли не самое большое на всем заводе.

— Что ты говоришь! — искренне обрадовался Черняев, услышав, наконец, что разыскиваемый объект мирно трудится в цехе. — Ильич, дорогой, ты уж там аккуратненько проследи, чтобы этот Гундукин куда-нибудь не смылся. Мы с Паромовым через пять минут будем! — И бросил трубку на аппарат.

— Пошли! — Глаза опера блестели охотничьим азартом. — Пошли!

— Сейчас. Сначала позвони в общежитие, как обещал.

— Теперь не нужно. Сейчас самого голубчика доставим. Свеженького.

— Позвони, что тебе стоит, — не отставал Паромов. — Одной минутой ничего не решишь. А так, возможно, адрес сожительницы узнаем и посмотрим: не лежит ли он на пути возможного следования подозреваемого с места происшествия? Вдруг, да лежит. Еще одна зацепочка будет!

— Одолел! — выдохнул опер и стал звонить в общежитие.

— Майя Петровна, это опять я, ваш коллега. Еще не забыли? Шучу, шучу… — засмеялся опер в трубку. — Нашли? Вот хорошо… минутку: сейчас ручку достану, чтобы записать… и листок бумаги. Память-то дырявая, как у молодой девахи пред выданьем. Ха, ха, ха! — хихикнул он в трубку. — Уже готов! Диктуйте… — сказал он через несколько секунд, действительно достав ручку и листок бумаги из ящика стола, и, продолжая играть придуманную роль: — Парковая двенадцать, говорите. Прекрасно! И фамилия сожительницы имеется. Диктуйте. Записал. И телефон? Пишу. Чудесно. Теперь мои хлопцы повеселеют. А то совсем загрустили: пропал, да пропал! А он и не пропадал. Всего хорошего. Спешу обрадовать ребят. Если что — звоните. Всегда рад помощь коллеге! — схохмил Черняев, положив трубку на рычаги телефонного аппарата. Своего-то телефона он не назвал. И адреса тоже.

— Ну, что, доволен?

— А ты разве нет? — вопросом на вопрос ответил старший участковый. — И адрес имеем, кстати, тот самый дом, возле которого были найдены документы. И фамилию сожительницы и возможной свидетельницы нужно будет выяснить, когда возвратился ее сожитель, в каком состоянии, почему его документы оказались на улице? Да мало ли что? Теперь с чистой совестью можем ехать. Но вопрос: на чем? Это же не просто свидетель, которого можно было бы и на общественном транспорте доставить. Подозреваемый сейчас взвинчен. Весь на нервах, и неизвестно, что может отмочить. Еще какую-нибудь провокацию в транспорте устроит. Особенно, если судимый. Те на такие вещи большие мастера. А ты потом отдувайся!

— Ладно, не учи ученого. Пойду к Коневу машину просить, — согласился опер, поправляя кобуру с пистолетом под легкой и просторной курткой.

Вскоре вернулся.

— На верху переиграли. Я с Василенко Геной еду на машине Конева за подозреваемым, а ты идешь за сожительницей, Потаскаевой Мариной. Адрес — вот, на листке…

Черняев взял со стола листок бумаги, на котором совсем недавно, во время последнего разговора с комендантом общежития нацарапал адрес сожительницы Гундукина и, передавая его Паромову, напомнил:

— Не потеряй!

— Мог бы и не напоминать! — огрызнулся старший участковый инспектор.

Было обидно: его опять оттирали с важного дела на второстепенный участок.

— Я — ни при чем!.. — понял его опер. — Так решило руководство. — И без особого энтузиазма, а точнее, с сарказмом, пошутил: «Верблюд большой — ему видней»! Все, как в песне Высоцкого.

— Да я понимаю: богу — богово, кесарю — кесарево, а участковому все остальное… Впрочем, успехов тебе…

И, взяв под мышку свою папку с бумагами, старший участковый покинул кабинет опера.

6

Двенадцатый дом, в котором, согласно справки, данной комендантом общежития, проживала сожительница подозреваемого Гундукина, располагался недалеко от опорного пункта и находился в непосредственном обслуживании старшего участкового.

«Неплохо было бы и сожительницу дома застать и дворничиху. К тому же дворничиху надо повидать раньше: пусть покажет, где документы Гундукина нашла. Впрочем, теперь вряд ли ее застанешь на работе. Утром прибрала возле дома и ушла к себе… — размышлял Паромов, подходя к нужному объекту. — Дворничихи, как и следовало ожидать, не видать! Остается Потаскаева Марина».

Отыскал подъезд с указанной в записке квартирой. Поднялся на третий этаж. Позвонил.

— Кто? — раздался недовольный женский голос из-за двери, обитой коричневым дерматином.

— Милиция. — И уточнил. — Старший участковый инспектор Паромов.

— Вот хорошо! — обрадовались за дверью. — Сейчас открою. Сама все собиралась к вам сходить, да все откладывала… — сказала женщина, открывая дверь квартиры. — Вот нашла себе красавца: только спать, да жрать, да водку хлестать! А больше никакого толку — и выгнать не могу, проклятого. Прогоню, а он опять возвращается.

Женщине возникла на пороге квартиры в розовых тапочках с пампушками, в цветастом домашнем байковом халатике, стянутом у талии пояском, и было ей лет под сорок. Была она ядрена, грудаста и задаста. И, по всему видать, говорлива.

— Извините, — прервал ее словесный поток Паромов, — вы будете Потаскаева Марина?.. Э-э-э…

Возникло затруднение, так как отчества участковый не знал.

— Зови просто Мариной. Еще не старая, чай!..

— Очень приятно, Марина, — сказал Паромов, направляясь в квартиру. — Надеюсь, вы разрешите войти, а то как-то неловко в коридоре беседовать.

— Входи, входи, — поправляя расходящийся на груди халат, разрешила Потаскаева. — Идем на кухню, если не возражаешь. В квартире еще не прибрано.

— Кухня вполне устроит, — произнес участковый, проходя на кухню и присаживаясь на один из двух табуретов, стоявших возле столика.

— Может, чайку? — спросила хозяйка.

— А почему бы и нет. С утра во рту ни макового зерна, ни росинки…

— Сейчас вскипячу…

Она стала возиться с газовой плиткой, чайником и чашками.

— Слышал, у вас квартирант без прописки проживает? — Начал издалека участковый.

— А я тебе про что говорю, — отозвалась Марина, хлопоча с чайником, — и я говорю про квартиранта своего, козла Гундукина. Ну и фамильице, должна заметить, у него… Какая-то гундосая. Как и сам он: гундит, гундит, а толку никакого. Ни денег нет, ни мужика! И куда только мои глаза глядели, когда этого козла с улицы подбирала!

«Ох, и говорлива мадам! — подумал Паромов. — Надо как-то в нужное русло выводить ее… А то она мне тут полдня будет песню петь, из пустого в порожнее переливать… Все уши прожужжит».

А та продолжала.

— Если ты пришел, чтобы протокол на меня составить, что без прописки живет, то опоздал. Сегодня ночью, а точнее, рано утром выгнала его. Представляешь, где-то блудил с самого вечера, а под утро заявился, пьяный и какой-то встрепанный, словно его чужой мужик на своей бабе застукал и дал трепки. Я спрашиваю, где был? Молчит. С кем был? Опять молчит. Видите ли, спать пришел. Да не на ту напал, козел безрогий! Раньше все прощала. Собиралась к вам сходить, чтобы поговорили, припугнули за загулы его проклятые. Да все жалела. Все думала, что одумается. А тут вывел. Ну, думаю, достал вконец. Дала пинка под зад и документы следом через форточку выбросила. Пусть катится на все четыре стороны, козел вонючий! Пусть другую дуру такую ищет. А с меня — достаточно! Так что, товарищ участковый, опоздал ты с протоколом.

— Знать, не судьба, Марина, составить сегодня на вас протокол, — картинно развел руками старший участковый инспектор, впрочем, довольный тем, что Потаскаева сама, без наводящих вопросов, рассказала суть. Оставалось только уточнить некоторые детали.

— Так, говорите, во сколько он пришел?.. — как бы переспросил время прихода Паромов, словно Потаскаева время назвала, а он, участковый, уже подзабыл.

— Где-то около четырех часов… Правда, на часы не смотрела… — уточнила Потаскаева.

— И пьяный был сильно?

— Пьяный, но не очень. Больше было самогонного запаха. Где-то, гад, самогон хлестал. Никак не подавится! Не нажрется! А вы, милиция, где шустры, а где словно слепые бродите… Вот, например, самогонщиков развелось, как поганок в лесу, а вас и нет, чтобы их приструнить! Или сами там нос мочите? А?

— Ну, вы скажете!

— А что?

Ввязываться в бесперспективный спор с Потаскаевой было нерезонно, бесперспективно и бессмысленно. Паромов об этом уже хорошо знал, поэтому следующим вопросом постарался возвратить беседу в нужное русло.

— А где он работает? — словно не знал место работы Гундукина, спросил он..

— Да на заводе РТИ, во втором цехе…

— Да там же хорошие деньги зашибают, — удивился участковый, а вы говорите, что никаких денег от него не видите.

— И не вижу. Он таится, но я-то знаю, что в картишки проигрывается. Последний месяц совсем ни копейки не принес. Все продул подчистую. А уж эту неделю не жил, а дергался весь, словно на иголках. Видно, деньги с него требовали… А тут ночевать не пришел. Я и решила — все! И выгнала. Но думаю, придет… Тогда уж я к вам за помощью… Вот и чай поспел. Вам покрепче или как?

— Покрепче и сахарку пару ложечек.

— Заварка у меня знатная. Индийская, да еще травками сдобрена… — потеплел голос у Потаскаевой.

Сразу видно: женщина была неплохой хозяйкой, да к тому же, и любительницей чая.

— А с кем сожитель ваш дружил? С кем в карты играл? — делая маленькие глотки обжигающей горло и язык ароматной и парящей жидкости, не переставал расспрашивать словоохотливую женщину Паромов. — Я вижу, вы женщина наблюдательная. — И пошутил. — Случайно, не в разведке работаете?

— Случайно на КТК работаю, — усмехнулась собеседница. — Мастером, если вас это интересует. Что же касается Гундукина, то последнее время несколько раз видела его с бородатым мужиком. Говорил, что земляки. А земляки они или нет, не ведаю. И с кем в карты играет, не знаю. В карты разные люди играют, как слышала от сведущих людей.

— А сегодня, когда к вам пришел, никаких чужих вещей у него не видели? — стал закругляться с расспросами Паромов.

— Не видела. Я его и на порог не пустила. Выгнала. Уже говорила… — ответила Потаскаева, настораживаясь. — А что случилось, что мне вопросы задаешь? Во что козел этот вляпался?..

— Да ничего плохого, по крайней мере, с вами. Я же участковый! И должен интересоваться, кто у меня на участке живет.

— Знаю, что со мной пока ничего… Значит, что-то с Русланом… Просто так милиция не приходит…

— За чай — спасибо, и разрешите позвонить, — встал Паромов.

— Позвоните. Телефон на тумбочке в коридоре.

Паромов подошел к телефонному аппарату, набрал номер старшего оперуполномоченного Черняева.

— Слушаю! — раздался после долгих гудков вызова недовольный голос Черняева.

— Петрович, это я. Звоню из квартиры Потаскаевой Марины. Что у вас?

— Полный ажур. Сидит передо мною, исповедуется. Приходи, послушаешь.

— Потаскаеву в отдел доставлять? — приглушил голос участковый, чтобы не слышала хозяйка квартиры.

— Не стоит. Он и так колется. Следак потом, если понадобится, вызовет на допрос. А пока не нужна.

— Еще раз спасибо, Марина, — опустив трубку, — громко сказал Паромов. — По-видимому, Бог твои молитвы услышал и теперь надолго избавит тебя от такого сожителя…

— Я так и знала, что что-то случилось? Где он? — все же задала вопрос.

— В отделе. Больше я вам сказать ничего не могу. Если вас вызовут в отдел или еще куда, то будьте добры, придите. А пока — до свидания!

Паромов покинул квартиру разговорчивой женщины, оставшейся одиноко и растерянно стоять посреди коридора. И было неизвестно, какие мысли бродят в голове молодящейся дамы. Скоре всего что-то о непонятном раскаянии и о сострадании. Ведь, то была русская баба! Способная в праведно гневе и покарать, но еще больше способная бесконечно прощать! Даже недавнего врага своего.

7

Было около семнадцати часов, когда Паромов, побыв немного времени в опорном пункте, где предупредил участкового инспектора Астахова, чтобы тот съездил на развод в УВД и помог начальнику штаба ДНД провести инструктаж дружинников при направлении их на маршруты патрулирования, вновь вернулся в отдел милиции.

Старший оперуполномоченный Черняев Виктор Петрович в своем кабинете сидел один. И не просто сидел, а занимался разборкой бумаг, скопившихся за несколько дней в ящиках стола. Те, которые считал нужными, аккуратно подшивал к толстому делу, а те, в которых отпала нужда, рвал на мелкие клочья и выбрасывал в корзину, чтобы потом сжечь.

— Чем порадуешь, господин Шерлок Холмс? — спросил шутливо Паромов, присаживаясь на старенький и обшарпанный стул, напротив опера.

— Убийство раскрыто, убийца задержан, — последовал лаконичный ответ.

— Это я уже слышал. Интересует мотив преступления и обстоятельства.

— Как мы и предполагали, выдвигая версию сексуальных дрязг.

— А поподробнее…

— Поподробнее… пожалуйста! Выпили, причем Басов почти не пил, а все спиртное перепало на душу Гундукина. По крайней мере, так повествует сам Гундукин. Потом Басов предложил Гундукину свою задницу для сексуальных утех. Опять же со слов Гундукина, такое уже между ними бывало и не раз. Гундукин согласился и отымел деда по полной программе. Но когда Басов предложил поменяться ролями, то Гундукин не захотел. Басов стал настаивать. Гундукин, с его слов, послал дедка подальше. Тот в ответ Гундукина кулаком в фейс. Гундукину попался под руку нож, и он ножом саданул Басова в грудь. Как по Есенину: «…Саданул под сердце финский нож», — усмехнулся опер. — Испугался содеянного и убежал. Рванул к сожительнице. Та, заревновав, выгнала. Пошел на работу, где мы с Василенко его и взяли. Раскололся практически сразу, как только увидел нас. Все! Подробности добавит следствие.

— А насчет второй версии не пытался крючок забросить?

— Это ты о заказном?

— Да.

— Знаешь, — признался опер, — забыл! Закрутился и упустил из виду. А потом еще начальники набежали: каждому интересно убедиться, что преступление раскрыто и преступник дает расклад. Сам знаешь, как бывает в таких случаях…

— Знаю, — согласился старший участковый.

В действительности так и происходило: не успеет опер или участковый раскрыть какое-то общественно значимое преступление и доставить в отдел подозреваемого, как тут же налетала стая разного начальствующего люда. И бедные опера или даже следователи полдня не могли нормально работать с фигурантом. Каждый старался «примазаться» к раскрытому преступлению, хоть каким-то боком, чтобы при случае сказать: да я!.. Так обстояли дела. Не зря в народе сложилась поговорка: «У победы героев много, а у поражения — один!»

— Сейчас с ним занимается следователь прокуратуры Шумейко. Допрашивает в присутствии адвоката, — продолжил Черняев. — Так что, извини! Впрочем, мое мнение, что вторая версия тут беспочвенна. Просто так совпало. Живи со спокойной душей и не морочь голову ни себе, ни другим.

8

Вечером того же дня подозреваемый в убийстве Гундукин был помещен в ИВС, а через десять дней после официального предъявления обвинения по статье 121 УК РСФСР за мужеложство и по статье 103 УК РСФСР за умышленное убийство без отягчающих обстоятельств, переведен в СИЗО.

Гундукин вину признал частично, так как по подсказке адвоката пытался соскочить со статьи 103, где санкция наказания была довольно широкого диапазона: от трех и до десяти лет лишения свободы, на более мягкие статьи, например, 104 УК РСФСР, то есть умышленное убийство, но совершенное в состоянии сильного душевного волнения, по которой срок лишения свободы ограничивался пятью годами; или по статье 106 УК РСФСР — неосторожное убийство, где санкция наказания была еще меньше, а именно: до трех лет лишения свободы. Кроме того, обе последние статьи имели и такую меру наказания, как исправительные работы, на срок до одного года. В народе исправительные работы называли «химией», самих осужденных — «химиками», по-видимому, не от слова химия, а от понятия химичить, подразумевающего под собой какие-то комбинации, какое-то очковтирательство, только не дело. Отсюда, и отношение к «химии» у народа было довольно положительное. «Химия» — не тюрьма. Почти что свобода.

А недели через две опер Черняев под большим секретом показал старшему участковому часть агентурного донесения внутрикамерной разработки подозреваемого Гундукина, где черным по белому было написано, как «разрабатываемый» в «задушевной» беседе с сокамерниками проговорился, что убийство Басова ему было заказано неизвестным в качестве погашения большого карточного долга. И на последующие попытки сокамерников «разговорить» Гундукина на эту тему, фигурант замкнулся и больше на откровенность не шел, придерживаясь официальной версии убийства.

— Прочел — и забудь! — был категоричен опер. — Так определились на самом верху. И копать дальше бесполезно.

— Петрович!

— Что Петрович? Убийца установлен? Установлен. Будет наказан? Будет! К тому же и убитый — дерьмо порядочное. Так что, успокойся и забудь! Разве других дел мало?

— Хватает! И все-таки, где-то дедок «светанулся»! Наверное, не утерпел, похвалился, что «вломил» Шельмована с мясом… И слух, до кого нужно, дошел…

— Пофантазируй, пофантазируй! — усмехнулся опер. — А еще лучше порадуйся, что так быстро «раскрутили» это дело.

— А чему тут радоваться? Помог Его Величество Случай!

— Ну, это ты брось. Тут случай не при чем. Он просто помог ускорить время раскрытия.

— И то верно. Шли по верному пути. Наверняка бы раскрыли. Но значительно позже. Пока бы отработали весь массив педерастов… Тьфу, пропасть! Это же надо, сколько дерьма среди мужиков завелось!

— Да уж…

— Ну, бывай!..

— Бывай!

9

Был суд. Гундукин на суде виновным себя не признал и заявил, что оговорил себя под физическим и психологическим давлением со стороны оперативников и просил его оправдать. Но суд его ходатайство отклонил, так как предварительное следствие по делу, проведенное следователем прокуратуры Шумейко, было безукоризненно. И поехал Гундукин на Север лес валить и зэков ублажать в качестве очередной Машки-ублажашки.

Тут можно и точку поставить на деле о мясе. Но не на работе сотрудников Промышленного РОВД, у которых, что ни день, то новые дела и новые заботы. Весна прошла, закрывая сезон весенних обострений криминала, но не за горами был осенний сезон. Не менее безумный и драматичный.

Крепитесь, товарищи милиционеры, опера и участковые! Старайтесь птицу удачи во время за хвост поймать, а, поймавши, крепко держать, чтобы не улетела эта капризная дама и не оставила вас с носом. А остальное все само собой расставится по местам. Как говорится, на Бога надейтесь, да сами не плошайте. А если, вдруг, станет невтерпеж, то и распить бутылочку национального напитка не грех. За мужскую дружбу и ментовскую удачу! В тесном кругу и под забавные милицейские байки, потешные и драматичные, скабрезные и поучительные. И почти всегда взятые из реальной жизни.

КРИМИНАЛЬНЫЙ ДУПЛЕТ

Детективная повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

— Вставай, Валерик, вставай, маленький, вставай, мой сладенький, — тормошила мать сонного Валеру, — пора умываться и в садик идти, а то твоя мама на работу опоздает.

Валерик проснулся, но выползать из теплой кроватки ему не хотелось. А еще больше не хотелось идти в садик. И он стал кунежить.

— Не хочу! Не хочу! Не буду вставать. И в садик не хочу. Там плохо. Там меня не любят.

— Ну-ну, глупенький, не плачь. И я тебя люблю, и в садике тебя любят. И нянечки и воспитательницы. Ты же такой хорошенький, такой красивенький!.. — пыталась по-хорошему ублажить сына Бекетова Вера Петровна, уже одетая и готовая тронуться в путь.

Ей было около двадцати трех лет. И была она матерью-одиночкой, как говорили о женщинах, имеющих детей, но не имеющих мужей. Валерика она нагуляла. И спроси ее, кто его отец, она бы вряд ли дала утвердительный ответ на этот вопрос. Не знала, не ведала, так как ублажала многих. Жила она с бабкой Тосей, так как ее родители, промышлявшие карманными кражами на сельских ярмарках и на рынке города Курска, не раз битые и мятые, в конце концов, перед самой войной угодили в сети НКВД. Были осуждены и где-то сгинули в лагерях.

— Пропали, проклятые, — сетовала бабка в редкие минуты общения с внучкой.

Бабка была доброй и, как могла, старалась накормить и одеть, но воспитанием внучки особо не занималась. Воспитывалась Верка на улице, в частном секторе на окраине города Курска, в среде таких же разболтанных детей войны, в среде безотцовщины и хулиганистых подростков. А потому рано познала вкус дешевого вина, вонючего бурашного самогона и потных мужских тел в грязных, пропитанных табачным дымом и сивушным запахом, притонах-борделях. И к восемнадцати годам принесла бабке в подоле Валерика. Опоздала с абортом. Сначала боялась признаться, а когда плоды любви выплыли наружу в образе округлившегося и провисшего живота, то было уже поздно.

— Ну, что, девка, — сказала бабка Тося, — не ты первая, не ты последняя! Даст Бог, проживем. Жили вдвоем, поживем и втроём. Огород, чай, свой. Прокормит. А там и ты на работу устроишься: опять же подмога в семье будет.

С рождением ребенка, которого нарекли Валериком, дав ему фамилию матери и отчество Ивановича в честь бабкиного мужа, погибшего еще на Финской войне, скоротечной и почти неизвестной, Верка успокоилась, таскания по притонам прекратила, от старых подруг и дружков отошла. Да и некогда было этим заниматься: ребенок требовал к себе внимания. То накорми, то смени пеленки, то постирай их… А через год после рождения сына пошла на работу, устроилась в райисполкоме уборщицей, техническим работником, мастером чистоты и порядка. Деньги получала небольшие, но зато познакомилась с большими людьми. Тут помогли и ее общительность, и ее природная смазливость. Несмотря на рождение ребенка, оставалась она, по-девичьи, стройной и грациозной, привлекательной для мужчин и к тому же не очень жесткой в плане моральных устоев. А в огромных черных глазах можно было и утонуть, как в омуте. И многие тонули…

Не избежал этой участи и предрик, то есть председатель райисполкома, который-то и помог устроить ребенка в детский сад, а также получить Вере Петровне однокомнатную квартиру в только что построенном четырехэтажном кирпичном доме на улице Краснополянской. Куда та не преминула забрать бабку Тосю из старого полуразвалившегося домишки. Подрасправила Верка крылья и стала забывать оскорбительные прозвища прежних соседок, типа: потаскуха, гулящая, шлюха трехкопеечная. Стала величаться, несмотря на свою молодость, Верой Петровной.

Но недолго длилось Верино счастье. Сменился председатель райисполкома, и новый предрик, как всякий чиновник, взойдя на трон, стал «перетряхивать» вокруг себя кадры, убирая старые и огораживаясь новыми. И хоть Вера было мелкой сошкой, козявкой, но и ее вежливо так, без хамства и свинства, попросили подыскать себе новую работу. «В связи с сокращением кадров», — так гласила официальная формулировка вопроса.

Что поделаешь — пришлось уволиться. А тут, вскорости, и бабка Тося приказала долго жить — не зря же говорится, что беда одна не ходит, если раз пришла, то отворяй ворота. И осталась Вера без работы и без помощницы-бабки, на старческие плечи которой в основном возлагались обязанности по уходу за сыном.

Погоревала, погоревала Вера, да делать нечего, надо жить. Стала устраиваться вновь на работу. Но не очень-то кадровики желали принимать мать-одиночку с малолетним ребенком на руках. Однако, побегав по отделам кадров больших и малых предприятий города, устроилась работать дворником рядом со своим домом. И работа, хоть пыльная, но не особо трудная, и ребенок практически без надзора не оставлен.

— Вставай, не балуй, — начинал наливаться нетерпением голос Веры, — мне на работу пора, денежки моему сладенькому зарабатывать. На конфетки, на игрушки. На новый костюмчик…

Но маленький Валера продолжал хныкать и упираться, все больше и больше, постепенно доводя себя до истерики.

— Нет, не любят! Не любят! Не встану. Отойди, плохая и злая. Плохая и злая мама. Я тебя не люблю, — капризничал мальчишка.

— Да вставай ты, несчастье мое! — наворачивали слезы на глаза Веры. — Вставай, паршивец. Кому говорят?!.

— Я не паршивец, — сквозь слезы гнусавил Валерик, — не паршивец! Это ты потаскуска, как тети на улице говорят. Потаскуска! Потаскуска!

Детский ум еще не мог дать определения произносимым словам, но на уровне подсознания Валера чувствовал, что говорит матери обидные, ранящие душу слова, и старался ее обидеть и сделать ей больно. И делал.

Терпение Веры Петровны кончалось, к тому же поджимало время: не опоздать бы, в самом деле, на работу.

Валерик выдергивался из кровати, получал пару хлестких шлепков по мягкому месту, насильно, через его сопротивления, умывался и одевался. Потом с ревом и досадой матери, доходящей до озлобления на себя, на сына и на судьбу, доставлялся к ступенькам крыльца детского садика. Там передавался то ли воспитательнице, то ли нянечке — это, смотря, кто выходил принимать детей — и вскоре успокаивался. Точнее, прекращал плакать. Зато начинал шкодить. То у девочек бантики, завязанные заботливыми руками мам, развяжет, то игрушку отнимет. И не потому, что ему игрушки не досталось, а просто так, по праву более сильного. Или хуже воспитанного… То с мальчишками подерется… Впрочем, в таких случаях не всегда победа оказывалась на стороне Валерика. Довольно часто и он бывал бит. Но в таких случаях не плакал, не жаловался, как другие, а замыкался в себе, забившись в дальний угол помещения группы. Затаивался и обязательно старался отомстить. То шнурки из ботинок вытащит и выбросит, то в сами ботинки во время тихого часа, когда никто не видит, написает. То же самое он проделывал и в отношении воспитательниц или нянечек, если те его пытались приструнить, пожурить, отчитать, усовестить.

А Верка — теперь она опять из Веры Петровны стала просто Веркой — с каким-то ожесточением подметала тротуары, сгребала в кучу опавшие с деревьев листья и прочий мусор.

2

Прошло несколько лет. Бекетов Валера учился в седьмом классе сорок третьей средней городской школы имени Аркадия Гайдара. Одной из лучших школ не только в Промышленном районе, но и во всем городе Курске. Однако, определение учился, это было бы слишком громко сказано. Скорее, он отсиживал, отбывал время, отирал пороги и коридоры школы. И мешал учебному процессу…

Бедные преподаватели что только не делали, пытаясь посеять в головке Валерика доброе, вечное, разумное. И в угол ставили, и оставляли после уроков, понапрасну тратя личное время, в ущерб для собственных детей. И домой к нему ходили, чтобы побеседовать с мамой, которая к тому времени уже утеряла всякий родительский контроль и авторитет над сыном, если, вообще, когда-либо такой имела… И на учет в детскую комнату милиции поставили… Все было бесполезно. Как Валера после четвертого класса не хотел учиться, так и не учился, как нарушал школьную дисциплину, так и продолжал нарушать.

А исключить его из школы не позволяла школьная система всеобщего образования, не признававшая ни исключений, ни оставлений на второй год. Да и что могли дать эти оставления, когда человек не желал учиться, не желал подчиняться школьной дисциплине.

— Как-нибудь до восьмого выпускного класса дотянем, — отмахивался всякий раз директор школы от сетований учителей. — Не портить же нам показатели из-за одного паршивца…

Показатели преподаватели не портили, но Валера портил кровь всем.

До пятого класса Бекетов Валера учился, куда ни шло. И успеваемость имел удовлетворительную, так как от природы был смышленый и сметливый, и озорничал терпимо: подумаешь, одноклассницу за косу дернет или учительнице на переменке на стул канцелярскую кнопку подложит! Не умерли же они на самом деле от этого!

А с пятого класса учебу вообще бросил. Зато шалить начал уже совсем по-взрослому. То что-нибудь сопрет у одноклассников из ранца или у незадачливой учительницы, ненароком принесшей дамскую сумочку в класс; то кому-нибудь нос расквасит; то урок на радость остальному классу сорвет.

Но додержали Валеру до седьмого класса, моля Бога, хоть все были атеистами, чтобы он в школу приходил как можно реже.

Школьную премудрость постигать Валера Бекетов, теперь уже имевший кличку-прозвище Бекет (производное от фамилии), перестал, художественную литературу не читал, даже в кино ходил редко, несмотря на то, что клуб строителей «Монолит», в котором ежедневно крутили по несколько сеансов как детские так и взрослые фильмы, был рядом. В трех минутах ходьбы от его дома. На углу улиц Обоянской и Дружбы. Зато стал учиться другим наукам: где бы деньжат раздобыть да винца и сигарет купить, где бы что стащить да сбыть хоть за малые копейки…

Сначала начал воровать у матери дома. Та, обнаружив в первый раз пропажу небольших денег, отругала. Но Валерик и бровью не повел, прошептав негромко, скорее для себя, чем для матери: «Заткнись, дура!»

Когда же Вера Петровна, уже довольно-таки солидная и располневшая дама, давно утратившая прежнюю стройность и грациозность на поприще грубого мужского труда и неумеренности в пище, при вторичном обнаружении пропажи денег и единственного золотого перстенька, попыталась отхлестать сыночка ремнем, то тот не только громогласно крикнул, что она дура, но и избил ее с жестокостью отупевшего от чужой боли садиста. Наносил удары кулаками и ногами не только по телу, но и по лицу. Отчего она около недели на работу не выходила, сославшись на плохое самочувствие, а на самом деле, зализывала, как собака, телесные и душевные раны. И чтобы процесс выздоровления шел быстрее, ускоряла его водкой.

Нужно сказать, что Вера Петровна, помня свое сиротство, старалась сына оградить от этого чувства. Замуж она так и не вышла, боясь привести в семью злого отчима, который станет обижать сына. Встречалась с мужчинами очень редко, чтобы бабы во дворе не судачили и не славили ее. С большими предосторожностями и не у себя дома, а где-нибудь на нейтральной стороне. Больше со слесарями ЖКО, всегда поддатыми и охочими до любой юбки, реже с трактористом Ванечкой, женатым и имевшим двух детей и проживавшим в двухэтажном доме по улице Дружбы. Любой каприз ребенка старалась удовлетворить. Не научился тот путем ходить, как купила ему деревянного коня-качалку, потом трехколесный велосипед. Игрушки — Валерику, сладости — Валерику. По первой же просьбе. О себе не думала. Валера рос и его «хочу» становилось законом. А если требования ребенка не были по какой-то причине удовлетворены, то тут же начинался рев, крик, истерика. Терпела. Сносила. И вставала грудью и горлом на защиту родимого чада, если соседи пытались порой урезонить малолетнего хулиганишку и драчуна, не в меру расшалившегося и шпынявшего своих ровесников не только в своем дворе, но и в соседних.

Вот и рос Валера своенравным и себялюбивым мальчиком. Мстительным и вороватым. Испробовав свои воровские способности на родной матери и одноклассниках, уверовав в безнаказанность, стал «чистить» карманы у пьяненьких мужичков возле пивнушки «Голубой Дунай». Несколько раз был изобличен в мародерстве и крепко бит. Однако воровской опыт накапливался.

Так что жалостливая, но не очень умная женщина своими руками из сына делала по меткому выражению Владимира Маяковского свина. И свела его судьба с такими же родственными душами, отбивающимися или уже отбившимися от общего стада. И не только с такими, но уже и более взрослыми, более «опытными», уже успевшими баланды лагерной похлебать. И пошел он по стопам родной маменьки в ее молодые годы. Стал баловаться винчишком, не брезговал и общедоступными девицами, открывшими и себе и ему, что он уже не мальчик, а мужчина. К тому же, к четырнадцати годам парень, не обремененный трудом и заботами, избалованный и откормленный мамой, вымахал — будь здоров, и вполне мог сойти за совершеннолетнего.

Яблоко-то от яблони не далеко падает!

В седьмом классе, в четырнадцать лет, в один из осенних вечеров Бекетов Валера, которого уже больше знали в округе по кличке Бекет, в компании двух совершеннолетних балбесов, одурманенные сорокоградусной и озабоченные вопросом, где бы еще достать денег, чтобы еще купить сорокоградусной, на плохо освещенном перекрестке улиц Народной и Краснополянской напали на работягу, возвращавшегося после трудовой смены домой. Избили его, сорвали с руки часы «Победа» и выгребли из карманов мелочь на сумму около трех рублей. В тот же вечер похищенные часы «загнали» тайному скупщику ворованного Решетникову Захарию Ивановичу, известному в своих кругах как Сито или Решето и проживавшему в частном домике на улице Монтажников.

«Сито мелко сеет, варить деньги умеет!» — поговаривали завистники. Правда, за глаза. В глаза не каждый бы осмелился. И не потому, что Сито был очень здоров и силен. Наоборот, он был низкоросл, лысоват и крив на один глаз. Узок в плечах и, по-бабьи, широкозад. Рыхл телом и душой. Но за ним стояли дружки по зоне, которых он время от времени прикармливал, ссужая деньгами или самогоном, хотя сам давно отошел от всех воровских дел и даже где-то работал то ли мастером, то ли прорабом на стройке. К тому же в другой раз он мог и не взять ни «котлы» — часы, ни «рыжевье» — золотишко. Это бы и ничего, если бы деньги не требовались позарез, сию минуту! А, как правило, деньги всегда требовались в самый неподходящий и экстраординарный момент. Поэтому его и Ситом редко кто называл, все больше Захарием Ивановичем величали.

Сито оценил часы в пятерку.

— Из уважения к вам беру… Себе-то в убыток… Кому они нужны, эти часы. Смотрите, и корпус потерт, и стекло поцарапано. Да их и за три рубля никто не купит!» — говорил-мурлыкал он, суя часы то одному, то другому гопстопнику под нос. И тут же пятерку отоварил двумя бутылками самогона.

— Больше пока нет. В другой раз… — вязал словесную паутину он скороговоркой, демонстративно позевывая.

А его единственный глаз плутовато следил за реакцией ночных клиентов: понимают ли надувательство. Бутылка самогона стоила рубль, а им, несмотря на оценку часов в пять рублей, большего не «светит». Но те, хоть и понимали всю «несправедливость», однако стерпели. Куда им было «катить бочку» против старого Сита!

Домой Бекет вернулся под утро, пьяным, и тут же был взят за шиворот молодым участковым милиционером Петрищевым Валентином, поднятым ночью по «тревоге» и находившимся в засаде в квартире несовершеннолетнего грабителя.

Примерно также и в то же время в своих квартирах были задержаны и его друзья-подельщики. Потерпевший Игнатьев Семен Матвеевич оказался человеком не робкого десятка, при нападении грабителей не растерялся и запомнил как их внешность, так и клички, которые те употребляли то ли из-за хулиганской бравады, смотри, мол, мы ничего не боимся, то ли просто по глупости и неопытности.

В отделе милиции особо не запирался, даже бравировал содеянным, однако назвать подельщиков наотрез отказался. Не назвал он и Сито. Уже срабатывал и давал первые плоды воровской ликбез, полученный во время «задушевных» бесед со старыми зэками в подвалах и притонах за стаканом вина и под нехитрый перебор гитары и хрипловатое исполнение «Мурки».

Потом было следствие и суд. Совершеннолетние друзья его загремели по части второй статьи 145 УК РСФСР, за квалифицированный грабеж, совершенный по предварительному сговору группой лиц, соединенный с насилием, не опасным для жизни и здоровья потерпевшего, в пристяжку со статьей 210 за вовлечение несовершеннолетнего в преступную деятельность, сроком по пять лет каждому в места не столь отдаленные. Суд в то время был скор и суров.

А Бекету, как несовершеннолетнему, ранее не судимому, повезло. Подсуетился адвокат, простила прежние обиды школа в лице своего представителя. И сам подсудимый, лицемеря и лукавствуя, пустил слезу раскаяния.

Почему лицемеря и лукавствуя? Да потому, что во время предварительного следствия никакого раскаяния с его стороны не было. Наоборот, была полнейшая бравада своим «подвигом». Вот, мол, я какой бесстрашный, и вас, ментов, совсем не боюсь!

И во время суда он, конечно же, не раскаялся и не собирался раскаиваться, но воспользовался подсказкой своего защитника и лицемерил, делая вид, что осознал всю неправомерность своего деяния и в том искренне кается.

В соответствии со статьей 46-1 УК РСФСР Бекет был осужден к трем годам лишения свободы, но с отсрочкой исполнения приговора на два года. Что вполне соответствовало сложившейся в те годы судебной практике по уголовным делам в отношении несовершеннолетних. Государство давало шанс молодому гражданину, возможно, случайно оступившемуся, исправиться, не лишая его свободы. И многие исправлялись. Только не Бекет!

Бекетов Валера встал на свою стезю. И теперь никакие силы не могли его свернуть с выбранной им дороги.

Взрослее физиологически, он взрослел и в плане воровского опыта. Научился лицемерить и затаиваться, хамить и тут же вилять хвостом, если чувствовал, что его не берет, стал изощренней и изворотливей.

В школе искренне обрадовались, когда, закрыв глаза, дотащили Бекетова Валеру до выпускного восьмого класса и, выставив ему «трояки» по всем предметам, спровадили на все четыре стороны, облегченно вздохнув.

Оставшись без последнего контроля со стороны общества, в какой-то мере сдерживающего, Бекет полностью окунулся в разгульную жизнь: пил, гулял, играл в карты, дрался. Совершал набеги на пэтэушников из шестого профессионального училища, расположенного на улице Народной в трехэтажном старинном особнячке, отбирая у них под угрозой ножа и побоев, последние копейки, данные родителями. И его прозвище стало на слуху. И не только у его ровесников, но и у людей постарше.

— Молодец! Наш парень, — хвалил его старый урка Хлыст, проживавший в доме на Народной, где располагался магазин «Продукты», знакомя со своими друзьями по зоне. — Достойная смена подрастает.

Бекет млел от похвалы и совершал очередное «геройство».

— Сын, остепенись, — умоляла Вера Петровна, — добром это не кончится. Сядешь в тюрьму!

— А может, я и хочу сесть! — бил он словами мать под самое сердце.

— Валера, опомнись. Можно ли так даже подумать, не то, что сказать?!.

— Да щла бы ты!..

Мать, заплакав от собственного бессилия, уходила из квартиры и бесцельно таскалась по ночным улицам поселка, так как обычно такие разговоры происходили или ночью или же поздно вечером. Днем Валерика дома было не застать.

Слова матери вскоре сбылись. Да как им было не сбыться? Недаром народная молва гласит: «Сколько веревочке не виться, кончик всегда найдется!»

Пришел конец и похождениям Бекета.

Безнаказанность привела к тому, что Бекет решил напасть на милиционера с целью завладения его оружием. Финский нож, или, проще говоря, финка, мало уже прельщала распоясавшегося подростка. Ему хотелось иметь настоящее оружие.

— Финка — это что? Это пустяк, — откровенничал на очередном сборище местной шолупени Бекет. — Вот бы «пушку» заиметь… тогда бы и было дело… А финку каждый дурак может смастерить.

— Да где ее возьмешь, «пушку» эту… — сокрушался друг Бекета Чаплыгин Шурик по прозвищу Чапа.

Чапа проживал на Втором Краснополянском переулке, как и еще один их общий друг Бирюков Слава, получивший от друзей кликуху Беркут. Беркут одно время соперничал с Бекетом в верховенстве на поселке резщинщиков. Поэтому Бекет и Беркут люто ненавидели друг друга. Впрочем, вскоре этому соперничеству положил конец Хлыст, заявив им, чтобы они стояли друг за друга горой против остальных фраеров. Открытого противостояния не стало, но и дружбы сердечной между ними не наступило. Каждый мнил быть первым среди «братвы».

— Не купишь же ее как картошку в магазине. И у Сита не возьмешь. Не связывается одноглазый циклоп с оружием. Хочет чистеньким подохнуть!

— Разве что у твоего дяди, проклятого опера, временно позаимствовать. Ха-ха-ха! — смеялся Беркут, подкалывая Чапу, а заодно и своего друга-соперника Бекета.

— Да какой он мне дядя, — злился Чапа, — так, однофамилец. И лупит меня ничуть не меньше вашего, если, вообще, не больше. Вон, на прошлой недели, опять уши обрывал! До сих пор болят. И самое главное: ни за что, ни про что! Просто на глаза ему попался.

Дело в том, что в то время в Промышленном РОВД в должности оперуполномоченного отделения уголовного розыска работал однофамилец Чапы Чаплыгин Геннадий Иванович. Он-то, по долгу службы, не раз и не два доставлял в отдел и Беркута, и Бекета, и Чапу, и еще не один десяток таких шалопаев, и учил их там уму-разуму. Когда словом, а когда и крепкой затрещиной.

Оперуполномоченный Чаплыгин был молод, силен, шустр, а потому и скор на расправу. И затрещин он «отвешивал» больше, чем слов, считая трату слов пустой тратой времени и нервов. Поэтому Чаплыгин Гена был чуть ли не личным врагом Бекета и его компании.

— Вот ты и позаимствуй. Временно. А мне нужна постоянно. Сечешь! — наливался злостью Бекет, будучи на год старше Беркута, а потому-то и считавший себя главным в их компании. — И я её добуду…

Однажды Бекет поделился своей проблемой с Хлыстом.

— А что, — заявил Хлыст, сверкая искусственным золотом зубов, — твои друзья правы. Отберите ствол у мента! Вот то-то будет дело! Не то, что на Парковую прогремишь, — на весь Курск. Только надо действовать умело. Чужими руками желательно. Дураков всегда можно найти. Вот и пользуйся людской дуростью. А фраера подставить — сам бог велел. На то он и фраер, чтобы быть подставленным на правеж. Наш ли, ментовской ли — без разницы. Сечешь?

— Секу.

— Вот и секи. А обо мне попусту не базарь. А то… Я и без «волыны» горло порву!

Глаза старого урки смотрели холодно и жестко, а в голосе, всегда таком тихом и елейном, звучала нескрываемая угроза.

— Впрочем, — опять мягко и с подковыркой продолжил он, — у тебя кишка тонка на такое! Ишь ты, «волыну» захотел…

— Это мы еще посмотрим, у кого кишка тонка… — огрызнулся Бекет.

3

…Прошло несколько дней.

И однажды поздним летним вечером в районе третьей поликлиники на оперуполномоченного Чаплыгина, когда тот обычным путем возвращался со службы домой, напала группа подростков, подогреваемая алкоголем и провокационными криками Бекета: «Бей мента!»

Всегда ярко светившие фонари ночного освещения в этот раз почему-то были слепы. И темнота скрывала лица нападавших.

«Специально, сволочи, лампочки поразбивали, чтобы не смог кого-нибудь опознать, — подумал оперативник, с профессиональной точки зрения оценивая возникшую ситуацию. — Заранее подсуетились. И народ, по-видимому, отпугнули от этого мета, чтобы не мешался. Ни одного прохожего не видать…»

Опер попытался прикрикнуть на подростков, представляясь сотрудником милиции, называя свою должность и фамилию, призывая их к порядку. Но те даже не реагировали. И старший лейтенант милиции понял, что дело назревает нешуточное и словами ребят не остановить. Он отпрыгнул к забору, огораживающему больничный садик, чтобы обезопасить в какой-то мере себя с тыла. Но подростки, а их было не менее семи человек, напирали, нанося удары кулаками и ногами. У некоторых уже появились металлические прутья. По-видимому, кем-то заранее приготовленные и принесенные к заранее изученному маршруту движения опера с работы домой.

Как не уворачивался опер, как не защищался, блокируя удары руками, но пропустил несколько по лицу. Изо рта и носа потекла кровь, затрудняя дыхание.

Отбиваясь левой рукой и ногами от сатанеющих от запаха крови подростков, Чаплыгин правой рукой сумел достать из кожаной кобуры свой «ПМ», в этот раз не оставленный в служебном сейфе или в оружейной, а взятый домой, что было большой редкостью.

— Прекратите или буду стрелять! — взмахнул пистолетом опер, сплевывая сгустки набившейся в рот крови. — Буду стрелять!

И выстрелил в воздух.

Звук выстрела подействовал отрезвляюще. Сыпавшиеся со всех сторон удары на какое-то мгновение прекратились.

— Не бойтесь! — раздался голос Бекета. — Мент только пугает, так как у него не боевой пистолет, а всего лишь стартовый. Да и из боевого, будь он у него, мент не стрельнет… Ему это запрещено. Не имеет права. Навались дружней. Отнимай пукалку, — науськивал своих друзей Бекет.

Это он скрупулезно изо дня в день на протяжении целой недели изучал маршрут движения оперативника. Это он заранее на свалках насобирал отрезков металлических труб и прутов и снес их к забору больничного сада, к месту предполагаемого нападения. Это он, когда подростки, в обычной жизни довольно-таки спокойные мальчишки из благополучных семейств, подпоенные им вином и водкой и подбитые на нападение на сотрудника милиции, осмелились и напали, под шумок заварушки тихонько «всучил» им металлические прутья. Чтобы не только как можно сильней наносить удары, но и «повязать» их кровью, так как решил, воспользовавшись суматохой, «пришить» опера. И уже не раз хватался за рукоять финки, поджидая благоприятный момент, когда опера, наконец-то, собьют с ног и навалятся гурьбой, чтобы в этой неразберихе и кутерьме всадить нож по самую рукоять в живот ненавистного опера, чтобы дольше мучался. А потом, если повезет, незаметно подбросить окровавленный клинок в карман куртки сынка заместителя директора завода РТИ Михеева Павлика, чтобы впоследствии шантажировать того и «сосать» из него деньги.

Уроки старого вора даром не прошли. Семена зла упали на благодатную почву.

Бекет твердо решил: опера оставлять в живых никак нельзя. Во-первых, повязанные кровью фраера-подростки будут молчать, как могила, опасаясь наказания. Во-вторых, сотрудникам милиции не у кого будет спрашивать о нападавших на опера. Мертвые, как известно, молчат. Вот и мертвый опер никому не расскажет, кто и как напал на него.

Приободренные криками Бекета подростки, матерясь, чтобы матерщиной заглушить свой страх, который нет-нет да подкатывал то к сердечку, то к затылку чем-то липким и холодным, снова набросились на опера, размахивая металлическими прутьями. И кто-то уже ухватился своими потными руками за руку опера, в которой находился пистолет, пытаясь ее вывернуть и завладеть оружием. Другие, зверея от собственного крика и синдрома волчьей стаи, наносили удары по телу опера, стараясь попасть по голове.

— А-а-а! — дико заорал опер, выплевывая сгустки горячей, с соленым привкусом, крови. — А-а-а!

В этом утробном крике не было больше призыва к закону и порядку, не было и боли отчаяния. То был зов далекого-далекого предка, охотника и воина, идущего на сильного и коварного врага.

Он рванулся изо всех сил. Нападавших не раскидал, но руку с пистолетом освободил.

И вслед за этим утробным «А-а-а!», перекрывшим на какое-то мгновение все остальные крики, загремели раз за разом выстрелы.

Беззвучно или же со стонами стали падать одни. Заверещав, как испуганные зайцы, поползли в разные стороны другие. А выстрелы звучали и звучали, пока затвор пистолета не застыл в заднем стопорящем положении. Но и после этого палец опера жал и жал на спусковой крючок.

Двое из нападавших были убиты на месте, трое ранены, один из которых скончался в больнице, куда был доставлен лишь утром, так как всю ночь провалялся под больничным забором и был обнаружен лишь оперативной группой во время осмотра места происшествия. Бекет же отделался только испугом, да испачканными его же собственным дерьмом штанами. Ни одна пуля не тронула его. Все досталось его легковерным и глуповатым друзьям. Финку он сбросил, правда, не в карман Михеева Паши, как планировал, а просто во дворе дома 14 по улице Парковой, через который улепетывал с места преступления.

Раненые, но оставшиеся в живых подонки сразу же «колонулись» — своя-то рубашка ближе к телу — и среди числа других участников нападения назвали и Бекета.

Он был вскорости задержан и арестован. И к прежним трем годам, так как не выполнил испытательного срока отсрочки исполнения старого приговора, ему светило еще не менее пяти лет по новому приговору суда.

Следователи областной прокуратуры, расследовавшие это громкое дело, не усмотрели в действиях обвиняемых состава преступления, предусмотренного статьей 191 со значком 2, то есть посягательство на жизнь работника милиции, санкции которой предполагали не только лишение свободы на срок от пяти до пятнадцати лет, но и смертную казнь, а нашли только состав преступления, предусмотренный частью третьей статьи 206 УК РСФСР, где санкции наказания были значительно скромнее. Всего от трех и до семи лет лишения свободы. Что повлияло на принятие такой квалификации состава преступления, неизвестно, хотя обычной практикой подстраховки предварительного следствия было завышение объема обвинения. Суд, мол, с большего на меньшее всегда перейдет. В противном случае дело можно получить на «дос», что на жаргоне следователей означало возвращение судом уголовного дела на дополнительное расследование. А это — брак в работе, и следователей за это по головке не гладят. А «гладят» выговорами или неполным служебным соответствием.

Возможно, на следователя оказывалось давление со стороны родителей оставшихся в живых молодых подонков; как-никак, а некоторые из них, например, Михеев, занимали видное общественное положение и были известными людьми в городе, имевшими прямой выход и на партийное, и на исполнительное руководство области.

Возможно, повлияло и количество трупов, оставленных опером во время защиты собственной жизни. Возможно… Но было так, как было… Впрочем, суд согласился с квалификацией состава преступления, вмененного предварительным следствием, и не возвратил дело для проведения дополнительного расследования.

К чести работников прокуратуры, действия Чаплыгина были признаны законными и правомерными. И уголовное преследование в отношении его было прекращено сразу же, что вызывало скрытое негодование родителей застреленных подонков.

В результате сложений и поглащений сроков наказаний все еще несовершеннолетний Бекет получил всего четыре года лишения свободы и отбыл в Локнинскую ВТК Суджанского района Курской области. Откуда возвратился через три года по УДО, то есть в связи с условно-досрочным освобождением. И уже совершеннолетним.

Находясь в ВТК, Бекет придерживался прежней тактики: любую пакость старался сделать исподтишка и чужими руками. С администрацией не ссорился, но и не заигрывал; физически слабых осужденных подчинял себе силой, а тех, кто был сильнее его, хитростью. На путь исправления вставать не собирался, но умел пустить пыль в глаза. В том числе и собственной матери, посылая время от времени длинные жалостливые письма с клятвенными заверениями в сыновней любви и будущей помощи. Впрочем, редкий зэк не «заливает» то же самое. Так что в этом он от других и не отличался.

И Бекетова Вера Петровна, позабыв напрочь прежние побои и обиды, ждала сыночка. Считая дни и часы до его освобождения.

Но ни одна она его ждала. Готовились к встрече с ним и сотрудники Промышленного РОВД. Участковые и опера. Милиционеры не прощали тем, кто поднимал на них руку. Давно не работал на этой зоне оперуполномоченный Чаплыгин Геннадий, переведенный руководством УВД из отделения уголовного розыска райотдела на оперативную работу во вторую спецкомендатуру. Сменилось несколько участковых, обслуживающих данный участок. Но всякий раз новым сотрудникам рассказывали о случае с Чаплыгиным и напоминали, чтобы ждали прибытия в родные пенаты Бекета, и чтобы у того земля под ногами горела. Даже, если он будет вести себя тише воды и ниже травы. Чего, впрочем, ожидать не стоит. Не тот это человек.

Милицейская солидарность сыграла роль, и Бекет, не пробыв на свободе и полгода, загремел на зону по статье 198–2 УК РСФСР за злостное нарушение правил административного надзора. Административный надзор ему оперативно, в течение двух месяцев, «организовали» участковые инспектора, обслуживающие поселок РТИ. Причем на вполне законных и неопровержимых основаниях. То за административное нарушение паспортного режима: не своевременно оформил прописку по месту жительства; то за появление в общественном месте в пьяном виде, оскорбляющем человеческое достоинство, то за скандал, учиненный с матерью. Это он в письмах писал, что «люблю», а на деле только и слышалось, что «убью».

Когда Бекету в отделе милиции объявили, что он взят под гласный административный надзор за систематическое нарушение общественного порядка и злостное нежелание встать на путь исправления, он возмутился и нахамил инспектору профилактики старшему лейтенанту милиции Уткину Виктору Ивановичу — и загремел на семь суток за мелкое хулиганство.

Выйдя из спецприемника для лиц административно арестованных, попытался обжаловать взятие под надзор прокурору района, тому самому, который и санкционировал установление административного надзора.

Тот уделил время и выслушал Бекета. Но, будучи хорошо проинформированным о личности ранее судимого Бекетова Валерия Ивановича и о его преступной деятельности, лишь попросил Бекета поближе подойти, и, когда Бекет, склонился над прокурорским столом, произнес не очень громко, зато отчетливо: «Таких, как ты, поднявших руку на милиционера, убивать мало! Так что иди и радуйся, что еще жив и на свободе».

Прокурор был мужик старой закалки, повоевавший на фронтах Великой Отечественной, не раз молодым лейтенантом водивший роту в штыковые атаки, не раз заглядывавший смерти в лицо и хоронивший своих боевых товарищей не только на родной земле, но и в полях половины Европы. Потом, после демобилизации, поработал несколько лет опером в Воронеже и опять ежедневно видавший и кровь, и гной, и боль, и смерть боевых товарищей. Много всякого отребья, в том числе и разношерстных банд, шаталось по воронежской земле в послевоенные годы. Работал и заочно учился. А после окончания Воронежского юридического института, где учился заочно, трудился на прокурорском поприще, пройдя стадии следственной работы, помощника и заместителя районного прокурора. И опять все та же кровь, все тот же гной, все те же исковерканные судьбы. И потому всеми фибрами своей души он ненавидел преступность и преступников.

За нарушение правил административного надзора Бекет получил небольшой срок. Всего год. Но значительную часть этого срока он провел в карцере и шизо. Администрация ИТК нападавших на сотрудников милиции также не жаловала и делала все возможное, чтобы жизнь у таких подонков медом не казалась. Даже на зоне, даже в тюрьме.

Бекет бесился от собственного бессилия, бился головой об стены, вскрывал себе вены, даже зубами перегрызал их, но сделать с системой ничего не мог. Его подлечивали и снова бросали гнить в карцер или шизо. Чтобы знал, как нападать на сотрудников милиции!

Из ИТК он вышел с тремя непогашенными судимостями и административным надзором, установленным в колонии. И с ясным осознанием того, что на свободе ему болтаться долго не придется: милиция не даст. Надо было или действительно вставать на путь исправления: трудоустроиться, прекратить пьяные загулы, соблюдать ограничения надзора, или сменить место жительства и забиться в какие-нибудь дебри, где бы его не слышали и не видели. Но этого он делать как раз и не желал.

Однако всеми правдами и неправдами в этот раз пробыл он на свободе около года. Зато и «раскрутился» по полной программе. И хулиганство, и грабеж, и кража, и злостное уклонение от надзора. На целую пятилетку!

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

— Михаил Иванович, — входя в кабинет участковых с ворохом бумаг, произнес с сарказмом Паромов, — радуйся, Бекетов Валерий Иванович освобождается. С целым букетом судимостей с половиной статей УК. К маме, на Краснополянскую, тридцать девять… Вот уведомление из колонии… Пермяки заботятся, чтобы их подопечного встретили, прописали и трудоустроили. И не только он один, а еще десяток ему подобных… — потряс он пачкой уведомлений. — И все на твой участок. В общежития строителей на Обоянскую, двадцать и Дружбы, тринадцать. Так что, радуйся, идет большое пополнение…

Астахов оторвал взгляд от постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, которое старательно печатал на пишущей машинке двумя пальцами.

— Это не тот ли самый Бекет, что на Чаплыгина Генку нападал?

— Не знаю. Что-то слышал об этом деле, но точно не знаю. Я еще не работал… — Паромов посмотрел листок уведомления, где указывалась дата последнего осуждения Бекетова, — когда он и в последний раз сел. Скорее всего, он. И что-то радости в твоих глазах не вижу, — пошутил старший участковый.

И положил на свободную часть стола уведомления, в которых администрация колоний сообщала об освобождении того или иного заключенного и о возможности его проживания по выбранному им адресу. Кроме вопроса проживания освобождающихся зэков, сотрудникам милиции, считай, участковым, предлагалось изучить вопрос и их трудоустройства. И не просто изучить, а дать положительный ответ, дающий гарантии, что рабочее место бывшему зэку зарезервировано.

Государственные мужи проявляли заботу о своих заблудших и оступившихся согражданах. С одной стороны всякий осужденный и находящийся в местах лишения свободы автоматически лишался прежней жилплощади и выписывался оттуда сотрудниками паспортного аппарата, с другой стороны, когда он освобождался, то должен был где-то жить и трудиться. Вот и слались уведомления в адрес начальников отделов милиции, а те их отписывали на исполнение участковым. Кому же еще отписывать?

Следует отметить, что такие уведомления шли строго пунктуально: за год до освобождения, за полгода, за месяц. И не было в системе МВД СССР более точной и бюрократически выверенной и отлаженной машины, как система исправительно-трудовых учреждений.

Участковые пытались бороться с наплывом судимых на их участки. Брали письменные объяснения от комендантов общежитий о том, что общежития не резиновые и нет лишних койко-мест. Приобщали к этим объяснениям письменные ходатайства Совета общественности поселка о том, что концентрация лиц, освободившихся из мест заключения, на поселке резинщиков уже превышает разумные пределы и потому новый приток такого контингента нежелателен. Подготавливали для подписи руководства отдела милиции отрицательный ответ и отсылали его инициатору запросов. Но это никакого действия не имело. Все было бес толку. Лица, отбывшие наказание, как прибывали в общежития, так и прибывали. С уведомлениями или без таковых. И общежития потихоньку превращались в маленькие филиалы колоний или спецкомендатур. С той лишь разницей, что колонии и спецкомендатуры охранялись целыми подразделениями специально подготовленных сотрудников, а в общежитии вся эта работа и забота ложилась на плечи коменданта, воспитателя и вахтеров. В основном, женщин. И на плечи участковых инспекторов милиции, несших персональную ответственность за состояние правопорядка на вверенных им участках.

Зато руководство колоний время от времени в средствах массовой информации, в том числе и по телевидению, информировало правительство и общественность, как они отслеживают судьбу каждого своего подопечного, даже и после его освобождения. Какая чуткость!

— Где блеск в глазах, где служебное рвение? — повторил Паромов с прежним сарказмом, обращаясь к участковому. — Что-то не видать…

— Если это он, — не принял шутку Астахов, — то дерьмо порядочное.

И стал раскладывать пасьянс из полученных уведомлений.

— Милицию всем своим существом ненавидит. Я от старых сотрудников слышал… — бегло просматривая тексты уведомлений, продолжал он. — Но ничего, мы ему «теплый» прием организуем… Впрочем, черт с ним. Что мы еще имеем? — задал он сам себе вопрос. — Ба! Еще один знакомый… — тут же ответил на него. И пояснил: — Клинышев Игорюха освобождается, по прозвищу Клин. Старший… На Дружбу, тринадцать «А». Младший-то, Серега, только что сел. Так сказать, идет вполне объективный процесс сменяемости. Или взаимозаменяемости… Короче, идет ротация дерьма.

— В соответствии с законом Михайло Васильевича Ломоносова, что в природе ничто никуда не пропадает и ничто ниоткуда не возникает… — в тон Астахову ответил Паромов.

Впрочем, шутки получились невеселыми.

— Знаешь, — продолжил Астахов, — а я с нашим великим ученым не соглашусь. Что-то людского дерьма становится все больше и больше. Значит, откуда-то оно возникает и почему-то никуда не убывает.

Старший участковый промолчал, внутренне соглашаясь с Астаховым. Количество лиц, враждующих с законом, почему-то продолжало расти. И списать это на пережитки капитализма, как не раз делалось раньше, было невозможно.

— Смотри, в общежитие на Обоянскую желают, — продолжил участковый, сделав ударение на слове «желают», — прибыть и поселиться еще пяток человек. В том числе и какой-то Василий Сергеевич Сухозадов, уроженец Конышевского района. Твой землячок. Случайно не знаешь такого?

— Этого нет. Там других хватает. И землячков и не землячков…

— Нет. А жаль…

— Это почему? — спросил старший участковый, беря за спинку стул и подтаскивая его ближе к себе, чтобы сесть. До этого момента он беседовал с Астаховым стоя.

— Да фамилия смахивает на фамилию знаменитого бандита Левы Задова. Помнишь, из кинофильма «Хождение по мукам» по роману Алексея Толстого: «Я — Лева Задов, мне грубить не надо!» — по памяти процитировал участковый знаменитый эпизод. — Впрочем, тот был просто Задов, а этот, вообще, Сухозадов. Вася Сухозадов! Не хрен собачий, а Вася Сухозадов! — засмеялся Астахов. Но тут же посерьезнел. — Ну и кадр! У него и двести шестая имеется на личном боевом счету, и сто восьмая, и на руку не очень чист… — откровенно ерничал участковый. — Такая радость, что хоть бутылку «Столичной» бери и веселись! Не общежитие — спецкомендатура! Да и Дружбы, тринадцать, не отстает… — Имелось в виду общежитие по улице Дружбы. — Раньше хоть там одни женщины проживали. И порядок был. Теперь смешанный контингент — и будет ли там порядок, трудно сказать.

— Ладно, не плачь. Тебе это не идет. Хорошо хоть, что Сухозадов, а не Суходрищев, — усмехнулся Паромов. — И Лева Задов не всегда был бандитом. Он и чекистом в Одесской ЧК поработал, так сказать, на ниве защиты революционного порядка и социалистической законности, пока самого то ли в двадцать седьмом, то ли в тридцать седьмом не расстреляли, как врага народа. До сих пор не могу понять, как бандит мог стать чекистом?!!

— А что тут понимать, — перебил старшего участкового Астахов. — Зря, что ли сами себя уничтожали? Не зря. Не просто так! Вот такие, как Задов, бандиты, и уничтожали порядочных людей.

И Паромов, и Астахов — оба любили на досуге покопаться в политике и истории, а точнее, потолковать на эти темы. И сейчас все шло к очередному спору-диспуту. Но что-то помешало или что-то не сработало, так как опять вернулись к теме судимых лиц, в скором времени освобождающихся из колоний.

— Вот и с Сухозадовым метаморфозы смогут произойти. Смотришь, и он станет бороться с преступностью, — без особого энтузиазма, вроде в шутку, намекнул старший участковый на возможную вербовку еще одного осведомителя в среде жильцов общежития.

— Даром не нужен, — отмахнулся Астахов. — Своих хватает. — И, возвращаясь к прерванной теме разговора, полушутя, полусерьезно: — Я не плачусь вам в жилетку, товарищ старший участковый, я констатирую факты.

— Хоть констатируй, хоть не констатируй, а отвечать на эти уведомления-сообщения надо, — кивнул Паромов на разложенный участковым пасьянс. — Подготавливай отрицательные ответы претендентам на общежития и отсылай…

— Пустая трата времени.

— Знаю.

— Все всё знают, а порядок наводить мне…

Михаил Иванович Астахов любил свою работу, но и любил поворчать при случае. Сейчас такой случай представлялся.

— Вот именно. Опыт-то имеется… да еще какой! — напомнил Паромов о том, как Астахов, став участковым, навел порядок в общежитии строителей по улице Обоянская, 20. — И какой! — повторил он. — Так что, не ворчи.

— Да уж, да уж! — вынужден был усмехнуться и Астахов, вспомнив об обстоятельствах, на которые намекал старший участковый. — Было дело под Полтавой. Не подоспей брат Сидоров с помощью, как бы не пришлось родному руководству отдела марш Шопена заказывать!

— Это ты не того ли Шопена ввиду имеешь, что на Прилужной живет? — сострил Паромов, словно не понимая, о каком Шопене речь идет. — Так он только грабить и умеет. Музыку не сочиняет. Или уже в зоне научился? Способный парень. И младший брат его тоже.

На улице Прилужной проживали братья Шапко, Валерий и Юрий. У Юрия было погоняло Шопен. И он уже был раза три судим. В основном, за грабежи.

— Нет, не того, фальшивого, а того, истинного, Федерико Шопена, сочинителя музыки, в том числе и траурной.

— Не так мрачно, не так мрачно, Михаил Иванович!

— Да я не мрачно, я объективно…

2

Когда Астахов, будучи сержантом милиции, — приказ Министра МВД о присвоении офицерского звания еще не подошел — был назначен на должность участкового инспектора и стал практически знакомиться с участком обслуживания, то наряду с другими предприятиями и учреждениями, расположенными на обслуживаемом им участке, однажды вечером, когда в опорном пункте поселка РТИ уже собрались дружинники и внештатные сотрудники, он, никому ничего не сказав, в форменной одежде, зажав под мышкой папку с бумагами, решил посетить и общежитие по улице Обоянской. Благо, что оно находилось через дорогу от опорного пункта. Это было вполне рядовое событие, не предвещавшее никаких каверз и неожиданностей. Поэтому никого с собой Астахов не взял и пошел один. А зря!

В тот злополучный день у строителей была получка, поэтому многие обитатели общежития были, мягко сказать, навеселе. И сам черт им был не брат. Не то, что участковый.

— Здравствуйте. Я — новый участковый. — Поздоровавшись с вахтером, бабой Валей, женщиной лет шестидесяти пяти, толстой и рыхлой, еле передвигающейся с места на место, а потому, почти безвылазно сидящей в широком промятом кресле за столиком вахтеров, представился Астахов. — Как тут у вас?

— Да пока тихо, милок, — ответила сонно баба Валя, привыкшая за годы дежурства в общаге всех величать милками, независимо от того, мил ли этот человек, хорош ли он, или плох. — Пока бог миловал…

На первом этаже, левое крыло которого занимали не жилые, а подсобные помещения, было тихо. Зато со второго этажа доносились горластые крики молодых мужчин и парней. Впрочем, довольно мирные. Слышалась музыка из двух-трех магнитофонов.

— Комендант на месте? Хотел бы познакомиться.

— Ушла. С час, как ушла…

— Я пройдусь, посмотрю.

— Пройдись, мил человек, пройдись… — не вставая с места, пропела баба Валя. — Приструни на всякий случай кой кого. А то день получки сегодня. Обмывают… — и с подковыркой добавила: — В милиции, чай, не обмывают… Али как?

— Да по всякому, — дипломатично ответил Астахов и стал подниматься по широкому деревянному лестничному маршу с обшарпанными сотнями ног порожками на второй этаж.

Заглянул в одну комнату, в другую. Познакомился с их жильцами. Поговорил о том, о сем. Предупредил о недопушении скандалов. Ничего. Ребята попались простые, работяги. Особенно четверо из второй комнаты. Заверили:

— Не волнуйся, командир, не малые дети. Сами понимаем, что к чему.

Кто-то предложил присесть за стол, на котором в большой сковороде аппетитно румянилась жареная картошка, на фаянсовых тарелках лежали куски белого хлеба и ломтики соленых огурчиков, а также стояла пол-литровая бутылка водки «Андроповки» в окружении нескольких стаканов.

Конечно, водка на столе, это не совсем порядок в общежитии. Но где простым рабочим парням выпить прикажете? Не на улицу же идти. Да и на улице законом запрещено распитие спиртных напитков. Общественное место эта самая улица.

— Спасибо! — отказался Астахов. — Но как-нибудь в другой раз. А вы поаккуратней, пожалуйста, мужики. Без шума и гама.

— Не брезгуй, сержант, — попробовали уговорить ребята. — Мы общежитские… У нас все по-простому… Или тебя дома, в хоромах, разносолы ждут?

— У меня хоромы, как и у вас, — отшутился Астахов, — только семейные. И разносолов нет: моя зарплата раза в два меньше вашей… даже по самым оптимистичным подсчетам.

Астахов не лукавил. Действительно зарплата рядового сотрудника милиции, даже начинающего участкового на тот период времени не превышала ста рублей и была значительно меньше той, что получали квалифицированные рабочие в любой отрасли промышленности.

Строители, особенно экскаваторщики, крановщики, бульдозеристы и другие ведущие специалисты получали от двухсот до трехсот рублей.

— Еще раз спасибо за приглашение. Однако извините, служба… Пойду с другими познакомлюсь, пообщаюсь, а то что-то шумно сегодня у вас…

— Уж и ты нас извини, но кто на кого учился, тот так и получает! — засмеялись обитатели комнаты. И пояснили дружно причину оживления в общежитии: — Зарплата! Вот и шумно.

3

Когда Михаил Иванович вошел в последнюю комнату правого крыла коридора, дверь и дверная коробка которой были сильно измочалены частым выбиванием и редким ремонтом, в комнату, из которой громче всего слышалась музыка и яростней раздавались голоса, то там вокруг стола сидело человек восемь мужиков. Многие были по пояс раздеты и пестрели, точнее, синели разнообразными татуировками. Другие были в майках, но видимая часть груди и руки были также искусно разрисованы всевозможными ножами, проткнутыми сердцами, русалками, крестами и иной всякой зоновской всячиной.

«Весь цвет судимой братии общежития, — отфиксировало тревожно в голове участкового, где-то на уровне подсознания, — эти к столу не пригласят… доброго слова не скажут…»

— Здравствуйте, — поздоровался без лишних эмоций он.

В ответ насупленное молчание.

— Разрешите-ка узнать, это что за свадьба? По какому такому поводу?

Почти никто из тех, кто сидел спиной к двери, не оглянулся на голос Михаила Ивановича. Да и те, что сидели лицом к двери, не очень-то прореагировали.

— Я еще раз спрашиваю, что за гульбище в общежитии? — пришлось повысить голос ему. — Не вежливо молчать, когда участковый спрашивает.

— Это еще что там за собака гавкает? — не поворачивая головы, наконец, отреагировав, зло бросил расписной черноголовый, с всклокоченными волосами, красавец из тех, что были без маек.

По поводу собаки можно было вспомнить один милицейский анекдот о гаишниках. «Пост ГАИ. На нем двое гаишников: молодой, только что начинающий сотрудник, и старый, обкатанный жизнью, службой и опытом служака, прожженный до мозга костей. По дороге движется легковой автомобиль.

— Останови и проверь! — приказывает молодому старый.

Молодой идет к дороге и жезлом останавливает автомобиль. Потом о чем-то говорит недолго с водителем. Автомобиль трогается и мчится по дороге, а молодой сконфуженно возвращается к старшему.

— Вот, — говорит он, показывая трехрублевую купюру, — водитель бросил в лицо и обозвал собакой.

— Он не прав! — отвечает старый, забирая деньги у молодого. — Собака — это я, а ты — только щенок!»

Конечно, анекдот этот можно было вспомнить и посмеяться над ним, но в другое время, не сейчас.

Астахова, привыкшего за время работы и в медицинском вытрезвителе, и в дежурной части отдела, в большей части видеть доставленных нарушителей уже «погасших», утерявших агрессивность, сломленных, последние слова бывшего зэка вывели из себя.

— Свинья поганая, дерьмо вонючее, тут не гавкают, а говорят. И встать, вша карцерная, когда с тобой сотрудник милиции говорит! Кому сказано… Встать, крыса шизоидная!

Умел Михаил Иванович завернуть. Еще как умел. И это часто действовало. Только не в этот раз.

— Это кто пасть открыл? — вскочил со стула недавний зэчара, хватая рукой горлышко бутылки. — Это ты, мент поганый! Да я тебя сейчас, сержант недоделанный, в отбивную превращу, исковеркаю, как бог черепаху! Мне и офицеры — не указ, не то, что ты, паршивый сержант! Да я тебя сапоги твои лизать заставлю, мент поганый!

Ох, лучше бы он этого не говорил. Долго терпел Астахов, и, возможно, еще бы потерпел молодой участковый, если бы не последние слова потерявшего разум от выпитого спиртного зэка, и не его намерение нанести удар бутылкой. Не знал незадолго до этого момента откинувшийся с зоны Хряк, а по паспорту — Свиньин Егор, или просто Жора, что у милиционеров Промышленного РОВД существует не прописанный ни в каких процессуальных и внутриведомственных документах и инструкциях закон: «Если туго, бей! Бей первым! Потом разберемся».

Молнией мелькнул кулак бывшего батальонного разведчика, да прямо в центр тупого потного зэковского лба, чтобы вырубить сразу и наповал, чтобы не только не дать этому негодяю замахнуться бутылкой, но даже охоту кочевряжиться и у остальных отбить. Раз и навсегда!

Хорош был удар! Нечего сказать. Обидчик, как подкошенный, рухнул на хлипенький стол, сметая с него и водку, и закуску, и вместе с его обломками опускаясь на пол. Хорош был удар. Даже папка с бумагами, по-прежнему зажатая под левой мышкой, не смогла помешать ему. Впрочем, того и стоило ожидать.

Хряк «зарылся» в обломках стола, упавших бутылках из-под водки и вина, пустых и начатых, всевозможной закуски. Хряк был вырублен и, по-видимому, надолго.

Но, оправившись от секундной растерянности, матерясь и подбадривая друг друга громкими криками, вскочили «подсвинки», дружки и собутыльники Жоры Хряка, и толпой бросились на Астахова. То ли решили вступиться за поверженного друга, то ли из-за того, что лишились «горючки» и закуски. А, скорее всего, что были во власти алкогольной дури, затмившей им разум. Вот и поперли на сотрудника милиции.

Тот, опытный боец, не раз побывавший во всевозможных переделках, чтобы обезопасить себя с флангов и тыла, отскочил к дверному проему. И занял оборону. И раз за разом ударом кулака правой руки (левая по-прежнему была скована папкой) останавливал вырвавшихся вперед или очень уж рьяных.

Читатель скажет: «Да бросил бы он эту злополучную папку и действовал бы обеими руками. Ведь так сподручней!» И был бы неправ. Документы, даже самые пустяшные, самые, что ни на есть, хлипенькие и захудалые — оставались документами и должны были быть в целости и сохранности при любых обстоятельствах.

«Сам погибай, а документы спасай!» — был второй неписаный закон в милиции.

И Астахов не раз про себя вспомнил недобрым словом свою злополучную папку с бумагами, так осложнившую ему жизнь на данном этапе служения закону. Но не бросал, несмотря на то, что в коридоре, а, значит, с тыла, стала собираться толпа агрессивно настроенных обитателей общежития. И приходилось уже отмахиваться не только от тех, что перли из комнаты, но и от их помощников в коридоре.

«Хреновые дела!» — сигналил участок мозга, отвечающий за безопасность и самосохранение. — «Но не бежать же, не срамиться же перед этой мразью! — взбрыкивало мужское самолюбие и милицейская гордость. — Да и поздно: весь коридор уже забит. Не прорваться. Чуть попячусь — собачьей стаей набросятся сзади. Тогда хана! Забьют насмерть. Это же закон тупой, озверелой толпы. Так что — только стоять. Может, опомнятся».

И он стоял. На одном месте стоял, отбиваясь одной рукой от нападавших спереди и сзади. Иногда пускал в ход ноги, отпуская пинки направо и налево. Как матерый волк в скопище шавок. Но дыхание уже сбивалось, уставала рука, уставало тело…

4

— Там вашего участкового бьют, — ворвался с улицы в опорный пункт с громким криком какой-то молодой парень. Взлохмаченный, перепуганный, тяжело дышащий — видно, только что быстро бежал.

— Где? Кто? — медведем взревел участковый Сидоров Владимир Иванович, выбегая из своего кабинета в зал и сгребая вестника в охапку. — Где?

— У нас, в общежитии, Владимир Иванович, — сказал паренек, словно все должны были знать, в каком общежитии он живет.

— Откуда меня знаешь… по имени-отчеству? — прорычал Сидоров. — И толком говори — в каком общежитии? Их тут много…

— Да на Обоянской, двадцать… — смутился паренек от такого неласкового приема, однако первым делом уточнил общежитие и только потом пояснил, почему знает имя и отчество участкового. — А с вами мы земляки… из одного села… Мать говорила, даже какие-то родственники…

— Все — за мной! — гаркнул, не дослушав земляка и вновь приобретенного родственника Сидоров.

И, не одеваясь, как был в одной рубашке без погон, так и кинулся на выход из опорного… не оглядываясь и не замедляя бег. Знал, что сзади бегут свои.

И действительно, позади него, растянувшись цепочкой, бежали в полном молчании, лишь усиленно сопя, внештатники и дружинники, что находились в опорном пункте. Ладыгин и Плохих, Щетинин и Чернов, Гуков и Дульцев. И еще человек пять дружинников во главе с Подушкиным Владимиром Павловичем.

Как лезвие ножа, на острие которого, на самом кончике, находился Сидоров, уже разогретый коротким бегом, вошли силы порядка в толпу, окружившую Астахова.

— Это кто? Это как? На участкового? — взревел Сидоров, увидев Астахова Михаила Ивановича, тяжело дышащего, краснолицего от прилива крови, еле отбивающегося из последних сил от пьяной толпы. И, как медведь Балу из детского мультфильма про Маугли, стал наносить размашистые, сверху вниз, справа налево или слева направо, удары руками. Без разбору. Всем подряд, Всем, кто попадался под руку. Даже земляку, случайно подвернувшемуся — слишком любопытным оказался, все лез в передние ряды — досталось.

— Володь, я свой! — с обидой и удивлением от такой «благодарности» прокричал земляк.

— Не суйся под горячую руку, — рыкнул Сидоров, не прекращая махать своими «кувалдами», — мне некогда следить, где свой, где чужой! И запомни на будущее: о том, что ты свой надо говорить раньше… а не тогда, когда в ухо получил!

Он тяжело дышал. Форменная рубашка взмокла и прилипла к телу, уже не скрывая рельефа мускулатуры. Словно, вторая кожа. Красив в своем праведном гневе был участковый Сидоров. Ох, красив! И грозен! И объяснял все коротко и доходчиво. И своим, и чужим.

Сидорова узнали сразу. Когда-то, еще до женитьбы, молодым опером он какое-то время проживал в этом же общежитии. Позднее, будучи участковым, не раз и не два заглядывал туда. То судимых проверить, то какой-нибудь мелкий бытовушный скандальчик разобрать. Узнали — и расступились, вжимаясь в стены, чтобы не попасть под его кувалды.

Враждебное кольцо вокруг Астахова лопнуло, и Михаил Иванович смог перевести дух и отдышаться.

Толпа редела, рассасываясь по комнатам. От греха подальше. Даже те, что были только простыми зрителями, и они поспешили уйти в свои комнатушки и прикинуться спящими. Знали: сейчас начнется «разбор полетов». И будет он крут! И дай Бог, чтоб был не только крут, но и справедлив!

Внештатники и дружинники, шедшие в «кильватере» за Сидоровым, оставив Щетинина Ивана Михайловича с парой дружинников на вахте, чтобы никто не смог покинуть общежитие, выхватывали из редеющей толпы пьяных, матерящихся или просто возмущающихся лиц, отводили их в ближайшую комнату и там держали под своей охраной до окончания выяснения всех обстоятельств дела. Не только сопротивление, но и воля к сопротивлению была сломлена, поэтому почти все подчинялись действиям блюстителей порядка почти беспрекословно.

Не понадобилось ни ОМОНа, ни СОБРа, чтобы провести зачистку и навести порядок в общежитии.

Человек двадцать было доставлено в опорный пункт для проведения профилактической и индивидуально-воспитательной работы, в том числе Жора Хряк и все его друзья-собутыльники… Но у милиционеров прошел гнев, а у задержанных — хмель. Поэтому после душевного разговора человек десять по ходатайству Михаила Ивановича было отпущено восвояси, а на остальных составлены административные протоколы за мелкое хулиганство и оказание неповиновения сотруднику милиции. После чего они были отправлены кто в медицинский вытрезвитель на улицу Литовскую, кто в отдел милиции, к Мишке Чудову в «аквариум».

Но перед тем как отправить Хряка, Астахов, оставшись с ним один на один в своем кабинете, посоветовал последнему после отбытия срока административного ареста подыскать себе иное место жительства и забыть не только про общежитие на улице Обоянской, но и про поселок резинщиков в целом.

Забегая немного вперед, следует отметить, что говорил это участковый так убедительно, что Жоры Хряка больше на поселке никто не видел. Ни участковые, ни его друзья-собутыльники. Умел Михаил Иванович убеждать!

И, вообще, после тех бурных событий, в общежитии наступила такая тишина, воцарился такой порядок, что комендант Воронина Ирина Петровна нарадоваться не могла и очень часто звонила в опорный пункт, чтобы высказать вновь и вновь благодарность своему новому участковому. Женщина она была разведенная, свободная во всех отношениях и, как теперь любят говорить, сексапильная. И работе свое полностью отдавалась. Как милиционеры: от темна и до темна. Даже в выходные дни, если Астахов дежурил в опорном, выходила на работу. К неудовольствию всех обитателей общежития: и жильцов, и вахтеров.

Так что Сидоров Владимир Иванович не раз спрашивал и себя и остальных, как и когда участковый Астахов успел покумиться с комендантом общежития? Но это песня из другого репертуара.

В другой раз Астахова, опять же по пьянке, несколько борзых ранее судимых попытались прижать в маленьком общежитии железнодорожников на улице Краснополянской, когда он с дружинниками пошел проверить поднадзорного Гурова. Но там он вместе с дружинниками, выломав из забора кол, так им отходил покушавшихся, что даже доставлять в опорный после такой «профилактической» беседы не понадобилось. Сами, осознав свою дурость и смутную будущность перспективы проживания на поселке, на следующий день пришли с извинениями. А повинную голову, как известно, меч не сечет. Михаил Иванович был хоть вспыльчив, но и отходчив, зла не держал.

В общежитии на Обоянской завел в скором времени внештатников и пару доверенных лиц. Последних, как раз из числа тех, кого учил уму-разуму в угловой комнатушке общаги.

Так, что опыт наведения порядка у участкового Астахова был порядочный.

5

— А что это ты печатаешь? — перевел разговор старший участковый в другое русло. — И где наш многоуважаемый Сидоров Владимир Иванович?

— Где Сидоров, не знаю… он мне не докладывается. А печатаю постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по заявлению гражданки Банниковой Марии Федоровны в отношении ее сожителя Короткова Федора Федоровича, 1959 года рождения, — официально, чуть ли не торжественным тоном стал пояснять Астахов. — Да, да, той самой Машки Банниковой, из дома тридцать по улице Обоянской, самогонщицы и сводницы, которую никак черти на тот свет не возьмут, не к ночи будь помянуты.

На первом этаже названного участковым дома, в квартире сто девятой проживали сестры Банниковы. Фекла и Мария. Обоим уже стукнуло по пятьдесят. Обе уже не раз были судимы за спекуляцию и самогоноварение. А сколько раз подвергались административной ответственности, то и со счета давно сбились. Но хоть и присмирели в последние годы, однако, законопослушными гражданами становиться не собирались. По-прежнему приторговывали самогоном, который гнали не у себя в комнатушке, а где-то на стороне, чтобы участковый ненароком не засек; время от времени предоставляли свою жилплощадь то друзьям, то товарищам для группового распития спиртного, в основном, все того же самогона. Иногда позволяли кому-нибудь из своих товарок приводить хахаля для разгона крови.

Вообще-то Фекла жила на улице Бойцов Девятой Дивизии. С мужем. Но так как ее муж был полной копией самой Феклы, только мужского пола, а значит, более пьющий и агрессивный, то она дома почти не жила во избежание лишних побоев, а жила у сестры Марии. Однако и эти меры предосторожности ей не помогали. Фингалы под глазами, то черные, то серо-зеленые, это, смотря как бил, и сколько времени минуло с момента бития, почти всегда украшали сморщенное лицо Феклы.

Так что, хозяйкой квартиры была Мария, или Мара, как звали ее почти все обитатели не только родного многоквартирного малосемейного дома, но и других домов ближайшего квартала.

Соседи Банниковых, кроме Апухтиной Анны Дмитриевны из сто восьмой квартиры, чтобы оградить своих малолетних детей от тлетворного влияния Мариных друзей и подруг, систематически вызывали милицию. И потому они, особенно Мара, соседей ненавидели лютой, почти не скрываемой, ненавистью.

С Апухтиной же, их соседкой по коридору и сестрой по духу, такой же самогонщицей и мелкой спекулянткой, то дружили, то враждовали. Это, смотря у кого были деньги и самогон на данный исторический момент. Если все это было у Апухтиной, то они с ней были не разлей вода, прилипали, как банный лист к одному месту, если же у Апухтиной жидкая и шуршащая валюта кончались, то они ее и знать не желали и гнали от себя в зашей. И, как водится в таких «благородных» семействах, потихоньку «постукивали» участковому друг на друга.

Сестры Банниковы были бездетны, низкорослы и тучноваты. Апухтина ростом тоже не отличалась. Но в отличие от Банниковых была худа, хрома на обе ноги (в детстве болела рахитом и не вылечилась) и имела четырех детей, причем, от разных мужиков, разбросанных по детским домам области.

Все, в тои числе и участковые инспектора милиции, видя этого Кощея в юбке, с заплетающимися ногами, которым можно было детей до полусмерти напугать, недоумевали: кто мог позариться на такое чудо-юдо! Но, как видим, находились. Зарились. И не только взбирались, но и детей клепали. Мальчиков и девочек.

— А ты его разве нашел, — поинтересовался Паромов, зная как Астахов долго сетовал, что Коротков скрывается, и он, участковый, не может разрешить материал в законном порядке.

— Нашел! — отозвался Астахов, но как-то неуверенно и многозначительно, с каким-то внутренним подтекстом.

— Помнится, ты собирался направлять материал в дознание для возбуждения уголовного дела по статье 206 УК. К тому же и кража была… Значит, и статья 144 прорисовывалась… — недоумевал старший участковый.

Он вспомнил, что с неделю тому назад получил заявление Банниковой Марии, в котором та просила привлечь к уголовной ответственности ее сожителя Короткова, который по возрасту годился ей в сыновья, но несмотря на это, уже с полгода проживавший в качестве сожителя, за хулиганство, побои «жестокосердные» — так было написано в заявлении — и кражу серебряных сережек.

Он отдал тогда это заявление с резолюцией начальника отдела: «Провести полную проверку и доложить. Короткова задержать. Срок — 10 суток».

Вот именно, не дней, а суток. Резолюция расшифровывалась просто: можете ночами не спать, дорогие мои исполнители, но уложиться должны в срок и материал разрешить должны качественно.

— Михаил Иванович, — возмутился старший участковый, — мы же планировали материалы передать на возбуждение уголовного дела. Ты что это творишь? Почему отказной?

— Да потому, — принялся пояснять Астахов, — что…

— Никаких отказных, — перебил его Паромов. — Никаких отказных! Коротенькое объяснение этого проходимца, Короткова, неизвестно как и откуда попавшего на наш участок, рапорт на имя начальника — вот и все дела. У нас и без него всякого дерьма хватает. Не так, что ли?

— Согласен. Полностью согласен. И рад бы, но не могу… Нет этого самого Короткова.

— Как нет? Ты только что сказал, что нашел его…

— Да я и не отрицаю, что сказал, что нашел… — засмеялся Астахов. — но я же не сказал, в каком состоянии нашел…

— А в каком… — начал было старший участковый, но вдруг догадавшись, уточнил сам: — Неужели труп?

— Вот именно, — ощерился в хищной улыбке участковый. — Его еще вчера обнаружили в лесу, на зоне отдыха поселка РТИ… На собственном брючном ремне подвесился… Видно, сразу после того злополучного скандала с Марой.

— Я не в курсе, — извинился старший участковый. — Выходной был… Вот и отстал от жизни.

— Оно и видно, становишься начальником. Вот выходные стал брать, голос на подчиненных повышаешь…

— Ладно, тебе. Мог бы сразу и сказать, что Коротков повесился. А то — нашел, нашел!

— Да я бы и сказал, только кто желал слушать… — отстаивал свои позиции Астахов, даже немного «яду» подпустил в свои слова.

Паромов, что-то вспомнив, засмеялся.

— Чему радуемся? — поинтересовался, настораживаясь, участковый. — Не тому ли, что на одного паршивца стало меньше на поселке, и что воздух будет чище?

— Не угадал, хотя и резонно заметил. Я подумал о реакции прокурора Кутумова, когда узнает, что у тебя на участке после появления заявления опять висела «груша», которую нельзя скушать! Ха-ха-ха! Это который по счету?

— Четвертый или пятый… Сам уже со счета сбился. — оскалился встречной улыбкой Астахов.

А Паромов продолжил:

— Помнишь, как с месяц назад, когда на Льговском повороте с остановки трамвая дорогу переходили, чтобы в родной отдел попасть, как он кулаком тебе из своей «Волги» грозил? Точно по байке, рассказанной мне в первый день моей работы Черняевым. Тогда, правда, речь шла о старшем участковом Минаеве Виталии Васильевиче. Но все сходится! И место, и «Волга», и грозящийся прокурор…

— А потом, на подведении итогов, чуть ли не убивцем семейных дебоширов назвал! — подхватил Астахов. — А разве я виноват, что с моего участка после очередного скандала дебоширы один за другим вешаться начали. Впрочем, туда им и дорога.

— Знаешь, Михаил Иванович, говорят, что дыма без огня не бывает! Возможно, прокурор и прав: люди просто так, особенно, пьяницы и дебоширы, вешаться не станут. Не тот сорт. А тут — труп за трупом! Что-то нечисто! — Теперь уже не остался в долгу, слегка «подкалывая» товарища, старший участковый.

— Да, ладно тебе, гражданин начальник, поклеп на бедного подчиненного взводить, — отшутился Астахов. — Просто у них совесть проснулась очень резко. Не было, не было ее, и вдруг возникла. Их нервная система не выдержала этого озарения или вспышки совести — и в петлю!

— Мне понятен ход ваших рассуждений, товарищ лейтенант, но поймет ли их прокурор? — в том же шутливом тоне продолжил Паромов.

— Знаешь, — посерьезнел Астахов, — прокурор это что, тут дело поинтереснее…

— И?.. — Насторожился Паромов.

— Могли бы отличиться, взяв Короткова живым… — со значением произнес Астахов.

— Не понял?

— Вот послушай: Мара вчера, когда еще было неизвестно, что хахаль ее повесился, шепнула мне под большим секретом, что это он летом позапрошлого года грабанул «девятку». Ведь был же такой случай, помнишь? На всю область прогремели.

— Факт разбойного нападения на продавцов магазина был — еще бы не помнить… И уголовное дело заведено… Но преступление остается нераскрытым…

— Было нераскрытым, — поправил старшего участкового Астахов, — было… и, наверное, останется…

6

В тот злополучный дождливый день, кажется, в воскресенье, так как был выходной, Паромов, находился дома, никуда не спешил, играл с дочуркой, как вдруг перед самым обедом была объявлена в райотделе «тревога». Пришлось оставить уютную квартиру, обидевшуюся дочку и поджавшую губки жены, и, одев форму, на всех парах дуть в отдел. Там-то и узнал, что часом раньше неизвестный мужчина, вооруженный обрезом, напал на продавца магазина «Продукты», выхватил из-под прилавка с кассовым аппаратом, небольшую картонную коробку с деньгами, и, отстреливаясь от преследовавших его граждан, скрылся.

Продавцы не пострадали. Физически. Экономически — немного. Пришлось похищенные деньги в количестве трех тысяч коллективно погашать, так как хранились они с явным нарушением должностных инструкций и с присущей русскому человеку халатностью.

Был ранен один из мужчин, преследовавший разбойника. Но рана была поверхностная. Дробинка прорвала штанину и царапнула бедро. За медпомощью он не обращался, ограничившись двумя бутылками водки, полученными им в награду от заведующей магазином за храбрость.

По «горячим следам» пускали служебную собаку, но та, добросовестно добежав с кинологом до вонючки в районе ПМК-8, след утеряла.

Весь подучетный элемент, имевший несчастье проживать на поселке РТИ, в тот же день был собран в отделе милиции и «отработан» лично Чекановым Василием Николаевичем, а также его подчиненными и понаехавшими спецами из областного управления внутренних дел. Тем лицам, которых не удавалось застать дома, передавали через родственников, через соседей, чтобы сами шли в отдел, во избежание худших последствий от их неявки. И они шли, не очень-то радуясь предстоящей перспективе опросов и допросов. Как кролики в пасть к удаву.

Отработка их ни в первый день, ни во второй положительных результатов не дала. Начали по второму кругу. Более скрупулезно, более дотошно и намного жестче.

За небольшой группой лиц из числа ранее судимых, оказавшейся на заработках в Краснодарском крае, в которой были Бекас, Чапа, Зеленец, Мищка Зуй и еще пяток человек, послали группу оперов во главе с Василенко Геной. Те «притащили всех, за исключением Зеленца, уехавшего на тот момент к подруге в Сочи. Искать его было некогда.

Но когда особо опасный рецидивист Зеленцов Виктор, или проще, Зеленец, узнал, что его ищут оперативники ПУРа (Промышленного уголовного розыска), то он, забыв о подруге, сам прикатил в Курск и явился к Чеканову, чтобы лично начальнику уголовного розыска засвидетельствовать свою полную непричастность к разбойному нападению на магазин.

Добровольную явку ему зачли, но через милицейские «жернова» все равно «пропустили», правда, всего лишь раз (других по два, по три раза).

«Ну, сука, пусть своему богу молится, — сказал тогда Зеленец, покидая здание Промышленного РОВД, тот самый Зеленец, который когда-то по молодости грозил участковому инспектору милиции Минаему Виталию Васильевичу взрывом гранаты, — попадется, сам полуживого к вам приведу, будь он хоть пришлый, хоть местный, хоть трижды вор в законе»!

Эта сочная фраза особо опасного рецидивиста еще долго гуляла по поселку РТИ, заставляя опасливо коситься судимых друг на друга. А уж как потрудилась агентура и сеть доверенных лиц — даже вспоминать не хочется. Рука уставала секретные сообщения строчить.

Сутками не спали опера и участковые, отрабатывая версию за версией. Тише струнки ходили их подопечные: не дай бог вновь попасть в оборот.

«Спецы» УВД покрутились возле магазина первый день, потолкались второй, и, видя, что разбой не раскрывается, а они только мешаются под ногами у «пуровцев», так как не знают ни население, ни контингент, а главное, что не «светит» в ближайшее время отрапортовать высокому начальству о положительных результатах розыска, потихоньку, один за другим сгинули. И, находясь в своих высоких управленческих кабинетах, только позванивали Черняеву время от времени, давая по телефону "ценные указания".

Так прошел месяц, другой. Новые заботы, новые преступления потихоньку оттеснили нападение на магазин на задний план, и это преступление осталось нераскрытым. Как сквозь воду сгинул налетчик. Ни слуху, ни духу ни о нем, ни о похищенных деньгах, ни о засветившемся обрезе…

7

И вот, Михаил Иванович чуть ли не через год поднимает эту тему вновь. Но осторожно, без треска и шума. Уже ученые. Знали о законе бумеранга, когда незначительная поспешность большими проблемами оборачивалась.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Так в чем же дело?

— Не все стыкуется!

— Например?

— Хотя бы время появления на поселке самого Короткова.

— И?

— Видишь ли, он появился у Банниковой через месяц после того, как произошло нападение. А где до этого был — неизвестно…

— Проверял что ли?

— Так, слегка… Сравнил сказанное Марой, данные требования ИЦ УВД и свои наблюдения. Судим один раз. За грабеж.

— О, уже неплохо!

— Освободился из ОХ-30/3, то есть из Льговской колонии строго режима, с год назад. Вот и неизвестно, где он кантовался полгода.

— А откуда родом? Не курский ли? Может, где-то рядышком и кантовался? — поинтересовался старший участковый.

— Нет, не местный. Родом он из Льговского района. Там жил до осуждения, и там же был судим.

— А что Мара говорит: откуда он к ней прибыл, где она его подцепила? И, вообще, что говорит о совершенном им разбойном нападении? Что ей самой известно?

— Начну по порядку. Познакомилась случайно и у себя в квартире. Пришел с кем-то выпить… С кем — она уже не помнит… Выпили, посидели, поговорили. Потом легли в кровать. Да так и остался.

— И как он с ней спать мог? — не удержался Паромов от реплики, перебивая рассказ товарища. — Он же ей в сыновья годится! Не понимаю…

— Ну, ты даешь! — отреагировал Астахов. — Сам все время твердишь: антимир, антимир… Вот тебе и антимир, в котором свои законы и свои понятия, замешанные на самогоне и извращениях! И не перебивай, а то собьюсь с мысли, — заметив, что Паромов порывается что-то спросит, сказал Астахов.

— Виноват! — шутливо поднял вверх руки Паромов.

— О нападении проговорился давно, находясь в сильном подпитии. Так сказать, хвастанул, мол, это я вломил магазин… Один раз и все… И Мара до последнего дня молчала…

— А чем она объясняет свое молчание? Ведь знаю: стучала понемногу тебе на соседей и своих подружек с их дружками.

— Да ничем. Не поверила, говорит, сначала, а потом подзабыла… Но мне кажется, боялась лишиться молодого любовника. Не всякой бабе повезет молоденького любовника в пятьдесят лет заиметь. Не всякой!

— Да, негусто… — посетовал старший участковый, соглашаясь с Астаховым. — Ну, со временем его появления и временем нападения можно и не торопиться с выставление знака минус. Он тогда мог находиться не у Мары, а у другой, родственной ей Шмары. Не на нашем поселке — на другом. И даже в другом районе города. Мало ли к нам «приблудных» приезжает! Согласен?

— Согласен, — подумав, согласился участковый. — Но имеются другие нестыковки. Например: Мара не видела у него денег, ни крупных сумм, ни мелких… И что важнее, не видела обреза. Что на это скажешь?

— Три тысячи — сумма, конечно, для нас с тобой огромная. Даже не большая, а именно, огромная. Но и мне, и тебе известно, что жулье в карты выигрывает и проигрывает по несколько десятков тысяч за раз. Даже наши, парковские. Хотя бы Шоха, то есть Ильин Володька… или Партос, двоюродный брат Зеленца… К тому же, когда нападавший убегал, то часть денег он обронил. Парковские еще долго потом по кустам купюры собирали. И, конечно, возвращать в магазин не спешили. Так что, мог карточный долг возместить, а мог и просто так, с друзьями прокутить. В конце концов, мог кому-то отдать, утерять, просто спрятать до лучших времен… Да мало ли чего… Я уже не касаюсь совести и чести продавцов магазина, которые по глупости и жадности, забыв, что самим придется погашать ущерб, могли под шумок и энное количество госзнаков прижулить. Согласен?

— Согласен.

— Это, во-первых. Во-вторых, только последний глупец тащит в коммуналку обрез. Там десяток чужих глаз, а значит, полный провал. Умные люди от оружия избавляются в первую очередь. А Коротков был совсем не глуп. Сколько раз попался нам? — как бы спросил старший участковый своего подчиненного. И сам же ответил. — Верно, ни одного. При нем, даже Мара меньше безобразничала. Так?

— Так. И ей хвост прижал, и подруг ее, и друзей разогнал. Считай, полтора года там тихо было.

— Теперь не будет… — усмехнулся грустно Паромов.

— Скорее всего, — пожал могучими плечами Астахов. — Поживем — увидим…

— А раз так, то, верно, хитрый мужик был, хоть и молодой, и отсутствие обреза еще ни есть истина.

— Что предлагаешь?

— Письменно изложить свои соображения руководству. И пусть у них болит голова. У них и погоны пошире наших, и шайбы на них побольше. А сами займемся мелочевкой, как и положено участковым инспекторам милиции. К примеру, окончанием начатого постановления об отказе.

— Я и сам так мыслил, но решил и с тобой посоветоваться, — признался участковый и двумя пальцами стал снова мучить печатную машинку.

8

Астахов написал рапорт. В отделе за него ухватились. Особенно, оперативники: имелся шанс избавиться от одного «глухаря», хотя на процент раскрываемости текущего года это событие никаким образом не влияло. Черняев дня три тормошил Мару, ее сестру Феклу, соседку Апухтину и их многочисленных знакомых. И довольно потирал руки — явный признак того, что дело шло в нужном направлении.

В следственном отделении сначала отнеслись к этому скептически и не желали возобновлять следствие по делу, пылившемуся в архиве. Мол, это чистой воды авантюризм: Коротков даже не опрошен, орудия преступления не найдено, а Мара, личность с подмоченной репутацией, могла и оговорить бывшего любовника. Мало ли таких случаев имелось в жизни. На что Крутиков Леонард Георгиевич был истинным патриотом своего отдела, но и он находился в большом сомнении.

«Не игры ли это таких мастеров фальсификации, как нашего знаменитого своей находчивостью сыщика Черняев и его друзей-участковых. Вон, у Астахова, морда какая хитрющая, прямо на еврейскую смахивает, хоть нос картошкой, да и Паромчик глазки опускает, чисто девица. Чую печенкой, что что-то тут нечисто»!

Но тут вмешалась тяжелая артиллерия в виде начальника отдела Воробьева Михаила Егоровича и его первого заместителя Конева Ивана Ивановича. И производство по данному делу было возобновлено. Благо, что все связанные с этим вопросом процессуальные действия были в компетенции следствия и не требовали ни согласия, ни санкции прокурора. Расследование было поручено молодому, но перспективному следователю Озерову Юрию Владимировичу, выпускнику юрфака Воронежского Университета, острослову и красавцу гренадерского роста.

Мара от своих слов, сказанных в минуту откровенности участковому, не отказалась. Подтвердила их на следствии. Апухтина и Фекла Банникова заявили, что Коротков мог совершить разбой. Был, мол, дерзкий и хитрый. И копейка у него водилась, хотя нигде не работал. Только делиться этой копейкой он ни с кем не желал. Жадничал. За эту жадность Бог его и наказал, раньше сроку забрав к себе на небеса…

«Или черт», — подумал атеист Озеров и вписывать в протокол последние фразы свидетелей не стал.

Следствие — дело вполне реалистическое и материалистическое, основанное только на фактах и реалиях, на их анализе, но очень далекое от мистицизма и всякой чертовщины.

Кроме допроса всевозможных свидетелей, в том числе и участкового Астахова, Озеров скрупулезно собрал всевозможные характеристики на покойного фигуранта дела, разослав соответственные запросы не только в сельский совет по месту прописки Короткова до осуждения, но и в школу, где тот учился, в учреждение ОХ-30/3, где отбывал наказание. У администрации этого учреждения также выяснил, что Коротков отбывал наказание в одном отряде вместе с двумя курскими грабителями и дал письменное поручение операм, считай Черняеву, установить этих дружков по зоне и доставить на допрос.

Опера это злило. Других дел было свыше крыши, а тут бегай по городу и ищи вчерашних зэков. И к чему это. Следаку и так свидетелей представлено — вагон и малая тележка!

— Юра! — вбегая в кабинет следователя, с порога кричал он, — ты что, решил надо мной поиздеваться? Или считаешь, что мне делать больше нечего, как бегать по городу и зэков, как прошлогодний снег, искать? Прекращай дело — и баста! И так видно, что его рук дело! Так к чему огород городить?

— Для тебя, может, и видно, а мне пока нет, — со спокойствием удава отвечал следователь, чем еще больше злил опера. — Мне не твои слова и, тем паче, эмоции нужны, а система доказательств, которая позволит сделать тот или иной вывод и принять законное, — и повторил, — законное решение.

Как не плевался и не матерился сыщик, а отдельное поручение следователя выполнил в точности. Нужных людей разыскал и доставил к следователю.

В результате скрупулезной работы следователя Озерова удалось чуть ли не до часа установить местонахождение Короткова как в дни, предшествовавшие нападению, так и в дни, последующие после этого преступления.

Нашлись и свидетели, которые подтвердили, что видели у Короткова обрез охотничьего двуствольного ружья, и что у него был карточный долг. А продавец магазина, которая в тот злополучный день была за прилавком и видела, хоть и мельком, нападавшего, опознала его по фотографии, раздобытой Озеровым из его личного дела. И уголовное дело, возбужденное по факту разбойного нападения на продавцов магазина 37, именуемого в быту «девяткой», так как располагался на девятом квартале, было наконец-то прекращено в связи со смертью обвиняемого.

Сыщика Черняева Виктора Петровича и участковых инспекторов милиции, обслуживающих данный микрорайон, руководство отдела перестало «бить» попреками на каждом оперативном совещании за нераскрытый разбой. И они этому обстоятельству тихо радовались, как будто денежной премии, ненароком выпавшей на их долю. А вскоре и о самом деле забыли, так как их уже за другое били. Что поделаешь — издержки службы!

Следует отметить такой факт: когда совершился разбой, то шум стоял на весь город, а когда преступление было раскрыто и по делу было принято законное решение, то об этом узнали лишь единицы. Фанфары не звучали.

9

Последняя отсидка сломила Бекета. К своим тридцати годам он выглядел на все пятьдесят. Был худ, сгорблен. Еле передвигал ногами. Возможно, не потому, что ноги болели, а по зоновской привычке волочить их. Часто кашлял. Причем, приступы кашля почти всегда заканчивались отхаркиванием кровяной пены. Легкие съедал туберкулез. Частые холодные карцеры, штрафные изоляторы, еще более холодные и сырые, чем карцеры, да и сами камеры, под завязку набитые зэками, с постоянной духотой и спертым прокисшим от множества потных и редко мытых тел воздухом, здоровья не прибавляли. Как не способствовали здоровью неумеренные возлияния всякой спиртосодержащей жидкости в редкие дни нахождения на свободе.

Зона сожрала прежнего красавца юношу, так любимого в короткой молодости женщинами, пусть и не самой высокой пробы, но все равно, женщинами. И выплюнула полустарца, с лысым черепом, тусклым взором и фиксатым ртом с фальшивой позолотой.

И он, регистрируясь в отделе милиции, уже не держал блатной форс, не бравировал ненавистью к «красноперым». По собственной инициативе предложил сначала Уткину, а затем и Озерову Валентину, как начальнику над Уткиным, свои услуги по секретному освещению криминальной среды.

— У нас оплата сдельная, — усмехнулся Озеров. — Как поработаешь, так и заработаешь! Рублей тридцать выходит. У некоторых больше… — издевался Озеров, явно намекая на тридцать серебренников Иуды.

Но Бекет не понял или сделал вид, что не понял.

— Да я бесплатно, лишь бы на свободе пожить. Если опять попаду на зону — подохну!

Пальцы рук Бекета так и просились пуститься в привычный зэковский танец, но Бекет следил за собой и за своей речью, вовремя пресекал непроизвольное шевеление пальцев. Тут была не зона, а отдел. И перед ним сидел не очередной кореш, пускающий, как и он, пальцы веером или громко цыкающий через зубы-фиксы, а гражданин начальник, от шевеления пальца которого зависела вся дальнейшая жизнь и судьба.

— А я уж, грешным делом, подумал, что ты идейным борцом с преступностью стал, — вновь оскалил в ехидной улыбке зубы Валентин Яковлевич, — когда услышал, что ты готов бесплатно… э-э-э… — подбирал он слово, — информировать. — Не стал на этот раз напоминать о стукачестве. — Но, оказывается, у тебя губа — не дура, и ты запросил за труды свои неправедные наивысшую цену: свободу!

Бекет молчал, переминаясь с ноги на ногу, лишь по истощенному туберкулезом лицу пробегали гримасы. Присаживаться ему никто и не предлагал. Ни Уткин, который начинал с ним беседовать, а потом сбагрил Озерову, ни Озеров, перенявший от Уткина эстафету. Один копался в своих многочисленных шкафах, перетасовывая наблюдательные дела на формальщиков и поднадзорных; второй, небрежно развалясь в стареньком кресле, смотрел с нескрываемой брезгливостью.

— А знаешь ли ты, — с ожесточением сказал Озеров, словно и не шутил минуту назад, — что на тебя злы все сотрудники милиции, которых ты кровно обидел, напав на Чаплыгина. Или уже забыл?

— Где тут забудешь! На собственной шкуре познал все прелести милицейской ненависти. Вот здоровья лишился, кровью кашляю… — обмолвился Бекет.

И полез в карман старых, видавших виды, коричневых кремплиновых брюк с обтрепанными манжетами, за носовым платком. Чтобы наглядно показать, как он лишился здоровья.

— А ты меня на жалость не бери! — пуще прежнего взъярился Озеров. — Не бери! Мне своих подчиненных некогда жалеть. Тех, что месяцами бегают, гоняясь, за такими, как ты, не видя ни семьи, ни детишек своих, не зная покоя ни днем, ни ночью! За мизерную, символическую, зарплату, сумму которой ты и тебе подобные за полчаса прокучивали в кабаках! Мне их некогда жалеть, хотя и пожалеть не мешало бы. Так что, на слезу не бери, не проймешь! Огрубел за время общения с вами. Стал не таким, как в книгах малюют, или в сентиментальных фильмах показывают. Мне психологией заниматься некогда. Более важная задача стоит: ловить и сажать! Ловить и сажать!

— Да разве я… Да…

— Вот тебе и «да». Или пашешь, как надо, хоть за совесть, хоть за страх — мне до лампочки! Или… через месяц баланду хлещешь и куму жалуешься, что менты сволочи! Тебе выбирать… — ломал Озеров и так уже вроде бы сломленного Бекета. — Если пашешь, а не двурушничаешь, и приносишь ценную информацию, то намекну участковым, чтобы особо не наезжали… И тогда покантуешься на свободе. Ну, а если… То тоже намекну, точнее прикажу… Дошло?

— Дошло, гражданин начальник.

— И надзор не нарушай — сядешь!

— Да как же я тогда буду информацию брать, — осмелел Бекетов. — Я ж должен постоянно среди своих крутиться. Особенно, по вечерам и ночью, когда в компашки сбиваются, когда за водкой языки развязываются, когда на утро уже не помнят, кто с кем был и о чем базарил. Да и форс блатной я должен держать, чтобы за ссученного не посчитали, в стукачестве не заподозрили и на пику не посадили…

— Твои проблемы. Смотрю, слишком шустр. Еще пользы ни на грош, а условия ставишь! Может, из тебе агент получится, как из отбойного молотка — балерина… А?

Обычно большие и лучистые глаза Озерова Валентина, со знаменитой улыбкой, так нравившейся женщинам, прищурились, превратившись в две узкие щели, зияющие мрачной чернотой и угрозой.

— И на пику еще никто никого не посадил, хотя «постукивают», как дятлы лесные, все. И вообще, если хочешь услышать мое откровенное мнение, то чем вы больше друг друга закопаете, тем воздух будет свежей и благоуханней! Сечешь?

Бекет сёк, но промолчал, понурив голову. Только пальцы его нервно подергивались.

— Однако, Валентин, у тебя странный способ вербовки! — посмеиваясь своими жесткими глазами, проговорил Уткин, через тонкую стенку слышавший весь разговор, входя в кабинет Озерова после того, как оттуда убыл новоиспеченный агент. — Другие различными обещаниями, уговорами, лестью, наконец. Ты же — форменным издевательством.

— Слишком много чести этому «козлу» будет, чтобы лестью растекаться перед ним. Само дерьмо напросилось и пусть знает, что был дерьмом, дерьмом и остался.

— А не круто? Для вербовки-то?

— Не круто. Сам знаешь, что большинство из них — пустышки. Да и те, что не пустышки, все равно дерьмо. Как волка не корми, он преданной собакой не станет. Чуть зевнул — уже в горло вцепился.

И Уткин, и его начальник из личного опыта знали цену секретным агентам, предлагающим свои услуги. То были люди без чести и совести, без принципов и морали, полностью прогнившие и не признававшие никакого закона, кроме закона силы. Таким ничего не стоило заложить ближнего своего, но и милицейскому куратору могли нож в спину всадить за милую душу.

— Так, может, и связываться не стоило? Чего бумагу попусту переводить?

— Время покажет. Полгода посмотрим, а там и решим. Что мы теряем? Ничего!

— Ну-ну, тебе виднее. Ты начальник — тебе и думать. А наше дело маленькое — руку под козырек и исполнять! — дурачился Уткин.

10

— Докладываю, — пошутил участковый Астахов, входя в кабинет Паромова с тонюсеньким делом в руке, так как среди участковых никакой официальщины не было и быть не могло — от отделовской всех тошнило. — Бекет прибыл… с надзором. Дело вот от Уткина получил, чтобы оформить в соответствии с инструкцией… — небрежно взмахнул он тонюсенькой папкой-скоросшивателем, в которой лежало несколько не подшитых, а лишь сколотых канцелярской скрепкой листков.

— Не он первый, не он последний… — нейтрально ответил старший участковый, копаясь в картотеке учета неблагополучных семей. Он давно уже собирался навести там порядок, да все как-то руки не доходили.

— Возможно, — усаживаясь на стул напротив Паромова, продолжил Астахов. — Возможно…

Участковые за время совместной работы понимали друг друга с полуслова. Поэтому, услышав неопределенное, недоговоренное «возможно», Паромов оставил карточки семейников в покое и спросил:

— Что еще?

— Да Уткин шепнул по секрету, чтобы на эту сволочь особо не наезжали. Считай, ценного агента приобрели… — Неприкрытый сарказм звучал в словах участкового. — Да знаем мы их ценных агентов — все, как один, двурушники… Наши доверенные лица в сто раз надежней, чем все эти суперагенты хреновы.

— А чего расстраиваешься? Мало ли подобных «агентов» на зону, к «хозяину» возвратили. И ни Уткин, ни Озеров, ни Чеканов Василий Николаевич, ни шефы из управления им не помогли. Так что, пусть он делает свое дело, его шефы-кураторы — свое, а мы с тобой — потихоньку свое! К тому же не исключено, что может не пройдет и полгода, как от его услуг откажутся. Сам же говоришь: двурушники. Так что оформляй дело и готовься.

— Все это верно, да лишней возни не хочется и напрасной траты нервов. Говорят, нервные клетки не восстанавливаются, — невесело пошутил участковый и пошел в свой кабинет, буркнув напоследок себе под нос:

— Ладно, поживем — увидим…

Почти так, как сказал совсем недавно Озеров Валентин Уткину Виктору.

— Михаил Иванович, — «притормозил» его Паромов, — а что у нас с теми освобождаемыми из колоний, на которых уведомления одновременно с Бекетовским приходили, происходит? Все ли в общаги наши вселились, или администрация колоний вняла нашим отказам?

— Не все, но многие прибыли, — ответил участковый. — Например, Сухозадов уже прописан и живет на Обоянской. А что?

— Да так. Интересно вдруг стало: как в колониях реагируют на наши последние отказы.

— Как и положено, — отозвался Астахов. — Никак! Людей свыше срока на зоне держать не будешь.

— Так-то так, — согласился старший участковый, — но лучше бы было, если бы освобождаемых направляли туда, откуда они поступили. Справедливо бы было.

— Да какая разница, — отозвался на это Астахов. — Одним судимым больше, одним меньше…

И пошел к себе.

«Не скажи, — подумал вяло Паромов, — разница всегда есть».

11

Старший участковый не ошибся. Не прошло и полгода, как нужда в услугах Бекета у начальствующего состава отпала. По всей видимости, он и не собирался корячиться на правоохранительные органы, а лишь выторговывал себе время и послабления. «Зоновские университеты» не прошли даром, и к его природной хитрости добавился опыт зэка.

«Ври, изворачивайся, «лепи горбатого» — гласили законы антимира. И он «лепил», врал, «бросал лапшу на уши». То есть, делал все, чтобы как можно дольше находиться на свободе.

Поступила команда: активизировать контроль и упрятать как можно быстрее Бекета за высокие заборы с колючей проволокой. Но за эти полгода Бекет, водя за нос Уткина и Озерова, регулярно снабжая их если не откровенной дезой, то заведомой туфтой, погулял в свое удовольствие. Даже успел сифилис от какой-то полубродяжки Лены, ублажавшей всех судимых на поселке резинщиков и в его окрестностях, и давно забывшей, где ее родной дом, подхватить.

Его неоднократно то один участковый, то другой, вытаскивали из притонов, доставляли в отдел, оформляли по «мелкому», но в спецприемнике административно арестованных он не задерживался: тубиков с открытой формой туберкулеза там не содержали. Потом к туберкулезу добавился «сифон» — так на милицейском жаргоне именовался сифилис — и Бекета уже не только на сутки нельзя было отправить, но и поместить в медвытрезвитель было проблематично. Специальных камер для подобных бациллоносителей действующими инструкциями не предусматривалось, а в общие камеры помещать запрещалось.

На воле ходи где угодно и кого хочешь, заражай, но в административной изоляции — не смей!

И Бекет отлично пользовался этой несуразицей, а точнее, прорехой в законодательстве. Первые полгода, когда материалы о нарушении им правил административного надзора до суда не доходили, придерживаемые Озеровым в надежде на ценную информацию, да так и «чахли» по истечению срока действия.

Чтобы привлечь поднадзорного по статье 198-2 УК РСФСР, то есть за злостное нарушение установленных ограничений, его сначала надо было дважды через суд «притянуть» к административной ответственности. А там, то сами милиционеры простили, то срок давности истек, то судья усмотрел нарушения в милицейском иске и отказал в наложении административного наказания — и оставался поднадзорный на свободе. Правда, до поры до времени…

Так вот и с Бекетом получилось. То милиция первые полгода не спешила в суд с материалами выходить, то он, почуяв неладное, стал хитрить и прятаться от участковых. Зиму на «Стезевой даче», в противотуберкулезном диспансере провалялся. Ближе к весне в вендиспансер залег. Лечился — не лечился, а на вполне законных основаниях от надзора уходил. И от справедливого наказания — тоже.

А если не находился в диспансерах, то шатался по знакомым, в основном, лицам, ранее судимым, с кем одни и те же зоны топтал и из одного котла баланду хлебал. Одни из них, те, что придерживались воровских традиций, предоставляли кров с радостью, чтобы на очередной «планерке» похвастать, что он милиции не боится и опального друга выручает; другие — с большой неохотой. На одни сутки, на одну ночь. Чтобы потом бывшие дружки в темном месте не перехватили и морду не набили за отказ в «гостеприимстве». Не брезговал и притонами, теми самыми, о которых еще недавно информацию в отдел поставлял.

Хоть и говорят, что для зэка тюрьма — дом родной, но желающих быть в этом доме находилось мало. Хотя и были случаи, что бомжи от тоски, безысходности и зимних холодов сами просились на зону. На полгода по 209 статье. Чтобы немного подхарчиться за казенный счет, да подлечиться, очиститься от коросты и педикулеза. Но таких «мудрецов» были единицы. Остальные от тюрьмы отбивались всеми правдами и неправдами. В том числе и Бекет.

Однако, участковый инспектор Астахов и в этой сложной обстановке умудрился один раз административное нарушение правил надзора ему впаять, «выцарапав» как-то ночью от братьев Ершей, проживавших на улице Черняховского, не раз судимых, но притихших в последнее время, и старых друзей Бекета. Примерно в середине апреля.

После чего Бекет в прямом смысле слова кинулся в бега, перейдя на нелегальное положение. И выловить его было трудно.

А тут дело с подрезом гражданки Лащевой ее сожителем Костей вновь всплыло и мельничным камнем на шее повисло — приходилось отбиваться уже не от прокуратуры, а от областного суда, где оно рассматривалось, и куда Астахова стали чуть ли не ежедневно вызывать на допрос в качестве свидетеля. А потом и «частник» на имя начальника прислали, чтобы бедного участкового наказать, который уже и так был наказан. Строгим выговоряшником с занесением в личное дело.

Потом семейный дебошир Аненков, доставленный Астаховым в опорный пункт за мелкое хулиганство, учиненное с женой и дочерью, попросившись в туалет, там чуть не повесился на брючном ремне — и опять нервы натянуты как струны.

Только стало это забываться, как новое ЧП. Во время вечернего дежурства потерпевший Дроздов, мужчина пожилого возраста, полный и страдающий одышкой, придя в опорный пункт с жалобой на сына-подонка, избившего его, неожиданно умер. От инсульта, как констатировали врачи «скорой помощи», немедленно вызванные в опорный пункт. Сам по себе факт малоприятный, а тут еще то, что Дроздов при падении во время инсульта, головой ударился об угол стола и рассек себе на лбу кожу. И доказывай, что ты не верблюд, и что его, этого терпилу, не в милиции убили!.. Уж очень любят всех собак на милиционеров вешать! Хорошо, что дружинников было человек пять, — и все произошло на их глазах, — да заместитель прокурора района Деменкова Нина Иосифовна сама выезжала на место этого происшествия и разобралась без лишней волокиты. Хорошо-то, хорошо — но опять нервы натянуты до звона в ушах… и сердечко того и гляди из грудной клетки выпрыгнет…

Это только опера подкалывают, что у участковых работа непыльная и несерьезная, не требующая ни ума, ни нервов. На самом деле — не работа, а сплошной стресс!

Не успел от этого отойти, как надо весенний «набор» в ЛТП осуществлять. Вставали в пять, ложились в двенадцать. Спасибо внештатным сотрудникам. Тоже день и ночь проводили на опорном, помогая оформлять, охранять, чтобы не разбежались будущие трезвенники, водить по медкомиссиям. А медкомиссии у них были почище, чем у сотрудников. И рентген, и флюорография, и десятки анализов крови, мочи и кала.

— Как космонавтов обследуют! — возмущались участковые дотошности врачей. — Простому смертному такое и не снилось. Надо стать алкашом, чтобы получить квалифицированное медицинское обследование. Во, страна!

Словом, Астахову было не до Бекета. Точнее, не до одного Бекета. О себе и думать не приходилось, хотя желудок все чаще и чаще напоминал о необходимости ложиться в санчасть на лечение.

Но о себе потом. Сначала работа. Главное — это работа.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

— За что, братцы, еще выпьем? — отрывая наполненный сухим вином стакан от столешницы, спросил больше себя, чем остальных постоянных обитателей ОПОП начальник штаба ДНД завода РТИ. — За удачу выпивали, за дружбу — тоже, за меня — еще раньше, в самом начале. Так, за что?

Подушкин Владимир Павлович был чуть на взводе. Не часто расстаешься с друзьями. Не часто меняешь работу. Еще неизвестно, как там, на новом месте, сложится. И потому немного расслабился.

— За окончание весеннего синдрома, — подсказал очередной тост старший участковый. — Может, дурдом наконец-то прекратится! Как-никак, а уже двадцать девятое число заканчивается. Первомай на носу.

Выпили.

Кто, как Подушкин, винца, кто — водочки…

Стали, не спеша, закусывать.

Было около двадцати трех часов. Рабочий день кончился. Давно по домам разошлись дружинники и внештатные сотрудники милиции. Давно убыл на своем УАЗике водитель Наседкин, отвозя данные о профилактической и административной работе за вечер в дежурную часть Промышленного РОВД. И только трое участковых, да инспектор по делам несовершеннолетних, да начальник штаба ДНД все еще не покидали «родные пенаты», устроившись за накрытым столом в кабинете Подушкина.

Палыч переходил в охрану завода заместителем начальника охраны и по данному поводу учинил прощальный ужин. Вообще-то, всегда нескупой, напоследок он совсем расщедрился. На столе стояла вместе с уже традиционным сухим вином и пивом бутылка «Золотого кольца» с винтовой крышечкой. Нарядная и пухленькая, как доярка в колхозе-миллионере. Закусь был если не обильный, то довольно разнообразный и калорийный.

«Бойцы вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе сражались они». Не торопясь, обстоятельно. Это еще когда удастся так вот собраться?..

— А помнишь, Володь, как Ероху из твоего дома успокаивали после семейного скандала? — спросил Сидоров Подушкина. — А он, одурев от водки, за нож схватился. Помнишь?

— Что-то подобное припоминаю.

— Да, как же! Припоминаю! — передразнил Сидоров с небольшим возмущением, что Подушкин не может вспомнить этот эпизод. — Ты еще подушку у них с кровати взял, чтобы в случае чего, защититься… Ну?

— Это тот, что себя ножом в пах сдуру саданул и потом месяц в больнице отлеживался: лезвие-то оказалось с ржавчиной?

— Вот, именно! — обрадовался Сидоров. — А то: не помню, не помню…

— Ты сам лучше вспомни, как из сотового дома труп Ласточкина в морг на мотоцикле отправлял. А тот, как памятник, из люльки торчал и почему-то своей негнущейся рукой путь к светлому будущему указывал. — Засмеялся Подушкин.

— Живем — мучаемся, и помрем — сплошное издевательство, — вклинился Паромов. — Ни родное министерство, ни местная власть, так любящая кричать про заботу о простом человеке, до настоящего времени так и не удосужились обеспечить труповозкой город. Только в фильмах: санитарная машина отвозит умерших в морг. Только в фильмах. А у нас — участковый. И санитар, и труповоз. Что попало под руки, на том и повез… как бревно.

О чем бы не шел разговор, Паромов всегда — о наболевшем. В данном случае об отсутствии специального транспорта.

Сколько раз на различных семинарах и совещаниях бедные участковые поднимали этот вопрос, в том числе и лично перед начальником УВД Панкиным Вячеславом Кирилловичем. Бесполезно! Большие начальники лишь руками разводят. Спрашивать с подчиненных — это все мастера. Принять конкретное решение и оказать практическую помощь — бессильны.

— Кстати, о трупах, — засмеялась Матусова. — Слышали, как опер с КЗТЗ Миша Чесноков труп потерял? Совсем недавно. Не слышали? Тогда послушайте.

Дежурит, значит, Чесноков в оперативной группе. И на тебе — трупяшник! В квартире. Без криминала. Правда, не пожилой мужчина Богу душу отдал, а еще молодой. То ли болел, то ли еще что — не знаю. Участкового не оказалось под рукой, и пришлось Чеснокову его в морг отправлять. Где-то нашел он УАЗик старенький, «козлом» в народе рекомый. Загрузил труп в него сзади через лючок, да так, что полтела в салоне на полу лежит, а полтела снаружи торчит. На весу. И повез. Сам с водителем тары бара растабаривает, байки милицейские травит. Анекдотики смешком сопровождает. На улице погода слякотная, мокрый снежок, больше похожий на дождик, идет. А он в тепле, под крышей. Сплошной комфорт.

Прибыли к моргу. Звонит. И не убедившись в наличии трупа, снова прыг в машину — чего зря на холоде стоять в ожидании выхода сторожа. А тот выходить не спешит. Спит, что ли в обнимку с трупами.

— Вот это точно! — хихикнул Сидоров. — Знаем — возили…

А Таисия Михайловна продолжает, как ни в чем не бывало:

— Выходит студентик — подрабатывал малость ночным дежурством в морге. Спрашивает: «С чем пожаловали, господа хорошие»?

— Со жмуриком свежим! — отвечает радостно Миша. — Вон, позади «козлика» ноги козла торчат». Скверный у опера Миши характер и скверный язык. Впрочем, чего уж там: с кем поведешься, от того и наберешься. Кто от дружинниц, — легкая шпилька в адрес теперь уже бывшего начальника штаба, и тот оскалился, как шерский кот; кто от кумушек… — и пришла очередь растянуть губы в снисходительной улыбке Михаилу Ивановичу; а кто от сексапильных сестер Варюхи-горюхи. — Тут пришла очередь реакции участковому Сидорову, и он грохнул на весь опорный:

— Га-га-га!

— Тише, братан, людей перепугаешь! — пришлось Подушкину приструнить не в меру расхохотавшегося участкового.

Остра и зла на язычок была инспектор по делам несовершеннолетних.

— А сыщик Миша, прямо скажем, не с лучшей частью населения города Курска общался. Да, не с лучшей.

Обошел студентик вокруг УАЗика и говорит Мише: «Толи у вас труп какой-то невидимый, то ли шутки глупые! Нет там никакого трупа»! — И пропел: «Жил-был у бабушки серенький козлик, серенький козлик, серый козел…»

А ты, товарищ оперуполномоченный, понимай, как хочешь, о каком таком козле поет студент. Не обидел Господь мученика наук юмором.

«…И не осталось от козлика ни рожек, ни ножек, да и сам козлик как-то пропал!» — закончил импровизированную арию ночной хранитель морга и ученик Эскулапа.

С юмором был студиозис, с юмором…

Чесноков прыг из салона — и вокруг машины… Нет трупа! Был — и нет… Ужас… Не воскрес же он на самом деле да и спрыгнул на ходу… Наконец дошло: потеряли дорогой.

Разворачивают машину — и назад, по своим следам…

Матусова передохнула, отхлебнув из стакана винца. Все внимательно слушали, даже жевать перестали. Вот это байка, так байка. Это тебе не просто труп в мотоциклетной коляске везти… Или как один участковый из Ленинского РОВД, на ручной тележке — до морга недалеко было. Это высший пилотаж милицейского дурдома!

— Я забыла сказать, что труп Чесноков повез рано утром, — продолжила Таисия Михайловна. — Народ только просыпаться стал. Лишь редкие прохожие по своим делам торопились, да легковушки изредка туда-сюда шныряли. Но пока разобрался, что к чему, рассвело, будь здоров. Однако, ближе к телу, как говорится…

Едут, а пропавшего трупа все нет и нет. Смотрят, на Красной площади, прямо напротив областного Дома Советов, люди собрались, и милиционер посередине этой толпы торчит, головой ошалело во все стороны крутит, как танк башней.

«Кажется, моего жмурика нашли», — смекает сыскарь и приказывает водителю подвернуть к толпе. Но оперская сметка заставляет подходить к делу издалека и пока молчать об утерянном трупе.

— Что случилось? — как ни в чем не бывало спрашивает он у милиционера, продолжавшего по-прежнему крутить головой во все стороны.

Да как тут не закрутишь, когда вот он, Дом Советов, до которого рукой подать, того и гляди: вот-вот в него начальнички разные попрут; и площадь Красная, а на ней труп мужчины, неизвестно как? откуда? и каким образом оказавшийся!

— Да вот, труп… — наконец-то осознает вопрос постовой и отвечает, как умеет, на него. — Всю ночь не было — я дежурил на площади — а к утру на тебе, заполучи. Теперь до обеда не сменюсь, — посетовал он на горькую участь, — по кабинетам затаскают. Я уже и оперативную группу из Ленинского РОВД вызвал. Обещались сейчас подъехать. Эх, и откуда он только на мою голову взялся?!!» — довольно громко в очередной раз посетовал он.

— Наверно, инопланетяне из своей тарелки выбросили, — тут же высказала предположение худосочная пожилая женщина интеллигентного вида в растоптанных зимних сапогах и драповом пальто с облезшим воротником из меха рыжей лисицы. — Сама читала: они на НЛО летают, народ наш воруют, проводят испытания по искусственному оплодотворению, а потом и выбрасывают, как ненужный элемент!

В толпе дружно засмеялись.

— Чего гогочите? — обиделась владелица драпового пальто и изъеденного молью лисьего воротника. — В газетах брехню не напишут! Особенно, в центральных издательствах…

По-видимому, она хотела сказать: изданиях, но сказала то, что сказала. В толпе еще сильней заухмылялись, зашумели, заспорили, засмеялись. Народ не верил ни в бога, ни в черта, ни в НЛО, ни в инопланетян с зелеными головами, большими глазами и ослиными ушами.

– Это, наверное, кагэбэшный снайпер ледяной пулей его саданул, чтобы потом она растаяла в теле и ее нельзя было отыскать! — оглядываясь по сторонам, высказался не очень громко солидный мужчина в черной кожаной куртке с меховым воротником и пыжиковой шапке. — Говорят, они, кагэбэшники, всегда по праздникам на крышах дома вокруг площади со снайперскими винтовками сидят и за толпой демонстрантов следят. Если что не так, то враз — ледяную пулю в сердце. А потом врачи дадут диагноз, что от разрыва сердца, естественной смертью помер человек! Так-то!

— Да, они это могут… Недаром Папу итальянского зонтиком прикололи, — поддержал кто-то в толпе не очень уверенно солидного мужчину, мешая в одну кучу все понятия и перекрестив Папу Римского в Папу итальянского.

— Брехня все это и вражья провокация, — взвизгнул старичок с костыликом. — И куда только наша милиция смотрит: в наше время никто не посмел бы органы оскорблять!

– На труп, — не задумываясь, отозвался постовой.

— Точно, брехня! — поддержала старичка респектабельная дама. — Нет же никаких демонстраций! Посмотрите своими глазами. Где вы видите демонстрации? Где? — И завращала во все стороны головой, как совсем недавно крутил своей постовой. — Нет!

— Верно, верно! — загудели в толпе, пристально вглядываясь в окрестности Красной площади, словно желая увидеть на ней стройные колонны демонстрантов.

Чеснокову, который мог одним предложением внести ясность в столь запутанный вопрос, признаваться было не с руки, и он помалкивал в «тряпочку», как говорил Глеб Жиглов. Но тут прибыла оперативная группа наших коллег из Ленинского РОВД, и толпа, насупившись, притихла.

— Понятых мне, — крикнул следователь, сгоняя с себя сонную одурь. — Срочно! Немедленно! Для осмотра места происшествия. И очевидцев найти — потом допросим…

— Кто тут очевидцы происшествия? — повел дико глазами по толпе опер. Злой и не выспавшийся. Это был уже десятый его выезд за ночь. — Еще раз по-хорошему спрашиваю: кто очевидцы?

Толпа колыхнулась и стала рассасываться. Все враз вспомнили, что спешат по делам. На площади остались постовой, Чесноков с водителем и члены прибывшей оперативной группы. Привычное дело. Вполне прогнозируемая реакция на вопрос представителей правопорядка.

— Ну, что ж, — сказал сам себя следователь, — начнем понемногу… — и полез в потрепанную папку за протоколами.

«Пора и нам вмешаться», — решил опер Промышленного РОВД Чесноков, подходя к коллеге из «конкурирующей фирмы», и стал что-то шептать тому на ухо.

— А где ты раньше был, мать твою бог любил?!! — Взъярился опер из ЛУРа, то есть Ленинского уголовного розыска. — Я ж, как кобель, всю ночь бегаю… ни одного глаза ни на минуту не сомкнул… А ты, мать твою, хренетень еще подбрасываешь!..

И завернул пятиэтажным матом, каким умеют заворачивать лишь опера и зэки.

— Бутылек с меня! — нашелся Чесноков. — Сейчас отопру жмурика по назначению и заскочу к вам в отдел. Вы уж шум не поднимайте! А?..

И на глазах оболдевших членов оперативной группы Ленинского РОВД вновь погрузил несчастный труп в «козел» и покатил опять в сторону городского морга.

— Дорогой объясню, — сказал на недоуменные вопросы коллег опер из Ленинского РОВД. И захохотал весело и заразительно. — Поехали.

Матусова, окончив театр одного актера, замолчала. Участковые и Подушкин хохотали.

— Ну, ты и даешь! — сквозь смех сказал Сидоров. — Неужели правда?

– Я, может, и даю… — отшутилась Матусова, — да знаю: где, когда и кому.

Отсмеявшись, выпили по грамульке: жадных до спиртного на опорном пункте поселка РТИ не было. Стали закусывать.

— Да, чудить мы умеем, — закусив, продолжил прерванный разговор Астахов. — Что, что, а чудить… У нас и смерть веселая. Трупы, если бы могли, то с удовольствием над собой посмеялись бы… Я вот вам сейчас тоже расскажу про труп и коллег наших… Правда, не курских, а суджанских. Один друг из Суджанского РОВД мне как-то в санчасти рассказывал…

— Давай, не тяни резину, — проявил нетерпение Сидоров.

Можно было подумать, что он куда-то спешит.

— Дело было в воскресенье… — не спеша, начал Астахов. — В отделе одна оперативная группа и ни одного начальника. Выходной. Это мы тут по выходным корячимся, а в районах живут по Конституции. Там по выходным не корячатся. Там отдыхают. Ну, так вот, — возвратился он к прежней теме. — Вся опергруппа во главе с оперативным дежурным дремлет, как водится. Это не у нас, что ни час, то происшествие. Там месяцами тишина стоит могильная…

Слушатели сочувственно кивнули головами. Мол, все верно, в этом позавидуешь коллегам из района.

— И вдруг звонок: труп на улице обнаружили бдительные граждане, — продолжил Астахов. — Группа, матерясь и чертыхаясь — как же, дрему нарушили — выехала на место происшествия. Разобрались быстро: бомж один единственный на весь район, этот ходячий показатель по линии выявления и задержания бродяг, от собственной рвотной массы коньки отбросил. Оформили материал в пять минут и позвонили в санитарный обоз, чтобы те приехали, погрузили на свою машину и в морг при районной больнице отвезли.

«Хорошо, — не стали спорить в санобозе. — Сделаем».

И, действительно, приехали, загрузили труп бомжа и повезли в морг. — Астахов коротко хихикнул. — Как я уже говорил, то был район, выходной день, и посему морг не функционировал, а пребывал под большим амбарным замком…

В райотделе милиционеры — ребята простые. Они позвонили в санобоз, дали команду — и обо всем сразу же забыли, опять предавшись послеобеденной дреме. Говорят, что послеобеденная дрема самая сочная, — непроизвольно потянулся Астахов. — Мужики из санитарной команды тоже были не пальцем деланы и не лыком шиты. Они видят, что морг замкнут, и труп туда не сбыть, а избавляться от него надо, и везут труп к райотделу, где молчачком его выгружают с тыльной стороны здания отдела, прилаживают возле стенки в тенечке, наверное, чтобы не протух, и со спокойной совестью едут по домам. Дремой заниматься…

На следующий день, утром, начальник райотдела, перед тем, как приступить к исполнению своих должностных обязанностей, решил проверить порядок на вверенной территории. Обходит здание — и… Совершенно верно, находит труп единственного бомжа. И сообщает об этом оперативному дежурному.

У того морда красная, хоть прикуривай, и глаза на лоб ползут. Сразу видно, что человек свежим воздухом дышит, не как мы — выхлопными газами и гарью КЗТЗэшной. И кушает с собственного огорода пищу естественную, первородную, не химию какую-нибудь! Так-то!

«Да мы его уже раз в морг отправили, товарищ майор, — заикаясь, лепечет оперативный дежурный с красной рожей, по всей видимости так и не вышедший из вчерашней дремы, — еще вчера, еще в обед…»

Скорее всего, оперативный дежурный хотел сказать, что в обеденное время, а получилось, что труп бомжа отправили … на обед.

«Да хоть на ужин! — взревел начальник. — Ты мне скажи, почему он вернулся к нам в отдел?»

«Не могу знать… — обалдело таращился на начальника дежурный. — Сейчас участкового, который его уже оформлял, покличу: он и пояснит, почему труп ожил и к нам пришел, товарищ майор».

«Что «товарищ майор»! — ярился начальник отдела, — совсем от жары и от безделья с ума все посходили! Ты только послушай, что ты несешь: «Пришел»! Это же надо: трупы бомжей, как Иисус Христос, воскресают и по Судже гуляют, как по Палестине!»

Михаил Иванович рассказывал красочно, сочно, в лицах. Почти так, как его тезка Пуговкин. И в опорном пункте милиции поселка РТИ опять стоял хохот.

— Ох, мужики, — сквозь смех сказал старший участковый, — добром наше веселье не кончится. Что-то мы все о трупах и о трупах треп ведем. Как бы на самом деле труп не накликать.

— Не каркай! Вечно ты каркаешь… — напустились на него остальные.

Да так дружно и напористо напустились, что Паромов сразу притих.

— Чем же все закончилось? — возвратил Подушкин Астахова к прерванной теме.

— Как чем? — переспросил Астахов. — Разгоном всему наряду и отправкой трупа по назначению. И прав Паромов: пора тему сменить и выпить по чуть-чуть…

Возражений не последовало.

Налили. Выпили. Стали закусывать…

— Я что-то нашего страшного опера не вижу? — спросила, меняя тему Матусова. — Ты что, Палыч, о нем забыл или специально не приглашал?

— Приглашал. Но у него то ли что-то в семье не лады, то ли в деревню к родителям жены надо было позарез выехать… Вот и не пришел, — ответил Подушкин. — И Плохих Сергея, который вместо меня теперь будет штабом руководить, приглашал. Да у него ночная смена. Последняя в цеху. Вот такой коленкор получается…

— А у кого они ладны, эти семейные дела? — последовал риторический вопрос инспектора ПДН. — У всех нет лада…

— Да у нашего старшего, — усмехнулся Сидоров. — Баб чужих не трахает… ну, только если изредка… — поправился тут же он. — Да это в счет не идет. Любят с женой друг друга — и баста! Бывало с Минаевым к нему в ночь, заполночь придем, жена встанет, закусь организует и ни слова, ни полслова… Чудо, а не жена!

— Верно, — поддержала Матусова.

— И я свидетельствую! — не остался в стороне и Подушкин. — Не раз бывало такое.

— Было, да сплыло. До получения квартиры было, — пояснил Паромов. — Порой сам удивлялся ее покладости и терпению. С получением собственной жилплощади все это в лету кануло. Так, что всякое теперь бывает и в моей семье. Менее надежными стали милицейские тылы. Впрочем, это, наверное, гримасы времени…

Грусть звучала в голосе старшего участкового.

— Так выпьем за мир и благополучие в наших семьях! — разрядил обстановку начальник штаба, наливая себе в стакан грамм двадцать «Золотого кольца».

Выпили и закусили.

И вновь полились, зажурчали воспоминания…

2

— Так выпьем за то, чтобы всегда был фарт, — волоча граненый стакан по столу (рука на весу уже не держала), и, стуча его донышком по столешнице, сказал тост Бекет, — чтоб нам имелось и далось, чтоб нам хотелось и моглось!..

Да, это был Бекет, скрывающийся от участковых поселка РТИ. Собственной, пьяной персоной. Все в тех же старых брюках, в которых был в кабинете у Озерова Валентина, когда предлагал свои услуги в качестве осведомителя, и разбитых зимних сапогах, полученных им в подарок у кого-то из более состоятельных дружков.

Его одна единственная всепогодная куртка из плащевой ткани грязно-серого цвета, холодная и короткая, была на нем, но распахнутая на всю длину металлической «молнии». Под ней красовался давно не стираный свитер серого цвета.

Бекет был пьян, зол и раздражителен. Его последняя «телка», кстати, «наградившая его «сифоном», не раз им битая, даже не за то, что «наградила», а просто так, по праву сильного над более слабым, не выдержала мытарств и ушла жить к Хламову Шурику по прозвищу Хлам младший. Так как у него был еще брат Николай, имевший погоняло Хлам старший или Дылда за высокий рост.

Как известно, Бекет обид не прощал, и, подпоив Хлама младшего, с которым когда-то дружил, и который не раз спасал его от ментов, предоставляя свою комнатушку, избил, мстя за «подругу». Как-никак, а Ленка, стерва, и одиночество его скрашивала, и в сексуальном плане ублажала, не очень-то ломаясь… Дама была без комплексов. Про нее рассказывали, что и группу мужиков враз обслуживала, без проблем. Других после нее он так и не нашел. Даже сестры Долговы, раньше глупыми курами ложившиеся по него и дававшие ему без лишних слов, теперь отказывали. Сифилисный, млд… Так что оставалось ему или Мару уговаривать, или ее соседку-хромоножку, которые были старше его матери родной. Не на много, но старше.

Избил жестоко. Причем, в присутствии Николая и «изменницы». Но потом братья опомнились — сработал зов крови — и вдвоем так поднадавали ему, Бекету, что он уполз от них еле живой. И Ленка, стерва, тоже не постеснялась: несколько раз ногой по почкам шандарахнула. По-видимому, на долгую память о себе…

— Чтоб деньги водились и дети грому не боялись, — подхватила пьяным голосом Банникова Мария по прозвищу Мара.

Она долго держалась, но вот сорвалась и теперь куролесила с Бекетом и их новым другом, прибившимся к ним из общежития строителей. Старший Клин откуда-то его раскопал. Вот оставил, а сам совсем недавно уполз домой.

«Да и черт с ним! — подумалось ненароком. — Ушел и ушел. Нам самогону больше достанется!»

Когда она была еще потрезвее, то про себя решала дилемму: кого из двоих оставить на ночь. Бекета или Васю. Оба молодые и оба не прочь побарахтаться с ней в постели. На что, на что, а на это у нее глаз наметан.

Потом, после того, как было пропущено по паре стаканов самогонки, дилемма разрешилась сама собой. На секс уже не тянуло.

За то время, пока она не пила так запойно и вела более пристойный образ жизни, пусть и не по собственной воле, а под нажимом со стороны участкового Астахова, успела в своей комнате марафет навести. Вычистила многолетнюю грязь изо всех углов, покрасила пол давно забывший, что такое краска, выстирала шторы на единственное окно. Даже старенький телевизор «Рекорд», один из первенцев отечественного производства, местные умельцы ей отремонтировали за пару пузырей самогона. И теперь телевизор матово светился маленьким экраном и что-то бубнил в углу на тумбочке мужскими и женскими голосами.

Впрочем, Маре и ее гостям уже не было никакого дела до этого телевизора.

— И чтоб ментов всех чума взяла, — не остался в долгу их новый знакомый, Вася Сухозадов. — И чтобы все ментовские стукачи ушли за ними вдогонку.

Он поднял свой стакан, поднес ко рту, но пить уже не мог. Из горла и так чуть назад не перло, как из забитой канализации. Стакан вместе с рукой опустился на стол. Качнулся, намериваясь вылить содержимое в тарелку с солеными огурцами, но устоял.

Где бы даже два бывших зэка не собрались, обязательно заведут разговор о стукачах и стукачестве. Это, как милиционеры о своей работе. О чем же им еще говорить, не о прочитанных же книжках, в натуре! А тут было целых три бывших, причем, двое совсем свеженькие. И данная тема сама просилась на язык. Под любым соусом. Было бы удивительно, если бы они эту тему не затронули за целый день.

— Ты кого это стукачом назвал? — уставился мутными глазами Бекет на собутыльника, не разобрав, что речь идет вообще-то не о нем, а так, о чем-то неопределенно-возможном. — Не меня ли часов, фраер гнойный, петух помойный?

— А чо? — набычился Вася, напрочь игнорируя звук «т» в слове «что». — Нельзя что ли?

Вася вряд ли понимал, что базарил и с кем базарил. Выпитый за день самогон, сдобренный между делом денатуратом и тройным одеколоном, отшиб ему последние мозги.

— А чо? — бубнил он, строя из себя крутого урку. — Кто тут, чем недоволен? «Урою» — и точка!

— Это кого ты «уроешь», крыса вонючая, параша камерная?! — наливался злобой Бекет.

— А кого хошь, урою!

— И меня?

— И тебя.

— Ты?

— Я!

— Ты за свой базар ответ держишь? — начинал от собственного озлобления трезветь Бекет.

— Держу… — буровил спьяну Вася Сухозадов.

Тут между ними пошел в ход короткий и выразительный лексикон бывших зэков, озвучивать который не стоит, чтобы до конца не смущать читателя и не вгонять его в краску.

Мара тупо переводила взгляд с одного собутыльника на другого и повторяла, как попугай:

— Кончай базар!

Разгоряченным ссорой бывшим зэкам слышалось только: «Кончай! Кончай!» И вот Бекет встает, хватает со стола нож и шипит:

— Пришью, козла!

Нож кухонный, небольшой. С тонким лезвием и пластмассовой ручкой. Таких, как этот, в каждом хозяйственном магазине десятки лежат. Лезвие ножа тусклое, замызганное жиром и давно не точенное.

— Сам козел, — не сдается Сухозадов, также вставая из-за стола, — самого пришью…

И достает из кармана брюк складной нож «Белочку», вполне легально приобретенный им в магазине «Культтовары» на углу улиц Обоянской и Резиновой. И не только достает, но и открывает лезвие.

Клинок ножа хоть и не из самой качественной стали изготовлен, но для бытовых нужд сойдет. Его длина не менее десяти сантиметров, а ширина около трех. И отличная заточка. Вася старался, чтоб хлеб было лучше на тонкие ломтики пластать, да огурчики с помидорчиками шинковать.

Ссора слегка протрезвила обоих. Точнее, вывела из нейтрально агрессивной прострации в реально агрессивное состояние. Взгляд глаз из затуманенного превратился в осмысленно-озлобленный. А сама ссора — из абстрактной бредятины двух пьяных мужиков, в конкретный личностный конфликт, предшествующий пьяной драки с поножовщиной.

Первым удар ножом нанес Бекет. Тут же, за столом. Целился почему-то в голову. И промазал. То ли рука дрогнула в последний миг, то ли Вася как-то умудрился уклониться, отделавшись лишь поверхностным порезом кожи на левой скуле.

Махнул и Вася своим складнем — и угодил в левую часть груди, в область сердца. Да что там, в область, — в само сердце. И нож там оставил. То ли из Васиной потной руки выскользнул, то ли осмысленно, в качестве своеобразной пробки, чтобы кровь не текла.

И не спасли Бекета ни его куртка, ни свитер, ни еще пяток разномастных футболок и маек. Видно, забыл он, что Вася не только за кражу и хулиганство чалился, но и подрез человека. А должен был помнить. Когда знакомились, то Вася отрекомендовался по всем статьям. Но за активным возлиянием самогона забыл особо опасный рецидивист Бекет о Васином опыте в ножички играться, или самоуверенно проигнорировал данный факт из биографии нового дружка. А зря. Может быть, еще покоптил на белом свете чуток, если бы не затеял ссору и не взмахнул ножом. Качнулся Бекет и молча рухнул на колченогий табурет, на котором только что сидел. Загремел под стол табурет, а за ним и Бекетов Валера, точнее, уже его труп. Удачно попал Вася. Всего один удар — и не стало Валерия Ивановича Бекетова!

Как ни пьяна была Мара, но поняла: кердык пришел Бекету. И не просто кердык, а кердык в ее квартире… Полнейший абзац! Вмиг протрезвела.

— Убил… — выдохнула глухо, раскачиваясь всем телом на скрипучем стуле. И повторила тверже и безысходней: — Убил!

Вася молчал, только глаза свои пучил, не понимая, и не врубаясь…

— Что ж ты, козел вонючий, наделал? — змеей шипела Мара. — Что ты наделал…

— А чо? А чо? — наконец-то прорезался вновь голос у Сухозадова. — Он сам… Ты же видела: сам… первый… А я чо… Он сам… первый.

— Чо, чо — хрен через плечо! — передразнив Сухозадова, начала выходить Мара из шокового состояния. — Ничего я не видела… Ничего! И ты то же! Понял?!!

Вася, с открытым ртом, моргал, ничего не понимая. Наконец промямлил:

— Не понимаю…

— Оно и видно, что только самогон жрать умеешь и ножом махать. Башка, как у лошади, а ума нет. Слушай и запоминай. Первым делом надо избавиться от трупа, пока кровью мне тут все не перемазал. Чтобы не было его в квартире. Вторым делом надо подумать, как себе алибу состряпать…

По-видимому, Мара была еще очень пьяна, так как решила блеснуть знанием юридической терминологии, правда, коверкая слово на свой лад. На трезвую голову такое бы ей на ум не пришло.

— А третьим делом надо, от греха подальше, отсюда сваливать.

— А как от трупа избавиться? — негромко задал вполне осмысленный вопрос Сухозадов, по-видимому, начав соображать и ориентироваться в происходящем.

— Да на улицу выбросить, придурок чертов! — так же тихо, почти полушепотом, продолжала Мара и ругать, и наставлять убийцу. — Ментов нужно со следа сбить. Найдут они труп на улице — и думай на кого хочешь. У Бекета много друзей, а врагов еще больше. Мало ли кто мог его ножом в драке пырнуть?! На тебя никто и не подумает, губашлеп деревенский.

— А как на улицу выбросить? — загорелся Вася идеей. — Вдруг твои соседи увидят, когда по коридору буду выносить.

— Не увидят. Спят они давно.

— А вдруг кому-нибудь приспичит в туалет, по нужде? — Проявил благоразумие Сухозадов. — А я — с трупом на плечах. Нет, так не пойдет. Надо что-то другое придумать…

С каждой минутой его слова становились все более и более осмысленными. Шок от содеянного стал проходить, вместе с опьянением, и с их уходом возвращался инстинкт самосохранения и осторожности.

— Через окно! — нашла вариант избавления от трупа в квартире Мара. — Сейчас свет погасим, створки окна откроем и выбросим.

— Я нож заберу… — наклонился было Сухозадов над трупом Бекета, намериваясь вытащить свой складень.

— Не смей, дурак! — зашипела Мара. — Кровью все измажем… — И более спокойно и деловито добавила. — Это ты молодец, что ножичек сразу не вытащил, а в дырке оставил! А то бы было сейчас кровищи. Страсть!

— Может ты и права, но нож надо забрать. На нем мои отпечатки пальцев остались… — подчинясь Маре и не вынимая пока ножа из раны, блеснул криминальной грамотностью Вася. Мол, и я не пальцем деланный. Мол, и я что-то знаю. — По отпечаткам менты могут вычислить…

— На улице и заберешь, когда уходить будем.

— Хорошо, — согласился он, — а как эту самую… алибу будем делать?

— Да к сестре моей пойдем. Скажем, чтобы всем говорила, что эту ночь мы у нее ночевали. Сестра не сдаст. Вот нам и алиба будет!

Она внимательно, совсем по трезвому, взглянула на Сухозадова, и тот скорее почувствовал кожей, чем увидел глазами этот взгляд.

— Чего уставилась?

— А тебя хочу!

— Совсем сдурела. У нас труп, а тебе приспичило. Спятила, баба?!!

— Труп, во-первых, не у нас, а у тебя. Это ты его сделал. А во-вторых, он меня и возбуждает. Это кому еще удастся трахаться над трупом?! Никому. А мне удастся!

— И не думай!

— Это ты не думай, а дело делай! А то…

— А чо «а то»? — угрожающе прошипел Вася.

— А то… алибу делать не буду, — разрядила ситуацию Мара.

Подошла к двери и выключила свет. Потом вернулась к Сухозадову и стала расстегивать ширинку на его брюках.

— А чо, при свете пугаешься? — ухмыльнулся Вася, сдаваясь и помогая засопевшей Маре выпрастывать на волю предмет ее похотливости.

— Это чтобы ты не испугался, когда на мои телеса голые взглянешь, — вполне серьезно ответила Мара.

…Как и планировали, труп Бекета они вытолкали через окно на лицу. Да так аккуратно, что он, придерживаемый сверху за руки, мягко опустился вдоль стены и остался на бетонных отмостках в полулежащем, в полусидящем положении. Чем не случайно прикорнувший алкаш?!!

Потом, закрыв створки окна на шпингалет, опустили шторы, чтобы из квартиры свет не пробивался на улицу. Свет нужен был, чтобы навести косметическую уборку в комнате. На всякий случай… Быстренько прибрались и покинули квартиру. Никто из соседей в коридоре не повстречался. Видно, днем было съедено и выпито в меру, и мочевой пузырь сон не тревожил.

На улице Сухозадов не забыл подойти и вынуть нож из тела Бекета. Тут же о бекетовскую куртку вытер лезвие, оставив на ней несколько кровавых, крест-накрест, полосок. Закрыл лезвие и спрятал нож в карман брюк. Туда, где он находился до убийства.

— Теперь пошли! — сказал, догоняя Мару. — Все в ажуре…

— Пошли. — Отозвалась та. И они растворились в ночи…

А через несколько минут после их ухода кто-то из жильцов этого дома (это так и осталось неизвестным), скорее всего какой-то влюбленный паренек, возвращаясь от своей Афродиты, обнаружил труп и позвонил, не представляясь, по 02.

3

Было давно за полночь, когда в опорном пункте раздался телефонный звонок.

— Это явно не ваши любовницы, — отреагировала с присущей лишь ей легкой колкостью Матусова Таисия Михайловна. — Даже ваши любовницы в это время уже спят… Скорее всего, дежурный, Петр Петрович Цупров проверят: на опорном вы или нет. Не поднимайте трубку.

И телефонную трубку не подняли, несмотря на то, что кто-то звонил долго и настойчиво.

Спиртным хоть и не жадовали, употребляя по глотку между очередными байками и под приличный закусь, но под шафе были все, а потому «светиться» не хотелось.

— Может, кто-то из наших женушек, не дождавшись, проверяет… — как-то неуверенно предположил Подушкин Владимир Павлович.

— Исключать нельзя, — тут же отозвался Сидоров, — но не думаю…

— А зачем тебе думать, — пошутила Матусова, — голова нужна, чтобы фуражку носить или стены проламывать. Если крепкая…

— Михайловна, — начал было Сидоров, но очередной звонок остановил его в начале предложения. И что он хотел ответить инспектору по делам несовершеннолетних, осталось загадкой.

— Придется взять трубку, мужики, — сказал Паромов. — Видно, что-то случилось. Зря, что ли мы тут ржали, накликая себе неприятности…

— Или работу! — подхватил Астахов. — Бери трубку, что зря время терять. Все равно из дома поднимут, если что-то серьезное…

— Не поднимай! — запоздало крикнул Сидоров.

Но Паромов уже оторвал трубку от рычажков аппарата, и сигнал о том, что трубка поднята, пошел абоненту.

— Слушаю, — не представляясь, сказал он, даже голос слегка попытался изменить.

На том конце провода был, как и следовало ожидать, оперативный дежурный Промышленного РОВД майор милиции Цупров Петр Петрович.

— Не открутитесь, — позлорадствовал Цупров, возможно, с ехидной улыбочкой, как довольно часто делал. — Знаю, что все в опорном. — И продолжил, не дожидаясь ответной реакции: — Честное слово, я бы вас, мужики, не побеспокоил, но у вас труп!

— Как труп?!! — воскликнул Паромов, уже не маскируясь, и еще надеясь на чудо, и на то, что майор пошутил. — Ты шутишь?

У присутствующих после услышанного враз лица вытянулись, участковые уже поняли, что спать в эту ночь им не придется.

— Да какие уж шутки… Труп неизвестного мужчины, возле крайнего подъезда дома тридцать по Обоянской. Больше, Николай, я и сам не знаю. Но прошу учесть, что туда уже заместитель начальника УВД подполковник Посашков Леонид Перфирьевич с кем-то из сотрудников уголовного розыска области поехал. Понял?

— Понял. — сказал Паромов и бросил в сердцах трубку на аппарат.

— Влипли! — начал объяснять он ситуацию. — Труп неизвестного мужчины на Обоянской, тридцать… Скорее всего, криминальный… И руководство областного аппарата возле него. Вот такие, братцы, дела. Погуляли, что говорится, на славу!

— Да, влипли! — согласился Астахов. — Мой участок. Вы еще можете…

— И не думай, — сказал Паромов, — пойдем вместе.

— Ты что, Миша? — встал рассерженным медведем Сидоров. — Уху ел, что ли?!! Так ее, вроде, и не было на столе. Пили вместе и на труп пойдем вместе.

— И я с вами… — по привычке сказал Подушкин, забыв, что он уже не начальник штаба ДНД, а заместитель начальника ВОХР.

— Нет, Палыч. Тебе завтра на работу. В охрану… — зашикали дружно на него участковые. — Или забыл?

— Не забыл. Но…

— Вот именно: но! — отрезал Паромов.

— Тогда я с вами пойду, — встала из-за стола Матусова. — Это я больше всех о трупах язык чесала…

— Нет уж, уважаемая, — отреагировал Астахов. — Пьяные участковые — это просто пьяные менты нижайшего офицерского корпуса. А пьяные участковые с пьяной инспекторшей ПДН — это уже разврат и аморальщина! Так что — извини, подвинься!

— Да никакие мы не пьяные, не хрен на себя наговаривать! — попробовала зайти с другого боку Матусова. — Возможно, запашок небольшой имеется, но мы его сейчас моими духами забьем. — Она полезла в свою дамскую сумочку за флаконом. — И не инспекторша, а инспектор, черти неграмотные… Нет в русском языке слова инспекторша. Есть инспектор. Мужского рода.

— Пусть мы неграмотные, — принял шутку Астахов, — но с правильной половой ориентацией. Так что, пьяной бывает только инспекторша. — Сделал он акцент на окончании прилагательного «пьяной». — А инспектор бывает всегда пьяным или пьян. Это, смотря сколько он влил…

— Нет, — сразу же не согласился Сидоров, услышав про духи, — пусть лучше от нас попахивает водкой, чем женскими духами! Так спокойней. От мужчины должно и пахнуть мужчиной, а не чем-то иным! — И добавил: — Что стоим? Покатили… А ты, Палыч, по старой памяти проводи Михайловну домой, чтобы у нас душа была за нее спокойней! Двинули!

Больше не спорили, и, как сказал Сидоров Владимир Иванович, двинули из опорного.

4

От опорного пункта до дома тридцать было около двухсот метров. Возможно, чуть больше. Пробежали за минуту.

Возле третьего подъезда стояла управленческая «Волга» черного цвета с куровскими номерами, начинавшимися с двух нулей. Чтоб всем сразу было понятно: в машине не хрен собачий, а важный начальник. По аналогии с грифами секретности. Когда в грифе стоит один ноль, то это небольшая секретность. Так себе! Когда же два нуля стоят на документе — это уже секрет в секрете! Высшая степень секретности! Например: секретный агент 007 — Джеймс Бонд.

Когда участковые вынырнули из-за угла злополучного дома и увидели «Волгу», то и их увидели из «Волги». Ибо, сразу же включился свет фар, выхвативший из темноты что-то темное и бесформенное у стены, между входом в подъезд и торцом здания. А вслед за тем открылись задние дверцы автомобиля, и двое мужчин, почти одновременно, выбрались из салона.

«У стены — труп, а вылезшие из «Волги» — начальники… — вяло подумал старший участковый. — Делать нечего, надо идти докладываться».

По-видимому, то же самое подумали и участковые, так как все они, не сговариваясь, пошли представляться.

Странное дело, подполковник Посашков, курирующий в управлении всю оперативную службу, и занимавший второе место в УВДэшной иерархии, никак не отреагировал на запах спиртного, пусть и не сильно, но исходивший от участковых.

— Посмотрите, может, опознаете, — указав на бесформенную массу у стены, сказал он.

Подошли ближе. Бесформенность пропала. Стали видны очертания мужского тела.

Еще лица не видели, а Астахов сказал:

— Кажется, Бекет…

И тут же поправился:

— Виноват, товарищ полковник, кажется, это Бекетов Валерий Иванович… Особо опасный рецидивист. Куртка — точно его. Приметная. Но мог кому-нибудь и дать…

Паромов и Сидоров поддержали своего товарища:

— Бекетов… Он самый. И куртка, точно, его.

Заместитель начальника УВД пропустил свое «повышение» в звании мимо ушей и рассудил:

— Что гадать на пальцах, как девка деревенская перед выданьем: любит — не любит?.. В харю загляните. Или трупов боитесь и бздите?…

Подполковник Посашков в начальники выбился с «земли», начиная службу с простого оперуполномоченного отделения уголовного розыска Поныровского РОВД. Потом был заместителем по оперативной работе и начальником Конышевского РОВД. Повидал всякого. Поэтому он и не «принюхивался» к участковым и сказанул от души: «В харю загляните…»

Вполне нормальная реакция старого оперативника.

За время работы участковые трупов насмотрелись всяких, и «бздеть» от вида трупа было не в их правилах. Приподняли голову — последние сомнения исчезли: Бекет собственной персоной, еще теплый, но уже бесконечно мертвый, лежал у стены. И кровоточащую рану обнаружили в области груди: Астахов рукой вляпался в кровь, поворачивая тело под свет фар.

Вляпался и чертыхнулся:

— Чет возьми, надо срочно вымыть руки, а то, не дай бог, заразу какую-нибудь подцепишь. Туберкулезный и сифилисный был при жизни покойничек…

Опер из УВД, до последней фразы участкового в присядку разглядывавший труп Бекета, мгновенно выпрямился и отвалил в сторону.

«Чистоплюй! — неприязненно подумал старший участковый. — Только ЦУ выдавать мастера, а в дерьме ковыряться — боже упаси! Лучше бы из машины не вылезал. Как водитель. Сидел бы себе да сидел… А то и отличиться перед высоким начальником хочется, и перчатки белые снимать не желает…»

— Сан Саныч, — не удержался от подначки опера Посашков, увидев как тот козликом скакнул от трупа, — ты что, укололся о труп? Вон как подпрыгнул!

— Да нет, — сконфузился оперок, — но говорят, он весь заразный…

— Ну-ну! — усмехнулся Посашков. — Правильно мыслишь. Чего белые ручки марать… Пусть участковые возятся. К ним ни одна зараза не прилипает.

Подполковник был с юмором.

И этот сдержанный юмор заместителя начальника УВД враз уничтожил скованность участковых и незримую границу отчуждения, возникшую между участковыми и им.

По всем канонам криминальной работы и существующим инструкциям участковые должны были осуществлять охрану места происшествия. В первую очередь. Затем должны были оказать помощь пострадавшим от преступных посягательств. Далее должны были принять меры к установлению очевидцев преступления, и, по возможности, к установлению подозреваемых.

В данном случае имелось преступление и потерпевший: еще свежий труп рецидивиста Бекетова с раной в груди. Имелось и место преступления: часть дворового пространства, часть стены здания с ливневкой, и лужей крови на ней.

Не было свидетелей, если не считать свидетелями кирпичные дома в округе с черными зевами оконных проемов и редкими квадратиками освещенных электрическими лампочками межэтажных пролетов в подъездах.

Не пахло и подозреваемыми. В связи с отсутствием таковых на месте преступления.

Не стоило беспокоить и «скорую помощь». Бекетову уже ни один врач не мог помочь!

— Товарищ подполковник, — обратился Паромов к Посашкову, как старший в группе участковых. — Прикажите возможных очевидцев устанавливать, подозреваемых искать, или охранять место происшествия до прибытия следователя прокуратуры и оперативной группы?

— А что их ждать. Прибудут — займутся. Место происшествия и труп никуда не денутся. Верно?

— Верно. — согласился старший участковый.

— Мы ведь тоже милиционеры, лейтенант, — продолжил меж тем Посашков. — И обязаны действовать по обстановке. Или ты не согласен?

— Что вы, товарищ подполковник, конечно, согласен.

Попробовал бы он не согласиться!

— Раз согласен, то, исходя из оперативной обстановки, займемся раскрытием преступления. Я знаю, что Бекет ваш был при жизни порядочным дерьмом, и мне его, как и вам, честное слово, не жалко. Но наш долг требует раскрыть преступление. И мы это сделаем… Верно я говорю, товарищи участковые, — обратился теперь он ко всем участковым. И те загалдели вразнобой:

— Верно! Верно!

— Если верно, то приступаем к раскрытию убийства, а охранять место происшествия будет мой опер и водитель. Все равно им больше делать нечего. А мы, посоветовавшись, — принимал Посашков руководство по раскрытию преступления на себя, как старший по званию и должности, — благословясь, примемся за дело. Вы — участковые, поэтому оперативную обстановку в этом микрорайоне лучше вашего никто не знает. Вам и карты в руки.

…Итак, что мы имеем, не считая трупа заживо сгнившего Бекета?

— Несколько ранее судимых из числа знакомых Бекета, проживающих поблизости, с которыми он мог, судя по запаху перегара, пить спиртное, потом поссориться и быть убитым во время этой ссоры… — высказался первым Паромов.

— Допустимо, — согласился Посашков. — Только вопрос, точнее, несколько вопросов: где пили, где ссорились, где резались и где орудие преступления? Мне кажется, что Бекет был или тяжело ранен, но в другом месте, а сюда то ли сам в горячке добрел, то ли его притащили. Что-то не похоже, чтобы тут, на улице, ссорились, шумели, потом убили — и обитателей дома не разбудили. Как вы считаете?

Такова была метода Посашкова вести беседу: версия и тут же вопрос собеседникам на реакцию по версии.

— Не исключено, что убит он был в другом месте, а сюда труп подбросили, товарищ подполковник, — ответил первым Астахов.

— Почему именно убит, а не ранен? — прервал Посашков.

— Если бы был ранен и сам шел, то следы крови за ним бы тянулись. Хоть изредка, но кровь бы капала на землю… А этого нет. Отсюда…

— Отсюда, — опять перебил подполковник, — или его прямо тут без большого шума и гама «пришили», или откуда-то, но из близкого места, притащили… Убитого… или тяжело раненого, а скончался здесь. Что на это скажете?

— Довольно реально… — теперь первым отозвался Сидоров, до этого момента предпочитавший отмалчиваться. А Астахов, развивая тему, добавил:

— В этом доме, даже в ближайшем подъезде, на первом этаже несколько полупритонов имеется. К примеру: у Банниковой Марии. Или у Анюты хромоножки… Да и Самохвалиха недалеко проживает… А в доме, что напротив, — жестом руки указал он на трехэтажный малосемейный дом, — Куко проживает, ранее судимый. А чуть подальше, в доме тринадцать «А» по улице Дружбы Клин живет, тоже судимый и друг Бекета. А…

Михаил Иванович хотел и дальше перечислять притоны и ранее судимых, но Посашков его перебил:

— Достаточно. Вижу, что участковые свой хлеб не зря жуют… — И добавил коротко: — Приступайте.

Читателю, возможно, и покажется, что совещание, проводимое заместителем начальника УВД с участковыми поселка РТИ над трупом Бекета, длилось долго. Это читается не так быстро. А совещание на самом деле длилось минут пять, не больше. Даже оперативная группа не успела прибыть, как участковые приступили к раскрытию убийства.

Следует обратить внимание читателя на специальную терминологию, чтобы в дальнейшем не путать понятия: раскрытие преступления и расследование преступления.

Расследование предполагает скрупулезные систематические усилия, как сотрудников следственных подразделений, так и оперативных служб при строгом соблюдении и выполнении процессуальных норм, с обязательной фиксацией всех следственных действий в протоколы, с привлечением специалистов из разных областей человеческой деятельности, с привлечением понятых для производства обнаружения, фиксации и выемки следов преступления и вещественных доказательств. И обязательно с выполнением такой необходимой процессуальной формальности, как официальное возбуждение уголовного дела.

Раскрытие предполагает все то же самое, но очень быстро и без процессуальной тягомотины.

Это вкратце, для общей ориентации читателя, не искушенного в милицейской кухне, далекого от юриспруденции и криминологии, от всех юридических терминов и понятий.

Первым делом участковые разбудили обитателей дома тридцать. Точнее, жильцов правого крыла первого этажа третьего (последнего) подъезда.

Из пяти квартир, расположенных в этом крыле, участковым, после поднятого ими грохота при стуке в двери, разбудившего точно полдома, открылись четыре. И их заспанные обитатели с чувством недоумения и нескрываемой досады уставились на представителей власти и порядка.

Оставалась закрытой лишь квартира Банниковой Марии, несмотря на то, что дом сотрясался от мощных ударов участкового инспектора милиции Сидорова Владимира Ивановича в дверь данной квартиры.

— Да что случилось? — таращились разбуженные жильцы. — И, пожалуйста, потише. Детишек еще напугаете…

Жильцы четырех квартир, в том числе и Апухтина Анна, выглядывавшие в ночных сорочках или наспех наброшенных халатах из-за приоткрытых дверей, узнали своих участковых, уже смирились с так неожиданно и грубо прерванным сном, немного вышли из сонной одури и стали проявлять интерес к происходящему.

— Извините, граждане, — начал более дипломатично Астахов. — Я, конечно, прошу прощения за прерванный среди ночи сон, но обстоятельства вынуждают сделать это.

— Скажите, что случилось? — опять задали вопрос самые нетерпеливые.

— Да криминальный труп возле вашего подъезда, — решил разъяснить причину столь неожиданного вторжения, Астахов. — Проще сказать убийство.

— И кого же убили? — спросила Апухтина.

Остальные жильцы вразнобой повторили тот же самый вопрос лишь с несущественным добавлением:

— Не из нашего ли дома кого убили? Не знаем ли мы убитого или убитую?

— Вопросы пока задаю я, — пресек ненужную инициативу жильцов Астахов. — Вы лучше скажите: никакого шума под окнами со стороны двора не слышали, пьяных разборок не видели? Может, кто с работы поздно возвращался, или от любовников?.. — пошутил он, так как из-за дверей выглядывали одни женщины. — И вдруг что видели? А?

Все дамы твердо сказали: «Нет!»

Считай, не видели и не слышали.

— А у вас тут вчера никаких пьянок не наблюдалось? — задал Астахов новый вопрос встревоженным обитателям коммуналки. — Знаю ведь, что госпожа Апухтина и ее соседушка Мара Банникова нет-нет, да и заведут карагод… и устроят пьянку-гулянку! Да так, что дым коромыслом! Кстати, где сама Банникова, почему дверь не открывает? — спросил он громко, в расчете на то, что услышит Мара. — Если думает отсидеться за закрытой дверью, то глубоко ошибается. Мы, люди не гордые и закон уважаем. Верно, товарищ старший участковый? — обратился он за поддержкой и, получив ее в виде короткого и твердого «Верно!», продолжил: — Дверь выбьем за милую душу да и скажем, что так она и была. В смысле — выбитой!

Апухтина, еще не дослушав до конца тираду участкового, сразу же стала причитать, что ее бедную, больную женщину все оговаривают и обижают. А сама исподтишка сигналила глазами участковому, мол, надо один на один перемолвиться парой слов, без свидетелей. Астахов сразу просек эти сигналы и, прикрикнув на хромоножку для маскировки доверительных отношений, потребовал:

— Показывай квартиру, старая сводница. Посмотрим, не прячешь ли там кого?

— Детьми клянусь, никого нет, — стала ретироваться Апухтина под напором участкового.

Астахов вошел в ее квартиру и закрыл за собой дверь, оставив остальных участковых в коридоре. С выглядывающими из-за дверей полуобнаженными обитательницами малогабаритных квартир. Не в пример Апухтиной эти женщины помалкивали. Лишь одна из них неуверенно сказала:

— Сегодня, вроде бы тихо у нас было… Верно, бабы?..

Бабы тихо и вразнобой подтвердили, что сегодня в их секции было тихо. Однако добавили, что весь день работали и домой пришли поздно и то, что тут днем творилось не знают.

— А у Банниковой? — уточнил вопрос Паромов.

— И у Мары тоже, вроде, было тихо… — сказала молодая женщина с черными, слегка взлохмаченными волосами, в байковом цветастом халатике поверх шелковой розового цвета ночнушки, из квартиры, расположенной как раз напротив банниковской.

И тут же пояснила, что свет в ее квартире, когда пришла после работы во вторую смену домой, вроде бы видела.

— Кажется, из-под двери пробивался…

— Во сколько это было? — уцепился за ниточку Паромов.

— На часы не смотрела, но приблизительно в половине двенадцатого… — ответила молодуха. И опять добавила с ноткой недоумения: — Дома должна быть… Но почему не открывает? Странно…

— Это мы сейчас узнаем, — сказал Сидоров и саданул своим сорок пятым растоптанным в полотно филенчатой двери, не раз уже выбиваемой, судя по пестрым заплаткам на самом полотне и на дверной коробке.

Дверь крякнула — и открылась, показывая погнутый ригель замка. Из дверной коробки на пол посыпалась древесная труха.

Сидоров с порога нащупал выключатель и щелкнул им.

Все придвинулись к дверному проему банниковской квартиры, даже женщины в ночнушках. Как же, интересно?

В квартире никого не было.

— Странно… — первой нарушила паузу та, что была в цветастом халатике. — А мне казалось, что она дома… Может, позже ушла, когда я сама спать легла?

Ее вопрос повис в воздухе.

— Гм… — крякнул досадливо Сидоров. — Промашка вышла…

И ему, и старшему участковому было досадно, что дверь квартиры выбили, а там никого. Теперь отписывайся в прокуратуру!

Можно подумать, что они в первый раз чужие двери вот так, впустую, высаживают?!! Думать можно, конечно, всякое, а неприятности огребать никому не хочется. Однако, дело сделано. И ничего не оставалось, как бегло осмотреть комнату… Хотя бы с порога.

Комнатушка было маленькой, три на четыре метра. У левой стенки стоял старенький трехсекционный шифоньер с большим зеркалом на средней дверце и такой же древний сервант с десятком разномастных бокалов и пятком фаянсовых чашек. Тут же было несколько стилизованных фигурок животных. Из все того же фаянса, а может, и из простой обожженной глины, покрытой краской и эмалью. Остаточные следы былой, прежней, наверное, молодой жизни Мары.

На верхней полке серванта, диссонируя с окружающей обстановкой, стояла стеклянная ваза с искусственными цветами. Такие вазы обычно стоят на столах, особенно, на круглых. В центре. Тем более, что такой стол в комнате имелся. Словно ее на время поставили, а потом забыли возвратить на место.

У правой стены стояла кровать, односпалка. Высокая, с металлическими спинками. Сейчас такие и не делают, практикуя все из полированной деревоплиты.

Кровать была застлана марселевым покрывалом желто-розового тона. Но как-то бегло, впопыхах. Так как отчетливо просматривались вмятины, словно в этих местах совсем недавно сидел человек.

Перед окном, в центре стоял уже упомянутый нами, круглый стол, накрытый клеенкой. Пустой. Возле него — пара скособоченных стульев и табурет.

Еще один табурет, сломанный, лежал недалеко от тумбочки с телевизором «Рекорд». В левом углу комнаты.

Видимая часть давно не крашенного деревянного пола была без признаков посторонних вкраплений и недавнишнего мытья.

— Кажется, все нормально… на первый взгляд… — сделал вывод Сидоров, но не совсем уверенно.

Что-то невидимое, незримое при осмотре его настораживало. Но что именно — было непонятно…

— Похоже, так, — согласился с ним Паромов, — только пустота на столе, который, если на нем не едят несколько человек, бывает завален всякой всячиной. По крайней мере, на нем должна была стоять вон та ваза, — указал он на вазу, стоявшую на серванте. — Вот это лично меня настораживает.

— А еще должен настораживать запах самогона, — вмешалась все та же женщина в халатике. — Вся комната провонялась…

Ее слова были двусмысленны. Они могли относиться как к Маре и ее комнате, так и к участковым, совсем недавно употреблявшим спиртное. Пусть и не самогон, а вино и водку, но все равно спиртное. Участковые переглянулись, без слов понимая друг друга.

Кто их знает этих русских женщин? Порой после окончания школы они и книжку в руки не возьмут, но бывают остры на язычок, а порой имеют по два высших образования, но у себя под носом ничего не видят.

Бабы — одним словом!

Но обладательница цветастого халатика, кажется, говорила без всякого подвоха. И Сидоров решил провести дополнительную разведку боем. Все равно терять было больше нечего. Раз квартира вскрыта, то почему и в сервант не заглянуть? Он в три шага (правда, его, сидоровских!) пересек пространство между порогом и сервантом и открыл створки нижней полки.

И все увидели нагроможденную на ней посуду с остатками пищи: тарелки, блюдца, стаканы, ложки, вилки. Все немытое и сброшенное в кучу явно наспех, лишь бы подальше с глаз.

— Видели?!! — спросил с подъемом присутствующих, по-видимому, для себя уже решив, что не зря дверь высаживал.

Хотя грязная, не мытая посуда, даже с остатками пищи, обнаруженная в притонах, еще ни о чем таком криминальном и не говорит. Лишь указывает на неопрятность и нечистоплотность хозяев квартиры. Но и это уже что-то…

Женщины утвердительно кивнули головами.

— Пока не трогаем до прибытия оперативной группы, — пояснил Сидоров, возвращаясь от серванта в общий коридор. — На посуде должны быть «пальчики».

По идее он должен был сказать: отпечатки пальчиков. Так было бы грамотно и по-русски. На посуде, даже будь она из чистого золота, пальчики не растут.

Впрочем, сказанное Сидоровым на милицейском сленге было понято не только Паромову, но и женщинами.

Еще бы! Русские женщины и речь, состоящую почти из одних матов, лишь с редким вкраплением нормальных слов, и то понимают! А тут вполне нормальное слово…

Не успел Сидоров прикрыть дверь квартиры Мары, как от Апухтиной вышел Астахов.

— Пошли! — кивнул он участковым, направляясь к выходу из коридора и принося на ходу извинения дамам: — Еще раз прошу извинения за вторжение и прерванный сон. — И посетовал: — Вряд ли вам сегодня уж поспать по-нормальному придется…

Участковые тронулись следом. Молча, не расспрашивая, не выясняя, не уточняя. И только, когда вышли в полумрак подъезда и остались одни, без посторонних глаз и ушей, поинтересовались:

— Что наскреб? Видели, как хромоножка глазками семафорила.

— Говорит, были весь день у Мары Бекет, Клин и еще какой-то мужик. И, естественно, сама Мара. Весь день самогон пили. Мужика видела впервые и мельком. Случайно в окно увидела, когда Клин с ним шел к Маре, а потом через щелочку в двери, когда этот мужик в туалет по нужде проходил. На ее взгляд — судимый. Приметы дать затрудняется.

— И то уже что-то… — констатировал Паромов. А Сидоров добавил:

— Если связать с той, брошенной в спешке посудой, что я обнаружил в серванте, вывод сам напрашивается: тут его и замолотили. — И уточнил: — Как барана зарезали.

— Баранам горло перерезают… — не согласился Астахов. — Бекет убит ударом в сердце.

— Тогда, как свинью, — соглашаясь в чем-то с Астаховым, уточнил Сидоров. — Как свинью: ножом в сердце…

— По-свински жил, по-свински умер… — философски подвел итог старший участковый. — Ладно, идем докладывать Посашкову о наших изысканиях. Тебе слово, Михаил Иванович. Мы только поддакивать будем, если потребуется.

— Или потребуют… — усмехнулся Сидоров.

— Ну, что нарыли? — встретил вопросом Посашков. — Шумели изрядно. Полдома, точно, разбудили…

Астахов, как и договаривались, стал докладывать.

— Уже, если не «горячо», то «теплей», это точно. — Сделал вывод подполковник милиции. И своему оперу:

— Учись, Сан Саныч, у парней с земли. Еще и полчаса не прошло, а они без всякой оперативной группы почти преступление раскрыли. И раскроют! Уверен.

Оперок ничего не ответил на колкость своего начальника.

— Кстати, что-то опергруппы все нет и нет… — вспомнил подполковник об отсутствии оперативной группы. — Иди-ка, по рации подгони дежурного, пока я с участковыми еще кое-что обговорю, — направил к автомобилю он своего оперативника. — Надеюсь, это у тебя лучше получится, чем раскрытие убийства.

Последние слова заместителя начальника УВД, сказанные с неприкрытой насмешкой, относились к оперу, и тот пошел к «Волге», чтобы дать «разгон» дежурному. А в том, что «разгон» будет приличный, сомневаться не приходилось. «Разгоны» делать — это не преступления раскрывать! Не каждый сможет!

— Что дальше думаете делать? — спросил Посашков, отправив опера учинять разгон Цупрову.

— Пойдем к Клину. Может там больше повезет… — ответил за всех Астахов. — Тут недалеко. Вон дом среди деревьев виднеется… — указал он рукой в сторону дома тринадцать «А» по улице Дружбы.

— Что ж, действуйте. Только, ради бога, поаккуратней, а то весь квартал разбудите… Очень даже слышал, как у вас это получается.

— Оперативная группа уже выехала. Скоро тут будет… — крикнул из салона «Волги» опер. — Дежурный говорит, что задержка из-за следователя прокуратуры…

— Хорошо… — ответил подполковник. — Подождем. А вы, парни, идите, занимайтесь своим делом, — вновь обратился он к участковым, было притормозившим, чтобы послушать, что скажет опер. — Я тут сам встречу опергруппу. И за трупом присмотрим, чтоб не убежал, — пошутил он.

5

Клин оказался дома, но квартиру, гад, не открывал, в десятый раз переспрашивая через дверь еще не протрезвевшим голосом: «Кто там?»

— Милиция! — каждый раз был вынужден отвечать ему Астахов, наливаясь злостью до хрипоты в голосе. — Открывай, тебе говорят. Милиция тут! Участковый Астахов.

Но вот Клин сменил пластинку и вместо «Кто там?» ответил: «Милиция? Какая еще милиция? Я ее не вызывал».

И опять, как попка заладил: «Не вызывал! Не открою!»

— Открывай дверь, гад! — свирепел Астахов, стуча кулаком по дверному полотну, покрытому дерматином. — Иначе дверь выбью, и тогда ты пожалеешь, что на этот свет появился!

Паромов и Сидоров во время этого странного диалога стояли на улице, страхуя окна, так как квартира Клина располагалась на первом этаже. Не раз уж было, что подозреваемые пытались улизнуть от милиции через оконные проемы, порой вынося на своих плечах полрамы с осколками стекла.

По-видимому, от поднятого шума проснулась мать Клина и тоже крикнула сыну, чтобы открыл дверь. Было слышно, как она, кляня его, на чем свет стоит, из глубины квартиры просила открыть дверь во избежание более плачевных последствий.

Наконец Клин включил в коридоре свет и открыл входную дверь. И тут же, у порога, получил от Астахова кулаком в лобешник.

— Извини, — сказал Астахов, пряча гнев за язвительной улыбкой, — кажется, случайно я тебя толкнул… В темноте да в тесноте и не такое бывает. А ты что, спишь, не раздеваясь? — спросил он, видя Клина хоть и сонного, но полностью одетого.

Встряска подействовала отрезвляюще. Клин стал соображать, что перед ним его участковый. Причем, очень сердит. Даже не сердит, а взбешен. Возможно, поэтому и возмущаться в связи с ударом в лоб не подумал. Лишь почесал ушибленное место.

— Так уж получилось. Пьяным был, вот и уснул, не раздеваясь.

— У тебя кто-нибудь есть? — задал Астахов вопрос и двинулся в глубь квартиры.

— Никого, — немедленно отреагировал Клин. — А что случилось?

— Мару ищу. Не у тебя ли она прячется?

— Нету ее у меня, нету… — забубнил Клин, не только бывший судимый, но и бывший двоешник и второгодник, не очень ладя с родной лексикой. — Мать не разрешает приводить ни друзей, ни подруг… Нету…

— Это мы посмотрим… — не поверил ему Астахов, проходя через пустой зал к комнате Клина. Включил там свет и осмотрел ее.

Комната была маленькая и пустая. Никого там не было.

Астахов не поленился и под смятую и не разобранную кровать Клина заглянуть и створками полотняного шкафа хлопнуть.

— Не врешь…

— Я и говорю, что нет никого.

— А в спальне матери?

— И там нет никого.

— Что, и матери нет? — усмехнулся Астахов. — Так я минуту назад ее голос слышал.

— Не-е, мать там… — теперь осклабился Клин. — Чужих нет.

— Михаил Иванович, — отозвалась из своей спальни мамаша Клина. — Не врет… Чужих у нас действительно нет. Сын не врет, я не разрешаю водить… Нечего бордель из квартиры устраивать. А кого надо?

— Да вот, Мару ищу… и Бекета…

— Не было их у нас. Но мой забулдыга с ними весь день пропьянствовал. Когда вечером приперся, сказал, что от Мары.

— Да, — подтвердил Клин, видя, что дело не в нем, — я и не скрываю. Пил…

— Что, с одной Марой, что ли пил? — быстро спросил Астахов.

— Нет. Нас там было четверо: я, Бекет, Мара и еще один фраерок… из двадцатки… Васей кличут.

Двадцаткой парковские между собой на местном жаргоне называли общагу по улице Обоянской, 20.

— Не врешь?

— Не вру, — сказал Клин и привычно поднес палец ко рту, — зуб даю!

— И где же огни?

— Не знаю. Когда уходил, они оставались у Мары. Самогон хлестали.

— А что, этот Вася, из работяг или вашего поля ягода?

— Да вроде, наш. Говорит, что чалился разок, но по крупному… Не-е, — подстегнул сам себя Клин, — зону он топтал. Это точно.

— А погоняло какое у него или фамилия? — не оставлял Клина в покое Астахов, ведя форменный допрос прямо в зале, чтобы мать слышала, так как с ее стороны имелась моральная поддержка участковому.

— Не помню. Может, он и говорил, но не помню. Что-то связано с задницей. Честно, не помню. — Морщил лоб Клин, пытаясь вспомнить погоняло Васи.

Пока он вспоминал, Михаил Иванович уже прокручивал в памяти всех судимых, проживающих в общежитии. Дошла очередь и до Сухозадова Василия.

— Случайно, не Сухозадов? — спросил Клина, подумав про себя: «Неужели сорвался парнишка в штопор, а ведь вел себя тихо. Работал. Надзор не нарушал…»

— Во, гражданин участковый! — обрадовался Клин, — точно он… Задов. Я же говорил, что что-то связанное с задницей!

— И где он может быть, не знаешь?

— Не-е-е, не знаю… — протянул Клин. — Может, в общежитии…

— Может… — повторил без особой уверенности в голосе участковый. Потом спросил, придавая голосу доверительность и таинственность: — А кто тебе, Клинушка, ближе: Бекет или Вася?

— Бекет! Бекет — мужик свой… С детства дружим, если, конечно, не сидим у хозяина на зоне… — не стал лукавить Клин. — А Вася?.. Вася — чужой. Но к чему вопрос, начальник?

— Я тебе открою секрет. Большой секрет… но при условии, что и ты мне помощь окажешь…

— Если не западло, то окажу, — решил проявить воровскую принципиальность Клин, хотя бы перед самим собой.

Словно забыл, что и так время от времени «постукивал» тому же Астахову по мелочам.

— Надо Мару и Васю разыскать! Бекета-то кто-то из них ножичком пописал…

— Как? Когда? — был удивлен и ошарашен одновременно, причем без какой-либо рисовки, Клин.

— По-видимому, ночью…

— Падлой буду, но найду! Да за Бекета я все хазы-мазы прошмонаю, но найду… Да я… Но хоть жив Бекет?

Врать участковому даже бывшему зэку не хотелось, но и карты раньше времени открывать тоже было нежелательно, и он ответил неопределенно:

— Все под Богом ходим…

— Это уж точно, — согласился Клин и не стал уточнять: жив или мертв его друг Бекет.

— Тогда слушай, что должен сделать… — стал нашептывать ему, инструктируя, Астахов.

Вскоре они оба вышли из квартиры. Астахов подошел к поджидавшим его участковым, а Клин серой тенью метнулся по тропинке в сторону домов на улице Народной.

— Ты, что? Отпустил?.. — чуть ли не в один голос спросили Астахова его коллеги. — Вдруг, при делах! А ты отпустил…

— Временно. Кажется, не при делах. Он известные ему точки прозондирует на предмет наличия Мары и Васи Сухозадова.

— Кого, кого? — переспросил Сидоров.

— Да Васи Сухозадова, — повторил Астахов. — Основного подозреваемого… Из общаги строителей… Судимого за хулиганство и за умышленное причинение тяжкого телесного повреждения. Так-то! Думаю, что убийство Бекета его рук дело…

— Да, — согласился Сидоров, — биография подходящая…

Паромов промолчал, считая доводы Астахова вполне резонными и реальными.

— Тогда идем докладывать Посашкову о новых результатах, а потом проверим общежитие… Я не думаю, что он там находится, но для очистки совести надо, да и документики его забрать необходимо, если, конечно, он их уже не забрал…

— И с ребятами из комнаты перетолковать, — добавил Паромов, шагая вместе со всеми в сторону тридцатого дома, — не лишним будет. Связи, родственники, друзья, знакомые… То да сё…

6

Когда пришли, то там во всю уже работала оперативная группа, которую возглавлял лично заместитель начальника РОВД Конев Иван Иванович. Он являлся ИО начальника отдела, так как Воробьев Михаил Егорович руководством УВД был назначен начальником в Ленинский РОВД. Большому кораблю — большое плавание…

Впрочем, и Посашков покидать место происшествия не спешил. Они о чем-то разговаривали между собой.

Увидев участковых, Конев направился к ним навстречу и, ответив на приветствие, коротко обронил:

— Докладывайте.

Астахов стал излагать вкратце основные обстоятельства раскрытия преступления.

К этому времени последние остатки хмеля давно покинули участковых, и держались они уверенно, не чувствуя за собой вины. Поэтому доклад Астахова вышел сжатый, но конкретный. Без «воды и индийской лапши».

— Так что, необходимо проверить общежитие и еще у сестры Мары — Феклы, на Бойцов Девятой дивизии, пошуровать… — окончил доклад Астахов.

— Думаю, товарищ подполковник, что участковые мыслят правильно, — сделал вывод Конев.

— И я так считаю, — отозвался Посашков. — Молодцы парни… Считай, убийство за час с небольшим раскрутили… В приказе обязательно отметить надо…

И ни слова, ни полслова о запашке от участковых. То ли сам действительно не почувствовал, то ли почувствовал, но деликатно промолчал, не желая портить приподнятое настроение от раскрытия преступления ни себе, ни Коневу, ни участковым.

— Отметим… — негромко и без особого энтузиазма отреагировал Конев. — Вот до конца разберемся, задержим подозреваемого и отметим…

Ответ прозвучал как-то неопределенно и двусмысленно. В милиции «отмечали» по-разному: одних поощрением, других наказанием. И все одним и тем же приказом, сразу убивая несколько зайцев: экономя бумагу, сокращая лишнюю переписку и взбадривая личный состав!

— А пока пусть введут в курс событий оперативную группу, чтобы дважды по одному и тому же следу не ходить и не тыкаться по углам слепыми кутятами. И пусть проверят общагу. На всякий случай… как сами говорят… — продолжил Конев. — Потом установим адрес сестры Банниковой и туда группу направим… Хорошо бы сегодня задержать их, а то завтра уже Первомай, и с меня шкуру сдерут, если убийца, причем, вооруженный будет гулять на свободе! — Поделился он своей озабоченностью с заместителем начальника УВД.

Этот ход был нехитрой уловкой, но сработал.

— Ладно. Посмотрим… — понял намек Посашков. — Не кличь лихо, и будет тихо. Вы, главное, раскройте и закрепитесь. Сам же знаешь, что победителей меч не сечет… Тьфу, пропасть… заговорился. Словом, победителей не судят!

«Их меч сечет! — усмехнулся про себя Паромов, присутствовавший при этом диалоге руководителей, — еще как сечет, если не понравятся власть предержащим!»

Подошел внештатный эксперт-криминалист Андреев, как всегда обмотанный ремешками, проводами фотоаппаратуры и блоков питания к ней.

— Володь, опять ты?!! — удивился Паромов. — А где…

— Болен. Меня вот подняли.

— И?

— Да вот пришел Ивану Ивановичу доложить, что на подоконнике квартиры 108 слабые следы волочения обнаружены. Видно, когда перебрасывали, то туфлями и мазанули… И это еще не все: я тут обнаружил частицы материи от куртки… там же, на подоконнике… За гвоздик зацепилась… И на куртке свежий порыв имеется. Вот так-то!

— Это хорошо, — похвалил Иван Иванович внештатника и тут же поинтересовался, беспокоясь о полноте осмотра и соблюдении процессуальных норм: — Следователь в протоколе пометил? Понятые видели?

— Иван Иванович, обижаете. Профессионалы работают! — Не замедлил чуть прихвастнуть известный в отделе оптимист Андреев, впрочем, уже торопясь к продолжению осмотра места происшествия: — Надо еще с пальчиками на посуде поработать… и окурочки посчитать!

Следователь прокуратуры Башмаков Андрей, высокий русоволосый парень, одетый как всегда в гражданское платье, не был столь оптимистичен, как Андреев. Поеживаясь от ночной прохлады — конец апреля еще не лето — пожимая руку старшему участковому, сказал недовольным тоном:

— Опять все через пень колоду. Судмедэксперта нет! Вместо настоящего криминалиста любитель-внештатник. Бардак! А главное выспаться не дали… — И потом уже более деловым тоном добавил: — Делитесь, чем богаты.

Поделились и пошли в общагу.

В общежитии, как и предполагалось, ни Васи, ни Мары не оказалось. Даже не заходили туда. Участковые забрали документы: паспорт, военный билет и справку об освобождении — все находилось в ящике тумбочки возле его кровати. Беседа с жильцами комнаты ничего нового о личности Васи и о его связях не дала. Никто из опрошенных ни его друзей, ни его знакомых не знал. Девушки у него тоже не было.

— Зайдем в опорный пункт, — предложил Астахов, когда они вышли из общежития, — поищем адрес Феклы… у меня где-то должен быть записан… К тому же дежурному подробно все изложим… А то Цупров теперь волосы рвет на одном месте в ожидании звонка от нас. Его теперь различные инстанции донимают: как же, всем надо знать, будто от этих знаний подозреваемый сам объявится.

Зашли в опорный пункт.

Астахов стал копаться в ящике стола, потом в своих журналах и, наконец, отыскал адрес сестры Мары.

— Есть! — коротко резюмировал он этот факт.

Пододвинул поближе телефонный аппарат и стал звонить в дежурку. Дозвонившись, огрызнулся на замечание Цупрова, а потом сжато дал описание вероятных событий и приметы подозреваемых.

Время приближалось к утру. Скоро должно было светать…

Пока участковые бегали по улице, то, то ли от нервного напряжения, то ли от ночной прохлады, а в сон не тянуло. В тепле опорного пункта стало клонить в сон.

— Эх, — потянулся Сидоров во весь свой богатырский рост, до хруста косточек, — сейчас бы минут так по пятьдесят на каждый глазок, для начала…

— Помечтай, помечтай, — сказал позевывая, старший участковый. А Астахов добавил:

— Мечтать, братан, никогда не вредно. Даже в таком детском возрасте, как у тебя, Владимир Иванович. Впрочем, шутки в сторону, посидели чуток, и ладно, пора отправляться на место происшествия. Труп ждет отмщения.

— Какое там отмщение, — не согласился Сидоров, — да этому, как его, Серозадову, — слегка изменил он фамилию подозреваемого, — надо спасибо сказать, что от такого дерьма, как Бекет, нас избавил. Да что я говорю нас… все человечество! Или кто не согласен?

Несогласных не было., однако Астахов резонно заметил:

— Дрянь, не дрянь Бекет, а преступление по факту его убийства налицо, нам его раскрывать!

— А мы, я уверен, его уже и раскрыли, — отозвался с присущим ему оптимизмом Сидоров.

— Пока подозреваемых не поймаем и не «расколем», полным раскрытием это убийство считать нельзя, — остался при своем мнение обстоятельный Астахов. — Отдохнули чуток, и пошли. Там меня теперь Клин уже ищет. Может, что-нибудь раздобыл…

Начинало светать.

На месте происшествия группа заканчивала осмотр. Дежурный участковый уже откуда-то пригнал бортовой автомобиль ГАЗ-53, на который с помощью опера загрузил труп Бекета и ждал, когда следователь выпишет направление в морг.

Посашков на своей служебной «Волге» отбыл домой.

Собирался покинуть место происшествия и Конев, но, увидев возвращавшихся участковых, остановился, чтобы узнать результаты их похода в общежитие.

— Что? Не появлялся?

— Не появлялся, — ответил на заданный вопрос Астахов. Остальные участковые лишь головами кивнули в знак подтверждения слов товарища.

— Я адрес сестры Мары нашел, — доложил Астахов. — Надо ехать туда…

— Возьмите дежурный автомобиль и поезжайте.

— Хорошо, но сначала надо встретиться с одним человечком, которого я заслал возможные места появления Мары на нашем поселке проверить. Он должен вот-вот подойти.

— Ладно, встречайтесь… вам виднее. Потом только не забудьте проехать по адресу… Я пойду домой. Побреюсь, чайку попью и в отдел… И вы не забудьте к девяти прибыть, — напомнил он на всякий случай. — Да приведите себя в порядок, чтоб людей не пугать своими мятыми и небритыми лицами. Мат вашу… — беззлобно, скорее отдавая дань традиции, упомянул он мать.

Не успел Иван Иванович скрыться за углом дома, как из-за булочной вынырнул Клин. И Астахов пошел с ним шептаться.

— Полный голяк! — вернувшись, сообщил участковый товарищам, а Клина направил к следователю на допрос в качестве свидетеля.

Тому не хотелось канителиться с допросом на месте преступления, и он вызвал Клина повесткой к себе в прокуратуру на четвертое мая.

Астахову это не понравилось: Клин мог не пойти, чхать он хотел на все прокурорские ксивы и повестки. Это с одной стороны. А с другой — показания Клина хоть косвенно, но давали основания следствию задержать Васю и Мару на основании статьи 122 УПК в качестве подозреваемых. Без показаний Клина материал был совсем пуст. Опрошенные дежурным опером соседи Банниковой, как и стоило того ожидать ничего нового не вспомнили, наоборот, понимая, что «вляпались» в уголовный процесс, заявили, что крепко спали, ничего не видели и не слышали. То же самое сказала и Апухтина. Одно дело шептать участковому на ухо тет-а-тет, другое — давать письменные показания. Астахову не понравилось, и он стал требовать, чтобы Башмаков допросил Клинышева. Башмакову хотелось домой, в постельку. И совсем не хотелось допрашивать Клина.

Михаил Иванович с употреблением ненормативной лексики высказался в адрес прокуратуры и ее работников. Смысл этого высказывания сводился к тому, что прокурорские только бедных милиционеров рады терзать и допрашивать, аж руки потирают, но когда нужно для дела — их и нет.

Башмаков обиделся и поручил допрос Клина провести самому Астахову.

— Ну и хрен с тобой, — сказал участковый, взял бланк протокола допроса свидетеля и повел Клина в опорный пункт.

Паромов и Сидоров пошли следом.

— Нехорошо получилось… — посетовал Паромов, когда Астахов, быстренько допросив, отпустил Клина восвояси. — Опять с прокурорскими натянутые отношения будут…

— И черт с ними, — поддержал Астахова Сидоров. — Все равно от них нам ничего хорошего ждать не приходится. Правильно Миша сделал, что отматерил! Пусть знают наших!

— Их, впрочем, как и нас, матом не проймешь, а отношения портить не стоило. Беда в том, что не мы их допрашиваем, а они нас, если что, не дай Бог случится! — остался Паромов при своем мнении.

— Ладно, старшой, не каркай опять. Ты и так уже постарался: труп накаркал! Забыл что ли? — стал вдруг суеверным Сидоров.

Астахову дискуссировать было некогда: он беседовал по телефону с дежурным, напоминая последнему о необходимости проверки сестры Мары.

— Володь, это не я накаркал трупяшник, — отбивался от атак подчиненного Паромов. — Это весенний синдром… или традиция… У нас, что не весна, то обязательно убийство или покушение на убийство. Какая-то криминальная закономерность. Обострение преступной наклонности у отдельных граждан… Страна ждет строителей коммунизма, а гегемон не желает идти в светлое будущее, он на нары просится…

— Ну, ты и загнул? — заржал молодым жеребчиком Сидоров. — Строители… гегемоны… светлое будущее… Сплошная заумь. Это, наверное, от бессонной ночи у тебя шарики стали за ролики заходить. Похлестче, чем у Тамарки Кукушкиной, с улицы Черняховского. Та систематически по два раза в год пишет: то Валентине Терешковой, то в Организацию Объединенных Наций, что соседи ее через сеть отопления невидимым газом травят, отчего она задыхается и целыми днями спит. Спит и толстеет. А еще ее мужики не любят…

Теперь смеялись уже оба.

На участке Сидорова Владимира Ивановича уже несколько лет проживала пенсионерка Кукушкина Тамара Игоревна, женщина лет пятидесяти, страдающая одышкой и излишним весом, состоящая на учете в областном психоневрологическом диспансере, которая время от времени, после очередного обострения ее психического состояния, посылала длинные заумные письма в различные инстанции. В письмах обязательно жаловалась на соседей, отравляющих ее сонным газом, и на участковых, не принимающих мер к этим соседям.

— Это что, — встрял Астахов, окончив разговор с дежурным, — вот у меня завелся дедок в сорок шестом доме по Обоянской. Дедок так дедок! Тот пишет, что его чуть ли не каждую ночь забирают из постели инопланетяне и проводят с ним опыты по «прокачке» мозгов, желудка и мочевого пузыря. И что участковый Астахов, то есть, я, — тут Астахов постучал кулаком себя в грудь, — никаких мер к этим инопланетянам не принимаю. Вот так-то!

— А не пишет ли он, что ты, Астахов, водку пьешь с этими инопланетянами? — спросил Сидоров, ощерившись в очередной улыбке. — К тому же на халяву… Моя Кукушка про меня это обязательно кукукнет!

— Нет, такого не пишет. Может из-за того, что сам не просыхает…

— Тогда понятно, — смеялся Сидоров, — надует в кровать и списывает на инопланетян и на то, что те проводят «прокачку желудка и мочевого пузыря»!

Нешумно, но от души посмеялись, снимая усталость ночных бдений и тревог.

— А самое главное, мужики, — иронично усмехнулся Паромов, — суть даже не в том, что пишут больные граждане, а в том, какие резолюции накладывают высокие инстанции по поводу этих писем. — И процитировал: — «Разобраться внимательнейшим образом! Принять срочные меры! Прекратить безобразия со стороны участковых!» И так далее и тому подобное… — Вот где чудо из чудес…

— Это точно! — согласились участковые. А Астахов добавил:

— Полнейший дурдом!

— По-видимому, там тоже весеннее обострение. Ха-ха-ха! — Схватился руками за живот Сидоров. — Причем, постоянное. Полный капец!

Смех придал бодрости и свежих сил.

Покурив, точнее перекурили Паромов и Сидоров, так как Астахов был напрочь лишен этой дурной привычки, собрались двинуться в отдел. Но звонок дежурного вовремя пресек лишнюю трату сил: дежурный сообщил, что поступило распоряжение Конева сначала сходить домой и привести себя в порядок, а потом, к девяти часам, но без опозданий, прибыть в отдел.

— Баба с возу, кобыле легче! — обрадовались участковые.

Было уже совсем светло, когда, наконец-то, Паромов появился в своей квартире.

— Гуляем! — недобро усмехнулась супруга.

— Не советую никому так гулять, — отмахнулся Паромов. — Убийство на участке.

— Ты еще скажи, что в засаде был! — не отставала жена.

— Была бы нужда, и в засаду пошел бы…

— Знаем мы про ваши засады. Слышали! Бабы заводские рассказывают…

— Отстань! Надоело: не успел домой придти, а тут одна и та же песня… Тебе серьезно говорю: убийство на участке. И нужно раскрывать его. Ты чем ругаться по-пустому, лучше бы завтрак состряпала. Пока бриться буду. Сейчас приведу себя в порядок — и снова в отдел.

— А что, кроме тебя больше некому раскрытием заниматься?

Жена, как всякая женщина, даже в этой ситуации желала оставить последнее слово за собой.

— Все и занимались. Только, извини, тебе не доложились, — съязвил Паромов, начиная «закипать» от глупой надоедливости супруги.

— Так бы сразу и сказал! — сразу же сбавила тон та и пошла на кухню чай подогревать и бутерброды готовить.

«На работе — нервы, и дома — нервы. Прав классик, — подумал Паромов, направляясь в ванную комнату: — «Покой нам только снится»…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Придя в отдел, старший участковый узнал, что Мару и Васю у сестры Мары не застали. Те перед самым прибытием группы захвата слиняли куда-то, словно почувствовали, что милиция уже идет по следу.

Оперативное совещание по поводу задержания подозреваемых проходило в кабинете Конева Ивана Ивановича.

Конев, и так особой веселостью не отличался, а сегодня был особенно хмур. Впрочем, и остальным было не до веселья.

Собрались опера центральной зоны: Черняев, Сидоров Виктор, Клевцов Слава и, конечно, участковые с поселка РТИ. Присутствовал и внештатный эксперт-криминалист Андреев. Прокурорских не было. Однако с минуту на минуту должна была подойти Деменкова Нина Иосифовна, заместитель прокурора района. Конев позвонил ей перед самым началом совещания.

— Рассиживаться долго некогда, не на банкете. Думаю, что все понимают важность момента. Завтра — праздник, а у нас убийца где-то вооруженный бродит. И что у него в башке — никто не знает. А вдруг «башня» у него поехала: еще кого-нибудь «замочит» — и будет нам веселый праздник Мая!..

Поэтому, Андреев немедленно делает фотки подозреваемого. Иди, занимайся, — приказал Конев. — Да побольше нашлепай. Пригодятся…

Андреев молча встал и пошел к себе, в кабинет экспертов-криминалистов, в царство давно устаревшей техники, с помощью которой отделовские «кудесники» умудрялись не только отпечатки пальцев «снимать», но и более «тонкие» исследования проводить. А Конев продолжал совещание:

— Дежурный даст сейчас циркуляром ориентировку по области — я уже распорядился… Это на тот счет, если подозреваемый рванет за пределы города… Мы сейчас подготовим две группы для засады в общежитии и у Мары. А одну группу направим на автовокзал.

— Еще, товарищ подполковник, надо было бы и железнодорожный вокзал перекрыть… — вмешался Черняев.

Опер избежал ночных бдений и теперь пытался наверстать упущенное.

— Там коллеги из линейного отдела подстрахуют. Надо только побыстрее им отвезти ориентировку и фотку. И не перебивай старших, — вспылил Конев. — А то, как ночью тебя искать — не нашли, а перебивать начальника — ты первый. Другие, вон, молчат.

Другие наклонили головы, чтобы, не дай Бог, Иван Иванович улыбки у них на губах не увидел.

— А раз ты назвался, то с Паромовым поедешь на автовокзал. Будете там проверять автобусы с пассажирами. Особенно обращайте внимание на рейсы льговского направления. Из паспорта Сухозадова видно, что он родом из Конышевского района… Имейте ввиду, что может к маме рвануть, под юбку прятаться! Сначала дел натворят, а потом под бабьи юбки прячутся! Задание понятно?

— Понятно, — ответили старший оперуполномоченный и старший участковый.

— Раз понятно, то после планерки вооружайтесь и в бой! Старшим в группе — Черняев, — даже в суматохе не забыл назначить старшего Иван Иванович.

— Есть!

— Василенко и Астахов — в засаду… в общежитие… — продолжал Конев. — Старшим — Василенко. У вас вопросы есть, — обратился он к Василенко и Астахову.

— Никак нет! — ответил за двоих Василенко.

— Сидоровы: Владимир Иванович и Виктор Иванович — в засаду к Банниковой. За старшего группы — Виктор Иванович.

— Есть!

Конев, сам оперативник до мозга костей, старшими назначал своих оперов, считая традиционно их более опытными в вопросах организации засад и других оперативных мероприятий, требующих сметки, решительности и мгновенной реакции на принятие решения. Да и чисто по-житейски, они были ему ближе сотрудников других служб, так как ежедневно, ежечасно приходилось работать с ними бок о бок, и вызывали большее доверие, чем другие сотрудники.

— Да ворон не ловить и хлебалом не щелкать! Помните, убийца вооружен, — напутствовал он всех.

Только окончил Конев инструктаж, как в кабинет вошла Деменкова. В этот раз она была в форменном служебном костюме, ладно сидящем на ее стройной фигуре.

Определение «военная косточка», обычно относящееся к мужчинам, в данном случае с полной мерой могло бы быть отнесено и к заместителю прокурора района. Суровость, подтянутость в гармонии с женской элегантностью.

Поздоровалась энергично со всеми. Присела на предложенный Коневым стул. И с ходу:

— Говорят, что гад гада жизни лишил?

— Получается, что так… — ответил Конев, слегка озадаченный и удивленный таким вступлением заместителя прокурора.

Остальные тоже были приятно удивлены таким оборотом дела, но помалкивали, соблюдая субординацию.

— Это хорошо — простым людям дышать будет свободней, — продолжила она под одобрительные взгляды присутствующих. — Лицемерить не стоит. Большего урона от этой смерти Бекетова общество не понесло. Факт. Плохо то, что все произошло накануне праздника… Вот это обстоятельство и обязывает нас в самый сжатый срок задержать подозреваемых и водворить их в СИЗО. Прошу всех это учесть… Следователь Башмаков доложил, что участковые постарались и практически раскрыли убийство… Молодцы! А то, что ночь не поспали, не страшно: молодые, еще успеете выспаться. Думаю, что и руководство сумеет это небольшое затруднение оценить по достоинству! Верно, Иван Иванович?

Ивану Ивановичу ничего не оставалось, как сказать, что верно.

— А вот наш следователь на месте происшествия, по «горячим следам» сработал отвратительно, — продолжила Нина Иосифовна. — Да, да! Отвратительно. Будем смотреть правде в глаза. Только осмотр места происшествия провел, да постановление о возбуждении уголовного дела вынес. Но мы с ним разберемся еще…

Расследование данного дела поручается старшему следователю Тимофееву, Валерию Герасимовичу. Надеюсь, его вы знаете?

— Конечно, конечно, — в разнобой негромко ответили опера и участковые. А Астахов добавил от себя:

— С Тимофеевым ругаться не придется. Не знаю: жаловался или нет Башмаков, но мы с ним поссорились из-за того, что он не стал людей на месте происшествия допрашивать. Домой спешил.

— Попробовал бы он пожаловаться… — ответила на реплику участкового Нина Иосифовна и добавила, подводя итог своему выступлению: — Дело не в Башмакове и даже не в Тимофееве. Дело в том, что преступника надо задержать и обезвредить. Не дать ему возможности испоганить людям праздник Первого Мая! Вы чувствуете: за этим простым бытовым убийством проглядывает политическая подоплека. И ни вам, и ни нам жить спокойно не дадут, пока этого Васю Сухозадова — ну и фамильице! — хмыкнула громко, — не задержим! Так что, поработать нам сегодня придется плотно. И ночью, если за день не успеем, тоже.

«Что ночь не спать — к такому не привыкать, — подумал Паромов, слушая заместителя прокурора района, — вот к семейным дрязгам привыкнуть невозможно. Опять, по-видимому, предстоят выяснения отношений с любимой супругой».

2

Пока совещались, пока ждали, когда Андреев размножит фотографии подозреваемого, пока освободился транспорт, чтобы подбросили до автовокзала, приспел и обед.

Пообедали в кабинете Черняева крепким чаем и пирожком с повидлом. За нехитрым обедом Черняев не скрывал своего удовлетворения. Как же: от одного общественного врага навсегда избавились, от другого на длительный срок.

— Так бы каждый день, — между глотками чая говорил опер, поглядывая на фотографическую карточку подозреваемого, выложенную им на стол, — один гад убивал другого, одна мразь съедала другую… Мы бы одних в морг отправляли, а других — в СИЗО. И хрен с ней, со статистикой. Подумаешь, ну отодрали бы разок… да мало ли нас дерут… Но какая бы благодать настала. Какая бы тишина была в плане криминала.

— Петрович, какой же ты, однако, кровожадный человек, — подтрунил Паромов, отставляя в сторону пустую чашку.

— Я не кровожадный… Я, как волк в лесу, в обществе — санитар! И чем чище в обществе, тем на душе приятней. И не только мне, но и всему обществу!

Железная логика.

— А за то, что поселок избавлен от Бекета, этому Васе Суходрищеву, если он окажется нормальным мужиком, еще шкалик водки возьму — загорелся глазом опер. — И коллегам прикажу, чтобы никто и пальцем не смел его трогать. А то, знаю, начнут «примерять» к нераскрытым подрезам…

— Серьезно? — удивился Паромов, так как это было что-то новенькое в поведении всегда прижимистого на спиртное опера.

— Серьезно.

— Ловлю на слове. Никто за язык не тянул. Сам напросился.

Дальнейший диспут прервал звонок дежурного по внутренней связи. Освободился автомобиль.

До самого вечера старший оперуполномоченный и старший участковый проверяли пассажиров рейсовых автобусов, отправляющихся по маршрутам в сторону Льгова, Рыльска, Курчатова.

Старались не пугать отъезжающих граждан, не портить им предпраздничного настроения, работая под контролеров и вместе с настоящими контролерами. Так договорились с администрацией автовокзала.

Безрезультатно!

В отдел возвратились злые и расстроенные, так как знали (звонили в дежурку), что коллегам задержать удалось только Банникову, которая сразу же «раскололась» и уже допрошена следователем Тимофеевым.

Сухозадов, по-прежнему, скрывался, а значит, опять предстояли бессонная ночь, нервотрепка, крик и ругань разных начальников. А кто это любит? Никто. Даже кошка любит, когда её гладят, но не любит, когда пинают…

— Есть мнение, — сказал Конев Иван Иванович на вечернем подведении итогов работы по раскрытию преступления, — что Сухозадов на перекладных, автостопом, рванул на родину, в село Городьково. Значит, и нам следует туда ехать.

— Может, конышевцам, позвонить, — вмешался Озеров Валентин Яковлевич, присутствовавший на этом совещании, — им сподручней этого Васю «заломать». Как никак — местные…

— Твои подчиненные много спешат по чужим поручениям «заламывать»?.. — отвергая данное предложение, с раздражением спросил Конев. — То-то же! Тем более что праздничная суета у всех. И все силы задействованы на охрану общественного порядка во время демонстраций. Так что, все надо делать самим, а не надеяться на чужого дядюшку.

— Тогда, — не спешил сдаваться Озеров, — надо ориентировки разослать. И напоминания… На всякий случай. Мало ли что может быть!.. Подстраховаться никогда не мешает.

— Уже давно, с самого утра, было сказано дежурному. Правда, забегался, и не спросил: отправили или нет ориентировку по телетайпу. Надо будет проверить. — Он поднял телефонную трубку внутренней связи. — Посмотри, Георгий Николаевич, давалась ли ориентировка на задержание Сухозадова?

Помолчал в ожидании ответа дежурного, проверявшего папку с ориентировками.

— Хорошо! — И положил трубку на аппарат. — Отправили, — пояснил присутствующим. Потом продолжил:

— Так вот, нам надо направить в Городьково группу на задержание. Человека два, не больше. Остальные, как знаете, задействованы на Красной площади на охрану порядка при прохождении демонстрации. Поедут Черняев и Паромов. Черняев — старший.

— Транспорт? — сразу же спросил Черняев.

— С транспортом — проблема. Поищите среди своих знакомых.

— Иван Иванович, товарищ подполковник, вечер уже, где транспорт искать?!! — попытался Черняев выторговать у своего прямого начальника его служебный автомобиль.

— Ищите. Это уже ваши проблемы. Как на гулянки ездить, так находите… а как для дела — так сразу где? Ищите… Вы свободны. Идите и ищите. Потом доложите, что нашли.

Черняеву и Паромову ничего не оставалось, как покинуть кабинет заместителя начальника отдела и отправиться в кабинет опера.

— Ну, Иван Иванович и выдал: ищите! А где искать?.. — горячился сыщик, пока спускались со второго этажа на первый. — Где прикажете искать, когда весь народ уже начал отмечать праздник! Ну, шеф дает!..

— А позвоним-ка в ЖКК, главному инженеру Курьянинову Виктору Игнатьевичу. Он всегда допоздна задерживается на работе. К тому же, убийство и на его территории. Думаю, что не откажет… — предложил Паромов.

— Ты его лучше знаешь, ты и звони, — ответил опер и придвинул старшему участковому телефонный аппарат, чтобы сподручней было диск вращать, набирая номер.

Виктор Игнатьевич оказался на месте и без лишних заморочек согласился дать свой автомобиль «Волгу», а также предложил свою помощь в виде одной боевой единицы. Наверное, не хотелось идти на демонстрацию и пешком топать несколько километров в плотной, веселящейся толпе.

А тут и повод нашелся. Да еще какой. Не откажешь же на самом деле правоохранительным органам в столь щекотливом вопросе. И никто не скажет, что важное политическое мероприятие проигнорировал.

— Иван Иванович, — сразу же отзвонился Коневу опер, — транспорт найден. Завтра, часов шесть утра выезжаем. Раньше никак…

— А говорил, где искать!.. — обрадовался Конев, понимая, что не лишится служебной «Волги». — Уже не маленькие, чтобы мамкину сиську сосать. Отдыхайте до утра и без Сухожопова, — то ли умышленно, то ли по забывчивости исказил он фамилию подозреваемого, — не возвращайтесь! Это приказ! Ясно?

Как мы уже не раз говорили, заместитель начальника отдела по оперативной части, а теперь еще и ИО начальника отдела, обладал своеобразным юмором.

Ничего не оставалось делать, как ответить «Ясно!» и отправляться домой, чтобы в пять часов встать и быть готовым к дальнему путешествию.

3

Как не спешили, но выехали на следующий день из Курска около восьми часов. То водитель проспал, то запаску искали — не рискнешь же в дальнюю дорогу без запаски… То горючим заправлялись… Словом, то одно, то другое… А время на месте не стоит, бежит себе потихоньку. Вот и выехали почти в восемь.

— Извините за задержку, — конфузился Курьянинов.

— Да чего уж там, — был снисходителен опер, — обычное дело… Понимаем.

— В дороге наверстаем, — оправдывался водитель.

— Нам бы успеть Льгов миновать, пока его не перекрыли для прохождения демонстрации… — переживал Паромов. — Там объездной дороги нет. Придется через центр ехать. А мы и так припозднились.

— Ладно, обойдется, — утешал опер. — Не в первый раз замужем.

— Ничего, объедем… — успокаивал водитель. — Я город Льгов хорошо знаю. Не раз там бывал. Так что ходы, выходы найдем. Без сомненья.

Приходилось верить в удачу. Водиле веры не было — тормозили по его вине.

В Конышевский РОВД приехали как раз к разгару демонстрации. Но Конышевка не Курск. И демонстрация там не курская. Не успели моргнуть, как праздничные колонны уже центральную улицу прошли.

В отделе находился дежурный наряд. Оперативный дежурный, его помощник и опер. Следователь и участковый инспектор участвовали в охране порядка.

Представились. Поздоровались. Объяснили причину своего визита.

— Кстати, — спросил пронырливый Черняев, — ориентировку на задержание получили?

Помощник оперативного дежурного покопался в папках и не нашел.

— Нет.

— Отлично! — с иронией отметил Черняев. — Сразу чувствуется родная стихия: всем на все наплевать… — И продекламировал: «Одесский розыск рассылает телеграммы…»

— Ладно, мужики, — возвращаясь к цели своего визита, сказал Паромов, — подскажите нам поподробней, как проехать до Городьково, да не плохо было бы нас бензинчиком подзаправить… Свой уже сожгли.

— Без проблем, — ответил местный опер. — На автозаправку сейчас позвоним — заправят бесплатно, в качестве оказания шефской помощи, а дорогу сейчас на листочке нарисуем. — И стал набирать номер телефона автозаправочной станции.

— Все! Один вопрос отрегулирован, — пояснил он, отодвигая телефонный аппарат и на его место приспосабливая лист бумаги. — Запоминайте!

На выезде из Конышовки располагалась автозаправка. Местный оперативник не подвел. Не успели и трех слов сказать, как получили ответ, что их тут уже ждут.

Заправили полный бак.

И на «Спасибо!» получили: «Еще заезжайте. Рады будем помочь!»

— Кучеряво местные менты живут! — Позавидовал белой завистью Черняев. — У нас бы не то, что спасибо сказали, а послали бы куда подальше!.. Сразу чувствуется — сельский район. Все друг друга знают и уважают. Не то, что у нас…

— И у нас добрые люди имеются, — возразил коллеге Паромов. — Вот и автомобиль на целый день дали!

— Ну, это одиночный случай. И в счет он не идет… — остался при своем мнении Черняев.

Беседа велась один на один во время заправки автомобиля. Курьянинов ее не слышал, поэтому и не отреагировал.

4

Мать Сухозадова проживала не в самом Городьково, а на одном из близлежащих к селу хуторов. Однако дом ее наши и, соблюдая возможные меры конспирации, вошли. Сначала опер, а следом и участковый.

Мать Василия, пожилая женщина без определенного возраста — так уж выглядят почти все женщины на селе, замученные бесконечной работой в колхозе и в личном подворье — с сухими, потрескавшимися ладонями рук, была одна и сына в гости не ждала.

— Не обещался. Сказал, что останется в городе… — ответила она на вопрос Черняева. И тут же спросила: — Опять что-то натворил?

Скрывать от матери причину визита областной милиции смысла не имело, поэтому Черняев неопределенно сказал:

— Да, натворил.

— И что же? — допытывалась мать, мрачнея.

— Да одного проходимца порезал, — попытался опять уйти от конкретики в неопределенность, как йоги во время медитации в астрал, опер.

Но материнское сердце не обманешь.

— Значит, насмерть…

Курские милиционеры промолчали.

— А от меня, что вы хотите? — первой прервала паузу она.

— Если появится, посоветуйте самому с повинной явиться в милицию. Смотришь, суд примет во внимание, и что-то скостится ему… — сказал, явно сочувствуя матери, опер, что с ним бывало крайне редко. Но тут, по-видимому, проняло. — Чтобы еще одной глупости не сотворил, не усугубил своего положения, — добавил он. — У него тут врагов нет?

— Нет… — печально ответила женщина.

Она не кляла, не ругала сына, не причитала, что он такой хороший и не мог совершить преступление, не просила незнакомых милиционеров проявить к нему снисхождение. Она молча переживала свою трагедию.

Милиционеры это поняли и, извинившись, ушли. Паромов имел желание поспрашивать женщину о сыне, о причинах, побудивших его встать на путь криминала. Но, увидев ее переживания, отказался от своей затеи. Да и вряд ли путь Васлия имел существенные отличая от пути того же Бекета и еще десятка им подобных. Пьянки, гулянки, разборки и жажда наживы. Все — то же самое, лишь разделенное временем и местом действия.

В селе вести распространяются мгновенно. Вроде никому и не говорили, что ищут Василия, а соседи уже знали, что милиция по Васькину душу приехала, аж из самого Курска.

Не успели милиционеры выйти из дома Сухозадовых, как к ним подошли молодые парни, хорошо одетые, сразу видно, что из города к родителям на побывку приехали, и пояснили, что утром видели Василия в Курчатове, на автостанции.

— Был пьян и от милиции шарахался, — пояснил белобрысый паренек, по-видимому, студент какого-нибудь техникума. — Домой собирался ехать.

— А он говорил, что натворил? — на всякий случай поинтересовался Черняев.

— Да. Сказал, что кого-то «замочил», и что его милиция ищет…

Стало понятно, почему народ так быстро узнал, что к Сухозадовым милиция пожаловала.

Появления Василия в родных пенатах прождали до обеда. Но он так и не появился.

— Дальше ждать бесполезно, сказал Черняев Паромову. — Надо отваливать. Встречные автобусы будем на всякий случай останавливать и проверять.

Последняя фраза относилась уже ко всем.

— Понятно, — отреагировал водитель. — Будем сигналить «стоп».

— Раз понятно, тогда трогай, — сказал Курьянинов водителю.

— И помни, что на тебя все надежды, — не удержался от шутки опер.

Поднимая слабый шлейф пыли, белая «Волга» побежала в обратный путь. Встретились два автобуса ПАЗ. И, как не странно, остановились на требовательные мигания фар «Волги».

Василия в них не было. Водители автобусов были местные, и Василия они немного знали. По крайней мере, в лицо.

— О его беде слышали, но самого не видели… — почти слово в слово повторяли они.

— Вот вам и матушка Россия, — смеялся Черняев, — милицейские ориентировки еще никуда не поступили, а народ все давно знает!

И что было больше в этом смехе, то ли сарказма, то ли уважения — не понять…

В Конышевском райотделе, куда решили на всякий случай завернуть хоть на минуту, ждала приятная неожиданность: Сухозадов Василий задержан военизированной охраной одного из железнодорожных мостов в городе Льгове и находится в комнате милиции при железнодорожном вокзале.

— Мы этого козла тут ищем, а он по Льгову блудит, — констатировал опер данное известие. — Кажется, приключения заканчиваются…

— Спасибо, мужики. Спасибо! — пожимая руки местным ментам, говорили курские. — Будет нужда — поможем…

— Лучше без нужды встречаться… — отвечали со значением местные. — Приезжайте на рыбалку. Не пожалеете. Можно и на охоту. Хоть на птицу, хоть на зверя. Места у нас есть отменные!

— Ладно, — соглашались курские, садясь в «Волгу», — постараемся…

— А сельские милиционеры живут получше, чем вы в городе… — посочувствовал, усмехнувшись, Курьянинов, когда отъехали от Конышевского райотдела. — Заповедная провинция…

— Да, не нам чета… — согласились Паромов и Черняев. — Патриархальная жизнь. Неторопкая. Спокойная. Нам о таком лишь мечтать приходится.

5

До Льгова доехали минут за двадцать. Трасса в связи с праздничными днями была свободна, и водитель Курьянинова показывал класс езды, выжимая из старенькой «Волги» все, на что она была способна.

— Уже отпускали, — пояснял сержант из линейного отделения милиции, передавая Василия и обнаруженный у него складной нож, курским милиционерам, — когда вдруг застучал телетайп и пошла ориентировка на его задержание. Пришлось возвращать с порога. Хорошо, хоть сразу прочли, а то бы ушел…

— Хорошо то, что хорошо кончается! — пошутил опер.

Теперь можно было и шутить. Подозреваемый, окольцованный «браслетами» сидел в автомобиле под надежной охраной. В кармане опера лежало и орудие преступления — нож, завернутый в чистый лист бумаги. А во взятой на всякий случай папке, поверх других бумаг, протоколы задержания Сухозадова на мосту в пьяном виде и обнаружения у него складного ножа «Белочка» во время личного обыска, коротенький рапорт сержанта милиции и пара объяснений.

— А что его понесло на железнодорожный мост? — поинтересовался Паромов. — Что он там забыл?

— Может, спьяну, а, может, и специально, под полю часового лез… Бог его знает… Сами поспрашивайте. Возможно, скажет…

— Ну, спасибо. Спасибо и до свидания! — крепко пожимали курские милиционеры руку коллеге из транспортной милиции, собираясь отчаливать в родные пенаты. — Выручили!

— Да что там? Общее дело делаем!

— Ну, будьте здоровы!

— И вы не кашляйте!

6

Дорога домой была скорой. Под неспешный, хоть и сумбурный, рассказ Василия об обстоятельствах убийства Бекета не заметили, как в Курск въехали.

Черняев слово сдержал и при въезде в Курск купил Сухозадову «четвертушку» «Столичной», булку, пару плавленых сырков и пакет молока. На продукты подозреваемому сбрасывались оба: и он, и старший участковый.

— Это, Василий тебе, после всех допросов… — удивляя и Василия, и Курьянинова, и водителя «Волги», сказал опер, показывая пакет с продуктами. И сбивая пыл немедленной «расправы» над спиртным, добавил: — До допроса нельзя. Сам понимаешь, пьяных не допрашивают.

— Спасибо! — Был растроган и растерян Вася. — Думал, что меня бить будут, а меня водкой еще угощают… Кому сказать — не поверят. За что такое, а?

— За очистку поселка от дерьма. Чистейший антикриминальный дуплет получился. Одним выстрелом двух плохих человечков с поселка убрал… — объяснил Черняев щедрость поступка, причем, в довольно жесткой форме и манере.

— Петрович, не передергивай, — возразил оперу старший участковый. — Дуплет, возможно и был, но не антикриминальный, а криминальный. И поселок очистился не от двух человек, а от трех, если быть объективными до конца. Суд, конечно, примет во внимание чистосердечное раскаяние Василия, но заключения ему все равно не избежать.

— А почему от трех? — поинтересовался Курьянинов.

— А потому, — ответил ему вместо старшего участкового опер, — что Бекета похоронят, и он через год уже полностью сгниет… и туда ему дорога: сколько сволочь нашей кровушки попил! Это, во-первых.

Во-вторых, Мара, хоть не надолго, но на нары присядет. Недонесение и укрывательство ей, как минимум, светят…

А в-третьих, наш Василий. Он, конечно, мужик хороший, но ему, как пить дать, сидеть…

Понятно. Я Банникову в расчет не брал. Думал свидетелем по делу пойдет. Ведь не убивала же она. Хотя, если бы не устроила попойку в квартире, то и Василий сейчас был бы на свободе, а не в наручниках в нашем автомобиле… — высказался Курьянинов.

— Я знаю, что сидеть, и долго… — сказал Василий. — Но все равно, вам спасибо за такое отношение. Я, спорить не буду, порядочное дерьмо… но Мара, на мой взгляд, еще дерьмовей…

И он поведал, как Маре захотелось иметь половой акт над трупом Бекета.

— Маньячка какая-то, а не баба! — хихикнул опер. — Ты на суде про это скажи — удиви судью… Смотришь, еще полгодика скостит…

— Не, — ответил оперу Вася твердо, — не буду. Буду только про себя говорить… А там, как судьба сложится… Мать вот только жалко…

— Вспомнил поздновато про мать-то, — без ложной жалости упрекнул Паромов. — Раньше стоило помнить…

— Эх, — вздохнул только на это Вася.

— «Повинную голову и меч не сечет!» — ни к селу, ни к городу привел зачем-то пословицу Курьянинов. — А мать… мать всегда простит…

Дискуссия закончилась. Дальше ехали молча. На разговоры уже никого не тянуло.

Каждый думал о чем-то своем.

В Промышленный РОВД прибыли еще засветло. Там их ждали Конев Иван Иванович и следователь Тимофеев, уведомленные коллегами из Конышевки и Льгова о положительных результатах вояжа.

— Вот теперь можно и с праздником поздравить, — пошутил Конев, выслушав доклад Черняева о задержании Сухозадова, который опер, как только он и умел, красочно, с массой подробностей, с описанием трудностей, возникших на пути и их героическом преодолении, довел до ушей высокого начальства.

— За поздравления спасибо, Иван Иванович, — улыбаясь, заметил Черняев. — Это очень хорошо… А что-нибудь поменьше поздравлений, но побольше трехрублевой купюры не наблюдается на горизонте? В дороге сильно поиздержались… на бензин… на продукты питания для задержанного… Бензину уйму сожгли. Деньги-то наши были… И Васе купили похавать… Вообще, то одно, то другое… Так что поиздержались малость…

— Посашков звонил, интересовался ходом дела, — усмехнулся Конев. — Сейчас и мы поинтересуемся, что там предвидится: поощрение или взыскание. В деле два судимых, и не просто судимых, а поднадзорных. Сами понимаете, неизвестно, как карта ляжет…

На этот раз карты легли благосклонно. По-видимому, заместитель начальника УВД подполковник Посашков постарался. Наказанных не было. Генерал не поскупился: по полтиннику выписал в качестве премии всем участникам раскрытия преступления. Даже Курьянинову с его водителем, даже оперу из УВД, Сан Санычу, фамилию которого Паромов так и не запомнил.

— А что, мужики, не плохо мы Первомай отметили, — обмывая премию, смеялся Черняев. — И Вася постарался, и Конев не подвел…

— Почаще бы так! — от всего сердца поддержал его Астахов. — Что ни говори, а без Бекета и воздух чище, и весна милей. Если бы кто-нибудь нашелся и моего Бобра с Белгородской «пришить» — еще бы стало веселей жить! А то одолел, сволочь, вконец…

На участке Михаила Ивановича в доме номер восемнадцать с некоторых пор стал проживать поднадзорный Бобрышев Володька, оттянувший с десяток лет на киче и попавший туда еще по малолетству за причинение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть человека.

Бобер жил не один. В двухкомнатной квартире его матери, старой Бобрихи, Марьи Алексеевны, которая до освобождения родного сынули мирно жила вдвоем с сестрой Аннушкой, инвалидом детства, с момента прибытия Бобра стала проживать целая бригада.

Во-первых, любящий сынок для родной мамули со своей зоны «подогнал» муженька, а себе папашку, престарелого вора-рецидивиста Нехороших Павла Ивановича. К слову сказать, его в разговорах с участковыми он же величал не иначе, как «хитрый папашка».

Во-вторых, с зоны он привез дружка Игорька Мишустина, судимого всего лишь раз, но за убийство и мужеложество одновременно. По-видимому, этот был нужен Бобру для сексуальных утех. По старой зоновской привычке.

В-третьих, через месяц после освобождения он «женился» и привел в свой дом бывшую воровку, бывшую зэчку, и поднадзорную Люську-нахалку, а по паспорту Тюнину Людмилу Григорьевну, особу худую, высокую и не умеющую трех слов связать без мата.

Так что в квартире Марьи Алексеевны нежданно-негаданно возникла миниатюрная колония общего режима. И нравы в ней стали соответственно зэковские, с ежедневными конфликтами, разборками, мордобоем. А «разруливать» эту ситуацию приходилось участковому Астахову. Все бы ничего — ему не привыкать, но Бобер, возомнивший себя «паханом» в материнской квартире, после каждого административного задержания его за бытовой скандал писал жалобы на имя прокурора о незаконных и неправомерных действиях участковых инспекторов милиции, особенно Астахова. И тому приходилось чуть ли не еженедельно «посещать» прокуратуру и исписывать кипу бумаг, давая всякие объяснения и пояснения.

В прокуратуре сначала со вниманием относились к эпистолярному творчеству Бобра, думали, что Астахов и другие участковые действительно «прессуют» вставшего на путь исправления человека. Потом поняли, что за «бобер», а вернее, козел, завелся на Парковой, и опять злились на участкового за то, что приходится заниматься ненужным, но необходимым, бумаготворчеством из-за этого козла. А все свое негодование изливали не на виновника Бобра, а на участкового: «Когда, мол, ты его посадишь, и тем самым избавишь нас от бумажной волокиты?!.»

Это злило и обижало участкового. Он и без понуканий прокурорских работников старался изо всех сил «прищучить» проклятого Бобра. Но Бобер был не только изощренный кляузник, но и хитрец, каких мало… Установленные ограничения административного надзора не нарушал, глумился над сородичами, которые его и покрывали. Так что, не так-то просто было «подцепить» на крючок этого хитрована.

Вот поэтому и вспомнил Астахов о своем наболевшем.

— Михаил Иванович, ты скоро станешь поэтом, — заржал Сидоров. — Эк, как завернул! Мой тост проще: За весну и женщин, понимающих в весне и милиционерах толк!

— И это правильно, — сказал новый начальник штаба ДНД, Плохих Сергей Николаевич.

Теперь уже он хозяйничал в опорном пункте. А Паромов подумал, что опять предстоит объяснение с супругой. Ненужное и глупое. И еще подумалось о странностях судьбы. Вот, к примеру, Мара… То Астахову помогла разбой раскрыть, то сама преступление совершила. Или тот же Сухозадов… Не повстречайся он с Марой и Бекетом, и, как знать, возможно и жил бы себе потихоньку. А там женился, детьми обзавелся… Теперь это ему не грозит. Лет семь, как минимум, схлопочет — и какой после этого из него жених.

Неисповедимы пути Господни.

И цветущий май за окнами опорного пункта не особо радовал старшего участкового.

Не надо хандрить, товарищ старший участковый. Чего так пессимистически смотришь на мир? Не все так безотрадно и серо.

Жизнь продолжается…

Ни Паромов, ни его товарищи еще не знали, что совсем скоро в стране будет объявлена борьба с пьянством, алкоголизмом и самогоноварением. И основная тяжесть этой борьбы ляжет на плечи участковых, этих серых лошадок органов внутренних дел. А большие государственные мужи под шумок борьбы с пьянством вырубят виноградники, предполагая, что тем самым вносят свою лепту в дело трезвости и оздоровления нации.

Воистину, «заставь дурака богу молится, он и лоб разобьет!»

Ни Паромов, ни его товарищи еще не знали, что не пройдет и года, как участковый Астахов Михаил Иванович будет повышен в должности и станет руководить работой участковых в опорном пункте поселка КТК, сменив там Евдокимова Николая Павловича, безвременно сгоревшего на милицейской работе. А несколькими годами позже он будет сначала руководить всеми участковыми Промышленного РОВД, а чуть позже — службой участковых всей Курской области. В звании подполковника милиции побывает в спецкомандировке в Чечне, откуда вернется уже полковником и с незаживающей болью в сердце из-за потерь боевых товарищей.

Ни Паромов, ни его товарищи еще не знали, что не пройдет и трех лет, как он, старший участковый инспектор милиции Паромов, уволится по собственному желанию из органов внутренних дел, не выдержав внутреннего напряжения между желанием сделать общество чище, добрее, справедливее, и действительностью, по-прежнему, пьяненькой, хамоватой, вороватой и драчливой. Запас сил и энергии истощался, а как зря, кое-как, он работать не умел. Не научили. Ни родители, ни друзья-командиры.

Он так и не сумел перевоспитать большинство из своих подшефных. И потому мрачнел сам, и мрачнела его душа. И долго это продолжаться не могло…

Ничего этого они не знали в тот теплый весенний вечер… Возможно, это и хорошо… Иначе как жить?..

Content

Николай Пахомов
Криминальный дуплет. Детективные повести

ОПЕРАЦИЯ «МЯСО»

ГЛАВА ПЕРВАЯ УТРЕННЯЯ ИДИЛЛИЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ КОШМАРЫ УЛИЦЫ РЕЗИНОВОЙ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ В ОПОРНОМ ПУНКТЕ МИЛИЦИИ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ В РОВД

ГЛАВА ПЯТАЯ МЯСНОЙ СЮРПРИЗ ВО ВРЕМЯ СУББОТНИКА

ГЛАВА ШЕСТАЯ СМЕРТЬ ИНФОРМАТОРА

КРИМИНАЛЬНЫЙ ДУПЛЕТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ