Ребекка Росс

Восстание королевы

Rebecca Ross

The Queen’s Rising

© 2018 by Rebecca Ross LLC

© К. Воронцова, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Рут и Мэри, госпоже Живописи и госпоже Науки

Действующие лица

Дом Магналии

Вдова Магналии

Ариалы Магналии:

Солен Северин, госпожа Живописи

Эвелина Боден, госпожа Музыки

Ксавье Аллар, господин Драматургии

Тереза Берже, госпожа Интриги

Картье Эварист, господин Науки

Избранные Магналии:

Ориана Дю Буа, избранная Музыки

Абри Кейви, избранная Драматургии

Сибилла Фонтен, избранная Интриги

Цири Монтань, избранная Науки

Бриенна Кольберт, избранная Науки

Посетители Магналии:

Франсис, курьер

Рольф Паке, дед Бриенны

Моника Лавуа, покровитель

Николя Бабино, покровитель

Брис Матье, покровитель

Дом Журдена

Альдерик Журден

Люк Журден

Амадина Журден

Жан-Давид, слуга и кучер

Агнес Коте, управляющая

Пьер Фор, повар

Лайам о’Брайан, тан

Те, кто связан с Журденом:

Гектор Лоран (Брэден Кавана)

Изольт Лоран (Изольда Кавана)

Тео д’Арамитц (Эодан Морган)

Дом Аллена

Брендан Аллена, лорд

Райан Аллена, старший сын

Шон Аллена, младший сын

Другие:

Гилрой Ланнон, король Мэваны

Лиадан Кавана, первая королева Мэваны

Тристан Аллена

Нора Кавана, принцесса Мэваны, третья из дочерей королевы

Эван Берне, печатник

Четырнадцать Домов Мэваны

Аллена Прозорливые

Кавана Яркие †

Берки Старшие

Ланноны Яростные

Карраны Отважные

Мак-Браны Милосердные

Дермотты Возлюбленные

Мак-Кари Справедливые

Данны Мудрые

Мак-Финли Задумчивые

Фитцсиммонсы Благородные

Мак-Квины Стойкие †

Халлораны Честные

Морганы Быстрые †

† Поверженные дома

Пролог

Середина лета 1559 года.

Провинция Анжелик, королевство Валения.

Дом Магналии был особым заведением – местом, где только богатые, талантливые девочки развивали свои таланты. Он не открывал дверей бездарным и незаконнорожденным, тем более – тем, кто противостоял королям. Я, конечно же, обладала всеми этими недостатками.

Мне было десять лет, когда дедушка впервые привез меня в Магналию. Стоял самый жаркий день лета, по небу плыли пышные, готовые разразиться грозой облака – именно тогда я решилась задать вопрос, преследовавший меня с тех пор, как я оказалась в приюте.

– Дедушка, кто мой отец?

Он сидел напротив меня, с мутными от жары глазами. Мой вопрос заставил его вздрогнуть. Дедушка был достойным человеком, хорошим, но очень скрытным. Из-за этого, думаю, он избегал меня – внебрачного ребенка своей любимой умершей дочери.

Но в тот жаркий день он оказался наедине в карете со мной, и я задала вопрос, на который ему пришлось ответить. Взглянув мне в лицо, – выжидавшее и полное надежды, – он нахмурился так, словно я попросила его достать с неба луну.

– Твой отец – недостойный человек, Бриенна.

– У него есть имя? – настаивала я. Жара делала меня более дерзкой, а стариков вроде дедушки – смягчала. Я была уверена, что он наконец раскроет тайну моего происхождения.

– У всех есть имена. – Дедушка начал сердиться. Мы уже два дня путешествовали в этом пекле.

Я смотрела, как он вытаскивает платок и вытирает покрытый морщинами лоб, пятнистый, словно яйцо перепелки. У него были красное лицо, огромный нос и грива седых волос. Говорили, что моя мать была миловидной и что я – ее отражение, и все же с трудом верилось, чтобы кто-то столь безобразный, как дедушка, мог породить что-то прекрасное.

– Бриенна, дитя, зачем тебе о нем спрашивать? – вздохнул он, чуть смягчившись. – Давай лучше поговорим о том, что нас ждет, о Магналии.

Я проглотила разочарование как мраморный шарик и решила, что не хочу обсуждать Магналию.

Карета свернула, прежде чем мне удалось проявить упрямство. Выбоины остались позади, и колеса покатили по гладкому камню. Я выглянула в заляпанное грязью окно. Сердце забилось быстрей, и я наклонилась ближе, прижав ладошки к стеклу.

Сперва показались деревья – длинные ветви нависали над дорогой, словно заключая ее в объятия. Лошади лениво щипали траву на полях – их шкуры влажно блестели на летнем солнце. Вдали, за пастбищами, синели горы Валении – хребет нашего королевства. Зачарованная этим зрелищем, я забыла о недовольстве. Передо мной лежала земля, полная приключений и тайн.

Под сенью дубовых ветвей мы медленно взобрались на холм и наконец остановились в просторном дворе. Сквозь марево дорожной пыли я глядела на крошившиеся серые стены, сверкавшие окна и ползучий плющ – на Дом Магналии.

– Послушай меня, Бриенна, – начал дедушка, засовывая платок в карман. – Ты должна вести себя наилучшим образом. Как если бы встретила короля Филиппа. Улыбаться, делать реверансы и не говорить ничего неуместного. Сделаешь это для своего дедушки?

Я кивнула, внезапно потеряв голос.

– Очень хорошо. Будем надеяться, Вдова тебя примет.

Кучер открыл дверь, и дедушка подвинулся, пропуская меня вперед. На дрожащих ногах я вышла из кареты. Вытянула шею и, окинув взглядом огромное поместье, почувствовала себя очень маленькой.

– Сначала я поговорю с Вдовой наедине, а затем ты с ней познакомишься, – объяснял дедушка, ведя меня по лестнице к дверям Дома. – Помни: ты должна быть вежливой. Это место – для воспитанных девочек.

Позвонив в колокольчик, он смерил меня оценивающим взглядом. Мое темно-синее платье смялось в дороге, косички расплелись, волосы волнами падали на лицо. Дверь отворилась раньше, чем дедушка успел выразить неодобрение. Держась за руки, мы вошли в Дом Магналии и оказались в синем сумраке прихожей.

Дедушку пригласили в кабинет Вдовы, а я осталась ждать в коридоре. Дворецкий разрешил мне сесть на скамью, и там, одна, среди подушек, я ждала, нервно болтая ногами и разглядывая черно-белый, как шахматная доска, пол. В доме царила тишина, столь глубокая, что он казался мертвым. В его безмолвии до меня долетал разговор дедушки и Вдовы. Слова струились из-за закрытых дверей кабинета.

– Как проявляется ее страсть? – спросила Вдова. Ее голос был глубоким и нежным, как дым, поднимающийся к небу осенней ночью.

– Ей нравится рисовать… У нее действительно хорошо получается. Кроме того, у девочки очень живое воображение – она станет замечательной актрисой. И – музыка… Моя дочь прекрасно владела лютней. Уверен: Бриенна унаследовала ее талант. Что еще?.. А, да, в приюте говорят, она любит читать. Дважды прочла все их книги, – хаотично перечислял дедушка мои увлечения. Знал ли он вообще, о чем говорил, не увидев ни одного моего рисунка и не услышав ни одной моей истории?

Я соскользнула со скамьи и, подобравшись ближе к двери, прижалась к ней ухом, стараясь уловить каждое слово.

– Это замечательно, мсье Паке, но вы должны понимать, что выражение «пестовать страсть» означает, что ваша внучка должна развивать один талант из пяти, а не все сразу.

Я вспомнила о каждом из них. Живопись. Музыка. Драматургия. Интрига. Наука. Магналия была местом, где девочка становилась избранной, ученицей. Она могла выбрать одну страсть из пяти и развивать ее под руководством наставников, господина или госпожи. Когда выбранный талант раскрывался полностью, ей даровали титул и плащ – знак достижений и статуса. Она становилась госпожой Живописи, госпожой Интриги или другой страсти.

Сердце забилось как безумное, ладони вспотели, стоило только мне вообразить себя госпожой.

Какую из страстей я предпочла бы, если бы Вдова меня выбрала?

Не успела я подумать об этом, как дедушка сказал:

– Поверьте, Бриенна – талантливая девочка. Она преуспеет в любом искусстве.

– Прекрасно, что вы так думаете, но должна предупредить… в моем Доме ей будет трудно: конкуренция очень высока. У меня уже есть пять избранных для сезона страстей. Если я возьму вашу внучку, одному из моих ариалов придется учить двух девочек. Такого еще не случалось…

Я гадала, что означает «ариал»: может, наставник? – как услышала скрип и отпрыгнула от дверей, ожидая, что они распахнутся и меня застигнут на месте преступления. Но, похоже, это дедушка ерзал в кресле.

– Уверяю, мадам, с Бриенной не будет хлопот. Она очень послушна.

– Но вы говорите, девочка из приюта. Она живет под другим именем. Почему? – спросила Вдова.

Дедушка медлил. Я всегда гадала: как получилось, что у нас с ним разные фамилии? Шагнув к дверям, я снова приложила ухо к дереву…

– Чтобы защитить ее от отца, мадам.

– Мсье, боюсь, я не могу принять девочку, если ей угрожает опасность…

– Пожалуйста, послушайте меня, мадам, всего минуту. Бриенна – дитя двух стран. Ее мать – моя дочь – из Валении, а отец – из Мэваны. Он знает, что она жива, и меня тревожило… тревожило, что он станет ее искать и найдет по моей фамилии.

– Почему это вас так страшит?

– Потому что ее отец…

В конце коридора хлопнула дверь, по плитам затопали сапоги. Я метнулась к скамье, запнулась и упала на нее – приземистые ножки проскрежетали по полу, как гвозди – по школьной доске.

Мои щеки горели от стыда, и я не осмелилась поднять глаза, когда владелец сапог приблизился и встал прямо передо мной.

Я думала, это дворецкий, но, подняв глаза, увидела молодого человека необычайной красоты, с волосами золотыми, как пшеничное поле в летний день. Он оказался высоким и нарядно одетым. На его бриджах и тунике не было ни складочки, но самое главное – он носил голубой плащ.

Он был господином, господином Науки – голубой считался их цветом – и только что увидел, как я шпионила за Вдовой.

Молодой человек медленно опустился на корточки, чтобы поймать мой настороженный взгляд. В руках он держал книгу, и я заметила, что его глаза были одного цвета с плащом – васильковыми.

– И кто же ты? – поинтересовался он.

– Бриенна.

– Красивое имя. Ты будешь избранной в Магналии?

– Не знаю, мсье.

– Но ты этого хочешь?

– Да, очень, мсье.

– Не нужно звать меня «мсье», – мягко поправил он.

– Как же тогда, мсье?

Он не ответил. Просто смотрел на меня, склонив голову набок, – светлые волосы падали на плечо как солнечные лучи. Мне хотелось, и чтобы он ушел, и чтобы говорил со мной дальше.

В этот миг двери кабинета открылись. Господин Науки поднялся и повернулся на звук, но я не отводила глаз от его плаща и вышитого на спине созвездия – серебряного на голубом. Я любовалась им, сгорая от желания знать, что оно означает.

– А, господин Картье, – поздоровалась стоявшая на пороге Вдова. – Прошу, проводите Бриенну в мой кабинет.

Он протянул мне руку ладонью вверх. Наши пальцы медленно переплелись. Моя ладонь была горячей, его – прохладной. Я шла за ним по коридору навстречу Вдове. Прежде чем уйти, господин Картье чуть сжал мою руку, словно хотел, чтобы я не боялась, держалась прямо и с достоинством и заняла свое место в Доме.

Я вошла в кабинет, и двери с мягким щелчком закрылись. Дедушка сидел в кресле. Рядом было еще одно – для меня. Я села, стараясь не шуметь. Вдова, шелестя платьем, обогнула стол и встала за ним.

Она казалась строгой. Высокий лоб Вдовы был открыт, напоминая о годах, когда ее собственные волосы скрывала тяжесть царственных париков. Теперь седые локоны едва виднелись из-под черного бархатного чепца, аккуратно облегавшего голову. На Вдове было темно-красное платье с низкой талией и квадратным, украшенным жемчужинами вырезом. Любуясь ее благородной старостью, я поняла, что она могла подарить мне особенную жизнь, раскрыть мою страсть.

– Приятно с тобой познакомиться, Бриенна, – улыбнувшись, проговорила Вдова.

– Мадам, – ответила я, вытирая вспотевшие ладони о платье.

– Твой дедушка рассказывал о тебе много хорошего.

Кивнув, я взглянула на него, не понимая, чего ждать. Он посмотрел на меня со странным блеском в глазах и снова скомкал платок, словно ему нужно было за что-то держаться.

– Какую страсть ты хотела бы развивать, Бриенна? – спросила Вдова, вновь привлекая мое внимание. – Возможно, у тебя есть врожденный талант?

Святые угодники, я не знала и лихорадочно принялась вспоминать… живопись… музыка… драматургия… интрига… наука. У меня точно не было ни особых способностей, ни тяги к одной из страстей. Я выпалила первое, что пришло в голову:

– Живопись, мадам.

К моему ужасу, Вдова открыла ящик стола, достала чистый пергамент и карандаш и положила их прямо передо мной.

– Нарисуй мне что-нибудь, – велела она.

Я не смотрела на дедушку, зная, что наша хитрость станет так же заметна, как поднимающийся к небу дым. Ему было известно, что я не художница, мне – тоже, но я вцепилась в карандаш так, словно это было правдой.

Я сделала глубокий вдох и попыталась представить то, что мне нравилось. Подумала о дереве, возвышавшемся на заднем дворе приюта, – корявом старом дубе, по которому так здорово было лазить. И сказала себе, что кто угодно может изобразить дерево.

Пока я рисовала, Вдова беседовала с дедушкой: они решили предоставить меня самой себе. Закончив, я отложила карандаш и стала ждать, глядя на то, что получилось.

Дуб вышел безобразным, совсем не таким, как я его представляла.

Вдова внимательно посмотрела на мой рисунок. Ее лоб прорезала еле заметная морщинка, но глаза остались бесстрастными.

– Ты уверена, что хочешь изучать живопись, Бриенна? – В ее голосе не слышалось недовольства, только нотка сомнения.

Я чуть не сказала ей: «Нет, мне здесь не место». А потом подумала о возвращении в приют, о том, что буду служанкой или кухаркой, как все другие воспитанницы, и поняла, что это – мой единственный шанс добиться в жизни чего-то большего.

– Да, мадам.

– Тогда я сделаю для тебя исключение. Пять девочек твоего возраста уже приняты в Магналию. Ты будешь шестой избранной, начнешь занятия живописью под руководством госпожи Солен. Проведешь здесь семь лет вместе со своими сестрами-избранными, учась, взрослея, готовясь к своему семнадцатому солнцестоянию – ко дню, когда станешь госпожой страсти и обретешь покровителя. – Вдова помедлила. От открывшихся перспектив у меня закружилась голова. – Тебя это устраивает?

Моргнув, я выдавила:

– Да, конечно, мадам!

– Очень хорошо. Мсье Паке, возвращайтесь в день осеннего равноденствия с Бриенной и платой за обучение.

Дедушка вскочил на ноги и поклонился Вдове. Его облегчение наполнило комнату словно запах одеколона.

– Благодарю вас, мадам. Это огромная честь. Бриенна вас не разочарует.

– Да, думаю, так и будет. – И Вдова кивнула.

Я встала и, сделав неловкий реверанс, пошла за дедушкой к дверям. Прежде чем оказаться в коридоре, я оглянулась.

Вдова грустно смотрела мне вслед. Я была еще ребенком, но уже знала этот взгляд. Что бы ни сказал дедушка, это его слова убедили ее принять меня, а вовсе не мой талант. Моих заслуг тут не было. Возможно, ее смягчило имя моего отца? Имя, мне неизвестное? Разве оно так важно?

Она считала, что приняла меня из милости, и мне никогда не стать госпожой страсти.

В этот миг я решила доказать, что она ошиблась.

Часть 1. Магналия

Семь лет спустя

Глава 1. Письма и уроки

Поздняя весна 1566 года

Дважды в неделю Франсис прятался в можжевельнике, цветущем у окна библиотеки. Порой я нарочно заставляла его ждать. Он был длинноногим и непоседливым, и мне нравилось представлять, как он скрючился в кустах. Но до начала лета оставалась всего неделя, а значит, надо было спешить. Пришло время сказать ему. Мое сердце замерло от этой мысли, едва я оказалась в тихом полуденном сумраке библиотеки.

Скажи ему: ты делаешь это в последний раз.

Я осторожно подняла оконную раму, вдыхая сладкие ароматы сада, когда Франсис вышел из кустов, перестав горбиться как горгулья.

– Ты любишь заставлять мужчин ждать, – проворчал он. Впрочем, он всегда меня так приветствовал. Его лицо обгорело на солнце, черная коса растрепалась. Коричневая форма курьера намокла от пота, солнце играло на маленьких бляшках, приколотых над сердцем, – знаках отличия. Он хвастался, что во всей Валении не найдется курьера быстрей, хотя ему, по слухам, уже двадцать один.

– В последний раз, Франсис, – предупредила я, чтобы не передумать.

– В последний? – откликнулся он, уже ухмыляясь. Я знала эту улыбку. Он пускал ее в ход, когда хотел добиться желаемого. – Почему?

– Почему?! – воскликнула я, отгоняя назойливого шмеля. – Ты еще спрашиваешь!

– Как бы там ни было, на сей раз вы нужны мне больше, чем когда либо, мадемуазель, – ответил курьер, вынимая два маленьких конверта из внутреннего кармана куртки. – До рокового летнего солнцестояния осталось восемь дней.

– Именно, Франсис, – оборвала я его, понимая, что у него в голове лишь моя сестра-избранная, Сибилла. – Всего восемь, а мне еще так многому надо научиться.

Я посмотрела на конверты у него в руках. Один предназначался Сибилле, другой – мне. Я узнала почерк дедушки. Он наконец написал. Мое сердце затрепетало при мысли о том, что могли скрывать складки пергамента…

– Волнуешься?

Мои глаза метнулись к лицу Франсиса.

– Конечно.

– Не стоит. Думаю, ты блестяще справишься. – На сей раз он меня не дразнил. В его голосе была искренность, трогательная и неподдельная. Как и он, я хотела бы верить, что в свое семнадцатое лето раскрою свою страсть, буду избрана.

– Думаю, господин Картье не считает…

– Кому какое дело до мыслей твоего наставника? – перебил меня Франсис, беспечно пожав плечами. – Главное – что ты думаешь.

Я нахмурилась, представив, что господин Картье сказал бы на это.

Я знала его семь лет, а Франсиса – семь месяцев.

Мы познакомились в прошлом ноябре. Я сидела у открытого окна и ждала Картье к нашему вечернему уроку. Франсис проходил мимо по гравийной дорожке. Я знала, кто он такой, как и все мои сестры-избранные. Мы часто видели, как он доставлял письма в Магналию и забирал их из Дома, но это была первая встреча наедине – встреча, когда Франсис спросил меня, не смогу ли я передать Сибилле тайное послание. Я сделала это и оказалась вовлечена в их переписку.

– Мне не все равно, что думает господин Картье, потому что именно он должен признать, что я достойна стать госпожой, – не согласилась я.

– Святые угодники, Бриенна, – вздохнул Франсис. У его плеча кружила бабочка. – Ты сама должна признать, что достойна стать госпожой. Так не считаешь?

Я молчала, и Франсис поспешил этим воспользоваться:

– Кстати, я знаю, кого из покровителей Вдова пригласила на солнцестояние.

– Что? Но как?

Конечно, я уже все поняла. Франсис доставлял все письма, видел имена и адреса. Я прищурилась, когда на его щеках появились ямочки. Снова эта улыбка. Понятно, чем Франсис привлек Сибиллу, но мне он казался чересчур дерзким.

– Просто отдай эти проклятые письма, – воскликнула я, стараясь выхватить их у курьера из пальцев.

Он уклонился, предугадав мое движение.

– Тебя не интересуют имена покровителей? – поддразнил он. – Один из них станет твоим через восемь дней…

Я устремила на Франсиса невидящий взгляд. Его долговязая фигура и мальчишеское лицо не волновали меня. Сад изнывал от жары, жаждал дождя, листья подрагивали от едва заметного ветерка.

– Просто отдай мне письма.

– Если это мое последнее послание к Сибилле, я должен дописать еще кое-что.

– Великий боже, Франсис, у меня нет времени на твои игры.

– Просто принеси мне еще одно письмо, – начал умолять он. – Я не знаю, где Сибилла окажется через неделю.

Наверное, я почувствовала сострадание, жалость к влюбленному, чья страсть предназначалась не мне. Стоило ли проявить твердость или передать его послание, как раньше? Вздохнув, я согласилась, по большей части потому, что хотела прочесть письмо из дома.

Франсис наконец протянул мне конверты. Один – от дедушки – я убрала в карман. Письмо Франсиса все еще оставалось у меня в руке.

– Почему ты написал по-дайрински? – спросила я, обратив внимание на неряшливо выведенный адрес. Он воспользовался языком Мэваны, северной страны, где правила королева. Моей Сибилле, Солнцу и Луне, жизни и свету. Я едва не рассмеялась, но сумела сдержаться.

– Не читай! – выкрикнул Франсис, его щеки, и без того обожженные солнцем, залил румянец.

– Так написано на конверте, дурачок. Конечно, я прочту.

– Бриенна…

Он потянулся ко мне. Я наконец могла его подразнить, но услышала, как распахнулась дверь библиотеки. Не нужно было оглядываться, чтобы понять: это господин Картье. Я видела его каждый день в течение трех лет и чувствовала, когда его незримое присутствие наполняло комнату.

Сунув письмо Франсиса в карман к дедушкиному, я сделала большие глаза и начала закрывать окно. Он не сразу меня понял, и я прищемила ему пальцы. Франсис вскрикнул от боли, но я надеялась, что Картье слышал лишь скрип опускаемой рамы.

– Господин Картье, – хрипло поприветствовала я, повернувшись на каблуках.

Он не удостоил меня взглядом. Я смотрела, как Картье, опустив свою кожаную сумку в кресло, вытащил из нее несколько книг и разложил учебники на столе.

– Никаких открытых окон? – спросил он, к счастью, по-прежнему не встречаясь со мной взглядом, ибо я чувствовала, что лицо у меня горит, и совсем не от солнца.

– Шмели сегодня очень назойливы, – пробормотала я, искоса наблюдая, как Франсис спешит по дорожке к конюшне. Я знала правила Магналии. Нам запрещено влюбляться или флиртовать во время обучения. Или, что звучало честнее, нас не должны были на этом поймать. Я сделала глупость, способствуя переписке Сибиллы и Франсиса.

Подняв глаза, я встретилась взглядом с Картье.

– Как у тебя с валенийскими Домами? – он поманил меня к столу.

– Хорошо, господин, – кивнула я, занимая привычное место.

– Давай начнем с родословной Дома Рено – повтори ее с первенца, – потребовал Картье, сев в кресле напротив.

– С Дома Рено? – Боже милостивый, конечно, его интересовало огромное царственное семейное древо, которое я никак не могла запомнить.

– Это Дом нашего короля, – напомнил наставник, глядя на меня в упор. Я видела этот взгляд сотни раз. Как и мои сестры-избранные, жаловавшиеся на Картье за закрытыми дверьми. Он был самым красивым из ариалов Магналии, а еще самым строгим. Моя сестра-избранная Ориана говорила, что у него камень вместо сердца, и однажды нарисовала карикатуру, изобразив Картье в виде статуи.

– Бриенна. – Имя сорвалось с его губ, пальцы барабанили по столу.

– Простите, господин. – Я попыталась вспомнить начало королевской родословной, но из головы не выходило дедушкино письмо, спрятанное в кармане. Почему он не писал так долго?

– Ты понимаешь, что Наука требует больше усердия, чем другие страсти? – спросил Картье, когда мое молчание затянулось.

Встретившись с ним взглядом, я гадала, хотел ли он намекнуть, что я бездарна? Иногда по утрам я и сама так думала.

В первый год в Магналии я изучала Живопись. У меня не оказалось художественных способностей. В следующем году я занялась Музыкой. Пела я кошмарно. Стоило мне взять инструмент в руки, как он начинал выть, словно мартовский кот. Третий год я посвятила Драматургии, но вскоре выяснила, что ничего не могу поделать со страхом перед сценой. Четвертый год был отдан Интриге и оказался столь ужасным, что мне не хотелось даже вспоминать о нем. Так в четырнадцать лет я пришла к господину Картье и попросила его сделать меня своей избранной, дабы я стала госпожой Науки – за оставшиеся три года в Доме Магналии.

Я знала и подозревала, что для учивших меня ариалов это тоже не было секретом: семь лет назад меня приняли из-за сказанного моим дедушкой. Я оказалась здесь не потому, что заслужила это, не из-за восхитительного таланта и выдающихся способностей – не как другие пять избранных, которых я любила словно родных сестер. Но, несмотря на это знание, мне еще сильней хотелось доказать: страсть – это не природный дар, не наследство, как думали некоторые. Любой человек мог развить ее, аристократ или простолюдин, даже без врожденных способностей.

– Возможно, стоит вернуться к нашему первому уроку, – вздохнул Картье, возвращая меня к реальности. – Что такое страсть, Бриенна?

Катехизис страсти. Он зазвучал у меня в голове, один из первых отрывков, что я выучила, – строчки, которые все избранные знали наизусть.

Он не жалел меня, напоминая об этом теперь, за восемь дней до летнего солнцестояния, и все же я смутилась. Собравшись с духом, я посмотрела ему в глаза и прочла в них больше чем просто вопрос.

«Чего ты хочешь, Бриенна? – говорил его взгляд. – Зачем тебе страсть?»

Я ответила ему, как нас учили, решив, что так будет безопасней.

– Страсть обретается в пяти сердцах, – начала я. – Она проявляется в живописи, музыке, драматургии, интриге, науке. Суть страсти – одержимость. Страсть – это пыл и боль, мучительное стремление к совершенству. Страсть охватывает мужчину или женщину, и они становятся ее воплощением. Это союз таланта и плоти, знак преданности, самоотверженности и подвига.

Я не могла сказать, разочаровал ли Картье мой заученный ответ. Его лицо всегда оставалось бесстрастным. Я ни разу не видела, чтобы он улыбался, и никогда не слышала его смеха. Иногда мне приходило в голову, что он немного старше меня, а потом я напоминала себе: моя душа юна, а его – нет. Он был гораздо образованнее и опытнее и, похоже, повзрослел слишком рано. Несмотря на молодость, Картье знал очень много.

– Ты выбрала меня в последнюю очередь, Бриенна, – наконец проронил он, не обратив внимания на катехизис. – Пришла ко мне три года назад и попросила подготовить тебя к семнадцатому летнему солнцестоянию. У меня не было семи лет, чтобы сделать из тебя госпожу Науки, – только три.

Я едва могла выносить его напоминания. Мне на ум тут же пришла Цири, другая избранная Картье. Она впитывала знания как губка, но и училась семь лет. Конечно, я казалась себе невеждой по сравнению с ней.

– Простите, что я не Цири, – процедила я, не сумев скрыть сарказм.

– Цири приступила к занятиям, когда ей было десять, – мягко напомнил Картье, склонившись над лежавшей на столе книгой. Взяв ее в руки, он пробежался по нескольким страницам с загнутыми уголками – Картье ненавидел эту привычку, – и я увидела, как он стал бережно расправлять старый пергамент.

– Вы жалеете о моем выборе, господин? – В действительности мне хотелось спросить: «Почему вы не отказались, когда я попросила вас стать моим наставником три года назад? Если трех лет недостаточно, чтобы я стала госпожой Науки, почему вы не сказали мне «нет»?» Возможно, Картье прочел эти вопросы в моих глазах. Взглянув на меня, он медленно отвел взгляд и вернулся к книгам.

– Я почти ни о чем не жалею, Бриенна, – откликнулся мой наставник.

– Что будет, если я не обрету покровителя на солнцестоянии? – спросила я, хотя и так знала, что случалось с юношами и девушками, которым не удавалось доказать свою страсть. Многие из них, сломленные и безумные, как бы застревали меж двух миров, равно презираемые бывшими соучениками и простым народом. Того, кто посвятил разум и годы жизни страсти и не обрел ее, называли бездарем. Более не избранный, не овладевший мастерством, он возвращался к обычной жизни.

В ожидании его ответа я подумала о простой метафоре, которую госпожа Солен привела в мой первый год, год изучения живописи, когда осознала, что у меня нет художественных способностей. Страсть раскрывалась постепенно. Сначала избранные были подобны гусеницам. В это время они поглощали знания, так много, как только могли, пытаясь овладеть страстью. Этот период мог продлиться пару лет, если речь шла об одаренном ученике, и растянуться на все десять, если избранный оказывался тугодумом. В Доме Магналии учеба занимала семь лет – условия были строже, чем в других валенийских Домах страсти, предлагавших восьми- или девятилетнюю программу. Затем наступало время экзамена – избранные, доказавшие свое мастерство, получали плащ и титул. За ним следовал период покровительства, подобный кокону, в котором страсть зрела и развивалась, пока не приходило время последней стадии, и ее госпожа, словно прекрасная бабочка, являла себя миру.

Так что я думала о насекомых, когда Картье заговорил:

– Полагаю, ты будешь первой в своем роде, маленькая избранная.

Мне не понравился его ответ, и я вжалась в кресло, парчовая обивка которого пахла старыми книгами и одиночеством.

– Если думаешь, что не справишься, скорее всего, так и случится, – продолжал он. Его сверкающие голубые глаза встретились с моими, карими. В воздухе между нами, как маленькие смерчи, плясали пылинки. – Согласна?

– Конечно, господин.

– Твои глаза никогда не обманут меня, Бриенна. Научись лгать, не меняясь в лице.

– Я поразмыслю над вашим советом.

Он склонил голову к плечу, не отводя от меня взгляда.

– Не хочешь сказать, о чем на самом деле думаешь?

– О солнцестоянии, – ответила я чуть быстрее, чем следовало. Это была не вся правда, но я и представить не могла, что заговорю с Картье о письме дедушки. Он мог потребовать, чтобы я прочла его вслух.

– Увы, этот урок пропал зря, – заметил он, поднимаясь на ноги.

Меня разочаровало, что Картье прерывал наше занятие. Сейчас мне нужно было все время, которое он мог на меня потратить. Несмотря на это, я испытала облегчение. Теперь ничто не отвлекало меня от письма дедушки, лежавшего в моем кармане, как раскаленный уголек.

– Посвяти остаток вечера самостоятельным занятиям, – предложил он, указывая на книги на столе, и добавил: – Возьми их, если хочешь.

– Да, благодарю вас, господин Картье. – Я встала и сделала реверанс. Не глядя на него, взяла книги и, вне себя от беспокойства, покинула библиотеку.

Я направилась в сад – под сень изгороди, чтобы Картье не увидел меня из окна. Небо было хмурым и серым, надвигалась гроза, так что я села на первую попавшуюся скамейку и отложила книги в сторону.

Вытащив дедушкино письмо, я помедлила, держа его в руках. Мое имя, выведенное его неровным почерком, казалось кляксой на пергаменте. Я сломала красную восковую печать и дрожащими пальцами развернула письмо.

7 июня 1566 года.

Дражайшая Бриенна,

прости, что так долго не отвечал. К несчастью, боль в руках только ухудшилась. Лекарь посоветовал мне меньше писать или нанять секретаря. Должен сказать, я очень горжусь тобой, и твоя мать, моя милая Розали, тоже гордилась бы, знай она, что через несколько дней ты станешь госпожой страсти. Пожалуйста, напиши мне после солнцестояния и расскажи о покровителе, которого обретешь.

Что до твоего вопроса… Боюсь, ответ тебе известен. Имя твоего отца не стоит упоминания. Твою мать очаровали его красота и сладкие речи, и, мне кажется, оно не принесет тебе добра. Да, ты – дитя двух королевств, наполовину мэванка. Но я не хочу, чтобы ты искала его. Наверняка ты найдешь в нем те же пороки, что и я. И нет, моя дорогая, он не справлялся о тебе ни разу. Помни, что ты – незаконнорожденная, и большинство мужчин исчезают, едва услышав это слово.

Помни также, что я храню тебя в сердце как настоящий отец.

С любовью, дедушка.

Я скомкала лист в кулаке. Мои пальцы стали такими же белыми, как бумага, глаза защипало от слез. Было глупо рыдать из-за этого письма, из-за очередного отказа назвать мне имя отца. Прошли недели, прежде чем я собралась с духом и задала этот вопрос.

Я отважилась написать дедушке, но теперь решила, что больше спрашивать не буду. Неважно, как его звали.

Будь моя мать жива, что бы она рассказала? Хотела ли она выйти за него замуж? Или он уже был женат, и именно поэтому дедушка злился при одной мысли о нем? При мысли о внебрачной связи валенийки и мэванца?

Ах, мама. Иногда мне казалось, что я помнила переливы ее голоса, помнила тепло ее рук, ее запах. Лаванда и клевер, солнце и розы. Она умерла от горячки, когда мне было три. Картье однажды сказал, что столь ранние воспоминания – большая редкость. Возможно, я все это выдумала.

Тогда почему думать о том, кого даже не знала, так больно?

Засунув письмо в карман, я откинулась на спинку скамейки. Моих волос коснулись зазубренные листья изгороди – они словно пытались меня утешить. Не стоило жить прошлым, собирать ничего не значащие осколки. Лучше подумать о том, что ждет меня через восемь дней, в солнцестояние. Мне предстояло доказать свою страсть и наконец получить плащ.

Надо было читать книги Картье, силясь запомнить все, что можно.

Но стоило мне потянуться к странице, как в траве зазвучали легкие шаги, и на дорожке появилась Ориана.

– Бриенна! – поприветствовала она. Ее черные волосы были заплетены в сложную косу, спускавшуюся до талии. Коричневую кожу и платье избранной испещряли брызги краски – следы бесчисленных часов, проведенных в художественной мастерской. Ее платье навевало мысли о ярких картинах, мое же было унылым, чистым и мятым. Все шесть избранных Магналии носили одинаковые серые платья и единогласно их ненавидели: высокий ворот, простой крой, длинные рукава. Стоило доказать страсть только для того, чтобы их сбросить.

– Чем занимаешься? – поинтересовалась у меня, приближаясь, моя сестра-избранная. – Господин Картье еще не довел тебя до отчаяния?

– Нет, думаю, на этот раз у него другие планы. – Я поднялась со скамейки и взяла Ориану под локоть, придерживая стопку книг другой рукой. Мы зашагали рядом. По сравнению со мной, высокой и длинноногой, Ориана казалась маленькой и хрупкой. Мне пришлось идти медленней, чтобы не обгонять ее. – Как продвигаются твои последние картины?

Она фыркнула и наградила меня кривой улыбкой, сорвав розу с куста.

– Думаю, дело идет.

– Ты уже выбрала, какие из них выставишь в день солнцестояния?

– Да, конечно. – И Ориана начала рассказывать о полотнах, которые решила показать покровителям. Я смотрела, как она нервно крутит розу в пальцах.

– Не волнуйся, – улыбнулась я и заставила ее остановиться. Теперь мы оказались лицом к лицу. Вдали ворчал гром, в воздухе витал запах дождя. – Твои картины прекрасны. Это все не вызывает сомнений.

– Что именно? – Ориана аккуратно устроила розу у меня за ухом.

– Покровители будут бороться за тебя. Ты станешь главным призом.

– Как бы не так! У меня нет обаяния Абри, красоты Сибиллы, манер Мириай или вашего с Цири ума.

– Но твоя кисть открывает окно в другой мир, – с улыбкой возразила я. – Это истинный дар – помогать людям видеть вещи в новом свете.

– С каких это пор ты стала поэтом, дорогая?

Я засмеялась, но удар грома заглушил смех. Когда жалоба бури стихла, Ориана проговорила:

– Я должна признаться тебе кое в чем.

Начался дождь, и она потянула меня за руку, принуждая сойти с дорожки. Удивленная, я пошла за ней. Ориана была избранной, никогда не нарушавшей правил.

– И?.. – требовательно спросила я.

– Я знала, что ты в саду, и пришла попросить тебя об одолжении. Помнишь, я рисовала портреты других девочек? Чтобы не забыть вас, ведь на следующей неделе наши пути разойдутся! – Ориана взглянула на меня, ее янтарные глаза сверкали.

Я сдержала стон:

– Ори, я не могу сидеть на одном месте так долго.

– Абри смогла. А ты знаешь, какая она непоседа. И что ты вообще подразумеваешь под «не могу сидеть так долго»? Вы целыми днями просиживаете с Цири и господином Картье, сгорбившись над книгами!

Я выдавила улыбку. Целый год она просила меня позировать для нее, но я была поглощена учебой, и времени для портрета не оставалось. По утрам меня ждали занятия с Картье и Цири, а вечером – персональный урок Картье: я все еще пыталась овладеть всеми знаниями.

Пока тянулись бесконечные часы занятий, и я устало провожала взглядом солнечный зайчик, упавший на пол, мои сестры-избранные отдыхали. Сколько дней я внимала их смеху, наполнявшему Дом, силясь собраться с мыслями под взглядом Картье.

– Не знаю. – Я колебалась, сжимая книги в руках. – Предполагалось, что я буду заниматься.

Мы обогнули изгородь и столкнулись с Абри.

– Ты убедила ее? – с ходу вопросила та, и я поняла, что это была засада. – Не смотри на нас так, Бриенна.

– Как? – уточнила я. – Вам обеим известно, что если я хочу получить плащ и уехать отсюда через восемь дней с покровителем, то должна посвятить каждую минуту…

– Запоминанию скучных родословных, да, мы это знаем, – перебила меня Абри. Ее густые медные кудри рассыпались по плечам, в них застряла пара сухих листьев, словно она продиралась сквозь заросли ежевики. Абри часто учила роли под открытым небом, вместе с господином Ксавье. Иногда я видела ее из окна библиотеки. Она бродила по лужайке, размазывая по лифу ягоды, словно фальшивую кровь, и повторяя вслух свои строчки. Увидев, что подол ее платья испачкан грязью и черным соком, я поняла, что она репетировала.

– Пожалуйста, Бриенна, – умоляла меня Ориана. – Я ведь изобразила всех, кроме тебя…

– Ты захочешь, чтобы она нарисовала этот портрет, едва увидишь реквизит, который я приготовила, – заявила Абри, наградив меня зловещей улыбкой. Она была самой высокой из нас, выше меня на целую ладонь.

– Реквизит! – ахнула я. – Слушайте, я не стану…

Гром загрохотал вновь, заглушив мой слабый протест. Прежде чем я успела ее остановить, Ориана выхватила книги у меня из рук.

– Отправлюсь вперед и все подготовлю, – заявила она, сделав три быстрых шага от меня. Как будто я не могла передумать, окажись она за пределами слышимости. – Абри, приведи ее в студию.

– Да, миледи, – откликнулась та с шутовским поклоном.

Я смотрела, как Ориана метнулась через лужайку к черному входу.

– Не хмурься, Бриенна, – одернула меня Абри. Небеса наконец разверзлись, и наши платья намокли от дождя. – Нужно наслаждаться последними деньками.

– Как наслаждаться, если я боюсь, что меня сочтут бездарной? – Я направилась к дому, на ходу вытаскивая из волос ленту, позволив косе рассыпаться по плечам, и тревожно провела по волосам рукой.

– Тебя не сочтут бездарной! – И все же Абри помедлила, а потом спросила: – Так думает господин Картье?

Я шагала через лужайку, промокшая и потрясенная мрачными перспективами, когда Абри догнала меня, схватила за руку и развернула лицом к себе.

– Пожалуйста, Бриенна. Позволь сделать этот портрет. Ради меня и Орианы.

Я вздохнула, но уголки моего рта тронула легкая улыбка.

– Ладно. Но я не могу позировать целый день.

– Ты будешь в восторге, когда увидишь реквизит, который я нашла! – повторила Абри и потянула меня к дому.

– Сколько времени это займет? – Я задыхалась, когда мы открыли двери и оказались среди теней темной прихожей, вымокшие и дрожащие.

– Немного, – ответила Абри. – Ой! Помнишь, ты помогла мне написать вторую часть моей пьесы? Где леди Чернохлеб бросили в темницу, когда она украла диадему?

– Ага. – Хотя я больше не изучала драматургию, Абри все еще просила меня помочь с сюжетами ее пьес. – Не знаешь, как ей теперь оттуда выбраться?

Она залилась нежным румянцем:

– Понятия не имею, но, прежде чем ты дашь совет, знай… я не хочу ее убивать.

Я не смогла сдержать смеха.

– Абри, это было три года назад.

Речь шла о времени, когда я считалась избранной Драматургии, и мы обе сочиняли отрывок для господина Ксавье. Абри написала комическую сценку о двух сестрах, боровшихся за одного кавалера, а я – кровавую трагедию, о дочери, свергнувшей отца с трона. Я убила всех персонажей, кроме одного, и господин Ксавье был потрясен мрачностью моего замысла.

– Если тебе не хочется ее убивать, – начала я, когда мы зашагали по коридору, – пусть найдет потайную дверь за скелетом или ей поможет стражник. Он нарушит присягу, но цена будет высокой и страшной.

– Конечно, потайная дверь! – воскликнула Абри, беря меня под руку. – Ты чертовски коварна, Бри! Хотела бы я так же хорошо придумывать сюжеты.

Она улыбнулась мне, и я пожалела, что страх сцены помешал мне стать госпожой Драматургии.

Абри, должно быть, почувствовала то же самое. Она сжала мою руку и прошептала:

– Знаю: еще не поздно. Можешь написать пьесу из двух актов, поразить господина Картье, и…

– Абри, – беззлобно оборвала ее я.

– Вот как две избранные Дома Магналии проводят неделю, оставшуюся до солнцестояния? – внезапно раздался чей-то голос.

Мы с Абри замерли в коридоре, неожиданно столкнувшись с Терезой, госпожой Интриги. Скрестив на груди руки, она неодобрительно смотрела в нашу сторону. Ее брови поднялись, острый нос нацелился на нас, как клюв хищной птицы. Наши грязные промокшие платья были ей отвратительны.

– Ведете себя как дети, а не как женщины, которые вот-вот получат плащи.

– Тысяча извинений, госпожа Тереза, – прошептала я, опускаясь в глубоком реверансе. Абри сделала то же самое, хотя без всякого почтения.

– Переоденьтесь, пока мадам вас не увидела.

Мы с Абри чуть не отдавили друг другу пятки, торопясь скорей от нее уйти, и вскоре вывалились из коридора в прихожую, в пасть лестницы.

– Она – дьявол во плоти, – слишком громко прошептала Абри, взлетев по ступеням.

– Абри, – зашипела я и, наступив на край своего платья, услышала за спиной голос Картье.

– Бриенна!

Я ухватилась за перила, чтобы не упасть. Восстановив равновесие, обернулась и взглянула на своего наставника. Картье стоял в прихожей. Белую тунику на талии перехватывал ремень, а серые бриджи оказались почти одного оттенка с моим платьем. Он застегивал свой голубой плащ, готовясь выйти в дождь.

– Господин.

– Полагаю, ты захочешь получить еще одно персональное занятие после нашей утренней лекции с Цири? – Картье смотрел на меня, ожидая ответа, который и так знал заранее.

Я почувствовала, как перила заскользили под рукой. Мои волосы растрепались, падая на лицо непокорными каштановыми кудрями, платье промокло насквозь, с подола струилась вода, тихой капелью звеня на мраморе. Я знала, что в его глазах выгляжу просто ужасно: совсем не как валенийка, чья страсть вот-вот раскроется, и не как ученая, которую он пытался из меня вылепить. Несмотря на это, я подняла подбородок и ответила:

– Да, благодарю вас, господин Картье.

– Возможно, в следующий раз письмо не помешает нашему уроку и ты будешь более внимательна, – вдруг добавил он. Распахнув глаза, я смотрела на него, пытаясь прочесть мысли, таившиеся за бесстрастным лицом.

Он мог наказать меня за то, что я передавала письма Франсиса и Сибиллы, как за нарушение правил. Оставалось только ждать, чего он потребует.

Затем я увидела, как дернулся уголок его губ – слишком мимолетно, чтобы счесть это улыбкой, но я хотела, чтобы это была она. Он кивнул мне, прощаясь.

Я смотрела, как Картье шагнул за порог и исчез в буре, и гадала, смеялся он надо мной или жалел. Мне хотелось, чтобы он остался, и все же я испытывала облегчение от того, что он ушел.

Я поднималась по лестнице, оставляя за собой дорожку воды и раздумывая, почему Картье всегда вызывал во мне противоречивые желания.

Глава 2. Мэванский портрет

Я избегала художественной мастерской с моего первого провального года в Магналии. Но этим дождливым вечером, осторожно переступив порог, со спутанными, мокрыми волосами, я вспомнила, что значила для меня эта комната, сколько прекрасных минут она мне подарила. Мне вспомнились бесчисленные утра, когда мы с Орианой делали наброски под внимательным руководством госпожи Солен. Вспомнилось, как я впервые использовала краски, как в первый раз попыталась нарисовать иллюстрацию, как впервые принялась за гравюру. Затем мне вспомнились мрачные минуты, все еще терзавшие меня, подобно незаживающей ране. Момент, когда я осознала, что мои работы – слабые и плоские – пятнали лист, в то время как рисунки Орианы дышали жизнью. День, когда госпожа Солен отвела меня в сторону и мягко сказала: «Возможно, тебе стоит заняться музыкой, Бриенна».

– Ты пришла!

Я обвела взглядом комнату и увидела Ориану, подготавливавшую для меня место. Она снова испачкалась: на щеке алело свежее пятно. В мастерской всегда царил ошеломляющий беспорядок, но я знала: это из-за того, что Ориана и госпожа Солен сами готовили краски. На самом длинном столе в комнате гнездились баночки цинковых белил и красителей, тигли и глиняные чаши, кувшины с водой, куски известняка, кипы пергамента и кальки, картонные лотки, полные яиц, большая миска с молотым мелом. Пахло скипидаром, розмарином и зелеными водорослями, которые они варили, чтобы с помощью загадочных алхимических процессов получить розовую краску.

Я осторожно обошла стол для рисования, кресла, картонки, мольберты. Ориана поставила стул у огромных окон: предполагалось, что я буду сидеть в свете грозы, пока она меня рисует.

– Следует ли мне волноваться насчет… реквизита, о котором столько твердила Абри? – спросила я.

Ориана готова была ответить, когда в комнату вошла Цири.

– Я нашла ее. Это ведь то, что нужно, Ориана? – спросила она, листая принесенную с собой книгу. Моя сестра-избранная едва не споткнулась о мольберт, идя к нам, протянула том Ориане и посмотрела на меня.

– Ты выглядишь усталой, Бриенна. Господин Картье очень тебя мучает?

Теперь ответить не успела я. Ориана ахнула от восторга, и мои глаза метнулись к странице, которой она любовалась.

– Превосходно, Цири!

– Минутку, – вмешалась я и потянулась к книге, выхватив ее из рук Орианы. – Это же одна из мэванских исторических книг господина Картье.

Я бросила взгляд на иллюстрацию, и дыхание замерло у меня в груди. Это был прекрасный портрет одной из королев Мэваны. Я узнала ее потому, что Картье занимался со мной мэванской историей. Я смотрела на Лиадан Кавана, первую королеву этой страны. Говорили, она владела магией.

Она стояла, высокая и горделивая; корона из серебряных нитей, украшенная бриллиантами, лежала на ее челе, как венок из звезд; длинные каштановые волосы были распущены, окутывая ее фигуру точно волны. Полоса синей краски, которую мэванцы называли вайдой, тянулась через лицо. На шее у королевы висел драгоценный камень размером с кулак – легендарный Камень Сумерек. Ее доспехи были как чешуя дракона, они горели кровью и золотом. Длинный меч покоился в ножнах на бедре. Одна рука королевы лежала на талии, другая – сжимала копье.

– Заставляет грезить о славном прошлом, да? – вздохнула Цири, взглянув через мое плечо. – О днях, когда королевы правили севером.

– Сейчас не время для урока истории, – заметила Ориана, осторожно забирая у меня книгу.

– Ты ведь не собираешься рисовать меня так? – спросила я с колотящимся сердцем. – Ори… это было бы дерзостью.

– А вот и нет, – возразила Цири. Она любила спорить. – Ты наполовину мэванка, Бриенна. Кто скажет, что ты не родня королеве?

Я открыла рот, чтобы возразить, но тут вошла Абри с кучей вещей в руках.

– Вот они, – объявила она, свалив все на пол.

Потрясенная, я смотрела, как Цири и Ориана копаются в куче: тусклый меч, дешевые доспехи, плащ цвета синей полуночи. Театральный реквизит, без сомнения, позаимствованный в гардеробной мастера Ксавье.

– Отлично, Бриенна, – обрадовалась Ориана, поднимаясь с нагрудником в руках. – Пожалуйста, позволь мне нарисовать тебя как мэванскую воительницу.

Все трое ждали: Ориана держала доспех, Абри – меч, Цири – плащ. Они с надеждой смотрели на меня. Мое сердце замерло от одной мысли об этом, но мэванская кровь заиграла в жилах.

– Хорошо. Но я не могу позировать целый день, – твердо заявила я. Абри издала победный вопль, Ориана улыбнулась, Цири закатила глаза.

Я стояла неподвижно, пока меня одевали. Это был поясной портрет, и то, что я оставалась в платье избранной, значения не имело. Нагрудник охватил мою грудь, наручи – руки. Синий плащ лег мне на плечи, и в животе у меня похолодело: я вспомнила о плаще страсти. Цири, должно быть, прочла мои мысли.

Она распустила мне волосы, заплела косичку и проговорила:

– Это я сказала Абри взять синий плащ. Тебе нужно носить твой цвет. Наш цвет. – Она отступила, довольная делом своих рук.

Когда избранные раскрывали свою страсть, их наставники дарили им плащи. Цвет зависел от страсти. Красный плащ – для Живописи, черный – для Драматургии, пурпурный – для Музыки, зеленый – для Интриги, синий – для Науки. Это был не просто символ достижений и равенства, знак того, что избранный достиг уровня своего наставника или наставницы, но и уникальное напоминание о связи между учителем и учеником.

Прежде чем плащи заняли все мои мысли, в мастерскую ворвалась Сибилла, вся мокрая от дождя. С торжествующей улыбкой и венком из белых цветов в руках, она, отряхиваясь и требуя нашего внимания, воскликнула:

– Вот – самый звездный венец, который я смогла сплести до того, как пошел дождь!

Похоже, все пять моих сестер-избранных приняли участие в затее с портретом. Не хватало лишь Мириай, моей соседки – ее отсутствие черной тенью висело в комнате.

– Где Мириай? – спросила я, когда Сибилла подошла ко мне с цветочной короной.

Женственная, полногрудая и тихая, она надела венок мне на голову.

– Теперь ты сразишь любого мужчину, – заметила она, и на ее розовых губах заиграла широкая, счастливая улыбка.

– Разве ты не слышишь? – ответила мне Абри и подняла палец. Мы замолчали и, хотя дождь барабанил по стеклам, различили вдалеке пение скрипки. – Мириай сказала, что изо всех сил работает над новым произведением, но придет сразу же, как только закончит.

– А теперь, Бриенна, возьми меч и садись на стул, – потребовала Ориана, поднимая ракушку, полную синей краски.

Тревожно глядя на нее, я заняла свое место. Держать меч было непривычно: я опустила руку к правому бедру, и его лезвие пересекало грудь, а острие почти касалось левого уха. Доспехи не сковывали движений, но сидели на мне странно, словно множество чужих рук заключило меня в объятия.

– Цири, подержи картинку рядом с лицом Бриенны. Хочу убедиться, что сделаю это как надо, – поманила Ориана Цири.

– Что «как надо»? – пробормотала я.

– Нанесу вайду. Не двигайся, Бри.

Выбора не было. Я замерла. Взгляд Орианы метнулся от рисунка к моему лицу и снова упал на страницу. Я увидела, как она опускает кончики пальцев в синюю краску, и закрыла глаза. Ее рука легонько скользнула по моему лицу наискосок, от лба к подбородку. Казалось, она открывает какую-то тайну. То, что должно было скрываться во мраке, пробудилось.

– Можешь открыть глаза.

Мои веки распахнулись. Я тревожно смотрела на сестер, в их взглядах светились гордость и одобрение.

– Думаю, все готово. – Ориана потянулась к тряпке, чтобы вытереть пальцы.

– А как же тот камень? – спросила Сибилла, заплетая волосы цвета темного меда.

– Какой камень? – нахмурилась Абри, расстроенная, что что-то упустила.

– Там, на шее королевы.

– Похоже, это вечерний камень, – предположила Цири, разглядывая иллюстрацию.

– Нет, это – Камень Сумерек, – поправила я.

Бледное лицо Цири вспыхнуло. Она ненавидела, когда ее поправляли. Фыркнув, она ответила:

– А, да. Конечно, ты знаешь мэванскую историю лучше, Бриенна. У тебя есть причина слушать, когда господин Картье заливается соловьем.

Ориана поставила передо мной еще один стул. Вооружившись пергаментом и карандашом, она скомандовала:

– Постарайся не шевелиться, Бриенна.

Я кивнула, чувствуя, как на лице засыхает синяя краска.

– Вот бы мне быть ребенком двух стран, – прошептала Абри, потягиваясь. – Ты ведь собираешься пересечь канал и увидеть Мэвану? Ты просто обязана это сделать, Бриенна, и взять меня с собой.

– Возможно, когда-нибудь, – неуверенно произнесла я. Карандаш Орианы летал по бумаге. – Буду очень рада, если ты составишь мне компанию, Абри.

– Отец говорит, что Мэвана очень, очень отличается от Валении, – язвительно проговорила Цири, и я почувствовала, что она все еще расстроена из-за моего замечания. Она отложила книгу Картье и разглядывала меня, облокотившись на стол. Белые волосы рассыпались по ее плечам словно лучи лунного света. – Отец бывал там, всегда осенью. Несколько мэванских лордов распахивали двери своих замков для валенийцев по случаю охоты на белого оленя. Отцу там нравилось, он рассказывал, что у них хорошие эль и еда, потрясающие истории и развлечения, но, конечно, никогда не брал меня с собой. Говорил, что этот край слишком опасен для валенийской девушки вроде меня.

Сибилла хмыкнула и, расстегнув высокий воротник, потерла шею:

– Разве не все отцы говорят это, чтобы удержать дочерей «в безопасности» родного дома?

– Ты же знаешь, что говорят о мэванских мужчинах, – вздохнула я, с печалью цитируя дедушку.

– Что? – быстро переспросила Сибилла с искрами любопытства в ореховых глазах. Я вспомнила, что послание для нее лежало в кармане моего промокшего ученического платья. Я сбросила его в комнате и оставила на полу. Бедное письмо, наверное, промокло насквозь, и чернила расплылись.

– Их речи как мед, они опытные и неверные любовники, – проговорила я, подражая скрипучему голосу деда.

Сибилла расхохоталась: она знала о мужчинах больше нашего. Абри прикрыла рот ладонью, неуверенная, смущаться ей или нет. Цири молчала, но я видела: она старалась не улыбнуться.

– Хватит болтать, – игриво оборвала нас Ориана, наставив на меня карандаш. – Если какая-нибудь госпожа, проходя мимо, услышит нас, свою последнюю неделю ты проведешь на кухне, Бриенна.

– Они просто обязаны быть опытными, эти неверные любовники, чтобы завоевывать подобных женщин! – продолжила Сибилла, указывая на портрет королевы. – Святые угодники, что случилось с Мэваной? Почему на ее троне теперь король?

Мы с Цири переглянулись: обе изучали это пару лет назад. История была долгой и запутанной.

– Тебе стоит спросить об этом господина Картье, – наконец ответила Цири, пожав плечами. – Он знает историю всех королевств, что были под солнцем.

– Экий труд, – простонала Абри.

Взгляд Цири стал пронзительным.

– Ты же помнишь, Абри, что мы с Бриенной будем госпожами Науки?

Она снова обиделась.

Абри поняла свою ошибку.

– Прости, Цири. Я только хотела сказать, что восхищена вашей способностью помнить так много.

Цири фыркнула. Она не успокоилась, но, к счастью, решила сменить тему и снова посмотрела на меня.

– Хочешь увидеться с отцом, Бри? – спросила Сибилла.

– Нет, не думаю, – честно ответила я. Забавно, что в день, когда я поклялась о нем больше не спрашивать, меня одели как мэванскую королеву.

– Это очень грустно, – вздохнула Абри.

Конечно, это печалило ее, как и всех моих сестер. Они происходили из знатных семей, у каждой были отец и мать.

Я ответила:

– Это не имеет значения, правда.

В комнате воцарилась тишина. Я прислушивалась к дождю, тихой, струившейся по коридорам мелодии Мириай и скрипу карандаша рисовавшей меня Орианы.

– Что ж, – легкомысленно начала Сибилла, чтобы сгладить возникшую неловкость: она была избранной Интриги и могла поддержать любой разговор, – ты должна увидеть, какой Ориана нарисовала меня, Бриенна.

Она вытащила лист из папки работ Орианы и подняла, чтобы я могла его рассмотреть.

Сибилла была изображена как знатная валенийка. Я глядела, потрясенная тем, сколько реквизита стащила Абри. На Сибилле красовались притягивавшее взгляд красное, расшитое жемчугом платье с глубоким вырезом, ожерелье из самоцветов и роскошный белый парик. На щеке виднелась идеальная мушка-звездочка – символ аристократок. Сибилла была совершенна, сама Валения во плоти. Воплощение шарма, изящества и хороших манер.

А вот и мой портрет. Портрет королевы, владевшей магией, красившей лицо вайдой, жившей в броне. Ее сопровождали не мужчины, а камень и меч.

Они были противоположны, Валения и Мэвана, две страны, между которыми я разрывалась. Я хотела бы непринужденно носить роскошное платье и мушку-звездочку, а еще доспехи и синюю краску, как положено мне по крови. Мне хотелось раскрыть страсть и владеть мечом.

– Ты должна повесить портреты Сибиллы и Бриенны рядом, – посоветовала Ориане Абри. – Они могут преподать новым избранным хороший урок.

– Да, – согласилась Цири, – урок о том, кого никогда не следует оскорблять.

– Оскорбишь валенийку – потеряешь репутацию, – прощебетала Сибилла, чистя ногти. – Оскорбишь мэванку – потеряешь голову.

Глава 3. «Шахи и клетки»

Чтобы закончить набросок, Ориане потребовался еще час. Она не просила меня подождать, пока он заиграет красками: видела, что мне не терпелось сбросить костюм и вернуться к занятиям. Я отдала плащ, доспехи, венок и меч Абри и, оставив сестер смеяться и болтать в мастерской, удалилась в тихую тень нашего с Мириай уголка. Обычно избранной Музыки в Магналии единственной предоставлялась отдельная комната, чтобы она могла заниматься. Остальные девочки жили по двое. Но, так как Вдова сделала неслыханное: приняла меня шестой ученицей, – и комната избранной Музыки стала общей.

Стоило распахнуть дверь, как меня, подобно верному другу, встретил запах пергамента и книг. Мы с Мириай были не слишком аккуратны, но я винила во всем наши страсти. Повсюду валялись кипы нотных листов, однажды я нашла несколько смятых у нее в кровати. Она сказала, что уснула с нотами в руках. Мириай говорила, что слышит музыку в голове, когда читает ноты. Такой была глубина ее страсти.

Моим вкладом в хаос были разбросанные бумаги, книги и журналы. Полки, вырезанные в стене над моей кроватью, ломились от томов, взятых в библиотеке. Книги Картье тоже занимали несколько полок. Глядя на их мягкие и твердые переплеты, я думала, каково это будет – возвращать их хозяину. Я осознала, что у меня нет ни одной собственной книги.

Я наклонилась подобрать с пола сброшенное платье, все еще мокрое, и нашла письмо Франсиса. Буквы расплылись чернильными кляксами.

– Я все пропустила? – с порога спросила Мириай.

Я обернулась к ней, стоявшей со скрипкой под мышкой и смычком в длинных пальцах. Буря отбрасывала лиловые тени на ее коричневое лицо и платье, испачканное канифолью.

– Господи, что они сделали с твоим лицом? – Она шагнула в комнату, удивленно распахнув глаза.

Мои пальцы коснулись щеки – под ними была засохшая синяя краска. Я совсем забыла о ней.

– Будь ты там, ничего этого никогда бы не случилось, – поддразнила я Мириай.

Отложив инструмент, она взяла меня за подбородок, восхищаясь работой Орианы.

– Дай угадаю. Они одели тебя как мэванскую королеву, вернувшуюся из битвы?

– Неужели я настолько похожа на мэванку?

Мириай подвела меня к нашему умывальнику, где у трехстворчатого окна стоял кувшин с водой. Я сунула письмо Франсиса обратно в карман. Она налила воду в фарфоровую чашу и взяла мочалку.

– Нет, ты выглядишь и ведешь себя очень по-валенийски. Разве твой дедушка не говорил, что ты – копия матери?

– Да, но он мог солгать.

Мириай посмотрела на меня, возмущенная таким недоверием. В ее темных глазах мелькнула укоризна. Она взяла мочалку и стала стирать краску с моего лица.

– Как учеба, Бри?

Мы снова и снова задавали друг другу этот вопрос: солнцестояние приближалось. Я застонала и зажмурилась: она безжалостно терла мою кожу.

– Не знаю.

– Как это ты не знаешь? – Мочалка замерла, и я неохотно открыла глаза. Мириай смотрела на меня встревоженно и смущенно. – До конца занятий осталось всего два дня.

– Да, конечно. Знаешь, какой вопрос задал мне сегодня господин Картье? Он спросил, что такое страсть. Словно мне десять, а не семнадцать.

Вздохнув, я взяла у нее мочалку и опустила ее в воду.

Я поделилась с Мириай своими догадками. Сказала, что Вдова приняла меня не из-за таланта, а по какой-то загадочной причине. Мириай своими глазами видела, как я мучилась с музыкой в первый год обучения. Она сидела рядом, пытаясь помочь, когда мадам Эвелина приходила в ужас от моей кошмарной игры. Еще ни разу скрипка не звучала так, словно мечтала умереть.

– Почему он не отказался, когда я попросила его взять меня в ученицы? – продолжала я, оттирая лицо. – Он должен был сказать, что трех лет недостаточно, чтобы развить страсть. Будь я умна, выбрала бы науку с самого начала, еще в десять лет. У меня была бы куча времени, чтобы выучить все эти проклятые родословные.

Синяя краска не сходила. Я отбросила мочалку. Казалось, я стерла себе лицо, открыв страшную суть: я бездарна.

– Разве я должна напоминать тебе, Бри: господин Картье не ошибается.

Я посмотрела в окно. Капли дождя, как слезы, текли по стеклу. Она была права.

– Стоит ли говорить, что господин Картье не сделал бы тебя избранной, будь у него хотя бы малейшее сомнение в том, что ты станешь госпожой страсти. – Она взяла меня за руку, завладевая моим вниманием. Улыбнулась. Ее черные локоны были перехвачены лентой, несколько прядей выбились и рассыпались по плечам. – Если господин Картье верит, что ты можешь раскрыть страсть за три года, значит, ты на это способна. Так и будет.

Я сжала ее пальцы с безмолвной благодарностью. Теперь была моя очередь спрашивать о ее страсти.

– Как продвигается твое последнее сочинение? Я слышала отрывки в мастерской…

Мириай отдернула руку и застонала. Я поняла, что она, как и я, была в смятении и тревоге. Она отвернулась, подошла к кровати и села, подперев подбородок ладонью.

– Оно ужасно, Бри.

– А мне понравилось, – возразила я, вспоминая музыку, струившуюся по коридору.

– Оно ужасно, – настаивала сестра. – Госпожа Эвелина хочет, чтобы я закончила его к солнцестоянию. Не думаю, что у меня получится…

За семь лет жизни с Мириай я поняла, что она жаждала совершенства, когда речь шла о ее музыке. Каждая нота должна была быть на своем месте, каждая пьеса – исполняться с жаром и упоением. Стоило ее пальцам или смычку хотя бы раз соскользнуть со струн, как она злилась, считая исполнение неудачным.

– Знаешь, что это значит? – улыбнулась я, доставая с полки шкатулку с изящной резьбой.

Мириай растянулась на кровати – воплощение отчаянья – и заявила:

– Я слишком устала, чтобы играть.

– Договор есть договор, – напомнила я, открыв шкатулку на общем столе, вытащила клетчатую доску и мраморные фигурки.

Ее отец прислал «Шахи и клетки» нам обеим. Мириай обожала их. За этой игрой прошло ее детство на острове Баскун. С каждым годом, проведенным в Магналии, страсть подчиняла нас все больше, и времени играть не оставалось. Разве что вечерами, чтобы разогнать обуревавшую нас тревогу. Мы поклялись, что будем играть и помнить: солнцестояние – это еще не все.

– Хорошо, – Мириай колебалась, но я ожидала этого. Она встала с кровати, подошла к столу, убрала несколько нотных листов и отложила их в сторону.

Мы сели друг против друга, яркие пешки засверкали, когда я зажгла свечи, а Мириай подбросила дукат, чтобы узнать, кто будет ходить первой.

– Начинай, Бри, – сказала она.

Я смотрела на свои пешки, аккуратно выстроенные в ряд. «Шахи и клетки» были стратегической игрой, ее цель заключалась в том, чтобы убрать с доски все красные пешки противника. Я решила начать с края и поставила желтую пешку на первую клетку. Мы всегда начинали игру молча, позволяя себе привыкнуть друг к другу и войти в ритм. Обычно я действовала дерзко, а Мириай – осторожно. Наши пешки были рассеяны по всей доске, когда Мириай нарушила тишину, спросив:

– Есть известия от твоего деда?

Я забрала ее первую красную пешку, которую она дерзко выдвинула вперед.

– Да. Я потом дам прочитать тебе письмо.

Она начала двигаться к моей красной пешке.

– Он назвал имя?

– Нет. Ответил как всегда.

– Что твой отец не стоит упоминания?

– Да, именно так. – Я глядела, как она смела еще одну из моих красных пешек. Ее желтые окружили меня. Я начала маневрировать. – А что насчет твоего отца?

– Он написал пару дней назад. Передает привет и надеется, что ты навестишь его вместе со мной после солнцестояния.

Я смотрела, как она перепрыгивает через мои синие пешки и приземляется у меня в тылу. Ее дерзкие маневры всегда обескураживали меня. Она ведь обычно так осторожничала. Я пошла в атаку, повторив ее ход, и спросила:

– Кого бы ты предпочла: красивого покровителя с дурным запахом изо рта или урода, от которого хорошо пахнет?

Мириай засмеялась.

– Хорошая попытка, Бри. Но так легко тебе меня не отвлечь.

– Я и не пытаюсь, – проговорила я, стараясь спрятать улыбку. – Это действительно важно.

– М-м-м… – она забрала у меня вторую красную пешку, – тогда я выберу урода.

– Я тоже, – ответила я, пытаясь прорваться сквозь еще одно кольцо желтых пешек.

– Раз уж мы начали эту игру, теперь твоя очередь отвечать на вопросы. – Она двинула черную пешку на дальнюю клетку. – В кого ты предпочла бы влюбиться: в своего господина или покровителя?

– Оба варианта – кошмар, ужасный выбор, – пробормотала я.

– Отвечай.

Я смотрела на доску, пытаясь найти выход из расставленных мне сетей.

– Ладно. Я предпочла бы влюбиться в покровителя.

Мои щеки горели, но я не сводила глаз с клеток. Ее вторая красная пешка была почти у меня в руках…

– Должна сказать, я предпочла бы господина.

Я подняла глаза, удивленная ее ответом. Она улыбалась. Встретившись со мной взглядом, она без усилий забрала мою последнюю красную пешку.

– Ты всегда побеждаешь в этой игре, – пожаловалась я.

– Ты проигрываешь, потому что никогда не защищаешь фланги, Бри. Я использую обходной маневр и побеждаю. – Она помахала моей красной пешкой как трофеем. – Сыграем еще?

Я возмущенно фыркнула, но моя сестра-избранная знала, что мне хочется сыграть еще партию. Мы расставили пешки по клеткам, и я стала ждать первого хода Мириай.

На сей раз мы не задавали вопросов. Я была слишком занята – двигалась зигзагами, старалась перехитрить Мириай, используя ее собственную победоносную тактику. Когда она кашлянула, я подняла глаза от доски и увидела, что она вот-вот заберет мою последнюю красную пешку.

– Теперь, – проговорила Мириай, – перейдем к самому важному вопросу.

– Ты о чем?

Она помедлила, пытаясь удержаться от смеха: ей снова удалось меня победить:

– Что ты скажешь господину Картье, когда он спросит, почему у тебя синее лицо?

Глава 4. Три ветви

В понедельник утром я первой появилась в библиотеке, ожидая пока Цири и Картье придут на урок. Несмотря на старания Мириай вкупе со скипидаром Орианы, на моем лице еще лежала синеватая тень. Я решила распустить волосы и занавесить ими лицо. Локоны змеились по моей груди, длинные и капризные, красно-каштановые, казалось, они защищали меня, скрывали лицо и воспоминание о боевой раскраске.

Следующей пришла Цири. Она села напротив, с другой стороны стола.

– Я все еще вижу краску, – прошептала она. – Но, может, он не заметит.

Через пару секунд в комнату вошел господин Картье. Я притворилась, что чищу ногти, пока он раскладывал на столе книги. Волосы еще сильнее закрыли мое лицо. Я поняла свою ошибку, почувствовав на себе его взгляд. Его руки замерли. Конечно, он заметил, что я распустила волосы. Раньше я всегда заплетала их в косу, чтобы во время урока они не лезли в глаза. Я слышала, как он обошел стол и остановился рядом с Цири, чтобы лучше меня рассмотреть.

– Бриенна.

Я выругалась про себя, неохотно подняла голову и встретилась с ним взглядом.

– Господин.

– Могу я узнать, почему… ты выкрасила половину лица синим?

Мои глаза метнулись к Цири. Она сжала губы, чтобы не захихикать.

– Можете, господин, – ответила я, пнув под столом Цири. – Я позировала. Ориана решила раскрасить мое лицо.

– Мы нарядили ее мэванской королевой, господин, – принялась объяснять Цири, и, омертвев от смущения, я смотрела, как она листала учебник истории в поисках изображения Лиадан Кавана. – Вот так.

Картье повернул к себе книгу, чтобы лучше видеть. Посмотрел на Лиадан Кавана, а потом – на меня. Я не могла сказать, о чем он думал. Счел ли это смешным или дерзким? Решил ли, что я смелая или глупая?

Мягко подтолкнув книгу к Цири, он проговорил:

– Что ж, расскажите мне о Лиадан Кавана.

– Что именно? – Цири всегда реагировала быстрей, чем я, и отвечала первой.

– Кем она была?

– Первой королевой Мэваны.

– А как она стала королевой? – Он обошел вокруг стола. Его голос стал глубоким и звучным, напомнив мне летнюю звездную ночь. Таким голосом должен был обладать менестрель.

– Ну, она принадлежала к клану Кавана, – ответила Цири.

– Почему это важно?

Цири колебалась. Неужели она действительно не помнила? Не в силах в это поверить, я смотрела, как морщинка проступила у нее на лбу, а голубые глаза уставились в стол, словно ответ можно было найти среди царапин на дереве. Она никогда не забывала сказанное Картье.

– Бриенна, – обратился он ко мне, когда молчание затянулось.

– Кавана произошли от драконов, – ответила я. – У них в крови была магия.

– А остальные тринадцать Домов Мэваны? – продолжал задавать вопросы Картье, хотя знал ответ. Так он учил нас с Цири: начинал разговор, и мы вспоминали небольшие исторические эпизоды – те, о которых он нам однажды рассказал.

– Нет, – сказала я, – другие Дома не владели магией, только Кавана.

– Но почему королева, а не король? – Наставник остановился у огромной карты на стене, его пальцы коснулись четырех стран, лежавших в нашем полушарии: острова Мэвана на севере, Гримхильдора на ледяном далеком западе, Валении и Бандекки на юге океана, омывавшего три покрытые горами земли. Дотронувшись до карты, он продолжил: – В Валении – король. В Бандекке – король. В Гримхильдоре – король. Во всех странах нашего полушария правят короли. Зачем бы Мэване, стране воителей и кланов, сажать на трон королеву?

Я улыбнулась, коснувшись пальцами царапины на столешнице:

– Потому что магия женщин Кавана сильнее мужской.

Я подумала о величественном портрете Лиадан Кавана. Вспомнила ее горделивую позу, синюю вайду на коже и кровь на ее доспехах, серебряную корону, украшенную бриллиантами на челе. Возможно ли, чтобы я оказалась ее потомком?

– Ты права, Бриенна, – кивнул Картье. – Магия всегда сильней струится в женщинах, чем в мужчинах. Иногда я думаю, что это справедливо и в случае страсти, но вспоминаю, что страсть не волшебна и она не наследуется. Некоторые из нас выбирают страсть. – Он взглянул на меня. – А иногда страсть выбирает нас. – Он посмотрел на Цири.

Только тогда я поняла, какими разными мы с ней были, какую гибкость должен был проявить Картье на занятиях, чтобы обе его избранные учились соответственно своим наклонностям. Я предпочитала истории, Цири – факты.

– Итак, – он вновь мерил шагами библиотеку, – ты сказала, что Лиадан Кавана владела магией. Но почему ее избрали королевой тогда, триста лет назад?

– Из-за хильдов, – выпалила Цири, вклиниваясь в разговор. – Налетчики из Гримхильдора заполонили мэванское побережье.

– Да, – добавила я, – они и не представляли, что не смогут устрашить и рассеять четырнадцать кланов Мэваны. Жестокость хильдов объединила мэванцев под властью королевы.

– И Лиадан была выбрана потому… – продолжил Картье.

– Потому что она владела магией, – сказала Цири.

– Потому что она объединила кланы, – ответила я. – Не просто потому, что Лиадан унаследовала магию предков. Она была воительницей, лидером и сплотила людей.

Картье остановился. Его пальцы были сомкнуты за спиной, но глаза встретились с моими в пляске утреннего света и тени. На один момент, один невероятно прекрасный момент, мне показалось, что он улыбнулся.

– Хорошо сказано, Бриенна.

– Но, господин Картье, – возразила Цири, – вы оба только что сказали, что ее выбрали из-за магии.

Тень улыбки исчезла, стоило ему перевести взгляд с меня на нее.

– Да, она владела могущественной магией, но нужно ли напоминать тебе, как магия Кавана вела себя в битве?

– Она выходила из-под контроля, – проговорила я тихо, но Цири и Картье услышали. – Магия обретала собственную волю во время битвы и кровопролития. Она обращалась против Кавана, сводила их с ума и искажала их намерения.

– Что же сделала Лиадан? – спросил меня Картье.

– Она не боролась с хильдами магией. Взялась за меч и щит, словно родилась в другом Доме, как будто вообще не владела колдовством.

Картье не надо было подтверждать мой ответ. Его глаза загорелись от удовольствия, что я помнила такой давний урок: историю, которую он рассказывал, полагая, что мы не слушали.

Цири испустила глубокий вздох, и момент был упущен.

– Да, Цири? – спросил Картье, поднимая бровь.

– Было очень мило слушать, как вы двое вспоминаете историю первой королевы, – начала она. – Но мэванская история для меня неважна, не то что для Бриенны.

– Так о чем ты хотела бы поговорить?

Она ерзала на стуле.

– Может быть, вы расскажете нам о солнцестоянии? Кто выбранные покровители? Чего ждать нам с Бриенной?

Как бы я ни наслаждалась беседой с Картье о мэванской истории, Цири была права. Я снова попала в сети прошлого, вместо того чтобы смотреть вперед. Истории о мэванских королевах, скорее всего, не привлекли бы валенийского покровителя. Как мне было известно, Мэвана признавала страсти, но не приветствовала их.

Картье отодвинул стул и наконец сел. Сплетя пальцы, взглянул на нас:

– Боюсь, я не могу рассказать вам много о солнцестоянии, Цири. Я не знаю, кого из покровителей пригласила Вдова.

– Но, господин…

Он поднял указательный палец, и Цири замолчала, хотя я видела, как раздражение расцвело на ее щеках алыми пятнами.

– Я не могу сказать вам много, – продолжал он. – Но могу намекнуть насчет покровителей. Трое из них будут искать госпожу Науки, одну – для каждой ветви.

– Ветви? – повторила Цири.

– Вернитесь к нашему первому уроку, много лет назад, – пояснил Картье. – Помните, я говорил, что наука разделяется на три ветви?

– Историк, – прошептала я, чтобы освежить ей память.

Она посмотрела на меня, понимание медленно проступало на ее лице.

– Историк, врач и учитель.

Он кивнул.

– Вам обеим придется найти подход к каждому из трех покровителей.

– Но как мы это сделаем, господин Картье? – спросила Цири, тревожно барабаня пальцами по столу. Мне хотелось сказать, что ей не о чем волноваться: она без труда очарует всех троих.

– Чтобы впечатлить историка, вы должны прекрасно помнить родословные, свободно говорить о любом аристократе. Особенно это касается членов королевской семьи, – объяснил Картье. – Чтобы произвести впечатление на врача, вы должны говорить о любой кости, каждом мускуле, органе, о травмах и ранах. Что до учителя… это сложнее всего. Лучший совет, какой я могу дать вам обеим: покажите, что вы можете справиться с любым делом и найти подход к любому ученику.

Должно быть, он заметил наши потухшие взгляды. Снова почти улыбнулся, положил ногу на ногу и сказал:

– Вы ошарашены. Обе посвятите остаток утра подготовке к солнцестоянию.

Цири тотчас вскочила с кресла, готовая вылететь из комнаты, чтобы поразмыслить над тем, что сказал нам Картье. Я медленно поднялась на ноги, во власти двух противоречивых желаний: мне хотелось остаться с ним и попросить, чтобы наставник рассказал мне больше, и одновременно хотелось остаться одной и самостоятельно все обдумать.

Я обошла его стул, направляясь к распахнутой двери, когда услышала, как голос Картье, мягкий и звучный, произнес мое имя.

– Бриенна.

Я остановилась. Цири, должно быть, тоже это услышала. Она задержалась на пороге и нахмурилась, глядя через плечо. Смотрела, как я возвращаюсь, а потом исчезла в глубине коридора.

– Господин.

Картье смотрел на меня снизу вверх.

– Ты встревожена.

Я глубоко вздохнула, готовая все отрицать и изображать уверенность. Но вместо этого прошептала:

– Да. Я боюсь, что не заинтересую покровителя и что не заслуживаю плаща.

– Почему ты так считаешь? – спросил он.

Я подумала о том, чтобы перечислить все причины, но тогда пришлось бы вернуться к самому первому, роковому, дню в Магналии, когда я сидела в коридоре и подслушивала и неожиданное появление Картье заглушило имя моего отца.

– Помнишь, что я сказал тебе, – продолжил он, – в тот день, когда ты попросила меня стать твоим наставником и выучить тебя за три года?

Я кивнула.

– Да, помню. Вы сказали, что мне придется работать вдвое больше: пока мои сестры будут отдыхать вечерами, мне придется учиться.

– Ты так и делала?

– Да, – прошептала я. – Я делала все, что вы говорили.

– Тогда почему ты переживаешь?

Я отвела взгляд, рассматривая книжные полки. Казалось, я не могла ему объяснить: это слишком обнажило бы мое сердце.

– Возможно, если я скажу, что уже выбрал для тебя созвездие, это придаст тебе смелости.

Мои глаза вновь метнулись к Картье, такого я не ожидала. Я смотрела на него, принца на троне науки, чувствуя, как колотится мое сердце. Это был его дар мне, дар наставника – ученице. Он должен был выбрать для меня созвездие, изобразить его на шелке моего плаща. Звезды, которые будут принадлежать только мне и символизировать расцвет моей страсти.

Картье не должен был говорить, что работал над моим плащом. И все же он сказал. Я вспомнила о его собственном плаще, голубом, как дикий василек, и о звездах, вышитых на нем. Это было созвездие Верин – цепь звезд, предсказывавшая триумф, несмотря на испытания и утраты.

– Да, – произнесла я. – Спасибо, господин Картье.

Я хотела уйти, но застыла на середине комнаты.

– Хочешь еще о чем-то спросить, Бриенна?

Я вновь подошла к нему. Встретилась взглядом.

– Да. У вас есть книга про Камень Сумерек?

Картье поднял брови:

– Камень Сумерек? Почему ты о нем спрашиваешь?

– Из-за портрета Лиадан Кавана… – робко начала я, вспомнив камень, висевший у нее на шее.

– А, да. – Картье поднялся с кресла и открыл кожаную сумку. Я смотрела, как он перебирал книги, пока наконец не вытащил древний и ветхий том, обернутый тонким пергаментом. – Вот. Страницы с восьмидесятой до сотой поведают тебе о Камне все.

Я осторожно взяла книгу, помня о ее хрупком корешке.

– Вы всегда носили ее с собой? – Мне это показалось странным, потому что на книге виднелась печать Мэваны. Кто бы стал разгуливать повсюду с томом мэванских преданий?

– Я знал, что однажды она тебе понадобится, – проговорил Картье.

Я не знала, что на это ответить. Присела в реверансе и ушла, не сказав ни слова.

Глава 5. Камень Сумерек

Тем вечером у нас с Картье не было индивидуального занятия. Все и забыли, что должен прибыть портной – снять с избранных мерки для платьев на солнцестояние. Но я никуда не ходила без книги. Мы с Цири стояли в коридоре, ожидая, когда портной позовет нас, и мои пальцы переворачивали хрупкие, испещренные пятнами страницы мэванской книги преданий, которую вручил мне Картье.

– Цири, послушай, – проговорила я, пробегая текст взглядом. – Происхождение Камня Сумерек неясно, но, по легендам, он был найден на дне пещерного пруда в горах Киллу. Оттуда его достала девушка из клана Кавана, которая принесла Камень старейшинам. После долгих споров Кавана решили привязать к нему свою магию. Из-за этого они постепенно потеряли способность превращаться в драконов.

Предание захватило меня, но Цири молчала. Подняв глаза, я увидела, что она застыла у стены, сверля взглядом деревянную панель.

– Цири!

– Меня не волнует Камень Сумерек, – процедила она. – Честно говоря, я вообще не желаю об этом слушать. Мне есть чем занять себя в эти дни.

Я захлопнула книгу, быстро перебирая в голове события утра и пытаясь найти причину ее раздражения.

– Что случилось, Цири?

– Поверить не могу, что не видела этого прежде, – продолжала она.

– Не видела чего?

Наконец она подняла на меня глаза – холодней голубого льда, готового треснуть.

– Что господин Картье предпочитает тебя.

Я замерла, вне себя от ее слов. Не веря своим ушам, я выпалила:

– Нет! Цири, правда… у господина Картье нет любимцев.

– Семь лет я выбивалась из сил, чтобы впечатлить его, заслужить одобрение, увидеть хотя бы тень улыбки. – Ее лицо было смертельно бледным, зависть горела в ней словно пламя. – И вот появляешься ты. Видела, как он смотрел на тебя сегодня? Как хотел тебе улыбнуться? Вы щебетали о мэванской королеве и магии, будто меня вообще не было в комнате.

– Цири, пожалуйста, – прошептала я. Мой голос звучал хрипло от обиды: ее слова глубоко меня ранили.

– Он не мог ничего с собой поделать, – продолжала Цири. – Подозвал тебя и сказал, что уже выбрал тебе созвездие. Почему именно тебе? Разве он не мог сказать это и мне? А, все ясно: ты – его любимица, его фаворитка.

Мои щеки вспыхнули при мысли, что Цири подслушивала. Я не знала, что сказать: меня душил гнев, но спорить с ней было все равно что биться головой о стену. Она смотрела на меня в упор, готовая к ссоре.

Портной распахнул дверь и позвал ее.

Проходя, Цири задела меня краем юбки. Я вдохнула аромат лилий, всюду сопровождавший ее, и моя сестра-избранная исчезла в комнате. Портной закрыл дверь.

Я медленно опустилась на пол. Ноги казались ватными. Я согнула колени и обхватила их руками, прижав к груди. Уставилась в стену. Голова начала пульсировать, и я устало потерла виски.

Я никогда не думала, что была любимицей господина Картье. Ни разу. Меня смутило, что Цири могла прийти в голову такая глупость.

В доме Магналии существовали правила, которым неотступно следовали все наставники и наставницы. Нельзя иметь любимцев среди избранных. Они оценивали нас по определенной шкале во время солнцестояния, далекой от любых симпатий и антипатий, хотя, конечно, могли определенным образом помогать нам. Они не дарили избранной плащ, если она не раскрывала своей страсти. И, хотя их методы обучения различались, начиная с танца и заканчивая шуточными дебатами, общим было одно главное правило: они никогда нас не касались.

Господин Картье был почти идеален. Он ни за что не решился бы нарушить правила.

Я думала об этом, закрыв глаза, прижав ладони к пылающим щекам, когда почувствовала слабый запах дыма. Я глубоко вдохнула, впитывая его всем своим существом… Аромат горящего дерева, сухих листьев, длинных переплетенных стеблей… Запах алой от огня стали… Дыхание ветра, прилетевшего с безоблачного синего неба… И открыла глаза. Магналия пахла по-другому.

Свет вокруг изменился: из теплого и золотого стал холодным и сумрачным. До меня долетел далекий мужской голос.

– Милорд! Милорд, она здесь и хочет увидеть вас…

Я неуверенно поднялась на ноги, прислонилась к стене и посмотрела в коридор. Казалось, голос приближался, усталый и дребезжащий – голос старика, но я по-прежнему никого не видела. В голове промелькнула мысль о неизвестной мне потайной двери: возможно, из нее вот-вот должен был появиться слуга.

– Милорд?

Я отбросила эту догадку, когда поняла, что он говорил по-дайрински, на языке Мэваны.

Я хотела шагнуть вперед, чтобы найти говорившего, но дверь примерочной с грохотом распахнулась.

Из нее вылетела Цири и, не обращая на меня внимания, бросилась по коридору. Свет опять стал по-летнему золотым, едкий запах дыма исчез, незнакомый голос растаял среди пылинок.

– Бриенна, – позвал портной.

Я заставила себя сделать несколько шагов по коридору и вошла в примерочную. Аккуратно отложила в сторону книгу Картье и застыла на возвышении, словно статуя, пока портной снимал мерки. Моя голова раскалывалась, на шее и запястьях неистово бился пульс. Я посмотрела на себя в зеркало.

Кожа белая как снег, карие глаза покраснели, губы сжались в линию. Казалось, я только что увидела призрака.

Большинство валенийцев скажут, что они не суеверны. Но это не так. Именно поэтому мы рассыпаем травы у порога в первый день каждого сезона и играем свадьбы только по пятницам. Поэтому все хотят, чтобы в семье было четное число сыновей.

Я знала, что святые порой являлись к грешникам, но это… Скорее, казалось, что Магналия населена призраками.

А если это правда, то почему я услышала их только сейчас?

– Замечательно, мадемуазель, вы свободны.

Я сошла с возвышения и взяла книгу. Портной, без сомнения, счел меня грубиянкой, но я не могла говорить: дыхание замерло у меня в горле, когда я открыла дверь…

Коридор был таким же, как всегда.

Я сделала шаг вперед, вдохнула запах свежего хлеба, доносившийся с кухни, услышала, как мелодия Мириай струится в воздухе словно ветер, почувствовала гладкие черно-белые плитки под подошвами туфель. Да, это была Магналия.

Я покачала головой, желая стряхнуть паутину, спутавшую мои мысли и чувства, и посмотрела на книгу у себя в руках.

Под тонким пергаментом ее темно-бордовая обложка сверкала, словно рубин. Книга больше не была древней и потрепанной. Она казалась только что напечатанной и переплетенной.

Я остановилась, осторожно сняла пергаментную обложку и позволила ей упасть на пол. Я смотрела на книгу во все глаза – на название «Книга Часов», словно отчеканенное золотом. Я его даже не заметила, когда Картье передал мне том, таким потрепанным и старым он был. На обложке сверкала золотая пыль, и только, но теперь название читалось ясно.

Что я скажу ему, когда настанет время ее возвращать? Что коварная книжечка мэванских преданий повернула время вспять?

Стоило мне об этом подумать, как мое любопытство дало ростки. Я открыла книгу. На первой странице был изображен герб мэванского издательства и стоял год выпуска: 1430-й.

Пальцы на странице, как и руки, державшие книгу, мне больше не принадлежали.

Это были руки мужчины: большие, в шрамах. Под ногтями чернела грязь.

Испугавшись, я выпустила книгу. Но том остался в руках мужчины – в моих руках, – и я поняла, что оказалась прикована к нему. Пока я привыкала к его телу, высокому, мускулистому, сильному, свет вокруг нас вновь изменился: стал тусклым и серым. Дым тонкой лентой струился по коридору.

– Милорд! Милорд, она здесь и хочет увидеть вас…

Подняв глаза, я поняла, что нахожусь уже не в Магналии – в другом коридоре из извести и камня. Факелы в железных подставках мерцали вдоль стены. Передо мной почтительно застыл человек, обладатель знакомого голоса.

Он оказался старым и лысым, с кривым носом. Кожаный камзол и черные бриджи, вытертые по краям, на боку висит меч. Старик поклонился мне.

– Где она? – Голос, согревший мне горло, был совершенно не похож на мой, он рокотал, как приглушенный гром, глубокий и мужественный.

Я больше не была Бриенной из Дома Магналии. Я стала странным мужчиной, стоявшим в некоем коридоре в глубинах прошлого. Книга связала наши тела и мысли. И пока мое сердце колотилось от ужаса у меня в груди, душа была спокойна. Я наблюдала за ним изнутри, пользуясь его глазами и чувствами.

– В библиотеке, милорд, – ответил камергер, еще раз склонив лысую голову.

Мужчина, с которым я оказалась связана, закрыл книгу и, обдумывая то, что он только что прочел – что я только что прочла, – зашагал по коридору и вниз, по винтовой лестнице, в библиотеку. Перед двойными дверьми он остановился и вновь взглянул на «Книгу Часов». Были мгновения, когда ему хотелось поверить в эти легенды так же, как и в магию. Но не теперь. Он бросил книгу на кресло и распахнул двери.

Принцесса стояла спиной к нему у арочного окна, свет играл на ее темных волосах. Конечно, она явилась к нему в доспехах, с длинным мечом у бедра. Словно пришла воевать с ним.

Нора Кавана обернулась и посмотрела на него. Она была третьей дочерью королевы – не самой красивой, но ему все еще трудно было отвести от нее взгляд.

– Принцесса Нора, – поприветствовал он ее, низко поклонившись, – чем я могу помочь вам?

Они сошлись посреди огромной библиотеки, где воздух был спертым и их голоса не могли услышать.

– Вы знаете, зачем я здесь, милорд, – произнесла Нора.

Он смотрел на нее, любовался изящным носом, четкой линией подбородка, шрамом, бегущим по щеке. Она не была ленива, как ее старшая сестра, наследница. Не была расточительна и жестока, как средняя. Нет, подумал он, в ее глазах плескалось синее пламя. Она была грацией и сталью, воином и дипломатом одновременно, подлинным отражением Лиадан, своей прародительницы.

– Вы пришли, потому что волнуетесь из-за хильдов, – откликнулся он. Речь всегда шла о них, настоящих врагах Мэваны.

Нора отвела взгляд, посмотрела на полки, ломившиеся от свитков и книг.

– Да, набеги хильдов вынудили мою мать объявить им войну.

– А принцесса не желает войны?

Услышав это, она вновь взглянула на него, раздраженно сощурив глаза.

– Я не хочу видеть, как моя мать использует магию во зло.

– Но хильды – наши враги, – возразил он. Только наедине он мог позволить себе противоречить ей, чтобы узнать, насколько сильны ее убеждения. – Возможно, они заслуживают того, чтобы боевая магия их сломила.

– Никогда нельзя использовать магию в сражении, – прошептала принцесса, шагнув к нему. – Вы это знаете и верите в это. Вы говорили об этом, сколько я себя помню. Я выросла, внимая вашим предупреждениям, училась владеть мечом и щитом по вашим подсказкам. Я подготовилась к дню, когда буду защищать свою землю сама – клинком, а не магией.

Его сердце забилось медленней, воздух между ними сгустился. Ей было всего шестнадцать, и кто бы мог подумать, что эта принцесса, третья дочь, которой никогда не унаследовать корону, о которой почти все забыли, единственная запомнит его слова?

– Королева, ваша мать, так не думает, – заметил он. – Ваши сестры – тоже. Они расценивают свою магию как преимущество в битве.

– Это не преимущество, – сказала Нора, качая головой. – Магия – опасный союзник. Я читала ваши заметки по этому поводу, изучала войну Лиадан и пришла к собственным заключениям…

Она медлила. Он ждал. Ждал ее слов.

– Нельзя позволить моей матери вести магическую войну.

Он отвернулся от принцессы. Это заявление опьянило его, пробудило собственные амбиции и гордыню. Нужно отвечать осторожней – или она отвернется от него.

– Чего вы хотите от меня, принцесса Нора?

– Хочу, чтобы вы дали совет и помогли мне.

Он остановился перед большой картой, висевшей на стене. Его взгляд нашел остров – Мэвану: ее побережье и горы, леса и долины. Далеко на западе лежала замерзшая земля Гримхильдора. На юге – королевства Валения и Бандекка. Мысль, поселившаяся у него в голове, дала побеги и расцвела на языке…

– Вы можете сказать королеве, что Валения никогда не придет Мэване на помощь, если мы будем использовать боевую магию. – Он развернулся и посмотрел на Нору. – Честно говоря, скорее всего, они разорвут наш союз.

– Нам не нужна помощь Валении, – отрезала принцесса. В ней показалась надменность, которой обладали все Кавана.

– Не отказывайтесь от поддержки валенийцев так быстро, принцесса. Они – наши сильные союзники и верные братья. Будет глупо рассориться только из-за того, что ваша мать решила вести магическую войну.

Лицо Норы не смягчилось. Она не покраснела и не извинилась за свою вспышку.

Он вновь подошел к ней, встал так близко, что едва не коснулся грудью ее доспеха, мог ощутить запах горного воздуха в ее волосах, и прошептал:

– Вы понимаете, что ваша мать может стереть Гримхильдор с лица земли, обратить Валению в рабство, погрузить Бандекку в вечный мрак? Что она способна разбить наш мир на куски своей боевой магией?

– Да, – прошептала она в ответ.

Это несправедливо, подумал он: что дом Кавана единственный обладал магией, а остальные тринадцать домов оказались совершенно беззащитными, слабыми и хрупкими, что тоненькая девушка, стоявшая перед ним, могла спалить его родной край одним щелчком пальцев, словом остановить его сердце. И все же он должен был разжечь огонь, что охватит землю, должен был вытащить клинок и убить ее. Он чувствовал, как магия охватывала ее, подобно крохотным бриллиантам на доспехах, звездной пыли в волосах, лунному свету на коже.

О, он всегда ненавидел Кавана.

Он вспомнил о том, что сейчас прочел в «Книге Часов»: предание о появлении Камня Сумерек. Стоит ли верить дурацкой сказке про то, что старейшины Кавана действительно связали магию с Камнем? Либо они были глупцами, либо боялись собственной силы. Они усмирили ее.

А он собирался озвучить свое подозрение – вероятно, она будет смеяться, услышав его, но сейчас именно это ему и требовалось.

– Вы должны принести мне Камень Сумерек, – сказал он принцессе, глядя, как морщинка проступила у нее на лбу.

– Что? Зачем?

– Магия вашей матери и сестер, ваша магия, принцесса, активна, когда одна из вас носит Камень у сердца. Если разлучить Камень с Кавана, магия уснет.

Она втянула воздух сквозь сжатые зубы, но он понял, что его слова не удивили ее. Так она знала? Знала, что женщины ее дома должны носить Камень, чтобы владеть магией? И ее клан, Кавана, держал это в тайне. Кто так решил? Сама Лиадан?

– Откуда вам это известно, милорд?

Он улыбнулся, глядя на нее с высоты своего роста. На губах его застыла горечь.

– Долгие годы я читал ваши легенды, принцесса. Это была всего лишь догадка, но по вашим глазам я вижу, что случайно наткнулся на правду.

– Я не могу забрать Камень Сумерек, – почти простонала Нора. – Моя мать никогда его не снимает.

– Не можете или не хотите? – возразил он. – Вы боитесь огня магии в своей крови, верно?

Нора смотрела в окно: снаружи наконец разразилась гроза, дождь хлестал по стеклу.

– Мать обезглавит меня, если я попадусь, пытаясь взять Камень, или она узнает, что я передала его… вам.

– Думаете, я могу его уничтожить? – огрызнулся он, теряя терпение. – Если вы не забыли, принцесса Нора, Камень Сумерек сожжет меня, посмей я к нему прикоснуться.

– Она решит, что я вступила с вами в заговор, – продолжала девушка, не обратив внимания на его слова.

Он вздохнул, устав ее уговаривать.

– Думаю, вам нужно время, чтобы все обдумать. Возвращайтесь в замок, принцесса. Поразмыслите над тем, что я вам сказал и о чем попросил. Если решите, что сможете усмирить магию вашей матери другим путем, мы отыщем его. Но если нет… вы должны принести мне Камень. Иначе мы увидим, как боевая магия вашей матери разрушит мир.

Лицо Норы было бесстрастным. Он не мог прочесть на нем ее мысли и чувства.

Он смотрел, как принцесса уходила. Библиотечные двери с лязгом захлопнулись у нее за спиной.

Она вернется, он знал. Должна вернуться, потому что другого пути нет. Должна, ибо боится собственной магии.

Я едва заметила, что он исчез, а его тело, заключавшее меня, растаяло, как туман, вылетевший в окно. Мой взгляд прояснился, словно я смахнула с век песчинки сна. Я стояла в знакомой библиотеке Магналии. «Книга Часов» все еще была у меня в руках: опять старая, потрепанная и ветхая. Когда-то она принадлежала ему, мужчине, в которого я обратилась. Эта книга была в коридоре мэванского замка сто тридцать шесть лет назад.

Я зажмурилась, от солнца голова разболелась еще сильней. Нащупав дверную ручку, я на нетвердых ногах вышла в коридор, поднялась по лестнице стиснув зубы, когда до меня долетел громкий смех Сибиллы.

Казалось, я только что ударилась головой о камень. Хотелось проверить, нет ли раны.

Я вошла в свою комнату и закрыла дверь.

Надо было заниматься, готовиться.

Но все, на что я оказалась способна, – это отложить книгу, рухнуть на кровать и закрыть глаза, мечтая, чтобы боль в голове утихла, и пытаясь усмирить бешеное биение сердца.

Я вспоминала все, что видела, снова и снова, пока остались лишь два вопроса: почему и кто. Почему я видела это? Кто был тот мужчина?

Я так и не услышала его имени.

Глава 6. Падение

Следующим утром я на полчаса опоздала на урок Картье. Это было немного чересчур. Обычно я никогда не опаздывала, даже будучи избранной остальных четырех страстей. Мне была невыносима мысль, что Цири считает меня любимицей Картье. Я не могла допустить, чтобы это заблуждение встало между нами, разбило наши сестринские узы и дружбу. Мне хотелось, чтобы Цири выкинула эту идею из головы. Хотелось доказать, что Картье относится ко мне так же, как и к ней. Опоздание было лучшим способом вывести его из себя.

Я вошла в библиотеку и первым делом посмотрела на наставника. Картье замер у стола: экзаменовал Цири. Его льняные волосы были перехвачены лентой, белая рубашка притягивала солнечный свет. Мое сердце забилось так, что сделалось больно, едва он обернулся и взглянул на меня.

– Назови кости черепа, – велел он Цири. Я скользнула в свое кресло.

Та впервые за время наших общих занятий словно онемела. Ее глаза, голубые, как бескрайнее летнее небо, распахнулись.

– Л-лобная кость, теменная кость, скуловая кость…

Картье подошел ко мне. Он часто ходил во время урока, ничего необычного в этом не было, но я уловила в его поступи обещание бури. Он остановился у моего локтя, достаточно близко, чтобы я почувствовала искры напряжения в воздухе.

– Ты опоздала, Бриенна.

– Да. – Я посмела поднять глаза. Его лицо ничего не выражало. Я не могла сказать, сердит он или спокоен.

– Почему? – спросил Картье.

– Простите меня, господин. У меня нет оправдания.

Я ждала, что он накажет меня, задаст какое-нибудь кошмарное сочинение, где я должна буду подробно описать неразумность опозданий. Но этого не произошло. Он отвернулся, обогнул стол и продолжил мерить шагами библиотеку.

– Теперь назови кости руки, Цири.

Цири закатила глаза, едва он повернулся к нам спиной. Я знала, что она имела в виду: «Видишь, Бриенна, тебе все сходит с рук».

Я слушала, как она стала перечислять кости руки – ей не было равных в человеческой анатомии, – и размышляла, чем бы еще рассердить Картье. Цири назвала плечевую кость, и я заговорила, грубо ее оборвав.

– Плечевая кость, лучевая кость, локтевая кость, кость запястья…

– Я спросил не тебя, Бриенна. – Голос Картье был ровным, как стекло. В нем звучало предупреждение. Он взглянул на меня из угла комнаты.

Я прикусила язык и попыталась не чувствовать себя виноватой. Я ведь именно этого и добивалась: хотела разозлить, разгневать его.

– Теперь, Цири, – продолжал Картье, закрыв глаза и потирая переносицу, словно устал, – пожалуйста, перечисли кости ноги.

Она провела пальцами по столешнице и в смятении взглянула на меня.

– Наружный мыщелок, медиальный мыщелок, буг…

– Бугристость большеберцовой кости, – снова встряла я, – большая берцовая кость, малоберцовая кость…

– Бриенна, – стремительно оборвал он меня, – ты отстранена от занятия.

Я поднялась на ноги, сделала реверанс и вышла, не глядя ни на него, ни на нее. Бросилась вверх по лестнице. Мое сердце трепетало, как струна арфы.

Я села на постель и уставилась на «Книгу Часов», которая все еще лежала на прикроватном столике со времени видения и казалась потрепанной и безобидной. Поспорив с собой, я решила открыть ее и прочесть еще абзац, чтобы он забрал меня в 1430 год. Но время шло, а я по-прежнему сидела на кровати, читая мэванские предания.

Услышав тихую мелодию старых часов в прихожей, я осторожно закрыла книгу и обернула ее пергаментом. Последний урок окончился, а я сглупила.

Я слушала голоса сестер, возвращавшихся из классов, торжественные и оживленные. Они завершили свое обучение, были готовы к солнцестоянию.

Я подумала обо всем, что должна выучить до воскресенья, и неохотно взяла с полки случайную книгу. Оказалось, это том королевских родословных, которые мне нужно было знать наизусть.

Дверь распахнулась – в комнату ворвалась Мириай с лютней. Она не ожидала меня увидеть.

– Бри? Что ты тут делаешь?

– Уроки, – ответила я, криво улыбнувшись.

– Но они же закончились, – возразила она, положив лютню на кровать, и шагнула ко мне. – Мы собираемся на праздничный пикник. Ты должна пойти с нами.

Я почти согласилась. Чуть не захлопнула том, забыв обо всем, что должна была выучить, но мой взгляд упал на «Книгу Часов». Мне надо было поговорить о ней с Картье – возможно, необходимо было больше всего на свете. О ней и моем видении.

– Хотелось бы, – сказала я и подумала, что Мириай стащит меня с кровати и спустит с лестницы, когда Абри позвала ее из прихожей.

– Мириай!

– Бриенна, пойдем, пожалуйста, – прошептала Мириай.

– Мне нужно кое о чем поговорить с господином Картье.

– О чем это?

– Мириай! – вновь закричала Абри. – Поторопись, они уедут без нас!

Я посмотрела на нее: мою сестру, мою подругу. Пожалуй, она была единственным человеком на свете, который бы не решил, что я сошла с ума, если бы я рассказала ей, что случилось, рассказала бы о моем превращении.

– Потом расскажу, – прошептала я. – Иди, пока Абри не сорвала голос.

Мириай задержалась еще на секунду, сверля меня взглядом, но поняла, что спорить со мной бесполезно. Она вышла, не сказав ни слова. Я слушала, как она спускалась по лестнице, как лязгнула входная дверь.

Я встала и подошла к окну, выходившему на парадный двор. Смотрела, как мои сестры-избранные сели в открытые экипажи, смеясь, тронулись в путь и скрылись за дубовыми ветвями.

Только тогда я схватила «Книгу Часов» и бросилась вниз по лестнице. Я едва не столкнулась с Картье в прихожей: с плащом, перекинутым через руку, с сумкой, он собирался уходить.

– Я думал, ты уехала, – заметил он.

– Нет, господин.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Дом затих, будто подслушивал нас. Словно я задержала дыхание, прежде чем броситься в омут.

– Могу я попросить вас о вечернем занятии?

Он сжал ремешок сумки и фыркнул:

– Я прогнал тебя с одного урока, а ты хочешь другого?

Улыбка расцвела у меня на губах, я подняла его книгу.

– Может, обсудим ее?

Он бросил взгляд на обложку и снова посмотрел в мои виноватые глаза.

– Хорошо, если будешь вести себя как обычно.

Мы вошли в библиотеку. Он начал раскладывать свои вещи, а я остановилась у кресла и положила на стол «Книгу Часов».

– Я хотела, чтобы вы меня отстранили, – призналась я.

Картье посмотрел на меня, приподняв бровь:

– Так я и думал. Почему?

Я выдвинула стул и села, сплетя пальцы, как послушная ученица.

– Цири считает, что я – ваша любимица.

Он взял стул Цири и сел напротив меня. Положил локти на стол, подпер подбородок ладонью, в его полуприкрытых глазах зажглись веселые искры.

– Почему она так думает?

– Я не знаю.

Он молчал, но его взгляд скользил по моему лицу, впитывая каждую черточку. Я помнила, насколько легко он читал мои мысли – так, словно для него они были знакомым стихотворением. Я пыталась не хмуриться и не улыбаться, но Картье заговорил снова:

– Ты знаешь. Почему?

– Думаю, из-за нашего разговора. Вчера она почувствовала себя лишней.

– Когда мы говорили о Мэване?

– Да, – я не стала упоминать об улыбке, – кажется, она волнуется из-за покровителей, оттого что придется соревноваться со мной.

На самом деле об этом беспокоилась я – ужасно боялась, что солнцестояние превратится для нас с Цири в состязание, что мы выберем одного покровителя.

Его взгляд стал тяжелым. Тень веселья исчезла из глаз. Он выпрямился в кресле.

– Вам не нужно будет соревноваться. У тебя одни таланты, у нее – другие.

– Что вы имеете в виду? – осторожно уточнила я.

– Ты похожа на меня. По природе своей ты – историк, очарованный прошлым.

Я не могла поверить своим ушам. Как легко он сказал то, о чем я боялась спросить. Аккуратно я сняла обложку с «Книги Часов» и положила том на стол, между нами.

– Кстати, о прошлом, – начала я, глубоко вздохнув. – Где вы взяли эту книгу?

– Там же, где и большинство остальных, – ответил Картье, – у книготорговца.

– Вы купили ее в Мэване?

Помолчав, он произнес:

– Нет.

– Значит, вы не знаете, кто владел ею до вас?

– Странные вопросы, Бриенна.

– Мне просто любопытно.

– Пусть так. Я не знаю ее прежнего хозяина. – Картье откинулся на спинку кресла, снова глядя на меня из-под полуприкрытых век. Он говорил правду, я видела это по его глазам.

– А вы… видели или чувствовали что-то необычное, когда читали ее?

– Каждая книга порождает образы, Бриенна.

Мои слова стали казаться глупыми. Я решила сменить тему, несколько уязвленная его сарказмом, – наверное, он почувствовал это и тотчас смягчился. Его голос лился как мед.

– Тебе понравилось предание о Камне Сумерек?

– Да, господин. Но…

Он ждал, пока я продолжу.

– Что с ним случилось? – закончила я.

– Никто не знает, – пожал плечами Картье. – Он пропал в 1430-м, в последний год, когда Мэваной правила королева.

1430-й. Год, в котором я каким-то образом оказалась. Я сглотнула – в горле пересохло, сердце забилось быстрей. Я вспомнила, о чем говорили принцесса и тот мужчина.

Принесите мне Камень Сумерек.

– Последняя мэванская королева? – переспросила я.

– Да. Случилась кровавая магическая битва. Как ты уже знаешь из истории Лиадан, магия Кавана в бою становилась дикой и страшной. Королеву зарезали, камень исчез, эре волшебства настал конец. – Картье барабанил пальцами по столу с отсутствующим взглядом, словно потерявшись в таких же тревожных, как мои, мыслях.

– Но мы все еще зовем Мэвану страной королевы, – возразила я, – не короля.

– Король Ланнон надеется это вскоре исправить.

Ах, король Ланнон. Услышав его имя, я подумала о трех вещах: жадности, власти и стали. О жадности – потому что он уже повелел чеканить мэванские монеты со своим профилем. О власти – потому что он ограничил сообщение между Валенией и Мэваной. О стали – потому что он предал большинство несогласных мечу.

Но Мэвана не всегда была такой мрачной и опасной.

– О чем ты думаешь? – спросил Картье.

– О короле Ланноне.

– Неужели о нем можно думать так долго?

Я лукаво взглянула на своего наставника.

– Да, господин Картье. На мэванском троне сидит король, а должна – королева.

– Но почему должна? – насмешливо спросил он, проверяя и мои знания, и умение формулировать мысли.

– Так говорила Лиадан Кавана.

– Лиадан Кавана мертва уже двести пятьдесят лет.

– Она, может, и мертва, – улыбнулась я, – но слова ее живы.

– Какие слова, Бриенна?

– Королевский Канон.

Картье наклонился вперед, словно расстояние между нами было огромным. Я повторила это движение, чтобы встретиться с ним на середине дубового стола – свидетеля всех моих занятий.

– Что такое Королевский Канон?

– Закон Лиадан, провозглашающий, что Мэваной должна править лишь королева, не король.

– А где документ, подтверждающий существование этого закона? – поинтересовался он тихим, зловещим голосом.

– Пропал.

– Камень Сумерек утерян. Королевский Канон утерян. Мэвана утеряна. – Картье отстранился, снова опускаясь на стул. – Канон – это закон, устраняющий королей и оставляющий трон и корону доблестным дочерям Мэваны. Когда Канон исчез в 1430 году, следом за Камнем Сумерек, страна оказалась на грани гражданской войны, пока в игру не вступил король Валении. Ты знаешь эту историю.

Да, я ее знала. Валения и Мэвана всегда были союзниками, братом и сестрой, страной короля и страной королевы. Но Мэвана, внезапно лишившись владычицы и магии, распалась. Четырнадцать Домов снова стали кланами. Валенийский король не был глупцом. С другой стороны пролива он наблюдал, как мэванские лорды грызутся и воюют за престол и власть. Как только он прибыл в Мэвану, тут же повелел четырнадцати северным лордам нарисовать на камнях эмблемы своих домов и бросить их в шлем, чтобы он мог выбрать правителя севера. Лорды согласились. Всех их переполняла гордыня, каждый считал, что достоин стать королем. Тревожно смотрели они, как рука валенийского правителя опустилась в шлем, перебирая гальку. Он вытащил камень Ланнона, на котором была изображена рысь.

– Король Валении посадил мужчин Ланнонов на трон, – прошептала я, и при мысли об этом в моем сердце сплелись гнев и сожаление.

Картье кивнул, но искра гнева вспыхнула и в его глазах. Он продолжил:

– Я понимаю намерения валенийского короля. Он считал, что исполняет свой долг, спасает Мэвану от ужасов гражданской войны. Но ему стоило остаться в стороне и дать ей самой сделать выбор. Валения была страной короля, и он верил, что Мэвана тоже привыкнет к мужчинам на троне. Так доблестные сыны Ланноны оказались у власти.

Мне было ясно, что, если бы мэванцы услышали изменнические речи Картье, его непременно казнили бы. Я вздрогнула, ощутив, как страх вонзил в меня зубы, но убедила себя, что мы в самом сердце Валении, далеко от мертвой хватки Ланнона.

– Вы говорите как «Темное Перо», господин, – заявила я. «Темным Пером» назывался ежесезонный листок, издававшийся в Валении, газета, полная смелых догадок и историй, выходивших из-под руки анонима, ненавидевшего мэванского короля. Картье обычно приносил эти заметки нам с Цири. Мы их читали, смеясь, краснея и споря о дерзких утверждениях.

Картье фыркнул, очевидно, польщенный моим сравнением.

– Правда? Чем же мне нарисовать портрет северного короля? Смиренными словами на бумаге? Или всей кровью, что он пролил, всем златом, что он скопил, слезами всех женщин, что он убил?

Мы смотрели друг на друга, дерзкие слова «Темного Пера» повисли в воздухе, между нами.

– Нет, я не настолько смел, чтобы говорить такое, – наконец признался Картье, – или не настолько глуп.

– Пусть так, господин Картье… Но ведь жители Мэваны помнят о Королевском Каноне? – возразила я.

– Королевский Канон, созданный Лиадан, – не единственный закон Мэваны. С помощью магии она выгравировала его на каменной скрижали. Эту скрижаль невозможно было уничтожить, но сто тридцать шесть лет назад она исчезла. А слова, даже законы, быстро забываются и превращаются в прах, если не передаются из поколения в поколение. Но нельзя сказать, что Мэвана не чтит память предков и забыла голоса прошлого.

– Память предков? – как эхо отозвалась я.

– Странное явление, – пояснил Картье. – Господа Науки изучали его и пришли к выводу, что все мы обладаем ею, нам доступны избранные воспоминания предков, но мы не обращаемся к ним, и они таятся в нашем сознании. Иногда, впрочем, мы воскрешаем их, устанавливая связь между прошлым и настоящим.

– Значит, возможно, волю Лиадан однажды исполнят? – Я почувствовала сладость надежды.

Его глаза блеснули, и мне стало ясно, что я принимаю желаемое за действительное.

Я задумалась. Мои мысли снова вернулись к Ланнону, и я произнесла:

– Но ведь должен быть способ защитить мэванский трон от… такого короля.

– Все не так просто, Бриенна.

Картье молчал, и я затаила дыхание.

– Двадцать пять лет назад три лорда взбунтовались против Ланнона, – начал он. Я знала эту леденящую кровь историю, но мне не хватило духа прервать Картье. – Лорд Мак-Квин, лорд Морган, лорд Кавана – все они хотели посадить на трон старшую дочь Кавана. Но без Камня Сумерек и без Королевского Канона другие лорды не поддержали их. План рухнул. Ланнон отплатил им, казнив леди Мак-Квин, леди Морган и леди Кавана. Он зарезал их дочерей. Некоторые из них были еще детьми, но мэванский король всегда будет бояться женщин, пока Королевский Канон Лиадан не найден.

От этой истории на душе у меня стало тяжело. Сердце болело, ведь я тоже была наполовину мэванкой, наследницей отважных людей, сгинувших во мраке.

– Бриенна.

Я моргнула, отгоняя тоску и страх, и посмотрела на своего наставника.

– Однажды королева восстанет, – прошептал он, словно у книг могли быть уши. – Возможно, это увидят наши потомки, но не мы. Но Мэвана вспомнит свою природу и объединится ради великой цели.

Я улыбнулась, но тяжесть в груди не исчезла. Она навалилась мне на плечи, угнездилась внутри.

– Ладно, – вздохнул Картье, постукивая костяшками по столу. – Мы так легко отвлекаемся. Давай поговорим о солнцестоянии, чтобы я мог помочь тебе.

Я вспомнила его слова о трех покровителях, о том, какие знания необходимо было продемонстрировать.

– У меня все еще трудности с королевскими родословными.

– Тогда с них и начнем. Выбери самого древнего аристократа, какого помнишь, и дойди до него по мужской линии.

На сей раз в моем кармане не лежало письмо от дедушки, способное меня отвлечь. И все равно я зевнула, перечислив несколько имен. Картье слушал меня, глядя в стену, и сделал вид, что не заметил зевка. Чтобы не зевнуть снова, я взяла со стола книгу в твердой обложке и, взметнув юбки, встала на стул.

Наставник изумленно посмотрел на меня.

– Что ты делаешь?

– Мне нужно немного развеяться. Присоединяйтесь, господин, – улыбнулась я, кладя тяжелый том себе на голову. – Я продолжу называть имена, но первый, кто уронит книгу, проиграет.

Я сделала это лишь потому, что устала и хотела добавить азарта. Потому что хотела испытать его, как он испытывал меня уже три года. Потому что нам нечего было терять.

Я никогда не думала, что он согласится.

Когда Картье взял «Книгу Часов» и поднялся на стул, я была приятно удивлена. Как только он положил книгу на голову, я ухмыльнулась. Он больше не казался взрослым, бесконечно далеким и хладнокровным всезнайкой. Нет, он был гораздо моложе, чем я думала.

Мы стояли на стульях, лицом к лицу, с книгами на головах. Господин и его избранная. Избранная и ее господин.

Картье улыбнулся мне.

– Что ты отдашь мне, когда проиграешь? – поддразнил он.

– Кто сказал, что я проиграю? – возразила я. – Вам стоило выбрать книгу в твердой обложке.

Я замерла, как и моя книга, и продолжила перечислять имена. Я оговорилась всего раз, и Картье осторожно меня поправил. Я спускалась по лестнице аристократов, и улыбка все еще играла у него на губах.

Я почти закончила, когда книга Картье наконец стала падать. Он взмахнул руками, как птица – крыльями, чтобы вернуть равновесие. Но движение оказалось слишком резким, и я увидела – победительница, не верящая своим глазам, – как он с грохотом свалился со стула, пренебрегая достоинством ради «Книги Часов».

– Господин, вы в порядке? – спросила я, пытаясь не захихикать.

Картье выпрямился. Волосы выбились из-под ленты и рассыпались по плечам, отливая золотом. Он смотрел на меня и смеялся – звук, которого я прежде не слышала и который, едва он стих, захотела услышать вновь.

– Напомни мне никогда не играть с тобой снова, – попросил он, приглаживая волосы и затягивая ленту. – Что я должен отдать за проигрыш?

Я взяла свою книгу и спрыгнула со стула.

– Хм… – Я обошла стол, чтобы оказаться рядом с ним, пытаясь разобраться в путанице, царившей у меня в голове. Действительно, что мне у него попросить? – Возможно, мне стоит попросить «Книгу Часов»? – выдохнула я, гадая, не слишком ли она дорогая, чтобы стать подарком.

Но Картье просто вложил том мне в руки и произнес:

– Мудрый выбор, Бриенна.

Я хотела поблагодарить его, но заметила на его рукаве пятнышко крови.

– Господин! – Я потянулась к его руке, совершенно забыв, что нам запрещено касаться друг друга. Я спохватилась, прежде чем коснуться тонкой материи его рубашки. Отдернув пальцы, я неуверенно сказала: – Вы… вы ранены.

Картье опустил глаза и коснулся рукава.

– А, это… просто царапина. – И отвернулся, словно пытаясь спрятать от меня руку.

Я не видела, чтобы он поранился, упав с кресла. Его рукав не был порван, а значит, эта рана была старой и открылась от удара.

С замиранием сердца я смотрела, как Картье собирал вещи. Мне не терпелось узнать, как он поранился, хотелось, чтобы он остался. Но я подавила это желание, проглотила как маленький камешек.

– Мне пора, – произнес Картье, перекидывая ремень сумки через здоровое плечо. Кровь все еще шла, медленно расползаясь по ткани.

– Но ваша рука… – Я едва не коснулась его снова.

– Все будет хорошо. Проводи меня.

Я пошла за ним следом, в прихожую, где он накинул плащ. Река голубого шелка скрыла его руку. Лицо Картье посветлело, как только это случилось.

– А теперь, – начал он, снова серьезный и собранный, как будто мы никогда не стояли, смеясь, на стульях, – не забудь: ты должна подготовить три подхода – к каждому покровителю.

– Да, господин Картье. – Я сделала заученный реверанс.

Я смотрела, как он открывает входную дверь. Нас ослепил солнечный свет. Теплое дыхание ветра, принесшего ароматы диких трав и далеких гор, всколыхнуло мои волосы и чаяния.

Картье застыл на пороге – на границе света и тени. Я думала, он обернется. Казалось, он хотел сказать мне что-то еще. Но ему, как и мне, прекрасно удавалось хранить тайны. Он шагнул за порог – плащ трепетал на ветру, сумка с книгами болталась на плече, когда он шагал к конюшне за лошадью.

Я не видела, как он уезжал.

Но я это чувствовала.

Стоя среди теней в прихожей, я ощущала, как увеличивается разделяющее нас расстояние, пока он беззаботно ехал среди дубов.

Глава 7. Подслушивание

Летнее солнцестояние обрушилось на нас, словно буря. Покровители остановились в западном крыле огромного дома. Всякий раз, когда их экипажи въезжали во двор, Сибилла звала нас к своему окну, чтобы мы взглянули на гостей.

Всего их было пятнадцать: мужчин и женщин разных возрастов. Одни были господами страсти, другие – нет.

Я так нервничала, что не могла смотреть на их прибытие. Я попыталась выскользнуть из комнаты, но Сибилла схватила меня за руку, прежде чем мне это удалось. Она развернула меня, заставляя встретиться с ней взглядом.

– В чем дело, Бриенна? – прошептала моя сестра-избранная. – Это – одна из самых захватывающих ночей в нашей жизни, а ты выглядишь так, словно собралась на похороны.

У меня вырвался тревожный смешок.

– Я нервничаю, только и всего. Ты же знаешь, я не так хорошо подготовлена, как вы с сестрами.

Сибилла взглянула сквозь горевшее на солнце стекло – мы услышали, как во двор въезжает еще один покровитель, – и вновь посмотрела на меня.

– Разве ты не помнишь первого урока госпожи Терезы, когда ты стала избранной Интриги?

– Я пытаюсь обо всем этом забыть, – коротко ответила я.

Сибилла сжала мои пальцы и ободряюще улыбнулась.

– Я освежу твою память. Мы сидели на диване, была гроза, и госпожа Тереза сказала: «Чтобы стать госпожой Интриги, нужно научиться носить маску. В твоем сердце может выть буря, вроде той, что за окном, но лицо должно оставаться бесстрастным. Никто не должен услышать ее ярость в твоем голосе…»

Постепенно я начала вспоминать.

Чтобы стать госпожой Интриги, нужно прекрасно владеть лицом и собой, показывать и скрывать то, что необходимо. Это и правда походило на маскарад – искусство прятать истинные чувства.

– Возможно, именно поэтому я была ужасной интриганкой, – заметила я, вспомнив, как Картье читал мое лицо словно открытую книгу.

Сибилла улыбнулась и вновь сжала мои пальцы, заостряя мое внимание на своих словах:

– Если решишь сохранить воспоминание об Интриге, помни о маске. Сегодня изобрази уверенность вместо тревоги.

Ее слова утешали. Она поцеловала меня в обе щеки, перед тем как отпустить.

Я вернулась к себе. Ходила среди инструментов Мириай и стопок собственных книг, снова и снова повторяя три представления, которые я так старательно подготовила. К тому времени, как явились горничные, чтобы одеть нас, я вся вспотела.

Я знала, что каждая знатная и преданная страсти валенийка носит корсет, но все же не была готова сменить привычное, простое платье избранной на клетку из китового уса и причудливые кружева.

Впрочем, как и Мириай.

Мы стояли лицом друг к другу, пока служанки зашнуровывали нам корсеты, дергали и тянули за ленты. Я видела боль в глазах Мириай, когда она восстанавливала дыхание, пытаясь привыкнуть к новой одежде и необходимости держать спину прямо. Я делала то же самое. Она держалась лучше меня, научилась за годы выступлений. Моя осанка, испорченная сидением за книгами, оставляла желать лучшего.

«Нет страсти без боли», – сказал однажды Картье, когда я пожаловалась на головную боль на уроке.

Я приветствовала ее этой ночью – агонию, сочетавшуюся со славой.

Неудивительно, что я ахнула, когда из свертка достали мой наряд на солнцестояние: три изысканные вещи.

Первая – нижние юбки, все в кружевах. Затем верхняя юбка из серебристой ткани с глубоким разрезом. И, наконец, само платье – синий, отливающий сталью шелк, не скрывающий серебра верхнего слоя ткани.

Верхняя юбка Мириай была розовой, с золотистым отливом, а само платье – розовато-лиловым. Я поняла, что она носит свой цвет – пурпур Музыки, как я – синий, символизирующий глубины Науки. Очевидно, это было сделано для покровителей, чтобы они могли различать нас по цветам.

Я смотрела на Мириай. Ее коричневая кожа блестела в теплых ранних сумерках, служанки разглаживали последние морщинки на наших юбках. Моя соседка и лучшая подруга была очаровательна. Сила страсти исходила от нее словно сияние.

Мириай встретилась со мной взглядом, и в ее глазах я прочла то же удивление: она смотрела на меня так, будто никогда прежде не видела.

Когда она улыбнулась, я расслабилась в летнем полумраке. Я была готова раскрыть свою страсть, как и она. Мы семь лет ждали этого мгновения.

Волосы Мириай заплели в косы, перевив золотистыми лентами. Мне же, вызвав немалое мое удивление, служанки принесли венок из диких цветов – причудливое сплетение красных и желтых анемон, несколько нежных розовых лепестков в ярком кольце синих васильков.

– Ваш господин сделал его для вас, – объяснила горничная, надевая на меня венок словно корону. – Он велел, чтобы ваши волосы были распущены.

И они остались распущены. Это было необычно и немного смущало. Я смотрела на свое синее с серебром платье, длинные каштановые локоны и гадала, зачем Картье потребовал этого.

Я шагнула к окну и стала ждать Мириай, запрещая себе думать о наставнике и повторяя очередную родословную. Я прошептала имя девятого сына, когда служанки вышли из комнаты, сопровождаемые вздохом Мириай.

– Кажется, мне десять, – проговорила соседка, когда я к ней обернулась, – или одиннадцать, или даже двенадцать. Это и правда наше семнадцатое лето, Бри?

Странно было думать о том, как медленно до определенного мгновения тянулось время. Затем оно хлынуло как поток, унося нас вперед, к этой ночи. А я все еще не чувствовала себя готовой…

– Куда ушло время? – вздохнула Мириай, глядя на лютню в изголовье кровати. В ее голосе слышалась печаль, ведь к следующему вторнику мы должны покинуть это место. Ее могут забрать на запад, меня – на восток, и мы, возможно, никогда больше не встретимся.

Мое сердце кольнуло словно иглой, ком подступил к горлу. Я не хотела думать о расставании, маячившем на горизонте. Подойдя к Мириай, я взяла ее за руки – мне хотелось сказать ей что-нибудь, но я знала: стоит открыть рот, как разрыдаюсь.

Она все поняла, нежно сжала мои пальцы и улыбнулась так, что на щеках появились ямочки.

– Думаю, мы опоздали, – прошептала она. Дом вокруг нас затих.

Мы затаили дыхание, прислушиваясь. Из окон до меня долетал отдаленный шум праздника, начавшегося на заднем дворе под звездами. Переливы смеха, гул голосов, звон бокалов.

– Надо идти, – сказала я, подавляя тревогу.

Мы вместе вышли из комнаты и обнаружили, что мы не последние опоздавшие на солнцестояние избранные. Абри стояла на лестничной клетке в платье черного, как полночная туча, цвета. Ее рыжие волосы поднимались надо лбом – локоны, удерживаемые заколками с драгоценными камнями. Абри вцепилась в перила так, что побелели костяшки, и посмотрела на нас с облегчением.

– Слава всем святым, – выдохнула она, стиснув корсет. – Думала, я последняя. Это платье ужасно. Мне трудно дышать.

– Позволь, я помогу, – предложила Мириай, убирая пальцы Абри с ее талии.

Я боялась упасть с лестницы, как и Абри, так что помедлила, привыкая к тому, что нижние юбки метут пол с каждым шагом. Мои сестры спустились в прихожую и скрылись в коридоре, их шаги стихали по мере того, как в тенях они шли к дверям, ведущим на задний двор.

Я бы догнала их, но край моего платья зацепился за последнюю ступеньку, и мне пришлось потратить минуту, чтобы освободиться. К этому времени от сочетания тесного платья и голода у меня перед глазами плясали темные пятна.

Я медленно свернула в длинный коридор, направилась к задним дверям и тут услышала голос Цири. В нем звучала грусть, но слов я разобрать не могла. Подойдя ближе, я поняла, что она говорит с кем-то в кабинете Вдовы.

– Не понимаю! Я ведь была вашей первой избранной.

– Чего ты не понимаешь? – проговорил Картье. Его голос был низким, как рокот грома в сумерках. Я остановилась у дверей кабинета – они были чуть приоткрыты.

– Вы собираетесь весь вечер водить ее за ручку, забыв обо мне?

– Конечно нет, Цири.

– Это несправедливо, господин.

– А разве жизнь справедлива? Взгляни на меня, Цири.

– Я делала все, что вы просили, – прошипела она. – А вы… ведете себя так, словно…

– Словно?.. – Картье начал терять терпение. – Словно ты не раскрыла своей страсти?

Цири молчала.

– Я не хочу, чтобы мы ссорились, – проговорил наш наставник, смягчившись. – Ты прекрасно подготовилась, Цири. Ты – самая лучшая из всех моих избранных. Поэтому сегодня ночью я отойду в сторону и позволю тебе блистать.

– А как же Бриенна?

– Бриенна… – эхом повторил мое имя Картье. – Не волнуйся из-за нее. Но если я увижу, что ты решила с ней соревноваться… ты пожалеешь, что я стал твоим господином.

Я услышала, как ахнула Цири, а может, и я сама. Я вцепилась в стену, в резные завитки деревянной панели, и почувствовала, как гнутся мои ногти, пока я пыталась схватиться за что-то твердое и надежное, чтобы успокоиться.

– Вы останетесь моим господином лишь в эту последнюю ночь, – мрачно проговорила Цири. – Но если покровитель, которого выберу я, заинтересуется ею…

Ее голос понизился до рычания. Я продолжила путь настолько тихо, насколько могла, надеясь, что они меня не слышат.

В блеске эркерных окон я разглядела белые шатры солнцестояния на лужайке. Смотрела, как по ней сновали слуги с подносами в руках, уставленными напитками. Слышала смех, летевший в ночное небо. Увидела всполох зеленого платья Сибиллы, когда она подошла к покровителю. Ее красота умножалась с каждым шагом, разбиваясь на части в трехстворчатом окне. Я стояла почти на пороге. Его украшали травы, рассыпанные в честь наступления нового сезона.

Но я не вышла в задние двери.

А свернула направо, в тихий сумрак библиотеки.

Осторожно, как будто мои кости были стеклянными, я опустилась на стул, на котором просидела все уроки Картье. Я думала о том, что услышала, жалея, что остановилась у дверей кабинета.

Никогда еще в Магналии наставник не учил двух избранных. У каждой были свой господин или госпожа. Теперь мне стало ясно, почему Вдова организовала все именно так. Мы не должны были соревноваться, но это оказалось неизбежно. Избранные не должны соперничать друг с другом, но а если им пришлось?

Стоит ли говорить что-то Цири?

Нужно ли оставить ее в покое?

Надо ли избегать Картье?

Или необходимо с ним встретиться?

Я сидела, обдумывая эти вопросы, пока не почувствовала, что ночь солнцестояния зовет меня. Я не могла больше прятаться здесь как трусиха.

Поднявшись в водовороте шелка, я покинула библиотеку и шагнула из дверей на терассу. Я дрожала, пока не взглянула вверх – в ночное небо, полное снов и звезд, которое венчал золотой полумесяц. Скоро одно из этих созвездий станет моим.

Я шла, задумавшись, подол платья, шелестя по траве, стирал последние секунды моего детства.

Я много лет готовилась к этой ночи, подумала я и вдохнула аромат лета.

Куда ушло время?

Не зная ответа, я шагнула навстречу солнцестоянию.

Глава 8. Летнее солнцестояние

Всего шатров было шесть. Первый – огромный, в самом в центре – окружали пять поменьше, напоминая лепестки розы. Каждую балку увивал плющ, каждую дорожку венчали ветви цветущих пионов, кремовых гортензий, венки лаванды. Серебряные фонари покачивались на веревках, паря, как светлячки, их свечи наполняли ночь ароматами жимолости и розмарина.

Я замерла на лужайке, не зная, что предпринять, и прислушиваясь к шуршанию травы под подошвами своих туфель. Затем до меня донеслись завораживающие переливы лютни Мириай. Музыка привела меня к первому шатру, заставила раздвинуть складки трепещущего белого батиста и шагнуть внутрь, словно под балдахин к незнакомцу.

Траву устилали ковры. В шатре хватало диванчиков и кресел для непринужденной беседы. Это сделали специально для Мириай, вскоре поняла я, ее инструменты были повсюду: сияющий клавесин, скрипка, тростниковая флейта – они ждали ее прикосновения. Она же сидела на скамеечке среди подушек, играя на лютне для двух женщин и мужчины – трех ее покровителей.

Я осталась у входа в шатер, где тени заглядывавшей внутрь ночи могли меня спрятать. По правую руку стояла госпожа Мириай – Эвелина. Ариал музыки, она выбрала это место, чтобы тихонько наблюдать за происходящим, ее глаза блестели от слез. Она слушала игру Мириай.

Песня была сладостной и неторопливой. Я внимала ей, и мне захотелось сбросить это тяжелое платье и выбрать другое – воздушное, чтобы танцевать на пастбищах или купаться в речке. Возникло желание попробовать все фрукты на свете, испить каждый лунный луч. Я чувствовала себя древней и юной, мудрой и наивной, любопытной и опытной.

Ее музыка всегда так на меня действовала, кружила мне голову. В нашей комнате она играла мне бесчисленными вечерами, когда я была обессилена, расстроена или чувствовала, что бездарна и не смогу раскрыть свою страсть.

Ее музыка, словно хлеб и вино, становилась целительной и воодушевляющей.

Я поймала себя на том, что тоже вытираю слезы.

Это движение, должно быть, привлекло Мириай. Она подняла глаза и взглянула на меня, пока ее песня продолжала звучать столь же плавно. Мириай вплела в нее несколько новых аккордов и улыбнулась. Я надеялась, что вдохновила ее так же, как и она – меня.

Я скользнула от ее шатра к другому, следуя за цветами и плющом, чувствуя себя так, будто ступаю по медовым сотам сна.

Этот шатер тоже был полон ковров, диванчиков и кресел. А еще там стояло три мольберта с удивительными картинами маслом. Я снова подошла к краю шатра и спряталась в тенях, чтобы полюбоваться шедеврами Орианы.

На ней было бордовое платье, темные волосы удерживала золотая сетка, а шея оставалась открытой. Она стояла между покровителями и рассказывала о своих работах. Они обсуждали масляные краски: какой рецепт она использует для ультрамарина, умбры.

Тихо шагая к следующему шатру, я знала, что мое предсказание сбудется: покровители станут сражаться за Ориану.

Третий шатер принадлежал Сибилле. В его центре, среди ковров, стоял столик. Она сидела за ним, в платье из изумрудной тафты, играя в карты с тремя возможными покровителями. Ее смех звенел как колокольчик, она непринужденно беседовала с гостями.

Интрига была страстью, которую я, честно говоря, презирала. Я не выигрывала дебаты, уставала от речей и была ужасным собеседником. За год, когда я пыталась стать ее избранной, мне стало ясно, что я предпочитаю укромный уголок с книгой комнате, полной людей.

– Что ты здесь делаешь?

Я обернулась и увидела госпожу Терезу, приблизившуюся ко мне словно призрак. Она являлась одной из причин, почему я оказалась так плоха в интригах. Я никогда ей не нравилась.

– Ты должна быть в своем шатре, – прошипела госпожа Тереза, щелкнув изящным кружевным веером. Ее лицо лоснилось от струившегося пота.

Я не стала утруждать себя объяснением и даже реверансом.

Следующий шатер принадлежал Абри. Внутри, в самом центре, установили большую восьмиугольную сцену. Из-за неяркого сияния фонарей и завитков дыма создавалось ощущение, что я оказалась посреди облака. На сцене стояла моя Абри – рыжие волосы, словно пламя. Ее окружали три покровителя и господин Ксавье. Я порадовалась ее веселью, тому, с какой легкостью она справлялась, даже несмотря на ужасно неудобное платье.

Актеры славились дружелюбием, в их компании всегда было легко и весело. Если бы они меня увидели, то пригласили бы к ним присоединиться, а я знала, что у меня мало времени.

Я скользнула на узкую полоску травы между шатрами, благодаря ночной ветерок за то, что он остудил жаркий полог моих волос. Я старалась дышать ровно, прижав руки к корсету и глядя, как полотнища шатра волнуются в ожидании, словно морская пена.

Наш с Цири шатер – место, где мне надлежало быть час назад.

Если я чуть наклонюсь, отбросив мысль о корсете, то смогу заглянуть внутрь, увидеть разложенные на траве коврики и ноги покровителей, начищенные до блеска сапоги…

До меня донесся гул голосов. Цири говорила что-то о погоде…

– Ты опоздала.

Услышав голос Картье, я вздрогнула, выпрямилась и развернулась. Он стоял на траве у меня за спиной, скрестив руки на груди.

– Пока еще ранняя ночь, – ответила я, но на щеках вспыхнул предательский румянец. – Вам не следовало так меня пугать.

Я подглядывала, боясь откинуть полог и войти. Что самое ужасное, Картье был рядом и видел мои сомнения.

– Где ты была? – Наставник шагнул ко мне. Я почувствовала, как его нога коснулась моих юбок. – Я уже начал думать, что ты наняла экипаж и сбежала.

Я криво ему улыбнулась. Эта мысль показалась мне невероятно притягательной.

– Честно говоря, господин…

Я хотела сказать что-то еще, но слова вылетели у меня из головы, когда я посмотрела на его наряд. Я никогда не видела Картье таким элегантным. На нем красовались бархатные бриджи, заправленные в сапоги до колен, а черный камзол, контрастировавший с белой рубашкой, украшали изящные пряжки и серебряная кайма. Волосы Картье убрал со лба и заплел в привычную косу. Он был чисто выбрит, и его кожа казалась золотистой в сиянии фонарей. Плащ страсти защищал спину Картье словно лоскут голубого неба.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросил он.

– Как?

– Словно никогда не видела меня прилично одетым.

Я фыркнула, будто он сказал глупость. К счастью, в этот момент мимо проходил слуга с подносом напитков, и я взяла один, радуясь, что могу скрыть неловкость. Подняв дрожащими пальцами бокал, я сделала несколько глотков.

Может, из-за ликера или из-за платья, или из-за того, что Картье стоял слишком близко ко мне, но я посмотрела ему в глаза и, когда край бокала коснулся моих губ, прошептала:

– Не нужно водить меня за ручку весь вечер.

Глаза моего наставника потемнели.

– Это не входило в мои планы, Бриенна, – отрезал он. – Ты знаешь, что я думаю о тех, кто подслушивает.

– Прекрасно знаю, – улыбнулась я в ответ. – Чем это мне грозит: виселицей или неделей в колодках?

– Сегодня я милостиво тебя прощу. – Картье забрал бокал у меня из пальцев. – Забудь о ликере, пока не поешь.

– Отлично. Раздобуду другой, – заявила я, вытирая вспотевшие ладони о платье. – Зачем вы выбрали мне такой тяжелый наряд?

Он допил мой ликер, прежде чем ответить.

– Я выбрал только оттенок, цветы… и то, что твои волосы должны оставаться распущенными.

Я решила не отвечать, и эта пауза заставила его посмотреть на меня. Я чувствовала, как взгляд его голубых глаз коснулся венка на моей голове, цветов, спустился по щеке, по шее – к ноющей талии. Я представила, что он счел меня красивой, и тут же отругала себя за эту глупую мысль.

– А теперь, – произнес Картье, снова встретившись со мной взглядом, – скажи: ты хочешь простоять здесь со мной всю ночь или найти себе покровителя?

Я еще раз взглянула на Картье, прежде чем набралась смелости и шагнула в шатер, оставив его наедине с ночью.

Четыре пары глаз устремились на меня, потрясенные моим внезапным появлением. Там, на диване, расположилась Цири, облаченная в темно-синее платье. Ее волосы были завиты, голову украшал венок из красных цветов, а щеки горели огнем надежд. Рядом с ней сидела очень красивая темнокожая женщина средних лет в восхитительном наряде из желтого шелка. Напротив них в креслах ожидали двое мужчин, в чьих руках сверкали бокалы с ликером. Один был постарше, его рыжеватые волосы пронизывала седина, а нос и подбородок казались острыми, словно высеченными из белого мрамора. Второй, молодой, носил темную бороду, на его щеках играл румянец, а манеры выдавали щеголя.

Цири встала, чтобы поприветствовать меня.

– Бриенна, позволь мне представить тебе наших гостей. Это госпожа Моника Лавуа. – Женщина в желтом улыбнулась. – А это господин Брис Матье. – Надменный мужчина с бородой встал и, кивнув, поднял бокал. – И господин Николя Бабино. – Холодно державшийся рыжеволосый мужчина тоже поднялся на ноги и коротко поклонился.

У троих покровителей на шее виднелись застежки синих плащей: все они были господами Науки.

– Приятно познакомиться, – ответила я, склоняясь в почтительном низком реверансе. Несмотря на старания Цири, я чувствовала себя так, словно кости вот-вот выйдут из суставов, и это шелковое платье тоже было чужим.

– Позволь мне украсть тебя первой, – обратилась ко мне Моника Лавуа.

– Конечно, – отозвалась Цири, но я увидела тень сомнения в ее глазах, когда она отошла, уступая мне место на диване. Цири хотела заполучить эту покровительницу, и я решила действовать осторожно.

Я опустилась рядом с Моникой, а Цири встала между двумя мужчинами, вовлекая их в беседу. Оба смеялись.

– Итак, Бриенна, – начала Моника, и другие голоса превратились для меня в неразборчивый гул, – расскажи о себе.

У меня был подготовлен план подобной беседы. Сначала следовало сказать о двойном гражданстве, затем – об учебе у господина Картье и, наконец, о великолепии Магналии. Я решила коснуться первой темы.

– Я избранная Науки, госпожа. Мой отец – из Мэваны, а мать – из Валении. Я воспитывалась в приюте Кольберта, пока в десять лет не попала сюда…

Слова звучали отрывисто и вымученно, будто мне не хватало дыхания, но Моника оказалась добра, в ее глазах читались интерес и ободрение: она хотела, чтобы я рассказала больше об уроках, Магналии и моей любимой ветви Науки.

Наконец, после того как я, казалось, целую вечность говорила о себе, она открылась.

– Я врач с острова Баскун, – представилась Моника, беря новый бокал ликера с подноса. – Выросла на острове, в восемнадцать лет раскрыла свою страсть и стала ассистентом врача. Уже десять лет я хозяйка аптеки и больницы и хочу двигаться дальше.

Значит, она принадлежала к медицинской ветви Науки и искала госпожу страсти себе в помощь. Она предлагала партнерство. Я не позволила себе увлекаться ее предложением и почувствовала, как Цири внимательно следит за нами.

– Возможно, стоит спросить, как ты относишься к крови, – добавила Моника, с улыбкой потягивая ликер. – Мне довольно часто приходится ее видеть.

– К счастью, я не боюсь крови, – ответила я, поняв, что это шанс вернуться к своей истории, как советовал мне Картье.

Я рассказала, как Абри разбила лоб, оступившись во время выступления. Вместо того чтобы звать врача, Картье разрешил нам с Цири зашить ее рану. Он подсказывал, что делать, глядя поверх плеч, а Абри – поразительно! – даже не вскрикнула.

– О, Цири рассказывала мне об этом, – кивнула Моника, и я почувствовала, что краснею. Мне и в голову не пришло свериться с ее рассказом. – Как чудесно, что вы вдвоем смогли помочь вашей подруге.

Цири пыталась на меня не смотреть, но она слышала мою повторную историю и ответ Моники. Воздух заискрился от напряжения, и я поняла, что есть только один способ все исправить.

– Да, вы правы, госпожа Моника. Но Цири гораздо лучше меня владеет иглой. Потом мы сравнили наши стежки – мои были не столь аккуратны, как ее.

Моника грустно улыбнулась. Она поняла, чего я хотела: избежать состязания. Она должна была выбрать Цири, а не меня.

На мои юбки упала тень, и я поняла, что ко мне подошел молодой бородатый покровитель. Его наряд был черно-серебристым. Когда он протянул мне бледную ухоженную руку, запахло кардамоном и мятой.

– Могу я украсть тебя?

– Да, господин Брис, – ответила я и поблагодарила Монику за беседу, подавая ему ладонь. Он увлек меня с дивана.

Я не помнила, когда последний раз касалась мужчины.

Нет, кажется, помнила. Осенью, когда мой дедушка привез меня учиться в Магналию, семь лет назад. Он обнял и поцеловал меня в щеку. С того мгновения все нежные прикосновения исходили от моих сестер-избранных, когда мы брались за руки, обнимались или танцевали.

Я не могла справиться со смущением, пока Брис, не отпуская руки, вел меня в тихий уголок шатра, где в мягком сиянии свечей стояло два кресла.

Я села и подавила желание вытереть ладони о юбки, когда он протянул мне бокал ликера. В это мгновение я увидела, как Картье наконец вошел в шатер. Он сел на место, занимаемое до этого Брисом, и заговорил с рыжеволосым покровителем. Мой наставник положил ногу на ногу и явно наслаждался беседой.

– Я слышал, что твое призвание – история, – заявил Брис, опускаясь в кресло рядом со мной.

Отведя глаза от Картье, я спросила:

– Могу я узнать, откуда вам это известно, господин Брис?

– Мне сказала Цири, – ответил он. Я попыталась угадать, сколько ему лет. Возможно, чуть за тридцать. Брис был хорош собой: с яркими, дружелюбными глазами и таким мягким голосом, словно он учился в лучших школах, вкушал самую изысканную пищу и танцевал с прекраснейшими из женщин. – Признаюсь, это заинтересовало меня, я ведь и сам историк.

Так назвали меня Цири и Картье, который признался, что связан с этой ветвью, хотя предпочел учить. Беспомощная, я вновь взглянула на него.

Наставник тоже смотрел на меня, сидевшую с Брисом Матье, словно мы не были знакомы. Он казался абсолютно бесстрастным, пока я не поняла, что рыжеволосый Николя обращался к нему, а Картье этого не замечал.

Брис тоже сказал мне что-то.

Я обернулась к покровителю, на коже из-за ночной духоты выступил пот.

– Простите, господин Брис, я не расслышала.

– О, – он моргнул, явно не привыкший, чтобы его игнорировали, – я спросил, не процитируешь ли ты свою любимую родословную. Сейчас я на службе у королевских писцов, проверяю точность их записей. Мне нужен помощник, столь же внимательный и умный, как и я, знающий генеалогию как свои пять пальцев.

Еще одно партнерство.

Это заинтересовало меня. Я притворилась, что Картье не существует, и улыбнулась Брису Матье.

– Конечно, господин. Мне нравится родословная Эдмона Фабра.

Мы заговорили о Фабре и трех его сыновьях, у которых, в свою очередь, было еще трое. Я хорошо держалась, несмотря на струившийся по спине пот и жуткий корсет, а также на то, что Картье продолжал следить за мной.

Затем я оговорилась. И даже не поняла, что назвала не то имя, пока не заметила, как скривился Брис Матье, словно почувствовал неприятный запах.

– Конечно, ты имела в виду Фредерика, а не Жака.

Я замерла, пытаясь вспомнить, что говорила, и понять, что он имеет в виду.

– Нет, господин Брис, думаю, речь о Жаке.

– Нет-нет, о Фредерике, – возразил Брис. – Жак родился двумя поколениями позже.

Неужели я действительно пропустила несколько поколений? Но, что еще важнее, волновало ли меня это на самом деле?

Память подвела меня, и я решила скрыть это, рассмеявшись.

– Конечно, я оговорилась. – Я осушила бокал, прежде чем продолжить удивлять его своей глупостью.

К счастью, вошел слуга и пригласил нас на ужин, сервированный в великолепном центральном шатре.

Я поднялась на дрожавших ногах и так нервничала, что уже хотела метнуться под защиту дома, когда ко мне подошел третий покровитель, настолько высокий, что, казалось, он должен был касаться тканевого купола.

– Позволь проводить тебя на ужин, Бриенна, – обратился ко мне рыжеволосый господин. Его голос казался мягким и мелодичным, но меня было не одурачить: в нем слышалась сталь. Я знала ее. Голос Картье был таким же.

– Да, господин Николя. Почту за честь.

Он протянул мне руку, и я приняла ее, вновь чувствуя себя неловко из-за того, что дотрагиваюсь до постороннего мужчины. Бабино был старше, возможно, в возрасте моего отца. Его прикосновение не казалось мне опасным. Он не был Брисом Матье.

Мы отправились вслед за остальными в центральный шатер.

Внутри стояло три круглых стола, вокруг каждого из которых было девять стульев. Садиться можно было куда угодно. Ужин организовали, чтобы все перемешались, подумала я с новым страхом, пока Николя выбирал нам место. Я опустилась на стул, осматривая шатер. Мои сестры-избранные появлялись в сопровождении покровителей и наставников.

На столах лежали белые скатерти. В центре каждого стояли свечи, украшенные цветами и блестящими листьями. Тарелки, приборы и чаши из лучшего серебра сверкали словно драконьи сокровища в ожидании наших прикосновений. Под куполом висели фонарики, и их свет из дырчатых жестяных стенок струился на нас россыпью маленьких звезд.

Николя не сказал мне ни слова, пока за нашим столом не осталось свободных мест и не смолкли приветствия. Цири, естественно, не захотела садиться за наш стол. Она увела за собой Монику, а Брис Матье решил проявить дружелюбие и сел за один стол с актерами. За моим столом оказались Сибилла (чему я была рада: она могла поддержать беседу), два ее покровителя, госпожа Эвелина, госпожа Тереза (к моему разочарованию), покровитель Живописи и покровитель Музыки. Странный, смешанный стол, подумала я, пока разливали вино и приносили первое блюдо.

– Твой господин очень хорошо о тебе отзывался, Бриенна, – произнес Николя так тихо, что я едва услышала его за щебетом Сибиллы.

– Господин Картье – очень хороший наставник, – ответила я и поняла, что не имею представления, где он.

Мои глаза метнулись к оставшимся двум столам, и я нашла его почти сразу, словно между нами была связь.

Он сидел рядом с Цири.

Я хотела обидеться, что он не сел рядом со мной, но поняла, что это было идеальным решением. Цири вдохновил его выбор. Она сияла, сидя между ним и Моникой. Сядь он рядом со мной, я впала бы в ступор. Мне трудно было бы говорить с Николя Бабино, который, похоже, оказался моей последней надеждой на покровительство.

– Расскажи о себе, Бриенна, – попросил он, нарезая салат кубиками.

Так я и сделала, следуя тому же плану, что и с Моникой. Бабино слушал и ел. Я гадала, кто он, что ему нужно и подойду ли я ему.

Врач? Историк? Учитель?

Когда подали главное блюдо – фазана и утку в абрикосовом соусе, – Николя наконец открылся мне.

– Я глава Дома Науки, – проронил он, промокая рот салфеткой. – Я польщен приглашением Вдовы, ведь мне необходим ариал для моих избранных.

Этого следовало ожидать, и все же мое сердце упало. Подобное покровительство вызывало, пожалуй, наибольшую тревогу. Я посвятила Науке всего три года, как же я могла учить других? Я почувствовала, что мне нужно больше времени, чтобы отточить свое мастерство и набраться уверенности. Если бы я выбрала Картье сразу, не сглупила, считая себя творческой личностью… тогда я могла бы стать учителем, вливающим свою страсть в других.

– Расскажите мне еще о своем Доме, – проговорила я, надеясь, что мои сомнения не отразились на лице или в голосе.

Николя принялся за рассказ. Дом располагался к западу отсюда, у города Адален. В нем преподавали только Науку – обучение занимало шесть лет. Дом был смешанным.

Я задумалась над его словами, гадая, не будет ли дерзостью считать себя готовой к такому, и услышала, как Сибилла произнесла мое имя.

– О, Бриенна прекрасно владеет Интригой, хотя утверждает, что это не так!

Вцепившись в вилку, я подняла глаза.

– Почему? – поинтересовался один из ее покровителей, улыбнувшись мне.

– Она изучала Интригу вместе со мной целый год, и мне так хотелось, чтобы она осталась! – Сибилла выпила слишком много ликера. Она смотрела на меня стеклянными глазами, не обратив внимания на взгляд, которым я ее наградила.

Николя повернулся ко мне, его лоб пересекла морщина.

– Ты изучала Интригу?

– Да, господин Николя, – ответила я по возможности тихо, чтобы никто не услышал. За столом повисло странное молчание. Даже госпожа Тереза, похоже, почувствовала за меня беспокойство.

Тщетно я попыталась скрыть волнение под маской уверенности, но мое сердце предательски колотилось, и маска треснула.

– Но почему? Я думал, ты избранная Науки, – заметил Бабино.

Мое солнцестояние начало кружиться, словно полуночное веретено. Все трещало по швам, и я ничего не могла с этим поделать. Николя выглядел возмущенным, словно я солгала ему. То, что я изучала все страсти, не было тайной, но, похоже, он этого не знал. Внезапно я поняла, как выгляжу в его глазах.

– Во время первого года в Магналии я изучала Живопись, – призналась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нем все равно слышался стыд. – На следующий год – Драму, на третий – Музыку, на четвертый – Интригу. А потом я стала изучать Науку.

– Избранная хоть куда! – вскричал один из покровителей Сибиллы, салютуя мне кубком вина.

Я не обратила на него внимания. Смотрела на Николя, желая, чтобы он понял.

– Так сколько лет ты посвятила Науке? – проронил он.

– Три года.

Не этого ответа он ждал, не такую госпожу страсти искал.

На этом ночь для меня закончилась.

Я продолжала сидеть рядом с Николя, пока подавали остальные блюда, но его интерес иссяк. Мы говорили с соседями по столу. После десерта из марципановых конфет я заставила себя смешаться с остальными, болтать и смеяться, пока не настала глубокая ночь и половина покровителей не отправились в постель. Лишь несколько из нас остались в шатре Мириай, слушая, как она исполняла песню за песней.

Только тогда я выскользнула из шатра и посмотрела на сады, залитые тихим лунным сиянием. Мне нужно было остаться одной, обдумать то, что случилось.

Я шла по тропинкам, позволив изгороди, розам и плющу поглотить меня, пока ночь вновь не стала нежной и тихой. Остановилась перед зеркальным прудом, кинула в темную воду несколько камешков, а затем услышала голос.

– Бриенна!

Я обернулась. Картье стоял вдалеке, среди теней, словно не был уверен, нужно ли ему здесь находиться.

– Господин Картье.

Он подошел ко мне. Я решила не говорить ему ничего, но он спросил сам:

– Что случилось?

Я вздохнула, опустив руки на твердые кости корсета:

– О господин, неужели по мне все так заметно?

– Что-то случилось за ужином. Я видел это по твоему лицу.

До этого я никогда не слышала сострадания в его голосе. Я чувствовала его как сахар, тающий на языке. Жалость, которую он прежде мне не выказывал. Возможно, прояви он ее раньше – все было бы по-другому и я смогла бы сохранить интерес Николя Бабино.

Но, скорее всего, нет.

– Я показалась необразованной Матье и недостаточно опытной – Бабино, – наконец призналась я.

– Как же так? – Картье говорил гневно и резко.

Я покачала головой. Волосы рассыпались по плечам, когда я грустно улыбнулась ему в лунном свете.

– Не принимайте это близко к сердцу, господин.

– Я все принимаю близко к сердцу, когда речь идет о тебе и Цири. Скажи мне, что они говорили.

– Ну, два поколения родословной вылетели у меня из головы. Бриса Матье это смутило.

– Мне нет дела до Бриса Матье, – оборвал он меня. Я удивилась. Казалось, в голосе Картье мелькнула нотка ревности. – Что с Николя Бабино? Он – покровитель, которого я тебе желал.

Теперь все стало ясно: он хотел, чтобы я сделалась ариалом. Вероятно, он знал, что Цири станет врачом. Он догадался о ее устремлениях без усилий, но что насчет меня? Я задрожала, несмотря на жару, чувствуя, что мой наставник совсем не знал меня. Разве мы хотели одного и того же?

У нас в головах сложилось два разных образа, и я не была уверена, что их можно соединить в нечто прекрасное.

– Я думала, вы говорили: я – историк, а не учитель, – заметила я.

– Да, – ответил он, – именно так. Мы с тобой очень похожи, Бриенна. Мне кажется, все историки должны начинать как учителя. Время, проведенное в Магналии, не охладило моей любви к истории. Наоборот, она разгорелась с новой силой, а до этого тлела как уголек.

Мы смотрели друг на друга. Звездный свет смягчал разделявшие нас тени.

– Объясни мне, что он сказал, – мягко потребовал Картье.

– Его не впечатлили три года учебы.

Картье вздохнул и резко провел рукой по волосам. Его раздражение стало заметным. Пряжки на камзоле тускло сверкнули.

Он проговорил:

– Значит, он недостоин тебя.

Я хотела сказать, что очень мило с его стороны говорить так, но мое горло сжалось, и из него вырвались совсем другие слова.

– Возможно, этому не суждено было случиться, – прошептала я и пошла прочь.

Картье схватил меня за локоть. Я не успела уйти. Он словно понял, что словами меня удержать не удастся. Его пальцы скользнули по моему обнаженному предплечью, вниз и сплелись с моими. Он держал меня за руку в море травы, спокойный и уверенный, как небожитель. Это напомнило мне о прошлом. Когда-то его пальцы уже сплетались с моими, его касание воодушевило меня держаться прямо и найти место в этом Доме. Тогда я была девочкой и он казался таким высоким, что я и не надеялась до него дорасти.

Окунувшись в воспоминания, я прикрыла глаза, пахнувший жасмином ветерок играл между нами, пытаясь нас сблизить.

– Бриенна. – Картье погладил большим пальцем костяшки моей руки. Я знала: он хотел, чтобы я открыла глаза, посмотрела на него и поняла, что происходит между нами.

Он нарушает правило, подумала я, ради меня. Я позволила этой правде петь в моем сердце и глубоко вздохнула.

Я открыла глаза, приоткрыла губы, чтобы сказать, что он должен отпустить меня, когда мы услышали смех по ту сторону изгороди.

Его пальцы отпустили мои, мы отстранились друг от друга.

– Бри! Бри! Где ты?

Это была Мириай. Я повернулась на звук, когда она показалась на тропинке вместе с Орианой.

– Пойдем, пора в кровать, – кликнула она, не замечая Картье, пока не подошла ближе. Узнав его, Мириай замерла как вкопанная. – О, господин Картье.

Они с Орианой присели в реверансе.

– Спокойной ночи, Бриенна, – прошептал Картье, поклонившись мне и моим сестрам, и ушел.

Ориана, нахмурившись, смотрела ему вслед, но Мириай пожирала меня взглядом.

– О чем вы говорили? – зевнув, поинтересовалась Ориана, когда мы направились к дому.

– О покровителях, – ответила я.

– Все в порядке? – спросила Мириай.

Я взяла ее под руку. На меня внезапно навалилась усталость.

– Конечно.

Но, когда мы вышли к свету, Мириай все еще изучала мое лицо.

Она знала, что я солгала.

Глава 9. Песня Севера

Настал понедельник, полный дождей и тревоги. Вдова весь день провела у себя в кабинете, беседуя с покровителями. Избранным ничего не оставалось, кроме как мерить шагами второй этаж. Нам сказали оставаться поблизости. Вдова могла позвать нас, чтобы обсудить наши предложения.

Я сидела с сестрами в комнате Цири и Орианы и слушала их щебет, быстрый, как всполохи молнии за окном.

– Тобой заинтересовались все три покровителя?

– Если так, кого ты выберешь?

– Как думаешь, сколько они предложат?

Вопросы летали вокруг, и мои сестры-избранные делились впечатлениями, надеждами и мечтами.

Я слушала, но не участвовала в разговоре, потому что времени почти не осталось. Приближался вечер, и я готовилась встретиться со своим главным страхом: с тварью, сотканной из теней моих ошибок и неудач.

Часы пробили четыре, и Вдова послала за первой из нас, Орианой. Когда она вышла из комнаты, я спряталась в библиотеке. Сидя на стуле у окна с «Книгой Часов» на коленях, я смотрела, как дождь струится по стеклу. Я страшилась вновь читать о Камне Сумерек, боясь снова превратиться в безымянного мэванского лорда. И все же мне хотелось больше узнать о камне, скрытой в нем магии. Я желала вновь увидеть принцессу Нору, просто чтобы понять, она ли украла камень с шеи матери.

Я дрожала и читала книгу. Ждала перевоплощения, разрываясь между страхом и желанием. Но слова на хрупкой, пятнистой странице оставались лишь словами. Я гадала, окажусь ли в прошлом еще раз, увижу ли его снова, пойму ли, почему это случилось со мной, и действительно ли принцесса Нора похитила камень.

Было так много вопросов и ни одного ответа.

– Бриенна!

Голос Томаса, дворецкого, раздался среди теней библиотеки. Он застал меня врасплох, и я подпрыгнула. Мои ноги затекли и теперь горели так, словно в них втыкали иголки. Он стоял на пороге.

– Мадам приглашает тебя в свой кабинет.

Я кивнула и положила «Книгу Часов» на стол для занятий. Последовав за ним, я пыталась собраться с духом, мысленно вцепившись в образ Лиадан Каваны и воображая, что она дает мне толику своей силы и храбрости. Все же, войдя в кабинет Вдовы, я дрожала. Я ждала этого момента семь лет и понимала, что проиграла.

Вдова сидела за столом, окруженная теплым мерцанием свечей. При виде меня она улыбнулась.

– Пожалуйста, присядь, Бриенна. – Она указала на кресло перед собой.

Я подошла к нему и села, совершенно скованная. Мои руки были холодны как лед. Я сложила их на коленях и стала ждать.

– Как тебе вчерашнее солнцестояние? – спросила Вдова.

Мне потребовалась пара секунд, чтобы собраться с мыслями. Должна ли я вести себя так, словно ничего не случилось, или нужно дать ей понять: я знаю, что не приглянулась ни одному из покровителей?

– Мадам, я должна извиниться, – выпалила я. Это был совершено не тот ответ, который ей хотелось услышать, но, едва я это сказала, слова потекли рекой. – Знаю, что вчера не раскрыла своей страсти, подвела вас и господина Картье, и…

– Милая моя девочка, пожалуйста, не извиняйся, – мягко прервала она. – Я позвала тебя не за этим.

Я глубоко вздохнула, стиснула зубы так, что стало больно, и посмотрела на нее. Нашла в себе крупицу мужества и признала свое поражение:

– Я знаю, что не получу предложений, мадам.

Я не понравилась Николя Бабино и Брису Матье. Но, прежде чем правда окончательно лишила меня самообладания, Вдова проговорила:

– Предложений не было, но это не должно угнетать тебя. Я знаю об испытаниях, что выпали на твою долю за эти годы, Бриенна. Ты работала усердней, чем любая избранная на моей памяти.

«Спроси ее теперь, – раздался тихий голос у меня в голове, почему она приняла тебя и как зовут твоего отца».

Но, для того чтобы задать вопрос, требовалось больше смелости и уверенности, а мои силы иссякли. Я сжала в руках подол ученического платья и произнесла:

– Я уеду завтра, с остальными. Не хочу больше обременять Дом.

– Уедешь завтра? – как эхо откликнулась Вдова. Она встала, прошлась по комнате и остановилась у окна. – Я не хочу, чтобы ты уезжала завтра, Бриенна.

– Но, мадам…

– Знаю, о чем ты думаешь, милая, – прервала она меня. – Ты считаешь, что недостойна быть здесь, что твоя страсть зависит от покровителя, обретенного на солнцестоянии. Но у каждой из нас свой путь. Да, пять твоих сестер обрели покровителей и завтра уедут, но это не делает тебя хуже. Напротив, Бриенна, мне начинает казаться, что я не разглядела твоих талантов и неправильно подобрала тебе покровителей.

Наверное, я смотрела на нее с открытым ртом. Обернувшись, Вдова улыбнулась.

– Я хочу, чтобы ты провела со мной лето, – продолжила она. – За это время мы найдем тебе подходящего покровителя.

– Но… мадам… я не могу просить вас об этом, – выдавила я.

– Ты и не просишь, – ответила она. – Я сама это предлагаю.

Мы замолчали, прислушиваясь к собственным мыслям и голосам бури. Вдова вернулась за стол.

– Не я утверждаю, раскрыла ли ты страсть или нет. Это решение господина Картье. Но, думаю, еще немного времени здесь пойдет тебе на пользу, Бриенна. Надеюсь, ты останешься на лето и к осени будешь украшением достойного покровителя.

Разве не этого я хотела? Немного времени, чтобы навести лоск, измерить истинные глубины своей страсти. Мне не придется смотреть в глаза деду, разочарованному моей неудачей. Меня не назовут бездарной.

– Благодарю вас, мадам, – ответила я. – Я с удовольствием останусь на лето.

– Рада это слышать. – Вдова снова поднялась на ноги, и я поняла, что она меня отпускает.

Я медленно поднималась по лестнице, возвращаясь к себе. С каждым шагом мне становилось все больней – я начала понимать, каким будет это лето: тихим и одиноким. В Доме, кроме меня, будут только Вдова и несколько слуг…

– Кого ты выбрала? – услышав мои шаги, радостно обратилась ко мне Мириай. Она, опустившись на колени, укладывала вещи в сундук из кедра, стоявший в изножье ее кровати.

Мой сундук находился в тени. Я уже собрала его, думая, что уеду завтра с остальными. Теперь придется все доставать обратно.

– Мне не сделали предложений. – От признания стало легче. Словно теперь, когда правда открылась, я снова могла дышать и двигаться.

– Что?

Я села на свою кровать и взглянула на книги Картье. Надо будет не забыть отдать ему их завтра, до прощания.

– Бри! – Мириай подошла ко мне и опустилась на матрас. – Что случилось?

У нас не было возможности поговорить. Прошлой ночью мы были измучены корсетами и так устали, что рухнули в кровати без сил. Мириай сразу же засопела, а я лежала без сна, глядя во тьму, и думала.

Теперь я ей все рассказала.

О том, что подслушала в коридоре, о трех покровителях, о том, как Цири выбрала врача, о моих оговорках и об испорченном ужине. Я поведала ей о предложении Вдовы, о возможности остаться на лето, о том, что не могла разобраться в собственных чувствах.

Единственное, что я утаила, – залитый звездным светом миг с Картье в садах, когда он коснулся меня и наши пальцы сплелись. Я не могла рассказать о том, как он решил нарушить правило, хотя Мириай сохранила бы тайну.

Она обняла меня одной рукой.

– Мне так жаль, Бри.

Я вздохнула и положила голову ей на плечо.

– Все в порядке. Думаю, Вдова права и покровители – тоже. Вряд ли Брис Матье или Николя Бабино стали бы хорошим вариантом.

– Даже если и так, понимаю, как ты расстроена, насколько тебе больно. Я чувствовала бы то же самое.

Мы тихо сидели рядом. Я удивилась, когда Мириай поднялась на ноги и достала скрипку – дерево заблестело в сумраке, когда она прижала ее к плечу.

– Я сочинила для тебя песню, – призналась она. – Надеюсь, она будет напоминать тебе о том хорошем, что было, и о том, что лучшее еще впереди.

Она заиграла, музыка поплыла по комнате, сметая тени и паутину. Я откинулась на руки и закрыла глаза, чувствуя, как меня наполняют одна за другой ноты, словно кувшин – капли дождя. И, когда я почувствовала, что места внутри уже не осталось, перед моим мысленным взором возникла картина.

Я стояла на горе. Подо мной, словно волны моря, вздымались и опадали ярко-зеленые холмы, лежали долины, пронизанные сияющими ручьями, щетинились леса. Воздух был свежим и сладким, как нож, который режет, чтобы исцелить. Туман висел низко, словно хотел коснуться смертных, живших внизу, прежде чем солнце сожжет его.

Я никогда здесь не была, подумала я, но это – моя земля.

В этот миг я почувствовала тяжесть на шее, пульсацию рядом с сердцем, словно носила тяжелое ожерелье. Я стояла на вершине, смотрела вниз и ощущала неуловимую темную тревогу, будто хотела спрятаться…

Песня Мириай закончилась. Видение померкло. Я открыла глаза и увидела, как она опустила скрипку и улыбнулась мне. Ее глаза горели от страсти и вдохновения. Больше всего на свете мне хотелось сказать ей, как прекрасна была эта – моя – песня. Каким-то образом ей удалось сплести ноты так, чтобы открыть моему сердцу его истинный дом.

Холмы, долины и гора в тумане находились не в Валении.

Это было видение о Мэване.

– Тебе понравилось? – переступая с ноги на ногу, спросила Мириай.

Я поднялась с постели и обняла ее. Скрипка всхлипнула между нами, как капризный ребенок.

– Очень, Мириай. Ты столь хорошо меня знаешь и так любишь, сестренка.

– Я увидела твой портрет, написанный Орианой, – проговорила она, после того как я ее отпустила. – Я подумала о твоем наследии, о том, что ты двойственна: дитя севера и юга, о том, как это необычно и прекрасно. Я попросила господина Картье раздобыть мне мэванские ноты. Он помог, и я сочинила песню, полную валенийской страсти и мэванской отваги. Я вспоминаю оба этих качества, когда думаю о тебе.

Я не была плаксой. Этому научило меня детство в приюте. Но ее слова, откровение, музыка и дружба пробили брешь в дамбе, возведенной мною много лет назад. Я зарыдала так, словно потеряла кого-то, словно разбилась на части и исцелялась. Мириай плакала вместе со мной. Мы обнимали друг друга и смеялись, и рыдали, и вновь смеялись.

Наконец, когда слез больше не осталось, я вытерла щеки и сказала:

– Я тоже приготовила тебе подарок, хотя не такой замечательный, как твой. – Я подняла крышку сундука, где лежало шесть книжечек, одетых в кожу, переплетенных красной нитью. Внутри были стихи неизвестной госпожи Науки. Я давно восхищалась ею и решила купить их для моих сестер-избранных с крохотной суммы, которую дедушка посылал мне на каждый день рождения. Я хотела, чтобы они могли забрать поэзию на прекрасном пергаменте с собой и вспоминали меня.

Я вложила одну из книжечек в руки Мириай. Длинными пальцами она перевернула страницы и с улыбкой посмотрела на первое стихотворение. Прочла его вслух, изгнав из голоса следы слез:

– Как мне запомнить тебя? Каплей вечного лета? Первым цветком весны? Искрой костра осеннего? Инеем темной зимы? Нет, не так, ведь исчезнут они, а ты – за морем, на краю земли – останешься жить в веках.

– Стихи, – снова проговорила я, – не так прекрасны, как твой подарок.

– Это не значит, что я буду ценить их меньше, – ответила она, осторожно закрывая книжечку. – Спасибо, Бри.

Только тогда мы поняли, во что превратилась наша комната: по ней словно прошел ураган.

– Давай помогу с вещами, – предложила я. – А ты можешь рассказать мне о покровителе, которого выбрала.

Я стала собирать нотные листы и складывать платья, а Мириай рассказывала мне о Патрисе Линвилле и его гастролирующем оркестре. Она получила предложения от трех покровителей, но заключить сделку решила именно с ним.

– Ты со своей музыкой увидишь мир, – восторженно заметила я, когда мы наконец закончили сборы.

Мириай закрыла кедровый сундук и вздохнула.

– Мне кажется, я еще не осознаю, что уже завтра получу плащ и покину Дом ради постоянных путешествий. Надеюсь только, что не ошиблась. Договор с Патрисом заключен на четыре года.

– Я уверена: это правильный выбор, – успокоила я ее. – Пиши мне обо всех местах, где побываешь.

– М-м-м. – Было ясно, что она нервничает.

– Твой отец будет тобой гордиться, Мир.

Я знала, что они очень близки. Мириай была его единственной дочерью и унаследовала его любовь к музыке. Она росла под его колыбельные песенки, звуки клавесина. Когда ей исполнилось десять, она попросилась в Магналию, и он без колебаний отправил ее учиться, несмотря на огромное расстояние.

Он писал ей каждую неделю, и Мириай часто читала мне его письма. Она была уверена, что однажды мы встретимся, когда я навещу ее дом на острове.

– Надеюсь. Пойдем, пора спать.

Мы надели ночные рубашки, умылись и заплели волосы. Затем Мириай забралась ко мне в постель, несмотря на узкий матрас. Мы принялись перебирать наши любимые воспоминания: какими робкими и тихими мы были в первый год соседства, как однажды ночью забрались на крышу вместе с Абри, чтобы полюбоваться падающими звездами. Оказалось, Мириай боится высоты, и мы провозились до рассвета, пытаясь стащить ее вниз. Вспоминали обо всех праздниках, когда нам выпадала свободная от занятий неделя. Снега было достаточно, чтобы устраивать настоящие битвы. Наставники в эти дни вели себя скорее как старшие братья и сестры.

– Что думает господин Картье, Бри? – зевнув, спросила Мириай.

– О чем?

– О том, что ты остаешься на лето.

Я подергала нитку, выбившуюся из одеяла, и ответила:

– Не знаю. Я ему еще не говорила.

– Он вручит тебе плащ завтра?

– Наверное, нет, – призналась я.

Мириай посмотрела на меня в водянистом лунном свете:

– Что случилось между вами прошлой ночью в саду?

Я сглотнула, мое сердце замерло, словно хотело услышать, что я скажу. Я все еще чувствовала обжигающий след его пальцев у себя на руке, легких как перышко и уверенных. Что он пытался сказать мне? Он был моим господином, я – его избранной. Ничто не изменится, пока я не раскрою своей страсти. Возможно, он просто хотел утешить меня, и я не так поняла его жест? Скорее всего, так, ведь речь шла о господине Картье, поборнике правил, который никогда не улыбался.

Никогда раньше.

– Ничего особенного, – прошептала я и зевнула, чтобы скрыть неискренность. Если бы у нее остались силы, Мириай надавила бы на меня. Но через две минуты она засопела. Я же, напротив, лежала без сна, размышляя о Картье, плащах и тайнах грядущего.

Глава 10. О плащах и подарках

В девять утра покровители начали уезжать из Магналии. Лакеи поднимались по лестнице, забирали сундуки моих сестер и относили их в экипажи. Я стояла среди суматохи, на освещенном солнцем парадном дворе и выжидала с корзинкой, где лежали книжечки со стихами. О том, что меня не выбрали, теперь было известно всем. Мои сестры повели себя одинаково: во время завтрака все они сочувственно обнимали меня, убеждая, что Вдова найдет мне подходящего покровителя.

Как только унесли тарелки, я вышла наружу, зная, что теперь моим сестрам-избранным будут дарить плащи. Не то чтобы я не желала видеть официальное подтверждение их страсти, просто решила, что меня не должно там быть. Мне не хотелось смущать всех, когда Картье вручит Цири плащ.

Я услышала ее голос. К тому времени мое платье уже промокло от пота. Цири спускалась по парадной лестнице, корона из снежных кос украшала ее голову. За спиной трепетал голубой, цвета июльского неба, плащ. Мы встретились в тишине. Слова были ни к чему. Я улыбнулась. Она развернулась ко мне спиной, чтобы я увидела созвездие, которое выбрал для нее Картье.

– Лук Иветты, – восхищенно прошептала я, рассматривая серебряные нити. – Тебе к лицу, Цири.

Она встретилась со мной взглядом, наградила грустной улыбкой и зарделась.

– Мне бы очень хотелось увидеть, что он выбрал для тебя. – В ее голосе больше не было ревности или гнева, но я услышала то, что она не произнесла. Я все равно оставалась любимицей господина Картье, и мы обе это знали.

– Возможно, мы еще встретимся, – предположила я.

Я отдала ей книгу стихов, и глаза Цири засверкали. Ее подарком стало прекрасное перо, при взгляде на которое меня охватила светлая грусть.

– Прощай, Бриенна, – прошептала Цири.

Мы обнялись. Я смотрела, как она шла к карете Моники Лавуа.

Затем я попрощалась с Абри и Сибиллой. Обе подарили мне браслеты. Я восхищенно разглядывала их плащи.

На зеленом плаще Сибиллы была выткана пика. Плащ госпожи Интриги по традиции украшали эмблемой одной из четырех мастей, в зависимости от ее таланта: червы символизировали остроумие, пики – настойчивость, бубны – изысканность, трефы – умение спорить. Госпожа Тереза наградила мою сестру пикой, что ей очень шло.

В центре черного плаща Абри золотой полумесяц купался в солнце – это была эмблема Драматургии. Еще я заметила, что господин Ксавье оторочил плащ лоскутками от ее прежних костюмов, напоминая о ролях, которые привели ее к этому дню. Это было похоже на восхитительную историю, рассказанную с помощью цветов, тканей и нитей. Идеально для моей Абри.

Следующей прощаться подошла Ориана. Красный плащ отражал ее сущность и был продуман до мельчайших деталей. Плащи всех художников украшала огромная А – в память об Агате, первой госпоже Живописи. Но наставники всегда придумывали, чем ее дополнить, и госпожа Солен превзошла саму себя. Для Орианы она сочинила историю принцессы подводного царства, правящей среди затонувших кораблей и сокровищ. Вышивка блестела серебром. Я завороженно смотрела, не в силах вымолвить ни слова.

– У меня есть для тебя подарок, – застенчиво призналась Ориана, вытаскивая листок пергамента из папки. Она вложила его мне в руки – портрет, свидетельство моего мэванского происхождения.

– Но, Ори, я думала, ты возьмешь его с собой.

– Я сделала копию. Мне показалось, он должен остаться у тебя. – И, к моему удивлению, она достала еще один лист. – Еще я хочу отдать тебе это.

Карикатура на Картье, которую она нарисовала много лет назад, та, где он высечен из камня. Тогда мы считали его безжалостным.

Я начала смеяться, а потом задумалась, почему она решила отдать ее мне.

– Почему ты не подаришь ее Цири?

Ориана ухмыльнулась:

– Думаю, ему будет лучше в твоих руках.

Святые угодники, неужели это было так очевидно? Но у меня не осталось времени, чтобы спросить. Покровитель Орианы ждал ее в карете. Я сунула сборник стихов ей в руки и смотрела, как она уезжает. Мое сердце трепетало, а тяжесть многочисленных расставаний болью отдавалась в костях.

Во дворе остался только экипаж Патриса Линвилля. Положив рисунки Орианы в корзину, я повернулась к дверям – к ступеням, на которых застыла Мириай, прекрасный пурпурный плащ был застегнут у нее на шее.

Она заплакала, сойдя с последней ступени, и бросилась ко мне по камням.

– Не плачь! – выдохнула я, обнимая ее. Я вцепилась в ее плащ так, словно не выплакала вчера все слезы и могла вот-вот разрыдаться снова.

– Что я делаю, Бри? – прошептала она, стирая со щек соленую влагу.

– Собираешься объездить весь мир, услаждая его своей игрой, сестра, – улыбнулась я, убирая с ее лица темный локон. – Ты – госпожа Музыки. Госпожа Мириай.

Она рассмеялась, еще не привыкнув к своему титулу.

– Я хотела бы, чтобы ты писала мне… но, боюсь, я не задержусь где-либо надолго.

– Пиши мне, где бы ни оказалась. Возможно, Франсис догонит тебя с моими письмами.

Мириай глубоко вздохнула, и я поняла, что она собирается с духом, готовясь к новому этапу в жизни.

– Вот. Это твоя песня. На случай, если тебе захочется услышать ее в чужом исполнении, – Мириай протянула мне нотный лист, перетянутый лентой.

Я взяла его, хотя мне было больно думать о другом инструменте и иных руках, играющих ее песню. В моем сердце будто появилась глубокая трещина, и тень, навалившаяся на плечи, заставила меня содрогнуться, несмотря на яркий солнечный свет. Это расставание могло оказаться нашим последним разговором.

Мы могли никогда больше не увидеться.

– Дай посмотреть на твой плащ, – попросила я сдавленным голосом.

Она повернулась спиной.

По пурпуру плаща вились ноты – песня, которую госпожа Эвелина написала для Мириай. Я провела по ним пальцами. Некоторые я помнила, другие уже забыла.

– Он чудесен, Мир.

Развернувшись, она пообещала:

– Я сыграю тебе эту песню, когда ты навестишь меня на острове.

Я улыбнулась, хватаясь за хрупкую надежду, думая о нашей будущей встрече и музыке. Я буду верить, решила я, если это поможет мне пережить расставание.

– Думаю, Патрис Линвилль заждался тебя, – прошептала я, чувствуя его взгляд.

Я проводила ее до кареты, к новому покровителю – мужчине средних лет с чарующей улыбкой и волосами белыми, как пух чертополоха. Он поприветствовал нас обеих и подал руку Мириай, помогая ей сесть в открытый экипаж.

Она опустилась на скамью напротив Патриса и встретилась со мной взглядом. И не отвела глаз, даже когда колеса загрохотали по камням. Я словно вросла в землю посреди двора. Смотрела ей вслед, пока она не скрылась под сенью дубов и окончательно не исчезла.

Надо было вернуться в Дом, привыкать к тому, каким тихим, пустым и одиноким он будет, возвратиться в свою комнату, погрузиться в учебу и книги, лишь бы отвлечься. Я шагнула к ступеням, слепо глядя на парадные двери. Они все еще оставались открытыми. До меня долетал гул голосов. Видимо, Вдова и ариалы совещались. Внезапно мне стала невыносима мысль о том, чтобы оказаться внутри.

У меня даже не было больше сил держать корзинку. Я оставила ее на ступенях, а потом пошла прочь, дальше и дальше, ускорила шаг и побежала в сады. Я дернула воротничок, не в силах возиться с пуговицами, и рывком расстегнула рукава, закатав грубую серую ткань до предплечий.

Наконец я остановилась в самом дальнем уголке сада, в лабиринте кустов, среди огромных ярких роз и, опустившись на траву, рухнула на влажную землю. Но этого мне показалось мало, и я сдернула ботинки и чулки, открыв ноги до колен.

Я любовалась облаками и слушала тихое гудение пчел и трепет птичьих крыльев, а потом услышала его.

– Она идет в огне небес, полночных звезд сестра.

Мне следовало бы смутиться. Мой господин нашел меня без обуви и чулок, с голыми ногами, расстегнутым воротничком и в грязном платье. Картье только что процитировал мое любимое стихотворение. Но я ничего не почувствовала. Даже не поприветствовала его, пока он не совершил нечто невероятное: лег рядом со мной на траву.

– Вы испачкаетесь, господин.

– Так много времени прошло с тех пор, как я последний раз лежал на траве и любовался облаками.

Я все еще не смотрела на него, но Картье находился достаточно близко, чтобы до меня долетал свежий запах его лосьона после бритья. Мы лежали в тишине и смотрели в небо. Я хотела и отстраниться, чтобы широкая полоска травы пролегла между нашими плечами, и одновременно приблизиться и взять его за руку. Поступить как он той ночью. Почему меня раздирали противоречивые желания? Почему я не сделала ничего и замерла в темнице своего тела, еле дыша?

– Вдова сообщила вам? – наконец спросила я, заговорив, чтобы отвлечься от странных желаний.

Картье не спешил с ответом. Я даже подумала, что он меня не расслышал, но затем он ответил:

– О том, что ты останешься на лето? Да.

Я хотела знать, что он думает о ее предложении. Но слова застыли у меня в горле, и я промолчала, сминая в пальцах траву.

– Мне легче знать, что ты остаешься, – проговорил он. – Нам не следует спешить. Нужный покровитель появится, когда ты будешь готова.

Я вздохнула. Время больше не бежало, а текло медленно, как мед зимой.

– Теперь, – продолжал Картье, – ты должна продолжить занятия, поддерживать остроту ума. Меня не будет здесь, чтобы помочь, но я надеюсь, что ты и сама справишься.

Я вздернула подбородок, чтобы взглянуть на него, волосы нимбом рассыпались вокруг головы.

– Вы уедете? – Конечно, я и так это знала. Все ариалы уезжали на лето после семи лет преподавания, когда сезон страстей завершался. Было правильно позволить ему отдохнуть и развеяться.

Он наклонил голову и встретился со мной взглядом. На губах мелькнула тень улыбки.

– Уеду. Но я попросил Вдову предупредить меня, как только она найдет тебе покровителя. Хочу быть здесь, когда ты с ним встретишься.

Мне хотелось выкрикнуть, что я никогда не обрету покровителя, что меня не должны были принимать в Магналию. Но за меня хотела говорить печаль, а я не желала отдавать ей свой голос. Только не с Картье, сделавшим для меня так много.

– Очень великодушно… что вы хотите приехать ради меня, – проговорила я, устремив глаза в небо.

– Великодушно? – фыркнул он. – Ради всего святого, Бриенна. Ты понимаешь, что я не позволю тебе уехать с покровителем, которого не видел?

Я уставилась на него, распахнув глаза:

– Почему?

– Неужели я должен отвечать?

Туча набежала на солнце, накрыв нас серой тенью, похитив свет. Я решила, что пролежала здесь достаточно, и поднялась на ноги, стряхивая с юбки травинки и не заботясь о чулках и обуви. Я оставила их на земле и зашагала прочь по первой попавшейся на глаза тропинке. Картье тоже встал и вскоре почти нагнал меня.

– Пожалуйста, подожди.

Я пошла медленней, давая ему подстроиться под мой шаг. Мы пару раз свернули, солнце вновь выплыло из-за туч, дыша влажным жаром. Он заговорил:

– Я хочу встретиться с твоим покровителем потому, что ты мне небезразлична, я хочу знать, куда ведет тебя твоя страсть. – Наставник посмотрел на меня. Я глядела прямо перед собой, боясь ответить на его взгляд. Сердце в груди билось как дикая птица, рвалось из клетки плоти и костей. – Но что еще важнее: тогда я смогу вручить тебе плащ.

Я сглотнула. Картье не собирался отдавать его мне сейчас. Отчасти я надеялась на это. Отчасти знала, что этому не бывать.

Мысль о плаще упала на меня тонкой паутинкой, и я замерла на траве, словно попав в собственную сеть.

– Могу только сказать, Бриенна, – прошептал Картье, – что твой плащ готов. Он в моей сумке, в доме, ждет, когда ты будешь готова сделать следующий шаг.

Я подняла на него глаза. Он был ненамного выше, но в этот момент я показалась себе ужасно маленькой и хрупкой.

Я не раскрою своей страсти, пока не получу плаща. Не получу плаща, пока не найду покровителя. Не найду покровителя, если Вдова не отыщет того, кто оценит меня.

Мысли падали тяжело, словно влекомые вихрем камни, и я заставила себя продолжить путь, просто чтобы не думать. Он шел за мной следом, я это знала.

– Куда вы поедете летом? – спросила я, желая сменить тему. – К родным?

– Хочу отправиться в Деларош. У меня нет семьи.

Его слова заставили меня остановиться. Я никогда не думала, что Картье совсем один, что у него нет гордящихся им родителей, любящих сестер или братьев.

Я встретилась с ним взглядом. Мои пальцы взлетели к шее, к расстегнутому воротничку.

– Мне жаль, господин.

– Меня вырастил отец, – проговорил он, открывая мне свое прошлое, словно книгу, будто он наконец захотел, чтобы я прочитала его. – Он был добрым, но очень печальным. Моя мать и сестра умерли, когда я был совсем мал. Я их не помню. Как только мне исполнилось одиннадцать, я стал умолять отца, чтобы он позволил мне раскрыть страсть к Науке. Ему не хотелось отсылать меня в какой-нибудь отдаленный Дом, так что он нанял лучших господ Науки. Они обучали меня в частном порядке. Семь лет спустя, когда мне исполнилось восемнадцать, я доказал свою страсть.

– Ваш отец, должно быть, очень гордился, – прошептала я.

– Он умер незадолго до того, как я смог показать ему плащ.

Потребовались огромные усилия, чтобы не шагнуть к нему, не взять его за руку, сплетя наши пальцы, утешая его. Но я не шелохнулась. Я все еще была его ученицей, а он – моим наставником. Коснуться его значило всколыхнуть чувство, которое мы оба испытывали.

– Господин Картье… мне так жаль.

– Ты очень добра, Бриенна. Видит бог, я быстро повзрослел, но все же избежал многих горестей. Здесь, в Магналии, я обрел дом.

Мы стояли рядом, в тихом сиянии утра, в миг новых начинаний, застывшие между молодостью и зрелостью. Я могла бы стоять так часами, спрятавшись под зеленой сенью изгороди, под взором солнца и облаков, говоря с ним о прошлом.

– Идем, нужно вернуться в дом, – мягко напомнил Картье.

Я пошла за ним. Мы вернулись к парадному входу, и я с ужасом увидела карикатуру на Картье, лежавшую на самом верху корзины, и, подхватив ее, быстро свернула пергамент. Я надеялась, что наставник не заметил рисунка. Мы поднялись по ступеням и вошли в тихую прихожую. Его кожаная сумка стояла на скамье рядом с входом. Я старалась на нее не смотреть, понимая, что внутри лежит мой плащ. Картье поднял ее.

– У меня есть для вас подарок, – начала я, нашарив под пергаментом последнюю книжечку стихов. – Наверное, вы не помните, но один из наших первых уроков был посвящен поэзии, и мы читали мое любимое стихотворение, из этой книги.

– Я помню, – кивнул Картье, принимая подарок. Он пролистал несколько страниц. Я наблюдала, как его глаза скользили по строкам стихотворения, удовольствие отражалось в его чертах, как солнце на водной глади. – Спасибо, Бриенна.

– Знаю, это мелочь, – запинаясь, выговорила я, чувствуя себя как будто обнаженной, – но я подумала, вам понравится.

Он улыбнулся и убрал книгу в сумку.

– У меня тоже есть кое-что для тебя. – Картье достал маленькую коробочку и на ладони протянул мне.

Я взяла ее и медленно открыла. Серебряный кулон на длинной цепочке покоился на квадрате алого бархата. Присмотревшись лучше, я поняла, что на нем выгравирован цветок караганы, серебряная капля мэванской роскоши, носимая над самым сердцем. Я улыбнулась, большим пальцем коснувшись прекрасной резьбы.

– Он чудесен. Спасибо. – Я закрыла коробочку, не зная, куда смотреть.

– Можешь писать мне, если хочешь, – проговорил Картье, сглаживая неловкость, которую мы оба ощущали, – чтобы я знал, как продвигаются твои летние занятия.

Я встретилась с ним взглядом, лукаво изогнув уголок рта:

– Вы тоже можете писать мне, господин, чтобы убедиться, что я не пренебрегаю учебой.

Он одарил меня тем странным взглядом, который я никогда не могла расшифровать, и перекинул ремешок сумки через плечо.

– Хорошо. Буду ждать весточки от мадам.

Я смотрела, как он шагнул навстречу солнцу. Плащ шелестел у него за спиной, и я не могла поверить, что он ушел так просто. В том, что касалось прощаний, Картье был даже хуже меня! Я метнулась к порогу.

– Господин Картье!

Он остановился посреди лестницы и обернулся. Я прислонилась к дверному косяку, зажав в пальцах маленькую коробочку с кулоном.

– Ваши книги. Они все еще наверху, у меня на полке.

– Оставь их себе, Бриенна. У меня их слишком много, а тебе пора начать собирать собственную коллекцию. – Он улыбнулся. Я лишилась дара речи, пока не поняла, что он вот-вот развернется и уйдет.

– Спасибо.

Этого было мало, но я не могла отпустить его, не поблагодарив. Я снова ощутила пустоту, трещину в сердце – то же чувство, что и при прощании с Мириай, предупреждение, что мы можем больше никогда не увидеться.

Он не сказал ни слова, просто поклонился. А потом ушел, как и остальные.

Глава 11. Погребение

Июль 1566 года.

Следующий месяц прошел в тишине. Я скучала по музыке Мириай и смеху Абри. Тосковала без импровизаций Орианы, игр Сибиллы и разговоров с Цири. Прилежно занималась в полном одиночестве, заполняя часы чтением и изучением родословных, анатомией и ботаникой, историей и астрономией. Я хотела разбираться в любой ветви Науки.

Каждый понедельник я писала Картье.

Сначала просто спрашивала его совета. Затем мои письма стали длинней. Я вовлекала его в беседу, пусть и на пергаменте.

Его письма казались отражением моих. Сперва он был краток, составляя списки того, что нужно изучить, как часто делал в прошлом. Затем стал интересоваться моими мыслями и мнением. С каждым днем я вытягивала из него все больше слов и историй, пока наши письма не стали занимать два, а потом и три листа. Он писал о своем отце, о детстве в Делароше, о том, почему выбрал Науку. Вскоре главным предметом наших писем сделалась не учеба, а желание узнать друг друга.

Меня поражало, что за три года, проведенных рядом с Картье, я так мало о нем узнала.

Месяц пролетел за письмами и занятиями. Вдова рассылала приглашения моим возможным покровителям, все они вежливо отказывались. Наконец, во время четвертой недели ожидания, кое-что произошло.

Я шагала по длинной дорожке под сенью дубов, слушая приближавшиеся раскаты грома. Когда Дом исчез из виду, я села под деревом и закрыла глаза, размышляя, сколько еще осталось до конца лета. Капли дождя зашелестели в кроне дуба. Вздохнув, я встала и зацепилась рукавом за ветку.

Она оцарапала мне руку.

Сверху хлынул ливень, мое платье и волосы промокли. Я раздраженно осмотрела ранку: я порвала рукав, и кровь все еще текла. Я осторожно коснулась пореза и испачкала пальцы алым.

В ушах у меня зазвенело, по коже побежали мурашки, словно перед ударом молнии. В воздухе теперь пахло не травами, а землей, руки у меня перед глазами стали большими – мужскими, их разбитые костяшки были в крови и грязи.

Я подняла глаза и увидела, что ровные ряды дубов Магналии превратились в темный лес: заросли ольхи, сосен, осин и пекана. Я почувствовала, как теряюсь среди них, и прислушалась к себе: мои ноги болели, превращение завершилось.

Он тоже оцарапал руку, в том же месте, что и я. Остановился, чтобы посмотреть на порез, стер с пальцев кровь.

У него не было на это времени.

Он углубился в лес, шагал беззвучно, только дыхание немного сбилось. Не потому что он устал. Из-за тревоги. Он знал нужное дерево и шел вперед, позволяя ветвям цепляться за одежду.

Наконец он остановился у старого дуба.

Это дерево выросло здесь задолго до других, его огромная крона затеняла небо. В детстве он часто приходил к дубу, сидел в ветвях, вырезал на коре свои инициалы. Он опустился на колени и начал копать. Сумерки стали синими и холодными. Почва была мягкой от весенних дождей, и он вырыл глубокую яму под корнями, выступавшими из земли.

Не торопясь он вытащил из-под туники деревянный медальон и снял его с шеи. Вещица свисала с его пальцев, медленно раскачиваясь.

Он заказал ее своему столяру ради этого мига. Некрасивый деревянный медальон размером с кулак предназначался для одного: хранить нечто важное, быть вместилищем Камня.

Грязными пальцами он открыл замочек, чтобы в последний раз заглянуть внутрь.

Камень Сумерек покоился в своем гробу, красноватый отблеск играл в его прозрачных глубинах. Это было похоже на последнее биение сердца, на последнюю каплю крови, сочившуюся из смертельной раны.

Он закрыл медальон и опустил его во тьму ямы. Похоронил его, засыпав землей, разбросав сверху листья и сосновые иголки, и встревожился вновь. Ему хотелось спрятать Камень в за́мке: там было так много потайных коридоров и укромных трещин – но, если бы его нашли там, он лишился бы головы. Камень Сумерек следовало предать земле.

Довольный, он резко поднялся и, прежде чем уйти, дотронулся до старой коры. Где-то здесь…

Пальцы нашли их – следы его инициалов.

Т. А.

Он улыбнулся.

Только один человек, кроме него, знал об этом дереве: его брат – и он был мертв.

Он оставил дуб среди теней и зашагал по лесу. Вскоре стемнело.

Но он знал путь домой.

Я бежала – по дорожке и вверх по холму – под проливным дождем. Я задыхалась, потому что, в отличие от него, не привыкла к такому темпу передвижения. На ступенях у входа в Дом я едва не подвернула лодыжку.

Его мысли все еще оставались в моей голове, как пленка масла на поверхности воды. У меня началась мигрень. Я по-прежнему чувствовала тяжесть медальона, свисавшего с моих пальцев.

Камень Сумерек.

Он спрятал его, предал земле.

Значит, принцесса все-таки украла его с шеи королевы.

Но что еще важней… остался ли камень на том же месте, под тем старым дубом?

Я вбежала в парадные двери, испугав сонного дворецкого, и бросилась по коридору к кабинету Вдовы. Заколотила в дверь, разбрызгивая вокруг воду.

– Войдите.

Я ворвалась в кабинет. Вдова вскочила на ноги, испугавшись при виде мокрого платья и крови у меня на руке.

– Бриенна! Что случилось?

Я не знала, даже не представляла, что собираюсь сказать, но просто не могла хранить тайну. Если бы Картье остался в Доме, я рассказала бы все ему или Мириай. Но здесь была только Вдова. Мои туфли скрипнули по ковру – я опустилась в кресло напротив.

– Мадам, я должна вам кое-что рассказать.

Она медленно села, встревоженно глядя на меня:

– Тебя кто-то обидел?

– Нет, но…

Она ждала, не сводя с меня распахнутых глаз.

– У меня… были видения, – начала я. – Я видела прошлое.

Я рассказала ей о первом превращении, вызванном «Книгой Часов», как музыка Мириай, основанная на мэванских мелодиях, унесла меня на вершину северной горы и, наконец, о своей и его царапине, лесе и погребении камня.

Вдова вскочила на ноги так резко, что огоньки свечей на ее столе заплясали.

– Тебе известно его имя?

– Нет… Но я видела инициалы на коре: Т. А.

Она принялась мерить кабинет шагами. Тревога дымом повисла в воздухе. Я затаила дыхание в ожидании. Мне казалось, она усомнится в моем рассказе, скажет, что я потихоньку теряю рассудок, что моя история – вымысел, бред. Я ждала, что она рассмеется или разгневается. Но Вдова ничего этого не сделала. Она молчала. Вне себя от страха, я гадала, что у нее на уме, и ждала, когда она заговорит. Наконец она остановилась у окна. Глядя на ливень, бушевавший снаружи, Вдова спросила:

– Что ты знаешь о своем отце, Бриенна?

Этого я не ожидала. Мое сердце затрепетало, и я ответила:

– Очень мало. Лишь то, что он мэванец и не хочет иметь со мной ничего общего.

– Твой дедушка не открыл тебе его имени?

– Нет, мадам.

Она вернулась к столу, но была слишком взволнована, чтобы сесть.

– Твой дед назвал мне его, когда привез тебя сюда в первый раз. Я поклялась никогда не говорить о нем – этого требовала твоя безопасность. Теперь я нарушу слово, лишь потому, что кровь отца взывает к тебе. Потому что его фамилия, возможно, совпадает… с инициалом человека, в которого ты превращалась.

Я ждала, сминая пальцами ткань юбки, с которой ручейками струился дождь.

– Фамилия твоего отца – Аллена, – призналась Вдова. – Я не назову его имени, чтобы не подводить твоего деда.

Аллена.

Имя крутилось у меня на языке, оканчиваясь резким выдохом.

Аллена.

Один из четырнадцати домов Мэваны.

Аллена.

Давным-давно королева Лиадан оказала им честь, назвав Прозорливыми, когда кланы под ее рукой превратились в Дома. Аллена Прозорливые.

После всех прошедших лет фамилия моего отца не взволновала меня так, как я ожидала. Это был просто еще один звук, не нашедший во мне отклика. Затем я подумала о Т. Аллена, о том, как он притянул меня к себе или, вернее, как его воспоминания сплелись с моими.

Картье упоминал об этом странном свойстве наследственной памяти. На сей раз я тревожилась из-за короля Ланнона и Королевского Канона и не могла отмахнуться от того, что случилось.

Все переплелось. Т. А. и я читали и держали в руках одну и ту же книгу, слышали одинаковую мелодию и чувствовали похожую боль под деревом. Я положила руки на подлокотники кресла, посмотрела на Вдову и тихо произнесла:

– Думаю, я унаследовала воспоминания этого человека.

Вдова села.

Это звучало как выдумка, сказка. Но она слушала меня, когда я поведала ей о том, что однажды рассказал мне Картье.

– Если ты права, Бриенна, – заметила она, положив руки на стол, – то твое видение – ключ к реформам в Мэване. Это очень… опасно. Король Ланнон не даст им свершиться, чего бы это ему ни стоило.

При упоминании Ланнона я вздрогнула:

– Почему этот Камень опасен?

Мне представлялось, что он был лишь древним и прекрасным мэванским артефактом, вместилищем магии, которой более не существовало, безнадежно потерянным осколком истории, который необходимо было отыскать.

– Я уверена, господин Картье рассказывал тебе историю земель королевы, – прошептала Вдова, словно опасаясь, что нас могли подслушивать.

– Да, мадам.

– И, надеюсь, он также рассказал тебе о текущей политической ситуации: напряжении, возникшем между Валенией и Мэваной. Наш король Филипп не может больше мириться с жестокостью короля Ланнона, хотя именно его предок посадил на северный трон предков Ланнона.

Я кивнула, гадая, к чему она ведет.

Но Вдова больше ничего не сказала. Просто открыла один из ящиков стола и вытащила листок, переплетенный алой нитью. Я узнала эмблему на обложке – четкое изображение окровавленного пера.

– Вы читаете «Темное Перо»? – воскликнула я, удивленная, что она интересуется сатирой.

– Я читаю все, Бриенна. – Вдова протянула мне листок. Я взяла его с гулко бьющимся сердцем. – Прочти первую страницу.

Я сделала то, что она просила. Этот номер мне еще не приходилось читать. Я поглощала его слово за словом…

КАК СБРОСИТЬ С ТРОНА НЕЗАКОННОГО СЕВЕРНОГО КОРОЛЯ

ШАГ ПЕРВЫЙ. Найдите Королевский Канон.

ШАГ ВТОРОЙ. Найдите Камень Сумерек.

ШАГ ТРЕТИЙ. Если шаг первый невозможен, перейдите к шагу второму.

Если шаг второй невозможен, сделайте…

ШАГ ЧЕТВЕРТЫЙ. Найдите Королевский Канон.

ШАГ ПЯТЫЙ. Найдите Камень Сумерек…

Инструкция шла по кругу, как змея, кусавшая собственный хвост. Я сидела, уставившись на страницу, пока Вдова не кашлянула.

– Разве Канона… или Камня… – начала я, – достаточно, чтобы низложить Ланнона?

– Да.

С помощью закона или магии северный король мог быть низвергнут.

– Но магией владели только Кавана, – прошептала я. – А их Дом уничтожен.

– Не уничтожен, – поправила Вдова. – На многих из них охотились. Бо́льшую их часть убили слуги Ланнона. Но были и те, кто сумел выжить. Некоторые нашли убежище в Валении. И Ланнон знает об этом. Это еще одна причина, чтобы закрыть границы и превратить Валению во врага.

Я подумала о том, что она мне сейчас рассказала, об уроках Картье, о воспоминаниях Т. А., глубоко вздохнула и проговорила:

– Если я найду Камень и отдам его выжившей Кавана…

Вдова улыбнулась: мы мыслили в одном направлении.

Магия вернется. Королева-волшебница сбросит Ланнона с трона.

– Что мне делать? – спросила я.

Вдова сложила руки как в молитве и прижала их к губам. Ее глаза были закрыты, и я решила, что, возможно, она и впрямь взывала к небесам. Наконец она рывком открыла другой ящик стола, сосредоточенно нахмурившись.

Она не носила чепец, потому что теперь в Доме не было никого, кроме нас. Ее волосы струились серебристым потоком, сверкая в свете свечей, темные глаза мерцали, когда она достала лист пергамента и откинула крышку чернильницы.

– У меня есть старый знакомый, – тихо начала она, – который сочтет твои воспоминания потрясающими и найдет им применение. – Она взялась за перо, но помедлила, перед тем как опустить его в чернила. – Он предложит тебе покровительство, Бриенна. Я попрошу его удочерить тебя, стать твоим отцом-покровителем. Но, прежде чем я напишу ему и приглашу в Магналию, хочу, чтобы ты осознала цену возвращения Камня.

Ей больше не нужно было ничего говорить. Я знала, что Ланнон – жестокий и злобный король, что он убивал и увечил тех, кто осмеливался идти против него. Я молчала, и Вдова тихо продолжила:

– То, что у тебя случаются видения, не значит, что ты должна следовать им. Если хочешь дальше пестовать свою страсть, я найду тебе другого, безопасного, покровителя.

Она предлагала мне выбор, указывала путь. Меня не обидело ее предложение. Я не дрогнула.

Я взвесила видения, имя Аллена и собственные желания.

Мне было известно, что иногда покровитель принимает господ страсти в семью, обычно после долгих лет сотрудничества, когда их связь становится крепкой. Предложение Вдовы было невероятным. Она попросит знакомого удочерить меня, совершенно чужую ему девушку. Это казалось странным, но я начала думать, чего хочу.

О чем же я мечтала?

О семье. Я хотела быть нужной, любимой. Более того, часть меня сгорала от желания увидеть Мэвану, край моего отца. Я хотела раскрыть свою страсть, получить плащ и титул, а это могло случиться, только если я обрету покровителя. И в тихом, темном уголке своего сердца мне хотелось видеть низвержение короля Ланнона, узреть, как из его пепла восстанет королева.

Все эти желания могли исполниться одно за другим, если я проявлю храбрость.

Я ответила не колеблясь:

– Напишите ему, мадам.

Я слушала, как скрипело по бумаге ее перо. Она приглашала его приехать и увидеть меня. Письмо оказалось коротким. Когда Вдова присыпала чернила песком, я почувствовала странный покой. Мои прошлые ошибки больше не висели на мне мертвым грузом. Словно ужасная, грустная ночь солнцестояния случилась годы назад.

– Ты понимаешь, что это значит, Бриенна?

– Мадам.

Она отложила перо и посмотрела на меня:

– Твой дедушка не должен об этом знать. Картье – тоже.

Я не понимала, и мои пальцы вцепились в подлокотники.

– Почему? – Слова оцарапали мне горло.

– Если выберешь Альдерика Журдена своим покровителем, – произнесла Вдова, – вы отправитесь в опасное путешествие, на поиски Камня. Ежели Ланнон узнает об этом, ты поплатишься жизнью. И я не могу отпустить тебя из моего Дома, зная, что кто-то может нечаянно навредить тебе. Ты должна покинуть Магналию тайно и тихо. Твои дед, господин и сестры-избранные не должны знать, с кем ты и где.

– Но, мадам, – начала я, только чтобы почувствовать, как все слова умирают у меня в сердце. Она была права: никто не должен знать о моем покровителе, особенно учитывая, что он воспользуется моими воспоминаниями в поисках Камня, способного низложить жестокого короля.

Даже Картье.

Царапина у меня на руке заболела, когда я вспомнила о его словах в саду, в день расставания. «Я не позволю тебе уехать с покровителем, которого не видел».

– Мадам, боюсь, что господин Картье…

– Да, будет чрезвычайно встревожен тем, что ты покинула нас, не сказав ни слова. Когда все свершится, ты расскажешь ему правду, и он поймет.

– Но у него мой плащ.

Вдова начала складывать письмо, готовясь написать адрес.

– Боюсь, ты не получишь его, пока все не закончится.

Я не знала, когда это случится, сколько времени займет: год, десять лет. Сглотнув, я смотрела, как Вдова нагревает воск над свечой.

Я представила, как Картье вернется в Магналию осенью, гадая, почему я не писала ему, отчего его не известили. Я представляла, как он входит в прихожую. Осенние листья кружатся у него за спиной. Видела его голубой плащ и золото волос. Спаси меня, Господь, мне невыносима мысль о том, как он узнает, что я исчезла: без слов, без следа. Словно я пренебрегла страстью, которую он во мне зажег, как будто он был мне безразличен.

– Бриенна!

Вдова, должно быть, почувствовала мое смятение. Я моргнула, отгоняя муку, и встретила ее ласковый взгляд.

– Хочешь, чтобы я уничтожила это письмо? Как я уже сказала, можно избрать другой путь. – Она поднесла край письма к огню, чтобы сжечь его, если я это пожелаю.

Уничтожить письмо и забыть о памяти предков. Эта возможность манила как запретный плод, свисающий с ветки, особенно теперь, когда я поняла, сколь многих придется оставить позади: дедушку, Мириай. Картье. Я могу вообще не получить плаща, если Картье порвет его.

– Не сжигайте письмо, – проговорила я хрипло.

Уронив на пергамент каплю воска, Вдова заметила:

– Я не стала бы настаивать на осторожности, не заставляла бы тебя бежать тайно, но шпионы Ланнона рыщут по Валении. Напряжение между нашими странами растет из-за листков вроде «Темного Пера»… Ланнон чувствует в нас угрозу. Среди нас есть его соглядатаи, мужчины и женщины, готовые назвать ему имена его валенийских противников.

– У Ланнона здесь есть шпионы? – выдохнула я, не веря своим ушам.

– Ты долго жила в уединенной Магналии, милая. У короля Ланнона есть глаза повсюду. Теперь ты должна понимать, почему твой дедушка так долго прятал тебя от Аллена. Он не хотел, чтобы ты становилась частью их Дома. Желал, чтобы ты была настоящей валенийкой.

Я прекрасно поняла, но пилюля не стала слаще.

Мой отец был одним из сторонников Ланнона. Он мог оказаться кем угодно: конюхом, мелким землевладельцем, камердинером. Многие вассалы брали фамилию своего господина, чтобы подчеркнуть свою преданность. Значит, скоро я буду воевать с ним, стану врагом, прежде чем узнаю его. Я наклонилась вперед и вцепилась в край стола. Вдова встретилась со мной взглядом.

– Можно попросить вас об одолжении, мадам?

– Говори, дитя.

Сделав глубокий вдох, я посмотрела на темную от засохшей крови царапину.

– Поклянитесь, что не назовете Альдерику Журдену полное имя моего отца.

– Бриенна… это не игра.

– Насколько мне известно, – с достоинством проговорила я, – мой покровитель узнает, что я происхожу из Дома Аллена, что мой отец верен этому Дому, но это не значит, что нужно открывать его имя.

Вдова медлила. Она пристально посмотрела на меня, пытаясь понять.

– Я никогда не видела отца, – продолжила я, и сердце у меня в груди болезненно сжалось, – а он – меня. Мы не знаем друг друга, и, скорее всего, наши пути никогда не пересекутся. А если это случится, я предпочла бы, чтобы мой покровитель не знал о том, кто перед ним, так же как и я.

Она все еще колебалась.

– Я росла здесь, и вы с дедушкой скрывали от меня эту тайну, – прошептала я. – Пожалуйста, не посвящайте в нее другого, не давайте ему судить обо мне по отцу.

Наконец она смягчилась.

– Понимаю, Бриенна. Клянусь: никому не открою имя твоего отца.

Я откинулась на спинку кресла, дрожа в промокшем платье.

Я думала о старых, выцветших воспоминаниях, о покровителе, который скоро встретится со мной.

О дедушке.

О Мириай.

О своем плаще.

Вдова приложила к воску печать.

Я решила больше не думать о Картье.

Часть 2. Журден

Глава 12. Отец-покровитель

Август 1566 года.

Альдерик Журден прибыл в Магналию жарким грозовым вечером, через две недели после того, как Вдова отправила письмо. Я осталась в комнате, смотрела на струи дождя, текшие по стеклу, даже услышав, как с грохотом открылись тяжелые двери внизу и Вдова поприветствовала его.

Она отослала всех слуг на несколько дней, оставив только верного Томаса. Хотела убедиться, что наша встреча с Журденом останется в тайне.

Ожидая, пока она позовет меня вниз, я подошла к письменному столу. На нем лежало последнее письмо Картье: открытое, придавленное коробочкой от кулона – его почерк вился в свете свечей.

С тех пор как мы с Вдовой договорились насчет Альдерика Журдена, я стала постепенно сокращать свои письма к Картье, готовясь к мигу, когда тихо исчезну. Он это почувствовал – мою отстраненность, скрытность, желание говорить только о Науке, а не о жизни.

Ты беспокоишься из-за покровителя? Поговори со мной, Бриенна. Скажи, что тебя гнетет…

Так он писал мне, и его слова углями жгли сердце. Больно было думать о том, что он не получит должного ответа, ведь последнее письмо я отправила несколько дней назад. В нем я убеждала его, что все в порядке.

Тихо постучали в дверь.

Я пересекла комнату, расправила платье избранной, убрала волосы за уши. За дверью стоял Томас, держа свечу, чтобы разогнать вечерние тени.

– Мадам ждет тебя, Бриенна.

– Спасибо, уже иду. – Я подождала, пока он растворится в сумрачном коридоре, и стала спускаться по лестнице, держась рукой за перила.

Вдова ничего не рассказывала мне об Альдерике Журдене. Я не знала, чем он занимается, сколько ему лет, откуда он. Дрожа от предчувствий, я шла на свет, лившийся из кабинета Вдовы.

Остановившись перед дверью, местом, не раз искушавшим мое любопытство, я прислушалась к его тембру: густому баритону, скользившему по гласным. Он говорил слишком тихо, чтобы я могла понять, о чем речь, но по звуку голоса я решила, что это хорошо образованный мужчина, лет за пятьдесят. Возможно, он тоже господин страсти.

Я шагнула на свет свечей.

Он сидел ко мне спиной, но понял, что я в комнате, по тому, как смягчилось лицо Вдовы, когда ее глаза обратились ко мне.

– Вот и она. Бриенна, это мсье Альдерик Журден.

Он тотчас встал и повернулся ко мне. Я встретилась с ним взглядом, отдавая должное его росту и крепкому телосложению, медным волосам, посеребренным сединой. Он был чисто выбрит и хорош собой, даже несмотря на кривой нос и то, что его челюсть с правой стороны пересекал жуткий шрам, темный в тусклом освещении. Невзирая на дорогу, на его одежде не было ни морщинки. От господина Журдена пахло дождем и незнакомой мне приправой. На нем не было плаща страсти.

– Польщен, – произнес он с легким кивком.

Я сделала реверанс и направилась к поставленному для меня креслу, рядом с его. Вдова, как обычно, сидела за столом.

– Бриенна, – обратился ко мне Журден, опускаясь в кресло с бокалом ликера в руке, – мадам только что поведала мне о твоих видениях. Расскажи о них подробнее.

Я взглянула на Вдову, не уверенная, что стоит делиться чем-то столь личным с совершенно незнакомым человеком. Она улыбнулась и кивнула, подбадривая меня.

Я рассказала ему то же, что и ей. Я ожидала, что он фыркнет, рассмеется, заявит, что я выдумываю, но Журден молча слушал, не отрывая взгляда от моего лица. Когда я замолчала, он с легким звоном опустил бокал на стол.

– Ты сможешь найти это дерево? – спросил он.

– Я… не знаю, мсье, – честно ответила я. – Я не видела никаких ориентиров. Лес был очень густой.

– Ты можешь вернуть воспоминания? Снова в них побывать?

– Не уверена. У меня было всего три видения, и я не могу ими управлять.

– Похоже, у Бриенны пробудились воспоминания ее предка, – вмешалась в наш разговор Вдова, – в ее душе.

– Гм, – Журден положил ногу на ногу, его палец скользнул по шраму на подбородке. – А имя предка – его ты хотя бы знаешь?

Мои глаза снова метнулись к Вдове:

– Его имя начинается на «Т», а фамилия… думаю, Аллена.

Журден замер. Он не смотрел на меня, но я чувствовала, какими холодными стали его глаза: он мог убить взглядом.

– Аллена. – Моя фамилия сорвалась с его языка как камень. – Ты происходишь из этого дома, Бриенна?

– Да. Мой отец – мэванец и их слуга.

– И кто же он?

– Мы не знаем его полного имени, – солгала Вдова. Она сделала это для меня, и я осела в кресле, не справившись с облегчением. Увидев презрение Журдена к дому Аллена, я не смогла совладать со своими эмоциями. – Бриенну вырастили в Валении. Она незнакома с семьей отца.

Журден глубже опустился в кресло и взял еще один бокал. Задумчиво взболтал розовую жидкость.

– Гм, – снова прогудел он: звук, означавший, что мысли его тревожны. Журден снова посмотрел на меня, и я увидела, что в его взгляде мелькнула настороженность, словно я оказалась не так невинна, как в миг, когда вошла в кабинет. Теперь он знал часть моего наследия.

– Думаешь, ты сумеешь найти Камень Сумерек, Бриенна? – спросил он после векового, как мне показалось, молчания.

– Я постараюсь, мсье, – прошептала я, но, вдумавшись в его требование, почувствовала, как неизвестность жерновом давит мне на плечи. Я никогда не видела Мэвану. Почти ничего не знала об Аллена, их землях и чащах. На старом дубе остались инициалы «Т. А.», но я не была уверена, что смогу исследовать весь лес и найти его.

– Я хочу, чтобы все было предельно ясно, – проронил Журден, сделав последний глоток ликера. – Если ты примешь мое предложение о покровительстве, оно будет отличаться от всего, что ты знала. Да, я буду чтить наши узы и относиться к тебе как к собственной дочери. Буду заботиться о тебе и защищать, как должно отцу. Но мое имя несет опасность, оно, словно щит, скрывает множество секретов, которые ты никогда не узнаешь, но должна будешь хранить как собственные. Это вопрос жизни и смерти.

Я взглянула ему в глаза и спросила:

– Кто вы, мсье?

– Для тебя? Просто Альдерик Журден. Это все, что тебе нужно знать.

По тому, как вздрогнула Вдова, я поняла, что ей известно больше. Она знала его настоящее имя и истинное лицо.

Он не открывал мне правды, беспокоясь за мою жизнь? Или потому, что не доверял отпрыску Аллена?

Как я могла принять покровителя, даже не зная, кто он?

– Вы Кавана? – осмелилась я спросить. Если я хотела найти Камень Сумерек, мне надо было знать, текла ли в венах моего покровителя древняя кровь драконов. Что-то встревожило меня, когда я подумала о том, что Камень послужит лишь возвращению его магии. Я не собиралась отбирать корону у Ланнона лишь затем, чтобы увенчать ею другого короля.

Журден улыбнулся. Его лицо смягчилось, в глазах заплясали искры. Казалось, он удивился:

– Нет.

– Хорошо, – кивнула я, – будь это так, не думаю, что приняла бы ваше предложение.

В комнате похолодало, свечи затрепетали от моих дерзких слов. Альдерик Журден не обратил на это внимания.

– Мы хотим одного и того же, Бриенна, – проговорил он, – падения Ланнона и восстания королевы. Этого не случится, если мы не объединим усилий. Ты нужна мне, а я – тебе, но выбор за тобой. Если чувствуешь, что не сможешь мне доверять, нам лучше расстаться.

– Я должна знать, что случится, когда я найду Камень, – потребовала я, чувствуя, как тревога наполняет меня. – Поклянитесь, что не станете использовать его во вред.

Я ожидала долгих объяснений, однако Журден произнес лишь:

– Камень Сумерек будет отдан Изольде Кавана, законной королеве Мэваны, которая ныне скрывается.

Я удивленно моргнула: не ожидала, что он назовет мне ее имя – знак чрезвычайного доверия, оттого большего, что мы были чужими друг другу.

– Я знаю, что наше дело опасно, – мягко продолжил Журден, – королева – тоже. Мы не станем требовать от тебя большего, только найди Камень. А после… тебя вознаградят.

– Думаете, я хочу денег? – вспыхнула я.

Журден уставился на меня, отчего я покраснела еще сильней. Затем он спросил:

– Чего же ты хочешь, Бриенна Аллена?

Я никогда не слышала, чтобы мои имя и фамилию произносили вместе. Они сплелись, как лето и зима, повиснув в воздухе резкой, прекрасной нотой. Я медлила, разрываясь между тем, что хотела, и тем, что должна была сказать.

– Ты хочешь присоединиться к Дому своего отца? – осторожно спросил Журден, словно мы шли по тонкому льду. – Если так, я исполню твое желание. Могу отменить твое удочерение после нашей миссии и не стану держать на тебя зла.

Я не могла подавить искру желания и надежды, вспыхнувшую глубоко внутри. Не могла отрицать, что хотела увидеть родного отца, узнать, кто он, и чтобы он узнал меня. Но все оставалось прежним… Я выросла, веря, что незаконнорожденные дети – тяжкий груз, никому ненужные жизни. Подойди я к отцу – он бы от меня отвернулся.

Эта мысль вонзилась в сердце как нож, и я содрогнулась.

– Нет, мсье, – качнула я головой, совладав с голосом, – я не желаю знать Аллена, но хочу попросить о другом.

Журден ждал, подняв бровь.

– Какими бы ни были ваши планы, – начала я, – я хочу в них участвовать. Когда мы найдем Камень Сумерек, он останется у меня. Я отдам его королеве.

Журден затаил дыхание, пристально глядя на меня.

– Твое содействие нам очень поможет. Что до Камня… нужно подождать и найти правильный путь. Мы выберем того, кто сможет его защитить: тебя или кого-то другого – неважно. Обещаю тебе: ты будешь среди тех, кто поднесет Камень Сумерек королеве.

Он осторожен со словами, решила я, обдумывая его ответ. Больше всего меня терзало то, что я останусь не у дел и Камень не попадет к королеве. Он поклялся, что этому не бывать. Наконец я кивнула.

– Отлично.

– Что ж, – обратился Журден к Вдове, словно я никогда в нем не сомневалась, – удочерение может подождать. Я не могу рисковать, передавая наши имена королевским писцам.

Вдова кивнула, хотя я видела, что это ей не по нраву.

– Я понимаю, Альдерик. Ты дал мне слово.

– И я его сдержу, – ответил он и обратился ко мне: – Бриенна, принимаешь ли ты меня как своего покровителя?

Я должна была стать дочерью этого человека, взять его имя, не зная, какое оно и откуда взялось. Это было правильно или нет? Это казалось и опасным, и вдохновляющим одновременно. Я улыбнулась: мне было не привыкать к противоречивым желаниям:

– Да, мсье Журден.

Он кивнул, то ли нахмурившись, то ли улыбнувшись, словно ему, как и мне, было не по себе.

– Очень хорошо.

– Последнее, о чем ты должен знать, Альдерик, – произнесла Вдова, – это то, что Бриенна еще не получила плаща.

Журден поднял бровь, только теперь осознав, что на шее у меня не застегнут плащ страсти.

– Почему?

– Я еще не доказала своей страсти, – призналась я. – Мой господин собирался вручить мне плащ, когда я обрету покровителя.

– Ясно. – Журден забарабанил пальцами по подлокотнику. – Посмотрим, что можно сделать. Как понимаю, ты приняла все предосторожности, чтобы организовать нашу встречу, Рене?

Вдова склонила голову.

– Да, никто не узнает, что Бриенна отправится с вами: ни ее дед, ни ее господин.

– Что ж, мы можем найти тебе другой плащ, – предложил Журден.

– Нет, мсье, не думаю, что это разумно, – осмелилась заметить я. – Видите ли… вам придется выбрать созвездие, чтобы вышить его на плаще, а оно должно быть зарегистрировано на мое имя в астрономических архивах Делароша и…

Он поднял руку, призывая меня к молчанию, и скривил край рта в лукавой улыбке.

– Понимаю. Прости, Бриенна, я не слишком сведущ в делах страсти. Завтра мы что-нибудь придумаем.

Я замолчала. К горлу подступил ком. Так случалось всякий раз, когда я думала о плаще, Картье и о том, что оставляла позади. Две недели до этой встречи я каждую ночь лежала без сна в комнате, казавшейся тихой, как могила, без сопения Мириай. Я гадала, не променяла ли семь лет жизни на химеру. Возможно, Картье отречется от меня к тому времени, когда я смогу с ним объясниться.

– Ты собралась в дорогу, Бриенна? – поинтересовался мой покровитель. – Мы отправляемся на рассвете.

Я скрыла удивление, хотя меня словно обдало дыханием пламени.

– Нет, мсье, но много времени это не займет. У меня лишь пара вещей.

– Тогда отдохни. Впереди два дня пути.

Я кивнула и вернулась в свою комнату, почти не чувствуя пола под ногами. Опустившись на колени, я открыла кедровый сундук и начала собирать вещи, потом посмотрела на полки с книгами, подаренными мне Картье.

Я поднялась, провела пальцами по их корешкам. Решила забрать с собой столько, сколько поместится в сундук, остальные же отнести в библиотеку, а позже за ними вернуться.

Возвращусь за ним.

Глава 13. Амадина

– Тебе нужно новое имя.

Я ехала в его карете уже час. Медленно занимался день, когда Альдерик Журден наконец заговорил со мной. Я сидела напротив него, спина ныла от тряски на ухабах.

– Хорошо, – кивнула я.

– Бриенна звучит очень по-мэвански, а твое имя должно быть истинно валенийским. – Журден помедлил и спросил: – У тебя есть предпочтения?

Я покачала головой. Прошлой ночью я спала лишь пару часов, голова болела, а сердце словно застыло в груди. Я могла думать лишь о Вдове, вышедшей во двор, чтобы пожелать мне доброго пути, о ее пальцах, коснувшихся моей щеки.

Не беспокойся о Картье. Он все поймет, когда придет время. Я постараюсь его успокоить…

– Бриенна!

Я очнулась от грез:

– Выбирайте, мсье.

Он потер челюсть, неосознанно поглаживая шрам, и поглядел на меня.

– Как насчет Амадины?

Мне понравилось. Но я не знала, как заставить себя откликаться не только на Журден, но и на Амадину. Казалось, я пыталась втиснуться в слишком узкое платье, растянуть ткань, пока она не сядет как следует: предстояло лишиться прежнего «Я», распустив пару швов.

– Ты довольна? – настаивал он.

– Да, мсье.

– Еще одно. Не зови меня мсье. Я твой отец.

– Да… отец. – Слово сорвалось у меня с языка как мраморный шарик, непривычное и тревожное.

Еще полчаса мы ехали молча. Я смотрела в окно. Зеленые холмы сменялись полями пшеницы: мы ехали на запад. Это была тихая, сельская часть Валении. По пути нам встретилось лишь несколько простых каменных домов – жилищ одиноких фермеров и мельников.

– Зачем вам это? – спросила я, прежде чем задумалась над уместностью вопроса. Я посмотрела на Журдена. Он с тихим любопытством наблюдал за мной. – Для чего вам бунтовать против короля, который убьет вас, если узнает о ваших планах?

– А тебе зачем?

– Я первая спросила, отец.

Он отвел взгляд, подбирая слова. Затем снова посмотрел на меня. Его глаза потемнели.

– Я повидал достаточно зверств Ланнона на своем веку. Теперь хочу видеть его гибель.

Он ненавидел короля. Но почему? Вот что я хотела узнать. Чему Альдерик Журден был свидетелем, что именно вызвало столь сильный гнев?

Может, мы и стали отцом и дочерью, но он не спешил раскрывать свои тайны.

– Многие скажут, что это не касается дел Валении, – заметила я, пытаясь вытянуть из него побольше.

– Неужели? – усомнился Журден. – Разве не наш славный король Рено Первый посадил предков Ланнона на трон в 1430 году?

Я размышляла над его словами, не уверенная, стоит ли спорить о прошлом влиянии Валении, и решила сменить тему:

– Так мы… сможем лишить Ланнона власти с помощью Камня Сумерек?

– Да.

– А как же Королевский Канон?

Журден фыркнул:

– У тебя был хороший учитель.

– Неужели Камня достаточно? Разве не нужен еще и закон?

Он откинулся назад, положив руки на колени.

– Конечно, он тоже нужен. Когда магия вернется и Ланнон падет, мы восстановим Канон.

– И где, как вы думаете, находится оригинал?

Он не ответил, просто покачал головой, словно постоянные размышления об этом уже утомили его.

– Теперь твой черед отвечать. Зачем тебе это, госпожа Науки?

Я посмотрела на свои пальцы, сплетенные на коленях.

– Однажды я увидела портрет Лиадан Кавана, первой королевы. – Я снова встретилась взглядом со своим покровителем. – С тех пор мне хотелось, чтобы королева восстала и забрала то, что ее по праву.

Журден улыбнулся:

– По отцу ты мэванка. Это твоя северная кровь хочет склониться перед королевой.

Я задумалась над его словами. Мы молчали еще полчаса, пока у меня с губ не сорвался новый вопрос:

– Чем вы занимаетесь?

Журден уселся удобнее и наградил меня тенью улыбки.

– Я адвокат, – начал он. – У меня дом в Бомоне, маленьком приречном городке, где делают лучшее вино в Валении. Я вдовец, но живу с сыном.

– У вас есть сын?

– Да, Люк.

Значит, у меня есть еще и брат? Я поднесла руку к шее, нащупав цепочку от кулона, подаренного Картье, словно это был якорь или талисман, придающий отваги.

– Не волнуйся, – прервал мои мысли Журден, – он тебе понравится. Он… совсем на меня не похож.

Если бы я чувствовала себя более уверенно, то поддразнила бы Журдена из-за этого странного комментария. Но мой покровитель все еще оставался чужаком, и я могла только гадать, сколько времени мне потребуется, чтобы свыкнуться с новой жизнью. Я подумала, как все это далеко от обычного покровительства, и решила, что мне нельзя расслабляться.

– А теперь, – проронил Журден, вновь обрывая мои грезы, – нужно продумать твою историю. Никто не знает, что ты прибыла из Магналии.

– Что вы предлагаете?

Мой покровитель фыркнул и посмотрел в окно.

– Ты пестовала страсть к Науке под руководством госпожи Софии Бельроуз из Дома Огюстен, – начал он.

– Дома Огюстен?

– Ты о нем слышала?

Я отрицательно покачала головой.

– Хорошо. Он расположен в глуши и неизвестен тем, кто дерзнет проявить любопытство. – Журден нахмурился, словно все еще сплетал мою историю, и добавил: – Дом Огюстен – чисто женское заведение, у него десятилетняя программа изучения всех пяти страстей. Тебя приняли в Дом в возрасте семи лет, выбрали из сирот приюта Падрэг за острый ум.

– Где находится Дом Огюстен?

– На юго-западе, в восьмидесяти милях от Теофиля, в провинции Назер.

Вновь повисло молчание – каждый погрузился в свои мысли. Я потеряла счет времени. Сколько уже мы в дороге? Как долго еще ехать?

Журден откашлялся.

– Теперь твоя очередь придумывать историю, – предложил он.

Я настороженно встретила его взгляд.

– Нужно правдоподобное объяснение, почему у тебя нет плаща. Ведь ты – моя приемная дочь, принятая в семью Журден как госпожа Науки.

Я выдохнула, опустила плечи и сгорбилась. Он был прав. Нужно было что-то придумать. Это требовало фантазии и уверенности: господа страсти никогда не теряют плащи, не появляются без них на публике и берегут их, как мифический дракон – свое золото.

– Не забывай, – вздохнул Журден, видя, как у меня на лбу проступает морщинка, – что можно легко запутаться в собственной лжи. Если будешь держаться правды настолько близко, насколько это возможно, она послужит тебе маяком и избавит от неприятностей.

Прежде чем я открыла рот, кучер затормозил так резко, что мы едва не слетели со скамеек.

Распахнув глаза, я взглянула на Журдена. Он выглянул в окно. Что бы ему ни довелось там увидеть, он сопроводил это ругательством, которого я от него еще не слышала. Наша карета встала.

– Оставайся на месте, Амадина, – приказал Журден, поглаживая перед камзола. Он потянулся к двери, но она распахнулась раньше. На нас уставилось узкое, землистого цвета лицо.

– Вон! Оба! – рявкнул мужчина.

Я позволила Журдену взять меня за руку и вывести из кареты. Мое сердце отчаянно билось. Я стояла на грязной дороге, Журден заслонил меня собой. Выглянув из-за его плеча, я увидела нашего кучера, Жан-Давида. К его горлу приставил нож грязный разбойник с волосами цвета гнилого мяса.

Всего их было трое. Первый держал Жан-Давида, второй кружил вокруг нас, третий рылся в моем кедровом сундуке.

– Святые мощи, здесь только чертовы книги, – вырвалось у бритоголового разбойника со шрамом через лицо. Я содрогнулась. Он швырял их на дорогу одну за другой, страницы негодующе шелестели, опускаясь в грязь.

– Ищи лучше, – бросил их главарь, человек с землистым лицом, еще раз обходя нас с Журденом. Я пыталась стать маленькой и незаметной, но вор схватил меня, дернув за локоть.

– Не трогай ее, – предупредил Журден. Его голос был холодным и ровным, как мрамор. Думаю, это напугало меня больше, чем ограбление.

– Она слишком юна для тебя. – Главарь грязно усмехнулся и оттащил меня от покровителя. Я попыталась вырваться из его пальцев. Чтобы меня утихомирить, он приставил нож к животу Журдена. – Не дергайтесь, мадемуазель, – иначе я выпущу кишки вашему мужу.

– Это моя дочь. – Журден казался совершенно спокойным, но я увидела в его глазах искру ярости – блеск клинка на точильном камне. Этим взглядом он хотел мне что-то сказать, но я не понимала, что именно.

– Приятно познакомиться, – ухмыльнулся вор, бесстыдно раздевая меня глазами. Наконец он заметил мое ожерелье. – О, что это у нас тут?

Разбойник приставил острие кинжала мне к горлу и уколол достаточно сильно, чтобы выступила кровь. Я задрожала, не в силах сдержать страх, пока его лезвие скользило по моей шее, размазывая кровь и опускаясь к кулону Картье.

– М-м-м. – Он сорвал его. Я ахнула, когда цепочка врезалась мне в шею, и кулон оказался у мерзавца. Именно этого и ждал Журден.

Мой покровитель метнулся вперед словно тень, в его руке блеснуло лезвие. Я не знала, откуда взялся кинжал, и застыла на месте, когда Журден ударил бандита в спину, прямо в почку, а затем перерезал ему горло. Кровь оросила его лицо, и вор упал у моих ног. Я отшатнулась, а Журден бросился ко второму, тому, что испортил все мои книги. Я не хотела смотреть, но не могла отвести глаза и поэтому видела, как легко мой покровитель убивает его, стараясь не запачкать мои книги алым. Жан-Давид боролся с третьим, по дороге разлились крики и кровь.

Все кончилось быстро. Кажется, я не дышала, пока Журден не убрал кинжал во внутренний карман камзола и не шагнул ко мне, запачканный кровью. Он наклонился и вырвал мой кулон из похожей на лапу руки бандита, холодной как смерть. Большим пальцем Журден стер с него капли крови.

– Я куплю тебе новую цепочку, когда приедем домой, – пообещал он, протягивая мне кулон.

Я молча взяла украшение, но заметила, как удивленно поднялись его брови. Журден увидел цветок караганы: он знал, что это мэванский символ.

Я не хотела, чтобы он спрашивал, где я взяла кулон. В то же время мне не хотелось, чтобы он думал, что это – подарок кого-то из Дома Аллена.

– Мне подарил его мой господин, – хрипло проговорила я, – из-за моего происхождения.

Журден кивнул, а затем пинком спихнул тело с дороги.

– Амадина, быстро подбери свои вещи. Жан-Давид, помоги с трупами.

Я двигалась как девяностолетняя старуха, слабая и больная, но всякий раз, поднимая книгу с земли, чувствовала, что потрясение в душе сменяется гневом, кипящей, опасной яростью, пеплом оседающей на моем языке. Я стирала грязь со страниц и складывала книги в сундук, пока Журден и Жан-Давид сбрасывали тела с дороги, с глаз долой.

К тому времени, когда я закончила, мужчины сменили рубашки и камзолы, смыли кровь с рук и лиц. Я захлопнула свой кедровый сундук и посмотрела на Журдена. Он ждал меня у открытой двери кареты.

Я подошла к нему, изучая его чисто выбритое лицо, ухоженные волосы, заплетенные в аристократическую косу. Он выглядел таким надежным и утонченным, в то же время не колеблясь прикончив воров. И двигался так, словно убивал не раз. Кинжал у него в руке казался ее продолжением.

– Кто вы? – прошептала я.

– Альдерик Журден, – ответил он, протягивая мне платок, чтобы я могла стереть кровь с шеи.

Конечно. Вне себя от раздражения, я взяла сложенную ткань и села в карету, большим пальцем поглаживая кулон. Когда Журден забрался следом и закрыл дверь, я могла думать лишь об одном.

Чьей же дочерью я стала?

* * *

Остаток дня прошел без приключений. Мы ехали быстро и добрались до маленького городка на берегу реки Кристель, когда солнце опустилось за кроны деревьев. Жан-Давид направился с каретой и лошадьми в городские конюшни, а я последовала за Журденом на выбранный им постоялый двор. Нас встретил запах жареной дичи и разбавленного вина, успевший пропитать мои волосы и платье, пока мы нашли стол в углу. В зале сидело еще несколько компаний: в основном путешественники с обветренными, загорелыми лицами, люди, не удостоившие нас вторым взглядом.

– Надо будет купить тебе новые платья, – решил Журден, когда служанка принесла нам бутылку вина и два деревянных кубка.

Я смотрела, как он разливает вино, и алая струйка напомнила мне о крови.

– Вы уже убивали.

Журден застыл, словно этими словами я набросила на него сеть. Поставил бутылку, придвинул ко мне кубок и не стал отвечать. Я смотрела, как он пил, отсветы огня бросали на его лицо длинные тени.

– Те воры, несомненно, были злодеями, но в Валении существует закон, – прошептала я. – За такие преступления предстают перед судом. Думаю, вы должны это знать, ведь вы адвокат.

Он наградил меня предостерегающим взглядом. Я поджала губы: служанка принесла нам зерновой хлеб, круг сыра и две плашки с тушеным мясом.

Только когда она вернулась в кухню, Журден вновь обратил на меня внимание. С пугающей аккуратностью поставил свой кубок на стол и проговорил:

– Они хотели убить нас, зарезать Жан-Давида, меня, а с тобой сперва позабавиться. Если бы я их только ранил, они бы не отстали. Объясни еще раз, почему тебя расстраивает то, что мы выжили?

– Я лишь говорю, что вы поступили по-мэвански, – качнула головой я. – Око за око. Зуб за зуб. Сначала – смерть, потом – суд.

Я подняла кубок и отхлебнула вина.

– Сравниваешь меня с ним? – Это «с ним», скорее всего, относилось к королю Ланнону. Я услышала ненависть в голосе Журдена и возмущение, что посмела мысленно связать их.

– Нет, – возразила я, – просто думаю…

– О чем?

Я забарабанила пальцами по столешнице, оттягивая миг ответа.

– Возможно, вы только кажетесь валенийцем.

Он наклонился вперед и резко процедил:

– Для таких разговоров будут и место, и время. Но не на этом постоялом дворе.

Я ощетинилась и уже хотела ему ответить. Я не привыкла к родительским поучениям и продолжила бы разговор, не сядь Жан-Давид к нам за стол.

Кажется, с самого утра я не слышала от кучера ни единого слова, но, похоже, он и Журден могли общаться с помощью жестов и взглядов. Они принялись за еду, поддерживая безмолвную беседу, словно меня не было рядом с ними.

Это меня злило, пока я не поняла, что могу пока полностью сосредоточиться на собственных мыслях.

Журден выглядел и говорил как валениец.

Я – тоже.

Был ли он жителем двух стран или чистокровным мэванцем, который некогда служил Ланнону и бежал, устав от зверств узурпатора? Я все выясню – это лишь вопрос времени, думала я, доедая тушеное мясо.

Покончив с едой, Жан-Давид резко поднялся. Я смотрела, как он легкой походкой вышел из зала, его черные волосы блестели от масла так, что казались влажными в свете заката. Я поняла, что Журден молча его отпустил.

– Амадина.

Я обернулась, чтобы посмотреть в его спокойные глаза.

– Да?

– Мне жаль, что тебе довелось сегодня это увидеть. Я… понимаю, что ты вела очень уединенную жизнь.

Отчасти это было правдой. Прежде я никогда не видела смерти и столько крови. Однако… книги подготовили меня к жизни куда лучше, чем я ожидала.

– Все хорошо. Спасибо вам за защиту.

– Обо мне ты должна знать одно, – прошептал покровитель, отодвигая пустой кубок. – Если кто-то угрожает моей семье, я убью его без колебаний.

– Но я вам даже не родня, – прошептала в ответ я, удивленная его серьезностью. Я ведь была приемной дочерью всего день.

– Ты – часть моей семьи. И когда воры покусились на твои вещи, швыряли твои книги в грязь, угрожали тебе… я принял меры.

Я не знала, что сказать, и просто смотрела на него. Искры непокорности и раздражения в моей душе гасли. И чем дольше я всматривалась в него, моего отца-покровителя, тем лучше понимала: что-то в прошлом сделало его таким.

– Еще раз прости, что тебе пришлось это увидеть, – повторил он. – Я не хочу, чтобы ты меня боялась.

Я протянула к нему руку. Если мы хотели сделать то, что задумали, нужно было доверять друг другу. Медленно он сплел свои пальцы с моими. Его ладонь была теплой и грубой, моя – холодной и мягкой.

– Я не боюсь вас, – прошептала я, – отец.

Он сжал мои пальцы:

– Амадина.

Глава 14. Брат по страсти

Бомон, провинция Анжелик.

Мы достигли речного города Бомон вечером второго дня пути, на закате. Так далеко на западе я еще не бывала. Меня заворожили огромные виноградники, украшавшие этот край.

Бомон оказался большим городом, построенным на берегу медленной реки Каваре. Я смотрела во все глаза, пока мы проезжали мимо рыночной площади и атриумов маленького собора. Все здания казались мне одинаковыми: высокие или трехэтажные, возведенные из мрамора или кирпича, смыкающиеся над узкими мощеными дорожками.

Лошади остановились перед кирпичным особняком. Мощеную галькой дорожку к двери покрывал мох, по бокам стояли два ликвидамбара, их ветви царапали стекла.

– Приехали, – объявил Журден, когда Жан-Давид распахнул дверь кареты.

Опершись на руку кучера, я вышла наружу. Журден взял меня под локоть, и я сама удивилась, насколько благодарна ему за поддержку. Мы вместе направились по дорожке к ступенькам, ведущим к красной входной двери.

– Они жаждут с тобой познакомиться, – прошептал он.

– Кто? – удивилась я, но у моего покровителя не осталось времени на ответ.

Мы шагнули за порог. Нас встретили два внимательных лица, две пары глаз рассматривали меня с вежливым интересом.

– Это управляющая, Агнес Коте. А это наш повар, Пьер Фор, – представил их Журден.

Агнес, в простом черном платье и крахмальном фартуке, приветствовала меня быстрым заученным реверансом. Пьер, с лицом, испачканным мукой, улыбнулся и поклонился.

– Это моя дочь, Амадина Журден, обретенная через страсть, – продолжил Журден.

Агнес, которая источала тепло матери-наседки, шагнула вперед и взяла мои руки в свои, теплые. Она пахла цитрусом и толченой сосновой хвоей, что выдавало ее одержимость чистотой и порядком. Судя по панелям из красного дерева и белому плиточному полу, дом просто блестел. Я не могла избавиться от ощущения, что у меня началась новая жизнь – чистый лист, полный возможностей. Я ответила на ее улыбку.

– Если вам что-то понадобится, просто позовите меня.

– Вы очень добры, – ответила я.

– А где мой сын? – поинтересовался Журден.

– С оркестром, мсье, – быстро ответила Агнес, отпустив мою руку. – Он заранее приносит свои извинения.

– Снова задержится допоздна?

– Да.

Журден, казалось, был недоволен, но, увидев мой внимательный взгляд, смягчился.

– Пьер, что у нас сегодня на ужин?

– Форель, так что надеюсь, вы любите рыбу, госпожа Амадина, – ответил повар. Его тенор был хрипловат, словно он много часов пел на кухне.

– Да, люблю.

– Превосходно, – обрадовался Пьер и устремился назад, в глубину коридора.

– Ужин в шесть, – проинструктировал меня Журден. – Агнес, почему бы тебе не показать Амадине дом и ее комнату?

Когда появился Жан-Давид с моим сундуком, Агнес повела меня по первому этажу, показав столовую, маленькую гостиную, строгий кабинет Журдена и библиотеку, полную инструментов и книг. Я знала, что мой названый отец – адвокат, но его дом отличали лоск и величие, выдавая в хозяине разносторонность, превосходное образование и любовь к искусству. Место показалось мне уютным, и я испытала облегчение, не ожидая, что буду чувствовать себя здесь как дома.

– Сын Журдена – музыкант? – спросила я, оглядев разбросанные нотные листы на накрытом спинете, стопки книг на полу, которые я грозила уронить своими юбками, и очень старую лютню, притаившуюся в кресле, словно ждущая хозяина зверушка.

– Так и есть, госпожа, – ответила Агнес голосом, полным гордости. – Он – господин Музыки.

Странно: почему Журден не сказал мне об этом?

– Он играет в оркестре? – Я рассматривала каракули на листе, сломанные перья и полуприкрытые чернильницы.

– Да. Он очень талантлив, – сияя, продолжила Агнес. – Теперь позвольте показать вам второй этаж. Там расположены жилые комнаты: ваша, мсье Журдена и господина Люка.

Я вышла за ней из библиотеки и поднялась по ужасно скрипучим ступенькам на второй этаж. Там были бельевая, комнаты Журдена и Люка – их она не открыла, но указала на запертые двери, чтобы я знала, где они, и наконец привела меня к двери в задней части дома.

– А это ваша комната, госпожа. – Агнес распахнула дверь.

Она была прекрасна: с окнами, выходящими на реку, толстыми коврами на деревянных полах и кроватью под балдахином, на которой легко могли уместиться двое. Комната казалась простой и идеальной для меня, решила я, остановившись у маленького стола возле окна.

– Мсье сказал, что вы – госпожа Науки, – продолжила Агнес у меня за спиной. – Я могу принести вам любую книгу из библиотеки или бумагу и чернила, если захотите написать письмо.

Мне некому писать, мрачно подумала я, но заставила себя улыбнуться:

– Спасибо, Агнес.

– Пойду, принесу вам воды, чтобы вы смогли освежиться перед ужином. – Она присела в реверансе и исчезла за дверью.

Жан-Давид уже поставил мой дубовый сундук у изножья кровати. Я понимала, что должна разобрать вещи, но чувствовала себя очень усталой и вместо этого легла на кровать, глядя на воздушный балдахин. Знали ли о моем деле Агнес и Пьер? Доверял ли им Журден настолько, чтобы рассказать о моих воспоминаниях? А что насчет его сына, Люка? Знал ли он?

Я гадала, как долго здесь проживу, прежде чем мы отправимся за Камнем: месяц, полгода?

Время – моя старая Немезида – смеялось надо мной, и я закрыла глаза. Часы, словно издеваясь, тянулись невыносимо медленно. День казался месяцем, месяц – годом.

Мне хотелось спешить, поскорей достичь конца пути.

Я уснула: желания падали на дно моего сердца, как камни – в колодец.

Проснулась я перед рассветом, в самый холодный час ночи, резко сев в постели и не понимая, где нахожусь. Свеча на столе почти догорела. Я огляделась в тусклом свете и все вспомнила: я в своей новой комнате, в доме Журдена. Должно быть, я проспала ужин.

Меня укрыли одеялом – скорее всего, Агнес.

Я выскользнула из постели и взяла свечу, желудок сводило от голода. Босиком я спустилась по лестнице, отмечая, какие ступени скрипят, чтобы избегать их в дальнейшем. Я шла на кухню, когда меня поманили бархатный сумрак библиотеки, аромат пергамента и книг.

Я вошла, глядя под ноги. Странные, громоздившиеся на полу тома разожгли мое любопытство. С тех пор как я выбрала Науку, меня интересовали чужие книги. Я опустилась на колени, чтобы увидеть названия на корешках, поставила свечу и стала читать. Астрономия. Ботаника. Музыка. История Дома Рено…

Эти я уже прочла, подумала я. Потянулась к следующей стопке и услышала странный голос во тьме.

– О, здравствуй…

Я резко развернулась, уронив стопку книг и едва не устроив пожар. Поймала свечу у самого пола и с колотящимся сердцем встала на ноги.

В тусклом свете свечи я увидела юношу, развалившегося в кресле с лютней на коленях. Поначалу я его даже не заметила.

– Прости, я не хотел тебя напугать, – извинился он хриплым от сна голосом.

– Ты, наверное, Люк.

– Да. – Он сонно улыбнулся и потер нос. – А ты, наверное, моя сестра.

– Ты здесь спал? – прошептала я. – Мне очень жаль. Я не должна была спускаться так рано.

– Ничего страшного, – уверил меня Люк, отложив лютню и потягиваясь. – Я иногда сплю здесь, когда поздно возвращаюсь домой: ступени скрипят.

– Я знаю.

Люк зевнул и откинулся на спинку кресла, чтобы рассмотреть меня в неверном свете.

– Ты хорошенькая.

Я замерла, не зная, что на это ответить. Он удивил меня еще сильней, поднявшись на ноги и заключив в крепкие объятия, словно знал меня всю жизнь и мы просто давно не виделись.

Я неловко обняла его в ответ.

Он был высоким и худым, пах дымом и острой приправой, которой, очевидно, испачкал рубашку во время обеда. Люк отстранился, но продолжал держать меня за руки.

– Амадина. Амадина Журден.

– Да?

Он улыбнулся:

– Я рад, что ты здесь.

По его тону я поняла, что он знал о моих воспоминаниях и цели моего прибытия.

– Как и я, – ответила я со слабой улыбкой.

Он не был красавцем. Лицо казалось простым, подбородок выдавался вперед, нос был слишком длинным. Густые темно-каштановые волосы топорщились под невозможными углами. Но в его серых глазах светилась мягкость, и я заметила, что чем больше он улыбался, тем привлекательней выглядел.

– Наконец у меня есть сестра по страсти. Отец сказал, ты – госпожа Науки.

– Д-да. – Почти госпожа, но, думаю, он и так это знал, потому что о большем не спрашивал. – А ты – господин Музыки?

– Что меня выдало? – поддразнил меня Люк. – Куча инструментов?

Я улыбнулась, вспомнив Мириай. Они с Люком легко нашли бы общий язык.

– Это все твои книги? – Я указала на стопки.

– Три четверти из них. Остальные принадлежат отцу. Как, кстати говоря, прошло ваше путешествие? Я слышал, у вас были… проблемы.

Последнее, чего мне хотелось, – это прослыть в этом доме трусихой или истеричкой. Я откинула волосы с лица и заявила:

– Да. Твой отец решил их весьма… как это сказать?

– Неожиданно? – предположил Люк.

Я не хотела подтверждать или опровергать его слова и просто промолчала.

– Мне жаль, что твое первое впечатление о нем таково, – произнес Люк со вздохом. – У него никогда не было дочери. Сыновей растить не так тревожно.

– Тревожно? – с возмущением в голосе спросила я. Святые угодники, неужели мы будем спорить с Люком Журденом через десять минут после знакомства?

– Разве ты не знаешь, что дочерей ценят куда больше, чем сыновей? – добавил он, приподняв брови, но все же ласково. – Что отцы довольны парочкой сыновей, но мечтают о дочерях? Что любой отец убьет того, кто посмеет угрожать его девочке?

Я выдержала его взгляд, и хотя меня мучили вопросы, я не чувствовала себя достаточно уверенной или смелой, чтобы озвучить их. Я обдумала его слова и решила, что это не по-валенийски. В южных королевствах дочерей любили, но именно сыновья наследовали все: титулы, деньги, земли. Слова Люка выдавали мэванскую манеру мышления, желание растить дочерей, любить и почитать их. Все из-за влияния Лиадан Кавана.

– Конечно, – продолжал он болтать, – это пока отцы не научат дочерей защищаться. Тогда они уже не тревожатся.

Еще одна мэванская особенность – женщина с мечом.

– Гм-м-м, – наконец пробормотала я, позаимствовав звук у Журдена.

Люк заметил и улыбнулся еще шире.

– Как вижу, ты уже походишь на нас.

– Я же теперь твоя сестра.

– И я снова хочу сказать, что очень рад. Чувствуй себя как дома, Амадина. Бери любую книгу, какую захочешь. Увидимся через час, за завтраком. – Он подмигнул мне, перед тем как уйти.

Я слушала, как скрипела лестница, пока он поднимался по ней, перепрыгивая сразу через две ступени.

Наконец, выбрав книгу, я села в кресло, спрятавшееся за спинетом, и стала смотреть, как первые лучи зари проникают в комнату. Я попыталась читать, но дом начал просыпаться: я слышала шаги Агнес, пока она открывала ставни, подметала и расставляла тарелки на подносе. Слышала свист Пьера и лязг кастрюль, вдыхала запах яичницы и жареной баранины, разносившийся по дому. Слышала, как Жан-Давид шел по коридору в скрипящих кожаных сапогах, находя путь на кухню, как собака – кость. Затем я услышала шаги Журдена на лестнице. Он откашлялся, проходя мимо библиотеки, и вошел в столовую.

– Амадина уже проснулась? – спросил он Агнес.

– Я еще не проверяла. Мне сходить? Бедняжка казалась такой усталой вчера вечером. – Управляющая, вероятно, наливала ему кофе. Я представила напиток: крепкий, черный – и в животе у меня заурчало так громко, что я удивилась, как не услышал весь дом.

– Нет. Пусть спит. Спасибо, Агнес.

Затем я услышала, как Люк спустился по скрипучей лестнице, бодрый и быстроногий. Слышала, как он вошел в столовую, поздоровался с отцом и спросил:

– Ну и где моя новая сестра?

– Скоро будет. Сядь, Люк.

Ножки стула царапнули пол. Я слышала звон тарелок и смотрела, как догорает моя свеча. Наконец она погасла, оставив в воздухе легкий дымок. Я встала, осознав, что волосы спутались, а платье безнадежно смялось во время сна и пути. Старательно заплетя свои кудри и надеясь, что не выгляжу как привидение, я вошла в комнату.

При виде меня Люк поднялся – один из благородных валенийских обычаев, – но так внезапно, что приборы на столе затряслись.

– А, вот и ты, – поздоровался Журден, придержав рукой задрожавшую тарелку, чтобы ее содержимое не расплескалось. – Амадина, это мой сын, Люк.

– Приятно познакомиться, Амадина, – кивнул Люк с довольной улыбкой и легким поклоном. – Надеюсь, ты хорошо спала в первую ночь дома?

– Да, спасибо, что спросил, – улыбнулась я, садясь напротив него.

Подошла Агнес, чтобы налить мне кофе. Я едва не застонала от удовольствия, поблагодарив ее, когда она поставила кувшинчик со сливками и блюдце с кусочками сахара около моей тарелки.

– Итак, Амадина, – произнес Люк, намазывая хлебец вареньем, – расскажи о себе. Где ты выросла? Как долго пробыла в Магналии?

Люк вымыл голову и уложил волосы, открыв лоб. Меня удивило, насколько иначе он выглядит в свете дня. Полагаю, тени умеют менять лица незнакомцев в нашей памяти.

Медля, я взглянула на Журдена.

Мой отец-покровитель уже смотрел на меня.

– Все в порядке, – прошептал он, – можешь доверять любому в этом доме.

Итак, все здесь были или скоро будут связаны с поисками Камня.

Я отпила кофе, чтобы смахнуть паутинку усталости, и принялась рассказывать то, чем могла поделиться. Бо́льшую часть Журден уже знал, но внимательно слушал, как я копалась в прошлом. Время в приюте, беседа дедушки и Вдовы, семь лет в Магналии – все страсти узнаны, но лишь одна почти раскрыта…

– И кто был твоим господином? – спросил Люк. – Возможно, я его знаю.

Скорее всего, нет, подумала я, вспомнив, каким тихим и сдержанным был Картье, как он семь лет верно служил Магналии, пестуя Науку во мне и Цири. – Его зовут Картье Эварист.

– Гм, никогда о нем не слышал, – пробормотал мой брат по страсти, подхватывая с тарелки последний кусочек яичницы. – Но он, наверное, талантлив, раз преподает в Доме столь почтенном, как Магналия.

– Он очень одарен, – согласилась я, снова отпивая кофе. Одновременно и историк, и учитель.

– Он знает, что ты здесь? – Люк облизал пальцы. Абсолютно не валенийские манеры, но я сделала вид, что не заметила.

– Нет, никто не знает, где я и с кем. – Я снова почувствовала на себе взгляд Журдена, словно он начал понимать, насколько тяжелым стало для меня это задание.

– Мы не можем сказать точно, когда найдем Камень, – проговорил он. – Отчасти это зависит от тебя, Амадина. Я не давлю, но нам действительно необходимо получить еще одно воспоминание твоего предка. То, что подскажет нам, в каком лесу захоронен Камень, ведь в Мэване их четыре, не говоря о рощах и кущах слишком маленьких, чтобы наносить их на карту.

Я сглотнула, чувствуя, как кусочек хлебца царапает горло.

– Как вы хотите этого добиться? Я… не управляю своими видениями.

– Да, – кивнул Журден, – но, когда Вдова прислала мне письмо, утверждая, что у нее есть избранная Науки, которая унаследовала память предков, я начал собственное расследование. Люк нашел несколько документов в архивах Делароша, которые оказались полезными, но один из моих клиентов, господин Науки и известный врач, провел потрясающее исследование.

На моих глазах Журден опустил руку во внутренний карман камзола, но, вместо того чтобы вытащить кинжал, достал несколько листов и протянул их мне.

– Это досье, которое он для меня составил. Взгляни.

Я осторожно взяла бумаги, ощущая их хрупкость. Почерк был тонким и заостренным, буквы испещряли страницы. Когда Агнес стала уносить тарелки, мой взгляд побежал по строчкам.

Эпизоды пробуждения памяти предков у пяти моих пациентов сильно отличаются друг от друга. Возраст, в котором появляются видения, их глубина и продолжительность – тоже. Лишь одно остается неизменным: эти воспоминания трудно контролировать или подавить без знаний о предке. Видения нельзя вызвать без связующей нити (вид, запах, вкус, звук или другой раздражитель). Когда видение началось, его почти невозможно сдержать.

Я остановилась и попыталась обдумать эти слова, не отрывая глаз от строк. Посмотрела на следующую страницу и прочла:

Мальчик десяти лет упал с лошади, сотрясение. Появившиеся воспоминания заставили его подняться на самую высокую колокольню. Его предок был известным вором, жившим высоко среди теней и шпилей. Молодая женщина, признанная бездарной в Интриге. Память предков проявилась после того, как она бросилась с моста в Делароше, чтобы утопиться…

– Вы хотите установить связь и подстегнуть воспоминания? – спросила я, посмотрев на Журдена.

– Не подстегнуть, – поправил он, – а вдохновить. Люк тебе поможет.

Мой брат по страсти улыбнулся и отсалютовал мне чашкой кофе.

– Не сомневаюсь, что мы преуспеем, Амадина. Отец уже упоминал другие связи: через книгу, музыку, царапину. Думаю, мы легко вызовем еще одно воспоминание.

Я кивнула, но не чувствовала его уверенности. Мой предок жил сто пятьдесят лет назад и был не только мужчиной, но и чистокровным мэванцем. Рос в мире мечей, крови и сумрачных за́мков, а не среди искусства и хороших манер. Казалось, у нас мало общего.

Но именно из-за него я оказалась здесь и сидела за одним столом с Альдериком Журденом, который на самом деле являлся кем-то другим – человеком, кого я не должна была знать, и его жизнерадостным сыном Люком. Мы трое хотели возвратить Камень Сумерек, низложить короля Ланнона и посадить Изольду Кавана на трон.

Так что я добавила сливок в кофе, подняла чашку и произнесла настолько весело, насколько могла:

– Отлично. Когда начнем?

Глава 15. Ускользающие нити

Первое, о чем мы подумали, – это музыка. Я уже превращалась, хотя и очень слабо, под звуки мэванской мелодии, а Люк как раз был музыкантом.

Мы начали сразу после завтрака, укрывшись в библиотеке, ставшей комнатой для опытов. Я отдала Люку свиток с песней Мириай – изящно выведенные ноты все еще скрепляла алая ленточка. Я смотрела, как мой названый брат опустился на стул и развернул его, быстро читая. К горлу подступил ком. Я скучала по Мириай. Песня не зазвучала бы так же, как прежде, даже сыгранная господином Музыки.

– Интересное название, – заметил Люк, посмотрев на меня.

Я же его даже не видела. Нахмурившись, я приблизилась, чтобы взглянуть из-за плеча юноши.

«Бриенна, две в одной».

Я отвернулась, притворившись, что заметила что-то интересное на полке с книгами. Мне нужно было время, чтобы сдержать свои эмоции. Я не стану плакать – разрыдаюсь, лишь когда сосуд моих слез переполнится, а это, надеюсь, случится еще не скоро.

– Почему бы тебе ее не сыграть? – предложила я и снова села в кресло у спинета.

Люк поднялся, нежно разгладил пергамент, придавив каждый край обточенным водой камнем. Я смотрела, как он взял скрипку и смычок и отдался песне – ноты танцевали в воздухе, словно блуждающие огоньки или светлячки. Можно было подумать, что комнату наполнила магия, если бы она не была давно мертва.

Я закрыла глаза и прислушалась. На этот раз мне удалось различить валенийскую часть – веселую и оживленную – то, что Мириай называла аллегро, а затем услышать мэванский мотив – мощный, глубокий и сочный, поднимающийся, как дым, в победоносном крещендо. Но я все еще сидела в кресле и оставалась собой.

Я открыла глаза, когда Люк закончил играть. Отзвуки песни еще звенели в воздухе.

– Ты видела что-нибудь? – спросил он, неспособный скрыть надежду.

– Нет.

– Тогда я повторю.

Он сыграл песню еще дважды. Но воспоминания Т. А. не пришли. Может, я унаследовала только три из них? Что, если нить можно использовать лишь раз?

Я пала духом, но энергия и настойчивость Люка были словно прохладный ветерок в самый жаркий летний день.

– Давай снова обратимся к «Книге Часов», – предложил он, откладывая скрипку. – Ты сказала, что отрывок о Камне Сумерек вызвал первое видение. Возможно, твой предок читал и остальные легенды.

Мне не хотелось признаваться, что я прочла уже много глав, и безрезультатно. Нужно было попробовать вновь лишь для того, чтобы убедиться, что это тупик.

* * *

Время, забыв про прежние насмешки, внезапно ускорилось, часы летели как птицы. Прошла неделя. Я почти этого не заметила, ведь Люк придумывал все новые и новые нити.

Мы испытали каждое из моих чувств. Он заставлял меня пробовать мэванские блюда, трогать клубок северной шерсти, слушать мэванскую музыку, вдыхать ароматы сосны, гвоздики и лаванды. Но вызвать новое видение не удавалось.

Однажды Люк посадил меня за стол в библиотеке и развернул рулон бордового полотна, такого темного, что оно казалось почти черным. В центре был вышит белый бриллиант, а в нем – олень, прыгающий сквозь лавровый венок.

– Что это? – спросил меня Люк.

Я посмотрела на полотно и пожала плечами:

– Не знаю.

– Ты никогда его не видела?

– Нет. А что это?

Он дернул себя за волосы, наконец выдав свое отчаяние.

– Это цвета и герб Дома Аллена.

Я снова изучила полотно и вздохнула.

– Прости, ничего.

Люк убрал знамя и развернул передо мной большую карту Мэваны. На ней значились города и важные географические места, а еще границы четырнадцати земель.

– Вот эти леса, – начал он, – на северо-западе – Нуала. Далеко на северо-востоке – Ошин.

Мой брат по страсти указал на каждый из них, я следила взглядом за его пальцем.

– Тонкая полоска прибрежного Ройсвуда – на юго-западе. И, наконец, Майренна – на юге, в сердце страны. Думаю, именно там твой предок закопал камень. Этот лес лежит на севере земель Аллена.

Я никогда не видела карту Мэваны, разделенную на четырнадцать земель. Мой взгляд коснулся каждой из них, прежде чем остановиться на владениях Аллена, обладавших огромной территорией на юге Мэваны. Их земли были ближе остальных к Валении. Две страны разделял лишь канал Бера, но не на него мне стоило обратить внимание. Я перевела взгляд на лес Майренны, венчавший родные земли моего отца словно зеленая корона.

– Я… не знаю. Ничего не вижу, – едва не застонала я, спрятав лицо в ладонях.

– Все хорошо, Амадина, – быстро проговорил Люк. – Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем.

Он опустился в кресло, словно его кости превратились в свинец. Так мы сидели в гаснувшем вечернем свете, карта на столе между нами казалась прогоркшим неделю назад маслом.

У моих видений должно было быть объяснение. Если боевое знамя Аллена никак на меня не повлияло, а мой предок, несомненно, смотрел на него бессчетное количество раз, должна была быть причина, по которой я унаследовала одни воспоминания, а не иные.

Я подумала о трех перевоплощениях, которые настигли меня: библиотека, вершина горы и яма под дубом. Библиотека и захоронение были связаны с Камнем, но вид с горы…

Я вернулась к слабейшему из видений и вспомнила тяжесть на шее, прямо над сердцем. Вспомнила, как искала, где спрятаться…

Мой предок должен был стоять на той вершине, с камнем на шее, ища место, где можно было его закопать.

Все воспоминания, которые я унаследовала, касались Камня Сумерек.

Мой взгляд остановился на карте, захватив часть реки Аоифе, что, подобно артерии, пересекала южную часть Мэваны. Это заставило меня вспомнить о реке Каваре, текущей почти у самого черного хода.

– Люк.

– Гм-м-м?

– Что, если найти речной камень размером с Камень Сумерек? Возможно, подержав его, я что-то увижу?..

Он подскочил:

– Стоит попробовать.

Мы встали из-за стола, и я вышла за ним на улицу.

Мне не хотелось говорить ему, что я начала чувствовать себя пленницей в библиотечных стенах, в этом доме. С момента прибытия я не выходила наружу и теперь медленно шла, подняв голову к солнцу.

Стояла середина августа, месяца, исполненного жары и духоты. Я впитывала солнечный свет и легкий ветерок, пахнувший вином и рыбой. Часть меня скучала по свежему луговому воздуху Магналии. Только теперь я поняла, сколь много принимала как должное.

– Ты идешь, Амадина?

Я открыла глаза и увидела Люка, ожидавшего меня неподалеку с улыбкой удивления на лице. Я нагнала его. Мы петляли по улицам, прокладывая путь к берегу реки. Миновали рынок, полный жизни и запахов, но я не позволила себе отвлекаться. Люк знал, куда идти. Он вел меня туда, где Каваре была широкой и вольной, а волны танцевали на валунах.

Люк снял обувь и закатал бриджи, устремившись к центру стремнины, тогда как я осталась искать на берегу. Камень размером с кулак, так я сказала. Я побрела вдоль реки. Остановившись, чтобы присмотреться к паре камней, я гадала, не окажется ли тщетной и эта попытка…

– Госпожа…

Я подняла глаза и вздрогнула, увидев наблюдавшего за мной мужчину. Он стоял неподалеку, опираясь на ствол прибрежной березы. Средних лет, с темными волосами до плеч. Его лицо было обветренным и морщинистым, одежда – грязной, но глаза – как два тлеющих угля. При виде меня они вспыхнули.

Я замерла, не зная, что предпринять. Он отпустил березу и шагнул ко мне, тени пятнали его лицо и плечи. Незнакомец робко протянул руку – грязные пальцы дрожали.

– Леди, как зовут человека, в доме которого вы живете?

Я отшатнулась, по лодыжку провалившись в воду. Незнакомец говорил на среднешантальском, валенийском диалекте, но в его голосе звучал предательски провинциальный акцент. Он был мэванцем.

Святые угодники, подумала я. Язык прилип к небу. Неужели это один из шпионов Ланнона?

– Пожалуйста, скажите, как его зовут, – хрипло прошептал мужчина.

Затем я услышала плеск. Люк наконец заметил его. Бросив взгляд через плечо, я увидела, как мой брат бежит к нам: в промокших бриджах, с кинжалом в руке. Он оказался похож на отца больше, чем я думала. Обрастал сталью, словно растение – побегами.

– Прочь от нее, – прорычал Люк, оказавшись между мной и незнакомцем.

Но грязный мужчина остался на месте. При виде Люка его глаза распахнулись.

– Давай! Убирайся! – потеряв терпение, Люк ткнул в его сторону кинжалом.

– Лукас? – прошептал незнакомец.

Я почувствовала, как что-то изменилось в воздухе. Ветер исчез, словно испугавшись. Люк окаменел, солнце скрылось за облаком. Мы застыли в неизвестности.

– Лукас? Лукас Ма…

Люк бросился к незнакомцу, разорвав паутину потрясения. Он схватил мужчину за воротник и встряхнул его, приставив острие кинжала к грязной шее.

– Не смей произносить это имя, – приказал мой брат так тихо, что я едва расслышала.

– Люк! Люк, пожалуйста, – взмолилась я, подойдя ближе.

Вряд ли он меня слышал – его пристальный взгляд был прикован к мужчине. Тот смотрел на Люка, хотя слезы стояли в его глазах и текли по заросшим щетиной щекам.

– Как долго ты здесь? – прошипел Люк.

– Шесть лет… Но я ждал… ждал двадцать пять…

У нас за спиной раздался громкий всплеск. Мы обернулись и увидели группу детей на другом берегу. Двое мальчишек настороженно наблюдали за нами, Люк опустил кинжал, все еще не выпуская его из рук.

– Пойдем, мы накормим тебя горячим ужином, – проговорил он настолько громко, чтобы услышали дети. – А если тебе нужна милостыня, иди в собор.

Он посмотрел на меня, безмолвно приказав следовать за ним, и повел незнакомца, незаметно прижав кинжал к его спине.

Это было странное, поспешное возвращение. Мы прошли через задний вход, я тенью следовала за Люком до кабинета Журдена, и дверь захлопнулась у меня перед носом. Я осталась в коридоре на нетвердых ногах и слушала, как гудели голоса Журдена, Люка и незнакомца. Слова разобрать не удавалось, но мне это было и не нужно. Я опустилась на скрипящие ступени. Кусочки головоломки медленно вставали на место.

Однажды Картье рассказал мне о революции, окончившейся резней. Это случилось в Мэване двадцать пять лет назад. Я закрыла глаза, вспоминая голос моего господина. Четверть века назад три лорда попытались низложить Ланнона… Лорд Кавана, лорд Морган и лорд Мак-Квин…

Я перебирала крупицы сведений, которые собрала с момента встречи с Альдериком Журденом. Вдовец с сыном. Адвокат, превосходно владевший клинком. Четверть века. Фамилия начиналась с М. Мужчина, желавший Ланнону смерти.

Я наконец поняла, кто такой Журден.

Глава 16. Темное Перо

Я ждала на лестнице, наблюдая, как вечерний свет сменяется закатом. Голова болела, но я не двигалась с места. Прежде нужно было застать Журдена и выяснить пару вещей. Когда дверь кабинета наконец открылась, озарив коридор светом свечей, я быстро встала. Ступени под ногами скрипнули.

Сначала показались незнакомец и Люк, которые направились по коридору к кухне. Затем вышел Журден. Он застыл на пороге и, почувствовав мой взгляд, посмотрел на меня.

– Отец!

– В другой раз, Амадина. – Он зашагал по коридору на кухню, следом за незнакомцем и Люком, сознательно не обращая на меня внимания.

Гнев закипел у меня в горле, я спустилась с последней ступеньки и пошла за ним.

– Я знаю, кто вы. – Мои слова ударили его в спину словно пригоршня камней. – Может, и не лорд Кавана Яркий, но, возможно, лорд Морган Быстрый?

Журден замер, будто я приставила нож к его горлу. Он не обернулся, и я не видела его лица, но заметила, как сжались его кулаки.

– Или, возможно, лорд Мак-Квин Стойкий? – закончила я. Он развернулся ко мне, едва имя сорвалось с моего языка. Его лицо было бледным от ярости, когда он схватил меня за руку и, втащив в кабинет, захлопнул дверь.

Мне следовало испугаться. Я никогда не видела его таким разгневанным, даже во время схватки с ворами. Но страха не было. Я сказала правду – назвала его имя, которое он хотел от меня скрыть, и позволила этому имени и истине остаться в моем сердце.

Мак-Квин. Один из трех мэванских лордов, что дерзостно попытались низложить Ланнона двадцать пять лет назад. Чьи планы – лишить его трона и сделать королевой старшую дочь Кавана – обернулись пеплом и, как следствие, чья жена была убита. Он бежал вместе с сыном, чтобы затаиться и ждать своего часа.

– Амадина, – прошептал Журден. Его голос дрогнул. На смену обжигающей ярости пришла усталость. Он рухнул в кресло. – Как? Как ты догадалась?

Я медленно опустилась в одно из кресел, ожидая, пока он посмотрит на меня.

– Я знала, что вы мэванец с того момента, как вы без колебаний убили воров.

Он наконец встретился со мной взглядом. Его глаза покраснели.

– Теперь мне ясно, почему вы поступили так безжалостно. Вы любой ценой будете защищать свою семью, потому что потеряли кого-то очень дорогого. И еще этот незнакомец… Он сказал, что ждал двадцать пять лет, – продолжила я, сплетя холодные пальцы в замок. – Четверть века назад три отважных мэванских лорда штурмовали замок, надеясь возвести на престол законную королеву и отнять власть у жестокого узурпатора. Это были Кавана, Морган и Мак-Квин, и хотя они могут скрываться, их имена не забыты, как и их жертвы.

С его губ сорвался звук – наполовину смех, наполовину рыдание. Он закрыл глаза ладонями. У меня упало сердце, когда я увидела это и поняла, как долго он скрывался, виня себя в той резне.

Журден опустил руки. Слезы еще дрожали на ресницах, но он усмехнулся.

– Я должен был сообразить, что ты хитра. Ты же Аллена.

При звуке этого имени мое сердце обратилось в камень.

– Не потому. Я госпожа Науки и учила историю Мэваны. Когда вы собирались сказать мне правду?

– После коронации Изольды. Но это – ради твоего блага, Амадина.

Я не могла в это поверить. Мой покровитель оказался одним из мятежных мэванских лордов. Не могла поверить, что человек, о котором однажды рассказал мне Картье, сидит передо мной во плоти.

Я потрясенно смотрела на листы, разбросанные на его столе. Мой взгляд упал на что-то очень знакомое… Кусок пергамента с изображением кровоточащего пера. Я потянулась за ним. Журден смотрел, как я поднимаю иллюстрацию дрожащими пальцами.

– Вы – Темное Перо, – прошептала я. Мои глаза метнулись к его лицу.

– Да, – просто ответил он.

Меня переполняли тревога и восторг. Я подумала обо всех заметках, что прочла, какими дерзкими и убедительными они были. Внезапно мне стало ясно, зачем ему все это, почему он хотел уничтожить северного короля. Он потерял жену, земли, людей и доброе имя – все из-за Ланнона.

Я прочла слова, которые он нацарапал под рисунком – грязным черновиком грядущего выпуска:

«Как просить прощения за правомерный бунт против человека, возомнившего себя королем? Сначала предложите свою голову, затем – свою верность…»

– Я… не могу в это поверить, – призналась я, положив пергамент на стол.

– А кем ты считала Темное Перо, Амадина?

Я пожала плечами.

– Честно говоря, не знаю. Я думала, это валениец, любящий дразнить Ланнона из-за нынешних событий.

– Думаешь, я бежал, чтобы затаиться, сидеть, ничего не делая, стать валенийцем и забыть, кто я? – вскинулся Журден.

Я не ответила, но выдержала его взгляд. Я все еще была в смятении.

– Скажи мне, дочь, – проговорил он, наклоняясь вперед, – что нужно любой революции?

И вновь я молчала, не зная, что ответить.

– Революции нужны деньги, вера и люди, способные сражаться, – проговорил мой названый отец. – Я начал издавать «Темное Перо» почти два десятилетия назад, надеясь, что оно воодушевит валенийцев так же, как и мэванцев. Даже если бы Вдова никогда не рассказала мне о тебе и о том, что могут открыть твои воспоминания, я продолжил бы писать и издавать эти заметки всю жизнь, пока не стал бы дряхлым, девяностолетним стариком, пока люди – валенийцы или мэванцы, или все вместе – не объединились бы и не восстали бы. Неважно, с магией или без.

Я думала, на что это похоже: провести двадцать пять лет, скрываясь, делая все, чтобы анонимные слова постепенно разъедали мэванский страх и валенийское невежество. Он готов был посвятить этому еще двадцать пять лет, если нужно, пока на его стороне не окажутся вера и люди для бунта.

– Без меня и надежды на Камень… что вы стали бы делать?

Журден сложил пальцы домиком и опустил на них подбородок.

– Мы убедили трех валенийских аристократов помочь нашему делу. Они предоставят деньги и людей. Исходя из этого мы думаем совершить переворот в течение четырех лет.

За двадцать пять лет он обрел поддержку трех валенийских аристократов. Я поерзала в кресле:

– Разве это не приведет к войне, отец?

– Да. К войне, которая готовится уже сто тридцать шесть лет.

Мы глядели друг на друга. Мое лицо оставалось бесстрастным, хотя сердце при мысли о войне обливалось кровью. Внезапно я испугалась битв, крови и смерти.

– Что, если бы вы попросили Ланнона простить вас? – осмелилась спросить я. – Он готов к уступкам, переговорам?

– Нет.

– Несомненно, у него есть советники, хотя бы один, который прислушается к вам.

Журден вздохнул.

– Позволь мне рассказать тебе маленькую историю. Тридцать лет назад я часто присутствовал на королевских слушаниях. Раз в неделю Ланнон садился на трон и внимал жалобам и просьбам людей. Я стоял в толпе, вместе с другими лордами. Не могу сказать, сколько раз я видел, как мужчин, женщин… детей… разрубали на куски у подножия трона. Лишали пальцев, языков, глаз и голов – все потому, что они осмеливались его о чем-то попросить. Я смотрел на это и боялся открыть рот. Мы все боялись.

Я вздрогнула, представив эту картину, не в силах поверить, что такое насилие было возможно на севере.

– Значит, мирного пути нет?

Он наконец понял мой вопрос, выражение моих глаз.

– Амадина… Поиск Камня и возрождение магии – самый мирный путь к справедливости. Я не могу обещать, что не случится столкновения или битвы, но хочу, чтобы ты знала: без тебя война будет неизбежна.

Я отвела взгляд, рассматривая складки платья. Он молчал, дав мне время обдумать раскрывшиеся секреты, зная, что меня переполняли вопросы.

– Как вы познакомились с Вдовой?

Журден глубоко вздохнул и налил себе ликера. Мне тоже. Я увидела в этом долгожданное приглашение – он хотел рассказать мне мрачную историю – и с готовностью приняла напиток.

– Двадцать пять лет назад, – начал мой новый отец, – я присоединился к лорду Моргану и лорду Кавана в попытке низложить Ланнона и возвести на престол старшую дочь Кавана. Согласно родословной, в ней была капля древней магической крови, перешедшей от первой королевы, Лиадан, но, что еще важней, мы устали служить жестокому королю вроде Ланнона. Он использовал нас, унижал наших женщин, мог убить любого, даже ребенка, за один косой взгляд. Ты знаешь, что мы проиграли. Другие лорды не присоединились к нам потому, что у нас не было Камня Сумерек и Королевского Канона. Если бы мы обладали хотя бы одним из этих артефактов, остальные Дома сплотились бы вокруг нас.

Он отпил из бокала, крутя его в пальцах. Я тоже сделала глоток, готовясь к худшей части истории.

– Нас предал один из лордов, обещавший присоединиться к нам. Если бы не эта измена, мы бы низложили Ланнона, ведь наш заговор был ему неизвестен. Мы тихо собрали силы трех наших Домов, мужчин и женщин, и планировали захватить замок, совершить переворот настолько незаметно, насколько это было возможно, и вынести Ланнону справедливый приговор. Но он узнал обо всем и выслал войска, чтобы разбить нас на поле брани. Последовало кровопролитное сражение, в котором погибли наши жены и дочери. Он хотел, чтобы нас, мятежных лордов, взяли живыми и привели к нему для пыток. Если бы не Люк… Если бы у меня не было сына, которого я обещал защищать умершей у меня на руках жене… я бы сдался. Но мы с Люком бежали, как и лорд Кавана со своей младшей дочерью и как лорд Морган со своим сыном. Мы потеряли все: наших жен, наши земли, наши дома, но мы выжили. Наши Дома не погибли – у нас были потомки. Мы бежали на юг, в Валению, зная, что можем стать причиной войны, что Ланнон никогда не перестанет нас искать. Он не дурак и прекрасно понимает, что однажды мы придем к нему, чтобы отомстить за кровь наших женщин.

Журден снова отпил ликера. Я осушила свой бокал, чувствуя, как огонь струится по венам. Во мне кипел праведный гнев, взывая к отмщению.

– Мы держались юга Валении, шли лесами, лугами, пастбищами, – хрипло продолжил Журден. – Люк заболел. Ему был всего год, и я видел, как он медленно угасал у меня на руках. Как-то дождливой ночью мы осмелились постучать в дверь прекрасного поместья, окруженного полями. Это была Магналия.

Я почувствовала, как слезы застилают мне глаза. Я поняла, что он скажет дальше.

– Вдова впустила нас, не задавая вопросов, – продолжал мой названый отец. – Она знала, что мы скрываемся и можем принести ей неприятности. Новости о резне еще не пересекли канал, но мы сказали ей, кто мы и чем она рискует, приютив нас. Она предложила нам постель, одела и накормила, послала за лекарем, чтобы вылечить моего сына. А затем дала каждому кошелек с монетами и посоветовала разделиться и пустить корни в Валении. Сказала, что день расплаты не заставит себя ждать, если мы будем действовать мудро и терпеливо.

Глотнув еще ликера, Журден потер виски.

– Мы так и сделали. Взяли валенийские имена и разошлись. Я поселился в Бомоне, превратился в адвоката-затворника, нанял господина Музыки для моего сына, чтобы он стал истинным валенийцем. Морган поселился в Делароше, Кавана отправился на юг, в Перен. Мы никогда не теряли связь. И я никогда не забывал о доброте Вдовы. Я вернул ей деньги и написал, что я перед ней в огромном долгу. – Он бросил на меня взгляд. – Похоже, она была права. Карты наконец сошлись.

Я потянулась к графину с ликером, изнемогая от груза возложенной на меня этим человеком надежды. Ему необходимо было найти Камень. Что, если у меня не получится или его планы вновь пойдут прахом?

– Отец, – выдохнула я, встретившись с ним взглядом, – обещаю, что сделаю все возможное, чтобы найти Камень, и помогу вам добиться справедливости.

Журден провел рукой по медным волосам, в свете свечей седина сверкала, как серебро. – Амадина… я не хочу посылать тебя в Мэвану.

Я едва не подавилась ликером.

– Что? Но ведь я должна вернуть Камень, разве не так?

Мне это не понравилось. Совсем. Но, вместо того чтобы спорить, теперь, когда он рассказал мне о своем полном боли прошлом, я откинулась в кресле. Одна битва за раз, сказала себе я.

– Мы заключили соглашение, – осмелилась я напомнить.

Журден медлил. Я знала: он боялся увидеть, как со мной случится что-то плохое, опасался навлечь на меня смерть или что-то еще хуже. Жена умерла у него на руках, на окропленном кровью поле сражения. Я знала, что мой новый отец решил сделать все, чтобы я не разделила ее судьбы. Разве я не видела, как жестоко он обошелся с теми, кто угрожал мне? А ведь я даже не была его родной дочерью.

Наверное, это говорила его мэванская кровь, которую я видела и в Люке. Мэванцы не терпели, когда угрожали их женщинам.

Значит, я должна была стать мэванкой, научиться владеть мечом, чтобы справляться с этими упрямыми мужчинами.

– Мы договаривались, что ты знаешь о наших планах. Эта часть договора выполнена. Еще ты вручишь Камень королеве, – ответил Журден. – О поездке в Мэвану за Камнем речь не шла.

Он был прав.

Я проглотила возражения, смыла их ликером и решилась на вопрос:

– Кто тот человек? Чужестранец?

– Один из моих верных танов, – ответил Журден. – Он служил мне, когда я был лордом.

Мои глаза распахнулись:

– Вас не тревожит, что он нашел вас здесь?

– И да, и нет. Это значит, что я не так хорошо затаился, как думал, – вздохнул Журден. – Но этот человек искал годами. И он хорошо меня знает: как я думаю, как действую и как прячусь – словом, он знает меня гораздо лучше, чем приспешники Ланнона.

В дверь тихо постучали. Миг спустя в кабинет заглянул Люк и увидел нас с Журденом, сидящих друг против друга с бокалами в руках, в наших глазах все еще отражались пережитые нами эмоции.

– Ужинаем у Лорана, – объявил Люк, переводя полный вопросов взгляд с Журдена на меня и обратно.

– Амадина пойдет с нами, – решил мой названый отец.

– Отлично, – кивнул Люк и добавил: – Лайам на кухне, отдает должное стряпне Пьера.

Я решила, что Лайам – это тан. Но кем был Лоран?

Прежде чем вопрос отразился на моем лице, Журден успел на него ответить:

– Лораны – это Кавана.

Предстояло запомнить много имен – мэванских, скрытых валенийскими, – но я начала мысленно рисовать родословную: три длинные ветви. Первая ветвь – Мак-Квина, которого я продолжала называть Журденом ради безопасности. Вторая – Лоранов, которые оказались давно скрывавшимися Кавана. И ветвь лорда Моргана, которого мне еще предстояло узнать, как и его союзников.

– Тебе нужно освежиться перед тем, как мы отправимся, Амадина? – поинтересовался Журден. Я кивнула и медленно поднялась на ноги.

Я хотела пройти мимо Люка, но замерла на пороге и беспомощно оглянулась.

– Я думала, Лораны живут в другом городе.

– Жили, – поправил меня Журден, – они переехали сюда совсем недавно, чтобы быть поближе.

Ближе к сердцу заговора, к планам, которые изменились с моим появлением.

Я обдумала это. Возбуждение наполнило мое сердце, нутро, голову. Я умылась, сменила платье – Журден сдержал слово и купил мне новые наряды – и уложила волосы в корону из кос.

Мои названые отец и брат ожидали меня в прихожей. Безмолвно мы вышли в ночь и направились к дому Лоранов.

Они жили тремя улицами восточнее, на краю города, вдали от рынка и любопытных глаз. Журден не стал звонить – быстро постучал четыре раза. Дверь сразу открылась. Румяная пожилая женщина в платке впустила нас, посмотрев на меня так, словно я представляла опасность.

– Она одна из нас, – успокоил ее Журден. Управляющая неохотно кивнула и провела нас по узкому коридору в столовую.

На длинном дубовом столе была рассыпана лаванда, горели свечи, тарелки и оловянные кружки сверкали, как роса на заре. Пожилой мужчина сидел во главе стола, ожидая нас. Когда мы вошли, он поднялся с радушной улыбкой.

Он оказался высоким, седовласым, широкоплечим и чисто выбритым. На вид хозяину дома было около шестидесяти, хотя с мэванцами можно ошибиться. Они старели быстрей валенийцев, проводя много времени на свежем воздухе. Его глаза, темные и мягкие, остановились на мне.

– О, это, должно быть, твоя дочь по страсти, Журден, – проговорил он, протягивая мне крупную, покрытую шрамами руку.

Действительно, мэванские мужчины жали друг другу руки. Этот обычай восходил к мрачному прошлому: так делали, чтобы узнать, не спрятал ли гость кинжал в рукаве.

Я улыбнулась и подала ему руку в ответ:

– Амадина Журден.

– Гектор Лоран, – представился мужчина, склонив голову. – В лучшие времена я был Брэденом Кавана.

Имя, слетевшее с его губ, заставило меня поежиться, ощутить, что прошлое стало ясней и ближе, словно дни величия королев притаились.

Я не успела ему ответить. За спиной раздались легкие шаги, мимо меня скользнула гибкая фигурка и встала рядом с Гектором Лораном. Молодая женщина, немного старше меня, с гривой непослушных медных волос и веснушками, горевшими на щеках точно звезды. У нее были глаза лани – большие и карие, с морщинками в уголках, проступившими, когда она робко мне улыбнулась.

– Изольт, это моя дочь, Амадина, – представил меня Журден. – Амадина, позволь познакомить тебя с Изольт Лоран… Изольдой Кавана… будущей королевой Мэваны.

Глава 17. Урок фехтования

Как приветствовали мэванскую королеву?

Я не знала, так что вспомнила о своем валенийском воспитании и сделала реверанс. Мое сердце колотилось как безумное.

– Я слышала о тебе так много чудесного, Амадина, – улыбнулась Изольт. Ее руки потянулись к моим, когда я выпрямилась.

Наши пальцы сплелись, бледные и холодные – королевы и госпожи страсти. На секунду я вообразила, что она – моя сестра. Мы стояли в полной мужчин комнате, дочери Мэваны, выросшие в Валении.

В этот миг я поклялась сделать все, чтобы она заняла трон.

– Леди королева, – проговорила я с улыбкой, зная, что мэванцы не утруждают себя обращениями «высочество» и «величество», – большая честь… познакомиться с вами.

– Пожалуйста, зови меня Изольт, – попросила она, чуть сжав мои пальцы, прежде чем отпустить. – И сядь рядом со мной за ужином.

Я кивнула и опустилась на стул рядом с ней. Мужчины заняли места вокруг. Разлили эль, на столе расставили блюда. И вновь я удивилась мэванским обычаям. Привычной перемены блюд не было. Их передавали по кругу, чтобы мы сразу могли наполнить тарелки чем угодно. Это был необычный, домашний и естественный ужин.

Я ела, слушала разговоры мужчин и поражалась, как умело они скрывают акцент, какими валенийцами кажутся. Затем я расслышала в голосах нотки их маскируемого наследия, грубость, проскальзывающую в интонациях Журдена. Увидела, как Лоран достал кинжал из камзола, чтобы нарезать мясо, вместо того чтобы воспользоваться ножом.

Несмотря на мэванский дух, витавший над столом, я не могла не заметить одного: Изольт и Люк сидели прямо, правильно держа ножи и вилки. Они родились в Мэване, но были очень молоды, когда бежали вместе с отцами. Валения, с ее страстью, изяществом и этикетом, стала всем, что они знали.

Подумав об этом, я заметила кинжал на боку Изольт, почти скрытый складками простого платья. Почувствовав мой взгляд, она посмотрела на меня и улыбнулась поверх кубка, собираясь сделать глоток.

– Тебе нравятся клинки, Амадина?

– Никогда не держала ни одного в руках, – призналась я. – А тебе?

Мужчины были слишком увлечены беседой, чтобы услышать нас, но Изольт все равно понизила голос и ответила:

– Конечно. Мой отец требовал, чтобы я училась фехтовать с ранних лет.

Я помедлила, не уверенная, можно ли попросить ее о таком одолжении. Словно прочитав мои мысли, Изольт предложила:

– Хочешь научиться? Могу дать тебе несколько уроков.

– С удовольствием, – ответила я, чувствуя, как по нам скользит взгляд Люка, словно он догадался, что мы строим планы без него.

– Приходи завтра, в полдень, – прошептала Изольт и подмигнула, тоже ощутив любопытство Люка. – И оставь брата дома, – громко добавила она, чтобы поддразнить его.

– Что это вы обе задумали? – протянул тот. – Засесть за вышивку и вязание?

– Как ты догадался, Люк? – невинно улыбнулась Изольт, возвращаясь к ужину.

Этим вечером мы не обсуждали стратегию возвращения трона. Это было воссоединение, затишье перед бурей. Лораны – Кавана не спрашивали меня ни о воспоминаниях, ни о Камне, хотя я чувствовала, что им известна каждая деталь. Всякий раз, когда Изольт смотрела на меня, я видела рой вопросов в ее глазах. Я должна была отыскать Камень ее предков, повесить его ей на шею и вернуть ей магию.

Только об этом я и думала, когда мы собирались уходить, прощаясь с Лоранами в прихожей.

– Увидимся завтра, – прошептала Изольт, заключив меня в объятия.

Я гадала, смогу ли обнять ее, будущую королеву. Касаться королей – не по-валенийски. Но лучшего момента, чтобы отбросить наследие матери, не существовало.

– Завтра, – кивнула я и, попрощавшись, вышла в ночь за Журденом и Люком.

* * *

На следующий день я вернулась к Лоранам за несколько минут до полудня. Люк следовал за мной по пятам.

– Я не против, – объяснял мой брат, пока мы стояли у двери. Я тронула колокольчик. – Но, думаю, нам лучше заняться другими вещами, а?

Я сказала ему об уроке фехтования, но не о своем настоящем мотиве – убедить Журдена, что смогу за себя постоять, чтобы он отправил меня в Мэвану, на поиски Камня.

– Амадина, – настаивал Люк, ожидая ответа.

– А? – лениво откликнулась я, явно его этим раздражая. Изольт открыла дверь.

– Прошу, входите, – встретила нас она, впуская внутрь.

Первое, что я заметила: на ней были полотняная рубашка с длинными рукавами и бриджи. Я никогда не видела, чтобы женщина носила штаны или выглядела в них так естественно. Мне стало завидно, что она может двигаться так свободно, в то время как я должна путаться в водопаде юбок.

Люк повесил свой плащ страсти, и мы пошли за ней по коридору к темной прихожей – комнате с каменным полом, створчатыми окнами и огромным дубовым сундуком. На его крышке лежали два длинных деревянных меча, Изольт подняла их.

– Должна признаться, – проговорила королева, сдувая прядь медных волос с лица, – я была ученицей, а не учителем.

Я улыбнулась и взяла поцарапанный учебный меч у нее из рук:

– Не беспокойся. Я хорошая ученица.

Изольт улыбнулась в ответ и открыла заднюю дверь. Она выходила на квадратный двор, огражденный кирпичными стенами. Наверху переплетались деревянные балки, по ним струились лозы винограда. Место было уединенным, лишь несколько солнечных зайчиков льнули к утоптанной земле.

Люк перевернул ведро и сел у стены. Я подошла к Изольт, стоявшей в центре двора.

– У меча три главные задачи, – начала она, – резать, колоть и защищать.

Так начался мой первый урок. Она научила меня, как браться за рукоять. Потом показала четырнадцать основных стоек: среднюю, высокую, низкую, прямой и обратный хват. Мы отрабатывали обратный левый хват, когда пришла экономка с подносом, на котором лежали сыр, виноград и хлеб вместе с фляжкой травяного чая. Я даже не заметила, как пролетели часы, быстрые и жаркие, и что Люк уснул, прислонившись к стене.

– Сделаем перерыв, – предложила Изольт, стирая пот со лба.

Люк, вздрогнув, проснулся и, пока мы подходили, стер слюну, набежавшую в уголке рта.

Мы сели втроем на землю, поставив поднос посередине. Передавая фляжку по кругу, ели и остывали в тени. Люк и Изольт поддразнивали друг друга как старые знакомые, и я задумалась: каким было их детство в Валении, особенно у Изольт, когда отец сказал ей, кто она такая и что ее судьба – вернуть себе трон?

– Дукат за твои мысли, – окликнул меня Люк, бросив монетку, которую достал из кармана.

Я автоматически поймала ее и призналась:

– Я думала о том, как вы росли здесь, насколько это было, наверное, трудно.

– Ну, – протянул Люк, кидая виноградину в рот, – пожалуй, мы с Изольт – настоящие валенийцы. Мы унаследовали ваши традиции, вашу вежливость и ничего не помним о Мэване.

– Хотя наши отцы не дали нам совсем забыть о ней, – возразила королева, – мы знаем, какой там воздух, какая земля, какой говор, чего стоят мэванские лошади, хотя никогда не ездили на них.

Воцарилось непринужденное молчание, каждый в последний раз глотнул из фляжки.

– Я слышала, ты мэванка по отцу, – обратилась ко мне Изольт. – Значит, ты похожа на нас с Люком. Выросла здесь, любишь эту землю, принимаешь свою валенийскую часть. Но есть и другая, которой ты не узнаешь, пока не пересечешь канал.

Люк согласно кивнул.

– Иногда я представляю, что время, проведенное здесь, – всего лишь сон, – продолжила королева, глядя на вылезшую из рукава нитку. – И, когда мы вернем наши попранные земли, окажемся среди верных нам людей… наконец проснемся.

Мы снова замолчали, каждый погрузился в собственные мысли, фантазируя, какой предстанет нам Мэвана. Изольт прервала эти грезы – стряхнув крошки с рубашки, похлопала меня по колену.

– Отлично. Давай разберем еще одну стойку и закончим, – предложила она, увлекая меня в центр двора. Мы взяли мечи, Люк лениво жевал краюшку хлеба, посматривая на нас из-под полуприкрытых век. – Это ближний левый хват и…

Я подняла учебный меч, повторяя ее стойку. Почувствовала деревянную рукоять в своих вспотевших ладонях и боль, пульсировавшую в спине. А затем Изольт неожиданно бросилась на меня. Ее учебный меч из деревянного стал стальным, алчущим моей крови. Я отшатнулась, живот свело от страха. Оступившись, я услышала раздраженный мужской голос:

– Левый хват, Тристан. Не ближний левый.

Я больше не стояла на закрытом дворе с Изольт. Небо надо мной было облачным и грозило дождем. Холодный ветер налетал порывами, в воздухе пахло костром, листьями и стылой землей. Рядом стоял он – наставив на меня меч и крича как на собаку. Высокий, темноволосый, молодой. Еще юноша, а не мужчина, о чем свидетельствовала редкая щетина на подбородке.

– Тристан! Что ты делаешь? Вставай!

Он обращался ко мне, направив на меня острие меча. Теперь я поняла, почему он так разозлился, – я оступилась и упала в траву, моя спина болела, в ушах звенело, учебный меч валялся рядом.

Я потянулась за ним, деревянным и исцарапанным, и заметила свои руки: чужие и неловкие, принадлежащие десятилетнему мальчику. Под ногтями чернела грязь, на тыльной стороне правой кисти воспалилась длинная царапина, словно не хотевшая заживать.

– Вставай, Тристан! – раздраженно закричал юноша. Он взял Тристана – меня – за шкирку и рывком поднял. Неуклюжие ноги пнули воздух, прежде чем найти землю. – Силы небесные! Ты хочешь, чтобы Па это увидел? Глядя на тебя, он захочет, чтобы ты родился девчонкой.

В горле Тристана застыл ком. Его щеки пылали от стыда, когда он поднял меч и встал перед старшим братом. Оран всегда знал, что сделать, чтобы он почувствовал себя ничтожным и слабым. Второй сын, который никогда ничего не унаследует и не получит.

– Сколько раз еще ты будешь ошибаться? – продолжал Оран. – Ты понимаешь, что я мог разрубить тебя на куски?

Тристан кивнул, в груди кипели злые слова. Но он сдержал их, оставил пчел гудеть в улье, зная, что, если он осмелится ответить, Оран ударит его, услышав хоть каплю дерзости в голосе.

Это был один из дней, когда Тристан отчаянно желал родиться Кавана. Владей он магией, он бы разбил брата на куски, как зеркало, превратил бы в дерево или в реку. Простая фантазия, невозможная из-за крови Аллена, заставила Тристана улыбнуться.

Конечно, Оран заметил.

– Сотри это со своего лица, – ухмыльнулся старший брат. – Давай сражайся как королева.

Гнев вскипел, темный и обжигающий. Тристан не думал, что сможет и дальше сдерживать его, – от этого его сердце словно гнило изнутри. Он занял среднюю стойку, как учил его Оран: нейтральную, способную перейти в защиту или нападение. Нечестно, что Тристану все еще полагался деревянный меч, детский, тогда как Оран, лишь четырьмя годами старше, держал настоящий.

Дерево против стали.

Жизнь была несправедлива, все оказывалось против него. Теперь Тристан отчаянно хотел быть в замке, в библиотеке, с наставником, изучая историю, правление королев и литературу или отыскивая секретные ходы и тайные двери. Ему никогда не нравились мечи.

– Давай, червяк, – поддразнил Оран.

Тристан с криком рванулся вперед, учебный меч прочертил в воздухе дугу, столкнулся со сталью и застрял. Оран легко выбил его из рук младшего брата. Тристан оступился и внезапно почувствовал что-то горячее, влажное и липкое у себя на щеке.

– Надеюсь, у тебя будет шрам, – проговорил Оран наконец, снимая деревянный меч Тристана со своего лезвия. – Так ты хотя бы чуть-чуть будешь походить на мужчину.

Тристан посмотрел, как брат швырнул его учебный меч в траву, и коснулся пальцами щеки. Их заливала кровь. Длинный, жуткий порез рассек скулу. Оран ранил его нарочно.

– Хочешь заплакать? – издевался брат.

Тристан развернулся и побежал. Не к замку, что высился на вершине холма, как темное облако, пятнавшее землю. Он бежал мимо конюшен, гильдии ткачей и пивной – туда, где в ожидании раскинулся густой зеленый лес. Он слышал, как Оран гнался за ним, крича:

– Тристан! Тристан, стой!

Он вбежал под сень деревьев, петляя между стволов, прыгая, словно заяц или олень у него на гербе, давая лесу сомкнуться за ним, защитить его.

Но Оран не отставал, он всегда был быстрым. Старший брат раздраженно ломал ветви, продираясь через сосны, ольху, осины и пекан. Тристан слышал, что Оран догоняет его. Ловко перепрыгнув через ручеек, он метнулся в заросли и наконец оказался у старого дуба.

Он нашел его прошлым летом, когда сбежал от еще одного жестокого урока Орана. Тристан быстро вскарабкался на дерево, так высоко, как только мог. С приходом осени листьев стало меньше.

Оран выбежал на поляну и остановился под раскидистыми ветвями, задыхаясь. Тристан все еще сидел на облюбованной им ветви, наблюдая, как старший брат обошел дуб. Затем он поднял глаза на крону, прищурившись.

– Спускайся, Трис.

Тристан замер, словно был просто птичкой в родном гнезде.

– Спускайся. Немедленно.

Он не двигался. Не дышал.

Оран вздохнул, провел руками по волосам. Облокотился на ствол и стал ждать.

– Послушай, мне жаль, что я рассек тебе щеку. Я не хотел.

Конечно, хотел. Он всегда делал то, что хотел.

– Я просто пытался научить тебя, как мог, – продолжил Оран. – Как меня учил Па.

Тристан помрачнел. Он и представить не мог, чтобы Па занимался с ним. После смерти матери их отец стал жестоким, злобным и желчным. Ни жены, ни дочерей, лишь два сына: один безнадежно старался походить на него, другому было плевать.

– Спускайся, и мы украдем с кухни медовый пирог, – пообещал Оран.

О, Тристана всегда просто было подкупить сладостями. Они напоминали ему о счастливых днях, когда мать была жива, замок заполняли ее смех и цветы, они с Ораном еще играли вместе, а Па рассказывал истории об отважных мэванцах, сидя у очага.

Он медленно слез, спрыгнув на землю прямо перед Ораном. Старший брат хмыкнул, стер кровь с щеки Тристана.

– Приведи ее в чувство.

Губы Орана двигались, но это были чужие слова, чужой голос. Тристан хмурился, когда рука брата поблекла, растаяв, а сам он превратился в вихрь пылинок…

– Амадина! Амадина, очнись!

Деревья начали кровоточить, цвета стекали с них, словно краски – с пергамента.

Я не понимала, что глаза у меня закрыты, пока не распахнула их, увидев над собой пару взволнованных лиц. Люк. Изольт.

– Святые угодники, ты в порядке? – взволнованно спросила королева. – Я не сделала тебе больно?

Мне потребовалось время, чтобы вернуться в настоящее. Я лежала на земле, волосы рассыпались вокруг головы, деревянный меч валялся рядом. Люк и Изольт нависли надо мной точно две наседки.

– Что случилось? – хрипло спросила я, словно пыль веков запорошила мне горло.

– Кажется, ты потеряла сознание, – нахмурившись, ответил Люк. – Может, из-за жары?

Я обдумала этот вариант. Раньше со мной никогда такое не случалось, и мысль о том, что видения могут вызвать обморок, встревожила меня, но затем я вспомнила, что именно увидела, и новое воспоминание присоединилось к прежним.

Улыбка скользнула по моим губам. Я все еще ощущала привкус грязи и пота, когда потянулась к моим друзьям. Люк взял меня за правую руку, Изольт – за левую. И тогда я сказала:

– Я точно знаю, где Камень.

Глава 18. Обходной маневр

В последний день августа, за ужином у Журдена, должно было случиться первое организационное собрание. Прошло уже две недели с того момента, как на уроке фехтования мне открылось самое важное воспоминание. Эта дата все приближалась, а я продолжала встречаться с Изольт через день, чтобы научиться владеть мечом. Журден разрешил, надеясь, что всплывет новое воспоминание. Но я знала, что Тристан Аллена не любил тренировки и уроки фехтования, по крайней мере, когда был десятилетним мальчишкой.

Я продолжила заниматься, чтобы улучшить технику и больше узнать о королеве.

Изольт оказалась более взрослой, чем я думала: старше меня на десять лет. Она была дружелюбной и общительной, терпеливой и грациозной, но время от времени я замечала, как мрачнел ее взор, когда она пыталась справиться со страхом и тревогой, подавить чувство собственного несоответствия.

Она открылась мне на пятом уроке, когда экономка принесла нам перекусить. Мы сидели вдвоем, лицом к лицу, королева и я, запивая элем пирог с бараниной и потея на жаре, и она проговорила:

– Это роль моей сестры. Не моя.

Я поняла, на что она намекала. Изольт думала о своей сестре, ехавшей рядом с отцом в день резни, убитой на поле перед замком.

Так что я очень мягко ответила:

– Твоя сестра хотела бы, чтобы ты это сделала, Изольт.

Она вздохнула. В этом вздохе звучали одиночество и унаследованные сожаления:

– В день резни мне было три года. Меня должны были убить вместе с сестрой и матерью. После бойни на поле Ланнон послал своих людей в дома бунтовщиков. Я спаслась лишь потому, что осталась с няней в поместье. Она спрятала меня, когда пришли подручные Ланнона. Они убили ее за то, что она не выдала меня. Затем прибыл мой отец, решив, что я тоже убита… Он сказал, что пошел на детский плач, думая, что бредит от горя, и нашел меня в пустой бочке на задворках пивной. Я ничего этого не помню. Думаю, так даже лучше.

Я думала над тем, что она мне поведала, одновременно желая что-то сказать и сохранить молчание.

Кончиком пальца Изольт прочертила полоску на пыльном сапоге и проговорила:

– Сейчас опасно быть дочерью Мэваны. Отец отдал десять лет жизни, готовя меня к моменту противостояния с Ланноном, когда я заберу у него корону, трон и землю. И все же… я не уверена, что смогу это сделать.

– Ты не будешь одна, Изольда, – прошептала я, назвав ее мэванским именем.

Ее глаза встретились с моими, темные от страха и плохих предчувствий:

– Чтобы победить, нам нужна поддержка других Домов. Но встанут ли другие лорды на сторону девочки, в которой больше Валении, чем Мэваны?

– Ты – две в одной, – возразила я, вспомнив Мириай и то, как моя сестра-избранная обозначила мою сущность. – В тебе есть и Валения, и Мэвана. Это сделает тебя прекрасной королевой.

Изольт задумалась. Я надеялась, что мои слова достигли цели. Наконец она проговорила с улыбкой:

– Ты, наверное, решила, что я слабая.

– Нет, миледи. Думаю, ты такая, какой должна быть.

– Я выросла здесь без друзей, – продолжила она. – Мой отец был слишком подозрительным, чтобы позволить мне с кем-то сблизиться. Ты – моя первая подруга.

Я снова подумала о своих сестрах-избранных и о том, как их дружба обогатила мою жизнь. Я поняла, насколько одинокой оказалась Изольт. Это напоминало удар в живот. Я протянула руку, дала нашим пальцам сплестись.

«Нам нужна именно ты» – говорило мое прикосновение. Изольт улыбнулась, и мне стало ясно, что она меня поняла и позволила этим словам остаться в глубине сердца.

Но, несмотря на воодушевление, я была напугана так же, как и будущая королева. Я с нетерпением ожидала собрания, на котором планы по возвращению Камня и трона наконец обретут плоть.

* * *

Последний день августа настал. Я помогала Агнес накрыть стол на семерых. На собрании должны были присутствовать Журден, Люк, я, Гектор и Изольт Лораны, Лайам – тан (он остался с нами, прятался на третьем этаже) и Тео д’Арамитц – последний кусочек головоломки и мятежный лорд, которого я еще не знала. Его мэванское имя было Эодан Морган.

Лораны прибыли вовремя, Лайам спустился в столовую. Мы сели за стол. Пустовал лишь один стул – для Тео д’Арамитца – лорда Моргана.

– Начнем без него? – спросил Журден, сидевший во главе стола. Принесли блюда, запах еды дразнил нас, пока мы ждали третьего лорда. Агнес, наполняя кубки элем, незримо сновала вокруг.

– Он едет из Теофиля, – заметил Гектор Лоран. – Это не очень далеко, но, возможно, его задержали неприятности в пути.

– Гм-м-м, – прогудел Журден, без сомнения, вспоминая напавших на нас разбойников.

– Он бы не хотел заставлять нас ждать, – предположил Люк, скорее всего, потому что был голоден. Его взгляд упал на блюдо с мясом.

– Тогда приступим к еде, – решил Журден, – а к планам перейдем после ужина, когда прибудет д’Арамитц.

Блюда задвигались по столу. Я наложила слишком много еды, но Пьер на сей раз действительно превзошел себя, приготовив мэванские блюда, и я не устояла, взяв по ложке каждого. Среди ужина раздался стук в дверь.

Люк резко поднялся.

– Наверное, это д’Арамитц, – сказал он и вышел в коридор поприветствовать лорда.

Гектор Лоран рассказывал мне, как познакомился с женой, когда Люк вернулся, один, с куском пергамента в руках. Остановившись на пороге столовой, он прочел письмо, и Журден сразу это заметил. Беседа за столом затихла, когда мой отец-покровитель спросил:

– Что это?

Люк поднял глаза. Напряжение сдавило нам горло как петля. Мы все подумали о худшем, представили, что наш заговор раскрыт, прежде чем мы сумели его составить.

– У д’Арамитца неотложные дела в Теофиле, – объяснил Люк – Он просит прощения и говорит, что прибудет в течение двух недель.

Журден расслабился, но морщины все еще омрачали его чело, свидетельствуя о недовольстве.

– Стоит ли отложить собрание? – предложил Гектор, его седые волосы блестели в свете свечей.

– Вопрос в том, – проговорил Люк, складывая письмо д’Арамитца и отдавая его Журдену, – удобно ли нам совещаться без него.

Журден вздохнул, сгорбился и прочел письмо про себя. Я сидела слева от отца, рядом с Изольт, и обменялась с ней взглядами. Теперь ее очередь говорить, подумала я. Словно прочитав мои мысли, Изольт откашлялась, привлекая взгляды мужчин.

– Остальные уже здесь, – проговорила она. – Жаль, что д’Арамитц отсутствует, но он – один, а нас – шестеро. Начнем собрание.

Довольный ее решением, Журден кивнул. Мы закончили ужин, Агнес быстро убрала блюда и тарелки, Жан-Давид принес карту Мэваны. Ее расстелили на столе – карту земли, которую мы хотели вернуть. Воцарилось почтительное молчание, пока мы вшестером изучали ее.

Затем, к моему удивлению, Изольт посмотрела на меня:

– Амадина?

Я почувствовала взгляды мужчин, искрившиеся любопытством, яркие, как солнечные лучи. Мои руки были холодны, когда я указала пальцем на карту, на лес Майренны.

– Мой предок, Тристан Аллена, забрал и спрятал Камень Сумерек в 1430 году. Я знаю, под каким именно деревом он его закопал. Дуб находится в этой части леса, примерно в двух милях от замка.

Мужчины и королева смотрели, куда я указывала.

– Это рядом с Дамэном, – заговорил Лайам. Он больше не выглядел грязным нищим. Его волосы были вымыты и убраны назад, борода – подстрижена, а лицо округлилось от регулярного питания.

– Дамэн? – повторила я, вздрогнув, когда это название сорвалось с языка. Я никогда его не слышала, но кости заныли от предчувствия.

– Летняя и осенняя резиденция лорда Аллена, – продолжил Лайам. Его осведомленность дорого стоила, ведь он покинул Мэвану всего шесть лет назад – не двадцать пять, как Журден и Гектор. – Теперь он должен быть там, готовиться к ежегодной охоте на оленя.

Его слова отозвались во мне. Я копалась в памяти, вспоминая прошедшие недели, а потом месяцы, гадая, что показалось мне столь знакомым. Наконец я вспомнила вечер, когда Ориана нарисовала меня как мэванскую воительницу, а Цири сказала то, что, как я думала, мне никогда не понадобится: Отец бывал там, всякий раз осенью. Несколько мэванских лордов распахивали двери своих замков для валенийцев по случаю охоты на белого оленя.

– Подождите… – проговорила я. Мои глаза все еще были прикованы к лесу, на который я указывала. – Лорд Аллена приглашает валенийцев участвовать в охоте, верно?

Лайам кивнул, в его взгляде сверкнуло что-то, похожее на мстительность.

– Да. И раздувает вокруг этого шумиху. Каждый год он приглашает шестьдесят валенийских аристократов. Все они платят круглую сумму за возможность поохотиться в его лесу, у каждого есть приглашение.

– Значит, они будут охотиться в Майренне, – заключил Люк, приглаживая волосы.

– Значит, дверь в Мэвану скоро откроется, – добавил Лайам, глядя на него. – Ланнон держит границы закрытыми, кроме нескольких случаев. Этот – один из них.

– Когда будет следующий? – спросил Журден.

Лайам вздохнул. Его глаза вернулись к карте.

– Может, в весеннее равноденствие. Многие валенийцы любят смотреть на турниры, и Ланнон приглашает их только затем, чтобы шокировать южан нашим кровавым весельем.

Мне не хотелось ждать до весны. Мысль об этом повисла словно камень на шее. Но осень была близко… всего в нескольких неделях…

– Изольт, – прошептала я, готовая услышать ее соображения.

Лицо королевы оставалось безмятежным, но в глазах мерцал голодный, злой огонек.

– Охота Аллена приведет нас прямо к цели. В Дамэн, на край Майренны.

Она была права. Мы молчали, во власти надежд и опасений. Могли ли мы действовать так внезапно?

– И как мы получим приглашение? – быстро спросил Гектор Лоран. – Нельзя просто постучать в ворота Дамэна, ожидая, что нас впустят.

– Нет. Нам нужно подделать пригласительное письмо, – заявила Изольт.

– Я могу это сделать, – предложил Лайам. – Я написал кучу приглашений, пока служил Дому Аллена.

Я замерла, услышав его слова: Лайам служил Дому Аллена, – но никто не обратил на них внимания.

– Мы подделаем приглашение, – заключил Журден, сплетя пальцы, – заплатим кругленькую сумму и пошлем одного из наших людей в Дамэн. Он примет участие в охоте и вернет Камень.

– Отец, – возразила я так мягко, как только могла, – я должна вернуть Камень.

– Амадина, я не отправлю тебя в Мэвану.

– Журден, – обратилась к нему Изольт, тоже очень мягко, – найти и вернуть Камень – задача Амадины. Никто из нас не сможет так быстро, как она, отыскать дерево.

– Но мы не можем послать ее на охоту, – возразил Люк. – Приглашают валенийских мужчин, а не женщин. Она сразу вызовет подозрения.

– Кто-то из мужчин будет участвовать в охоте, – предположила я. – А я последую за вами.

– Как? – немного язвительно спросил Журден, но я увидела страх в его глазах, когда он посмотрел на меня.

– Я хочу, чтобы вы выслушали меня без предубеждения, – начала я, чувствуя, как пересохло в горле. Было трудно поделиться планом, который я обдумывала на протяжении всего вечера. Речь шла не о легкомысленной пьесе Абри, где я искала, как героиня найдет выход из подземелья. Это заговор против короля. Многие жизни были вовлечены и поставлены на карту.

Живот заныл, когда я вспомнила свою старую пьесу, в которой все герои погибли, кроме одного. Но я чувствовала, что Изольт рядом, и знала, что она – моя союзница. Жан-Давид положил на карту мешочек с шахами, и я могла проиллюстрировать свой план фигурками.

Открыв его, я вытащила первую пешку, вспомнив Мириай и вечера, когда мы играли в «Шахи и клетки». «Ты проигрываешь, потому что никогда не защищаешь фланги, Бри. Это твоя единственная слабость», – однажды сказала она. Она побеждала меня, только заставая врасплох, делая обходной маневр, отвлекая меня одной значимой, сильной пешкой и побеждая скрытой и слабой.

Сделав глубокий вдох, я взяла обсидиановую пешку и поставила ее на Дамэн.

– Один из наших людей едет в Дамэн под видом валенийского аристократа, притворившись, что сгорает от желания поучаствовать в охоте. – Я взяла следующую фигурку из синего мрамора. – Я приезжаю в Лионесс как знатная валенийка. Иду во дворец просить милости у короля Ланнона.

Я поставила свою пешку на Лионесс, столицу Мэваны.

– Молю короля помиловать Мак-Квина и разрешить ему вернуться в страну, говоря, что мой отец-покровитель желает оказаться на родине и претерпеть наказание за мятеж.

Люк откинулся в кресле. Изольт, не двигаясь и не моргая, смотрела на мою пешку. Но Журден сжал кулаки и издал долгий, раздраженный вздох.

– Дочь, – прорычал он, – мы уже это обсуждали. Просьба о прощении не сработает.

– Мы обсуждали, что случится, если просить будете вы, а не я.

Наши взгляды встретились. В его глазах читалось возмущение отца непокорной дочерью. Все еще сжимая пешку, я вернулась к карте.

– Я попрошу этого на королевских слушаниях, представ пред узурпатором, который вот-вот лишится трона. Произнесу имя Мак-Квина, которое преследовало Ланнона двадцать пять лет. Скажу, что я дочь по страсти, находящаяся под защитой Мак-Квина. Ланнон будет так встревожен вашим возвращением, что не заметит, как Кавана переберутся через границу. – Я взяла красную пешку, символизировавшую Изольт и ее отца, направив ее через канал – в Мэвану, в Лионесс.

– Обходной маневр, – кивнула Изольт с тенью улыбки на губах. Значит, она тоже играла в «Шахи и клетки» и поняла мою рискованную, дерзкую стратегию.

– Да, – согласилась я. – Это пробудит подозрения Ланнона, но он решит, что мы не настолько глупы, чтобы объявляться накануне революции. Сыграем на его убеждениях.

– Но как ты попадешь в Дамэн, сестра? – тихо спросил Люк, побледнев.

Я взглянула на Лайама. Следующая часть моего плана зависела от его ответа.

– Если я предстану пред троном во время королевских слушаний, будет ли в зале присутствовать лорд Аллена?

Лайам поднял седые брови, но наконец он понял, к чему я клоню.

– Да, лорд Аллена – советник Ланнона. Он стоит слева от трона и слышит все, что слышит король. Королевские слушания проходят каждый четверг.

– Значит, я прибуду в четверг, – решила я, осмелившись посмотреть на Журдена. Он потрясенно глядел на меня. – Назову ваше имя перед королем и лордом Аллена. Лорд Аллена будет обязан предложить мне убежище, пока вы не пересечете канал, так как вы двое – заклятые враги. Лорд возьмет меня в Дамэн.

Я придвинула свою пешку к замку на краю леса, к черной фигурке.

– Я достану Камень. Мак-Квин и Люк, – продолжала я, – пересекут канал и прибудут в Лионесс. Таким образом, мы все окажемся в Мэване, готовые к штурму замка.

– А если Ланнон убьет тебя на месте, Амадина? – спросил мой отец-покровитель. – Едва мое имя слетит с твоих губ, как он захочет казнить тебя.

– Думаю, Амадина права, милорд, – осторожно вмешался Лайам, – когда говорит, что лорд Аллена, присвоивший ваш Дом и людей, будет заботиться о ней до вашего прибытия. Ланнон полон паранойи и не убьет ее, пока Аллена не согласится на это.

– Так мы рассчитываем на милосердие Аллена? – выпалил Люк.

– Мы рассчитываем на то, что Ланнон и Аллена будут так встревожены безрассудным возвращением Мак-Квина, что не заметят прибытия Кавана и Моргана, – объяснила я, стараясь, чтобы в голосе не звучало раздражения.

– У этого плана есть еще одно преимущество, – заговорил Гектор Лоран, глядя на расставленные пешки. – Если Амадина назовет имя Мак-Квина при дворе, весть о его возвращении распространится как лесной пожар. А нам нужно, чтобы люди были готовы, когда час придет.

– Да, милорд, – кивнув, согласился Лайам. – Ваши Дома были разбиты уже двадцать пять лет назад. Аллена забрал дом Мак-Квина, Берк – Дом Моргана, а Ланнон, конечно, – Дом Кавана. Ваши земли разделены, мужчины и женщины рассеяны по миру. Но если они вновь услышат имя Мак-Квина… оно станет искрой в сухой соломе.

Мой отец-покровитель застонал, понимая, что это очень хороший аргумент в пользу моего плана. Закрыв лицо руками, он откинулся на спинку кресла, словно никак не хотел это признать. Но у него не было права решать. Это должна была сделать королева.

– Вернувшись домой, – Гектор Лоран смотрел на карту, – мы соберем наших людей и встретимся в Миствуде. Оттуда мы будем штурмовать замок.

При звуке этого названия атмосфера в комнате изменилась. Я посмотрела на карту в поисках места, о котором он говорил. Наконец я нашла его – тонкую зеленую полосу на границе земель Моргана, Мак-Квина и Аллена, лес, скрывавшийся в тени королевского замка.

– Думаю, это хорошее начало, – проговорила Изольт, разрушив видение Миствуда. – План рискованный и дерзкий, и мы должны действовать храбро, если возьмемся за него. Помощь Амадины самоотверженна и бесценна. Мы не сможем добиться успеха без нее.

Она побарабанила пальцами по столу, глядя на мои пешки.

– Лайам должен подделать приглашения. Кто поедет на охоту… можно решить позже, хотя у меня есть прекрасный вариант.

Не в силах сдержаться, я посмотрела на Люка. Конечно, отправиться должен был он, ведь трех лордов легко узнали бы. Люк выглядел больным, словно его ужин просился наружу.

– Лайам, еще нам нужен список безопасных домов, если что-то пойдет не так, когда мы пересечем канал, – продолжила королева, и тан кивнул. – Нам необходимо знать мэванцев, готовых приютить нас или спрятать без промедления, если наши планы раскроются и нас начнут преследовать. Проведем следующее собрание через две недели, когда с нами будет д’Арамитц, и составим окончательный план.

Осень стояла на пороге. Мы должны были сплести сеть заговора и быстро ударить.

Холодок пробежал у меня по спине, когда я встретилась взглядом с Изольт. В ее глазах был вопрос, отчаянный и серьезный. «Ты уверена, Амадина, что хочешь этого?»

Считала ли я себя достаточно храброй, чтобы, стоя перед жестоким королем, назвать имя Мак-Квина, которое, безусловно, вызовет его гнев? Хотела ли я остаться в замке лорда Аллена, зная, что мой отец – скорее всего, один из его танов, слуг, приспешников, что мои корни лежат в этой земле?

Но я была готова найти Камень, избавиться от воспоминаний моего предка, возвести королеву на трон, вернуться к Картье и обрести свой плащ.

Я прошептала:

– Да будет так, миледи.

Глава 19. Конец лета

Сентябрь 1566 года.

За пару дней до нашего второго собрания я слегла с жаром. Агнес велела мне оставаться в постели, где я тщетно глотала все лекарства, ела всевозможные целебные корни и пила бессчетные чашки маслянистого чая из коры вяза. Все было напрасно – я продолжала пылать, словно звезда, упавшая на землю.

Люк зашел ко мне, перед тем как отправиться на ужин к Лоранам с Лайамом и Журденом. Положив ладонь мне на лоб, он нахмурился:

– Святые угодники, ты горишь, Амадина.

– Я могу пойти, – выдохнула я, слабыми руками пытаясь отбросить одеяла. – Могу пойти на собрание.

Я боялась, что Журден попробует расстроить мой план, – Люк прочел это в моих остекленевших глазах.

– Ты никуда не пойдешь, – решительно заявил он, сидя на кровати и подтыкая мое одеяло. – Не волнуйся, я прослежу, чтобы планы не изменились.

– Журден попытается им помешать, – прохрипела я, и Люк взял чашку теплого чая.

– Да, но он не станет противоречить королеве, – успокоил меня брат, поднося чашку к моим губам. – А ей нравится твоя идея.

Я сделала глоток и упала на подушки. Силы покинули меня.

– Отдыхай, – сказал Люк, поднимаясь на ноги. – Ты должна выздороветь, ведь скоро тебе придется пересечь канал.

Он был прав.

Я даже не помнила, как он ушел, – погрузилась в бездну темных, бредовых снов. Я снова была в Магналии, в садах. Туман стелился по земле, ко мне приближался мужчина. Я хотела, чтобы это был Картье, и едва не бросилась ему навстречу. Радость переполняла мое сердце, пока я не поняла, что это Оран, старший брат Тристана. Он пришел убить меня за воровство воспоминаний. У меня не оказалось оружия, я могла лишь броситься прочь. Многие часы я бежала по бесконечному лабиринту, пока наконец не лишилась сил, не упала на колени, не позволила Орану рассечь меня надвое и свет не забрезжил в моих глазах.

Я очнулась, мокрая от пота, с болью во всем теле, но солнечные лучи, струившиеся в окна, были яркими и чистыми.

– Она проснулась!

Я повернула голову и увидела Агнес, ее пухлые румяные щеки задрожали, когда она вскочила с кресла.

– Мсье, она проснулась!

Я поморщилась от ее возгласов, быстрого скрипа ступеней. Журден застыл у меня на пороге, словно был слишком смущен, чтобы войти.

– Скажите, – попыталась я обратиться к нему, но мой голос сорвался.

– Я принесу воды, – спохватилась Агнес, коснувшись моего лба. – Ах, жар наконец-то спал. Слава небесам!

Она вылетела из комнаты, и Журден смог войти, хотя и с некоторым колебанием.

Наконец он опустился в кресло, оставленное Агнес у моей кровати.

– Что я пропустила? – прохрипела я снова, в горле у меня словно скрежетали угли.

– Ш-ш-ш, просто послушай, – проговорил Журден. Он будто хотел дотронуться до моей руки, но постеснялся. – Все будет, как ты планировала. Приглашения подделаны, у нас есть сумма, которую Аллена берет за участие в охоте. Д’Арамитц пересечет канал на следующей неделе. Он останется в Дамэне под предлогом охоты, но будет тайно собирать и готовить наши войска. Кроме того, я попросил его приглядеть за тобой, быть твоим щитом, поддержкой и союзником, если тебе потребуется помощь.

– Но, отец, – прохрипела я, – я не знаю, как он выглядит.

– Да, мы подготовились к этому. В первый вечер в Дамэне, когда ты отправишься на ужин, вставь это в свою прическу. – Журден достал из кармана изящную серебряную розу, украшенную по краям крохотными рубинами. Он вложил ее мне в ладонь. – Так д’Арамитц узнает тебя, хотя, скорее всего, там окажется совсем немного женщин. На нем будет красный камзол с этим символом на груди. – Журден развернул кусок пергамента. Я моргнула, в глазах у меня еще мутилось от болезни, но я видела, что на рисунке изображен огромный дуб в круге.

– Мы обсуждали это и пришли к заключению, что будет лучше, если, узнав друг друга в первый вечер, вы с д’Арамитцем не станете общаться. Если его поймают, не хочу, чтобы ты тоже пострадала, понимаешь?

Ах, отцовские наставления. Они звучали так грозно, так строго. Но в его глазах снова зажглись искорки беспокойства. Я хотела как-то их погасить.

– Да, – согласилась я.

– Хорошо. Теперь наше следующее решение: когда окажешься в Лионессе, чтобы ходатайствовать перед Ланноном… Если Аллена не будет в тронном зале, не проси о моем возвращении. Придется подождать до следующего четверга. Лайам создал список безопасных домов, где тебя примут… – Журден, нахмурившись, похлопал по карману. – Мы решили так потому, что, если станешь умолять Ланнона без Аллена, скорее всего, окажешься пленницей в королевском замке. Понимаешь? Выходи вперед, только если увидишь Аллена по левую руку от трона, со знакомым тебе гербом на одежде. Ты ведь его помнишь?

Я кивнула, слишком слабая, чтобы говорить, хотя в голове у меня роились бесчисленные вопросы.

– Хорошо. Очень хорошо. – Взгляд моего названого отца смягчился, словно он видел нечто далекое, что мне разглядеть было не под силу. – Ты пересечешь канал в последний день сентября и первого октября окажешься в Лионессе. Это будет четверг. Королевские слушания обычно занимают весь день, но я советую тебе прийти пораньше. От Лионесса до Дамэна шесть часов пути.

– Не волнуйтесь, – прохрипела я. Он наградил меня кривым взглядом.

– Это все равно что сказать, чтобы я не дышал, Амадина. Я буду волноваться каждую минуту твоего отсутствия.

– Теперь я… умею обращаться с мечом.

– Я слышал. И рад этому, ведь… – Из внутреннего кармана камзола он достал маленький кинжал в кожаных ножнах. – Это тебе. В Мэване мы называем его кортик. Его нужно носить на бедре, под платьем, все время. Должен ли я говорить тебе, куда лучше бить?

Он вложил кинжал мне в другую руку. Теперь я держала серебряное украшение и кортик. Это странное противоречие согрело мне сердце.

– Я знаю куда, – попыталась ответить я. Я могла указать все жизненно важные артерии тела. Перережь их – и человек истечет кровью. Но я была слишком слаба.

– Лайам навестит тебя и расскажет о лучших путях в Дамэн и из него, – продолжал Журден. – Тебе придется найти Камень ночью, когда замок спит. Мы думаем, будет лучше, если ты переоденешься служанкой и проскользнешь через комнаты для прислуги.

Я не позволила ему увидеть, как меня пугала сама мысль об этом. Блуждать одной ночью в незнакомом лесу… Возможность попасться при выходе и возвращении в замок. Конечно, должен быть другой путь…

– Еще я слышал, что вчера у тебя был день рождения, – вдруг проговорил Журден. Я вздрогнула.

Сколько же я спала?

– Два дня, – ответил он, словно читая мои мысли. – Сколько тебе? Шестнадцать?

Отец дразнил меня? Я нахмурилась и прохрипела:

– Восемнадцать.

– Я слышал, у нас намечается праздник, скорее всего, завтра, после того как ты отдохнешь.

– Я… не хочу… праздновать.

– Скажи это Люку. – Журден поднялся на ноги, едва Агнес вернулась с чашкой бульона и кувшином розовой воды. – Отдыхай, Амадина. Мы расскажем тебе об остальном, когда поправишься.

Я действительно была очень удивлена, что он открыл мне так много и что согласился с моим планом.

Журден ушел, и Агнес помогла мне помыться, надеть чистое платье и перестелила постель. Я сидела у приоткрытого окна и дышала свежим воздухом, влажные волосы приятно холодили шею.

Я думала обо всем, что рассказал Журден: о Камне Сумерек, Дамэне, о том, что мне нужно будет сказать, стоя перед лицом короля. В нашем плане было так много неизвестного, столько вещей могло пойти не так.

Я смотрела, как первые золотые листья облетали с деревьев один за другим, будто тихие обещания. Моим днем рождения кончилось лето. Начиналась осень. Теплые дни остывали, ночи становились все длиннее, деревья отбрасывали свои сны, и лишь самые стойкие цветы осмеливались тянуться к небу.

Лето кончилось. Значит, Картье уже обнаружил мое загадочное исчезновение.

Я позволила себе вспомнить о нем, чего не разрешала своему сердцу или мыслям с тех пор, как превратилась в Амадину. Он должен быть в Магналии, готовиться к следующему циклу страсти, ожидая, когда прибудут новые десятилетние избранные. Он окажется в библиотеке и увидит на полках половину своих книг, зная, что это я оставила их.

Я закрыла глаза. Какое созвездие он для меня выбрал? Какие звезды сорвал с небес? Какие звезды вышил на прекрасной синей ткани, чтобы они охраняли мою спину?

Я сказала себе в этот миг – в момент перехода между сезонами, заданиями, семнадцатью и восемнадцатью годами, – что буду довольна, даже если никогда не получу плащ. Семь лет в Магналии не прошли даром, ведь они привели меня сюда.

– Кое-кто внизу хочет тебя видеть.

Я открыла глаза и обернулась, увидев в комнате Люка с озорной улыбкой на губах. Его коричные волосы топорщились под разными углами.

На одну секунду я решила, что это Картье, что он как-то меня нашел. Сердце забилось так сильно, что я не могла говорить.

– Что такое? – испугался Люк, шагнув ко мне. Его улыбка поблекла. – Тебе нехорошо?

Я покачала головой, растянула губы в улыбке и смахнула с лица влажные волосы:

– Я в порядке… Просто представила, что случится, если не справлюсь, – соврала я, глядя в окно на деревья и водоворот опадающих листьев. – Я столько всего могу сделать не так.

Люк положил руку мне на колено.

– Амадина, мы не проиграем. Ты не можешь пересечь канал с такими мрачными мыслями. – Он сжал мое колено, и я поймала его взгляд. – Мы все сомневаемся: отец, я, Изольт. У каждого есть страхи. То, что мы собираемся сделать, оставит наши имена в истории. Мы устремимся навстречу испытанию, зная, что уже победили.

Он был полон воодушевления. Мне оставалось только улыбнуться и насладиться уверенностью, которую вселяли его слова.

– Теперь ты пойдешь со мной вниз? – спросил Люк, подавая мне руку.

– Надеюсь, это не праздник, – осторожно предположила я, опираясь на него.

– Кто говорил о празднике? – хмыкнул Люк, ведя меня вниз по лестнице.

Это был настоящий праздник.

Насколько мы могли позволить его себе, живя среди тайн.

Пьер испек огромный, трехэтажный валенийский торт с воздушным кремом и сахарной глазурью. Изольт повесила ленты на люстру в центре столовой. Агнес срезала последние осенние цветы и разбросала их по столу. Все они ждали меня: Журден, Агнес, Жан-Давид, Лайам, Пьер, Гектор Лоран и Изольт.

Было странно видеть, что они собрались ради меня. Еще странней оказалось то, как потеплело у меня на сердце при взгляде на них, столь разных людей, ставших моей семьей.

Люк играл веселую мелодию на скрипке, пока Пьер резал торт. Изольт подарила мне прекрасную шаль из черной, с нитями серебра шерсти, похожую на звездное небо в полночь. Агнес вручила мне коробку разноцветных лент, каждая из которых символизировала страсть. Этого достаточно, думала я. Мне не хотелось других подарков. Затем ко мне подошел Журден, встал у моего плеча и вытянул ладонь. На ней покоилась мерцающая серебряная цепочка, ожидавшая, когда я заберу ее.

– Для твоего кулона, – прошептал он.

Я взяла ее, серебро заструилось у меня меж пальцев. Она была прекрасной и очень крепкой. Эта не порвется, подумала я и встретилась глазами с Журденом.

Он думал о том же.

* * *

Девять суток спустя началось мое четырехдневное путешествие в карете в Изотту, самую северную гавань Валении. Журден сопровождал меня и ни минуты не тратил даром. Похоже, он мысленно составил список. Я слушала, как он переходит от одного пункта к другому, пока мы ехали. Его сухой адвокатский тон заставлял меня снова и снова бороться с зевотой.

Он еще раз повторил план действий для каждого участника, с начала до конца. Я внимала его словам, представляя пешки, двигавшиеся по карте, – так я могла понять, кто где находится. Журден отдал мне список безопасных домов, сделанный Лайамом. Я должна была их запомнить, прежде чем он сожжет его.

Пять было в Лионессе: два пекаря, торговец свечами, печатник и серебряных дел мастер; и два йомена – на пути от столицы в Дамэн. Все эти люди однажды служили Дому Журдена, и Лайам клялся, что они хранили верность их поверженному лорду.

Затем Журден рассказал мне о Ланноне и о том, что я могла говорить во время ходатайства, а что – ни в коем случае не стоило. Об Аллена мой отец-покровитель не упоминал.

– Я была права, назвав вас заклятыми врагами? – спросила я, устав слушать его и трястись в карете.

– Гм-м-м.

Я восприняла это как согласие.

Затем Журден удивил меня, сказав:

– Ни при каких обстоятельствах ты не должна говорить ему, что твой отец, твой настоящий отец, служит его Дому, Амадина, и что ты – на самом деле Аллена. Только в смертельной опасности, когда это будет твоим последним шансом спастись. Там ты – истинная дочь Валении. Держись придуманной нами легенды.

Я кивнула и продолжила учить безопасные Дома.

– И вот еще что, – откашлялся Журден. – Неизвестно, что случится, когда я пересеку границу. Аллена может удерживать тебя в Дамэне или привезти тебя ко мне в Лионесс. Если останешься в Дамэне, следует бежать с д’Арамитцем на третью ночь после моего прибытия. Мы встретимся в Миствуде и атакуем замок. Мы будем готовы к битве, но, надеюсь, Ланнон, оставшийся трусом, отречется, увидев наши знамена и людей.

Миствуд. Это название заронило в мое сердце искру удивления.

– Почему Миствуд?

– Это граница наших с Морганом земель, где все еще живут верные нам люди, и это черные врата королевского замка, – объяснил он резким тоном и отвернулся от меня с блеском в глазах.

– Там… – Слова застряли у меня в горле, когда Журден встретился со мной взглядом.

– Да, там нас разбили и предали мечу двадцать пять лет назад. Там убили мою жену.

* * *

После этого мы говорили немного и прибыли в Изотту на рассвете последнего сентябрьского дня. Порывы стылого ветра приносили соленый морской запах. Горький дым поднимался из высоких труб, булыжники на мостовой обросли влажным мхом. Я с наслаждением вдыхала последние ароматы Валении, несмотря на то что дрожала от холода.

Мое прощание с Люком и Изольт было полно надежд, скреплено объятиями и неловкими шутками, увенчано улыбками и трепетом сердец. В следующую нашу встречу мы будем штурмовать замок.

Прощание с Журденом стало совершенно иным. Он отказался сопровождать меня в гавань, опасаясь быть узнанным кем-то из мэванских моряков, выгружавших бочки эля и тюки шерсти. Жан-Давид остановил карету в одном из узких переулков, из которого был виден мой корабль.

– Вот твой пропуск на борт, а здесь твои валенийские бумаги, – отрывисто проговорил Журден, вручив мне аккуратно сложенные поддельные документы. – А это твой плащ.

Он протянул мне темно-красный шерстяной плащ.

– Вот еда, которую Пьер для тебя приготовил. Жан-Давид отнесет твой дорожный сундук к кораблю.

Я кивнула, быстро завязав на шее новый плащ, зажав в подмышке дорожные документы, и взяла маленькую торбу с едой.

Мы стояли на дороге, в тени высоких домов, порывы ветра приносили к нам крики с рыбного рынка.

Он наступил – миг, чтобы пересечь канал и наконец увидеть землю отца. Сколько раз я представляла, что увижу, как зеленые берега Мэваны выступают из легендарного тумана? Казалось, снова наступило летнее солнцестояние. Время ускорилось, побежало так быстро, что я не могла перевести дух и понять, что меня ожидает.

Я ощутила, как под высоким воротником моего дорожного платья замер кулон Картье на цепочке Журдена. Я буду думать о Картье, моем господине и моем друге, о том, кто научил меня всему, о том, кто подарил мне страсть. Буду думать о моем отце-покровителе, принявшем меня такой, какая я есть, любившем меня на собственный, грубоватый, манер, отправившем меня в путь, не желая того, о том, кто показал мне, что такое смелость.

Мое сердце колотилось. Я прерывисто вздохнула, словно перед битвой, и посмотрела на Журдена.

– Кортик на тебе? – спросил он.

Я прижала ладонь к правому бедру, чувствуя сталь сквозь ткань юбок.

– Да.

– Обещай мне, что не станешь колебаться и применишь его: если мужчина посмотрит на тебя неподобающим образом, ты не испугаешься и покажешь сталь.

Я кивнула.

– Я говорю это, Амадина, потому, что некоторые мэванцы смотрят на валенийских женщин как на… кокеток. Этим мерзавцам следует показать, что они неправы.

Я снова кивнула. Ужасное чувство поднялось во мне. Я онемела. Что, если это случилось с моей матерью? Она приехала в Мэвану, и ее сочли жеманницей, готовой прыгнуть мэванскому мужчине в постель? И ее изнасиловали?

Внезапно я поняла, почему дед так ненавидел моего отца. Я всегда верила, что была зачата в любви, пусть и запретной. Но, возможно, все было совсем не так и ее принудили.

Мои ноги обратились в свинец.

– Буду ждать твоего письма, – отступая, прошептал Журден.

Я должна была написать ему, когда Ланнон даст разрешение. Письмо перенесет его и Люка через воды, навстречу опасностям при возвращении.

– Да, отец. – Я повернулась, чтобы уйти. Жан-Давид терпеливо ждал, с обычным, суровым, выражением лица, и держал мой сундук.

Я сделала четыре шага, когда Журден окликнул меня:

– Амадина.

Я остановилась и обернулась к нему. Он стоял среди теней и смотрел на меня. Его рот превратился в тонкую линию, шрам на челюсти стал заметней из-за бледности.

– Пожалуйста, будь осторожна, – выдохнул он.

Думаю, он хотел сказать что-то еще, но, полагаю, отцам часто трудно говорить, когда приходит время прощаться.

– Вы тоже, отец. До скорой встречи.

Я села на корабль, вручив бумаги мэванским морякам. Они хмурились, но взяли меня на борт, ведь я заплатила немало денег за место на корабле и границы были открыты. Жан-Давид внес сундук в мою каюту и ушел, не сказав ни слова, хотя я увидела прощание в его глазах, когда он сходил на берег.

Я стояла на носу корабля, чтобы не мешать погрузке винных бочек в трюм, и ждала. Густой туман висел над водой. Мои руки гладили полированные дубовые перила. Я готовилась к встрече с королем.

Где-то в тени на узкой боковой улочке стоял Журден, глядя, как мой корабль покидает гавань, когда солнечный свет разогнал туман.

Я не оглядывалась.

Глава 20. Стоять перед королем

Земли лорда Берка, королевский город Лионесс, Мэвана.

Октябрь 1566 года.

Легенды гласят, что туман был создан мэванской магией, руками королев Кавана. Он защищал берега Мэваны, окутывая ее плащом, и только самые отважные или самые глупые моряки осмеливались бороздить его. Эти легенды все еще звучали правдиво, хоть магия и дремала. Едва под взглядом солнца рассеялся валенийский туман, мэванский набросился на нас, словно стая белых волков, рыча, пока мы приближались к королевской гавани Лионесса.

Большую часть короткого плавания я вглядывалась во мглу, в эту раздражающую белую бездну, чувствуя, как она целует мое лицо и каплями оседает на волосах. Той ночью я почти не спала в каюте, из-за качки мне казалось, что я нахожусь в руках незнакомца. Я отчаянно хотела ступить на землю, увидеть солнце и вдохнуть свежий ветер.

Наконец на рассвете сквозь расступающийся туман я увидела очертания Мэваны, словно мглистые облака поняли, что я дочь севера.

Лионесс стоял на высоком холме. Замок покоился на самой вершине, будто спящий дракон в серой каменной чешуе. Башенки торчали, словно шипы на спине грозной рептилии, украшенные желто-зелеными знаменами Ланнона.

Я посмотрела на них: зеленые, как зависть, желтые, как злоба, с вышитой рычащей рысью – и окинула взглядом улицы, что подобно ручейкам огибали дома с темными галечными крышами, и высокие дубы, растущие по всему городу, сверкающие, словно рубины и топазы в осеннем великолепии.

Порыв ветра обрушился на нас. Мои глаза слезились, а щеки покраснели, когда мы вошли в гавань.

Я заплатила моряку, чтобы он снес мой сундук на пристань, и сошла с корабля с солнцем на плечах и местью в сердце. Мои бумаги были в порядке. Сначала я отправилась в банк, где обменяла дукаты на медяки, потом – в ближайшую гостиницу. Я заплатила служанке, чтобы она помогла мне облачиться в один из моих лучших валенийских нарядов.

Я выбрала платье василькового цвета – пылающе-голубое, как Наука, с изящной серебряной каймой по подолу и корсажу. Верхняя юбка была белой, украшенной крохотными голубыми камешками, блестевшими на солнце. Под ней находились нижние юбки и корсет, поддерживавший осанку и выдававший во мне истинную валенийку.

Кусочком угля я нарисовала мушку-звездочку на правой щеке – знак знатной валенийской женщины – и держала глаза закрытыми, пока служанка убирала половину моих волос вверх с помощью голубой ленты, ее пальцы осторожно касались моих локонов. Она едва ли обмолвилась со мной словом, и я гадала, о чем она думала, глядя на меня.

Я заплатила ей больше чем следовало и отправилась на холм в нанятой карете, вместе с багажом. Мы с лязгом ехали среди дубов, по рынкам, минуя мужчин с длинными бородами и косами, женщин в доспехах, детей в лохмотьях, босиком сновавших вокруг.

Казалось, каждый носил эмблему своего дома на камзоле или плаще, чтобы показать, какому лорду или леди он служит, кому хранит верность. Множество людей носили цвета Ланнона и его рысь. Другие были в оранжевом и красном – цветах Берка, бордовом с серебром – Аллена.

Я вновь закрыла глаза, вдыхая запах лошадей, месивших копытами землю, дым кузниц, аромат свежего хлеба. Я слушала, как дети пели песенки, внимала женскому смеху и стуку молота по наковальне. Карета тряслась подо мной, взбираясь все выше и выше на холм, где, словно выжидая, лежал замок.

Когда лошади остановились и кучер распахнул дверь кареты, я открыла глаза.

– Миледи!

Я оперлась на его руку и спустилась, пытаясь привыкнуть к колыханию своих юбок. Подняв глаза, я увидела отрубленные головы и части тел, выставленные на пиках на стене замка, разлагавшиеся, черневшие на солнце. Я замерла, заметив голову девушки чуть старше меня на ближайшей пике, вместо глаз зияли дыры, рот раскрылся в крике, каштановые волосы трепал ветер. Я отшатнулась, едва сдерживая тошноту, прислонившись к карете, попыталась отвести взгляд, сдержать ужас, который грозил пробить брешь в моей броне.

– Это предатели, миледи, – объяснил кучер, видя мое потрясение. – Мужчины и женщины, оскорбившие короля Ланнона.

Я взглянула на мужчину. Его глаза были бесстрастны. Наверное, он к такому привык. Я отвернулась, прислонилась лбом к двери кареты.

– Что… она сделала… что оскорбило короля?

– Ваша ровесница? Я слышал, она отвергла его пару ночей назад.

Святые угодники, помогите мне… Я не смогу это сделать. Было глупо думать, что мне удастся получить прощение для Мак-Квина. Мой отец-покровитель оказался прав. Он пытался донести это до меня. Я могла войти в тронный зал – и выйти, скорее всего, рассеченной на части.

– Отвезти вас обратно в гостиницу?

Я прерывисто вздохнула, чувствуя, как холодный пот струится по спине. Посмотрела на кучера и прочла скрытую насмешку в его лице. «Маленькая валенийская кокетка, – казалось, говорили его глаза, – возвращайся к своим подушечкам и праздникам. Тебе здесь не место».

Он ошибался. Отчасти это место было моим. Сбеги я – и головы новых девушек окажутся на пиках. Я дала себе минуту, чтобы выровнять дыхание и успокоиться, и отошла от кареты, ступив в тень крепостной стены.

– Подождете меня тут?

Кивнув, он подошел к лошадям и огрубевшей рукой стал гладить их гривы.

Содрогнувшись, я прошла в главные ворота, которые охраняли два стражника в сияющих доспехах, вооруженные до зубов.

– Я здесь, чтобы ходатайствовать перед королем, – на превосходном дайринском объявила я, протягивая им свои бумаги.

Стражники пялились на мою осиную талию, сверкающую синеву моего платья, осанку и изящество валенийки, из-за которого я казалась хорошенькой куклой, не представлявшей угрозы. Ветер играл моими волосами, словно окружив меня золотисто-каштановым облаком.

– Он в тронном зале, – наконец проговорил один из стражников, задержавшись взглядом на моем декольте. – Я провожу вас.

Я прошла за ним сквозь арки, украшенные блестящими рогами и лозами, через пустынный двор, к ступеням, ведущим во дворец. Массивные двери были украшены переплетением причудливых узлов, крестов и изображениями удивительных зверей. Мне хотелось остановиться и лучше рассмотреть потрясающую резьбу, узнать тихую историю, которую она рассказывала, но два других стражника, завидев мое приближение, безмолвно распахнули двери. Древнее дерево и железо застонали, встречая меня.

Я оказалась среди теней. Мое платье тихо шелестело по узорным плитам, пока глаза привыкали к сумраку.

Я ощутила тяжесть древней пыли, войдя в похожий на пещеру зал. До меня долетели голоса. Один – полный мольбы, другой – гневный, они отражались от высоких сводов, поддерживаемых перекрестными деревянными балками. Я встала на цыпочки, пытаясь посмотреть через головы собравшихся. Мне едва удалось различить помост, где король сидел на украшенном рогами железном троне, но, что было важнее… здесь присутствовал и лорд Аллена. Я увидела его темно-каштановую голову и бордовый камзол. Он стоял рядом с троном.

Меня охватило облегчение: ждать не придется. Прежде чем я смогла войти в зал, пришлось остановиться перед седовласым мужчиной, одетым в зелень Ланнона. Его глаза изумленно расширились при виде меня.

– Могу я спросить, зачем вы здесь, леди из Валении? – прошептал он мне на среднешантальском, языке моей матери, с сильным акцентом. В жилистых руках он держал свиток и перо, на пергаменте чернел список имен и причин визита.

– Да, – ответила я по-дайрински, – я пришла, чтобы ходатайствовать перед королем Ланноном.

– О чем же? – спросил управляющий, обмакивая перо в чернила.

– Об этом я скажу только ему, сэр, – ответила я так вежливо, как только могла.

– Миледи, таков протокол: мы должны назвать ваше имя и цель визита к королю.

– Понимаю. Я – Амадина Журден из Валении. О цели я скажу сама.

Он тяжело вздохнул, но не стал настаивать, внеся мое имя в список. Затем мужчина написал его на клочке пергамента и протянул мне, объяснив, что его надо будет вручить герольду, когда придет время.

Удивительная тишина сопровождала меня, когда я вошла в зал и зашагала вперед. Я чувствовала, как чужие взгляды липнут ко мне, стекают по мне дождем, сопровождаясь шепотом – догадками о том, зачем я здесь. Этот шепот струился за мной на пути к помосту, где король Ланнон сидел, прикрыв глаза, очевидно, изнемогая от скуки, в то время как коленопреклоненный мужчина умолял об отсрочке налогов. Я остановилась. Передо мной было еще два человека. Ланнон увидел меня.

Его взгляд внезапно сделался пристальным. Казалось, лезвие ножа скользило по моему телу, пробуя кожу на прочность, проникая под складки моего платья, гадая о сущности моего прошения.

Действительно, зачем валенийке являться к нему?

Мне не стоило смотреть на Ланнона. Я должна была опустить глаза, как поступила бы истинная дочь Валении в присутствии короля. Но я считала его узурпатором и не отвела взгляда.

Он оказался не таким, как я себе представляла. Да, я видела его профиль на монетах: мужественный, почти богоподобный. Для человека под шестьдесят он действительно хорошо выглядел, но насмешка исказила его черты, придав им язвительное выражение. У короля были прямой нос и ярко-зеленые глаза. Светлые волосы, в которых мерцали нити седины, несколькими косами ниспадали на широкие плечи из-под витого серебряного, украшенного бриллиантами венца.

Это была корона Лиадан. Я узнала, вспомнив иллюстрацию, которой восхищалась. Сплетение серебряных нитей и бриллиантов, похожих на цветы. Корона, которая, казалось, венчала королеву звездами. У него на челе. Я едва не нахмурилась, вне себя от гнева.

«Отведи взгляд», – прошептало мне сердце, когда Ланнон пошевелился на троне, в его глазах моя гордость выглядела угрозой. Я посмотрела левее, на Аллена.

Который тоже смотрел на меня.

Лорд казался воплощением элегантности. Он был хорошо сложен и одет в багровый камзол с геральдическим оленем и лаврами на широкой груди. В темных волосах виднелось несколько седых прядей, две небольшие косы обрамляли лицо, тонкий золотой обруч охватывал лоб, намекая на знатное происхождение. Чисто выбритый, с глазами, словно угли, горящими мерцающим голубым светом. Его взгляд заставил меня вздрогнуть. Неужели лорд тоже видел во мне угрозу?

– Мой король, эту эмблему нашли среди его вещей.

Я отвела глаза от Аллена, чтобы посмотреть, что творилось у подножия трона. Там человек встал на колени, низко склонившись перед Ланноном. На вид ему было лет шестьдесят, он дрожал и выглядел слабым. Над ним возвышался стражник в зелени Ланнона, в чем-то его обвиняя. Я решила присмотреться, заметив квадратик синей ткани, свисавший с пальцев стражника.

– Дайте это мне, – приказал Ланнон.

Стражник поднялся на помост, поклонился и отдал королю лоскуток. Я заметила, как ухмыльнулся Ланнон, подняв его так, чтобы все увидели.

На синей ткани широкими серебряными стежками была вышита лошадь. Я побледнела, сердце заколотилось как безумное. Я знала, чья это эмблема. Знак лорда Моргана, скрывавшегося под именем Тео д’Арамитца и сейчас находившегося в Дамэне под предлогом охоты…

– Знаешь, чего будет стоить тебе эмблема предателя? – тихо спросил Ланнон коленопреклоненного человека.

– Мой король, пожалуйста, – прошептал тот, – я верен вам и лорду Берку.

– Головы, – ленивым голосом продолжил Ланнон. – Горман!

Из тени выступил огромный мужчина в капюшоне с топором в руках. Еще один принес колоду. Меня охватил ужас, когда я поняла, что прямо передо мной сейчас казнят человека.

Зал замер. Единственное, о чем я могла подумать, – это слова Журдена… «Я смотрел на это и боялся открыть рот. Мы все боялись».

Я смотрела, как старика заставили встать на колени перед колодой, положить на нее голову. Еще немного – и я шагнула бы вперед, разрушив свою личину. Внезапно раздался голос:

– Мой король.

Взгляды всех присутствовавших метнулись влево, где из толпы выступил высокий седовласый лорд с золотым обручем на голове и в алом камзоле с вышитой на нем совой.

– Говори быстро, Берк, – нетерпеливо бросил король.

Берк поклонился и поднял руки:

– Этот человек – один из лучших моих каменщиков. Его смерть повредит моему Дому.

– Этот человек прятал знак предателя, – выпалил Ланнон, вновь поднимая синий лоскуток. – Хочешь показать мне, как творить правосудие?

– Нет, мой король. Но давным-давно, еще до мятежа, он служил предателю. С победы в 1541-м он был верен моему Дому и ни разу не произносил проклятого имени. Скорее всего, эта эмблема сохранилась случайно.

Король хмыкнул.

– Случайностей не бывает, когда речь идет о предателях, лорд Берк. Я милостиво напоминаю тебе об этом и скажу, что, если в твоем Доме снова обнаружат символы изменников, ты поплатишься кровью.

– Этого не случится, милорд, – пообещал Берк.

Ланнон подпер подбородок кулаком, вновь прикрыв веки, словно происходящее ему прискучило:

– Отлично. Дайте этому человеку тридцать плетей во дворе замка.

Берк поклонился, выражая благодарность. Его каменщика стащили с колоды. Мужчина плакал и благодарил за то, что его высекут, а не обезглавят. Они миновали меня, направляясь во двор. Лицо лорда Берка было пепельным. Он задел мое плечо, идя следом.

Я запомнила его лицо и имя. Он мог стать нашим союзником.

– Леди, – прошептал герольд, ожидая мой листок с именем.

Я отдала его, в горле у меня пересохло, сердце колотилось, спутав мысли. Святые угодники, у меня не получится. Я не смогу… Безумием было произносить имя Мак-Квина следом за именем Моргана. И все же… я стояла здесь. Пути назад не было.

– Позвольте представить госпожу Амадину Журден его величеству, королю Мэваны Гилрою Ланнону.

Я шагнула вперед. Ноги, казалось, превратились в кисель. Я сделала изящный, глубокий реверанс. Теперь я была благодарна жестким ребрам корсета, что поддерживали меня, превращая из робкой девочки в уверенную женщину. Я вспомнила Сибиллу и маску Интриги и позволила ей одеть мое лицо и плоть в ожидании слов короля. Волосы струились по плечам, волнуясь от легкого ветерка. Я спрятала тревогу глубоко в сердце и позволила уверенности отразиться в чертах, как сделала бы Сибилла. Эта аудиенция не пройдет впустую, как летнее солнцестояние несколько месяцев назад. Я сама ее планировала и не позволю королю все испортить.

– Амадина Журден, – проговорил Ланнон с опасно сдержанной улыбкой. Казалось, он произнес мое имя, только чтобы попробовать его на вкус, сжигая эмблему Моргана в пламени ближайшей свечи. Я увидела, как серебристо-синяя лошадь сгорела и превратилась в пепел, когда он бросил лоскуток на каменный пол у подножия трона. – Скажи, что ты думаешь о Мэване?

– Ваша земля прекрасна, мой король, – ответила я, возможно, единственный раз сказав ему правду.

– Прошло много времени с тех пор, как валенийка о чем-нибудь просила меня, – продолжил Ланнон, проводя пальцем по губам. – Скажи, зачем ты пришла?

Я придумала эти слова много дней назад и сокрыла в своем сердце. Я осторожно подбирала и, пробуя на вкус, произносила их. Я запомнила их, повторяя перед зеркалом и следя за выражением своего лица.

Несмотря на это, моя память померкла, когда я нуждалась в ней больше всего. Страх, словно паук, поднялся по моим пышным юбкам. Перед глазами у меня стояла голова девушки на пике, в ушах звучали удары хлыста, доносившиеся со двора.

Сплетя дрожащие руки, я проговорила:

– Я пришла просить вашу милость даровать возможность вернуться в Мэвану.

– Кому? – спросил Ланнон. Наглая улыбка все еще кривила уголки его рта.

– Моему отцу.

– И кто он?

Я глубоко вздохнула, удары сердца отдавались в венах. Взглянув на короля из-под ресниц, я сказала так, чтобы услышал весь зал:

– Я знаю его под именем Альдерика Журдена, но вам он известен как лорд Дома Мак-Квин.

Я ожидала, что воцарится молчание, как только я произнесу проклятое имя, но не думала, что оно будет столь долгим и глубоким. Не предполагала, что король поднимется с трона с ленивой грацией хищника. Его глаза казались черными из-за расширившихся зрачков, когда он смерил меня взглядом.

Я гадала, не потеряю ли голову прямо здесь, у подножия украшенного рогами железного трона, когда-то принадлежавшего Лиадан. Лорда Берка не будет рядом, чтобы помешать этому.

– Имя Мак-Квина не произносили здесь двадцать пять лет, Амадина Журден, – проронил Ланнон. Слова, подобно ветви терна, хлестнули зал. – Честно говоря, я отрезал немало языков, осмелившихся на это.

– Мой король, позвольте мне объяснить.

– У вас три минуты, – процедил Ланнон, дернув подбородком в сторону одного из писцов, сидевших на нижней ступени помоста. Глаза мужчины расширились, когда он понял, что должен засечь время.

Но я молчала, собираясь с силами. Я почувствовала дыхание земли, скрытой под всеми этими камнем и черепицей, страхом и тиранией, сердцебиение края, которым она когда-то была, Мэваны, которую века назад создала Лиадан Кавана. «Однажды королева восстанет», – как-то сказал мне Картье.

Этот день приближался и придал мне отваги, в которой я так отчаянно нуждалась.

– Лорд Мак-Квин провел в изгнании двадцать пять лет, – начала я. – Однажды он осмелился восстать, посягнуть на ваш престол. Но вы оказались сильнее, мой король. Вы сокрушили его. Ему потребовалась четверть века, чтобы смирить гордыню и понять свои ошибки, свое предательство. Он прислал меня умолять вас о прощении, ведь за свою измену он заплатил великими потерями и изгнанием. Он отправил меня просить вас позволить ему вернуться на родину и снова служить вам, показав, что вы суровы, но милосердны.

Ланнон стоял так неподвижно, словно превратился в камень. Но бриллианты на его короне горели злым светом, а кожаный камзол скрипел в такт дыханию. Я смотрела, как он медленно сошел с помоста, его сапоги беззвучно скользили по плитам. Он приближался, подкрадывался ко мне, и я замерла в ожидании.

Нависнув надо мной на расстоянии вытянутой руки, он спросил:

– Почему он послал тебя, Амадина? Чтобы искушать меня?

– Я его дочь по страсти, – ответила я, глядя на его нос, испещренный лопнувшими сосудами. – Он послал меня как знак доверия, потому что я – часть его семьи. Я приехала одна, без сопровождения, чтобы еще сильней подчеркнуть его веру в своего короля.

– Дочь по страсти? – Глаза Ланнона ощупывали меня. – Какой страсти?

– Я госпожа Науки, мой король.

Он сжал зубы. Я понятия не имела, что за мысли роились в его мозгу, но ему не понравился мой ответ. Наука и правда была опасна. Наконец Ланнон отвернулся и направился к трону. Длинная королевская накидка янтарного цвета струилась за ним по полу, переливаясь как жидкое золото, когда он всходил на помост.

– Скажи, Амадина Журден, – проговорил король, занимая величественный трон, – что собирается делать твой отец-покровитель, вернувшись на родину?

– Он станет служить вам, исполнит все ваши приказания.

– Ха! Очень интересно. Насколько я помню, Дэвин Мак-Квин был очень гордым. Как вы считаете, лорд Аллена?

Аллена не пошевелился, не сдвинулся с места ни на дюйм. Но его глаза все еще изучали меня. Я вспомнила слова Лайама о связи между королем и его советником. Мне гораздо важнее было получить одобрение Аллена, ведь король прислушивался к его мнению как ни к чьему другому.

– Да, мой король, – проговорил Аллена, и его голос – бархатный баритон – наполнил зал словно тьма, – Дэвин Мак-Квин был редким гордецом, но его дочь говорит, что двадцать пять лет изгнания излечили его гордыню.

– Тебе не кажется странным, что умолять о прощении он послал свою дочь по страсти? – поинтересовался Ланнон. Аметист на его пальце блеснул, отражая свет, струившийся из окон в вышине.

– Нет, – ответил Аллена, все еще не отрывая от меня взгляда, словно хотел заглянуть мне в душу: представляла ли я угрозу. – Как сказала Амадина, он послал свою наибольшую ценность, чтобы подчеркнуть искренность раскаяния.

– А как насчет других, Амадина? – грубо обратился ко мне Ланнон. – Двух трусливых лордов, ускользнувших из моих сетей вместе с твоим отцом?

– Я не знаю других, мой король, – качнула я головой.

– Ради твоего блага надеюсь, что ты говоришь правду, – проговорил король, наклоняясь вперед. – Если ты солгала, то будешь жалеть о каждом шаге, сделанном в этом зале.

Я не была готова к такому количеству угроз. Голос предал меня, превратившись в пепел в моем горле. Я вновь сделала реверанс, чтобы показать, что услышала его холодные слова.

– Так ты думаешь, мне стоит позволить ему вернуться? – Ланнон взглянул на советника, положив ногу на ногу.

Аллена шагнул вперед, затем еще, пока не оказался у края помоста:

– Да, мой король. Позвольте ему вернуться и послушайте, что скажет изменник. А пока мы ожидаем его прибытия, я заберу его дочь в свои владения.

– Я желаю, чтобы она осталась здесь, – возразил Ланнон. – Я присмотрю за ней.

Я стиснула зубы и тщетно пыталась казаться довольной. Старалась, чтобы все подумали, что эта перспектива не тревожит меня, и едва не рухнула на колени от облегчения, когда Аллена вновь подал голос:

– Амадина Журден – валенийка, мой король. Ей будет привычней сопровождать меня во время охоты на оленя в Дамэне. Клянусь, я не спущу с нее глаз.

Ланнон вздернул белесую, почти незаметную бровь, стуча пальцами по подлокотнику трона, а затем объявил:

– Пусть так. Мак-Квин может безбоязненно пересечь границу, чтобы лично предстать передо мной. Амадина, ты на время будешь гостьей лорда Аллена.

Я решилась испытать удачу в последний раз:

– Мой король, могу ли я написать отцу письмо? Чтобы он знал, что может пересечь канал? – В этом письме я хотела использовать две фразы. Одну – чтобы открыть, как сильно разозлила Ланнона его просьба. Вторую – чтобы дать понять, что я отправляюсь в Дамэн. В столь опасный момент я не решилась отправить письмо без ведома короля.

– Конечно, можешь, – усмехнулся Ланнон, жестом велев писцу вынести стол, чернильницу и пергамент ко мне, на середину прохода. – Давай сделаем это вместе.

Король подождал, пока я обмакну перо в чернила, и остановил меня, прежде чем я вывела хоть слово.

– Я продиктую тебе письмо. Как ты на это смотришь?

Я не могла отказаться:

– Да, мой король.

– Пиши. Моему дорогому, трусливому отцу… – оживленно начал Ланнон. Я замерла, капля чернил расплылась по пергаменту пятном темной крови, и король зарычал: – Пиши, Амадина.

Я написала. К горлу подступила желчь. Моя рука дрожала – весь двор видел, что я тряслась как осиновый лист. Мне не стало легче, когда рядом со мной встал лорд Аллена, чтобы убедиться, что я пишу все, что диктует король.

– Моему дорогому, трусливому отцу, – повторил Ланнон. – Его светлость король Мэваны позволил вашим предательским костям пересечь канал. Я отважно этого добилась, осознав великодушие короля и то, как вы мне лгали, рассказывая истории о минувших бедах. Нам нужно будет поговорить, конечно, после того как с вами побеседует король. Покорная вам Амадина.

Со слезами на глазах я подписала его, в то время как двор шептался и хихикал над злой и умной шуткой короля. Я сдержала слезы: сейчас нельзя было проявлять слабость или страх. Я не смела представить, как Журден будет читать мое письмо, как исказится его лицо, когда он прочтет эти слова и поймет, что его дочь принудили и оскорбили на глазах мэванской знати.

Я адресовала письмо в винный порт Изоты, откуда Журден следил за почтой, и отступила от стола, чувствуя, что вот-вот упаду. Сильная рука поддержала меня, подхватив под локоть.

– Письмо отправят на рассвете, – сообщил Аллена, вглядываясь в мое бледное лицо.

Вокруг его глаз лучились морщинки, словно он часто смеялся и улыбался. Он пах гвоздикой и дымом от сосны.

– Благодарю вас, – выдохнула я, не в силах подавить дрожь.

Лорд Аллена почувствовал это и осторожно повел меня прочь из зала.

– Вы проявили огромную храбрость, придя сюда ради Мак-Квина. – Он изучал меня, словно я была головоломкой, которую предстояло решить. – Зачем?

– Зачем? – резко ответила я. – Он – мой отец, и он тоскует по родине.

Мы вышли во двор, на солнце. От яркого света и прохладного ветра мои колени чуть не подогнулись вновь. Облегчение разлилось по телу. Затем я увидела старика, которого все еще бичевали, растянув между двумя столбами в нескольких футах от нас. Его спина была разодрана, кровь струилась на мостовую. Рядом стоял лорд Берк, наблюдая за наказанием, бесстрастный и безмолвный, словно статуя.

Я отвела глаза, вздрагивая даже от звука кнута. «Не теперь, – одернула я себя. – Подожди, пока останешься одна…»

– Я должна поблагодарить вас, – обратилась я к Аллена, – за то, что пригласили в ваш дом.

– Хотя королевский замок прекрасен, – ответил он, – думаю, Дамэн понравится вам больше.

– Почему? – словно я и правда не знала.

Лорд снова подал мне руку, и я приняла ее. Наши пальцы осторожно сплелись, словно он понимал традиции Валении. Касание должно быть столь же легким, сколь и изящным. Он повел меня прочь, оставив бичуемого позади.

– Сейчас в моем замке гостят сорок валенийцев, приехавших из-за охоты на оленя. Среди них вы будете чувствовать себя как дома.

– Я слышала о белом олене, – кивнула я. Мы неторопливо прогуливались бок о бок. Я знала о мече, висевшем у его бедра, он – о зыби моих многочисленных юбок. – В ваших лесах их много?

Он игриво ухмыльнулся:

– Почему, как вы думаете, я каждую осень приглашаю валенийцев?

– Ясно.

– Так вы прибыли одна, без сопровождения?

– Да, милорд. Но у ворот меня ждет карета. – Я провела его к ней. Кучер чуть не упал в обморок, увидев рядом со мной лорда Аллена.

– Милорд. – Он поспешно поклонился. Я заметила, что он носил зеленый плащ, значит, служил Ланнону.

– Отвези Амадину в Дамэн, – велел Аллена, помогая мне сесть в карету. – Полагаю, ты знаешь дорогу.

Пока лорд говорил с кучером, я успела опуститься на скамью и, когда Аллена заглянул в карету, выглядела вполне непринужденно.

– До Дамэна несколько часов пути, я поеду следом и встречу вас во дворе замка.

Я поблагодарила его. Аллена закрыл дверь, и карета тронулась. Задрожав, я опустилась на подушки, чувствуя, как последняя искра смелости превращается в пепел.

Часть 3. Аллена

Глава 21. Мадемуазель с серебряной розой

Земли лорда Аллена, замок Дамэн.

Я прибыла в Дамэн, когда сгустились сумерки. Во дворе замка кипела жизнь: сновали слуги в ливреях, держа в руках фонари, другие носили еду из кладовых, воду из колодца и поленья, готовясь к вечернему пиру. Кучер открыл мне дверь, но именно Аллена помог выйти из кареты.

– Боюсь, сейчас слишком поздно для осмотра замка, – заметил он. Я медлила, с наслаждением вдыхая воздух, пахнувший горящими листьями, деревом и дымом, поднимавшимся из кухонных очагов.

– Возможно, вы покажете мне его завтра? – предложила я. К нам подбежала чудовищных размеров собака и принялась обнюхивать мои юбки. Я замерла – она выглядела как волк: зловещая, со спутанной шерстью.

– Это… волк?

Аллена свистнул, и волкопес отошел от меня, подняв на хозяина блестящие карие глаза. Аллена нахмурился.

– Странно, Несси ненавидит чужих. Она – волчья гончая, эта порода выведена специально для охоты на волков.

– О. – Меня все еще трясло, хотя Несси смотрела на меня, высунув язык, словно мы были лучшими друзьями. – Она кажется… милой.

– Не всегда. Но вы ей понравились.

Я проследила за Несси, которая тяжелыми прыжками приблизилась к трем гончим, трусившим за слугой, который нес коровью ногу.

Потом посмотрела на замок.

Я узнала его.

Тристан сравнивал свое родовое гнездо с тучей, пятнающей землю, и я согласилась с ним. Замок был построен из темных камней и возвышался над нами как грозовой фронт, хотя выглядел простым и древним. Большинство окон представляло собой узкие прорези, прорубленные в жестокое время постоянных войн, задолго до королевы Лиадан. И все же он казался приветливым, словно радушный великан, раскрывший объятия.

– Думаю, завтра я найду время показать вам замок, – согласился Аллена на среднешантальском, хотя и с сильным акцентом. И вновь, словно он хотел казаться больше валенийцем, чем мэванцем, Аллена предложил мне руку и провел в дом.

Он говорил что-то об ужине в главном зале, когда я заметила, как канделябры на стенах начали мерцать, словно свет свечей доносился из глубины веков. Мое сердце замерло, когда я поняла, что древнее сияние побеждает нынешнее и Тристан стремится ко мне. Наверное, я увидела или почувствовала в замке нечто такое, что вызвало видение. На миг я почти ему подчинилась, позволила его воспоминанию захлестнуть меня. Оно должно было рассказать о Камне и оказаться очень важным. Но тут я представила, как лишусь чувств или впаду в транс в присутствии лорда Аллена… Это нельзя было допустить.

Неосознанно я крепче ухватилась за руку Аллена и опустила глаза на каменный пол, следя за игрой света на моем подоле. Все что угодно, только бы помешать моему предку, лишь бы остаться собой. Это было похоже на попытку подавить или отогнать зевоту. Я смотрела, как рябили стены, готовые вернуться в прошлое, как тени пытались поймать меня. Я им не подчинилась. Казалось, падая с дерева, я успела ухватиться за тонкую, но прочную ветку у самой земли.

Тристан отступил. Его хватка ослабла. Мое сердце затрепетало от облегчения.

– Это вход в зал. – Аллена указал на пару высоких дверей, украшенных его знаменем. – Там всех моих гостей ждут завтрак и ужин. А здесь – лестница. Идемте, я покажу вашу комнату.

Я поднялась за Аллена по длинной лестнице. Бордовый ковер словно язык облизывал каждую ступеньку. Мы миновали компанию валенийцев. Они поглядели на меня с любопытством, но ничего не сказали. Когда мы двинулись по коридору, я заметила резьбу. Над каждой дверью комнаты для гостей было изображение: серп луны, цветок или зверь. Аллена заметил мое любопытство и замедлил шаг, чтобы я могла рассмотреть символ над ближайшей дверью.

– Ах, да. Когда мой предок построил этот замок, его жена освятила каждую комнату, – объяснил Аллена. – Видишь, над этой дверью заяц и лиса.

Он указал на барочные изображения зверей: они бежали по кругу в вечной погоне.

– Что они означают? – спросила я, восхищенно глядя, как острая морда лисы почти касается пушистого заячьего хвостика и как заяц готов вцепиться в пышный лисий хвост.

– Старинное мэванское поверье, – пояснил Аллена, – говорит, что нельзя проходить сквозь одну и ту же дверь слишком часто.

Я никогда ни о чем таком не слышала.

Он понял, что я заинтригована, и пояснил:

– Чтобы защититься от чар порога и удостовериться, что дверь всякий раз ведет в одно и то же место, люди помечали, освящали каждую комнату. Этот символ придает сил мэванцам, которые никогда не упускают врагов из виду.

Я встретилась с ним глазами:

– Это восхитительно.

– Так говорит большинство валенийцев, останавливающихся здесь. Идемте, думаю, эта комната лучше вам подойдет. – Аллена подвел меня к арочной двери с железной решеткой. Притолоку украшало изображение единорога с цветочной гирляндой на шее.

Аллена взял свечу с ближайшего канделябра и открыл дверь. Я подождала, пока он зажег свечи в темной комнате, меня одолевали тревожные мысли. Я опасалась оставаться с ним наедине, и моя рука потянулась к юбкам, коснувшись рукоятки спрятанного кортика.

– Амадина!

Я отвела ладонь от платья, осторожно ступила под сень единорога и остановилась на безопасном расстоянии от Аллена, наблюдая, как свет оживляет комнату.

Кровать была застелена кружевным покрывалом и прикрыта алым балдахином. У стены стояли старый шкаф с резными лозами и ветвями ивы на дверцах и столик с серебряным тазом для умывания. Каменный очаг обрамляли два окна – узкие полоски стекла, продиктованные войной. Особенно меня очаровал огромный гобелен, висевший на ближней стене. Я шагнула поближе, чтобы рассмотреть его как следует. Бесчисленные нити сплетались, создавая образ вставшего на дыбы единорога на цветущем лугу.

– Так и знал, что вам понравится, – проговорил Аллена.

– Какое благословение у этой комнаты? – спросила я, оглянувшись. Слуга принес мой сундук и осторожно поставил его у изножья кровати.

– Конечно, вам известно, что символизирует единорог, – ответил лорд. Свеча в его руке тихо мерцала.

– В Валении нет легенд о единорогах, – грустно заметила я.

– Это символ чистоты и исцеления. А еще магии.

Последнее слово впилось мне в кожу словно крючок, а голос лорда тянул за леску. Он ждал моей реакции. Я снова посмотрела на гобелен, только чтобы отвести взгляд, напоминая себе, что, хотя этот лорд казался дружелюбным и радушным, его подозрения не стали слабее и он не забыл, что я – дочь Мак-Квина.

– Он прекрасен, – прошептала я. – Спасибо, что выбрали для меня это благословение.

– Я пришлю служанку, чтобы она помогла вам переодеться. А затем спускайтесь и присоединяйтесь к нам за ужином. – И Аллена ушел, беззвучно закрыв за собой дверь.

Я поспешила выложить вещи из сундука. Нашла простое домотканое платье, фартук и шаль, которые мне предстояло надеть через две ночи, когда выскользну из замка за Камнем. В глубоком кармане фартука лежала лопатка. Я быстро свернула наряд прислуги и спрятала его под кровать – место, куда горничная наверняка не станет заглядывать. Я не спеша выложила остальные вещи и как раз убирала их в шкаф, когда появилась служанка. Она помогла мне снять синее платье и белую верхнюю юбку, затянула потуже корсет, хотя мне хотелось снять его после тяжелого дня, и одела меня в серебряное платье с переливчатым корсажем, открывавшее плечи. Когда я двигалась, ткань струилась словно вода, шлейф тянулся за мной лучами лунного света – еще никогда я не носила ничего столь изысканного. Я прикрыла глаза, когда девушка собирала и закалывала мне волосы, оставив свободными несколько прядей.

Когда служанка ушла, я пошарила в сундуке и нашла серебряную розу, которой должна была украсить прическу. Я крутила ее в пальцах, глядя, как свет свечей играет на маленьких рубинах, и гадая, легко ли мне удастся узнать д’Арамитца, мужчину, которого я никогда не видела и которого должна была опознать лишь по эмблеме на одежде. По крайней мере, он где-то здесь, подумала я и подошла к медной пластине, служившей зеркалом. Я всмотрелась в свое тусклое отражение, закалывая серебряную розу за ухом, стерла мушку-звездочку и вновь нарисовала ее – на скуле.

Да, д’Арамитц узнал бы меня даже без розы. В зале, полном мужчин, я буду бросаться в глаза, даже если большинство их окажутся валенийцами.

Я пошла к двери, но остановилась и еще раз взглянула на гобелен с единорогом. Сегодня я выиграла две битвы: добилась разрешения вернуться для Журдена и оказалась в Дамэне. Я укрыла эту мысль в сердце, позволив ей придать мне отваги. Эта ночь будет легкой, самой простой во всей моей миссии, мне даже не нужно говорить с третьим лордом, достаточно встретиться с ним взглядом.

Я вышла из комнаты, направилась к лестнице и проследовала за ручейком смеха и ароматами грядущего пира.

Зал впечатлил меня даже больше, чем королевский. Он простирался на шестьдесят футов, деревянные балки, почерневшие от постоянного дыма, переплетаясь, поддерживали высокий потолок. В восхищении я смотрела на узорные плиты под ногами, которые привели меня к очагу в центре зала, поднимавшемуся среди каменных плит. Пламя свечей освещало развешанные по четырем стенам полотна с эмблемой – оленем над скрещенными полумесяцами, рекой и лесом.

Такими были символы моего Дома.

Прозорливость и прыгающий олень.

Я впитывала взглядом этот мэванский зал, его очарование и жизнь, зная, что давным-давно Тристан тоже бывал здесь. Я ощутила его близость, словно он мог появиться в любую минуту, пройти мимо, коснувшись моего плеча, – мужчина, от которого я вела свой род. Но обогнал меня не Тристан, а слуги с подносами, полными еды, стеклянными кувшинами с вином и бутылками эля, которые они расставляли на длинных деревянных столах.

Д’Арамитц, напомнила себе я. Он – мое сегодняшнее задание.

Большинство валенийских аристократов собрались в центре зала, ожидая, когда накроют столы. С серебряными кубками эля в руках, они вспоминали события прошедшего дня. Здесь же присутствовали семь танов Аллена, которые прохаживались среди валенийцев, но я легко узнала их по кожаным камзолам с выбитым оленем.

Я тихо шла среди мужчин, роняя взгляды им на грудь: искала изображение дуба. Несколько человек попытались вовлечь меня в разговор, но я только улыбалась и продолжала идти.

Я блуждала так довольно долго, пока не подошла к группе мужчин, которой сначала не заметила. В первой паре д’Арамитца точно не было. Я остановилась, утомленная и разочарованная, и представила, как он должен выглядеть. Если он один из лордов, значит, скорее всего, уже пожилой, возможно, одних лет с Журденом. У него должны быть морщины и седина в волосах.

Я мысленно нарисовала довольно уродливый портрет лорда Моргана, когда мои глаза остановились на мужчине, стоявшем ко мне спиной. Его льняные волосы стягивала лента, и что-то в его фигуре и манере держаться показалось мне странно знакомым. На нем были темно-красный камзол, белая полотняная рубашка с длинными рукавами и простые черные бриджи. Чем больше я смотрела на него, тем ясней понимала: мне не удастся подойти и посмотреть на его герб, не привлекая внимания.

Наверное, он почувствовал мой взгляд, потому что наконец обернулся и взглянул на меня. Я сразу же посмотрела на эмблему у него на груди. Это был дуб, который показывал мне Журден. Передо мной стоял д’Арамитц – так тихо, что это пугало.

Я медленно перевела взгляд с герба на его лицо, которое оказалось совсем не уродливым. Напротив, оно было молодым и прекрасным. Голубые, как васильки, глаза. Рот, который улыбался так редко.

Взглянув на него, я почувствовала, что сломлена и исцелена, за один миг.

Он тоже смотрел на меня – не просто д’Арамитц, третий мятежный лорд, не незнакомец, с которым я должна была обменяться взглядом и уйти.

Это был Картье.

Глава 22. Д’Арамитц

На миг я замерла, прижав руки к лифу, к ребрам корсета – моя грудь вздымалась и опадала. Не может быть, думала я, отрицания переполняли мою голову, словно весенний дождь – реку. Картье был господином страсти и валенийцем.

И все же он оказался кем-то еще.

Передо мной стоял Тео д’Арамитц… Эодан Морган… мятежный мэванский лорд.

Я не могла отвести от него глаза.

Голоса в зале растаяли, словно лед под лучами солнца, огонь мерцал, как темное золото, будто смеялся надо мной и над Картье. Я читала потрясение в его глазах, не отрывавшихся от меня. Он не ожидал, что я окажусь мадемуазель с серебряной розой, Амадиной Журден, девушкой, которой суждено вернуть Камень Сумерек, той, о которой он должен был позаботиться, если начнутся проблемы.

Его глаза метнулись к моим волосам. Он смотрел на розу, словно у нее появились шипы. Тень боли скользнула по его лицу. Картье снова встретился со мной взглядом, пространство между нами звенело от напряжения, словно воздух на краю утеса.

Как, как это могло случиться? Почему мы не знали друг о друге?

Потрясение едва не сорвало с нас маски.

Я отвернулась первой и столкнулась с мужчиной, который схватил меня за руку до того, как эль из его кубка выплеснулся на камзол.

– Осторожно, мадемуазель, – нахмурился он, и я выдавила из себя робкую улыбку.

– Прошу прощения, мсье, – выдохнула я и метнулась прочь, пока он не ответил.

Я искала, где бы спрятаться, чтобы прийти в себя. Я хотела укрыться среди теней, в укромном и тихом месте, как услышала у себя за спиной шаги Картье. Я поняла, что это он. Почувствовала, как расстояние между нами стремительно сокращается.

Я остановилась перед одним из пустых столов, притворившись, что восхищенно разглядываю полотно на стене, и почувствовала, как его нога коснулась моей юбки.

– Кто же вы, мадемуазель?

Его голос звучал нежно, но был полон му́ки.

Мне не стоило на него смотреть, говорить с ним. Если Аллена увидит нас вместе, он все узнает, поймет, что мы с Картье связаны.

Но не обернуться я не могла. Я посмотрела ему в глаза, чувствуя его близость.

– Амадина Журден, – ответила я вежливо и прохладно. Но мой взор горел, сердце выпрыгивало из груди, и он понимал это. Понимал потому, что чувствовал то же, я видела это по его лицу – мы отражали друг друга словно зеркала. – А вы?..

– Тео д’Арамитц. – Его льняные волосы сверкнули в свете свечей, стан склонился в изящном поклоне. Под его страстью и лоском таились холодный ветер и сталь, синее знамя и конь Дома Моргана.

Мятежного Дома. Падшего Дома.

Наверное, его лорд-отец присоединился к Мак-Квину и Кавана, ведь двадцать пять лет назад Картье был еще ребенком. Головоломка начала складываться, но я хотела знать больше. Нам нужно было найти возможность поговорить, прежде чем земля разверзнется у нас под ногами.

– В какой комнате вы остановились? – прошептала я, наслаждаясь тем, как вспыхнуло его лицо от моего дерзкого вопроса.

– В той, что с летящим горностаем, – ответил он так тихо, что я едва услышала.

– Я приду к вам ночью, – пообещала я и отвернулась, словно потеряла интерес.

Я смешалась с толпой как раз вовремя: в зал вошел Аллена и сразу отыскал меня взглядом. Он направился ко мне, и я дожидалась его, надеясь, что с моего лица успел сойти румянец.

– Я хочу, чтобы вы сидели за моим столом, на почетном месте, – проговорил Аллена, подавая мне руку.

Вместе мы подошли к помосту, на котором возвышался длинный стол, уставленный кубками, тарелками, бутылями и исходящими паром блюдами. Но мое внимание сразу же привлекли двое сидевших за ним юношей.

– Амадина, позвольте представить вам моего старшего сына Райана и моего младшего сына Шона, – обратился ко мне Аллена. – Райан, Шон, это Амадина Журден.

Шон приветствовал меня вежливым кивком, у него были загорелое веснушчатое лицо и короткие светло-каштановые волосы. Казалось, он немного старше меня. Райан холодно взглянул на меня, подняв густые брови, темная грива волос спускалась до плеч. Он побарабанил пальцами по столу. Я решила, что его стоит избегать.

Я сделала реверанс, казавшийся неуместным в этом зале. Райан сидел справа от отца, как и положено наследнику. Я опустилась на скамью рядом с Шоном – возможно, тут было безопасней всего. Я скрылась от пристального взгляда Райана и вопросов Аллена и оказалась вдали от Картье.

Сидя на почетном месте, я изучала стоявшие перед нами столы, беспомощно пытаясь найти своего господина, несмотря на то что благоразумнее было этого не делать. Он сидел в левом углу зала, за три стола от нас, и мы отлично друг друга видели. Казалось, между нами разверзлась бездна, расколов дерево, олово, серебро и древние плиты. Наши глаза встретились. Чуть наклонив кубок, он выпил за меня: за то, что я его одурачила, за нашу встречу, за узы – не страсти, а бунта, за наш план.

– Отец говорит, что вы – госпожа Науки, – проговорил Шон, пытаясь вовлечь меня в беседу.

Я посмотрела на него, одарив легкой улыбкой. Он глядел на меня так, словно я была розой с шипами, – мое роскошное платье явно смущало его.

– Да, это так, – кивнула я, заставив себя взять блюдо с голубиными грудками, которое он мне протянул. Я наполнила тарелку, хотя от вида еды меня мутило. Живот, целый день стиснутый косточками корсета, ныл. Нужно было улыбнуться, выказать благодарность. Я ела и беседовала с Шоном, постепенно привыкая к шуму, царившему в зале.

Спросив Шона об охоте на оленя, я почувствовала на себе взгляд Картье. Он смотрел на меня довольно давно, но я делала вид, что не замечаю, понимая, что Аллена тоже украдкой следит за мной.

– Кто-нибудь уже видел оленя? – поинтересовалась я, нарезая картофель кубиками, и наконец взглянула на Картье из-под ресниц.

Он чуть склонил голову, указывая на что-то глазами. Я собиралась посмотреть на то, что его беспокоило, когда переливы струн наполнили воздух. Скрипка.

Ее музыку я узнала бы где угодно.

Я испуганно посмотрела направо, туда, где оркестр – группа господ страсти – настраивал инструменты. Музыка заструилась по залу. Среди них сидела Мириай, приложив к плечу скрипку. Смычок танцевал по струнам – она подстраивалась под остальных, но ее глаза, темные и влажные, смотрели на меня, словно она только что очнулась от сна. Мириай улыбнулась. Сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди.

Я была так потрясена, что опрокинула кубок эля. Золотистая жидкость потекла по столу – мне на платье и Шону на колени. Младший сын Аллена вскочил на ноги, но я даже не пошевелилась. Мириай находилась в зале. Она играла. В Мэване.

– Мне очень жаль, – выдохнула я, пытаясь прийти в себя и вытереть эль.

– Все в порядке. Это были старые бриджи, – криво улыбнувшись, ответил Шон.

– Музыка всегда на вас так действует, Амадина? – протянул Райан с другого конца стола, подавшись вперед, чтобы посмотреть, как я помогаю Шону.

– Нет, но услышать валенийскую музыку в мэванском зале приятно и неожиданно, – ответила я. Шон вернулся на место, выглядя так, словно обмочился.

– Мне нравится, когда мои валенийские гости чувствуют себя как дома, – объяснил Аллена. – Последние несколько лет я нанимаю оркестр на сезон охоты.

Он выпил эль, жестом приказав слуге наполнить мой кубок, хотя я уже закончила с едой и напитками и пыталась прийти в себя.

– Они тоже господа страсти, и вам должно быть легко с ними.

Не в силах сдержаться, я фыркнула. Волнение нарастало в моей груди с тех пор, как я столкнулась с Картье, и теперь выплеснулось – вместе с музыкой Мириай.

Я знала, что она вместе со своим покровителем будет путешествовать по миру, но не могла и представить, что они пересекут канал, чтобы играть в Мэване.

«Мириай, Мириай, Мириай», – пело мое сердце. Ее музыка омывала меня, проникая в каждый уголок величественного зала, и внезапно я поняла, как опасно ее появление. Мы не должны были знать друг друга. И как я смогу спокойно заснуть, зная, что они с Картье здесь, так близко, под одной крышей со мной?

Картье, наверное, чувствовал то же в первый вечер в Дамэне, когда увидел Мириай среди музыкантов Патриса Линвилля. Должно быть, он велел ей притвориться, что они незнакомы. Мне оставалось только молиться, что по отношению ко мне она сыграет ту же роль.

Я придумывала сотни способов увидеться с Мириай, не руша своей личины, поговорить наедине и объяснить, зачем я здесь, но пока я лишь внимала ее игре. Зал стих, заслушавшись. Мое сердце сжималось от тоски и страха. Стоит ли подойти к ней или лучше остаться на месте?

Мне хотелось посмотреть на свою сестру-избранную, броситься к ней. Но я встала из-за стола и улыбнулась лорду Аллена.

– Вы проводите меня в комнату, милорд? Боюсь, меня утомило долгое путешествие.

Он сразу поднялся на ноги, золотой обруч на его голове вспыхнул. Когда мы спускались с помоста, я окинула столы взглядом.

Картье исчез.

Глава 23. Сквозь гобелен

Я не ожидала, что у моей двери поставят стражу. Но, когда Аллена проводил меня в комнату с единорогом, я поняла, что в этом нет ничего удивительного. Мое лицо осталось бесстрастным, но сердце билось, как птица в клетке. Я осознала, что не смогу попасть в комнату Картье и выбраться из замка за Камнем.

– Это ради вашего же блага, Амадина, – проговорил Аллена, когда мы подошли к двери, у которой, словно статуя, застыл стражник. – В замке так много мужчин, а вы совсем одна. Я не хочу, чтобы вам причинили вред.

– Вы очень заботливы, милорд. Этой ночью ничто не потревожит мой сон, – солгала я со сладкой улыбкой.

Он улыбнулся в ответ, хотя глаза остались холодными, и распахнул дверь.

– Я пришлю к вам служанку, чтобы помочь с платьем.

Я кивнула и вошла в комнату, свечи затрепетали. Все пропало, подумала я, опустившись на краешек кровати. Неужели все тайные планы рушились из-за невозможности просчитать каждую мелочь?

Я хотела уйти из замка следующей ночью. Нужно было время, чтобы найти двери, которыми пользовалась прислуга, – их описал мне Лайам. Через них я должна была выскользнуть из Дамэна и вернуться обратно. Но, если мне не удастся выйти из комнаты, надо будет менять план. Камень придется искать при свете дня, пойти на риск, учитывая, сколько мужчин будет охотиться в лесах.

Нужно было придумать причину, чтобы присоединиться к охоте или оказаться завтра в лесу. Сейчас мне ничего не приходило в голову, но я устала и была встревожена.

Наконец явилась служанка. Она помогла мне раздеться и разожгла камин. Я обрадовалась, когда она ушла, – оставшись в одиночестве, одетая лишь в ночную рубашку, я распустила волосы и упала на кровать, глядя на гобелен с единорогом. Голова болела.

Я подумала о Тристане. Когда-то он жил здесь, возможно, даже заходил в эту комнату.

При мысли об этом я села и стала перебирать воспоминания, пока они не поблекли от моих усилий. Я видела его в Дамэне, во время урока фехтования с братом. Тогда он думал об укромных уголках, тайных проходах и секретных дверях замка.

Поднявшись с кровати, я принялась блуждать по комнате. Мое внимание сразу привлек гобелен. Я медленно отвела его в сторону и взглянула на каменную стену под ним. Кончики моих пальцев осторожно касались камней, ища трещины в строительном растворе.

Мне потребовалось время. Ноги замерзли на каменном полу, когда я наконец нащупала выемку. Я потянула камень на себя, чувствуя, как в стене открывается узкая древняя дверь. Она вела в потайной проход: темный, пахнущий мхом и плесенью.

Сеть скрытых коридоров. Сплетение вен и артерий замка. Возможность ходить повсюду, не будучи увиденной.

Я быстро надела туфельки, схватила подсвечник и осмелилась шагнуть в коридор, позволяя теням сомкнуться надо мной. Свеча у меня в руке тускло мерцала, не в силах рассеять тьму. Я не закрыла дверь полностью – оставила узкую щель. Я думала об арках – проемах, также нуждавшихся в благословении. Если каждую настоящую дверь украшал рисунок, возможно, то же самое касалось и тайных дверей.

Я подняла свечу, осматривая древнюю арку: над ней парой грубых линий был вырезан единорог.

Значит, можно найти комнату Картье, подумала я и, прежде чем страх или здравый смысл взяли верх, углубилась в коридор. Я гадала, удастся ли выбраться из замка таким образом, и содрогнулась, представив, что могу заблудиться в этом темном, жутком лабиринте.

Я шла осторожно, как ребенок, делающий первые шаги. Останавливалась, заслышав любой звук: лязг дверей внизу, голоса, доносившиеся из кухни, ветер, что выл снаружи, как дикий зверь, всплески смеха. Мне стали попадаться двери – я рассматривала рисунки их благословений. Это крыло замка отвели для гостей, и я запоминала каждый поворот и молилась, чтобы в комнате Картье тоже нашлась потайная дверь. Я забыла о времени – мои ноги заледенели, холод пробрался под ночную рубашку. Уже хотела повернуть назад, как наконец обнаружила дверь. В других обстоятельствах я бы рассмеялась, узнав, что комнату Картье охраняет крылатый горностай, но мое сердце сжималось, мысли путались. Я дрожала – потому что скоро увижу его. Злится ли он на меня?

Я подняла руку и отодвинула засов. Потайная дверь открывалась внутрь коридора: вероятно, чтобы на плитах пола не оставалось следов. Передо мной висел тяжелый гобелен, как и в моей комнате.

Я услышала звук шагов. Картье ходил по комнате. Я гадала, как поприветствовать его, чтобы не напугать.

– Господин!

Гобелен приглушил мой голос, но он услышал и, наверное, почувствовал сквозняк. Картье рывком отвел гобелен в сторону, глядя в потайную дверь – на меня. Второй раз за ночь он потерял дар речи. Я шагнула в комнату, мимо него, чуть не плача при виде теплого, яркого пламени в камине.

Я замерла в центре комнаты, ожидая, когда он подойдет ко мне. Картье взял у меня подсвечник, поставил его на стол, провел рукой по распущенным волосам. Он застыл спиной ко мне, словно не хотел смотреть на меня. Наконец Картье обернулся. Наши глаза встретились.

– Амадина Журден, – проговорил он с грустной улыбкой, – как ты ускользнула от меня?

– Господин Картье, мне так жаль, – затараторила я – слова срывались с моих губ, опережая друг друга. Должно быть, он услышал боль в моем голосе, сожаление, что мне пришлось тайно оставить Магналию. – Я хотела сказать вам.

– Теперь я понимаю, почему ты этого не сделала, – вздохнул Картье. Только сейчас он заметил, что я дрожу и одета лишь в ночную рубашку. – Сядь к огню. Нам нужно поговорить.

Он придвинул кресла к камину, и я села, вытянув ноги, чтобы немного согреться. Я чувствовала на себе его взгляд, наше молчание было радостным и смущенным одновременно – да, я сбежала из Магналии, но у него хватало секретов.

– Итак, – начал он, глядя в огонь, – Журден – твой покровитель.

– Да. А вы – Эодан Морган. – Запретное имя сорвалось у меня с языка каплей меда, так тихо, словно у стен были уши. Его звук повис в воздухе предчувствием грозы. Глаза Картье, голубые, как июльское небо, нашли мои, тень улыбки скользнула по его губам.

– Верно. А еще я – Тео д’Арамитц.

– И Картье Эварист, – добавила я. – Три имени, три личности – один человек.

– Даже не знаю, с чего начать, Бриенна, – проговорил он.

– С самого начала, господин.

Картье замер, услышав это обращение, словно вспомнив о том, какими должны были быть наши отношения, но потом обрел голос. Слова потекли, превращаясь из ручейка в полноводную реку.

– Мой отец поддержал заговор против Ланнона двадцать пять лет назад – тебе хорошо известна эта история. Я был еще ребенком и ничего не помню, но мою мать и старшую сестру убили, а отец бежал, чтобы та же участь не постигла меня. Он отправился на юг, в Деларош, стал писцом и растил меня как валенийца. Когда я начал умолять его позволить мне раскрыть страсть, он рассказал, кто я на самом деле. Совсем не Тео д’Арамитц, даже не валениец. Меня звали Эодан, а сам он был мятежным мэванским лордом, одержимым местью.

Он замолчал. Я видела, что Картье вспоминает отца. Его лицо помрачнело, словно боль потери была еще острой.

– Раз в год он встречался с Лораном и Журденом. Они строили планы: слабые и странные. Мы хорошо жили в Валении, находились в безопасности. Я не мог понять, почему они хотели вернуться. Мой отец умер, думаю, от тоски. Я стал мастером Науки и сменил имя. Не хотел, чтобы меня нашли. Не желал принимать участие в глупом заговоре. Не хотел мстить. Я превратился в Картье Эвариста и выбрал Магналию, помня, как Вдова приютила нас, когда мы перешли границу. Она не помнила меня. Тогда я был совсем ребенком, но… до сих пор чувствовал свою связь с ее Домом.

– Вы открылись ей? – спросила я. Конечно, Вдова хотела бы знать его историю.

– Я хотел, – ответил Картье. – Хотел сказать, что я – Эодан Морган, сын мятежного мэванского лорда, оставшийся в живых только благодаря ее милости, но не смог… Мне не хватило смелости. Я остался Картье, хотя со временем начал меняться, стал думать о Журдене, Лоране, Люке и Изольт, о том, почему они так хотели вернуться. Начал размышлять о матери и сестре, чья кровь все еще взывала к отмщению, о людях моего Дома, что были гонимы и несчастны, пока их лорд прятался. Я понял, что оставаться в Валении, притворяясь, что не видишь зверств Ланнона, – трусость. Я едва не покинул Магналию до истечения моего семилетнего контракта. Едва не сбежал, одержимый собственными тайнами и прошлым, но ты попросила меня стать твоим господином.

Я ахнула и подняла на Картье глаза, но он смотрел в огонь и, казалось, едва дышал.

– Ты попросила раскрыть твою страсть за три года, – продолжил Картье, тихо улыбаясь. Он наконец посмотрел на меня, и мое сердце затрепетало. – Ты стала моим вызовом, Бриенна. Я остался ради тебя, сказав себе, что уеду, после того как ты получишь плащ, и присоединюсь к Лорану и Журдену в их попытках вернуться на север. То, о чем ты просила, было почти невозможным, но я решил, что увижу, как ты добьешься цели и раскроешь свою страсть. Я был так занят тобой, что почти не мог думать о чем-то другом.

Я опустила взгляд на свои руки. Мне так много хотелось сказать ему, но отчего-то подходящие слова не находились.

– Господин Картье, – наконец выдохнула я, взглянув на него.

Он собирался заговорить, слово, которое я так и не услышала, застыло у него на губах. В дверь несколько раз тихо постучали. Картье вскочил на ноги, поманив меня за собой.

– Тебе нужно уйти, – прошептал он, когда я пошла за ним. – Это один из танов Журдена, и ради твоей безопасности я не хочу, чтобы он тебя увидел.

Картье протянул мне подсвечник и отвел гобелен в сторону.

Я почти забыла, что у д’Арамитца было собственное задание: тайно собрать остатки людей Журдена. Я распахнула дверь, вошла в потайной коридор и обернулась. Так много между нами осталось нерешенным. Наверное, он прочел вопрос в моих глазах, потому что прошептал:

– Возвращайся завтра вечером.

– Хорошо, – так же тихо ответила я.

– Будь осторожней, Бриенна. – И он опустил гобелен, а я захлопнула тайную дверь.

Я немного помедлила, убедившись, что не слышу их разговора с таном, и пошла к своей комнате. Не раз я думала о том, что могло случиться, если бы нас подслушали. Но нам нужно было поговорить. Одно неосторожное движение могло привести нас к смерти.

А мне еще предстояло вернуть Камень Сумерек.

Глава 24. Охота

Следующим утром я быстро позавтракала в зале и отправилась во двор вместе с валенийцами. Они ждали, пока приведут лошадей. Туман только начал рассеиваться. Я стояла поодаль и смотрела, как обширные земли Дамэна, блестя росой, пробуждаются на солнце.

Я заметила пивную, пристройки для слуг, конюшни, площадку, где когда-то фехтовали Оран и Тристан. На краю пастбища вставал лес Майренны: темно-зеленые сосны и желтые осины, окутанные туманом. Немногое изменилось здесь за сто шестьдесят лет. Это напомнило мне, что Мэвана и ее люди жили согласно обычаям, которые почти не изменились.

Я хотела добраться до леса во время поездки, которую, похоже, придется отложить, ведь все мужчины собрались на охоту. Нужно было выказать интерес к этим землям, чтобы моя одинокая прогулка не казалась странной.

Я чувствовала груз лопатки в своем кармане, как и тяжесть мятежа в своем сердце.

Поежившись, я сказала себе, что, если этот план провалится, я вернусь в замок и этой ночью исследую потайные проходы, даже если, не зная, куда они ведут, рискую открыть не ту дверь…

Я представляла, как страшно будет потеряться в темных коридорах, когда услышала за спиной звонкий, любимый голос.

– Мне говорили, вы госпожа Науки.

Я обернулась и посмотрела на Мириай, изо всех сил противясь желанию обнять ее. Кажется, мы думали об одном, ибо на щеках у нее проступили ямочки, словно она тоже пыталась сдержаться.

– Да. А вы – госпожа Музыки?

– Да. Мириай Лабелль. – Она присела в реверансе.

– Амадина Журден. – Я тоже сделала реверанс, столь же изящный, чувствуя, что Аллена следит за мной с другой стороны двора. Хорошо, подумала я, пусть увидит, как мы знакомимся.

– Что ж, Амадина, похоже, мы одни в море мужчин. Возможно, нам стоит провести день вместе? – спросила Мириай. Ее глаза блестели от любопытства.

Я задержала дыхание, обдумывая возможные варианты.

Я не хотела вовлекать во все происходящее Мириай и рисковать ее безопасностью, но внезапно поняла, как важна может оказаться ее помощь.

– Да, с удовольствием. Но я хотела отправиться на верховую прогулку, – проговорила я, пока мы, смешавшись с толпой, шли к Аллена. Краем глаза я заметила Картье в кругу валенийцев. Сердце забилось быстрее, я спросила Мириай:

– Вы составите мне компанию?

– Конечно! – согласилась она, когда мы подошли к Аллена.

– Милорд, – поприветствовала я его, опустившись в почтительном реверансе, – я надеялась, что сегодня вы покажете мне свои земли.

– Боюсь, я должен ехать с мужчинами – возглавить охоту, – покачал он головой.

– Возможно, один из ваших сыновей пожелает сопроводить меня? – предположила я, надеясь, что это будет милый, вежливый Шон, а не Райан, который весь прошлый вечер смотрел на меня с подозрением.

Словно по волшебству Шон вышел во двор. Его глаза выглядели сонными, а волосы были растрепаны. Он носил цвета отца: багровую рубашку, кожаный камзол и черные бриджи, заправленные в сапоги до колен, за плечами висели колчан со стрелами и длинный тисовый лук. Шон посмотрел на меня, почувствовав мой взгляд, и я ему улыбнулась. Он подошел к нам.

– Доброе утро, – поздоровался младший сын лорда. – Я не знал, что вы охотница, Амадина.

– Вовсе нет, – возразила я. – Но я надеялась совершить верховую прогулку, познакомиться с землями вашего отца.

Аллена молчал, наблюдая за нашей беседой. Я не могла предположить, о чем он думает, но мой желудок сжался, когда я поняла, что он не спустит с меня глаз. Мне нужен был щит, волшебный плащ, который укрыл бы меня от его пронзительного взгляда.

– Ваш отец не может сопровождать меня, – продолжила я. – Возможно, стоит подождать до завтра?

Шон переминался с ноги на ногу.

– Я могу поехать с вами, – наконец проговорил он и посмотрел на лорда. – Можно, отец?

К нам подошел Райан, беззвучно, как змея, скользящая в траве, словно почуяв мои тайные намерения с другого конца двора.

– О чем вы говорите? – поинтересовался он, смерив меня темным, подозрительным взглядом.

– Шон хочет показать Амадине наши земли, – объяснил Аллена, и вновь я не могла понять, раздражен он или скучает. Его голос не выражал ничего.

– Что? – вспылил Райан. – Почему Шон? С ней поеду я.

Мои ладони вспотели, но я стояла неподвижно, ожидая, творя немую молитву.

– Ты должен возглавить охоту вместе с отцом, – возразил Шон.

– А ты должен плестись в хвосте.

– Довольно, – оборвал их лорд тихо, но грозно. – Райан, ты поедешь со мной. Шон, отправляйся с Амадиной.

Не верилось, что глава Дома Аллена только что сыграл мне на руку.

Шон кивнул, явно довольный, а Райан нахмурился. Его лицо потемнело, когда он наконец отвел от меня взгляд. Но я услышала, что он сказал Аллена, его тихие слова ударили меня словно камни:

– Возишься с отродьем Мак-Квина как с принцессой.

Я не слышала, что ответил лорд, но мое горло сжалось.

– За мной, мадемуазель, – пригласил нас Шон, подавая руки. Я взяла его за левую, Мириай – за правую. – А ваше имя?

– Мириай Лабелль, – представилась она. – Мы познакомились с Амадиной пару минут назад.

Шон повел нас к открытым воротам – слуги Аллена подавали лошадей валенийцам.

– Минутку, я приведу вам коней, – сказал он. – Ждите здесь.

Мы отошли с дороги, глядя, как Шон бежит к стойлам. Я воспользовалась моментом – двор гудел как улей, мужчины садились на коней – и увлекла Мириай в залитый солнцем уголок.

– Притворяйся, словно я говорю тебе милую ерунду, – прошептала я ей. Она стояла лицом к мужчинам, я повернулась к ним спиной, чтобы кто-то вроде Райана не мог прочесть моих слов по губам.

– Хорошо, – кивнула Мириай, одарив меня, незнакомку, застенчивой улыбкой. – Объясни, что происходит.

– Ш-ш-ш. Просто слушай, – прошептала я. – Во время поездки я подам тебе знак. Когда коснусь воротника, притворись, что твоя лошадь взбрыкнула. Уезжай от леса так далеко, как сможешь. Ты должна отвлечь Шона и выиграть мне время.

Мириай все еще улыбалась мне, кивая, как будто я сказала ей что-то приятное. Но ее глаза расширились.

– Я не могу рассказать тебе все, – прошептала я. – Да и тебе лучше не знать.

Она хотела произнести мое имя – я видела, как ее губы складываются в «Бри», – но рассмеялась, вспомнив мои наставления. И хорошо, ибо я вновь почувствовала грозный взгляд Райана в нашу сторону.

– Будь осторожна с темноволосым братом. Меня злит, как он на тебя смотрит, – прошептала Мириай, едва шевеля губами, чтобы никто из отъезжавших мужчин не мог понять ее слов.

– Не позволяй ему тебя злить. – Я взяла ее за руку. Мы остались в одиночестве на огромном пустом дворе и подошли к воротам, глядя, как мужчины едут по роскошному лугу и исчезают в лесу. – Обещаю: когда все закончится, я расскажу тебе правду.

Мириай посмотрела на меня. Из конюшни вышел Шон, ведя за собой трех лошадей.

– Тебе придется, – игриво погрозила она. – Ведь сама знаешь, кто еще здесь.

Я не могла не улыбнуться при упоминании Картье.

– Да, это был настоящий сюрприз.

Ее глаза заблестели от любопытства. Она пыталась сдержать его, как сдерживают слезы, но я не стала больше говорить о нем. Вместо этого я велела:

– Продолжай мне подыгрывать.

Она кивнула, и мы наградили Шона радостными улыбками. Он подвел к Мириай гнедую кобылу, мне достался чалый мерин. Мы забрались в седла и последовали за Шоном, ехавшим на черном жеребце.

– Что бы показать вам в первую очередь? – поинтересовался Шон, обернувшись, ибо мы ехали вереницей.

Он старательно выбрал нам лошадей – они были спокойными и добродушными. Кобыла Мириай, казалось, спала на ходу, а мой мерин хотел попробовать каждую травинку на дороге.

– Возможно, стоит начать с пивной, – предложила я.

– Отлично, – согласился Шон. Едва он отвернулся, как я обменялась с Мириай взглядом: ей придется подстегнуть кобылу, чтобы та взбрыкнула.

Мы проехали немного вниз по холму и спешились, привязав лошадей у пивной. Шон явно хотел показать нам окрестности, он рассказывал нам все, что знал о каменном строении. Я едва его слушала, волнуясь, сумеет ли Мириай напугать кобылу. Сердце у меня в груди успокоилось, лишь когда я увидела, как она украдкой спрятала тонкую веточку в карман юбки.

Сейчас. Нужно было действовать сейчас, пока мы рядом с лесом, в который когда-то убежал Тристан, пока остальные мужчины на охоте и не потянулись в замок.

Мы сели на лошадей и потрусили за Шоном по кромке леса, разговаривая о мельнице, которую он хотел нам показать. Оказавшись у нужного мне участка леса, я посмотрела на Мириай и поправила воротник правой рукой. Она кивнула и взмахнула веткой – стегнула кобылу по крупу, и, святые угодники, та взвилась на дыбы так, как я того и хотела.

В Магналии нас учили ездить верхом. Несмотря на это, Мириай едва не свалилась на землю, когда ее лошадь взбрыкнула и понесла. Я закричала. Шон вздрогнул и поскакал вдогонку за Мириай через поле.

Мой мерин, старый крепыш, испуганно смотрел им вслед. Я направила его в лес, но он заупрямился, пока я не пришпорила его как следует. Мы трусили среди листвы, ветки царапали мне лицо, я внимательно осматривалась. Быстрее, быстрее. Я снова пришпорила коня, и он перешел на шаткий галоп.

Ветви стегали меня по лицу, вцеплялись мне в волосы. Но я углублялась в лес, мое сердце с каждым шагом колотилось все сильнее. Я положилась на свою память – на память десятилетнего Тристана – и вскоре почувствовала близость дуба. Его корни простирались под землей, приветствуя и притягивая меня, словно я попала в их сети.

Мерин перепрыгнул через маленький ручей, и мы оказались на поляне.

За минувшие годы она стала шире – лес изменился, но дуб по-прежнему возвышался в центре, гордый, раскидистый. В могучих ветвях шелестел ветер. Начав копать, я окажусь на виду.

Я спешилась и на нетвердых ногах побежала к дубу. Я знала, что это именно он, но все равно коснулась рукой мощного корявого ствола и нащупала почти стертые ветром и непогодой инициалы: Т. А.

Я опустилась на колени, нашарив в кармане лопатку, и принялась копать так быстро, что мышцы спины заныли. Земля была мягкой, она испачкала мои юбки, как шоколад, запятнала мои пальцы. Я искала медальон и Камень.

Внезапно я вздрогнула. До меня долетел удар грома, хотя небо было чистым. Я почувствовала, как подступает видение. Тристан приближался. Я не могла позволить ему взять верх и стала копать быстрее, прикусив губу до крови. Боль и металлический привкус во рту удерживали меня в настоящем как якорь.

Мне понадобились все силы, чтобы отогнать его, чтобы сопротивляться. Я словно плыла против течения. Изможденная, я наконец оттолкнула его, процедив:

– Я исправлю то, что ты натворил. – Шепот был обращен к моему предку, виновному в закате Мэваны.

Я почти ощутила его удивление, словно он стоял рядом со мной, а потом исчез, уступив мне.

Моя лопатка ударилась обо что-то.

В глубине ямы лежал медальон.

Я думала, что дерево сгниет, но он оказался целым – годы пребывания в земле не навредили ему, словно он был заколдован.

Осторожно я опустила руку в отверстие и взялась за цепочку. Медальон лег в мою ладонь. Дрожащими пальцами я вытащила и открыла его.

Камень Сумерек оказался таким, как я видела его чужими глазами: гладким, сияющим, как лунный камень. Он почувствовал мое присутствие – по поверхности побежали голубые волны, мерцая, как солнце, сквозь дождь. Меня наполнил восторг, густой и сладкий как мед. Мне хотелось сидеть, наслаждаясь игрой волшебных переливов. Должно быть, так я, к своему стыду, и сделала, зачарованная их тихой прелестью, но вскоре они померкли, и Камень снова стал жемчужно-белым, печальным и тусклым.

Я не была Кавана. В моей крови не струилась магия. Почувствовав это, Камень словно впал в спячку. Я подумала, что ему нужна Изольт, и воспоминание о ней привело меня в чувство. Я вспомнила об опасности своего положения.

Закрыв медальон, я услышала голоса и хруст подлеска под копытами лошадей. Дрожа, я сунула медальон под платье, в клетку корсета, швырнула лопатку в яму и быстро засыпала ее. Примяв землю, забросала ее листьями, желудями и ветками, в точности как Тристан сто тридцать шесть лет назад.

За спиной у меня хрустнула ветка, раздались шаги. Я попыталась придумать, как оказалась здесь, на коленях, перед деревом, с грязными руками. Я ждала, что мне на плечо опустится ладонь, Шон развернет меня, чтобы спросить, что я делала. Но вместо этого моего локтя коснулся влажный нос. Я села. Облегчение обожгло меня жаркой волной. Несси – волчья гончая – снова боднула меня, словно хотела поиграть.

– Амадина! – А это уже был Шон, совсем близко.

За те секунды, что оставались, я порвала подол платья, вытерла руки о юбки, засунула в волосы веточку. Несси серьезно смотрела на меня, словно разделяла мою тревогу. Я подошла к пасшемуся на поляне мерину. Медальон оказался прижат к моему животу – было больно, но я знала: так он не выпадет.

– Шон! – позвала я, уводя коня с поляны. Несси бежала за мной.

– Амадина!

Мы продолжали звать друг друга, пока не встретились посреди леса. При виде меня Шон побледнел и быстро спешился.

– Что случилось? Вы в порядке?

– Мой конь испугался, когда взбрыкнула кобыла Мириай, – соврала я дрожащим голосом. – Он унес меня в лес.

– Силы небесные, вы ничего не сломали? – Шон смотрел на мою губу, о которой я совсем забыла. Тонкая струйка крови текла по подбородку.

– Нет, просто немного ушиблась, – покачала головой я. – Как Мириай?

– С ней все хорошо.

Я глянула ему за спину. Она шла к нам, ведя за собой кобылу. Посмотрела на меня: на грязь, порванное платье и кровь. Ее наконец охватил страх, протянувшийся между нами словно тень.

«Бри-Бри, что ты задумала?»

– Клянусь, я выбрал самых смирных лошадей, – оправдывался Шон, качая головой. – Поверить не могу, что они испугались. Мне очень жаль.

– Это не ваша вина, – заверила я, положив руку ему на плечо. – Пожалуйста, давайте вернемся в замок.

– Конечно, – мгновенно согласился Шон и помог мне сесть в седло.

Мы вернулись во двор. Музыканты из оркестра Мириай собирались на прогулку и пригласили меня отправиться с ними, но я отказалась. Сейчас я могла думать только об одном: надо сменить платье и убрать грязь из-под ногтей, пока не вернулся Аллена. Я хотела остаться одна и заплакать от облегчения. Я нашла Камень Сумерек.

Переодевшись, я дождалась вечера, готовясь к тому, что ждет впереди. Вернувшись с ужина, я начала мерить шагами комнату, давая Картье время покинуть зал. Я думала, что скоро увижу его, как в дверь постучали.

Я осторожно открыла – в коридоре стояла служанка с письмом.

– Госпожа Музыки просит вас встретиться с ней в библиотеке этим вечером, – сообщила девушка, почтительно протягивая письмо.

Я взяла его, ощущая на себе взгляд стражника.

– Спасибо.

Служанка удалилась, прежде чем я закрыла дверь. Я знала, что Мириай хотела обсудить то, что случилось этим утром, и это была возможность объясниться.

Я открыла конверт, из него выскользнул лист пергамента.

На сердце у меня потеплело, когда я узнала ее почерк.

«Встретимся?»

Я колебалась, больше всего на свете желая оказаться рядом с ней. Но, прежде чем я приняла решение, ее изящный почерк стал таять. Дыхание замерло у меня в горле: буквы вились, как черная змея, становясь прерывистыми и дайринскими.

«Встретимся?»

Воспоминание Тристана неожиданно обрушилось на меня. Было слишком поздно противиться ему на этот раз, и, вздохнув, я увидела, как его рука смяла листок. Он подошел к очагу и швырнул пергамент в огонь.

Уже два дня он ждал от нее письма.

Тристан пригласил принцессу Нору Кавана в Дамэн, явив верность вассала. Она согласилась остановиться в его замке, но оба знали, что это – лишь предлог. Надо было придумать, как украсть Камень Сумерек у ее матери, королевы, прежде чем она разрушит Западную Мэвану.

Тристан выскользнул из комнаты. В коридоре было темно и тихо. Лишь несколько факелов горело по стенам, отбрасывая чудовищные тени.

Он гадал, как магия королевы поведет себя в бою. Об этом Тристан читал только однажды – в истории, которую подтвердила сама Лиадан, применившая магию в битве. Дикие бури, кошмарные твари, выраставшие из теней, мечи, ослеплявшие противников, вгрызаясь в их плоть, стрелы, что множились и дождем падали на пославших их лучников…

Он содрогнулся, надеясь, что Нора готова выполнить то, что он задумал, что она похитит Камень Сумерек, прежде чем разразится война.

Тристан поднялся по лестнице на третий этаж, прокрался по узкому коридору к двери, ведущей на северную стену.

Он шагнул наружу, вдохнув холодный ветер.

Его владения простирались под ним в лунном свете. Они казались маленькими – темно-зеленое покрывало с синими и коричневыми заплатками под взглядом неба. Диск луны источал золотое сияние, звезды казались крупицами сахара, рассыпанными по черному бархату.

Краем глаза он увидел, как шевельнулась тень, и понял: это она.

– Не стоило ли нам выбрать более удобное место для встречи? – спросил Тристан.

– А зачем мне встречаться с тобой? – мужской голос.

Сердце Тристана едва не выпрыгнуло из груди. Он обернулся, чтобы присмотреться к тени. У нее было лицо Норы. Темные волосы струились по плечам. Ее губы двигались, она что-то говорила, но он не слышал…

– Отвечай, – прорычала Нора, из ее рта вырвался грубый, странный голос. Лицо принцессы раскололось и осыпалось пылью, явив мне Райана Аллена.

Глава 25. Предупреждение

– Что ты здесь делаешь? – грозно спросил Райан.

С секунду я просто смотрела на него – с ужасом в сердце. По коже побежали мурашки. Тристан исчез, оставив меня справляться с катастрофой.

– Мне… мне очень жаль, – выдохнула я, плотнее запахнувшись в шаль. – Я гуляла по замку и ждала…

– Кого ждала?

Я сглотнула, его подозрительные темные глаза буравили меня.

– Девушку, скрипачку. Мы решили, что любопытно будет взглянуть на земли со стен замка.

– А в Валении замков нет?

Я смотрела на Райана, стараясь не отшатнуться, когда он подступил ко мне.

– Почему бы нам вместе не подождать твою подругу? – прошептал он, склонив голову к плечу и не сводя с меня взгляда.

Я хотела повернуться и убежать. Я почти это сделала – моя правая нога заскользила по камню, когда Райан встал передо мной, отрезав путь к двери.

– Так мы сможем лучше узнать друг друга, – продолжил он, скрестив руки на груди. – С тех пор как ты прибыла, отец ужасно расстроен.

– Ч-что? – Мое сердце билось как безумное, его стук оглушал.

– Ты слышала, Амадина Журден.

Я отступила на шаг, чтобы увеличить расстояние между нами. Камни замковой стены врезались мне в спину, строительный раствор испачкал платье.

– Зачем ты здесь? – спросил Райан.

Слова вырвались у меня изо рта раньше, чем я успела сдержаться:

– Я здесь ради Мак-Квина.

Он снисходительно улыбнулся мне – мы были примерно одного роста, но рядом с ним я чувствовала себя маленькой. Было очевидно, что мой страх опьянял его.

– Давай сыграем в игру, – предложил Райан, вытаскивая из-за пояса кинжал в ножнах.

– Не хочу, – выдохнула я и попыталась увернуться.

Он вытянул руку и упер ее в стену, не давая мне уйти.

– Я не сделаю тебе больно… если не будешь лгать. Мы сыграем честно. Если солгу я, можешь меня ранить, если солжешь ты…

Я смотрела на него, вспоминая то, что сказал мне Журден до того, как я покинула Валению. Я велела себе быть храброй, ведь Райан наслаждался моим страхом и беспомощностью.

– Отлично, но скоро придет моя подруга…

– Каждый задаст три вопроса, – только и сказал он мне, обнажив кинжал. – Я начну.

Он прижал лезвие к моему горлу. Я замерла, не в силах вздохнуть, сталь зависла над биением моего пульса.

– Если ты – госпожа Науки, где твой красивый плащ?

Я сглотнула. Страх застрял у меня в горле как косточка.

– Мой плащ сгорел месяц назад, во время пожара в доме. Моя госпожа сейчас делает копию.

Я ждала, моля небо, чтобы он мне поверил. Райан явно наслаждался моим страхом и мукой, но внезапно опустил кинжал и отдал его мне. Я не хотела направлять на него сталь и проявлять ту же жестокость, но вспомнила о том, что могло случиться с моей матерью. Я направила лезвие в его промежность.

Райан опустил глаза и ухмыльнулся:

– А ты злючка, да?

– Почему ты боишься женщины? – выпалила я, задыхаясь от гнева.

Он пристально посмотрел на меня. Ухмылка сменилась злобой.

– Я не боюсь женщины. Я испытываю посланника предателя и труса.

Он не дал мне времени, чтобы оценить его ответ. Выхватив у меня кинжал, Райан прижал его к моему лифу, прямо под правой грудью. Он едва не коснулся Камня Сумерек, который начал гудеть под ребрами корсета, словно гневаясь.

– Темноволосая скрипачка, – прорычал Райан, – как же ее? Кажется, Мириай. Ты знаешь ее. Знала до приезда сюда, да?

Пот ручейками побежал у меня по спине. Я отчаянно пыталась придумать правдоподобную ложь. Мое молчание лишь укрепило его подозрения. Он надавил на кинжал. Я почувствовала, как рвется ткань, гнутся ребра корсета…

– Все, кто служит страсти, – сестры, – резко выпалила я. – Не думаю, что ты способен это понять, но между теми, кто носит плащи, существует особая связь, даже между незнакомцами.

Райан медлил, его взгляд скользил по моему лицу. Я решила, что он мне поверил. Потянулась к кинжалу – и он ударил меня.

Мое тело застыло во власти внезапной боли, на смену которой пришел ужас: я поняла, что он ранил меня, кинжал пронзил мое тело.

– Нет, Амадина, – горько прошептал Райан, – ты лжешь. – И вытащил кинжал так быстро, что я оступилась и рухнула на колени. – Ты проиграла.

Мои пальцы царапали каменный пол, пытаясь найти, за что зацепиться, чтобы придать мне сил и чтобы я смогла бесстрашно встретиться с ним взглядом. Меня трясло. Райан опустился передо мной на колени и отвел прядь волос с моего лица. От его прикосновения меня замутило.

– Я дам тебе совет, валенийская куколка, – произнес он, стирая кровь с кинжала перед тем, как вложить его в ножны. – Если ты приехала сюда ради Мак-Квина и планируешь сделать какую-нибудь глупость… научись лучше лгать. Потому что король Ланнон чует ложь как никто, и эта рана в твоем боку – мелочь по сравнению с тем, что тебя ожидает, когда он поймет, что ты лжешь. Можешь поблагодарить меня за предупреждение.

Райан встал. Шепот сквозняка и вой ледяного ветра сопровождали его – он направился к двери. Я все еще упиралась в плиты ладонями, когда старший сын лорда Аллена обернулся и пригрозил:

– Если отец узнает о нашем разговоре, обещаю, что твоя подружка-скрипачка поплатится. Доброй ночи, Амадина.

Дверь закрылась.

Оставшись в одиночестве, я ловила ртом воздух, пытаясь прийти в себя, пока от потрясения не лишилась чувств. Я медленно поднялась на ноги и зажмурилась. Мне не хотелось смотреть на лиф, видеть, что он сделал со мной. Я жаждала одного – исчезнуть, растаять, как дым, вернуться домой. Вот только я не знала, где мой дом.

Камень у моего живота нагрелся, раскалился, грозя прожечь дерево медальона, словно разгневался из-за того, что со мной сделали. Я открыла глаза и посмотрела на лиф. Кровь струилась по нежно-голубому платью и моей верхней юбке, темная, как чернила, в лунном свете. Он ударил меня в грудь. Я попыталась нащупать пульс… Глубока ли моя рана? Но ткани было слишком много… Я не чувствовала ничего, кроме боли, которая нарастала, сменяя потрясение.

Я плотней запахнулась в шаль, чтобы скрыть следы крови.

И бросилась в коридор – вниз, по двум лестничным пролетам. Я чувствовала, как кровь струится из раны, покидая меня, что меня одолевает паника, но собралась с духом и сумела проскользнуть в комнату мимо стражника.

Я заперла дверь. Сбросила шаль.

Кровь казалась алой в свете огня.

Я добрела до гобелена, по дороге схватив подсвечник, и ступила во мрак. Словно блуждая по темным внутренностям чудовища, я шла от двери к двери, борясь с головокружением. Тени шептались вокруг и цеплялись за подол моего платья, пока мои глаза искали символ над дверью Картье.

Я едва не падала, кровь стучала в ушах, я то и дело оступалась. Но, как и прошлой ночью, его дверь появилась передо мной, когда мне уже хотелось сдаться.

Крылатый горностай одарил меня благословением в свете свечей – я открыла дверь и отвела в сторону гобелен.

Картье сидел за столом и писал. Мое внезапное появление напугало его, он вздрогнул, перо чиркнуло по пергаменту, когда я остановилась посреди комнаты.

– Бриенна.

Услышав свое имя, его голос, я лишилась сил. Отняла руку от раны, и кровь потекла на ковер.

– Картье, – прошептала я, перед тем как упасть.

Глава 26. Раны и швы

Он сорвался с места, двигаясь быстрей, чем я когда-либо видела. Почти опрокинув стол, Картье поймал меня, пока я не успела упасть. Подсвечник вылетел у меня из руки и с лязгом покатился по полу, свечи гасли одна за другой, но Картье прижал меня к себе и не отводил от меня взгляда. Я видела, как валенийская элегантность и манера держаться сменились тревогой, когда он заметил мою кровь из раны. Взгляд стал темным от гнева, как меч в битве, как безлунная ночь.

Нежно погладив меня по голове, он спросил:

– Кто это сделал?

Я видела, как в нем пробуждается мэванец, становясь сильнее при виде моей крови. Он готов был убить любого, кто причинил мне боль. Я уже видела это в Журдене и Люке, потом вспомнила, что и сама наполовину мэванка, и не ответила ему.

– Рана неглубокая, – прошептала я, цепляясь за его рубашку, беря дело в свои руки. – Вы должны снять с меня платье. Не хочу звать служанку.

Мы смотрели друг на друга. Я видела, что мои слова достигли цели. Он собирался раздеть меня – пальцы соскользнули с моих волос.

– Говори мне, что делать, – наконец сказал Картье, рассматривая головоломку, которую являет собой женский наряд для мужчин.

– На спине… есть ленты, – прошептала я, мое дыхание стало слабым и прерывистым. – Развяжите их. Сперва надо снять платье…

Он развернул меня, нашел кружевные ленты и быстро их развязал. Я почувствовала, как платье сползает на пол, и позволила его снять.

– Что теперь? – спросил мой бывший наставник, поддерживая меня за талию, чтобы я не упала.

– Верхняя юбка, – прошептала я.

Он снял ее, и мне стало легче. Затем развязал нижние юбки, их обручи упали к моим лодыжкам.

– Корсет, – выдохнула я.

Его пальцы сражались с ребрами корсета, наконец он освободил меня из этой клетки, и я снова смогла свободно дышать. Я совсем забыла о Камне Сумерек, пока не услышала, как деревянный медальон упал в волны платья у моих ног.

– Камень, Картье…

Обняв меня крепче, он выдохнул в мои локоны:

– Ты нашла его?

Я услышала в голосе Картье желание и страх, словно мысль о Камне одновременно и пугала, и зачаровывала его. Я прижалась к нему, впитывая его силу, и улыбнулась, осознав, что им обуревают два противоположных желания.

Мир вокруг нас больше не казался реальным. Он обнимал меня, на мне не было ничего, кроме сорочки, у наших ног в ворохе моей одежды лежал магический камень. Я не могла решить, что из этого было самым странным. Судя по тому, как Картье держал меня, он тоже этого не знал.

– Да, я спрятала его в корсете.

Он опустился на колени, взял медальон и положил его на стол. Это меня удивило – словно в руках Картье оказалось простое украшение. Потом он посмотрел на меня, на мою рану, и я увидела, как он встревожен и бледен.

На мне были только сорочка до колен, без рукавов и шерстяные чулки, которые наполовину сползли. Я залилась краской при мысли, что придется полностью обнажиться перед Картье, чтобы открыть рану.

Наверное, он прочел мои мысли, потому что шагнул к шкафу и принес мне бриджи.

– Знаю, они велики, – проговорил он, протягивая их мне, – но надень. Мне нужно тебя осмотреть.

Я не стала возражать. Он довел меня до кровати и отвернулся. Присев, я сняла кортик с бедра и стала натягивать его бриджи, морщась от боли в животе.

– Все, – окликнула я его, – можете смотреть.

В мгновение ока Картье оказался рядом со мной, помог лечь и опустил мою голову на подушку. Затем осторожно поднял край сорочки, открывая мой живот, и коснулся раны.

– Неглубокая, – заметил он, и я увидела, как лицо моего бывшего наставника постепенно разглаживается. – Но нужно ее зашить.

– Думаю, меня спас корсет, – откликнулась я и, откинув голову, рассмеялась.

Картье не счел это смешным. Когда я заставила его поднять корсет, стало очевидно, что прочная ткань, окровавленная и порванная, приняла удар на себя и уберегла меня от глубокой раны.

Бросив корсет на пол, Картье вздохнул:

– Я хотел заклеймить общество, которое заставило тебя носить эту клетку, но не стану.

Я улыбнулась. Он вернулся к столу и начал шарить в кожаной сумке. Слипающимися глазами я следила, как он достал пучок трав и бросил их в кубок с водой.

– Выпей – это уймет боль, – велел Картье, приподнимая мою голову, чтобы я сделала глоток.

Я скривилась и закашлялась:

– На вкус как грязь, Картье.

– Пей.

Я смотрела на него. Он не сводил с меня глаз, пока не убедился, что я сделала еще три глотка. Затем забрал кубок, и я откинулась на постель, чтобы он мог обработать рану.

– Скажи, – проговорил Картье, опускаясь на колени у кровати и вдевая нитку в иглу, – кто тебя ранил, Бриенна.

– Не имеет значения.

Гнев Картье вспыхнул с новой силой, его глаза загорелись, как синее сердце пламени. Мэванский лорд вернулся – я видела это, – он обратился в камень, сжал зубы, ярость окутала его словно тень. Мысленным взором я увидела совсем другого Картье. Он шел по главному залу родового замка, в утреннем свете, с золотым обручем на голове, а за окнами простирались поля цветущей караганы…

– Имеет, – возразил он, оборвав мои грезы. – Кто ранил тебя и почему?

– Я скажу, если вы поклянетесь, что не станете мстить, – поставила я условие.

– Бриенна…

– Так будет только хуже, – раздраженно прошипела я.

Он стер кровь с кожи и начал зашивать рану. Мое тело напряглось, чувствуя уколы иглы и натяжение нити, пока он меня латал.

– Обещаю, что не стану предпринимать ничего, – наконец согласился он, – пока не закончим наше дело.

Я хмыкнула. Не могла представить, как Картье пронзает Райана мечом, а потом вспомнила день в библиотеке, когда мы стояли на стульях с книгами на головах, и кровь, выступившую на его рукаве.

Возможно, во всем были виноваты мое потрясение или северный воздух или то, что мы снова встретились, но я подняла руку и провела пальцами по его рукаву, спускаясь к кровоточившему когда-то запястью. Картье замер, словно я зачаровала его, игла застыла в воздухе, и я осознала, что впервые прикоснулась к нему, очень быстро и едва заметно – так срывается с ночного неба звезда. Только когда моя рука вернулась на покрывало, он зашил рану и обрезал нить.

– Расскажите мне свою тайну, – прошептала я.

– Какую именно?

– Почему на вашей руке тогда была кровь?

Он поднялся и положил иголку и катушку ниток на стол. Стерев кровь с пальцев и придвинув кресло к кровати, Картье сел, сложил руки на груди и посмотрел на меня. Я гадала, о чем он думает, глядя, как я лежу на его постели, в его брюках, с его стежками на коже, с разметавшимися по подушке волосами.

– Поранился, – ответил мой бывший наставник, – на уроке фехтования.

– Фехтования? – переспросила я. – Продолжайте.

Он хмыкнул:

– Очень давно мы с отцом заключили договор: он позволит мне раскрывать страсть, пока я учусь фехтовать. Я не нарушил обещания и после его смерти.

– Должно быть, вы отлично владеете мечом.

– Да, – согласился Картье. – Но, несмотря на это, без царапин не обходится.

Мы замолчали, прислушиваясь к треску пламени в камине. Рана, зашитая аккуратными стежками, онемела. Я почти не чувствовала боли, голова кружилась, словно я дышала разреженным воздухом.

– Но как же вы не поняли, что я была Амадиной? – наконец спросила я. Этот вопрос давно не давал мне покоя. – И почему отсутствовали на первом собрании?

– Я пропустил его из-за тебя, Бриенна, – признался он. – Я только узнал, что ты исчезла. Ждал все лето, держался подальше от Магналии, думал, что ты не хочешь меня видеть, когда ты перестала отвечать на мои письма. Наконец набрался смелости и вернулся в Дом, полагая, что у меня достаточно времени до встречи в Бомоне. Вдова сказала мне, что ты уехала, отправилась в путь вместе с покровителем, что твоя жизнь в безопасности. Больше она мне ничего не открыла, и следующую неделю я искал твои следы в Теофиле, так как это был ближайший к Магналии город. Естественно, я опоздал.

Я глядела на него. Сердце сжималось у меня в груди.

– Картье…

– Знаю. Но я бы не успокоился, не попытавшись найти тебя. Сначала я предположил, что за тобой вернулся твой дед, и поехал к нему. Но он понятия не имел, где ты, и мои страхи только усилились. Много ночей я воображал, что с тобой случилось нечто ужасное, а Вдова просто пыталась уберечь меня от боли и убедить, что ты свяжешься со мной, когда придет время.

– Так что вы оставили поиски и отправились в Бомон на второе собрание, – прошептала я.

– Да. Журден, сидя напротив меня, сообщил, что удочерил девушку по имени Амадина, раскрывшую свою страсть в Доме Огюстен. Она унаследовала воспоминания, необходимые нам, чтобы найти Камень. Я был в таком смятении, что принял все за чистую монету, не подозревая, что речь шла о тебе.

– И все равно не понимаю, – мягко возразила я, – почему Журден не сказал вам, кто я и откуда?

Картье вздохнул и глубже устроился в кресле.

– Думаю, он недостаточно мне доверял. Не могу его винить: я избегал встреч с ним семь лет. Он понятия не имел, что я под именем Картье Эвариста преподавал в Магналии. Когда я пропустил первое собрание… Думаю, он боялся, что я ненадежен. Когда мне рассказали о плане, я захотел проникнуть в Дамэн под видом охотника. Они думали, это будет Люк, но я вызвался сам. Хотел, чтобы мне доверяли.

Я размышляла над его словами, и кусочки головоломки медленно вставали на место. Я потихоньку села, опираясь на подушки, и опустила сорочку, прикрыв рану и живот.

– Теперь, – сказал Картье, – расскажи мне свою часть истории.

Так я и сделала. Поведала о своих видениях, решении Вдовы написать Журдену, прибытии в Бомон и тщетных попытках вызвать воспоминания; о том, как я узнала истинное имя Журдена, о первом собрании, лихорадке, плавании в Мэвану и, наконец, о том, как я нашла Камень.

Картье не перебивал меня и не отводил взгляда. Он оставался неподвижен, как мраморная статуя, пока наконец не наклонился вперед, коснувшись рукой подбородка.

– Ты пыталась сказать мне, – прошептал он, – о первом видении. В последний учебный день. «Книга Часов».

Я кивнула.

– Бриенна… прости, что не слушал.

– Вы ни в чем не виноваты, – возразила я. – Я была не до конца откровенна.

Он молчал, глядя в пол.

– Кроме того, – прошептала я, вновь привлекая его взгляд, – это уже неважно. Мы снова вместе.

– И ты нашла Камень Сумерек.

Уголок моего рта изогнулся в улыбке:

– Хотите его увидеть?

Веселые искры заплясали в глазах Картье, и он пошел за Камнем. Вернувшись, он сел рядом со мной на кровать и большим пальцем открыл застежку медальона. Камень мерцал золотым светом, голубые волны струились по поверхности, белые лепестки поднимались из глубин и алели, увядая. Мы зачарованно следили за игрой красок. Наконец Картье с тихим щелчком опустил крышку медальона и повесил его мне на шею. Камень лег мне на сердце и загудел, согревая грудь.

– Журден должен прибыть в Лионесс завтра утром, – тихо произнес Картье. Наши плечи в изголовье кровати соприкоснулись. Настроение в комнате изменилось: в нее словно проникло дыхание зимы, сковав нас льдом. – У меня предчувствие, что Аллена попытается удержать тебя здесь. Если это случится, через три ночи ты отправишься со мной в Миствуд.

– Да, знаю, – прошептала я, гладя застежку медальона. – Картье… что случилось в Миствуде?

– Двадцать пять лет назад там собрались три мятежных лорда и их люди, – объяснил он. – Они вышли из леса и поехали через поле, к черным вратам замка, но так до них и не добрались. На поле случилась резня.

– Не считаете, что глупо снова там собираться, – удивилась я, – и штурмовать замок оттуда? – Я понимала, что во мне говорит суеверная валенийка, но не могла не волноваться при мысли, что мы пойдем в атаку из проклятого леса.

– Нет, Миствуд больше чем место, где мы однажды проиграли и истекли кровью. Раньше он был волшебным. Там короновали всех Кавана.

– Короновали в лесу? – ошеломленно спросила я.

– Да, на закате, когда свет и тьма были одинаково сильны. С ветвей свисали фонарики и цветы, из чащи выглядывали волшебные птицы и звери. Вся Мэвана собиралась в этом лесу, казавшемся бесконечным, и смотрела, как коронуют королеву. Сперва ей вручали Камень, затем – серебряный венец, затем – плащ. – Голос Картье оборвался. – Конечно, это было очень давно.

– Возможно, не так давно, как мы думаем, – заметила я.

Он улыбнулся:

– Будем надеяться.

– Итак, когда мы встретимся в Миствуде через три ночи…

– Соберемся в древнем месте, помнящем магию, королев и нашу жертву, – закончил он. – Люди, желающие поддержать наш мятеж, поймут, где нас искать. Когда ты произнесла имя Мак-Квина на королевских слушаниях, тебя услышали не только его люди, но также и мои, и те немногие, кто остался от Дома Кавана. Ты пробудила наши Дома. Не знаю, сколько людей присоединится к нам, но Миствуд призовет их, особенно когда ты вернешь туда Камень.

Я хотела узнать больше: чтобы он поведал мне о тех древних, волшебных днях. Но мы оба устали, предчувствуя тяжесть грядущего. Я пошевелилась, и бриджи начали сползать с бедер.

– Позвольте, я верну вам одежду, и проводите меня в комнату, – попросила я, и Картье, поднявшись, повернулся ко мне спиной. Я скинула бриджи, вновь пристегнула кортик и осторожно спустила ноги на пол, сорочка скользнула к моим коленям. Напиток, которым он меня напоил, должно быть, впитался в кровь, потому что о ране напоминала лишь ноющая боль в боку.

Мы собрали части моего наряда. Картье взял подсвечник и последовал за мной по петляющим потайным коридорам. Я вела его к комнате с единорогом. Лишь когда я открыла секретную дверь, он наконец задал вопрос:

– Как ты узнала обо всех этих проходах?

Я обернулась, взглянула на него в свете свечи, шагнула за порог. Ночная рубашка колебалась на сквозняке, кружева липли к груди.

– Вокруг нас много потайных дверей. Мы просто не обращаем на них внимания и не открываем их.

Он устало улыбнулся – ему тоже нужен был отдых.

– Теперь вы знаете, где меня найти, если понадоблюсь, – прошептала я. – Спокойной ночи, Тео.

– Спокойной ночи, Амадина.

Я закрыла потайную дверь, разгладила гобелен, надела ночную рубашку, убрала окровавленное платье на дно сундука и забралась в кровать, все еще с Камнем Сумерек на шее. Наблюдала, как языки пламени в камине угасали один за другим, и думала о Журдене.

Завтра.

Завтра он вернется на родину.

Я закрыла глаза и начала молиться о том, чтобы в сердце Ланнона осталась хоть капля добра.

Но во снах меня преследовал образ, от которого кровь стыла в жилах: Журден стоит на коленях у подножия трона, а на его шею опускается лезвие топора.

Глава 27. Нечто невозможное

Следующим утром Аллена не оказалось в замке. Я почувствовала его отсутствие, как дыру, зиявшую посреди зала. Райан и Шон сидели на своих обычных местах, за столом на помосте, подбирая овсянку кусками хлеба, слишком голодные, чтобы есть вилками. Между ними стояло пустое величественное кресло Аллена.

Райан заметил меня первым. Его глаза скользнули по моему корсажу, словно он надеялся увидеть на ткани кровь.

– Доброе утро, Амадина! Надеюсь, ты хорошо спала.

Я села рядом с Шоном, ласково улыбнулась слуге, поставившему передо мной чашку с овсянкой и нарезанные сливы.

– Лучше, чем когда-либо, Райан, – ответила я. – Спасибо, что спросил.

Шон не сказал ничего, но сидел прямой как доска, чувствуя напряжение, возникшее между мной и братом.

– Ты заметила, что отца нынче нет? – продолжал Райан, глядя на меня сверху вниз.

– Да.

– Он отправился в Лионесс, чтобы привезти Мак-Квина в королевский дворец.

Когда он сказал это, я подносила ко рту ложку с овсянкой. Мой желудок сжался – я подумала, что меня вырвет, но все же смогла проглотить кашу, чувствуя, как она комком падает в желудок.

Райан с улыбкой наблюдал, как я пытаюсь есть.

– Знаешь, что король любит делать с предателями, Амадина? Сначала он отрезает им руки, затем – ноги, потом вырывает язык, выкалывает глаза и, наконец, отрубает им головы.

– Хватит, Райан, – прошипел Шон.

– Амадине лучше приготовиться, – возразил Райан. – Не хочу, чтобы она зря надеялась на счастливый конец.

Я посмотрела в зал. Мои глаза остановились на Картье. Он сидел на своем обычном месте, перед ним стояла чашка с овсянкой. Валенийцы вокруг трещали как сороки, но он оставался серьезным и смотрел на меня. Затем взгляд Картье скользнул к Райану, и он все понял. Я видела, как валенийская элегантность смешалась со скрываемым мэванским гневом. Картье смотрел на Райана как на покойника.

– Ты слушаешь меня, Амадина? Или кто-то из валенийцев привлек твое внимание?

Я опустила глаза на ложку и снова взглянула на Райана.

– Что, прости?

– Я сказал, возможно, ты захочешь продолжить вчерашнюю прогулку, – проговорил Райан, запихивая в рот кусок хлеба с овсянкой.

– Нет, спасибо.

– Жаль, – бросил он, плюясь крошками, и встал из-за стола. – Я бы многое тебе показал.

Шон смотрел, как Райан неторопливо покидает зал. Лишь тогда я выдохнула и глубже опустилась в кресло.

– Надеюсь, вашего отца простят, – прошептал Шон, вскочил на ноги и поспешил уйти, словно смущенный собственными словами.

Я заставила себя проглотить еще несколько ложек каши и отодвинула чашку. Мои глаза остановились на Мириай, сидевшей за столом вместе с другими музыкантами. Их пурпурные плащи мерцали, словно рубины в нежных утренних лучах. Они смеялись, радовались новому дню – их веселье ничто не омрачало. Я хотела подойти к ней, моей сердечной подруге, и рассказать все.

Мириай почувствовала мой взгляд и посмотрела на меня.

Она бы встретилась со мной, если бы я подала ей знак. Явилась бы сразу, не спрашивая, почему я не пришла прошлым вечером.

Но я обещала себе больше не подвергать ее опасности – после отчаянной уловки, чтобы получить Камень. К тому же мне было так тяжело, что я, несомненно, все ей рассказала бы.

Я встала из-за стола и покинула зал, оставив Картье с валенийцами, а Мириай – с ее оркестром. Вернулась в комнату и, обессилев от тревоги и страха, упала лицом в подушки. Сейчас Журден должен был предстать перед Ланноном в тронном зале. Я придумала этот план, сплела нити заговора, использовав Журдена как приманку. А вдруг я ошиблась? Что, если Ланнон замучает моего отца-покровителя, его разрубят на части и выставят на замковой стене? Что будет с Люком? Казнит ли Ланнон и его?

Это будет моя вина. Я не выдержу.

Мое сердце болело и едва билось. Часы текли, утро сменил полдень, затем наступил вечер. Я едва могла пошевелиться, изнывая от страха и жажды. В мою дверь постучали.

Я поднялась и поспешила открыть. Рука на запоре дрожала.

На пороге стоял Аллена.

Я велела себе держаться прямо и принять все, что он скажет. Неважно, что случилось. Наше дело не окончено, и мы будем штурмовать замок – с Журденом или без.

– Могу я войти? – спросил лорд.

Я шагнула в сторону, освобождая путь, и закрыла за ним дверь. Он направился к камину, остановился и оглянулся, наблюдая, как я медленно иду в его сторону.

– Вы выглядите больной, – заметил Аллена, скользя по мне взглядом.

– Скажите мне. – Я больше не пыталась казаться вежливой или спокойной.

– Сядьте, Амадина.

«Нет, нет, нет!» – кричало мое сердце, но я села, приготовившись к худшему.

– Не стану лгать, – начал лорд, глядя на меня сверху вниз, – ваш отец едва не лишился головы.

Я стиснула подлокотники кресла так, что костяшки побелели.

– Но он жив?

Аллена кивнул.

– Король хотел его обезглавить. Даже взялся за топор в тронном зале.

– Почему он не сделал этого?

– Я остановил его, – ответил Аллена. – Да, за свое предательство Мак-Квин заслуживает смерти, но я смог дать ему немного времени, убедил короля в необходимости процесса. Мэванские лорды будут судить его через две недели.

Я прикрыла рот ладонью, но слезы сами потекли из глаз. Меньше всего я хотела плакать перед Аллена, выказывать слабость, но он опустился передо мной на колени. Тени сгустились вокруг нас.

– Ваших отца и брата доставили в поместье в десяти милях отсюда, – прошептал он. – Они на моей земле, в доме моего человека. Их охраняют, и они не смогут уйти, но, по крайней мере, их жизням – до суда – ничто не грозит.

Вздох облегчения вырвался у меня из груди. Я вытерла слезы со щек. Из-за капель влаги на ресницах лицо Аллена расплывалось у меня перед глазами.

– Вы хотите остаться здесь или отправиться к ним? – спросил он.

Я едва могла поверить в его доброту: он предоставлял мне выбор. Тревожный колокольчик зазвенел у меня в голове, но волна облегчения смыла все подозрения. Все шло по моему плану, как мы хотели.

– Отвезите меня к ним, милорд, – прошептала я.

Аллена посмотрел на меня, поднялся на ноги и кивнул:

– Тронемся в путь, как только будете готовы.

Он ушел, а я стала запихивать вещи в сундук. Прежде чем покинуть комнату и благословение единорога, я приложила руку к корсету – к ноющему шву на боку, к Камню, который стал моим спутником.

Это не было сном. Мы все вернулись в Мэвану. Я нашла Камень. Мы были готовы.

Карета Аллена ждала меня во дворе. Я шла рядом с ним в синем вечернем сумраке. Лорд вывел меня из замка, и я думала, что здесь – на мостовой Дамэна – он простится со мной. Но Аллена удивил меня. Конюх подвел к нему взнузданную лошадь.

– Я отправлюсь следом, – пояснил лорд.

Я кивнула, скрыв удивление, и он закрыл дверь кареты. Когда Картье узнает, что я оставила замок вечером, он поймет, что меня забрали к Журдену. Теперь мы увидимся только в Миствуде. Я молилась, чтобы с ним ничего не случилось.

Десять миль растянулись на сотни. Когда карета остановилась, луна уже плыла над деревьями. Позабыв о манерах, я выпрыгнула из кареты, запнувшись о кочку, и оглядела залитый лунным светом пейзаж.

Передо мной был дом – длинное здание, напоминавшее буханку хлеба: стены из белого камня, соломенная крыша, похожая на подгоревшую корку. Из двух труб струился дымок, щекоча звезды, за окнами трепетали свечи.

Вокруг простирались поля, вдалеке виднелся амбар, и, белея, как облака, паслись овцы. Дом охраняла дюжина стражников Аллена. Они стояли под каждым окном, у всех дверей.

Лошадь лорда остановилась рядом со мной. Дверь дома распахнулась. Я увидела на пороге силуэт Журдена. Хотела позвать его, но слова застряли у меня в горле, и я пошла, а потом побежала ему навстречу по мокрой траве.

– Амадина! – Он узнал меня и, ринувшись мимо стражников, заключил в объятия. Я упала ему на грудь, всхлипывая, хотя давала себе слово не плакать.

– Ш-ш-ш… теперь все хорошо, – прошептал он. Акцент моего отца-покровителя стал сильнее теперь, когда он оказался на родине. – Я в порядке, Люк – тоже.

Я уткнулась лицом ему в рубашку, словно мне было пять лет, и вдохнула морскую соль, въевшуюся в складки ткани. Его рука нежно коснулась моих волос. Несмотря на то что мы были пленниками, что утром он едва не потерял голову, а меня прошлой ночью чуть не закололи, я чувствовала себя в безопасности.

– Идем внутрь, – сказал Журден, подталкивая меня к дому.

Только теперь я вспомнила о лорде Аллена, которого так и не поблагодарила за спасение жизни моего отца-покровителя.

Я прервала объятия и обернулась, ища глазами всадника. Ветер играл в траве, светила луна, на дороге остались следы копыт – и все.

Я снова разревелась, увидев Люка, ожидавшего в доме. Прижав к груди, он закружил меня, словно в танце. Я смеялась сквозь слезы, пока они не высохли на щеках.

Журден закрыл и запер дверь. Втроем мы встали в круг, держась за руки, склонились друг к другу, улыбаясь, тихо празднуя победу.

– У меня есть что рассказать вам, – проговорила я, и Люк быстро приложил палец к губам, приказывая молчать.

– Надеюсь, тебе понравился Дамэн, – громко произнес брат, подойдя к столу, который нельзя было увидеть из окна. На нем лежали лист пергамента, перо и чернильница. Люк притворился, что пишет, поднес палец к уху и указал на стену.

Стражники подслушивали. Я кивнула и начала писать, вслух восхищаясь величием замка.

«Камень у меня».

Прочитав это, Журден и Люк вскинули на меня глаза, полные радости. Камень загудел.

«Где?» – быстро написал Люк.

Я похлопала по корсету. Журден кивнул, и на секунду мне показалось, что в его глазах блеснули слезы. Он отвернулся, пока я не заметила этого, и налил мне воды.

«Храни его, – добавил Люк. – С тобой он в безопасности».

Я взяла чашку из рук Журдена и кивнула. Люк смял пергамент и бросил его в огонь. Мы сели у камина и стали болтать о пустяках, чтобы утомить наших надсмотрщиков.

* * *

На следующий день я поняла, как трудно находиться под постоянным наблюдением. Все наши разговоры подслушивали. Если я хотела выйти на улицу, за каждым моим шагом следили стражники. Мы хотели вырваться из плена и отправиться в Миствуд через две ночи. Риск был велик: их было двенадцать, а нас – всего трое.

В полдень Люк составил план и дал мне его прочесть. Они приехали в Мэвану безоружными, но у меня на бедре остался кортик, и, ознакомившись с планом побега, я отдала его Журдену.

– Он тебе не понадобился? – прошептал он, спрятав оружие в камзоле.

– Нет, отец, – проговорила я. Мне все еще не удалось рассказать им о моей ране. Я потянулась к пергаменту, чтобы поведать им об этом, но в дверь постучали.

Люк вскочил на ноги, открыл дверь и вернулся к нам с корзиной еды.

– Лорд Аллена очень щедр, – заметил брат, выкладывая на стол еще теплый хлеб, круги сыра и масла, кувшин с соленой рыбой и груду яблок.

– Что это? – спросил Журден, заметив листок среди буханок.

Люк поднял пергамент со скатерти, кусая яблоко.

– Это тебе, отец. – Он протянул письмо Журдену, и я увидела, что оно скреплено красной восковой печатью с взвившимся в воздух оленем.

Я отложила перо и принялась вместе с Люком изучать содержимое корзины. Разворачивая хлеб, я услышала резкий вздох Журдена, почувствовала, как потемнело в комнате. Мы с Люком обернулись к нему. Он смял пергамент – его пальцы изогнулись, как птичьи когти.

– Отец! Отец, что такое? – тихо спросил Люк.

Журден не удостоил сына взглядом. Не знаю, слышал ли он его, но смотрел только на меня. Мое сердце упало и разбилось, а я даже не понимала, в чем дело.

Отец-покровитель смотрел на меня с такой яростью, что я отступила к Люку.

– Когда ты собиралась мне сказать, Амадина? – проговорил Журден холодным, отстраненным голосом, который я слышала только раз, перед тем как он убил разбойников.

– Я не знаю, о чем вы! – выдохнула я, прижимаясь к Люку.

Журден схватился за край стола и отшвырнул его – свечи, корзина с едой, чернила и пергамент разлетелись в разные стороны. Я отшатнулась, Люк вскрикнул от удивления.

– Отец, приди в себя! – прошипел он. – Вспомни, где мы!

Журден рухнул на колени, все еще сжимая пергамент. Побледнев, как луна, он уставился в пустоту.

Люк метнулся вперед и выхватил листок у него из пальцев. Медленно и тихо он встретился со мной взглядом и протянул мне письмо.

Я не знала, что могло так разгневать Журдена. Мои глаза побежали по завиткам слов, и мир вокруг раскололся.

Дэвин Мак-Квин!

Мне показалось, что лучше уведомить тебя: я продлил твою жизнь лишь по одной причине, и она не имеет ничего общего с твоей страстной мольбой вчерашним утром. У тебя есть кое-что, принадлежащее мне, нечто очень ценное, и я хочу это вернуть.

Девушка, которую ты зовешь Амадиной и которая считает себя твоей дочерью, – на самом деле моя. Она – моя законная наследница, и я прошу тебя освободить ее от прежних уз и отправить в Дамэн. Карета будет ждать снаружи.

Лорд Брендан Аллена.

– Это ложь, – прошипела я, смяв пергамент в руках, как минуту назад сделал Журден. – Отец, он тебе лжет.

Оступаясь среди разбросанных по полу яблок и ломтей хлеба, я опустилась перед ним на колени. Заключила его лицо в ладони, вынуждая Журдена взглянуть на меня.

– Этот человек, лорд Аллена, мне не отец.

– Почему ты скрывала это? – выдохнул Журден, не обратив внимания на мои жаркие слова.

– Я ничего не скрывала! – вскричала я. Гнев вскипел в сердце, ожесточив меня. – Я ни разу не видела своего отца и не знаю его имени. Я незаконнорожденная и нежеланная. Этот лорд играет с вами. Я – не его дочь!

Журден наконец взглянул на меня:

– Ты уверена, Амадина?

Я не смогла ответить, и это колебание уязвило меня, подтвердив, что я совсем не уверена.

Я подумала о том вечере, когда попросила Вдову скрыть от Журдена имя отца… Она не хотела, но сделала это по моей просьбе. Журден верил, как и я, что мой отец служил в доме Аллена, но не думал, что он окажется лордом.

– Ты сказала ему, что происходишь из его Дома? – глухо поинтересовался Журден.

– Нет, я ничего ему не говорила, – пробормотала я, осознав. Как Аллена мог узнать меня?

Это не могло быть правдой…

Журден кивнул, видя мое смятение и словно читая мои мысли.

– Он – твой отец. Как иначе он узнал бы тебя?

– Нет, нет, – шептала я. Мое горло сжалось. – Не может быть.

Я отрицала это, но нити моей жизни стали сплетаться воедино. Почему дедушка так хотел меня спрятать? Потому что мой отец был могущественным и опасным мэванским лордом.

Но самое главное… он каким-то образом узнал меня.

Я смотрела на Журдена. Он – на меня.

– Хочешь знать, почему я ненавижу Брендона Аллена? – прошептал он. – Брендон Аллена предал нас двадцать пять лет назад. Он зарубил мою жену, забрал ее у меня, а теперь он заберет и тебя.

Журден встал. Я замерла на корточках на полу, слыша, как он ушел в спальню и запер дверь.

Я все еще сжимала в руках письмо. А затем порвала его – клочки разлетелись, как снег, – и поднялась на ноги.

Я посмотрела на Люка. Он глядел на хаос на полу, но поднял голову, когда я подошла.

– Я докажу, что он лжет, – пообещала я с гулко бьющимся сердцем. – И приеду с д’Арамитцем в Миствуд.

– Амадина, – прошептал Люк, сжимая мое лицо в ладонях. Он хотел сказать что-то еще, но слова между нами превратились в прах. На прощание брат нежно поцеловал меня в лоб.

Почти не чувствуя земли под ногами, я вышла из дома в утренний дождь. Во дворе стояла обещанная Аллена карета, которая должна была увезти меня в Дамэн. Я направилась к ней. Мои волосы и платье промокли, когда я опустилась на обитую бархатом скамью.

Дождь барабанил по крыше, карета тряслась на ухабах, а я размышляла о том, что скажу Аллена.

Он верил, что я – его внебрачная дочь.

Я так не думала, но тень сомнения была хуже кинжала, который вонзил в меня Райан. Скорее всего, лорд мучал старого врага, используя меня. Этим вечером я войду в зал Дамэна и притворюсь, что польщена, попрошу доказательств, которые он не сможет предоставить, и опровергну его слова.

Я обдумывала этот план на протяжении десяти миль и к тому времени, как карета въехала во двор Дамэна, была готова встретиться с лордом.

Я вышла в дождь, над головой сверкнула молния, разбив небо надвое. Совсем как я, подумалось мне. Я – Бриенна, две в одной.

Я шла на звук музыки, исполняемой Мириай, на свет и тепло главного зала. Валенийцы собрались за столом для ужина. В очаге ревел огонь, в нишах сверкали геральдические олени. Я прошла по проходу величественного зала к ступеням помоста и остановилась перед ним. Раскрыла ладони, чувствуя, как дождь струится по волосам.

– Здравствуйте, отец, – проговорила я. Мой голос птицей взлетел к стропилам в вышине.

Брендан Аллена улыбнулся:

– Добро пожаловать домой, дочь.

Глава 28. Расколотое сердце

– Райан, освободи законное место моей дочери.

Я увидела, как Райан вздрогнул, потрясенный отцовской просьбой. Его лицо перекосилось от ярости. Он ненавидел меня, потому что его самый большой страх прямо сейчас воплотился в жизнь.

Потерянная дочь вернулась, чтобы забрать то, что принадлежало ей по праву. Я позволила ему встать лишь для того, чтобы посмотреть, как он справится с этим. Затем подняла руку и сказала:

– Пока Райан может оставаться на своем месте. Я хочу поговорить с вами наедине, отец.

В глазах Аллена, бледно-голубых, как тонкий лед на поверхности пруда, зажглось любопытство. Но, наверное, он ожидал этого, потому что сразу поднялся и подал мне правую руку.

Я поднялась на помост, обошла стол и вложила пальцы в его ладонь. Он вывел меня из зала – вверх по лестнице, по коридору, в котором я еще не была. Мы оказались в его личном крыле, шли сквозь бесконечную череду роскошно обставленных комнат.

Первую из них можно было назвать гостиной, местом встречи знакомых и друзей. В ней пылал огромный камин и стояло несколько кресел, обтянутых овчиной. На стене висел огромный гобелен с изображением оленя в прыжке, из груди которого торчат стрелы. Вокруг было так много звериных голов, что, казалось, они следили за мной, огонь отражался в стеклянных глазах.

– Сядь, дочь, и скажи, что из напитков тебе принести, – произнес Аллена, отпуская мою руку, чтобы подойти к шкафу, на полках которого сверкали бутылки вина, глиняные кувшины эля и семейство золотых кубков.

Я села в ближайшее к огню кресло, дрожа в мокром платье:

– Я не хочу пить.

Я почувствовала на себе его взгляд, но продолжила смотреть в огонь, слушая, как он налил себе выпить. Аллена вернулся ко мне и сел в кресло напротив.

Лишь когда воцарилась тишина, я встретилась с ним взглядом.

– Только посмотри на себя, – прошептал он. – Ты прекрасна, как и твоя мать.

Эти слова разозлили меня.

– Поэтому вы узнали меня?

– Когда ты вошла в королевский зал, я принял тебя за твою мать. Подумал, что она вернулась, чтобы преследовать меня, – ответил он. – Пока ты не посмотрела на меня. Тогда я все понял.

– Гм.

– Ты мне не веришь?

– Нет. Мне нужны доказательства, милорд.

Он положил ногу на ногу и сделал глоток вина, не отрывая от меня пристального взгляда голубых глаз.

– Хорошо. Я могу тебе их предоставить.

– Почему бы вам не начать с рассказа о том, как вы встретили мою мать?

– Твои мать и дед посетили одну из моих охот, восемнадцать лет назад, – начал Аллена голосом гладким как шелк. – За три года до этого у меня умерла жена. Я продолжал оплакивать ее и не мог и представить, что посмотрю на другую женщину, пока не появилась твоя мать.

Мне потребовались все силы, чтобы подавить насмешку и скрыть сарказм. Я держала себя в руках, молчала, позволяя ему говорить.

– Твои мать и дед гостили здесь месяц. За это время я влюбился в нее. Когда она вернулась в Валению, я не знал, что она носит под сердцем ребенка. Мы начали переписываться, и, как только я узнал о тебе, тут же попросил ее вернуться в Мэвану и выйти за меня. Твой дед не позволил этого, считая, что я совратил его дочь.

Мое сердце упало. Все, что он говорил, можно было принять за правду: он упомянул моего деда. Но я все еще молчала и слушала.

– Твоя мать написала мне в день твоего рождения, – продолжил Аллена, – о дочери, долгожданной и желанной. Через три года она перестала писать. Твой дед оказался достаточно учтив, чтобы уведомить меня о ее смерти, сообщить, что ты – не моя и у меня нет на тебя прав. Я терпеливо ждал, пока тебе не исполнилось десять, и написал тебе письмо. Я понимал, что дед тебе его не покажет, но все равно просил тебя приехать ко мне.

В десять лет… дед увез меня в Магналию, чтобы спрятать. Я едва могла дышать…

– Не получив от тебя ответа, я решил нанести ему небольшой визит, – рассказывал дальше Аллена. – В его доме тебя не оказалось. Он не сказал мне, где спрятал тебя. Но я терпеливый человек. Я ждал твоего совершеннолетия, пока тебе не исполнится восемнадцать и ты будешь вольна в своих решениях. Вообрази мое потрясение, когда ты вошла в тронный зал. Я подумал, что ты наконец явилась, чтобы встретиться со мной. Я хотел выступить вперед и признать тебя, но тут с твоих губ сорвалось это имя. – Рука лорда сжала кубок, а ревность и зависть превратили лицо в маску. – Ты сказала, что Мак-Квин – твой отец. Я решил, что ошибся, что глаза обманули меня. Но затем ты назвалась госпожой страсти, и все встало на свои места. Твой дед спрятал тебя, сделав одной из избранных, а Мак-Квин удочерил. Так что я предложил приютить тебя здесь, чтобы лучше узнать и защитить от гнева короля. А затем эта капризная собака укрепила мои подозрения.

– Собака?

– Несси, – пояснил Аллена. – Она всегда ненавидела чужих, но ты сразу понравилась ей, и я вспомнил… Когда твоя мать гостила здесь, много лет назад, одна из моих волчьих гончих не отходила от нее ни на шаг. Это была мать Несси.

Я сглотнула, убеждая себя, что собака не могла знать…

– Зачем же вы позволили мне вернуться к Мак-Квину? – спросила я. Слова слишком долго жгли мою грудь. – Разрешили нам встретиться, лишь для того, чтобы разлучить нас.

Аллена постарался скрыть улыбку, но уголки его губ дернулись, открыв затаенную, злую радость.

– Да. Возможно, это было жестоко, но он хотел уязвить меня. Он пытался – все еще пытается – настроить тебя против меня.

Как же Аллена ошибался. Журден даже не знал, чьей дочерью я была.

Затем я посмотрела на его руку – правую, в которой он держал кубок, – и вспомнила. Этой рукой он убил жену Журдена. Это рука изменника, предавшая их жен и дочерей смерти.

Я встала, гнев и боль сплелись внутри.

– Вы ошиблись, милорд. Я – не ваша дочь.

Я направилась к двери. Слова вырвались у меня из груди, словно стиснутой железными пальцами. Камень Сумерек почувствовал мое состояние и стал греть мне сердце, успокаивая. «Будь храброй», – шептал он, и все равно я едва не бежала от Аллена.

Я почти коснулась ручки двери, когда его голос стрелой пронзил комнату.

– Я не закончил, Бриенна.

При звуке этого имени я замерла. Ноги приросли к полу. Я слышала, как лорд встал и направился в смежную комнату. Его возвращение сопровождалось шелестом бумаг.

– Письма твоей матери, – просто сказал он.

Я развернулась – слова Аллена заставили меня вернуться к креслу, в котором я сидела. Он положил на него огромную связку писем. Я потянулась к ним, к воспоминаниям, оставшимся от моей матери – той, о ком я так тосковала.

Я принялась читать, и мое сердце разбилось. Это была она. Розали Паке. Моя мать. Она любила его, не зная, что он совершил.

В одно из писем был вложен крохотный локон золотисто-каштановых волос. Моих.

«Я назвала нашу дочь Бриенной, в твою честь, Брендан».

Я опустилась на пол, силы оставили меня. Даже имя я получила из-за этого человека – предателя и убийцы. Я подняла глаза. Аллена стоял рядом, наблюдая за тем, как я принимаю правду.

– Чего вы хотите от меня? – прошептала я.

Аллена встал передо мной на колени, обхватил мое лицо ладонями, руками изменника.

– Ты – моя единственная дочь. Я хочу, чтобы ты стала королевой Мэваны.

Мне хотелось и рассмеяться, и заплакать. Я желала, чтобы этого дня никогда не было, хотела сжечь его, как письмо, вычеркнуть из памяти. Но руки лорда крепко держали меня, и мне пришлось смириться с его дикими словами.

– Как же, милорд, вы сделаете меня королевой?

Его глаза потемнели. На секунду я испугалась, что он узнал о Камне у меня на груди. Но мы – не Кавана. Камень Сумерек для нас бесполезен.

– Давным-давно, – прошептал он, – наш предок забрал кое-что, нечто, без чего Мэвана королев не могла существовать. – Большие пальцы погладили меня по щекам, он улыбнулся мне. – Наш Дом много поколений хранил Королевский Канон. Он в этом замке, и мы возродим его, чтобы ты стала королевой, Бриенна.

Дрожа, я закрыла глаза.

Все эти годы Дом Аллена скрывал Королевский Канон и Камень Сумерек. Мой Дом прервал линию королев, заставил магию уснуть, возвел на трон такое чудовище, как Ланнон.

Я должна была отречься от него сразу же, но искушение поселилось в моей груди. Королевский Канон… он был нам необходим. Мы нашли Камень, но не вернули закон.

– Покажите мне Канон, – потребовала я.

Он медленно убрал руки от моего лица, продолжая пристально вглядываться в него.

– Нет – пока не поклянешься мне в верности. Только когда я буду уверен, что ты отринула Мак-Квина.

О, он играл со мной. Манипулировал. Подумав, что он все еще соревнуется с Журденом, я почувствовала презрение. Я была нужна ему, чтобы подчеркнуть его власть.

Я не куплюсь, решила я.

Глубоко вдохнув, я произнесла:

– Дайте мне ночь на размышление, милорд. Я отвечу вам утром.

Ему придется уважать мое желание. Он – мэванец, а мэванцы ценят данное слово. У валенийцев есть манеры и этикет, у мэванцев – клятвы: простые, но надежные слова.

Аллена помог мне подняться, приказал, чтобы в комнату с единорогом принесли горячей воды для ванны, и оставил меня. Я лежала в воде, пока кожа не сморщилась, глядела в огонь, ненавидя собственную кровь. Затем вышла из ванны, надела ночную рубашку, которую мне принесла служанка: все мои вещи остались у Журдена.

Я сидела у огня. Камень в медальоне притаился под теплой шерстяной тканью. Меня одолевали ужасные мысли.

Этим вечером я прибыла в Дамэн, считая, что Аллена с моей помощью мучит Журдена. Однако теперь я знала: я была единственной дочерью этого человека, ланью, прыгавшей сквозь лавровый венок, его кровью.

Он хотел сделать меня королевой.

Я закрыла глаза и попыталась распутать сеть, в которую превратилась моя жизнь.

Чтобы найти Канон, я должна была стать Аллена.

Признав себя Аллена, я либо последую за ним к трону, либо предам его и отвезу Канон в Миствуд.

Не назвавшись Аллена, я не увижу Канона и отправлюсь в Миствуд с Камнем, если Аллена не станет удерживать меня в Дамэне как пленницу.

– Бриенна!

Посмотрев направо, я увидела Картье. Я даже не слышала, как он открыл потайную дверь, настолько погрузилась в мрачные раздумья. Он подошел к моему креслу, опустился на пол и положил руки мне на колени, словно знал, что я охвачена тяжкими мыслями и его прикосновение приведет меня в чувство.

Я смотрела, как отсветы огня играют на его волосах, а потом коснулась их. Картье закрыл глаза, отвечая на мою ласку.

– Аллена – мой отец, – прошептала я.

Картье посмотрел на меня. В его взгляде была такая горечь, словно он чувствовал мою боль.

– Вы знали об этом? – спросила я.

– Нет. Я знал, что твой отец – мэванец, но мне не сообщили его имени.

Я сняла руку с его головы и откинулась в кресле, глядя в потолок:

– Канон у него. Он хочет сделать меня королевой.

Пальцы Картье сжали мои колени. Я посмотрела на него – но лицо моего бывшего наставника было бесстрастным, словно я только что не сказала о предательстве. В его глазах не было ужаса или злобы – лишь синева.

– Картье… что мне делать?

Он встал и придвинул кресло к огню. Сел напротив, чтобы я не могла отвести от него взгляд. Я смотрела, как отблески пламени играли на одной половине его лица, в то время как другая оставалась в тени.

– Четыре месяца назад, – проговорил он, – я был уверен в том, что тебе нужно. Я полюбил тебя так сильно и хотел, чтобы твой выбор удержал тебя рядом со мной, чтобы ты отправилась с Бабино и стала ариалом, как я. Когда лето кончилось, я вернулся и обнаружил, что ты исчезла… И тогда я понял, что не могу удержать тебя, что ты сама принимаешь решения. Только тогда я нашел тебя вновь, самым чудесным образом.

Картье замолчал, не отводя от меня взгляда.

– Я не могу выбирать за тебя, – наконец произнес он. – Решать тебе, Бриенна. Но, что бы ты ни выбрала, обещаю, я пойду за тобой, даже во тьму.

Он поднялся. Его пальцы коснулись моих волос, скользнули по щеке к подбородку – уверением, клятвой.

«Я пойду за тобой».

– Ты знаешь, где меня искать, – прошептал он и ушел, прежде чем я снова смогла дышать.

* * *

Всю ночь я боролась с собой, потому что мое сердце раскололось надвое. Кого из отцов я должна предать? Того, с которым связана страстью? А может, другого – кровного? Ненавидит ли меня теперь Журден, зная, чья я дочь? Иногда мне казалось, что мой отец-покровитель будет любить меня и заботиться обо мне, но он уже никогда не взглянет на меня так, как прежде, теперь, когда открылась истина.

Я была дочерью человека, который разрушил его жизнь.

Я боролась с собой всю ночь… Ходила по комнате, изнемогая от сомнений и мук. Но, когда лавандовый свет зари заструился в окна и утро прокралось ко мне в комнату, я наконец сделала выбор.

Глава 29. Слова, пробудившиеся ото сна

Я встретила Аллена в дверях зала, перед завтраком. Он ждал меня, надев кожаные перчатки, в отороченном мехом плаще. На мне были мэванское платье из тех, что мне принесли, – красная шерстяная ткань льнула к телу – наряд для прогулок и верховой езды, с белыми широкими рукавами, а еще теплый плащ и ботинки, такие новые, что скрипели.

Увидев его, я подняла брови. Неужели он хотел, чтобы я присягнула ему прямо здесь, а не в зале?

– Хочу кое-что тебе показать, – проговорил Аллена до того, как я успела открыть рот. – Позавтракать можно позже.

Я кивнула и вышла за ним во двор, взволнованная тем, что он хотел увезти меня из замка. Две оседланные лошади уже ждали нас, и я села на пятнистую кобылу и последовала за Аллена верхом на каштановом жеребце. Мы ехали на гору – к востоку от замка, туман таял с каждой минутой. Мы поднимались все выше, воздух стал разреженным и холодным.

Когда мы добрались до места, я уже промерзла до костей. Кобыла остановилась за конем Аллена, туман рассеялся, унесенный ветром, и я увидела, что мы оказались на вершине горы. Я считала, что со стен замка открывается захватывающий вид, но теперь поняла, что ошибалась.

Перед нами лежали земли Аллена: холмы, ручьи и леса, синие, зеленые, цве́та умбры. Пашни сменялись лугами. Я смотрела во все глаза, любуясь красотой этого края. Эта земля была моей, я чувствовала, как ее голос отзывается в моем сердце.

Я закрыла глаза.

– Это – твой дом, Бриенна, – проговорил Аллена хрипло, словно не спал всю ночь. – Я дам тебе все, что захочешь.

Земли. Семью. Корону.

Я открыла глаза и различила вдали Дамэн – черные камни, дым, поднимавшийся из труб.

– А как же ваши сыновья? – спросила я, наконец оторвав взгляд от этой красоты.

– Они получат часть наследства. – Жеребец лорда переступил с ноги на ногу, роя копытом землю. Аллена посмотрел на меня. Ветер играл его длинными темными волосами. – Я так долго ждал тебя, Бриенна.

Я вновь опустила глаза на простиравшуюся под нами землю, словно мой ответ таился среди ее ручьев и теней. Я сделала выбор. На рассвете я пришла к Картье и рассказала ему все. Вместе мы придумали план. Несмотря на это, я была потрясена, как глубоко уязвили меня сомнения.

Я взглянула на него – лорда и моего отца – и произнесла:

– Я выбираю вас. Выбираю Дом Аллена, отец. Возведите меня на трон.

Аллена озарился тихой, теплой улыбкой, от которой помолодел лет на десять. Он смотрел на меня с гордостью – так, словно во мне не было изъянов и я уже была королевой, а не его потерянной дочерью.

– Я рад, Бриенна. Вернемся в замок. Я покажу тебе Канон.

Он развернул лошадь, но остановился, когда я сказала:

– Может быть, отец, вы покажете мне Канон вечером, после ужина?

Он с удивлением посмотрел на меня через плечо:

– Вечером?

– Да. – Я растянула губы в улыбке. – У вас в замке валенийцы. Я могу подождать.

Аллена задумался. Я надеялась, что он проглотил наживку.

– Хорошо, – наконец согласился он, кивком приказав мне следовать за ним.

Когда лошади, стуча копытами, въехали во двор, я почувствовала, как сильно устала, мое сердце болело. Я спешилась по возможности грациозно, насколько позволили это сделать мои затекшие ноги, и взяла Аллена за руку, чтобы пройти с ним в зал.

Завтрак еще не кончился, теплый воздух, словно бальзам, коснулся моих замерзших рук. Я заметила, что Райана нет в зале: его кресло пустовало. Аллена подвел меня к нему, усадив по правую руку от себя.

– Доброе утро, сестра, – поприветствовал меня Шон, потрясенно разглядывая меня, словно не в силах поверить в случившееся.

– Доброе утро, брат, – ответила я, когда отец сел между нами.

Я заставила себя проглотить три ложки овсянки и взглядом нашла Картье в редевшей толпе валенийцев. Он смотрел на меня из-под полуприкрытых век, словно скучал, но на самом деле мой бывший господин ждал знака.

Я осторожно коснулась воротника.

Он повторил движение. Воздух между нами замерцал, словно от меня к нему протянулась волшебная нить.

Пути назад не было.

* * *

Я ждала. Ужин почти подошел к концу, воздух в зале гудел от эля, разговоров и музыки. Я заставила себя поесть, хотя мой желудок сжимался. Затем повернула голову влево, к Аллена, и спросила:

– Возможно, время пришло, отец?

На его тарелке еще оставалась еда, а в кубке искрился эль, но я уже поняла, что отцам нравятся просьбы дочерей. Аллена поднялся, я взяла его за руку, оглянувшись, когда мы выходили из зала.

Картье наблюдал за нами. Он подождет еще десять минут, а затем тоже исчезнет.

Я считала про себя шаги, когда Аллена снова провел меня в свои покои, – числа странным образом успокаивали меня, пока ботинки утопали в ковре.

Эту часть плана – местонахождение Канона – мы не могли просчитать. Аллена сказал, что он спрятан в замке, но мы с Картье действовали на свой страх и риск. Я полагала, что Канон спрятан в крыле лорда, в комнатах, которые прежде принадлежали Тристану Аллена.

Я не ошиблась.

Вместе с Аллена мы прошли через его гостиную и личную столовую в спальню. В ней стояла огромная, укрытая мехами и одеялами кровать и имелся каменный камин с остывшим пеплом. Три витражных окна темнели в свете свечей.

– Скажите, отец, – спросила я, терпеливо ожидая, когда он удалился в соседнюю комнату, – как вы узнали о Каноне?

Он возвратился, держа в руках длинную кочергу, – мое сердце упало: на секунду я подумала, что он использует ее как оружие, – но лорд улыбнулся и ответил:

– Этот секрет передается от отца к сыну с тех пор, как мы спрятали Канон.

– Райан знает об этом?

– Да. Но Шон – нет.

Я наблюдала, как он поддел кочергой одну из каминных плит: длинную, почерневшую от сажи и исцарапанную поленьями. Он поднял ее, и я подумала о Тристане, почти увидев, как мой предок совершал те же движения, – только он хотел спрятать, а не вытащить на свет Канон.

– Бриенна.

Услышав свое имя, я шагнула вперед, словно с моих ног спали незримые оковы. Он поднял плиту, ожидая, что я загляну под нее и возьму Канон.

Я неслышно подошла к Аллена и посмотрела в отверстие в полу.

Однажды Картье описал мне Канон. Он сказал, что Лиадан применила магию, чтобы выгравировать слова в камне. Я увидела Канон, и мое дыхание замерло. Камень Сумерек раскалился в медальоне, все еще спрятанный в корсаже. Его пробуждение заставило меня встать на колени. Я протянула к каменной табличке дрожащие руки.

Слова Лиадан мерцали, словно в выемках скопилась звездная пыль. Табличка казалась легкой – белый прямоугольник размером с большую книгу. Я стерла с нее сажу и пыль, и слова ожили под моими пальцами, разгораясь. Я знала: это была магия. Канон отзывался на близость Камня Сумерек. Капли пота выступили у меня на шее, когда я поняла, что Аллена тоже видит небесный свет, исходящий от Канона, словно я придавала надписи сил.

Я встала, отвернулась от него и отошла на несколько шагов, баюкая табличку как ребенка, мысленно уговаривая ее потускнеть, потому что она могла выдать меня.

Канон словно услышал мою немую просьбу. Свет померк, как остывающие угли. Камень Сумерек тоже остыл. Я могла только представить, что случилось бы, будь во мне хоть капля крови Кавана.

– Прочти его, дочь, – велел Аллена, опуская каминную плиту на место.

Я вздохнула, приказывая голосу быть твердым.

Слова Лиадан потекли с моих губ, легкие, как воздух, сладкие, как мед, и острые, как меч.

Я, Лиадан Кавана, первая королева Мэваны, говорю, что трон и корона этой земли могут принадлежать лишь ее дочери, будь она Кавана или наследница любого из других тринадцати Домов. Король не сядет на этот трон против воли народа и королевы. Каждая леди может претендовать на мою корону, ибо через дочерей длится наш род и жизнь в процветании.

Выгравировано в первый день июня, 1268

Мой голос растаял в тенях, в комнате воцарилась тишина, слова повисли между мной и Аллена как нитка жемчуга. Раньше я думала, что лишь наследница Кавана имеет право на трон. Теперь я поняла, что Лиадан открыла путь к короне любой из наследниц четырнадцати Домов.

Аллена не лгал. У меня было право на трон.

Он шагнул ко мне, заключив мое лицо в ладони. Жажда власти блеснула в его глазах, когда он посмотрел на меня, увидев во мне отражение моей матери.

– Дом Аллена возвысится, – прошептал он.

– Да, отец.

Лорд поцеловал меня в лоб, словно заключив с судьбой договор. Я прошла за ним в гостиную и села в кресле у огня. Он налил мне вина, чтобы отпраздновать наши планы. Канон все еще лежал у меня на коленях, мои пальцы скользили по выгравированным словам.

Наконец раздался долгожданный стук в дверь.

Аллена нахмурился, отставил в сторону бутыль вина.

– В чем дело? – раздраженно спросил он.

– Милорд, поля горят! – Тяжелая дверь приглушила слова.

Я видела, как раздражение на лице Аллена сменилось потрясением. Он подошел к двери и резко распахнул ее. В коридоре стоял один из его танов, его лицо казалось грязным от дыма и пота.

– О чем ты? – спросил лорд.

– Огонь бушует на ячменном поле, – выдохнул тан. – Мы не можем потушить его.

– Собери всех, – приказал Аллена. – Я скоро буду.

Я вскочила на ноги, оставив Канон в кресле. Аллена пересек комнату, направляясь к боковой двери, вырубленной прямо в стене, – двери, которую я не заметила раньше. Я последовала за ним, заламывая руки.

– Отец, чем я могу помочь? – спросила я, поняв, что за дверью находится его личная оружейная. Мечи, щиты, булавы, копья, луки, колчаны, полные стрел, заблестели на стенах, когда их коснулся отсвет огня.

Аллена опоясался длинным мечом и вернулся в гостиную. Похоже, он вспомнил обо мне, только увидев перед собой.

– Оставайся здесь, – велел он. – Не выходи из моих покоев.

– Но, отец, я…

– Оставайся в комнате, Бриенна, – оборвал меня Аллена. – Я вернусь, как только справлюсь с огнем.

Я смотрела, как он уходит, слышала, как хлопнула дверь. Я этого и хотела, пока не раздался скрежет ключа: Аллена запер меня в своем крыле.

Нет. Мое сердце упало. Я метнулась к двери – единственному выходу. Железный засов не поддавался. Я была пленницей в отцовских покоях. Я снова дернула дверь – она даже не дрогнула.

Нужно было выбираться. У меня оставалось всего несколько минут.

Борясь с паникой, я вспомнила план. От проклятых дверей я бросилась в спальню Аллена. Открыла его шкаф и стала рыться в вещах, разложенных по цветам, пахнущих хвоей и гвоздикой, пока не нашла кожаную торбу с ремешками и пряжками. Я сунула Канон внутрь, надела ремешки на плечи и застегнула пряжку на талии.

Затем я метнулась в оружейную Аллена. Выбрала тонкий меч с необычной рукоятью: в ней блестел янтарь с застывшим внутри пауком, черной вдовой. Укус Вдовы. Этот меч подойдет мне, подумала я и опоясалась им. Схватила ближайший топор и вернулась к закрытой двери, ударив над засовом. Через несколько секунд я поняла, что все напрасно: я почти выбилась из сил, но лишь поцарапала дерево.

Оставалось окно.

Я вернулась в спальню Аллена, к витражам. Сквозь них я увидела пожар на дальнем поле, стекла придавали пламени жуткий зеленоватый цвет. Я подняла топор, глубоко вдохнула и ударила.

Стекло брызнуло в разные стороны, обдав меня дождем осколков, разлетевшись по полу как разноцветные зубы. В комнату ворвался стылый ночной воздух вместе с дымом пожара Картье и криками танов и вассалов Аллена, которые старались его потушить. Я быстро очистила раму от осколков и выглянула наружу, чтобы увидеть, как далеко до земли.

Я была на втором этаже, но все же могла сломать ноги при падении.

Пришлось вернуться в оружейную за мотком веревки. Я притворялась, что знаю, что делаю, привязывая ее конец к столбику кровати Аллена, к счастью, вмурованной в пол. Притворялась спокойной и уверенной, вставая на подоконник. Мир подо мной казался темным водоворотом, полным болезненных решений, нарушенных клятв и вероломных дочерей.

Я не могла ждать. У меня оставались считаные минуты.

Я стала спускаться по замковой стене. Веревка жгла мне руки, Камень Сумерек гудел под платьем, Королевский Канон защищал мою спину, волосы трепал наполненный дымом ветер. Неумелый узел на столбике кровати развязался, и я полетела – навстречу тьме. Я ударилась о землю, почти отбив ноги, но смогла встать.

Я побежала.

Пожар бушевал на поле, скрывая мой побег, призывая людей Мак-Квина подняться на бой. Я метнулась в тень затихшей среди ночи пивной. Я почти добежала, – трава цеплялась за платье, – как вдруг услышала за спиной топот копыт.

Я думала, это Картье и поэтому остановилась. Но, когда обернулась, сердце мое застыло: ко мне несся Райан, его лицо пылало от гнева. В руке он держал моргенштерн – деревянный шар, усеянный гвоздями.

Я не успела бы вздохнуть, не то что увернуться от смертельного удара. Единственным щитом оставалась каменная табличка у меня на спине. Я отвернулась, чувствуя, как моргенштерн врезается в Канон.

Удар отдался в моих костях. Я упала на траву, в ужасе думая, что Канон уничтожен. Оглушенная, я протянула руку и нащупала в торбе кусок камня. Он не пострадал и только что спас мне жизнь. Кое-как я поднялась на ноги, чувствуя привкус крови во рту.

Врезавшись в Канон, моргенштерн раскололся надвое, словно дерево, пораженное молнией. Райан вылетел из седла. Я подумала, что даже спустя столько лет слова Лиадан защищают дочерей Мэваны.

Я решала, стоит ли мне бежать: я задыхалась от падения – или лучше встретиться с ним. Мой единокровный брат пытался подняться на ноги. Увидев меня и заметив мои сомнения, он схватил расколотое оружие.

У меня оставались секунды, чтобы обнажить меч, но я чувствовала звеневшее в воздухе напряжение. Он убьет меня раньше, чем я смогу защититься.

Райан навис надо мной, закрывая луну, и поднял половину моргенштерна.

Но не ударил. Широко раскрыв глаза, я увидела, как его сбил с ног зверь – собака, похожая на волка. Я в ужасе отшатнулась, когда Несси вцепилась ему в руку. Он вскрикнул лишь раз, и она перегрызла ему горло. Это случилось мгновенно. Я видела, как Райан затих. Его глаза были распахнуты, кровь струилась в траву. Несси обнюхала меня, тыкаясь носом в мои юбки.

– Спокойно, девочка, – прошептала я, содрогнувшись, и погладила ее по голове, благодаря за спасение.

Райан был моим братом, но я не жалела, что его загрызла собака отца.

Я отвернулась от него и бросилась к пивной. Несси бежала рядом.

Картье ждал меня у черного хода, нависающий карниз скрывал его от глаз. Увидев, что я приближаюсь, он шагнул мне навстречу, ведя под уздцы двух лошадей. Лунный свет струился с неба, белый, как молоко.

Я бросилась к нему на грудь, и он обнял меня, его рука коснулась торбы с Каноном у меня за спиной. Я поцеловала бы улыбку, с которой он посмотрел на меня, но нам нужно было спешить. Тут я поняла, что мы не одни.

Из теней вышла Мириай, ведя за собой лошадь. Звездный свет и тени плели узоры на ее лице, и она улыбалась мне.

– Мир? – прошептала я, освобождаясь из объятий Картье, и устремилась к ней. – Что ты здесь делаешь?

– А на что похоже? – поддразнила она. – Еду с вами.

Я посмотрела на Картье и вновь на Мириай, только теперь осознав, что она была с нами с самого начала.

– Как?..

– Когда я вызвался поехать в Дамэн, – тихо объяснил Картье, – то связался с Мириай. Спросил, сможет ли она убедить Патриса отправиться на север. Честно говоря, я не думал, что у нее получится… поэтому не стал говорить об этом Журдену.

– Но зачем? – спросила я.

– Я знал, что Амадине Журден потребуется помощь, – с улыбкой ответил Картье, – хотя и не подозревал, что она – это ты.

Он был прав: без Мириай я никогда не нашла бы Камень.

Я взяла их за руки:

– В Миствуд?

– В Миствуд, – тихо отозвались они.

Впереди лежала шестичасовая дорога сквозь ночную тьму. Но, прежде чем добраться до Миствуда, нам надо было навестить еще одного человека.

– Чья это собака? – спросил Картье, наконец заметив большого лохматого зверя у моих ног.

– Моя, – ответила я, взбираясь в седло. – Она отправится с нами.

* * *

Пять часов спустя я нашла нужный нам дом в темном переулке, под сенью одного из множества дубов Лионесса. Картье и Мириай следовали за мной. Мы скользили по мостовой тихо, как призраки, от тени к тени, от дома к дому, пока не оказались у двери гравера.

Мы оставили лошадей за городом. Их охраняла Несси, бежавшая за нами всю дорогу. Мы вошли в город пешком, чтобы избежать стражи Ланнона, который усилил ночные патрули. Несмотря на это, холод пробежал у меня по спине, когда я подняла руку, чтобы тихо постучать.

Втроем мы ждали в ледяной тьме. Дыхание срывалось с губ клубами пара.

По положению луны и холоду в воздухе я поняла, что сейчас около трех утра. Я снова тихо постучала в дверь печатника, надеясь, что он услышит и отопрет.

– Бриенна, – прошептал Картье. Я понимала, что он хотел сказать: нужно торопиться, мы должны прибыть в Миствуд до рассвета.

Я вздохнула и уже хотела отвернуться от двери, когда она приоткрылась, совсем чуть-чуть. Распахнув глаза, не скрывая надежды, я посмотрела на человека, который выглянул наружу, пламя свечи освещало нахмуренное лицо.

– Эван Берне? – прошептала я. Он нахмурился еще сильнее.

– Да. А кто вы?

– Дочь Дэвина Мак-Квина. Вы позволите нам войти?

Теперь он смотрел на нас широко распахнутыми глазами, оценивая меня, Картье и Мириай. Наконец он осторожно открыл дверь и впустил нас.

Его жена стояла чуть позади, кутаясь в шерстяную шаль, страх был написан у нее на лице. С двух сторон от нее стояли сыновья, один из которых прятал за спиной кинжал.

– Простите, что мы пришли в такой час, – поспешила я извиниться. – Но Лайам О’Брайан сказал, что вы поддерживаете нас, и я хочу вас кое о чем попросить.

Эван Берне подошел ко мне вплотную, глядя на меня с потрясением и испугом.

– Вы сказали, что вы… дочь Мак-Квина?

– Да… Мой отец вернулся в Мэвану. На рассвете три мятежных Дома объединят силы и вернут себе трон.

– Как? – выпалил один из сыновей.

Я посмотрела на него, прежде чем устремить взгляд на Эвана. Сняла торбу со спины.

– Вы ведь печатник?

Эван резко кивнул. Свеча задрожала в его руках, когда он смотрел, как я достаю Королевский Канон.

Почти не дыша он шагнул вперед, чтобы осветить выбитые в камне слова. Его жена ахнула, сыновья приблизились, зачарованные. Они встали вокруг меня, читая слова, которые Лиадан выгравировала много лет назад. Я чувствовала, как отвага, надежда и вера в чудо наполняли их сердца с каждой секундой.

– Где вы его нашли? – прошептала жена Эвана. Ее глаза блестели от слез, когда она посмотрела на меня.

– Долгая история, – с тенью улыбки ответила я и подумала, что однажды изложу ее в книге. – Вы можете напечатать Канон? Я хочу, чтобы к рассвету он был на каждом углу, на каждой двери этого города.

Эван молча посмотрел мне в глаза. Я видела, как годы страха и унижения исчезали из его взгляда. Он был одним из любимых танов Журдена, человек, который видел падение своего лорда много лет назад и думал, что тот никогда не воспрянет.

– Да, – прошептал он. В его голосе послышалась сталь. Он принялся раздавать приказы. Его сыновья закрыли окна шерстяными одеялами, чтобы сквозь ставни не просочился свет, пока его жена подготавливала станок.

Картье, Мириай и я прошли за ним в мастерскую, где станок застыл, как спящий зверь. Я положила Канон на длинный стол и смотрела, как Эван и его жена выкладывают передвижные литеры, копируя слова Лиадан. В воздухе пахло бумагой и чернилами: печатник покрыл ими металлические буквы и опустил сверху лист пергамента.

Он опустил нажимную доску. Королевский Канон отпечатывался на бумаге снова и снова, в такт быстрым движениям Эвана Берне. Вскоре у нас было множество листовок, один из его сыновей почтительно взял их.

– Мы развесим их повсюду, – прошептал он мне. – Но скажите… где начнется восстание?

Краем глаза я увидела, как его мать оторвала взгляд от станка, ее губы сжались в тонкую линию. Я знала, о чем она думает. Ее пугало, что сыновья отправятся в бой.

Картье ответил раньше, чем я открыла рот, оказавшись рядом со мной:

– На заре мы выступим из Миствуда.

Его ладонь легла мне на плечо, и я почувствовала сквозившее в жесте нетерпение. Нам пора было уходить. Сейчас же.

Эван, шаркая, подошел к нам и вручил мне Канон. Табличка снова оказалась в торбе у меня на спине. Он проводил нас до дверей и, пока мы не ушли, взял меня за руки.

– Скажите вашему отцу, что Эван Берне ему верен. Во тьме или на свету, я останусь с ним.

Я улыбнулась и сжала его ладони:

– Спасибо.

Он приоткрыл дверь.

Сопровождаемая Картье и Мириай, я выскользнула на улицу. Наши сердца колотились, когда мы перебегали от тени к тени, ускользая от стражей в темных доспехах и зеленых плащах. Я молилась, чтобы сыновья Берне были осторожны, чтобы ночь защитила их, пока они мчались по улицам, разнося Канон.

Когда мы вернулись к лошадям, меня одолевала усталость. До зари оставалось совсем немного. Я чувствовала ее приближение: в светлеющем небе, в скрипе инея под копытами моего мерина. Я ехала за Картье, огибая опасные стены Лионесса, чтобы углубиться в Миствуд, Несси бежала рядом.

Лес ждал нас, чернея в лунном свете, утопая во мгле. Конь Картье замедлил шаг: мы въехали в туман, словно погрузились в морскую пену. Долго петляли среди деревьев, пока не увидели свет факелов. Нас приветствовали незнакомые люди.

– Это лорд Морган, – прошептал кто-то, и меня охватило неуютное чувство, что стрелы, направленные на нас, только что опустились. – Добро пожаловать, милорд.

Я спешилась одновременно с Картье. Моя спина ныла, мышцы ног натянулись как струны арфы. Какой-то человек увел мою лошадь, и мы с Мириай зашагали по лесу. Несси не отходила от меня ни на шаг. Мы миновали шатры и группы людей, присоединившихся к восстанию: вооруженных, в цветах падших Домов.

Синие одежды – Морган. Алые – Кавана. Лавандовые – Мак-Квин.

Но я едва обратила на них внимание. Я искала королеву и моего отца-покровителя, петляя среди деревьев, как иголка вышивальщицы, минуя мечи, щиты и колчаны, полные стрел.

Журден оказался прав. Мы были готовы к войне. Если Ланнон не сдастся, не отречется от трона в пользу Изольт, сражения не избежать.

Мы были здесь, готовые сражаться до последнего. И хотя я убеждала себя в этом, но все еще не могла поверить в то, что пойду в бой.

Все это казалось мне сном, подумала я. Мои мышцы болели от усталости, зрение затуманилось. Затем я услышала знакомый голос, и всякое желание спать исчезло.

– Ее еще нет, – говорил Журден. – Она должна была выехать с Морганом из Дамэна.

Я пошла на его голос – он вел меня сквозь туман.

– Но она ведь приедет, – ответила ему Изольт. Но я услышала невысказанный ею вопрос. «Она выберет нас или присоединится к Аллена?»

Наконец я увидела их, собравшихся на поляне: Журдена, Люка, Изольт и Гектора Лорана. Их доспехи блестели, как рыбья чешуя, они стояли в кругу – головы склонились, мечи висели на поясе, тени, казалось, лишь усиливали охватившие их сомнения, словно сгущаясь с каждым их словом.

– Мы сказали нашим людям, что Камень Сумерек у нас, – тихо произнес Гектор. – Они верят, что, когда мы выступим навстречу войскам Ланнона, он будет с нами. Говорить ли им правду, если она не приедет?

– Отец, – произнесла Изольт, протянув к нему руку, – да, Камень необходим нам. Камень делает нас Кавана. Но, кроме того, мы еще и мэванцы. – Она умолкла, и я видела, как мужчины один за другим поднимают глаза на свою королеву. – Я не собираюсь выезжать на поле боя с Камнем на груди.

– Изольда, – начал ее отец. Он был явно разочарован.

– Если Ланнон не сдастся без боя, – продолжила она, – мы будем сражаться, воевать, пока не вернем трон с помощью мечей и щитов. Я не хочу пробуждать магию, чтобы она вышла из-под контроля. Магия спала сотни лет. Мне нужно овладеть ею в мирное время.

– Но люди, что собрались здесь, – слабо запротестовал Гектор, – пришли из-за Камня.

– Нет, – возразил Люк, – они пришли ради Изольды. Потому что мы вернулись.

Я задержала дыхание, ожидая, что скажет Журден: что он об этом думает.

Но мой отец-покровитель промолчал.

Я вышла из тумана и сказала:

– Я здесь.

Глава 30. Три знамени

Все четверо резко развернулись. При виде меня их закованные в доспехи тела расслабились. Изольт подошла ко мне первой, радостно протягивая руки. На ее лице играла улыбка.

– Амадина, – выдохнула она и развернула меня, прежде чем я успела встретиться взглядом с Журденом. – Пойдем, я приготовила кое-что для тебя.

Люк шагнул навстречу Мириай, заметив ее плащ. Он втянул ее в разговор, пока мы с Изольт петляли среди освещенных факелами деревьев. Она привела меня к шатру и раздвинула батистовое полотно, чтобы мы могли войти. Несси разлеглась снаружи, утомленная долгим бегом, а я последовала за королевой, вдыхая запахи хвои, дыма и стали. В одном углу шатра стояла кровать, укрытая шкурами и одеялами, в другом лежало оружие. К нему меня и повела королева. Она подняла нагрудник, сверкавший как драконья чешуя.

– Это тебе, – сказала Изольт. – А еще у меня есть рубашка и бриджи.

Я сняла торбу с плеч и улыбнулась:

– У меня тоже есть кое-что для вас, миледи.

Дрожащими руками я достала Королевский Канон, белый камень впитывал свет свечей, будто слова хотели пить.

Изольт застыла, увидев его. Она опустила нагрудник на землю и взяла табличку. Я увидела, что она тоже дрожит.

– Амадина, – прошептала королева. Ее взгляд скользил по выгравированным словам – закону, который освободит эту страну. – Где? Где ты нашла его?

Я начала расшнуровывать ботинки, сняла с пояса меч Аллена, скинула платье.

– Боюсь, я происхожу из Дома предателей. Аллена не только похоронили Камень, но и спрятали Канон.

Мурашки бежали у меня по коже, пока я натягивала бриджи и полотняную рубашку. Деревянный медальон высунулся наружу. Я почувствовала взгляд Изольт и жжение Камня.

Я уже хотела снять медальон с шеи и отдать ей Камень Сумерек, когда Изольт отшатнулась.

– Нет, – прошептала она, прижимая табличку к груди, – я не хочу надевать его, Амадина. Не отдавай его мне.

Я смотрела, как тени и свет играли на ее лице, медные волосы рассыпались по плечам.

– Если я возьму Камень, – начала королева, – магия вырвется на волю в разгар сражения. Мы обе знаем, как это опасно.

Да, я знала. Поэтому Камень Сумерек и спрятали.

– Носи его ради меня. Еще один день, – прошептала Изольт.

– Да, миледи, – пообещала я.

Мы обе замолчали, когда Изольт положила Канон на кровать и снова подняла нагрудник. Она аккуратно застегнула его на мне и надела мне на предплечья кожаные наручи, усеянные шипами, при виде которых я подумала о зубах дракона. Я знала, что она сама выбрала доспех для меня, а сейчас снаряжала меня на битву. Она заплела прядки вокруг моего лица в косички – их надо было связать сзади, чтобы они не лезли в глаза во время боя, но остальные волосы рассыпались по плечам – каштановые, непокорные.

Дочь Мэваны.

Я чувствовала, как заря приближалась, желая заглянуть к нам в шатер. Чувствовала сомнения: королевы и собственные. Что принесет нам новый день? Нам придется сражаться? Предстоит умереть? Сдастся ли Ланнон?

Все вопросы померкли, один за другим, когда Изольт достала раковину, наполненную синей краской. Мое сердце запело, как только я увидела, что она опустила пальцы в вайду.

Так мы готовимся к войне, подумала я, и темное спокойствие воцарилось между мной и королевой. Мы готовы, потому что мы – сестры и связь между нами глубже кровных уз. Мы восстаем ради прошлых и будущих королев.

– Сегодня ты сражаешься за меня, Амадина, – прошептала Изольт, украшая мой лоб синими брызгами. – Восстаешь вместе со мной. – Она уверенно и гордо провела линии по моим щекам. – Без тебя этот день никогда не наступил бы, моя подруга, моя сестра.

Она отдала мне раковину и попросила меня раскрасить ей лицо.

Я опустила пальцы в вайду и провела ими по лицу Изольт. Как Лиадан, наносившая боевую раскраску. Как Ориана, раскрасившая мое лицо в тот день в мастерской, задолго до того как я узнала, кто я.

Утреннее солнце проглядывало сквозь туман, когда мы наконец вышли из шатра, вооруженные и готовые к битве. Я последовала за Изольт через лес. Мужчины и женщины приветствовали ее поклонами.

На опушке стояли три оседланные лошади. Затем я увидела три знамени.

Алое знамя Кавана, украшенное черным драконом.

Синее знамя Моргана с серебряной лошадью.

Пурпурное знамя Мак-Квина с золотым соколом.

Изольт подошла к лошади, стоявшей в центре, и села в седло. Ее доспехи блеснули, мужчина протянул ей алое знамя.

«Началось», – подумала я.

Поверженные Дома восстают из пепла, отважные и несгибаемые, готовые пролить кровь.

Я отвернулась, не в силах сдержать охватившие меня чувства, и увидела шедшего ко мне Картье. Его доспехи сверкали серебром упавшей звезды, длинный меч висел у бедра. Светлые волосы были заплетены в косы, половина лица выкрашена синим. Он совсем не походил на господина Науки, которого я знала все эти годы. Он был восставшим лордом.

Никогда еще он не казался таким опасным и необузданным, никогда раньше я не желала его так сильно.

Он взял мое лицо в ладони. Я думала, мое сердце расплавится, когда он прошептал:

– Как только битва закончится и мы возведем королеву на трон… напомни мне отдать тебе плащ.

Я улыбнулась, сдерживая смех. Положила руки ему на предплечья. Наши лбы соприкоснулись. Это был миг покоя перед битвой, безмолвный и трогательный. В ветвях над нами пела птица. Туман струился, словно отлив, у наших лодыжек. Наше дыхание смешивалось, мысли о грядущем таились в глубинах сердец.

Он поцеловал меня в щеки – быстрое прощание, обещавшее большее с наступлением ночи, когда взойдут звезды.

Я стояла среди его людей и смотрела, как он подошел к лошади слева и, сев в седло с грацией валенийца, поднял синее знамя. Мириай вышла из толпы и встала рядом со мной. Ее близость смягчила мои страхи точно бальзам. Кто-то нашел ей доспехи, и она стояла, словно носила их всю жизнь. За плечом у нее висел колчан, полный стрел.

Третья лошадь еще ждала седока, помахивая черным хвостом. Это была лошадь Мак-Квина, и я гадала, кто же поедет с Картье и королевой, кто бросит вызов Ланнону с запретным пурпуром и соколом над плечом.

Едва я подумала об этом, как увидела Люка, несшего знамя Мак-Квина. Его темные волосы топорщились в разные стороны, по щекам бежали синие полосы. Он искал… кого-то.

Его глаза нашли меня и замерли. На нетвердых ногах я подошла к нему.

– Амадина, я хочу, чтобы ты несла это знамя, в память о моей матери, – проговорил он.

– Люк, нет, я не могу, – хрипло прошептала я в ответ. – Это должен быть ты.

– Моя мать хотела бы, чтобы ты несла его, – повторил он. – Пожалуйста, Амадина.

Я медлила, ощущая жаркие бесчисленные взгляды. Я знала, что Журден тоже был среди них, стоя в толпе, наблюдая, как Люк просит меня. Мое сердце сжалось. Журден, должно быть, не хотел, чтобы я держала это знамя, чтобы я принадлежала к его Дому.

– Твой отец… он не…

– Наш отец тоже желает этого, – прошептал Люк. – Пожалуйста.

Возможно, Люк сказал это только для того, чтобы я согласилась, но я не могла больше медлить: утро не должно было ускользнуть от нас. Протянув руку, я взяла тонкое древко, легкое пурпурное знамя стало моим.

Я подошла к лошади – третья и последняя всадница – и села в седло. Мои ноги дрожали. Седло было холодным, я вставила ноги в стремена, левой рукой держась за поводья, а правой сжимая древко. Бархатная ткань коснулась моей спины, вышитый золотом сокол взмыл над плечом.

Я посмотрела на Изольт и Картье. Они оба глядели на меня, на их лицах играл утренний свет. Налетел ветер, дергая меня за косички, развевая наши знамена. Меня охватил покой, окутал, словно теплый плащ, защищая от страха, что ждал впереди.

Я кивнула королеве и лорду, взглядом подтверждая, что готова, что поеду с ними и умру за них.

Изольт вылетела из леса, быстрая, как огонь. Кавана Яркая.

За ней устремился Картье – вода. Морган Быстрый.

И, наконец, я – крылья. Мак-Квин Стойкая.

Мы ехали рядом. Королева – чуть впереди, словно наконечник стрелы, Картье и я – по бокам, наши лошади летели ровным галопом. Мы мчались по полю, туман медленно рассеивался, иней блестел на траве, земля гудела, вторя нашему возвращению.

Это поле видело бойню и поражение четверть века назад, но мы скакали по нему, словно оно принадлежало нам и всегда было нашим. Мы не остановились, даже когда впереди показался королевский замок с желто-зелеными знаменами Ланнона и я увидела, что король ждет нас с войском солдат, ограждавшим его как стена черной стали.

Он знал, что мы придем, потому что, проснувшись, обнаружил Королевский Канон на каждой стене Лионесса, потому что лорд Аллена, думала я, ворвался в замок, обнаружив, что я сбежала вместе с людьми Журдена.

В злобном уме Ланнона не осталось сомнений, когда он увидел, как три запретных знамени развеваются у нас за плечами.

Мы пришли на битву.

Лошадь Изольт перешла на легкий галоп… на рысцу… Мы с Картье последовали примеру королевы и натянули поводья. Наши лошади бежали все медленней, расстояние между нами и Ланноном сокращалось. Мое сердце заныло, когда они остановились на расстоянии броска камня от короля, восседавшего на жеребце. По бокам от него ждали капитан стражи и лорд Аллена.

О, он наградил меня взглядом, полным яда, взглядом, как нож вонзившимся в мое сердце. Я встретилась с ним глазами. Знамя Мак-Квина реяло у меня над плечом, и я увидела, как по его красивому лицу разливается ненависть.

Я отвернулась, прежде чем горе вонзило в меня свои когти.

– Гилрой Ланнон, – вскричала Изольт звучно и резко, – вы захватили трон Мэваны. Мы пришли забрать власть из ваших нечестивых рук. Отрекитесь сейчас мирно, на этом поле. Или мы возьмем свое кровью и сталью.

Ланнон мерзко хмыкнул.

– А, маленькая Изольда Кавана. Как же ты избежала моего меча двадцать пять лет назад? Знаешь, на этом поле я пронзил им сердце твоей сестры. То же ждет и тебя. Склонись, раскайся в этой глупости – и я прощу тебя и твой опозорившийся Дом.

Изольт даже не дернулась от его слов. Она не позволила эмоциям отразиться на своем лице, хотя я чувствовала ее гнев, кипевший вокруг подобно грозовой туче.

– Я не склонюсь перед королем, – заявила она. – Не склонюсь перед жестокостью и тиранией. Вы, сир, – позор этой страны, темное пятно, которое я сотру. Даю вам последний шанс сдаться, прежде чем разрублю вас надвое.

Он рассмеялся – его смех разлетелся в воздухе, как стая черных кричащих птиц. Я почувствовала на себе взгляд Аллена. Он не сводил с меня глаз, даже не взглянув на Изольт.

– Тогда, боюсь, мы зашли в тупик, маленькая Изольда, – усмехнулся Ланнон, корона на его голове блеснула в лучах солнца. – Я дам вам пятнадцать секунд, чтобы пересечь поле и приготовиться к битве. Раз… два… три…

Изольт развернула коня. Мы с Картье остались у нее по бокам – как поддержка и защита. Лошади мчали нас обратно. Я видела линию нашего войска, людей, маршировавших по полю. Они сомкнули щиты, готовые встретить нас и начать долгожданную битву.

Наверное, я считала, отмеряла пятнадцать секунд. Но время в этот миг стало хрупким и призрачным. Мы почти достигли нашего войска, когда я услышала свист в воздухе, словно ветер устремился за нами в погоню.

Я не обернулась, даже когда стрелы начали впиваться в землю впереди. Я услышала чей-то голос, похоже, Журдена. Он выкрикивал приказы, и я увидела, как стена щитов открылась в центре, готовая проглотить трех всадников, мчавшихся по полю.

Я не поняла, что ранена, пока не увидела алый ручеек, бежавший по моему рукаву. Казалось, передо мной была чужая рука – наконечник стрелы торчал из предплечья, боль отдавалась в костях, заставила сжать зубы, оборвала дыхание.

Ты справишься, сказала я себе. Перед глазами замерцали звезды. Я видела, как Картье и Изольт отрываются от меня.

Ты справишься.

Но мое тело обмякло, словно масло на раскаленной сковородке – не только из-за укуса стрелы. Я слишком поздно поняла, что происходит… Воздух вокруг меня сомкнулся, звеня в ушах, царапая легкие.

Нет, нет, нет…

Мои руки онемели. Знамя Мак-Квина выскользнуло из пальцев. Небо над головой потемнело от грозы, мое тело соскользнуло с седла.

Я упала на землю вместе с Тристаном Аллена.

Глава 31. Лязг стали

Тристан поднялся на ноги. Стрела засела в его левом бедре. С неба падал дождь – вокруг пузырились кровавые лужи. Он сломал стрелу и вытащил ее из ноги, сжав зубы, чтобы не закричать. Небо было черным, облака бурлили, как око ужасного шторма, подсвеченные жутким зеленоватым сиянием.

Он вышел за линию своего войска, нарушив приказ оставаться в миле от поля боя. Из-за этого его подстрелили, теперь он был один, раненый и уязвимый.

Нужно было добраться до королевы, прежде чем она разнесет мир на куски.

Его лошадь умчалась, прижав уши от страха, когда жуткий грохот потряс небо и землю. В ушах у него звенело, он взобрался на холм, пытаясь найти Нору. Стрелы дребезжали в колчане у него за спиной, лук погнулся при падении. Он выкрикнул ее имя, пробираясь среди мертвых хильдов: их конечности застыли под неестественными углами, обгрызенные кошмарными созданиями королевы, головы были расколоты, с лиц слезла кожа.

Тристан добрался до вершины холма, глядя на землю внизу, некогда прекрасную и зеленую. Она была выжжена, отовсюду поднимались струйки дыма. Он увидел Нору – ее длинные черные волосы развевались как полуночно-черное знамя. Она бежала, держа меч и щит, синие полосы украшали лицо.

– Нора! – закричал он. Раненая нога не дала ему броситься к ней.

Несмотря на дождь и гром, она услышала его. Принцесса развернулась среди трупов и пепла и посмотрела на Тристана. На нетвердых ногах он поспешил к ней. Не сумев сдержаться, схватил ее за руки и встряхнул.

– Забери Камень, Нора. Сейчас. Пока магия твоей матери не уничтожила нас всех.

Ее глаза расширились. Она боялась. Он чувствовал ее дрожь. Затем она посмотрела на следующую вершину. Они видели фигуру ее матери, королевы. Она вырисовывалась из тьмы, пока ее магия вела бесконечную битву.

Нора побежала к холму, Тристан следовал за ней. Отчаявшиеся хильды, засевшие в долине, осыпали их дождем стрел – Тристан ожидал смерти, но стрелы раскололись надвое и повернули назад, к лучникам. Воздух пронзили крики, новый гулкий удар сбил Тристана с ног.

Но Нора не остановилась и крадучись взбиралась на холм. Ветер трепал ее волосы, она собиралась предстать перед матерью лишь со щитом и с мечом. Тристан спрятался за камень, прижался к нему, наблюдая, как она поднимается на вершину.

Он не слышал их голосов, но видел их лица.

Королева всегда была прекрасной и утонченной. В битве ее красота стала пугающей. Она улыбнулась Норе, когда принцесса бросилась к ней.

Тристан читал, что магия в бою вырывалась из-под контроля, сводила с ума тех, кто ею владел. Она питалась жаждой крови и ненавистью противников, сошедшихся в смертельной битве. Лиадан писала о том, что магию нельзя использовать во вред, для убийства и разрушения. Теперь Тристан видел это своими глазами.

Он видел, как королева ударила дочь по лицу, чего бы она никогда не сделала, не сведи ее боевая магия с ума. Нора отшатнулась, выронила меч. Тристан почувствовал, как закипела его кровь: королева выхватила кинжал и метнулась к дочери. Он действовал не задумываясь: вытащил стрелу, положил ее на тетиву, прицелился. Выстрелил. Глядел, как стрела, описав изящную арку, пролетела сквозь бурю, ветер и дождь, как вонзилась в правый глаз королевы.

Кинжал выпал из ее руки. Она рухнула на землю. Кровь потекла по ее лицу, по платью. Нора подползла к ней, плача, баюкая ее. Тристан метнулся к холму.

Он только что убил королеву.

Его колени подогнулись, когда он встретился с Норой взглядом. Магия плясала вокруг нее огненными искрами, кровь матери испачкала ей руки. На шее королевы Камень Сумерек стал черно-пурпурным, потемнев от гнева.

– Я разрублю тебя пополам! – вскричала Нора, вскочив и устремившись к нему. Она подняла руки, чтобы призвать магию.

Тристан схватил ее за запястья. Вдвоем они рухнули на землю, скатились с холма среди костей, камней и потоков крови. Она была сильной и едва не вырвалась. Ее магия хотела разорвать его на части. Когда падение прекратилось, Тристан оказался сверху. Он вытащил кинжал и приставил лезвие к ее белой шее. Другой рукой он сжал ее пальцы.

– Прекрати эту битву, Нора, – выдохнул он, говоря себе, что без колебаний убьет ее, если она снова станет ему угрожать. – Останови бурю. Усмири магию, которую королева выпустила на волю.

Нора всхлипывала, ее лицо кривилось в муке, в истерике. Медленно она пришла в себя. Тристан содрогнулся от облегчения, когда из ее глаз хлынули слезы, словно дождь переполнил колодец.

Он отпустил ее руки и настороженно наблюдал, как принцесса воздела пальцы к небу, шепча древние заклятия. Постепенно магия ослабла и угасла, разбившись, как упавшие на пол тарелки, оставляя в воздухе след, как пыль и паутина в заброшенном доме.

Грозовые тучи понемногу рассеивались, открывая полоски голубого неба. Ветер стих, но трупы остались. Разрушения, мертвецы и последствия битвы не исчезли.

Медленно он откатился от нее, поднял ее на ноги. Кинжал в его руке был мокрым от пота и крови.

«Убей ее, – прошептал внутренний голос. – Она предаст тебя. Она как ее мать…»

– Ты хочешь убить меня, – прошептала Нора, читая его мысли.

Он держал ее за запястья. Она смотрела на него без страха. Он чувствовал, как магия касается его, легко, словно первый осенний холод, медленный огонь или гладкий шелк…

Он сильней сжал руки и опустил к ней свое лицо. Их дыхание смешалось.

– Я хочу, чтобы ты исчезла, испарилась, отреклась от престола. Если ты вернешься, я убью тебя.

Он оттолкнул ее, хотя этот жест разбил то, что осталось от его сердца. Он восхищался ею, уважал и любил ее.

Она стала бы прекрасной королевой.

Он думал, Нора бросится на него, применит магию, сотрет его с лица земли.

Но Нора Кавана не сделала этого.

Она пошла прочь, но через пять шагов обернулась, чтобы взглянуть на него в последний раз. Ее черные окровавленные волосы казались самой величественной из корон, что ей приходилось носить.

– Услышь меня, Тристан Аллена, хитрый лорд. Ты превратил мой Дом в пепел. Ты убил королеву. И ты украдешь Камень Сумерек. Но знай: однажды в твоем роду появится девочка и будет двумя в одной: страстью и камнем. Она сокрушит твой Дом изнутри и искупит твои преступления. Но самое чудесное: для этого она украдет твои воспоминания.

Она повернулась к нему спиной и шла, пока не скрылась в тумане.

Ему хотелось стряхнуть ее слова. Нора пыталась потрясти его, заставить сомневаться…

Бриенна.

Голос, который напомнил ему июльские звезды, раздался у него в голове. Земля задрожала под ногами, когда Тристан вновь стал подниматься на вершину.

Бриенна.

Он опустился на колени рядом с королевой. Ее кровь начала остывать и потемнела, в глазнице торчала стрела.

Бриенна.

Камень Сумерек был в его руках.

Тристан потянулся к камню, и я открыла глаза, покинув его битву ради своей.

Земля подо мной была твердой и холодной, а небо вверху – безоблачным и голубым. Я смотрела на Картье, солнечные лучи венчали его короной. Я глубоко вдохнула и почувствовала колющую боль в левой руке. Я вспомнила: знамена, стрелы, падение.

– Я в порядке, – выдохнула я, моя правая рука взлетела к груди, ловя его пальцы. – Помоги мне встать.

Я слышала лязг стали, крики и вопли, предшествовавшие кровопролитию и смерти. Силы Ланнона и Аллена прорвались сквозь наши щиты, и Картье отнес меня так далеко от линии боя, как только мог, пытаясь привести в чувство. Я посмотрела на свою руку. Стрелы не было, рану закрывал лоскут полотна. Кровь все еще текла, когда он поставил меня на ноги.

– Я в порядке, – повторила я и вытащила собственный меч, Вдову в янтаре. – Иди, Картье.

Его люди пробивались вперед, сражаясь без него. Было очевидно, что нас меньше. Я подтолкнула его, пачкая нагрудник своей кровью.

– Иди.

Он сделал шаг назад, не отрывая от меня взгляда. Затем мы отвернулись друг от друга, поднимая щиты и обнажив сталь. Он направился к воинам в синем, я – к воинам в лавандовом, людям моего Дома. Дома, к которому я хотела принадлежать.

Я перешагнула через тело одного из наших, юноши, чьи глаза остекленело смотрели в небо. А затем – через другое, одного из них – в зеленом плаще. Я перешагивала через смерть, гадая, скоро ли она пройдет по мне. Я почувствовала веяние ее крыльев, ощутив на себе ледяной взгляд.

Я посмотрела вперед и увидела Аллена в нескольких ярдах от меня.

Его лицо было забрызгано кровью, темные волосы развевались под золотым обручем. Он медленно двинулся вперед, битва кипела вокруг, словно открывая нам дорогу.

Он шел ко мне.

Одна часть меня умоляла бежать, спрятаться от него. Я видела по темному мерцанию его глаз, что он жаждал моей крови.

Мой отец приближался, чтобы убить меня.

Я сделала шаг назад, оступилась, но смогла выпрямиться. Я велела себе быть стойкой как камень. Когда расстояние между нами сократилось настолько, что приблизиться вплотную ему мешал только мой меч, я поняла, что живым с этого поля уйдет лишь один из нас.

– Ах моя дочь-предательница, – произнес он, глядя на длинный меч у меня в руке. – Ты еще и воровка. Укус Вдовы идет тебе, Бриенна.

Я промолчала. Битва бушевала вокруг, не касаясь нас.

– Скажи, Бриенна, ты пересекла канал, чтобы предать меня?

– Я пересекла его, чтобы возвести на трон королеву, – ответила я, радуясь, что мой голос не дрожит. – Я понятия не имела, кто вы такой, когда впервые вас увидела. Я не знала имени своего отца.

Аллена наградил меня мимолетной злой улыбкой. Казалось, в этот миг он взвешивал мою душу, оценивал, насколько я важна для него. Его глаза скользнули от моих заляпанных кровью ботинок к вайде у меня на лице, моим косичкам, ране на левой руке и мечу – в правой.

– Ты смелая, признаю, – сказал лорд. – Если бы я вырастил тебя, ты бы меня любила, служила бы мне, сражалась бы вместе со мной, а не против меня.

Насколько иной стала бы моя жизнь, если бы Аллена воспитывал меня с детства. Я увидела, как стою рядом с ним, хладнокровная, безжалостная воительница, отбирающая жизни и трон. Не было бы ни Магналии, ни Мириай, ни Картье. Только я и отец, превращающие друг друга в смертоносные орудия.

– Я дам тебе последний шанс, Бриенна, – продолжил он. – Пойдем со мной, и я прощу тебя. Я знаю, Мак-Квин запутал тебя, украл тебя у меня. Присоединись ко мне, и мы возьмем то, что наше по праву.

Он даже протянул мне правую руку ладонью вверх, словно валениец, предлагающий свои верность и сердце.

Я смотрела на линии его ладони, с которых началась моя жизнь. Я подумала о воспоминании Тристана, последнем, которое я видела. Знай: однажды в твоем роду появится девочка и будет двумя в одной: страстью и камнем. Нора Кавана узрела мое появление в чертах Тристана, предсказала мои цель и предназначение.

Я произошла от самодовольной, гордой крови.

Я была местью Норы Кавана. Я искуплю вину своего Дома.

– Нет, – сказала я: простое, но приятное слово.

Тепло во взгляде Аллена пропало. Вернулась ненависть, яркая, как огонь. Его маска треснула, словно камень, превратилась в пыль. Прежде чем я успела вздохнуть, он зарычал – зверь внутри него вырвался на свободу – и взмахнул мечом.

Защищаясь от его ярости, я смогла лишь подставить под удар Укус Вдовы. Я отшатнулась, теряя равновесие, понимая, как близка гибель. Сталь у меня в руке задребезжала, удар отдался в костях. Я стиснула зубы.

Мы с Аллена начали опасный танец между жизнью и смертью. Уроки Изольт помогали мне остаться в живых. Я отступала, блокировала его удары, уклонялась от меча.

Нужно было пронзить его насквозь, перерезать одну из жизненно важных артерий. Но… я не могла это сделать. Я никогда не убивала. Мне хотелось заплакать, потому что я поняла, что настал момент истины: я должна была убить человека или позволить ему оборвать мою жизнь.

Такие мысли кружили в моей голове, когда в воздухе просвистела стрела. Это случилось так неожиданно, что Аллена не сразу понял: она вонзилась ему в бедро. Его ранили, точно как Тристана. Оперение стрелы вздрогнуло, когда Аллена отступил. Потрясенный, лорд смотрел вниз, на стрелу. Затем мы оба подняли головы, глядя туда, откуда она прилетела. В нескольких ярдах от нас стояла темноволосая девушка с тонкими пальцами. Она опустила лук и с вызовом взглянула на Аллена.

– Беги, Бриенна, – приказала мне Мириай, снова доставая стрелу, спокойная и грациозная, словно собиралась сыграть мне на скрипке.

Мой отец бросился к ней, его меч блестел в солнечных лучах, а у нее были только лук и стрелы.

– Нет! – закричала я и побежала за ним, желая остановить его, прежде чем он до нее доберется.

Мириай отступила, ее руки дрожали, когда она снова выстрелила в Аллена, целясь ему в голову. Он пригнулся, едва избежав смерти, и взмахнул мечом. Я прикусила губу, пытаясь обогнать его, помешать ему. Внезапно впереди сверкнули доспехи – всполох багрянца и серебра. Кто-то встал между Мириай и Аллена.

Шон.

Лицо моего брата исказилось, когда его меч принял на себя удар Аллена. Он поднял оружие, чтобы защитить Мириай. Я не знала, могу ли ему доверять: он носил цвета и герб Аллена, но продолжал оттеснять его, пока тот не оказался между нами – сыном и дочерью.

– Довольно, отец, – выдохнул Шон. – Битва окончена. Сдайся, чтобы избежать новых смертей.

Аллена горько хмыкнул:

– Значит, мой сын – тоже предатель. – Он обвел нас взглядом. – Ты предпочел мне свою незаконнорожденную сестру, Шон?

– Я выбрал королеву, отец, – уверенно ответил Шон. – Сдайся. Немедленно.

Острием меча он коснулся горла Аллена.

Я пыталась вздохнуть, мои ноги онемели. Я не могла представить, чтобы вежливый и милый Шон убил своего отца.

Лорд рассмеялся, в его голосе не было страха – лишь отвращение и гнев. Одним резким движением он разоружил моего брата. В одну секунду вонзил меч ему в бок – в щель между доспехами.

Крик застрял у меня в горле. В голове стучала кровь, я смотрела, как Шон, согнувшись, упал на траву. Я не могла оторвать взгляд от его крови, покрывшей руки Мириай, пока она лихорадочно пыталась помочь ему.

Аллена направил на меня окровавленный меч.

Он мгновенно разоружил меня. Руки загудели от силы его удара, я смотрела, как Укус Вдовы падает на землю, очень далеко. Его костяшки врезались мне в лицо – он дал мне пощечину. Плюнул на меня. Бил – опять и опять, – в глазах у меня помутилось, из носа и изо рта потекла кровь.

Я попыталась закрыться щитом, но он выдернул его из моей раненой руки. Наконец я рухнула в траву, больно ударившись о землю.

Аллена навис надо мной. Его тень падала мне на лицо. Я слышала, как кричала Мириай, звала меня по имени снова и снова, просила, чтобы я встала. Но ее голос был таким далеким. Оставалось лишь смотреть, как Аллена поднял меч, намереваясь отсечь мне голову. Я глубоко вздохнула, успокоенная мыслью, что Изольт победит, вернет себе трон. Лишь это имело значение…

Прежде чем меч Аллена отнял мою жизнь, на нас обрушилась тень, гневная и быстрая. Не веря своим глазам, я смотрела, как лорд пятится. Изящество движений исчезло, он оступился. Меня закрыл собой Журден.

– Дэвин Мак-Квин, – прошипел Аллена, выплевывая кровь, – прочь с дороги.

– Это моя дочь, – процедил Журден. – Ты не тронешь ее.

– Она моя, – прорычал Аллена. – Моя, и я заберу жизнь, что подарил ей.

Журден фыркнул, словно Аллена изрек величайшую глупость.

– Она никогда не была твоей, Брендан.

Аллена метнулся к Журдену, их мечи скрестились в высокой стойке. Сердце словно вырвали у меня из груди – я смотрела, как два лорда сражались, их мечи пробовали солнечный свет, пробовали кровь, нанося пока еще незначительные порезы.

– Бри! Бри, помоги!

На четвереньках я поползла туда, где лежал Шон. Мириай склонилась над ним, лихорадочно пытаясь остановить кровь. Наконец я добралась до них и присоединилась к Мириай.

Я боялась смотреть на Шона, но он прошептал мое имя: Бриенна – и у меня не осталось выбора. Я взглянула на него. При виде его застывшего лица надежда оставила меня.

– Почему братья такие глупые? – закричала я, желая ударить и обнять его за смелость.

Он улыбнулся. Мне хотелось плакать. Он умирал, а я так и не узнала его. Мириай прижала меня к себе, она чувствовала то же самое.

– Вы слышите? – прошептал Шон.

Я думала, его душа готовится отлететь и внимает пению святых. Я хотела умолять их позволить ему остаться со мной, но затем поняла, что тоже это слышу.

Крик долетел с юга: кричали жители Лионесса, вооружившиеся мечами, топорами и вилами – всем, что оказалось под рукой. Я знала, что они нашли Канон на своих дверях и стенах. Они восстали и пришли сражаться за нас. С востока долетел другой крик, светлый и радостный. Там поднялось еще одно знамя – красно-оранжевое. Лорд Берк привел своих воинов, чтобы помочь нам.

Я хотела рассказать Шону о том, что видела, ведь ход битвы изменился. Не успела я открыть рот, как за моей спиной раздался ужасный звук: удивленный, болезненный хрип. Я знала, что погиб один из них, Журден или Аллена, и едва смогла повернуться, чтобы увидеть мертвого.

Все же я это сделала.

Аллена смотрел на меня широко распахнутыми глазами, кровь дождем текла из раны на его шее. Он упал на колени. Я была последним, что он увидел, прежде чем рухнуть лицом в траву и умереть.

Я осталась на земле с Шоном и Мириай, сжимая ее пальцы, не отрывая взгляда от тихого зрелища смерти, глядя, как ветер трепал темные волосы Аллена. Затем вокруг меня сомкнулись теплые руки, пальцы стерли кровь с моего лица.

– Бриенна, – прошептал Журден. Его голос дрожал, он плакал. – Бриенна, я только что убил твоего отца.

Я прижалась к нему. Наши сердца болели, ибо месть не бывает сладкой, даже после двадцати пяти лет ожидания.

– Нет, – сказала я, глядя, как сдавались и отступали люди Ланнона, оставляя за нами окровавленное поле победы. Я коснулась ладонью щеки Журдена, его слез. – Вы – мой отец.

Часть 4. Мак-Квин

Глава 32. Да восстанет королева

Алые знамена развевались, когда Изольт прошла по оставшейся части поля. Мы последовали за ней, к воротам замка, зиявшим, как раскрытая пасть. Ланнон укрылся в тронном зале, забаррикадировался за его дверьми. Мы устремились в замок подобно могучей реке, наше число возрастало с каждым шагом по его двору. Когда оказалось, что двери тронного зала закрыты, двое мужчин взялись за топоры и принялись их рубить. Щепка за щепкой, удар за ударом мы прорубались вперед, пока двери не слетели с петель.

В первый раз я вступила в этот похожий на пещеру зал как валенийка, в богатом платье, совершенно одна.

Теперь я вошла как мэванка, покрытая кровью и вайдой. Мириай шагала справа от меня, Люк – слева. Журден и Картье шли у меня за спиной.

Ланнон сидел на троне, широко раскрыв глаза. Его страх струился в воздухе словно вонь, пальцы сжимали роговые подлокотники трона. С ним остались всего несколько человек. Они глядели, как мы подходим, ближе и ближе…

Изольт остановилась у помоста. Зал стих, когда она раскинула руки в победном жесте. Солнце играло на драконьей чешуе ее доспехов.

– Гилрой Ланнон, – ее голос отражался от стропил, – Мэвана взвесила тебя и нашла легким. Подойди и склонись перед нами.

Король не двинулся. Его лицо побледнело, кончики волос вздрогнули, когда он попытался спрятать свой страх. Наверное, он так и остался бы на троне из тупого упрямства, но окружавшие его стражники склонились перед королевой, оставив Ланнона одного.

Медленно, словно его кости могли разбиться, Ланнон поднялся с трона, спустился с помоста и встал перед Изольт и всеми нами на колени.

– Отец, – прошептала она, повернув голову к стоявшему рядом Гектору, – сними с него корону.

Гектор Лоран метнулся вперед и сорвал корону с головы Ланнона.

Воцарилась тишина. Изольт размышляла, как наказать Ланнона, а затем с быстротой молнии ударила его по лицу. Я видела, как дернулась голова бывшего короля, как покраснела его щека, когда он медленно поднял на нее глаза.

– Это – за мою сестру, – проговорила Изольт, а затем ударила его вновь, по другой щеке, так, что потекла кровь. – А это – за мою мать.

Она ударила его снова.

– Это – за леди Морган, мать Картье.

И снова.

– Это – за Эшлин Морган, сестру Картье.

Снова – треск костей, звук, который они ждали двадцать пять лет.

– А это – за леди Мак-Квин, жену Журдена, мать Люка.

За всех проигравших женщин, омывших поражение своей кровью.

– Теперь замри во прахе перед нами, – потребовала Изольт, и Ланнон лег, уткнувшись лицом в плиты пола. – Тебя закуют в цепи и будут держать в темнице, пока народ Мэваны не решит твою судьбу во время суда, через две недели. Не жди милости, трус.

Люди Изольт связали руки Ланнона за спиной. Его увели, и вздох облегчения наполнил зал словно гром, отдавшись в моем полном восторга сердце.

В этот миг Изольт повернулась ко мне. Глаза королевы заблестели от слез, когда она взглянула на меня, поддерживаемую отцом и братом. Ее волосы пылали словно огонь. Я шагнула вперед.

Когда я достала из-под доспехов деревянный медальон, в зале стало тихо – так падает первый снег. С благоговением я открыла застежку и позволила медальону упасть на пол.

Камень Сумерек висел на цепочке в моей руке, переливаясь алым, голубым и лавандовым, словно галька на дне зеркального озера. Я улыбнулась Изольт, моей подруге и королеве, и бережно подняла камень выше.

– Миледи, – произнесла я, – позвольте вручить вам Камень Сумерек.

Она опустилась передо мной на колени, закрыв глаза, когда я надела цепочку ей на шею, и Камень Сумерек лег ей на сердце.

Я часто представляла, как вернется магия: тихо и незаметно, как весна сменяет зиму, или яростно, как буря или потоп?

Оказавшись у нее на груди, Камень замерцал, как жидкое золото, впитывая магию, текшую в ее крови. Я замерла не дыша, пока Изольда Кавана не поднялась на ноги. Наши взгляды встретились. Она улыбнулась мне. В зал ворвался ветер, неся с собой ароматы зеленых лугов и лесов, гор и долин, рек, что текли среди теней и на солнце.

Я почувствовала, как тепло заструилось по моей руке, словно по коже тек мед, будто свет коснулся моей раны. Я поняла, что она лечит меня, смыкает порванные вены, зашивает отверстие от стрелы магической нитью.

Она даже не понимала, что делает, не знала, что я – первый свидетель ее магии.

Магии, вернувшейся спокойно, как теплые солнечные лучи, естественной и животворной.

Я смотрела, как она шла сквозь толпу, брала людей за руки, узнавала их имена. Мужчины и женщины окружили Изольду Кавана, словно она была кубком с чистой водой, способным утолить их жажду. Они смеялись и плакали, когда она благословляла их, когда она сплотила Мэвану.

Только один человек не смотрел на нее.

Я почувствовала на себе взгляд и посмотрела туда, где в отдалении стоял лорд Морган, наполовину скрытый тенями.

Мир вокруг стих. Наши глаза встретились.

Лишь когда он улыбнулся, я поняла, что по его щекам текут слезы.

* * *

Через несколько часов после низвержения Ланнона я вернулась на поле боя с фляжкой воды и стала искать выживших. Несколько лекарей уже разбили шатры и работали под их сенью. Я слышала их тихие голоса. Они зашивали раны и вправляли сломанные кости. Я знала: Изольда здесь – призывала магию, исцеляя прикосновением. Я снова чувствовала это: ее магия струилась подобно нежному благоуханному ветерку над окровавленным полем.

Я не была уверена, стоит ли мне назвать его имя или продолжить искать самой, отчаянно надеясь, что он выжил. Я подошла к одной из целительниц – на ее платье виднелась кровь – и спросила:

– Шон Аллена?

Она указала на дальний шатер.

– Предатели – там.

От ее слов мое горло сжалось. Предатели. Я вздохнула и осторожно направилась к шатру, не уверенная, что там увижу.

Внутри мужчины и женщины лежали на траве, плечом к плечу. Некоторые умерли, так и не получив помощи. Другие стонали, раненые и слабые. Все они носили зеленый Ланнона или багрец Аллена.

Я нашла Шона в дальнем углу. Осторожно опустилась перед ним на колени, думая, что он мертв, пока не увидела, как вздымается и опадает его грудь. С него сняли доспехи, и я увидела, насколько ужасна рана у него на боку.

– Шон, – прошептала я, беря его за руку. Он медленно открыл глаза. Я придержала его голову, чтобы дать воды. Он был слишком ослаб, чтобы говорить, так что я просто сидела рядом, сжимая его пальцы. Я не хотела, чтобы он умер в одиночестве.

Не знаю, сколько я просидела перед ним, пока не пришла она. Ветерок ворвался в палатку, коснулся спутанных прядей, закрывавших мне шею, я обернулась и увидела Изольду. Она глядела на меня и моего брата.

Королева подошла к нам и опустилась на колени, чтобы осмотреть Шона.

– Миледи, – сказал один из лекарей, почтительно ей поклонившись, – миледи, это предатели.

Я знала, на что он намекал. Они – предатели и должны умереть в этом шатре, без ее целительной магии. Я бросилась объяснять Изольде, что Шон – не предатель и сражался за нее.

– Я знаю, – ответила она и осторожно взяла Шона за руку.

Глаза моего брата распахнулись, устремились к королеве. Я смотрела, как воздух мерцал вокруг нас, пока Изольда лечила рану Шона. Свет дробился, словно она была магическим кристаллом, дыхание Шона замерло. Королева медленно и осторожно сшивала его рану незримыми нитями.

Мои ноги совсем онемели, когда она закончила и предложила ему воды.

– Ты будешь чувствовать слабость еще несколько дней, – обратилась к моему брату Изольда. – Отдыхай, Шон Аллена. Как только окрепнешь, поговорим о будущем твоего Дома.

– Да, миледи, – выдохнул он.

Изольда встала и ласково коснулась его плеча, а затем пошла к остальным, исцеляя одного за другим предателей, видя их возможности, а не прегрешения.

Я не могла лечить, но могла помочь. Я разносила суп и краюшки хлеба, слушая истории, которые сплетались вокруг, истории о храбрости и страхе, об отчаянии и о возвращении, об утрате и о воссоединении.

Я кормила, убирала трупы, слушала, пока не устала так, что уже не могла думать, и ночь набросила на небо свой плащ, расшитый сотнями звезд.

Я стояла в поле, дыша темнотой. Трава была все еще смята и испачкана кровью. Я смотрела на созвездия. Недели назад я гадала бы, какое из них окажется моим. Сейчас я думала лишь о том, куда направлюсь, где останусь. Я сделала почти все, что хотела. И теперь… не знала, где мое место.

Я услышала тихие шаги. Человек шел во тьму, чтобы найти меня. Я обернулась и сразу узнала Журдена. Звездный свет играл в серебре его волос. Наверное, он понял, о чем я думала, с легкостью прочитал по моему лицу.

Он прижал меня к себе, чтобы мы вместе могли полюбоваться звездами, а затем еле слышно произнес:

– Пойдем домой, Бриенна.

Глава 33. Поля караганы

Земли лорда Мак-Квина, замок Фионн.

Три дня спустя я отдыхала в кружевной тени одинокого дуба. К моим бриджам и рубашке пристала дорожная пыль. Несси, высунув язык, сидела рядом. С простиравшихся вокруг полей только что сняли урожай, в воздухе пахло жирной землей, колосьями, золотыми от песен, которые пели жнецы, орудуя серпами.

Замок Журдена – Мак-Квина – стоял в центре луга, тени с гор касались его крыши лишь ранним утром или поздним вечером. Построенный из белого камня, он казался скромным, не столь величественным, как другие, вроде Дамэна. Но его стены были согреты теплом огня и историй, дружбы и верности.

Они были стойкими.

Законный лорд наконец возвратился домой.

Я видела, как люди приветствовали Мак-Квина, окружив его во дворе, украшенном анемонами, травами и лентами. В этот миг я почувствовала тоску по Валении. Это удивило меня. Возможно, причиной всему были ленты цвета страстей, украшавшие мощеный двор, или вино, которое нам поднесли: я знала, что бутылка прибыла с другой стороны канала.

Я предпочла уйти в поля сразу после того, как меня представили дочерью Мак-Квина, и осталась под этим деревом. Мне хотелось сидеть рядом с верной собакой, смотреть, как солнце плывет по небу, сплетать длинные стебли трав и думать обо всем, что случилось.

– Думаю, тебе стоит выбрать восточную комнату, – заявил Люк. Я подняла голову и увидела, что он идет ко мне. – Она просторная, там полно книжных полок и прекрасный вид, когда встает солнце.

Я улыбнулась. Он сел рядом, не обращая внимания на недовольное ворчание Несси. Я не могла думать о том, какую комнату выбрать: слишком многому предстояло случиться в скором времени… Коронация Изольды, суд над Ланноном. Мы должны были исцелить мир от язв тирании. Я гадала, что принесут нам грядущие дни, как буду чувствовать себя в новой жизни.

– Хотя, – продолжал Люк, стряхивая жучка с рукава, – у меня есть предчувствие, что ты не останешься в замке надолго.

Я с любопытством взглянула на него. Он был готов к этому и вздернул бровь с раздражающей братской уверенностью.

– Что это значит? – спросила я.

– Ты знаешь, сестра. Стоит ли мне усложнять ему жизнь?

– Понятия не имею, о чем ты. – Я сорвала еще одну травинку и смяла ее, чувствуя на себе взгляд Люка.

– Неудивительно, – усмехнулся он. – Старые легенды утверждают, что почти всем мэванским лордам приходилось непросто: и на войне, и в любви.

– Гм?

Люк вздохнул, сорвав клевер:

– Думаю, я должен вызвать его на поединок. Да, это будет лучшим выходом.

Я ткнула его локтем и ответила:

– Думаю, цыплят надо считать по осени, милый брат.

Но его улыбка говорила об обратном.

– Я слышал, Эодан Морган – превосходный мечник. Мне стоит подготовиться.

– Хорошо, хватит, – засмеялась я и снова пихнула его.

В последний раз мы виделись с Картье три дня назад, в тронном зале. Казалось, прошел год. Теперь он стал лордом, у него были люди и земли, требующие внимания. Я сказала себе, что не увижусь с ним до суда над Ланноном, в конце следующей недели, но и тогда мы будем заняты делом.

Пока Люк не принялся дразнить меня снова, мы увидели бежавших по полю детей. Они искали его.

– Лорд Лукас, – восторженно закричала маленькая девочка, заметив его под дубом, – мы нашли вам лютню! Она в зале.

– Отлично! – Мой брат поднялся, стряхнул приставший к одежде клевер. – Послушаешь с нами музыку, Бриенна?

Это заставило меня вспомнить о Мириай, и моя грудь оказалась слишком тесной для сердца. Улыбнувшись, я качнула головой:

– Иди без меня, брат. Я скоро к вам присоединюсь.

Он медлил. Думаю, он попросил бы меня снова, если бы маленькая девочка не схватила его за рукав, со смехом потянув за собой.

– Последний, оказавшийся на дворе, съест тухлое яйцо, – выкрикнул Люк, и дети, визжа от восторга, бросились через поле. Он побежал за ними.

Я подождала, пока не увидела, что он оказался во дворе последним, и с удовольствием посмотрела бы, как Люк ест тухлое яйцо, но у меня было неспокойно на сердце. Я встала и направилась к роще деревьев, что росли у реки. Несси трусила рядом. Мы дошли до серебряной нити воды, остановились на мшистом берегу.

Я села на солнце и опустила пальцы в поток, пытаясь понять, почему мне грустно, когда услышала за спиной тихие шаги.

– Здесь мы обвенчались.

Я обернулась и увидела Журдена, опершегося на выросшую на берегу березку. Он тихо смотрел на меня.

– Никаких торжеств? – спросила я, когда он подошел ко мне и сел рядом, тихонько крякнув, словно суставы причиняли ему боль.

– Никаких торжеств, – подтвердил он, упираясь локтями в колени. – Я женился на Сив тайно, на этом берегу, лунной ночью. Я не нравился ее отцу, а она была его единственной дочерью. Вот почему мы венчались тайно.

Он улыбнулся воспоминанию, словно его Сив стояла перед ним на другом берегу реки.

– Какой она была, ваша жена? – тихо спросила я.

Журден взглянул на воду, потом на меня.

– Грациозной. Страстной. Справедливой. Верной. Ты напоминаешь мне ее.

Мое горло сжалось, я смотрела на мох. Все это время я боялась, что, глядя на меня, он видит Аллена. Но он смотрел на меня так, словно я действительно была его дочерью и унаследовала качества и характер его жены.

– Она бы полюбила тебя, Бриенна, – прошептал он.

Ветер шелестел в ветвях у нас над головой, срывая золотые листья. Они падали в реку и уплывали вниз по течению. Я смахнула набежавшие слезы, думая, что он не заметит, но мало что могло ускользнуть от взгляда отца.

– Я тоже скучаю по Валении, – откашлявшись, признался Журден. – Никогда не думал, что буду. Мне не хватает виноградников, вежливости, превосходно сшитого камзола. Я даже скучаю по угрям под вымоченным в вине хлебом.

Я засмеялась, по щекам скатилось еще несколько слезинок. Угри были отвратительны.

– Знаю, что у тебя там осталась семья, – продолжал он, вновь став серьезным, – и что ты можешь выбрать Валению. Но помни: здесь у тебя тоже есть дом, рядом со мной и Люком.

Я встретилась с ним глазами. Его слова омывали меня как ласковый дождь. У меня были дом, семья и друзья по обе стороны канала. Я подумала о моей отважной Мириай, которая покинула Мэвану, чтобы вернуться в Валению, несмотря на мои просьбы остаться. У нее все еще были обязанности, четырехлетний контракт с Патрисом Линвиллем. Но когда эти четыре года пройдут…

Я рассказала ей о своей идее в надежде, что это заставит ее вернуться в Мэвану. Сама я еще только обдумывала далекую цель и боялась рассказать о ней другим. Но Мириай улыбнулась, когда я поделилась с ней своими надеждами, и даже сказала, что непременно вернется ради такого.

– А теперь, – Журден поднялся на ноги и подал мне руку, – для тебя оседлали лошадь.

– Зачем? – спросила я, позволяя ему увести меня прочь от рощи.

– Замок лорда Моргана совсем неподалеку, – объяснил Журден, и, клянусь, я заметила искру озорства в его глазах. – Почему бы тебе не пригласить его к нам на вечерний пир?

Я сдержала новый смешок, но он увидел, как сморщился мой нос. Я поразилась, что он тоже догадывался о наших чувствах, о притяжении между мной и Картье. Казалось, весь мир видел это, когда я стояла рядом со своим бывшим наставником, словно между нами пробегали искры. Возможно, мне не стоило удивляться: это началось еще до солнцестояния, прежде чем я сумела все осознать.

Журден подвел меня к лошади, ожидавшей в прохладной тени конюшни. Я села на нее. Ветер вздыхал в моих волосах, роняя золотые отблески на сено и кожу седла. Я посмотрела на отца.

– Поезжай на запад, – велел он, потрепав лошадь по холке. – Следуй за цветами караганы, они приведут тебя к Моргану.

Я уже хотела пришпорить лошадь, мое сердце стучало, как барабан, когда Журден взялся за поводья, заставляя меня взглянуть на него.

– Возвращайся дотемна, – добавил он. – Иначе я буду волноваться.

– Не беспокойтесь, отец, – ответила я, но улыбнулась, когда он наградил меня пронзительным взглядом, намекая, что мне лучше не венчаться без его ведома.

Несси уселась у его ног, словно понимала, что в эту поездку я должна отправиться одна.

Мы мчались через поля, догоняя опускавшееся на западе солнце, следуя за синими цветами.

Глава 34. Авиана

Земли лорда Моргана, замок Брай.

Прекрасный замок Брай возвышался среди дубовой рощи, у подножия гор Киллу. Моя кобыла пошла шагом, когда мы достигли деревьев. Я поняла, что возвращение Картье было не таким, как у Журдена и Люка.

Замок казался тихим и заброшенным. Двадцать пять лет он разрушался, уходил в землю. Я спешилась, привязала лошадь под сенью одного из дубов и направилась во двор. Мои пальцы скользили по стеблям длинных трав, касались цветов караганы, раскрывших свои любящие прохладу лепестки. Я шла по узкой тропе, проложенной Картье. Остановилась, чтобы сорвать несколько цветов, стараясь не пораниться о шипы.

Вспомнила, что ему нравятся распущенные волосы. Однажды он увенчал меня анемонами. Я расплела косы и позволила локонам упасть на плечи, украсив их цветами караганы.

Оглядела свои бриджи, ботинки, развязавшийся ворот рубашки, кулон, который блестел серебром над моим сердцем. Вот она я, вот что я отдам ему.

Я поднялась по разбитым ступеням во двор. Там было тихо. Природа захватила большую его часть, по стенам вился виноград, лез в разбитые окна. Множество сорняков отпугивало хулиганов, поднимаясь из трещин в камнях, вызывая у меня желание чихнуть, когда я проходила мимо. Но я видела путь Картье. Он проложил, прорубил себе дорогу сквозь заросли к двойным парадным дверям, печально свисавшим с петель.

Тень замка дохнула прохладой мне в лицо – к вечеру на нем проступит солнечный ожог, – и я осторожно вошла в прихожую, уворачиваясь от лоз и трав, прораставших сквозь разбитые плиты пола. Даже разрушение здесь казалось мне прекрасным. Мебель замерла, покрытая пылью и паутиной. Я остановилась у кресла в прихожей и коснулась пыльной узорной обивки, представив, как Картье сидел в нем ребенком.

– А я гадал, когда увижу тебя снова.

Его голос раздался так неожиданно. Я вздрогнула, прижав руки к сердцу, и обернулась. Он стоял посреди огромной лестницы, глядя на меня с тенью улыбки.

– Мог бы и не пугать меня! – заявила я.

Картье уже спускался по лестнице в потоках света, струившихся в арочные окна.

– Добро пожаловать, – поприветствовал он. – Показать тебе замок?

– Да, лорд Морган.

Он безмолвно протянул мне руку, и наши пальцы сплелись.

– Начнем со второго этажа, – предложил Картье, ведя меня по лестнице, указывая на разбитые плиты, чтобы я не упала.

– Ты помнишь, как жил здесь? – спросила я. Мой голос зазвенел в коридоре, мы шли сквозь пыль и паутину по его прежнему дому.

– Иногда мне кажется, что да, – помедлив, ответил он, – но на самом деле нет. Я был совсем ребенком, когда отец сбежал в Валению. Вот мое любимое место.

Мы вошли в просторную комнату, полную света. Отпустив его руку, я прошла дальше, глядя на мраморные книжные полки, встроенные в стену. На них все еще оставалось множество книг. Над камином из розового камня висело треснувшее зеркало, мебель стояла там же, где и четверть века назад. Я подошла к огромным окнам с витражами – осколки стекла торчали из рам, как острые зубы, открывая прекрасный вид на поля.

– Где твои люди, Картье? – спросила я, не в силах сдержать любопытство.

– Прибудут завтра. Я хотел увидеть замок сам, один.

Я его понимала. Я всегда ценила моменты уединения, когда можно было поразмышлять. Более того, мне стало ясно, что он хотел увидеть комнаты родителей и сестры без посторонних.

Прежде чем вокруг нас сгустилась печаль, я заявила:

– Думаю, я с радостью смотрела бы из этого окна каждый день.

– Ты упустила лучшую часть комнаты, – заметил Картье.

Нахмурившись, я развернулась к нему.

– Что? Книги?

– Нет. Пол.

Я взглянула вниз. Сквозь следы от ботинок на грязном полу виднелись удивительные узорные плитки. Мы опустились на колени и принялись счищать накопившуюся за годы пыль. Цвета были яркими, каждая плитка была особенной, дышала красотой.

– Отец рассказывал мне, что они с матерью часто спорили из-за этих полов, – сидя на корточках, объяснил Картье.

– Почему?

– Он выложил пол плитками для нее. Она любила искусство и всегда говорила, что на них не обращают внимания. Все было просто: ей хотелось смотреть на плитки, ему – ходить по коврам. Каменные и плиточные полы ужасно холодны мэванской осенью и зимой.

– Могу себе представить, – вздохнула я.

– Они спорили из-за этого: страдать ли от холода полгода или прикрыть эту красоту коврами.

– Думаю, твоя мать победила.

– Верно, – улыбнулся Картье. Он стряхнул пыль с ладоней и встал. – Итак, моя маленькая госпожа страсти. Полагаю, ты пришла в мой милый дом потому, что у меня есть то, что твое по праву?

Я встала, чувствуя, как ноют мышцы от долгой езды. Подошла к книжным полкам, желая опереться на что-нибудь. Мое сердце билось тревожно и жадно. Я прислонилась к стене и повернулась, глядя на него сквозь пыль, танцевавшую в солнечных лучах.

– Да, господин Картье, – произнесла я, зная, что назвала его так в последний раз.

Я смотрела, как он подошел к столу, на котором стояла его сумка. Спрятала руки за спиной, вцепившись в холодный мрамор книжных полок. Замерла в ожидании, а затем увидела синюю ткань в его руках и закрыла глаза, внимая размеренному танцу моего сердца.

– Посмотри на меня, Бриенна.

Открыв глаза, я увидела в его руках плащ, морскими волнами ниспадавший до самого пола.

– Авиана, – прошептала я, протянув руку, чтобы коснуться складок ткани. Он выбрал для меня Авиану, созвездие, сопровождающее его собственное. Эти звезды, как и Верин, говорили о храбрости во тьме, о триумфе, о стойкости.

– Да, – сказал Картье, – мы оба знаем, что Верин не засияет без Авианы.

Я шагнула к нему, и он накинул плащ мне на плечи, завязал тесемки на шее. Затем его руки нежно коснулись моих волос, приподняли их и позволили им рассыпаться по спине. В воздухе между нами пахло сладостью караганы.

Господин и его страсть. Страсть и ее господин.

Я посмотрела ему в глаза и прошептала:

– Вот она, я. Это все, что я могу дать тебе…

Я коварна и сломлена, расколота надвое…

Но слова ушли, когда он коснулся меня: кончики пальцев скользнули по моей щеке, шее, остановившись у тесемок плаща, над узлом, что он завязал.

Он ничего мне не сказал, господин Науки, лорд Быстрых, но ответил. Поцеловал левый уголок моего рта – девушку, которую он полюбил, валенийскую элегантность и страсть, а затем – правый – женщину, в которую я превратилась, восставшую из пепла и стали, отваги и огня.

– Я буду любить тебя, Бриенна Мак-Квин, твою тень и твой свет, ты бросила мне вызов и пленила меня. Мне нужна лишь ты, – прошептал он. Его пальцы коснулись моих волос, цветов караганы, когда он притянул меня к себе.

Он целовал меня под тихой сенью своего дома в сладчайший вечерний час, когда свет уступает сумеркам. Его руки скользили по моей спине, касаясь каждой звезды, которую он мне подарил. Я позволила этой магии охватить нас, впитывая каждое из его обещаний, пробудив огонь, что он так долго сдерживал, ожидая меня.

Каждый миг наполнился светом, словно на бракосочетании Солнца и Луны. Внезапно все эти минуты вонзились мне в сердце, и я поняла, как уже поздно: ночь почти наступила. Я вспомнила, что у меня есть отец и брат, которые ждут моего возвращения. Я разорвала поцелуй, хотя руки Картье остались у меня на спине. Он не хотел меня отпускать.

Приложив палец к его губам, я сказала:

– Отец пригласил тебя на ужин к нам в замок. Нам лучше отправляться – или он решит, что случилась беда.

Картье украл у меня еще один поцелуй, а потом отпустил, взяв сумку и плащ. Вдвоем мы шагнули навстречу закату, прошли среди сорняков. Соловьи приветствовали его, сверчки пели в траве последнюю песню перед тем, как уснуть с наступлением зимы. В седле я ждала, пока Картье сядет на своего жеребца, – глядела на первую звезду, показавшуюся в закатном небе. Затем сказала:

– Я хочу открыть здесь Дом Науки.

Об этом я говорила Мириай до того, как она уехала из Мэваны. Я надеялась, что это заставит ее вернуться и она захочет объединить нашу страсть.

Я почувствовала взгляд Картье и повернулась к нему.

– Для моих избранных мне нужны самые лучшие ариалы, – продолжила я. – Знаешь кого-нибудь?

Ветер играл в волосах Картье, он улыбнулся. Его глаза потемнели, он принял мой вызов:

– Одного знаю.

– Скажи ему, чтобы связался со мной.

– Не беспокойся. Свяжется.

Я улыбнулась и пришпорила лошадь, оставляя Картье позади. Пусть догоняет.

Я гадала, получится ли у меня, смогу ли я открыть первый Дом Науки в Мэване, сумею ли пробудить страсть на земле воинов. Эта задача пугала, казалась неподъемным камнем. Но тут я представила ясноглазых мэванских девушек, ставших госпожами страсти, девушек, носивших мечи под синими плащами, вообразила, как выбираю им созвездия, и подумала, что слова Картье во время солнцестояния оказались правдой. Я была историком и учителем и собиралась проложить собственный путь.

Я восстановлю этот Дом. Выдохнув это обещание, я услышала позади стук копыт.

Я поехала чуть медленней, позволяя Картье догнать меня.

Над нами сияли звезды. Их свет вел меня домой.

Content

Ребекка Росс
Восстание королевы

Действующие лица

Пролог

Часть 1. Магналия

Глава 1. Письма и уроки

Глава 2. Мэванский портрет

Глава 3. «Шахи и клетки»

Глава 4. Три ветви

Глава 5. Камень Сумерек

Глава 6. Падение

Глава 7. Подслушивание

Глава 8. Летнее солнцестояние

Глава 9. Песня Севера

Глава 10. О плащах и подарках

Глава 11. Погребение

Часть 2. Журден

Глава 12. Отец-покровитель

Глава 13. Амадина

Глава 14. Брат по страсти

Глава 15. Ускользающие нити

Глава 16. Темное Перо

Глава 17. Урок фехтования

Глава 18. Обходной маневр

Глава 19. Конец лета

Глава 20. Стоять перед королем

Часть 3. Аллена

Глава 21. Мадемуазель с серебряной розой

Глава 22. Д’Арамитц

Глава 23. Сквозь гобелен

Глава 24. Охота

Глава 25. Предупреждение

Глава 26. Раны и швы

Глава 27. Нечто невозможное

Глава 28. Расколотое сердце

Глава 29. Слова, пробудившиеся ото сна

Глава 30. Три знамени

Глава 31. Лязг стали

Часть 4. Мак-Квин

Глава 32. Да восстанет королева

Глава 33. Поля караганы

Глава 34. Авиана