Юрий Вячеславович Ситников

Если у вас нет собаки…

Создания (твари бессловесные. — Ред.) служат нам, чтобы мы служили Богу; а если не служим Богу, то и их служение нам бывает тщетным, и Богу тем самым бывает явлена еще большая неблагодарность. Ибо человек разумный и созданный по образу Божию есть ближайший Божий слуга и посредник между Богом и созданиями, употребляя которые в услужение он должен Бога благодарить и служить Ему. А если человек этого не исполняет, то и создания напрасно употребляет и потому Создателю своему является неблагодарным и наносит оскорбление.

Святитель Тихон Задонский

Собака — единственное существо на этой планете, которое любит вас больше, чем себя.

Джош Биллингс

Глава первая

Вечером в сквере

Выскочив из подъезда, Друж сделал глубокий вдох и начал чихать: воздух был сух и невкусен. Каждый чих сопровождался резким наклоном головы и подрагиванием передних лапок. Друж чихнул четыре раза подряд, облизнулся, как после сытного обеда, и рассеянно осмотрелся по сторонам.

Если он не ошибается (а ошибаться Друж не должен), то сегодня утром, да и днем тоже, когда они с хозяином выходили на прогулку, ему уже приходилось чихать и облизывать мордаху. Непорядок. Определенно, что-то происходит с невкусным июльским воздухом: он стал другим, более колючим и недоброжелательным. Если раньше во время прогулок Друж дышал свежим воздухом и щурился от удовольствия, то теперь, когда установилась невыносимая жара и куда-то запропастились холодные дождинки, стало особенно тоскливо.

Дорога, по которой совершались ежедневные прогулки, раскалилась и пахла пылью. Делаешь вдох — и сразу чихаешь. Вдох — и чих! Снова вдох — опять чих! Хоть домой возвращайся, честное слово.

А домой нельзя, надо хозяина как следует выгулять да и самому пройтись по знакомым местам, обнюхать скамейки, стволы деревьев, порезвиться на жухлой траве, дойти до моста, под которым всегда гудят машины, перейти дорогу по белым полоскам (хозяин называет их «зеброй»), а там и до скверика недалеко.

В сквере дышится легче, кругом зелено, нарядно, а стоит упасть на бочок, а затем перевернуться на спину и посмотреть наверх, можно увидеть удивительно красивое небо.

Небо, рассуждал Друж, это такая штука, которая постоянно висит у тебя над головой и в зависимости от настроения меняет цвет. Куда бы ты ни пошел, куда бы ни побежал — небо будет бежать за тобой. И ты хоть лай на него, хоть рычи, оно не отступит.

Иногда, особенно в погожие денечки, оно окрашивается чудесными чистыми красками, в них даже можно утонуть. А если долго валяться на траве и смотреть на его бездонную глубину, начинает кружиться голова.

Но бывают дни, когда оно хмурится, на нем появляются грозные, кудрявые кляксы. Они грохочут и съедают красивые краски. И тогда небо начинает плакать. Небесные слезы называются дождем. Так говорит хозяин — ему можно верить.

…Сейчас небо было разноцветным: вдалеке густо-синим, и на нем уже виднелись маленькие точки мерцающих звезд; над самой головой голубым; впереди, там, куда они с хозяином направлялись, — розовато-оранжевым с единичными красными облаками и яркими молочными лучами предзакатного солнца.

Из всех прогулок Дружу нравились прогулки вечерние. На улице не так многолюдно, а в скверике нет маленьких детей. Тех самых детей, которые при виде щенка начинают визжать, норовя подойти ближе и дернуть за хвост или ухо. Любопытные эти дети, все им потрогать надо, подергать, потискать. Вчера один карапуз так за лапу схватил, что пришлось заскулить и, поджав хвост, броситься к хозяину. А карапуз смеется, кричит что-то, догнать пытается. Нет, решил для себя Друж, маленькому щенку дети не товарищи.

Правда, хозяин утверждает, что дети и собаки должны между собой ладить. Ну да, ему легко говорить, его за лапы и хвост никто не дергает, за уши не таскает.

Когда Друж подрастет и выйдет из щенячьего возраста, он никому не позволит обращаться с ним как с плюшевой игрушкой. Тогда можно будет смело выгуливать хозяина в скверике, не боясь, что тебя в любой момент атакуют толстощекие карапузы.

— Друж, фу! Фу, сказал! — повысил голос хозяин. — Сколько повторять, не подбирай ничего на улице.

Друж выплюнул найденную в траве косточку, сел на задние лапы, склонил голову и удрученно-задумчиво посмотрел на хозяина. Вообще-то хозяин у него добрый, но иногда, по непонятным Дружу причинам, ведет себя очень странно. Например, не позволяет ничего есть на улице, запрещает лаять на прохожих, грозит пальцем, если Друж порывается поиграть в догонялки с кошками. Говорит, кошки — это друзья. Наивный! Какие же они друзья, если так и провоцируют маленького щенка на громкий лай. Сидят, смотрят пристально своими огромными хитрыми глазищами, а подбежишь ближе — шипят, когти в ход пускают. Нет, кошки не могут быть друзьями; друзья друг на друга не шипят…

— Пошли, Друж, пошли, — хозяин слегка натянул поводок, и они стали переходить дорогу по белым полоскам, по «зебре».

На полпути Друж обернулся назад, посмотрел на то место, где пришлось оставить найденную косточку, тяжко вздохнул. Временами хозяина не понять, чудак-человек, не разрешил погрызть кость — и сам угощаться не стал. А ведь могли бы полакомиться оба, косточки хватило бы на двоих. Ладно, чего уж теперь об этом.

В сквере, дойдя до притаившейся под раскидистой ивой скамьи, хозяин спустил Дружа с поводка, а сам сел и заулыбался.

Друж рванул на газон. Какое здесь раздолье, какой простор! Хочешь, бегай, хочешь, прыгай, кувыркайся. И воздух не такой сухой, как у подъезда, и пылью не пахнет, не хочется чихать, а главное — на Дружа опять смотрит красивое небо.

Друж завалился на бочок, повизгивая от наслаждения, и начал быстро-быстро перебирать лапками. Он резвился, небо улыбалось, а на скамье, наблюдая за маленьким, еще несмышленым щенком, сидел хозяин. Такие моменты дорогого стоят.

…Набегавшись, Друж, напоминая неуклюжего медвежонка, подошел косолапой походкой к хозяину. Сел у его ног, завилял хвостиком.

— Нагулялся?

Друж тявкнул, попытался опереться передними лапами о скамью, но, не сумев удержаться, упал. Насупился, заскулил от обиды. А хозяин смеется. И чего смеется, спрашивается. Аж морщинки вокруг глаз появились. Много-много тонких лучиков, которые Друж всегда замечает на лице хозяина, когда тому весело.

— Ну иди, иди сюда, — сказал он миролюбиво, поставив Дружа на скамью. — Стоишь?

Друж начал обнюхивать скамью. Слишком много запахов вобрала в себя старая скамейка, так сразу и не разберешь, чем пахнут доски. Деревом, резиной, кошками, асфальтом, пылью, людьми… Скамейка источала разнообразные запахи, а Друж упорно пытался разложить их по полочкам — каждый запах на свою полку. Так у них, у собак, положено, так заведено.

Вот, например, одна дощечка сильно пахнет кошкой, и у Дружа перед глазами появился отчетливый образ огромного упитанного кота с нагловатой мордой. Наверняка здесь сидел его старый знакомый — черный кот Афанасий, что постоянно дразнит Дружа протяжным мяуканьем и змеиным шипением. Вторая дощечка пахнет рыбой и мокрой землей. Третья — гарью, а четвертая впитала в себя запах его хозяина. Этот запах самый лучший, знакомый, родной. И Друж, недолго думая, начал лизать четвертую дощечку языком.

— Погляди, кто идет, Друж.

Друж повернул голову, и в его глазках появился озорной огонек. По дорожке неторопливо шел знакомый мужчина (звали его Сергей Сергеевич), а рядом плелся карликовый бульдог Бадди.

Бадди был настолько стар и нерасторопен, что Друж при встрече постоянно удивлялся, как бульдог вообще умудряется передвигать лапами.

Засуетившись, Друж тявкнул и посмотрел на хозяина. Давай, мол, снимай меня со скамьи, самому мне не спрыгнуть.

А оказавшись на земле, с громким лаем понесся навстречу Бадди.

— Приветствую, — сказал хозяину Сергей Сергеевич.

Они обменялись крепким рукопожатием.

Увидев, что Сергей Сергеевич сел на скамейку, Друж начал скакать вокруг примостившегося на краю газона Бадди. Прыгал и тявкал, порываясь подобраться ближе к морде бульдога.

Тот не реагирует. Сидит, головой вертит и кряхтит, как неисправный мотор. А иногда и похрюкивает. Смешной он, Бадди этот. И заносчивый. Строит из себя пса-аристократа, никогда толком с Дружем не поиграет, только и знает, что сидеть и кряхтеть.

— Привет, Бадди. Как твои дела? — спросил Друж, не в силах остановиться даже на секунду.

— Во-первых, не надо мне тыкать, во-вторых, не мельтеши перед глазами, — презрительно гавкнул-хмыкнул Бадди.

— Вот так-так, — удивился Друж. — А как же к тебе обращаться?

— Как? — важно переспросил Бадди. — Разумеется, Бадденьян Августин Третий! Так у меня в паспорте значится.

— Ох ты! — изумился Друж. — Ничего себе. Бадденьян, да еще Августин, да к тому же Третий. Язык сломаешь. Лучше я буду называть тебя просто «вы», согласен?

Бадди отвернулся, захрюкал и потерял к Дружу интерес. А Друж не отстает.

— Бадди, давайте попрыгаем по газону. Я побегу вперед, а вы станете меня догонять.

— Отвяжись, — прорычал Бадди.

— Бадди, а почему вы постоянно хрюкаете?

— Сейчас укушу! — залаял Бадди.

Друж сник. Что за самолюбивый пес. Поиграть с ним нельзя, поговорить тоже, чуть что не так, грозится укусить. Пользуется своим возрастным превосходством. Если бы Друж был постарше, Бадди не посмел бы угрожать ему. Фу! После таких слов Друж и общаться с ним не намерен. Пусть сидит один, как хрюкающий бочонок на коротких ножках. Что с него взять, с бульдожки-то?!

Едва Сергей Сергеевич с Бадди ушли, в скверике появилась красавица Шила с хозяйкой. Порода Шилы — чау-чау. Друж считал ее своим единственным настоящим другом, точнее, подругой.

Шила пока еще тоже щенок, поэтому поиграть и потявкать обожала не меньше Дружа. Вдвоем они носились по газону, игриво покусывая друг друга за уши, валялись в траве, посмеивались над нерасторопной таксой Черри.

К слову сказать, такса Черри всегда была настроена агрессивно. То ли характер у нее такой противный, то ли от старости она обозлилась на весь белый свет и на молодых щенков в частности, но факт остается фактом: когда бы Друж ни подбежал с приветливым повиливанием хвоста к Черри, та начинала истошно лаять и скалить зубы. Злюка, каких свет не видывал.

Иногда в сквере появлялась Вилька — маленькая собачонка, относящаяся к породе тойтерьеров. Вилька забавная и немного нелепая: лапки тонкие, хвостик задорный, а голосок как у автосигнализации. С Вилькой играть, конечно, можно, но игры чреваты последствиями. Маловата она для беготни с Дружем. Он хоть и щенок, но по размерам значительно превосходит взрослого тойтерьера. Недавно заигрался с Вилькой, силенок не рассчитал и повалился на нее. Ох, каким же она зашлась криком — уши заложило.

Нет, Вилька собачка хорошая, но для активных игр лучше выбирать партнеров своей весовой категории.

Считались завсегдатаями в сквере и самовлюбленный пудель Орли, и нерасторопный дог Айван, и игривый колли Ирбис. Был еще йоркширский терьер Ван, но хозяйка практически не спускала его с рук. Хотя справедливости ради стоит заметить, Ван особо и не порывался оказаться на газоне. Пригреется у хозяйки на руках, глазки щурит и зевает по пять раз в минуту.

Друж принимал Вана за франта. Всегда причесанный, чистенький — шерсть так и струится волнами, переливаясь золотом на солнце. На голове то заколка, то резинка разноцветная красуется. Но Вану Друж не завидовал. А чему завидовать-то? Просидит бедный йорк на руках хозяйки всю жизнь и настоящих собачьих радостей не познает! Ни тебе беготни наперегонки, ни дружеских атак из-за кустов; опять же, в песке не поваляешься, за кошкой не рванешь. Скукотища!

Другое дело — Шила.

Друж играл с ней минут десять, но внезапно Шила остановилась и, глядя поверх головы Дружа, напряглась.

— Ты чего? — спросил Друж.

— Марсель идет! — испуганно протявкала Шила.

Друж проследил за взглядом Шилы и зажал хвостик между задними лапами.

От одного только вида мастифа Марселя щенка бросало в дрожь. Огромный, грозный, он казался Дружу огнедышащим драконом, который при желании способен разорвать на части любую собаку.

Когда Марсель с хозяином появлялись в сквере, Друж цепенел от ужаса. О том, чтобы подойти к мастифу, не шло и речи. Друж боялся на него смотреть, а уж приблизиться и заговорить… такое и в страшном сне не приснится.

Но сегодня, очевидно, был какой-то особенный день, потому что едва Марсель и сопровождавший его человек остановились у скамьи, как Друж услышал голос своего хозяина:

— Друж, иди сюда. Иди, мальчик. Не бойся.

Как поступить в такой ситуации? Зовет хозяин, ослушаться нельзя, надо подойти. А сделать первый шаг страшно. Лапки трясутся, глазки увлажнились, куда-то пропала вся собачья отвага.

— Тебя зовут, — сказала Шила.

— Слышу, — ответил Друж.

— Ну, чего же ты, Друж, — торопил хозяин. — Иди. Иди ко мне.

Как же было страшно приближаться к скамье. Ведь там не только хозяин. Там еще он, Марсель — дракон огнедышащий. Но Друж сумел себя пересилить, подбежал к хозяину, юркнул под скамью и стал искоса поглядывать на Марселя.

— Боится, — улыбнулся хозяин Марселя.

— Мал еще, — ответил хозяин Дружа. — Подрастет, поумнеет. Любому фору даст.

И вдруг, совершенно неожиданно для Дружа, мастиф два раза подал голос — загавкал. Лай у этой гигантской собаки был громовой, сокрушительный.

— Тебя как зовут? — услышал Друж вопрос гиганта.

— Меня? Друж.

— А я Марсель. Будем знакомы.

— Бу-бу-дем, — несмело тявкнул Друж.

— Ну, бывай, еще увидимся, — гавкнул напоследок Марсель, и они с хозяином стали чинно удаляться в глубь сквера.

Вот это да, думал совершенно ошарашенный Друж. Эта грозная махина сама со мной заговорила. Не укусила, не ударила своей мощной лапой, а поинтересовалась моим именем. Теперь мы официально знакомы. Удивительно! Я и Марсель. Вот так чудо расчудесное. Кому сказать, не поверят. А хотя почему не поверят, ведь Шила наверняка все видела и слышала, надо с ней поговорить, поделиться впечатлениями.

Друж выскочил из-под скамьи и огляделся. Шилы не было видно, исчезла и ее хозяйка. Друж начал тявкать. Хозяин снова улыбнулся.

— Шилу ищешь? — спросил он, поднимаясь со скамейки. — Ушли они. И нам пора домой. Пошли, Друж, пошли.

Хорошая выдалась прогулка, будет о чем поразмыслить ночью в перерывах между часами крепкого щенячьего сна.

Глава вторая

Место, Друж!

Место для сна ему определили в прихожей — рядом с хозяйской спальней. Между вешалкой и галошницей имелась неглубокая ниша, туда и положили мягкую подстилку с подушкой, купленную специально для Дружа. Хозяева, конечно, хотели угодить, но… не угодили. Не нравилось Дружу спать на подстилке. Вроде и удобно, и тепло, а как ляжет, так в голову вместо сна начинают всякие разности лезть. И кажется Дружу, что в хозяйской спальне, на хозяйской кроватке, будет ему намного удобнее, и заснет он там быстрее, и сны приснятся интереснее. А еще кажется, что хозяева за закрытой дверью скучают по нему, но по неясным причинам не осмеливаются позвать Дружа к себе. Стесняются, что ли? Надо бы подойти к двери, попроситься в комнату, вдруг пустят.

И Друж вскакивает с подстилки и, виляя хвостом, начинает свою заунывную песню: скулит настолько жалобно, что у самого слезы на глаза наворачиваются. Если хозяева долго не реагируют, можно пустить в ход и лапы — поскрести немного дверь, чтобы быстрее отозвались.

Как правило, первой из спальни выходит хозяйка, включает в коридоре свет, грозит Дружу пальцем. Ругается.

Потом свет гаснет, хозяйка скрывается в комнате — и Друж остается один. Растерянный, удивленный: он совсем не понимает людей. Зачем выходила хозяйка, зачем трясла пальцем и что-то там говорила? А теперь ушла. И за собой почему-то не позвала.

Немного погодя Дружа осеняет. А-а, наверное, хозяйка просила Дружа скулить погромче, и как это он сразу не догадался?

После нового концерта в коридоре появляется хозяин. В отличие от хозяйки, он не трясет пальцем и не повышает голоса. Хозяин берет Дружа на руки (и тому сразу хочется закрыть глаза и уснуть), относит к подстилке и ласково просит не шуметь.

— Ты пойми, твое место здесь. Здесь, на подстилке. Место, понимаешь? Место, Друж. Место!

Какой хозяин забавный, когда сидит на корточках и тихо разговаривает с Дружем. Так и хочется лизнуть ему щеку. Кстати, а почему бы, собственно, не лизнуть?

Друж топает по мягкой подстилке, ставит передние лапки на колено хозяина и тыкается мордой в лицо человека, которого считает самым дорогим и верным своим другом.

Хозяину нравится проявление щенячьей нежности. Друж точно знает — нравится. Вон как заулыбался, назвал Дружа подлизой, погрозил пальцем (правда, совсем не так сурово, как это делает его жена).

— Не подлизывайся, — сказал хозяин, погладив Дружа по спине. — Спать ты должен на своем месте. Место, Друж. Место!

Опять это странное непонятное слово — «место». Что за «место» такое, и почему хозяин постукивает ладонью по подстилке? Произносит странное слово и стучит. Потом умолкает, смотрит на Дружа и снова начинает постукивать ладонью.

— Место, Друж! Твое место.

В конце концов Друж сдается. Топчется на подстилке и потихоньку заваливается на бок. Хозяин последний раз произносит «место», поднимается и уходит в спальню.

До самого утра Друж спит на подстилке, а если просыпается, то обязательно обнюхивает то место, к которому хозяин прикасался ладонью. Родной запах успокаивает, расслабляет.

* * *

Утром хозяин с Дружем отправились на прогулку. Но в сквер не свернули — вместо этого добрались до оживленного проспекта и пошли по узкому тротуару вдоль многочисленных магазинчиков. Друж был в недоумении: маршрут незнакомый, дорога новая (еще не обнюханная, чужая), и здесь слишком остро ощущается запах других собак.

Пришлось загавкать.

— Интересуешься, куда мы идем? — спросил хозяин. — Привыкай! И хорошо запоминай дорогу. Видишь вывеску с изображением попугая? Это зоомагазин.

Друж остановился возле урны, где тлел окурок. Хотел его понюхать, сделал глубокий вдох — и фыркнул.

— Нельзя, Друж. Фу!

В зоомагазине было немноголюдно, но шумно. В клетках, что находились под самым потолком, чирикали попугаи. Дружу их песня пришлась не по нраву, о чем он не замедлил громогласно заявить хозяину.

— Друж, тихо. Не шуми.

Слово «не шуми» Друж знал и был сильно удивлен, что оно предназначалось ему, а не этим крикливым птахам. Разве он шумит, он просто попросил попугаев шуметь потише. Куда там! Сидят в своих клетках, надрываются.

Впрочем, уже через несколько мгновений Друж забыл и о крикливых попугаях, и об апатично сидевших в большой клетке кроликах, и вообще обо всем на свете. Его пленил вкуснейший запах! Точнее, десятки вкуснейших запахов, которые буквально заполнили каждый уголок этого удивительного места, названного хозяином зоомагазином.

Как вкусно пахнет — слюнки текут! Ой, мотал головой Друж, я не вытерплю, я сейчас снова залаю. Невозможно молчать, когда аппетитные ароматы дразнят маленького щенка самым бесстыдным образом. Запахи есть — еды не видно. Что за непонятки такие? Эй, еда, ты где? Друж затявкал и начал тянуть хозяина в сторону высокого стеллажа, откуда доносился манящий мясной запах.

— Друж, нам сюда, — хозяин натянул поводок, остановился возле полки с сухими кормами, и в этот момент Друж решил проявить характер.

Уперевшись лапами о полку, заставленную мягкими упаковками консервов, Друж вдруг подался вперед, смахнув несколько пакетов на пол.

— Э-это что такое? — сердито спросил хозяин.

Друж завилял хвостом. Глаза он на всякий случай опустил в пол, но через секунду начал исподлобья поглядывать на сурового хозяина.

— Друж, мне это не нравится!

Взгляд щенка сделался виноватым. В глазах читалось раскаянье.

— Мне стыдно за тебя, — хозяин сел на корточки и стал поднимать с пола упавшие упаковки.

Друж заскулил. Он понял, что сделал что-то очень нехорошее — хозяин огорчился. Как же исправить положение, что бы такое совершить и заставить хозяина улыбнуться? Он должен, он должен придумать, и он придумает. И тогда лица хозяина коснется улыбка, а вокруг его добрых глаз появятся забавные черточки-смешинки.

Возле Дружа лежала упаковка консервов. Видя, как хозяин поднимает пакетики с пола и кладет их обратно на полку, Друж последовал его примеру. Склонил голову, приоткрыл пасть и аккуратно, словно боясь причинить яркой упаковке боль, подцепил ее зубами. Получилось. Упаковка была зажата в пасти, теперь ее требовалось вернуть на место. Друж подбежал к хозяину, вильнул хвостом и издал гортанный рык. Мол, решил тебе помочь.

И хозяин улыбнулся. Увидев черточки-смешинки, Друж преобразился: отскочил в сторону, тявкнул, засеменил толстыми лапками. У него получилось вымолить у хозяина прощение за свой проступок. Он смог добиться появления на лице забавных черточек. Он молодец. Хозяин так и сказал:

— Молодец, Друж! Ты делаешь успехи.

Домой они возвращались другой дорогой. Друж знакомился с новыми запахами и гордился своей сообразительностью. А у самого светофора хозяина остановил незнакомый человек, от которого пахло табаком и хлебом.

— Денис Евгеньевич! — сказал незнакомец низким голосом с нотками торжественности. — Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуйте, Геннадий Николаевич. Действительно, давно не виделись.

— А я вспоминал вас намедни, думаю, не случилось ли чего. Месяца три вы у нас не появляетесь. Как здоровье? Как супруга?

Друж смотрел на незнакомца и все ожидал, что тот обратит на него внимание: нагнется и погладит по голове. Но тот будто нарочно не замечал снующего под ногами щенка.

— Денис Евгеньевич, зашли бы как-нибудь, — говорил незнакомец, когда они перешли дорогу. — Без вас в шахматы играть скучно. Вы лучший шахматист в районе!

— Скажете тоже.

— Да лучший, говорю я вам! Загляните на днях, сыграем партию.

— Не обещаю, — ответил хозяин, и Друж уловил в его голосе легкое сомнение.

— Что, на работе зашиваетесь? — участливо спросил Геннадий Николаевич.

Денис Евгеньевич вздохнул.

— Я ведь ушел с работы-то. Уже три месяца на пенсии.

— Да ну!

— Время пришло. Шестьдесят лет — пора на покой.

— Бросьте вы, Денис Евгеньевич! Вам, и на покой? Да ни в жизнь не поверю, что вы дома спокойно усидите. Разве шестьдесят лет возраст? Моему тестю за восемьдесят, а все бегает, все суетится.

— Мне Друж скучать не дает, — сказал Денис Евгеньевич, кивнув на щенка. — Почти месяц с нами живет, новый член семьи.

— Ах вот оно что! — Геннадий Николаевич хмыкнул и склонился над Дружем. — Это, значит, по твоей вине, псина, наш лучший шахматист больше не играет в шахматы?

Гав! — сказал Друж.

— Понимает, — улыбнулся Геннадий Николаевич. — Ну, может, оно и правильно, с собакой-то лучше, веселее. И порода хорошая, достойная. Немецкая овчарка — псина с интеллектом. Сколько ему?

— Два с половиной месяца.

— Карапуз!

Дойдя до магазина, из которого выбивался запах сдобы и пряностей, Геннадий Николаевич остановился.

— Мне сюда, — сказал он, подмигнув Дружу. — Денис Евгеньевич, постарайтесь все-таки времечко выкроить. Не забывайте нас.

— Постараюсь прийти, — улыбнулся Денис Евгеньевич.

— Ловлю на слове. А тебя, псина, беру в свидетели. Понял? Ну, псина, дай лапу на прощанье. — Геннадий Николаевич нагнулся и протянул Дружу руку. — Чего нос воротишь, а?

— Здороваться мы пока еще не умеем, — сказал Денис Евгеньевич.

— Наверстает. Немецкие овчарки смышленые, дай ему только время, время, оно ведь многому научить может.

Глава третья

Хозяева

Квартира, в которой жил Друж с хозяевами, была трехкомнатной, но щенку больше остальных приглянулась та комната, что считалась главной. Гостиной — так называла ее жена Дениса Евгеньевича. Друж никогда не позволял себе вбежать в гостиную со всей своей необузданной резвостью, с шумом-гамом, с веселым повизгиванием и стремлением пронестись по просторной комнате.

Гостиная хранила в себе какой-то особый, важный секрет, она казалась щенку неприступной крепостью с устоявшимися правилами и традициями. Здесь царили свои законы, в воздухе витал настрои степенности и стабильности. Заходя в гостиную, Друж всегда останавливался на пороге, внимательно всматриваясь в обитавшие здесь предметы. Он смотрел на них с благоговейным трепетом, с почтительным восторгом, иной раз даже боясь испортить их своим долгим пристальным взглядом.

Он смотрел на вещь, а затем с трудом и неохотой (хотелось смотреть еще и еще, но внутренний голосок потявкивал, советуя этого не делать) переводил взгляд на другую вещь. И восхищался, удивлялся, поражался той устоявшейся жизни (совсем не похожей на жизнь в других комнатах), которую в гостиной, казалось, охранял незримый владыка.

Друж делал несмелые шаги в глубь комнаты, садился на пушистый ковер и склонял голову набок. Вот в центре гостиной стоит круглый стол, покрытый красивой жаккардовой скатертью цвета слоновой кости. На скатерти ручная вышивка: великолепные орхидеи и кружащие над ними маленькие птички — колибри. В дни, когда в гостиную из высокого окна вливается золотой столп солнечного света, цветы на скатерти оживают. Друж чувствует их сладковато-приторный аромат; он суетливо втягивает в себя воздух и пьянеет от ощущения безграничной свободы и счастья. На лепестках персиковых орхидей застыли капельки росы; росинки сверкают, словно забытая кем-то бриллиантовая россыпь. Гостиная наполняется цветочным настроением и звуками удивительно нежных колокольчиков. Звон колокольчиков переплетается с пением колибри; маленькие птахи, что прилетели испить нектара, порхают над крупными орхидеями, упиваясь сладостным уединением с природой.

Друж крутит головой, не веря в реальность происходящего; ему уже начинает мерещиться, что он попал в другой мир, более открытый и светлый, и что ему пора возвращаться назад, домой, к хозяевам. Но вся его щенячья сущность протестует против возвращения. Еще чуть-чуть. Еще немного. Не надо отнимать у Дружа праздник, он не насытился им, он пытается слиться с ним воедино, стать частью этого праздника, растворившись в воображаемом перламутровом мареве.

Но самым странным и загадочным предметом в гостиной, конечно же, было оно — пианино. Сколько раз Друж пытался разобраться в предназначении возвышавшейся несокрушимой скалой черной махине. Тщетно. Стоит себе пианино у стены, молчит до поры до времени. Притворяется неживым.

На самом-то деле пианино живое, просто разбудить его может только хозяйка. Если к пианино подходит Денис Евгеньевич или его начинает обнюхивать Друж, громадина никак не реагирует. А стоит возле него сесть хозяйке и откинуть крышку, как пианино мгновенно преображается. Оскаливает свои многочисленные белые зубы и начинает разговаривать. Голос пианино прекрасен, он рождается под самыми пальцами хозяйки и заполняет собой всю гостиную. Потом волшебному голосу становится тесно в одной комнате, он начинает распространяться по квартире.

Иногда к хозяйке приходят дети. Не те, которые совсем карапузы и на улице норовят схватить Дружа за хвост или дернуть за ухо, а другие — постарше, поспокойнее. От них исходит запах бумажных тетрадей и прилежности.

Дети всегда приходят поодиночке, хозяйка ведет их в гостиную и усаживает за пианино. Сама садится рядом.

Друж тут как тут. Он не может отказать себе в удовольствии и пропустить самый необыкновенный и интересный момент… Но вот парадокс, когда на пианино играет хозяйка, голос музыки ласкает слух, а как только зубов черного зверя касаются детские пальцы, пианино начинает капризничать. Непонятно!

* * *

Мария Тихоновна — хозяйка Дружа и жена Дениса Евгеньевича — до выхода на пенсию работала в консерватории. Это была высокая статная женщина, не лишенная красоты и обаяния. С возрастом Мария Тихоновна попышнела, фигура округлилась, отяжелела, что, однако, никак не повлияло на природную проворность и ловкость. Мария Тихоновна не знала покоя; жизнь — это движение, говорила она мужу, когда тот советовал своей Маше сбавить обороты и присесть, передохнуть.

С утра она убегала на рынок, днем занималась уборкой квартиры (Мария Тихоновна отличалась чрезмерной аккуратностью и педантичностью). Стирала, гладила, готовила, вечерами занималась с учениками, которые приходили часов в шесть и заставляли оживать молчавшее весь день пианино.

С Дружем хозяйка не гуляла: то ли не хватало времени на прогулки, то ли не возникало желания. Впрочем, щенку было вполне комфортно в компании хозяина. Так повелось, хозяйка уделяла Дружу мало внимания, большую часть теплоты и заботы щенок получал от хозяина.

Вероятней всего, причина крылась в проступке, совершенном Дружем в первую неделю своего пребывания в квартире.

Дело в том, что в маленькой комнате, той самой, которая раньше принадлежала дочери хозяев, а ныне пустовала (Наташа давно вышла замуж), Мария Тихоновна хранила свой большой секрет. Имя этому секрету — коллекция редких насекомых. На полках высоких стеллажей за стеклянными дверцами стояло немыслимое количество рамок с насекомыми. Бабочки, жуки, кузнечики — всех не перечесть. Коллекцией Мария Тихоновна гордилась страшно, иногда она показывала ее своим ученикам: открывала дверцы стеллажей, доставала рамки и начинала говорить настолько эмоционально, что Дружу приходилось подавать голос. Мол, не части, ты так быстро говоришь, что я ничего не понимаю. А Мария Тихоновна сердилась, выталкивала Дружа в коридор, закрывала дверь, и щенку приходилось поскуливать там и прислушиваться к приглушенному голосу хозяйки.

Раз в неделю, как правило в один из выходных дней, Мария Тихоновна затевала в маленькой комнатке уборку. Каждую рамку с засушенной разноцветной бабочкой или жутким жуком с невероятно длинными усами она аккуратно брала в руки и начинала протирать влажной салфеткой. Протиралась как сама рамка, так и стекло, а в тех случаях, когда стекла не имелось, Мария Тихоновна бережно протирала само насекомое.

В тот день Друж приковылял в комнату и замер на пороге, наблюдая с нарастающим интересом за действиями хозяйки.

Вот она встала на стремянку, потянула на себя стеклянную дверцу и начала подавать мужу стоявшие на верхней полке рамки. Денис Евгеньевич складывал их на стол, а Мария Тихоновна, когда полка опустела, принялась водить по ней салфеткой.

Друж наблюдал за скучными действиями хозяев минут пятнадцать, потом ему наскучило это, и он ненадолго отлучился в кухню. Там умудрился разлить миску с водой, намочил лапы, взвизгнул от восторга, начал бегать по коридору.

Неожиданно из комнаты вышел хозяин, за ним следом хозяйка — Друж призадумался. Захотелось хотя бы одним глазком узнать, чем же таким важным они занимаются. Щенок подбежал к столу, принюхался, облизнулся. Нет, пахло совсем невкусно, а облизнулся Друж просто так, на всякий случай.

Возле стола стоял стул. Друж попытался на него прыгнуть. Попытка успехом не увенчалась, щенок плюхнулся на пол, ударившись лапой о ножку стула. Обидно-то как. И вдруг взгляд наткнулся на маленькую скамейку, Друж сиганул на нее, а оттуда с трудом и сопением перебрался на стул. Уже хорошо, полдела сделано. Теперь и до стола лапой подать.

А на столе лежат рамки с насекомыми. Интерес повышается, черный кожистый носик морщится. Друж делает глубокие вдохи, стараясь уловить незнакомые запахи.

Рамка с жуком-оленем лежала на самом краю, ближе всех к Дружу. Ее-то он и решил исследовать получше. Сначала принюхался, облизал жука, фыркнул, зачавкал, вильнул хвостом и… пустил в ход зубы.

Вкуса у жука не было вообще. Так, сушеная безделушка, Друж даже пожалел, что съел этого рогатого «таракана». Думал, будет вкусно, а в результате на языке остался неприятный горький привкус. Это вам не сухие шарики собачьего корма, которыми можно хрустеть в свое удовольствие с утра до вечера. Сушеный жук ничего общего с собачьей едой не имеет. Это надо запомнить и впредь к рамкам хозяйки не приближаться.

Друж уже собирался спрыгнуть на скамейку, а оттуда на пол, но его внимание привлекла открытая рамка с большой бабочкой. Бабочка на жука не похожа, подумал щенок, решив еще раз попытать счастье.

От съеденной бабочки начались непрекращающиеся чихи. Неизвестно, чем ее обрабатывали, но горечь в пасти сохранилась до самого вечера.

В тот день Мария Тихоновна громко кричала и пару раз стукнула (правда, легонько и беззлобно) Дружа по лапам. Он сиганул к себе в нишу, вжался всем тельцем в мягкую подстилку и просидел не шевелясь до тех пор, пока к подстилке не подошел хозяин.

— Да-а, натворил ты дел, — сказал он, потрепав Дружа за ухом.

Друж вильнул хвостом.

— Ты хоть понимаешь, что жука-оленя Маша искала больше года?

Тяв-тяв, — ответил Друж.

— Ничего ты не понимаешь. А бабочку зачем слопал, чем тебе данаида монарх не угодила?

Друж продолжал тявкать, хозяин укорял его за невежество и непростительную шалость. А чего укоряет, сами виноваты, не ушли бы из комнаты, не съел бы тогда Друж ни оленя, ни данаиду.

С тех самых пор хозяйка частенько грозит Дружу пальцем и называет разбойником.

* * *

Если Марию Тихоновну Друж считал своим товарищем, то Денис Евгеньевич был настоящим другом. Между двумя этими понятиями огромная разница. Хозяйка-товарищ вызывала уважение, Друж проявлял к ней симпатию, признавал ее авторитет, позволял верховодить над собой, с благодарностью принимая из рук Марии Тихоновны еду и питье.

Хозяйка была на хорошем счету у щенка, но статус друга все же достался ему, хозяину. Денис Евгеньевич воспринимался Дружем как самый близкий и родной человек на всем белом свете. Друж не помнил своей матери, не помнил братьев, с которыми ползал по дну большой коробки и истошно пищал, требуя материнского молока. Не помнил Друж и тех людей, которые продали его Денису Евгеньевичу. У щенка словно и не было прошлого, да оно ему и ни к чему. Прошлое и будущее заменило беззаботное настоящее, подаренное единственным другом — хозяином.

Не каждому дано подобрать ключик к сердцу своего четвероногого питомца, не все наделены способностью общения с животными на единственно доступном им языке — языке заботы, ласки и доброты. Денис Евгеньевич с первых дней завоевал уважение Дружа. Хозяин был человеком без грамма притворства, настоящим добряком, который, даже если и ругает за провинность, всегда излучает свет и какое-то доброе понимание. Редкий тип людей, Друж это сознавал, несмотря на свой юный возраст.

Часто на улице с Денисом Евгеньевичем здоровались незнакомые Дружу люди. Одни, проходя мимо, улыбались и кивали головой, другие останавливались, тоже улыбались, интересовались здоровьем. Третьи вступали в длительные беседы, во время которых Друж терся о ноги хозяина, давая тем самым понять, что пора бы закругляться и идти в сквер.

Но стоило пройти метров двадцать, как на пути опять появлялся человек, и вновь Друж видел улыбки на лицах людей, вновь хозяин останавливался — завязывалась новая беседа.

— Как Славик? — спрашивал Денис Евгеньевич. — Не болеет?

— Все хорошо, — отвечали ему. — Но хотелось бы с вами проконсультироваться…

За время одной прогулки хозяин мог несколько раз справляться о самочувствии Славиков, Танюшек, Анюток, Вадиков и Иринок. И Друж слышал, что у Анюты с понедельника красное горло, она подкашливает и плохо спит ночами, Вадик бодр и весел, Танюшка два дня температурила, но сейчас ей значительно лучше, а у Иринки опять острый ринит.

Денис Евгеньевич хмурился, кивал, задавал вопросы, а в конце разговора повторял одинаковые слова: «аптека», «таблетки», «микстура». Так же он произносил трудновыговариваемые слова, слыша в ответ:

— Ой, доктор, подождите, я сейчас запишу. Иначе забуду.

В сквере хозяин начинал разъяснять Дружу, кто есть кто среди его многочисленных знакомых. Оказывается, женщина с высокой прической и высоким голосом — мама пятилетней Анюты, которая часто простужается; а полная тетка с копной рыжих кудрей — бабушка шестилетней Ирины, девочки, появлявшейся в кабинете Дениса Евгеньевича по семь-восемь раз в год.

— А теперь вот пришла пациентка по имени пенсия, — вздыхал всякий раз хозяин.

Друж чувствовал: в такие моменты Денису Евгеньевичу становится невыносимо тяжело и неуютно. Он чем-то опечален и жутко расстроен, взгляд его меркнет, а лицо вытягивается, на него словно находит тень, которая стремительно уничтожает черточки-смешинки вокруг глаз и заставляет хозяина хмурить лоб.

Друж лизал Денису Евгеньевичу ладони и смотрел прямо в глаза, пытаясь найти в них ответы на свои собачьи вопросы. Главный вопрос, что не давал покоя, касался непонятного слова «пенсия». И почему, едва хозяин о ней вспоминает, ясный день в его душе сменяется пасмурным вечером?

Не объяснишь щенку всей ситуации, а выговориться хочется, чтобы стало легче, чтобы ветер разогнал тучи и снова засияло яркое солнце. Оно пригреет и отведет от сердца печаль, зарубцует раны, пока еще не затянувшиеся.

— После института пришел в детскую поликлинику, Друж, — начинал свой невеселый рассказ хозяин. — Молодой был, горячий.

Друж видит на лице хозяина следы слабой улыбки и ждет появления знакомых лучиков-смешинок. Тявкает в предвкушении.

Денис Евгеньевич истолковывает оживление щенка по-своему.

— Трудно в это поверить, да? Понимаю. Когда ты молод, старость кажется выдумкой, мифом. Молодость не воспринимает старость всерьез. Так было, так есть и так будет. Я в двадцать пять лет думал, что никогда не состарюсь, — хозяин усмехнулся. — Втайне надеялся, ученые изобретут эликсир вечной молодости. Смешно тебе, Друж?

Появились! Появились лучики-смешинки! Друж от радости закрутился юлой.

— Прошло десять лет, двадцать… Прошло тридцать пять лет. В поликлинике сменилось руководство, старый врач-педиатр оказался балластом. Да, Друж, и такое бывает. Ты не думай, я не жалуюсь, я свое отработал. Обидно иногда. Особенно когда встречаешь своих бывших пациентов, ребятишек.

Друж тявкнул.

— Но меня не забывают. Звонят родители, просят проконсультировать, иногда ребят домой приводят. Так что, Друж, все у нас с тобой хорошо. Согласен?

Тяв-тяв-тяв.

— Вот и правильно. На том и стой!

И Друж с каждым днем все больше и глубже проникался чуткой преданностью и святой благодарностью хозяину.

Повезло Дружу с хозяевами, получил он в подарок от судьбы свой лакомый кусочек собачьего счастья.

Глава четвертая

Первый урок

Это началось в августе. В один погожий денек, ближе к обеду.

Друж грыз в коридоре любимый хрящик, когда из гостиной раздался голос хозяина:

— Друж, ко мне!

Позабыв о хрящике, щенок резво бросился на зов. Но на пороге щенок замер. В глазах вспыхнуло удивление напополам с любопытством.

Довольный Денис Евгеньевич сидел на полу и держал в руке плюшевую обезьянку — игрушку Дружа.

— Иди сюда, дружище, — позвал хозяин.

Друж посеменил по ковру, с интересом ожидая дальнейшего развития событий. Он чувствовал: сейчас обязательно что-то произойдет, произойдет нечто важное, может быть, даже знаменательное. Иначе хозяин не уселся бы на полу и не держал в руке обезьянку.

Принюхавшись, Друж начал тыкаться влажным носом в руку Дениса Евгеньевича.

— Учуял? Учуял!

Сладковатый запах съестного будоражил воображение, Дружу мерещилось, что совсем близко спрятана вкусная вещь, которая предназначается именно ему. По непонятным пока причинам хозяин эту вещь прячет. С чего бы вдруг? Неужели он забыл, что Друж в первую очередь собака и имеет отменный нюх? Оперевшись передними лапами о руку хозяина, Друж ткнулся мордой в нагрудный карман рубашки.

— Здесь-здесь, — засмеялся Денис Евгеньевич. — Нашел. Сдаюсь.

Друж заскулил.

— Заслужил. Держи.

Денис Евгеньевич достал из кармана ароматную вкусность и угостил Дружа. Друж был в восторге. Вкусность хрустела на зубах ровно две секунды — и сразу растаяла, и проглотилась, раззадорив и без того разыгравшийся аппетит. Однако какой нежный вкус. Щенок вильнул хвостом: мол, давай еще.

Но Денис Евгеньевич повел себя очень странно, неестественно. Вместо того чтобы отдать Дружу остальные круглые хрустящие вкусности, он встал, сделал несколько шагов по направлению к двери и положил на пол плюшевую обезьяну. Затем вернулся к Дружу, сел на корточки и, легонько похлопав щенка по бедру, сказал:

— Друж, принеси мне мартышку.

Друж попытался лизнуть хозяина в щеку.

— Видишь мартышку? Принеси мне ее. Друж, мартышка. Принеси. Принеси, мальчик.

Перебирая лапками, Друж никак не мог взять в толк, чего от него требуют. Почему хозяин снова сидит на полу, зачем прислонил к стене обезьяну и с какой стати (вот странный какой) постоянно показывает на нее пальцем.

— Друж, принеси мартышку. Принеси, мальчик.

Когда щенок разлегся на полу, Денис Евгеньевич сам подошел к обезьяне.

— Друж, ко мне.

Эту команду Друж знал давно — вскочил, подбежал к хозяину. А тот тычет в нос мартышку, гладит по голове, снова кладет ее на пол и отходит в сторону.

— Возьми, Друж. Возьми мартышку и принеси мне.

Друж понюхал игрушку, гавкнул на нее для порядка (чтобы напомнить, кто в доме хозяин), хотел подбежать к хозяину, но в последний момент передумал. Слова Дениса Евгеньевича будто бы обрели для него истинным смысл, и он узрел незримое. «Мартышка». С ней все ясно, ее Друж прекрасно знает. «Возьми» и «принеси» — эти слова он слышит впервые, но по тону хозяина, по его взгляду и жестам понимает — Денису Евгеньевичу нужна мартышка.

Друж щелкнул зубами и схватил обезьяну за длинную лапу. Через секунду она была брошена у ног хозяина.

О-о! Как тот обрадовался, засмеялся, и вместе с ним запрыгали глубокие лучики-смешинки.

Друж угадал. Денис Евгеньевич просил принести мартышку.

Второй сладкий кусочек оказался у Дружа на языке — своеобразное поощрение за сообразительность. Первый урок удался.

— Ты молодец, Друж! — хозяин гладил его по спине, продолжая улыбаться. — Повторим?

В тот день хозяин несколько раз просил Дружа принести ему обезьяну. И каждый раз после того, как игрушка оказывалась в его руках, называл Дружа молодцом и разрешал угоститься вкусностью с нежным запахом.

И вдруг Друж решил внести коррективы в сценарий хозяина. Зачем то и дело носить в зубах обезьяну и получать по одной вкусности, если можно сразу получить все и устроить пир горой?

После очередной просьбы Дениса Евгеньевича принести мартышку Друж выскочил из комнаты и рванул к своей подстилке. Схватив мячик, он принес его хозяину, бросил у ног и назад — в коридор. Принес хрящик, потом кость, подушку, туфель Марии Тихоновны, а под конец попытался притащить в гостиную и саму подстилку.

Денис Евгеньевич Дружа не останавливал, смеялся громче обычного и позвал жену полюбоваться на это чудо.

— Господи! — вскрикнула Мария Тихоновна. — Обувь-то зачем взял?

— Ты погляди, погляди, Маша, что он учудил.

— Вижу.

— Это будет умнейший пес.

Друж тем временем бросил на полпути подстилку (пока дотащишь, все силы истратишь) и, не обращая внимания на смех хозяина, побежал в кухню.

— Не знаю, Денис, — с сомнением в голосе сказала Мария Тихоновна. — Пока умом здесь не пахнет. Зачем он вещи в комнату таскает, если ты просил принести обезьяну.

— В том и весь фокус, Маша, ему награда понравилась. Корм, понимаешь? Друж очень сообразительный. Он понял суть дела, понял, как можно быстро заслужить поощрение, и теперь…

— А ну отдай! — прервала мужа Мария Тихоновна, увидев, как Друж несется по коридору, держа в пасти кухонное полотенце. — Отдай, сказала! Денис, это не смешно.

— Смешно, Маша, смешно, — не мог успокоиться Денис Евгеньевич.

— Смотри у меня, — отняв у Дружа полотенце, хозяйка погрозила ему пальцем и вернулась на кухню.

Друж заслужил награду — Денис Евгеньевич отдал ему все вкусности, и вскоре оба отправились на прогулку.

С того дня занятия стали проводиться регулярно. Денис Евгеньевич учил Дружа командам, Друж по возможности старался их выполнять. Иногда ученье не шло, дело стопорилось, щенку хотелось резвиться; хозяин не настаивал. Он действовал мягко, ненавязчиво, понимал: в первую очередь надо соблюдать интересы собаки — не ущемлять права щенка на развлечения и прочие щенячьи радости.

Толк от дрессуры будет только при наличии взаимопонимания и полного доверия. Денис Евгеньевич придерживался золотого правила: если хочешь, чтобы тебя уважала собака, научись сначала уважать ее.

* * *

Друж лежал под столом, наслаждаясь золотым голосом пианино. Сегодня Мария Тихоновна исполняла мелодию, от которой гостиная снова превратилась в волшебную страну грез. Друж слушал игру хозяйки с закрытыми глазами, так много острее воспринимались звуки, обретая очертания и становясь почти осязаемыми.

Хозяйка играла на пианино, а Друж, посапывая, плавно падал в сладостное облако дремы.

Рядом с Марией Тихоновной сидел худенький мальчик с серьезным лицом и сосредоточенным взглядом. Звали его Андреем. С хозяйкой Андрей занимался трижды в неделю.

Едва музыка стихла и облако Дружа, растворившись, вернуло его в действительность, Андрей с придыханием произнес:

— Мария Тихоновна, я так не смогу. У меня не получится.

— Не все сразу, Андрюша. Давай начнем с повторения домашнего задания. Итак…

Закончив урок, Мария Тихоновна начала сервировать стол. Своеобразный ритуал — после плодотворных уроков с наиболее способными учениками в гостиной устраивалось чаепитие со сладостями.

За столом Андрей с тоской в голосе заметил:

— А отец так и не разрешил завести собаку.

— Зачем тебе собака? — удивилась Мария Тихоновна. — Насколько я знаю, у вас есть кошка.

— Кошка это кошка, а собака — моя мечта.

— Правильно, Андрей, собака — друг человека. Это не я сказал, а кто-то из великих.

— Денис, я тебя прошу, не сбивай мальчика.

— Денис Евгеньевич прав, — серьезным тоном сказал Андрей. — Общаться с собакой намного интересней. Какой прок от кошки? Спит целыми днями, разрешает себя гладить, когда этого хочется ей, а не тебе. Позовешь — не идет, характер показывает.

— Кошки своенравны, — горделиво ответила Мария Тихоновна.

Прожевав пирожок с капустой и запив его чаем, Андрей встал из-за стола.

— Друж, Друж, иди сюда.

Дважды Дружа приглашать не пришлось. Примчался, завилял хвостом, норовил встать на задние лапы.

— Ради собаки я на все готов.

— Андрей, на первом месте у тебя должна стоять музыка. Помни об этом.

— Я помню. А можно дать Дружу кусочек пирожка?

— Попробуй, — улыбнулся Денис Евгеньевич.

— Друж, на. Ешь. Взял! Я еще его покормлю.

Андрей сел на пол, гладил Дружа, заглядывал в его пока еще детские глазки, позволяя щенку лизать себе нос, щеки, подбородок.

— Мне бы хоть пуделя какого, — говорил он, играя с Дружем. — Мама не против, а отец запрещает. Говорит, от собаки много грязи в квартире.

— Неправда твоя… — начал Денис Евгеньевич.

— Денис, — с укором обратилась к мужу Мария Тихоновна.

— И все-таки от собак грязи не больше, чем от людей, — Денис Евгеньевич сел на пол рядом с Андреем и Дружем. — Ты не расстраивайся, парень. Вырастешь, сам купишь себе собаку.

— Это когда бу-у-удет, — протянул Андрей.

Заигравшись, Друж легонько куснул Андрея за палец, мальчик вздрогнул, резко отняв руку.

Мария Тихоновна запаниковала:

— Андрюша, осторожней! Укусил?

— Нет, все в порядке.

— А ну вставай, пошли царапину йодом обработаем.

— Не надо, Мария Тихоновна.

— Пошли, не спорь. Сколько раз я тебе говорила: береги руки. Пальцы для пианиста — святое! Собаку он хочет, горе ты мое горюшко.

Перед уходом Андрей зашел в гостиную, попрощаться со щенком.

— Пока, Друж. Послезавтра увидимся.

Друж тявкнул и отправился провожать гостя в коридор. А потом еще долго просидел перед входной дверью, вдыхая запах девятилетнего паренька, которому очень хотелось завести собаку.

…День спустя, возвращаясь с Денисом Евгеньевичем с прогулки, Друж заметил на детской площадке компанию семилетней ребятни. Мальчишки что-то бурно обсуждали, размахивали руками, кричали, и каждый пытался доказать другому свою правоту.

Первым Дружа с хозяином заметил Максим. Толкнув в плечо Славку, он кивнул подбородком в сторону подъезда и побежал вперед. Остальные мальчишки бросились вслед за Максимом.

— Денис Евгеньевич, Денис Евгеньевич, — голосили они. — Можно с Дружем поиграть?

— Ребят, в другой раз, торопимся мы.

— И Друж торопится? — спросил конопатый Лешка.

— Оставьте его с нами. Если вам домой надо, мы за ним присмотрим, — это сказал Сережа, сосед Дениса Евгеньевича по этажу.

— Даже не знаю, как поступить, — растерялся Денис Евгеньевич.

— Оставьте! — хором попросили ребята. — Друж с нами знаком, мы с ним погуляем во дворе, а потом домой приведем.

— Как ты на это смотришь, Друж?

Покосившись сначала на хозяина, а затем устремив умные глазки на мальчишек, щенок тявкнул.

— Он согласен, — засмеялся Сережа.

— Оставите его нам, Денис Евгеньевич?

— С одним условием — далеко от дома вы не отходите.

— Хорошо.

— Спасибо, Денис Евгеньевич.

— Пошли, Друж. Друж, рядом.

Передав Сереже поводок, Денис Евгеньевич спешно зашел в подъезд. Друж проводил его взглядом и побежал за Сережей, придя в настоящий щенячий восторг от возможности поиграть с шумной детворой. Семилетние дети умеют играть в правильные игры, думал он, тявкая от умиления. Не в пример малышне.

— Серый, дай мне поводок, — попросил Славка.

— Не-е, сначала мне, — сказал Максим.

— Почему тебе?

— Я первый Дружа заметил.

— А Денис Евгеньевич дал поводок Серому. Серый, скажи.

— Дался вам поводок, — ответил Лешка, присев на корточки рядом с Дружем. — Думаете, собакам нравится на поводках ходить? Давайте его вообще снимем.

— А вдруг убежит?

— Друж, убежит? Ты даешь, куда ему бежать. Серый, отцепляй поводок.

Сережа с сомнением переглянулся со Славкой.

— Можно попробовать.

— Ничего не случится, — уверял Лешка. — Друж, хочешь побегать без поводка?

В знак согласия Друж начал лизать Лешке лицо.

— Видели. А вы сомневались.

По детской площадке Друж носился за мальчишками, пока не выдохся.

— Стойте! — крикнул Максим. Он устал, вон язык как вывалился. Пусть отдышится.

— Макс прав, пошли на скамейку. Друж, рядом.

— Ого, Серый, он понимает.

— Денис Евгеньевич его командам учит.

— А команду «Голос» он знает? — почти уткнулся в морду щенка Лешка. — Друж, голос!

Друж завилял хвостом и облизнулся.

— Голос, Друж!

— Не ори на собаку, — пробурчал Славка.

— Команды надо отдавать громким голосом.

— Это если собака тупая, а умная и шепот поймет. Друж, — Славка заговорил полушепотом. — Сидеть.

Друж сел на тротуаре.

— Понял?

Лешка еще раз попросил Дружа подать голос, но эту команду щенок почему-то проигнорировал.

— Ладно, отстань от него со своим голосом. Лучше палку найди.

— Чего искать, вон палок сколько.

— Бросай.

Лешка поднял палку, замахнулся и швырнул ее в песочницу.

— Друж, взять!

Славка расхохотался.

— На кого ты его натравливаешь, на палку, что ли? — он поднял другую палку, бросил ее и сказал: — Друж, апорт!

Друж побежал по тротуару. Схватив палку, зажал ее в зубах и принес Славке.

— Дай! — сказал тот.

Друж разжал зубы.

— Клево!

— Теперь ему надо чего-нибудь вкусненького дать.

— У меня ничего нет, — Максим проверил все имеющиеся у него карманы и пожал плечами.

— И я пустой, — сказал Сережа.

— Леденец подойдет? — спросил Лешка.

— Сам его ешь. — Славка сел на скамью и посадил на нее Дружа. — У меня дома сухой корм есть, но лень тащиться.

— Откуда у тебя сухой корм?

— Кошкин.

— Ага, будет собака кошачий корм есть. Разбежался!

— Они почти одинаковые.

— Почти не считается.

Пока мальчишки спорили, Друж заскучал. Громким тявканьем он напомнил о своем присутствии и возжелал снова порезвиться на детской площадке.

— Друж, я тебя догоню, — закричал Максим, побежав за щенком.

— Ребят, давайте наперегонки.

— Друж, стой!

— Серый, ты поводок на скамейке забыл.

Чуть погодя, во время очередной минутки отдыха от беготни, Лешка заметил:

— Немецкие овчарки в полиции служат. Из них получаются классные ищейки.

— И в армии, — кивнул Славка.

— И на границе немецкие овчарки ценятся. Одна из самых выносливых пород.

Максиму тоже хотелось внести в разговор свою лепту, и он, недолго думая, уверенно заявил:

— И на флоте служат.

— На флоте собак нет.

— Как нет? С чего ты взял?

— Зачем нужны собаки на флоте? Сам подумай.

— А если кто-нибудь за борт упадет?

Лешка поднял Максима на смех. Тот обиделся, долго молчал, и вдруг произнес:

— Я недавно передачу смотрел, так там немецкая овчарка с парашютом прыгала.

— Врешь!

— Славка тоже видел!

Славка подтвердил.

— Прикольно было. Собаку звали вроде Диксон.

— Диккенс, — поправил его Максим.

— И чего, прям сама прыгнула? — Лешка все еще сомневался в правдивости этой истории.

— Почему сама, вместе с хозяином. Он парашют раскрыл.

— Круто!

На некоторое время повисло молчание.

— Ребят, а это идея, — сказал Лешка, с прищуром посмотрев на друзей. — Может, и Дружа испытаем, а? Уверен, он справится.

— Как испытаем? — Сережа прицепил к ошейнику поводок, и мальчишки начали приближаться к подъезду.

— Пусть Друж с парашютом прыгнет.

— Ха-ха! С парашютом. У тебя дома есть парашют?

— Нет. Но у бабушки есть большой зонт. Огро-о-омный, — Лешка сделал широкий круговой жест руками.

— Да ну, Лех, ничего не получится.

— Вы дослушайте. Мы из зонта сделаем парашют. Дружа обвяжем ремнями, проденем через них ручку и…

— Разобьется, — перебил Максим.

— Ты зонт моей бабушки видел?

— А откуда его сбрасывать будем?

— С козырька.

— Который над подъездом?

— Ага. Там не высоко. Давайте попробуем.

— Денис Евгеньевич не разрешит.

— Мы ему не скажем. Я сейчас домой за зонтом, и ремни прихвачу, а вы Дружа на козырек затаскивайте.

Мальчишки оживились. Лешкина идея сделать из Дружа парашютиста с каждой минутой нравилась им все больше. Веселился и сам Друж, не подозревая, какая участь ему уготовлена.

— На козырек влезем через окно между этажами, — шепотом говорил Славка.

В первом подъезде окно было закрыто, во втором тоже, зато в третьем мальчишкам улыбнулась удача. Зацепившись руками за подоконник, Славка встал на дверцу мусоропровода и, опираясь на нее, ухватился за оконную ручку.

Распахнув окно, он подтянулся на руках и перевалился вниз. На козырьке выпрямился в полный рост и подошел к окну.

— Давайте мне Дружа.

Сережа с Максимом подняли щенка, Друж не сопротивлялся, Славка, пыхтя, затащил его на козырек.

Осталось дождаться Лешку.

— Если нас кто-нибудь заметит, мне крышка, — взволнованно сказал Максим. — В прошлый раз отец выпорол, я поклялся не лазить больше на козырек.

— Никто не узнает.

— А та бабка? — Максим кивнул на окно одинокой пенсионерки, располагавшееся над самым козырьком. — Она нас заложит.

— Бабки нет, в магазин утопала, сам видел, когда с Дружем играли.

Обнюхивая незнакомое место, где было полно окурков и листвы, Друж то и дело чихал и фыркал.

— Леха идет, — крикнул Максим. — Лех, мы здесь!

Раскрыв зонт, мальчишки засмеялись.

Зачем твоей бабушке такой зонтище? — хохотал Славка. — Под ним человек пять поместится.

— А она одна ходит, — прыснул Лешка. — И все равно мокрая возвращается.

Друж заволновался, встал на задние лапы, уперевшись передними о стену с окном.

— Чего с ним?

— Переживает. Серый, хватит возиться. Привязывай ремни.

Друж уже был приготовлен, когда мальчишки увидели Дениса Евгеньевича.

— Не успели, — обиженно проговорил Лешка.

— Сам виноват, ты слишком долго за зонтом бегал.

Заметил хозяина и Друж. Вырвался из рук Сережи, подбежал к краю козырька, громко залаяв.

Денис Евгеньевич не верил глазам. Сперва замер на месте, словно ноги приросли к асфальту, затем метнулся к подъезду.

Ребят он не ругал, голоса не повышал — не в его это было правилах. Он говорил с ними на равных, как со взрослыми людьми, подробно объяснив и разъяснив, чем могла кончиться для Дружа их детская забава.

Осознав вину, мальчишки попросили прощения.

— Играть с Дружем нам больше нельзя, да? — спросил, не поднимая глаз, Лешка.

— Почему нельзя — можно. Только на земле и без зонтов-парашютов. По рукам?

Лешка улыбнулся.

— По рукам. Друж, извини, мы не хотели.

Глава пятая

Разлучница осень

Осень, та самая волшебница, пришедшая в город с началом сентября и подарившая миру густые краски счастья, теперь самолично уничтожала собственные творения. И где здесь справедливость, где смысл, о котором так часто упоминает хозяин?

Ночь медленно отвоевывает время у дня. Отбирает секунды, минуты, часы. День становится беспомощным, он уже не в силах противостоять ночи. Осенью ночь — победительница!

Теперь вечерние прогулки с хозяином приходится совершать в свете уличных фонарей и, семеня по дорожкам сквера, смотреть не вдаль и видеть горизонт, а вглядываться во мрак, пытаясь различить очертания предметов, искусно скрываемых темнотой.

Даже скамья, та самая скамья, что так полюбилась Дружу и Денису Евгеньевичу, выглядела жалкой и одинокой. Вот она, стоит себе на прежнем месте и вроде совсем не изменилась. А приглядишься получше, обнюхаешь все дощечки и понимаешь: скамья, как и Друж, скорбит по ушедшим летним денечкам.

А чуть левее стоит ссутулившийся фонарь. Его тусклый свет не придает скамье торжественности, скорее напротив, напоминает о бренности и бессмысленности существования. Фонарь видится Дружу дряхлым старичком, уставшим стоять неподвижно на одном месте, но давно смирившимся со своей незавидной участью. Стоит себе фонарь-старичок, сгорбленный и обделенный, мигает глазом-лампочкой — прям сердце щемит. Наверняка хочет что-то сказать, поведать о чем-то важном. Видит он многое, а поделиться ни с кем не может. Немой он, фонарь этот. Печально.

Кто-то кашлянул. Друж первым делом посмотрел на фонарь. Нет, не фонарь кашлянул — это в сквере появились старые знакомые. На прогулку вывели карликового бульдога Бадди. Идет Бадди по дороге, проявляя свойственную всем долгожителям осторожность: покашливает, похрюкивает. Одним словом — ковыляет потихонечку.

— Привет, Бадди! — поздоровался Друж.

— Это ты, что ли? — устало спросил Бадди, прищурив подслеповатые глазки.

— Я.

— Ну, привет. А ты здорово вымахал, — прогавкал Бадди, с завистью глядя на Дружа.

— Да, я такой! Хозяин говорит, я буду еще расти.

Бадди промолчал. Обнюхали друг друга (так положено по собачьему этикету), потом Друж спросил:

— Давненько вас не видел, где вы пропадали?

— Болел, — прокряхтел Бадди.

— А мне новую кость купили. Вкусная — слов нет! И мячик еще. И игрушку-пищалку.

Бадди кашлянул и нехотя пошел за хозяином.

— Пора мне, — уже не прогавкал, а скорее прорычал он, не удосужив Дружа взглядом.

— Увидимся, — тявкнул Друж.

Вот ведь осень какая коварная. Даже Бадди стал другим. Летом еще держался, выглядел если не резвой собакой, то, по крайней мере, не таким удрученным. А сейчас расклеился, сдал сильно, каждый шаг с трудом дается, одышка появилась. Эх, Бадди, Бадди, осень вас не пощадила.

Осень — самое непонятное время года.

* * *

В октябре что-то неладное приключилось с Марией Тихоновной. Подвижная и неугомонная хозяйка внезапно перестала вставать с кровати, в комнате поселился ментоловый запах, и жизнь в квартире буквально замерла. Все происходило будто бы в замедленном ритме, вполсилы, с оглядкой назад и возникшим из бездны страхом.

В углах поселилось беспокойство, Друж четко ощущал его отталкивающий запах и старался (особенно ночами) не приближаться к ним. Углы стали казаться ему пристанищем боли и страданий.

Мария Тихоновна, лежа на кровати, разговаривала шепотом, слова давались с трудом, как будто их звуки боялись срываться с ее бледных губ.

Иногда Денис Евгеньевич приподнимал жену, подкладывал под спину большую подушку, и Мария Тихоновна некоторое время разговаривала сидя. Она слабо улыбалась, глаза ее были полуоткрыты, лицо по цвету напоминало чистый лист бумаги.

Друж сидел на пороге, не решаясь подойти к кровати хозяйки. В изголовье постоянно сидел хозяин, и Друж счел, что его появление может прийтись не по нраву Марии Тихоновне. Но когда она начинала говорить, щенок старался поймать каждое произнесенное со свистящим придыханием слово.

— Уже лучше, — слышал Друж хрупкие слова хозяйки.

Денис Евгеньевич кивал и гладил жену по плечу.

— Опять прихватило, — могла резко сказать хозяйка, и хозяин начинал суетливо перебирать стоявшие на тумбочке пузырьки и упаковки, а потом бежал за водой. В комнате появлялся запах ментола, а Мария Тихоновна закрывала глаза.

Но были и другие, более опасные и непонятные Дружу слова. Стоило хозяйке произнести: «Хорошо, Денис, звони», и в доме в скором времени появлялись чужие люди. Они деловито проходили в спальню, не обращая на Дружа никакого внимания, садились на приготовленные для них стулья и произносили много новых слов.

Приезд чужих людей сильно волновал Дениса Евгеньевича, он сам начинал казаться чужим и далеким.

Дружу не хватало общения с хозяйкой, не хватало ее доброго ворчания, ее вечной суеты и музыки, что рождалась от соприкосновения тонких длинных пальцев с белыми сверкающими клавишами. Без музыки стало тоскливо, пропала иллюзия сказки и волшебства, даже гостиная перестала вызывать у Дружа трепет. Комната, она и есть комната.

* * *

Многое изменилось с тех пор, как перестала вставать Мария Тихоновна.

Два раза к родителям приезжала дочь — Наташа. Ей было тридцать семь лет, она выглядела угловатой, имела резкие черты лица и тяжелую походку. Внешне Наташа не походила ни на отца, ни на мать. Дружу непохожесть дочери на родителей не понравилась, как не понравилась и сама Наташа. Было в ней что-то отталкивающее, неспокойное, готовое в самый неожиданный момент вырваться наружу и приступить к разрушениям.

Впрочем, нелюбовь оказалась взаимной. Глядя на Дружа, Наташа кривила лицо и говорила отцу, что в квартире сильно пахнет собачатиной.

Сегодня Наташа приехала ближе к вечеру. Зашла в коридор, начала стягивать сапоги, шикнув на Дружа, едва тот хотел подойти, обнюхать черный пакет.

— Уйди! — сказала она.

Друж посеменил на кухню.

— Пап, как мама? — Наташа стрельнула глазами в сторону зеркала и зачем-то коснулась кончиками пальцев толстой бронзовой рамы.

— Сегодня получше.

— Она спит?

— Заснула недавно.

— Тогда не буду будить. Пап, включи чайник.

На кухне Друж примостился возле теплой батареи, отец с дочерью сидели за столом, пили чай.

— Утром была «скорая», предлагали забрать, Маша отказалась.

— Ой, папка, папка, — громко вздыхала Наташа, намазывая на хлеб клубничное варенье. — В простой больнице никакого ухода, я уже молчу о лечении. В лучшем случае нитроглицерин под язык или корвалол накапают. А платные деньги нещадно дерут. Пусть лучше дома лежит.

Денис Евгеньевич молчал.

— Ты сам-то как?

— Справляюсь, — ответил хозяин. — Сначала Маша за нами ухаживала, теперь мы с Дружем долги отдаем.

— Кстати о собаке. Пап, ну прям пахнет у вас псиной. Ну невыносимо! Как в квартиру зайдешь, хоть противогаз надевай.

— Тебе кажется, — слабо улыбнулся Денис Евгеньевич. — Ты просто собак не любишь.

— Ой, папка, мне бы себя успевать любить. Крутишься, вертишься целыми днями, как проклятая. Домой вечером еле живая прихожу, никого видеть не хочется. На работе нервы, дома нервы, Никитку от компьютера не оттащишь, Мишку от телевизора. Они даже посуду помыть не могут… Зла не хватает. О какой любви к собакам ты говоришь?

— А помнишь, как в детстве ты просила купить тебе пуделя?

— Обязательно белого с голубым бантом на шее, — усмехнулась Наташа, сделав глоток из чашки. — Помню.

— Мама была против, и тогда ты пришла ко мне с деловым предложением. Обещала учиться на одни пятерки, если я уговорю маму разрешить купить собаку.

— И ты ее уговорил. У нас появился пудель. Правда, не белый и без банта, но любила я его… Ой, папка, прям душу разбередил.

— А когда к нам приезжала бабушка…

— Не продолжай, — отмахнулась Наташа. — Бабушка постоянно кричала, что в квартиру без противогаза не войдешь. А я с ней спорила, спорила до хрипоты. Что ж, — помолчав, добавила Наташа. — Наверное, ты прав, собак я не люблю. Перестала их любить после того, как меня укусила соседская шавка. И давай не будем об этом.

— Денис, — послышался голос Марии Тихоновны.

— Маша проснулась, — Денис Евгеньевич встал и выбежал в коридор.

— Пап, ты не говори маме, что я пришла. Убегаю уже, не хочу ее расстраивать.

Однако когда Денис Евгеньевич вернулся на кухню, он застал Наташу у окна.

— Что с мамой?

— Таблетку просила.

— Опять сердце?

— Голова разболелась. Зайди к ней, она обрадуется.

— Пап, некогда, в другой раз, — Наташа прошлась по кухонке и остановилась у мойки. — Слушай, — протянула она, — я, собственно, вот по какому делу. Мы с Мишкой ремонт затеяли, хотим большую комнату обновить, потом кухней заняться. Вещи старые выбрасывать жалко, так мы с Мишкой через сайт их продаем, там за них хоть какую-то деньгу получить можно.

Денис Евгеньевич сел на стул и выжидательно посмотрел на дочь.

— Стенку уже продали, на днях за диваном Никиткиным приехать должны.

— Подожди, а Никита на чем спать будет?

— Пока новую мебель не купим, на надувном матрасе поспит.

— Неудобно.

— Не в удобстве дело, папка. Мишка третий месяц без работы.

Брови Дениса Евгеньевича поползли вверх.

— Я не хотела говорить, чтобы не расстраивать. Ну, в общем, суть не в том… Пап, ты бы помог нам. Много не прошу, сколько не жалко. Разумеется, с возвратом.

Денис Евгеньевич вышел. Когда он вернулся, то положил на стол деньги. У Наташи загорелись глаза. Друж видел, как Наташа схватила бумажки и заулыбалась улыбкой довольной куницы.

— Спасибо, папка. Мы вернем.

— Наташ, привези Никиту, Маша увидеть его хочет.

— Ой, папка, как-нибудь заброшу. — Наташа прошла в коридор, села на стул, подняла сапог. — У них сейчас в школе нагрузка колоссальная. Уроков задают не как второклашкам, а как студентам-пятикурсникам, плюс у Ника три кружка, бассейн. Он домой не приходит, а приползает. И сразу к компьютеру.

— Приезжайте в субботу.

— В субботу не можем: мы к Ленке на день рождения идем. Ой, пап, совсем сказать забыла. У Ленки дед умер, квартирка им перешла. Однушка, но зато улучшенной планировки. Пап, кухня двенадцать метров, представляешь? А! Ленка с детства везучая была, в отличие от меня. Ладно, побежала. Мамульку целуй за меня.

— В воскресенье не получится приехать?

— Пап, не забывай, у нас ремонт. Увидимся.

Закрыв дверь, Денис Евгеньевич посмотрел на Дружа.

— Гулять пойдем?

Друж подал голос и бросился за поводком. Денис Евгеньевич взглянул на свое отражение в зеркале. На душе было муторно, неспокойно.

Затяжные осенние дожди смывали последние следы былой радости. В середине октября Марию Тихоновну положили в больницу. Квартира осиротела. Денис Евгеньевич как привидение бродил ночами из комнаты в комнату, вздыхал тревожно, взирая с немой тревогой в ночную мглу, расстелившуюся за окном серым мрачным саваном.

Спать он не мог — боялся. Боялся закрыть глаза и провалиться в черную пропасть; боялся остаться там навсегда — среди химер и призраков прошлого.

Под утро, когда темнота тяжелела и похожая тяжесть ложилась на сердце, Денис Евгеньевич варил крепкий кофе, садился у окна и погружался в пучину неясных воспоминаний. Ему не удавалось сосредоточить внимание на чем-то конкретном, пугливые мысли прозрачной вереницей тянулись из загадочного ниоткуда и, словно минуя сознание, стремились в загадочное никуда.

Друж подходил к хозяину, клацал зубами, не решаясь подать голос.

Денис Евгеньевич гладил подросшего щенка по голове.

— Одни, Друж. Совсем одни, — говорил он, пристально глядя на взмывшую ввысь ночную птицу. Стремительной тенью птица мелькнула перед окном и затерялась в сумерках.

Друж начинал скулить. Почему одни, хотелось ему спросить, но гавкать он по-прежнему не решался. Есть же еще хозяйка. Сейчас она в больнице, но пройдет время, и Мария Тихоновна обязательно вернется, и снова они заживут прежней веселой жизнью. Ведь заживут же, верно?

Денис Евгеньевич молчал. Его молчание нависало над Дружем грозной осенней тучей. Не молчи, хозяин, не надо так громко и выразительно молчать. Скажи мне что-нибудь, успокой, или погладь по спине. Только не отворачивайся и не молчи.

Молчание вкупе с ожиданием — настоящая пытка. Друж уходил в коридор, устраивался на подстилке, опуская голову на вытянутые лапы. Уши держал домиком, на всякий случай, чтобы лучше слышать хозяина, если тот вдруг решит позвать и приласкать.

В квартире воцарялась невыносимая тишина. Друж ждал.

В семь часов — первая прогулка. Теперь быстрая, торопливая, не приносящая ни толики радости. Что за прогулка, когда хозяин идет, будто робот, смотрит сквозь пространство, не реагируя на рядом идущего понурого щенка-подростка.

И дождь, вступив в сговор с апатией, моросит не переставая. Вот уже и шерсть покрыта капельками, и нос то и дело приходится морщить, а хозяин все идет и идет по мокрой дороге. В лужах отражается свет фонарей, совсем близко гудят машины, на пути встречаются редкие прохожие, скрывающие свои лица под большими темными зонтами.

Дома Денис Евгеньевич кормил Дружа, менял в миске воду и начинал собираться в больницу к Марии Тихоновне. Утренние часы приема — с десяти до одиннадцати. А еще надо успеть зайти в магазин, купить сока, вишневого, ее любимого.

— Друж, не скучай, — так Денис Евгеньевич говорит всякий раз, когда собирается уходить.

Друж несется к двери. В глазах мольба. Не уходи, не оставляй одного, я боюсь одиночества.

Входная дверь закрывается, поскрипывает замок, и шаги хозяина поглощает пустота. Время тянется бесконечно долго, терзая Дружа мучительной неизвестностью.

Денис Евгеньевич возвращался из больницы днем, выгуливал Дружа и, не в силах больше сопротивляться усталости, ложился на диван. Засыпал хозяин быстро, Друж лежал рядом, охранял его сон.

Вскоре наступала новая ночь, принося с собой новые страдания человеку и его собаке. Денис Евгеньевич опять сидел у окна, пил кофе, Друж слонялся по квартире, лежал на подстилке или, сидя у ног хозяина, тыкался носом в теплую ладонь.

— Надо подождать, Друж. Врачи дают обнадеживающие прогнозы. Будем надеяться, будем ждать.

Гав, — не выдержал Друж и позволил себе прорвать плотную тишину ночи.

— Тише, Друж, тише.

Гав-гав. Нет уж, с него хватит, он долго хранил молчание, долго боялся безмолвия, пришло время разогнать его громким лаем. Пусть тишина поймет, что с собакой ей не тягаться; ради хозяина Друж готов сразиться с самим чертом, и сразится, если понадобится. А сперва он разберется с надоедливой липкой тишиной, что прочно обосновалась в квартире, ощутив себя полноправной хозяйкой.

Так вот — не бывать этому!

Гав — прочь тишина. Гав — долой страхи. Гав — я бросаю вам вызов.

И действительно, услышав голос Дружа, тишина начала рассеиваться, Денис Евгеньевич стал более разговорчив. Вскоре он прошел в гостиную, достал с полки толстый альбом.

— Иди-ка сюда. Посмотрим с тобой фотографии.

От альбома пахнет старой бумагой, Дружу не нравится этот запах, но хозяин так трепетно перелистывает страницы, так пристально вглядывается в цветные и чернобелые фотографии, что приходится сидеть рядом, изображая глубокую заинтересованность.

— Узнаешь? — Денис Евгеньевич показал Дружу маленькую фотографию.

Друж отвернулся.

— Не узнал хозяина?! Это я, мне здесь двадцать лет. Только из армии вернулся. Отец фотографировал во дворе дома. Мы ведь тогда в деревне жили. Да-а… Были времена и прошли. А это кто, Друж? Ну?

Друж обнюхал фотографию и посмотрел в глаза хозяину.

— Правильно. Маша!

Фотографию жены Денис Евгеньевич рассматривал долго. О чем он думал, Друж не догадывался, но по глазам видел, думы эти тяжелые, колючие, тягостные.

— Наташка, — улыбнулся Денис Евгеньевич, перелистнув страницу. — Семь лет ей, это она в лагере. А это, Друж, смотри, Натка в пятый класс идет. Первое сентября.

В старом альбоме было много старых фотографий, много воспоминаний — больших глав и маленьких эпизодов прожитой жизни.

Глава шестая

Суета сует

Прошло несколько дней, в течение которых Друж не раз слышал от хозяина новое слово «операция». Друж так понял, что эту самую «операцию» должны сделать Марии Тихоновне и именно из-за «операции» Денис Евгеньевич потерял покой и сон.

В среду днем, после продолжительной прогулки, хозяин сказал:

— Друж, остаешься за главного. Я вернусь завтра… Может быть, утром, а может… — тут Денис Евгеньевич сглотнул, отвернулся и быстро добавил: — Я приеду утром. Не скучай.

Когда он ушел, Друж заметался по квартире. Ничто не доставляло радости, ни к чему не лежала душа, хотелось выть в голос от тоски.

К миске с едой Друж не притронулся, полакал немного воду, обнюхал лежащий рядом хрящик и отошел к окну. Запрыгнув на угловой диванчик, он поставил передние лапы на подоконник, впившись взглядом в горящие в сумерках окна высившейся напротив жилой башни. Сколько окон — и почти в каждом горит свет; за каждым окном своя жизнь, своя длинная, интересная история. Одно окошко погасло, через мгновение погасло второе, и внезапно вспыхнуло несколько окон в соседнем подъезде. Снова погасли, снова вспыхнули. Там люди, там голоса, там непрерывно что-то происходит. Нескончаемая людская суета. Собаке этого не понять, животные не так суетливы, они более степенны и спокойны. Люди слишком часто совершают лишние телодвижения, понапрасну растрачивая драгоценную энергию.

О-хо-хо, люди, хозяева. Дружу не хватало хозяев, он скучал.

Ночью пустая квартира заполнилась образами, по стенам бегали нетерпеливые тени, находиться одному стало невмоготу. Друж остановился у входной двери и заскулил. Заскулил так, как может скулить только несчастная собака.

Чуть погодя на лестничной площадке послышались шаги. Друж умолк и коснулся носом дверной ручки. В квартире раздался звонок. Друж загавкал.

— Денис Евгеньевич, — послышался высокий нервный голосок, и ручка заходила ходуном.

Друж продолжал лаять.

— Денис Евгеньевич, это Алла.

На площадке щелкнул замок, открылась дверь напротив. Друж услышал приглушенные голоса. О чем говорили, разобрать не удалось, до него долетали лишь обрывки фраз.

— Так громко скулит, — сказала Алла. — Митьку моего разбудил.

— Я сам проснулся, — ответил сосед.

— Дверь никто не открывает, может, случилось чего.

Друж вновь подал голос. Люди на площадке притихли, а потом раздался голос соседа:

— Ей операцию должны сделать.

— А-а, — протянула Алла.

— Я так думаю… — фраза соседа.

— Да-да, — торопливо ответила Алла.

— Наверное, остался в больнице… — снова сосед.

— Будем надеяться… — это было последнее, что услышал Друж, прежде чем соседи разошлись по своим квартирам.

До утра Друж без сна пролежал на подстилке, а когда пришло время первой прогулки, проковылял к двери. Вот сейчас она откроется, в коридоре появится хозяин (обязательно с черточками-смешинками вокруг глаз), попросит Дружа принести поводок, и они отправятся на улицу.

Время шло.

Вот сейчас, думал Друж, неотрывно глядя на дверь.

Ничего не происходило.

Сейчас, не терял надежду Друж. Он придет, он не может бросить своего друга.

Светало. Друж лежал у двери, реагируя на малейшие шорохи. Вскоре новый день разогнал последние клочья ночного мрака, в квартире сделалось светло. Денис Евгеньевич все не приходил.

На лестничной клетке появлялись люди: хлопали дверьми, щелкали замками, цокали каблуками по полу, переговаривались. Соседи подходили к створкам лифта, нажимали на кнопку вызова, и лифт начинал нехотя подниматься на этаж. Как и старик Бадди, лифт покашливал и похрюкивал и, прежде чем распахнуть дверцы, делал глубокий вдох, позволяя людям ступить в свою крошечную конуру.

Одних людей лифт опускал вниз, других развозил по этажам, но среди пассажиров не было того единственного, по которому у щенка немецкой овчарки болело сердце. Куда подевался хозяин, он же обещал Дружу прийти домой утром? Друж очень хорошо запомнил его слова, а утро давно наступило — не за горами полдень.

На вопрос, чем кошка отличается от собаки, большинство ответят: тем, что первых, в отличие от вторых, нет необходимости выгуливать. Чистая правда. Кошки в этом плане менее проблемные животные. Собаки же так устроены, для нормального функционирования им необходима прогулка — такая физиология.

Видит Бог, Друж терпел из последних сил. Он бегал по коридору, забегал в гостиную, носился вокруг стола, а оттуда опрометью несся на кухню. И все скулил, звал, ждал…

Но и собачьему терпению пришел конец. Оставив на паркете лужицу, Друж, чувствуя за собой вину, улегся на подстилке. Закрыл глаза, затих, лишь изредка морща нос и подергивая ушами.

…Денис Евгеньевич вернулся домой в хорошем настроении. Не обратив внимания на лужу (не заметил, что ли, подумал Друж), хозяин с порога крикнул:

— Друж, гулять! Гулять, мальчик.

О, как он обрадовался! Вскочил, подбежал к хозяину, стал перебирать лапами, повизгивать от восторга. А хвост ходуном, а чувства бьют фонтаном.

На улице Друж не отходил от Дениса Евгеньевича ни на шаг. Даже когда тот в сквере спустил его с поводка, предпочел остаться возле скамьи.

— Иди, побегай.

Друж положил морду на колено хозяина. Не хочу я бегать, читалось в его счастливых глазах. Я лучше с тобой посижу, а ты меня погладишь. Я соскучился.

Через минуту в сквере появился Марсель с хозяином. Уже не испытывая страха перед мастифом и считая в какой-то мере его своим другом, Друж подбежал и обменялся со старшим товарищем порцией обнюхиваний. После завершения приветственного ритуала завязался собачий разговор.

— Привет, — гавкнул Марсель.

— Здравствуй.

— Чему ты так радуешься?

— Хозяин вернулся, — гавкал Друж, поглядывая в сторону скамьи.

— Куда он уходил?

— Не знаю. Но он вернулся.

— Чудак, — прорычал Марсель и потопал к скамейке.

Друж бежал за ним. Сев возле фонарного столба, он услышал фразу Дениса Евгеньевича, обращенную к хозяину Марселя:

— Операция прошла успешно. Врачи довольны.

— Вот и хорошо, Денис Евгеньевич, я же говорил, все нормализуется.

— Камень с плеч упал, честное слово.

— Слушайте, Денис Евгеньевич, а может, сейчас ко мне завернем? Посидим, расслабимся, а то вы, я смотрю, комок нервов. По сто пятьдесят пропустим, глядишь, полегчает. Моя на работе, а если б и дома была, возражать не стала б.

— Спасибо за приглашение, Семен. Мне в больницу ехать надо. Я домой на пару минут забежал, с Дружем погулять, переодеться. В другой раз.

— Договорились, — хозяин Марселя пожал Денису Евгеньевичу руку и подмигнул Дружу.

Днем Друж снова остался дома один. На этот раз одиночество не зажало его тисками, теперь оно было другим: легким, как нежный ветерок, и светлым, как чистое августовское небо. Одиночество одиночеству рознь.

Вечером к Денису Евгеньевичу приехали гости. Наташа с порога заявила: надолго не задержатся. Спешат.

— Почему в больницу не заехали?

Зять Михаил — высокий, немного сутулый здоровяк — зевнул и прошел в гостиную.

— Пап, времени не было. Мишка неотлучно дома, за плиточниками глаз да глаз нужен. Мы в ванной плитку меняем. Знаешь, выбрали бордовую, однотонную. На пол тоже бордо, но с блестками. Плитка — закачаешься. Папка, итальянская, и с двадцатипроцентной скидкой. Магазин ликвидируют, у них сейчас акция…

— Мама ждала, — прервал дочь Денис Евгеньевич.

— Пап, ну я на днях заеду. Ну в самом деле, сегодня не смогла. Начальница работой завалила, а Мишка с плиточниками возился.

Ленка каких-то двух охламонов посоветовала, ой, пожалела, что согласилась. Квасят оба, работа стопорится… Вся на нервах.

Появившись в коридоре, Михаил снова зевнул.

— А что, батя, рама у зеркала и впрямь бронзовая?

— Бронза, — кивнул Денис Евгеньевич.

— Натусь, если настоящая бронза, то…

— Да замолчи ты! — огрызнулась Наташа. — Потом поговорим. Пап, мы тут в магазин заехали, пирожных к чаю купили. Никитка, где ты там, пошли чай пить.

— Сейчас, мам.

— Не сейчас, а сейчас же.

— Я с Дружем играю.

— Руки не забудь помыть. Пап, ну рассказывай, что врачи говорят. Мишка, отойди ты от зеркала, — Наташа толкнула мужа в плечо и, не слушая отца, спросила: — Сколько ты врачу заплатил?

— Нисколько, операцию бесплатно делали.

Михаил хмыкнул и снова зевнул.

— Ой, папка, наивный ты человек. Бесплатный сыр только в мышеловке бывает. Неужели сам не знаешь?

— Не знаю, — резко ответил Денис Евгеньевич. — И давай не будем об этом.

Когда Денис Евгеньевич скрылся на кухне, Михаил начал поглаживать массивную зеркальную раму.

— Твой отец пещерный человек.

— Он врач, — глухо отозвалась Наташа. — И прошу заметить, никогда не принимал от пациентов подарки.

— С мелюзги-то? Сказанула. Что он от своих сопляков взять мог? Грязные подгузники и жеваные соски?

— Не скажи. Родители этих самых сопляков часто благодарили отца. Конфеты там, шоколад, коньяк…

— И?

— Не брал.

— Дурак!

— Прекрати.

— А что, я не прав?

— Он мой отец.

Притянув к себе жену, Михаил миролюбиво прошептал:

— Ладно, не заводись. Лучше скажи, как старика с зеркалом уломать?

— Уламывать не придется, папка согласится.

— Неужели правда бронза?

— Ты же слышал.

— Я в гостиной напольную вазу приглядел. Хорошая, скажу тебе, вазочка.

— Это мамина. Что, раньше не замечал?

— Не-а. Внимания не обращал. Фарфор?

— Угу. Немецкий. Мамке на пятидесятипятилетие тетка из Гамбурга привезла. Дорогая, между прочим, вещица.

— Сам догадался.

— Вы где застряли? — крикнул из кухни Денис Евгеньевич.

— Идем-идем, — нараспев произнесла Наташа. — Никит, слышишь, дедушка зовет.

— Пять минут, мам.

— Никитка, — повысил голос Михаил. — Марш чай пить!

Никитка, вихрастый курносый мальчишка, прибежал на кухню и уселся на уголок рядом с дедом.

— А руки? — спросила Наташа.

— Помыл.

Друж суетился возле стола.

— Дед, он почти все команды знает.

— Перестань вертеться, — прикрикнула Наташа. — Хватит на собаку смотреть. Пап, ты бы закрыл его в ванной.

— Друж, место, — сказал Денис Евгеньевич.

Друж посмотрел в глаза хозяину, потом перевел взгляд на довольного Никиту и нехотя поплелся в коридор.

— Хм-м, — протянула Наташа.

— Дед, а дрессировать Дружа будешь?

— Дрессирую по мере возможности.

— Не-е, дед, ты сам натаскать его не сможешь. Надо, чтобы с Дружем дрессировщик занимался.

— Никит, жуй молча, — Наташа переглянулась с мужем и начала издалека: — В комнате ремонт сделали, теперь вот ванной занялись. Не знаю, дойдут ли руки до кухни.

— Руки до всего дойдут, если в них деньги зажаты, — Михаил быстро взглянул на тестя.

— Дело не в деньгах. Не только в деньгах. Сперва, наверное, прихожую надо обустроить, а потом за кухню браться. Пап, ты как считаешь?

— Ты права, ремонт вам не помешает. Если нужны еще деньги…

— Ну что ты, папка, мы больше ничего у тебя не возьмем, и так в должниках ходим.

— Брось, свои люди.

— Вот это, батя, правильно. Это посемейному.

Пнув под столом мужа ногой, Наташа начала водить кончиком пальца по ободку чашки.

— Пап, вам с мамой зеркало очень нужно?

— Зеркало? — удивился вопросу Денис Евгеньевич. — Так… как тебе сказать, не задумывался я об этом. Свыкся с ним. Оно в коридоре лет тридцать висит.

— А ты не мог бы отдать его нам, пап?

— А вместо вашего мы наше привезем. Повесим в лучшем виде, еще лет тридцать провисит.

— Натка, зеркала мне не жалко, но для вашей прихожей оно слишком громоздкое, его и пристроить некуда будет.

— Мы не собираемся его пристраивать, пап. Зеркало можно выгодно продать. Рама бронзовая, массивная, знаешь, сколько за него заплатить могут. Миш, скажи.

— Огромные деньги, батя! На гарнитур для прихожей хватит и еще на обмыв останется.

Никита уплетал пирожные и пил чай, разговоры взрослых его не касались, он думал о своем, не замечая на себе пристального, взволнованного взгляда деда. Денис Евгеньевич был растерян, слова дочери и зятя стали для него полной неожиданностью.

— Продать зеркало, чтобы купить гарнитур… К чему такие сложности? Пусть зеркало висит на прежнем месте, а с гарнитуром разберемся. А, Никит?

— Разберемся, дед, — улыбнулся Никитка.

— Допил чай? — набросилась на сына Наташа. — Ну так иди в комнату! Пап… Не надо все усложнять, я же сказала, денег мы не возьмем. А если разрешишь забрать зеркало, будем признательны.

Наташа не смела смотреть отцу в глаза. Она говорила и разглаживала на столе скатерть или вертела на безымянном пальце тоненькое обручальное колечко. Ее вкрадчивый голос звучал ровно, а губы слегка подрагивали; ей хотелось скорее закончить разговор.

— Берите, — спокойно ответил Денис Евгеньевич. — Мы с мамой не возражаем.

За доли секунды лицо Наташи преобразилось. Милая улыбка, блеск в глазах, румянец на слегка одутловатых щеках — все указывало на то, что первый этап пройден успешно. Она добилась своего, и она собою гордилась.

— Значится, так, папка, за зеркалом я подъеду завтра с утреца. С машиной договорюсь, грузчиков найду. Ты не волнуйся, снимут зеркало аккуратно, погрузят, отвезут. Для тебя никаких хлопот.

Денис Евгеньевич смотрел на дочь, ожидая, когда та вспомнит о матери. Не вспомнила. Просидела за столом добрую четверть часа, в красках поведала о гарнитуре, который она, оказывается, уже давно приметила, пересказала о последних новостях из жизни удачливой подруги Ленки и засобиралась домой.

— Вставай, Миш.

Зевнув и расправив плечи, Михаил скрылся в ванной. Наташа прошла в коридор.

— Никитка, мы уходим.

— Ага.

— Не ага, а иди одевайся.

— Я думал, мы завтра вдвоем поедем в больницу, — сказал Денис Евгеньевич.

— Завтра? Ой, пап… Хотя, если… ты знаешь, не будем загадывать, я утром приеду, разберусь с зеркалом, а потом решим с больницей. Мамульку все равно сейчас тревожить нежелательно, после операции покой нужен, сон крепкий. Чего толкаться-то там, а? Но позвоню я ей обязательно. Миш, сколько тебя ждать! Никитка, последний раз говорю, одевайся! Ой, папка, спасибо, что зеркало отдаешь. Ты не представляешь, как некоторые на антиквариат падки. Любое старье купить готовы.

Наташа бросилась отцу на шею и начала его целовать, поглядывая краем глаза на широкую бронзовую раму зеркала, покупателя которой найти дело двух-трех дней.

Утром Наташа забрала зеркало, пообещав навестить мать в вечерние часы приема. Вечером в больнице она не появилась. Зато приехала утром следующего дня. Держала мать за руку, плакала, говорила, что страшно соскучилась и целовала, целовала Марии Тихоновне руки, лицо, волосы.

— Ой, мамка, мамка, как ты нас всех напугала. Мамочка ты моя родненькая! Ты выздоравливай скорее, ладно?

— Ладно, — кивала Мария Тихоновна. — Обещаю.

Потом Наташа зашла к лечащему врачу, просила, чтобы за матерью был особый присмотр, достала из сумочки конверт, положила на стол. Врач от денег отказался. С плохо скрываемой радостью Наташа положила конверт в сумку.

От врача вернулась к Марии Тихоновне. Снова держала мать за руку, говорила теплые слова, плакала и целовала.

Незадолго до появления Дениса Евгеньевича Наташа ушла.

— У меня была Наточка, — сказала мужу Мария Тихоновна, едва он прошел в палату. — Господи, Денис, как она плакала, сердце от боли разрывалось.

Денис Евгеньевич был доволен. Дочь одумалась, поняла, что вся эта бытовая круговерть с бесконечными ремонтами ничто в сравнении со здоровьем самого близкого человека.

— Денис, — улыбнулась Мария Тихоновна. — Отвези в выходные Наточке вазу из гостиной. Она ей нравится. Это наш им подарок.

* * *

В ноябре хозяйка вернулась домой, жизнь стала налаживаться, черная полоса уступила место полосе белой. Друж был счастлив.

Глава седьмая

Здравствуй, белая зима!

Свою первую зиму Друж встретил настороженно. Она пришла внезапно, без предупреждения; выбрала подходящий момент и за одну ночь умудрилась изменить до неузнаваемости целый город. Друж не был готов к зиме, он ее не ждал.

Накануне вечером ударил мороз, жухлая трава в сквере, напоминавшая желто-зеленые пучки ниток, покрылась тонким слоем льда, гребни грязи возле въезда на стройку затвердели, в скованные прозрачной корочкой лужи апатично смотрели скучающие фонари.

Друж чувствовал: в самое ближайшее время должно произойти важное событие. Недаром сквер почти опустел, все реже встречаются на пути прохожие, все быстрее вышагивает по дорожкам Денис Евгеньевич, а те редкие люди, что проходят мимо, не сговариваясь, поднимают воротники пальто и курток, надевают капюшоны, натягивая до подбородка шарфы.

Вскоре упали первые снежинки. Друж ловил их пастью, а Денис Евгеньевич смеялся, изредка прикладывая ладони к красным щекам.

— Первый снег, Друж. Зима пришла!

Снежинки непослушны, с ними невозможно играть по правилам. Едва удается поймать несколько белых хлопьев, как они мгновенно исчезают. Растворяются прямо на языке, не оставляя, однако, ни намека на вкус.

Ночью, сидя на угловом диване и наблюдая через стекло за сумасшедшим вальсом пушистых хлопьев, Друж стал свидетелем чудеснейшей метаморфозы. Не иначе, он спит и ему снится сон? Друж дернулся вперед, ударился носом о стекло и, ощутив легкое покалывание, издал недовольный рык.

Двор, его родной двор, такой знакомый и в принципе ничем особо не примечательный, неожиданно начал превращаться в сказочную декорацию. Сначала белым покрывалом накрыло дорожки детской площадки и футбольное поле, где мальчишки гоняли мяч и куда Дружа упорно не пускал хозяин. Снег падал и падал, и площадка становилась гладкой, как стеклянная тарелка, и имела голубоватый оттенок. Мириады мерцающих песчинок создавали иллюзию плавного движения. Дружу и в самом деле показалось, что детская площадка ожила и потихоньку, будто старая уставшая черепаха, начала отползать в сторону. И футбольное поле искрилось светом и тоже шевелилось — оживало.

Немного погодя занесло скамейки, на которых любили коротать время молодые мамы и местные старухи. Песочница с затвердевшими кучками песка долго держала оборону, но к середине ночи, устав сопротивляться белой неизбежности, сдала позиции.

Припаркованные у тротуара машины превратились в невиданных зверей. Друж неотрывно смотрел на большие холмы с вытаращенными от ужаса (или округлившимися от предвкушения удачной охоты) глазами-фарами, готовый в любой момент уловить малейшее их движение и подать голос. Если машины — точнее, уже звери — оживут и зашевелятся, придется будить хозяев. Машины продолжали стоять неподвижно, их фары, ставшие в воображении Дружа звериными глазами, немигающе смотрели в пустоту.

А на деревьях, чьи толстые сучья укутались в снежные шубы, в неподвижном безмолвии сидели нахохлившиеся вороны. Распушив перья и втянув головы, птицы прижимались друг к дружке, согреваясь в холодной ночи. Приход зимы их озадачил, они были ей не рады. Что такое зима для вольной птицы? Это в первую очередь голод и холод. Но с холодом можно бороться, прижавшись телом к телу соплеменника. А голод… Как быть с ним? И снег кругом, и лед, и нет ни крошки съестного.

Зима пришла, ворвалась в город белым сумасшествием, закружила-завертела, поставила все с ног на голову. И нет ей ни до кого дела, она — хозяйка, она вправе поступать, как ей захочется, и — гори все синим пламенем, а зима своего не упустит.

Друж многого не знал, о многом не догадывался. Для него зима — необычное явление, не более. Пока необычное. Но пройдет время, пройдет год, второй, третий, щенок вырастет, превратится во взрослого пса, на многое посмотрит другими глазами. Придут опыт, мудрость, понимание и оправдание.

Ко всему привыкаешь. Таков закон!

Но пока Друж был неопытным щенком, пока он не утратил способности (а быть может, дара) удивляться и восхищаться всем, к чему у взрослых собак давно выработалось равнодушие, его нестерпимо волновали малейшие перемены, затрагивающие собственные щенячьи интересы.

Сегодня ночью Дружа волновала зима. Она была в новинку.

Друж быстро освоился и полюбил зиму, сумев отыскать в ней крупинки (а иногда и целые глыбы) радости.

Как приятно бежать по снегу, слыша хруст тонких хрустальных корочек, ощущая под лапами не твердь земли, а мягкость снежный подстилки. И за сугробами, во время игр с подросшей Шилой, прятаться намного интересней. Притаишься за таким белым великаном и ждешь, когда выскочит Шила. А она осторожничает — знает, что Друж где-то поблизости, бдительность проявляет. Крадется по снегу, принюхивается, втягивая носом морозный воздух.

Дружу не терпится выдать свое присутствие, он слышит шаги Шилы, продолжая сидеть в укрытии. Вот сейчас она подойдет ближе, остановится, высунет голову, и тогда… Тогда он выскочит и повалит Шилу на снег. И сам упадет, начнет кататься на спине, а потом обязательно хорошенько отряхнется, и над ним воспарит прозрачное снежное облако.

В такие моменты Дружу начинает казаться, что снег — это белое счастье. Его много, и каждому разрешено взять свой кусочек.

Даже грозный Марсель не чурается игр на снегу. Всегда степенный вальяжный мастиф, будто маленький, соскучившийся по забавам щенок, бегает за Дружем, оставляя на снегу глубокие вмятины своих внушительных лап.

Вредная такса Черри, не сумевшая в течение осени обуздать несносный характер, появляется в сквере под звуки собственного лая. Лает на всех: на людей, на животных, на деревья, скамьи и фонарные столбы. Семенит короткими лапками по снегу, головой вертит, словно боится не заметить того, кого можно с чувством облаять, изредка принюхиваясь к местам, где успели оставить свой след другие собаки.

Черри обожает принимать снеговые ванны. Заберется неумело на сугроб, потопчется пару минут, потявкает — и давай кувыркаться. Извивается на снегу ужом, радуется, и вроде даже добрее становится.

Во время одной из таких процедур Друж не выдержал и подбежал к Черри.

— Приветик, — гавкнул он.

Такса вскочила на лапки и, забыв отряхнуться, пошла в наступление.

— Что тебе от меня нужно? Кто ты вообще такой?

— Поздороваться подошел. Я Друж, разве ты меня не узнала?

— Я тебя не знаю и знать не хочу!

— Злюка! — не выдержал Друж.

Черри зашлась в лае.

— Уходи! Уходи! Уходи! — гавкала она до тех пор, пока хозяин не оттащил ее в сторону.

Несчастная собака, думал Друж. Никого она не любит, ни с кем не общается, принадлежит сама себе, оттого и злится на окружающих. Зря он к ней подошел, ведь еще осенью зарекался не приближаться к Черри. Не сдержался. Надеялся, что к зиме такса подобрела.

Тойтерьера Вильку выгуливали в сквере в красивых нарядах. Было забавно видеть собачонку в полосатых свитерах, комбинезонах и меховых сапожках, в которых Вилька больше напоминала не собаку, а неведому зверушку.

— Ты чего так вырядилась? — спросил сегодня Друж.

— Это не я, это хозяйка виновата.

— Тебе удобно в этих сапогах гулять?

— Еле лапы передвигаю.

— Так сними сапоги.

— Пробовала, не получается. Шнуровка не выпускает.

— Жаль. Я думал, мы с тобой побегаем.

— Куда мне бегать, я иду с трудом.

Карликового бульдога Бадди хозяева тоже кутали в собачьи одежки. Опасаясь, что в силу возраста и слабого здоровья Бадди на морозе подхватит простуду, его выводили на улицу в сапогах и теплом тулупчике с меховым капюшоном. Бадди плелся позади хозяина, не реагируя на происходящее. Он смотрел прямо перед собой, практически не моргал, постоянно причмокивая пастью. Удивительно, но Бадди перестал хрюкать и покашливать. Друж решил, что у бульдожки просто не осталось на это сил.

Слабел Бадди, слабел с каждым днем. В глазах слабо мерцали заледеневшие искорки безразличия, нюх пропал полностью, подводил слух, подкашивались лапы.

Поставив рекорд (сегодня он умудрился пройти целых десять метров, ни разу не остановившись на отдых), Бадди сел на снег и повел носом. Нет, он не принюхивался (все, с этим покончено), он пытался создать видимость здоровой собаки. Если водит носом и сопит, значит, принюхивается. Вот пусть все так и думают. А то еще спишут со счетов раньше времени.

— Бадди, и вы здесь! Приятно вас видеть, — к бульдогу подбежал Друж.

Бадди посмотрел на него стеклянными глазками.

— Разве мы знакомы? — спросил он и вновь повел носом.

Друж обежал Бадди со всех сторон, загавкал и обнюхал старого приятеля.

— Вы так шутите, да, Бадди?

— Не пойму тебя, собака. Ты толком объясни, что к чему.

— Я Друж, — гавкнул Друж, усевшись в метре от бульдога.

— Друж? — во взгляде Бадди читалось удивление.

— Друж! Друж!

— Что-то не припомню. Извини, собака.

Напрасно Друж пытался вывести Бадди на чистую воду и заставить того перестать шутить. Бадди упорно изображал полное неведение.

— Пошли, Бадди, — позвал бульдожку хозяин.

Бадди поднялся на лапы (они сильно подрагивали) и потопал по расчищенной от снега дорожке.

— Бадди, мы с вами еще увидимся? — крикнул Друж.

Бадди повернул голову, причмокнул и гавкнул:

— А ты кто? Мы знакомы, собака?

Бадди не шутил. Третьего дня бульдог потерял память. Увы, и такое бывает.

— Я буду вас ждать, — тявкнул на прощание Друж.

Бадди не обернулся. Друж долго сидел на месте, глядя в удаляющийся коричневый тулупчик с капюшоном на меху. Под этим тулупчиком скрывался двенадцатилетний пес: больной и слабый, не забытый хозяевами, но забывший хозяев.

Это была последняя встреча Дружа и Бадденьяна Августина Третьего. Больше они не виделись. Друж его ждал, но Бадди не пришел.

Глава восьмая

Вилька

Вилька любила своих хозяев; хозяева платили Вильке тем же. Шесть лет декоративная собачонка считалась гордостью семьи Манеевых, шесть лет хозяйка Тая и хозяин Антон в буквальном смысле сдували с Вильки пылинки. А как иначе, собачка-лилипуточка (размерами меньше кошки), хоть и крикливая — уж чего-чего, а шума от Вильки хватало, — она была полностью зависима от людей.

Тая принесла Вильку в дом трехмесячным щенком, а Антон устроил жене скандал. Как так, кричал он, мы хотели завести настоящую собаку, собаку в полном смысле этого слова. Собаку, с которой не стыдно выйти на улицу, которая при случае сможет защитить хозяев, охранять дом, быть тем самым надежным, верным зверем — другом. А кого принесла Тая, что это за заморское чудо с огромными глазищами, тонкими, как спички, лапами и хвостом-закорючкой? Это не собака — это стыд и позор.

— Отнеси ее обратно, — требовал Антон.

— Ты ничего не понимаешь, — говорила Тая. — Она вырастет и станет нашей любимицей.

— Я к ней не подойду.

— Ты привыкнешь.

— Тая, отнеси обратно.

— Антон, я прошу, пусть Вилька останется.

Антон любил жену, любил безмерно, любил до такой степени безумства, что многим (в особенности завистникам) казалось: Тая чрезмерно избалована любовью мужа. Благодаря этой любви, во имя этой любви Антон пошел на уступки. Хорошо, сказал он шесть лет назад, с неприязнью глядя на «уродливого зверька», пусть остается. Но мы возьмем еще одну собаку. И на этот раз право выбора останется за мной.

На том и порешили. Едва Вилька подрастет, Манеевы обзаведутся вторым любимцем.

Время шло, Вильке исполнилось полгода, год, полтора, и… собачонке удалось влюбить в себя Антона настолько, что порой за право гулять с тойтерьером между супругами вспыхивали споры.

Вилька стала светом в окошке, центром вселенной, тем любимым и единственным существом, за которое Антон с Таей теперь в ответе. Антон понял: не их должна защищать собака — они обязаны стать для Вильки настоящими защитниками.

Оно и понятно, шептались за спинами злопыхатели, своих детей Бог не дал, так все нерастраченные чувства Манеевы на собаку тратят. Это ж надо, ехидничали одни, покупают своей Вильке дорогущие корма, витаминами всякими пичкают, да на игрушки бешеные деньги тратят. Еда что, подхватывали вторые, вы бы видели, какую одежонку они шавке к зиме прикупили. Умереть — не встать! Комбинезоны, свитера, пальтишки, сапоги, ботинки, шапочки, шарфы. Не иначе, сошли с ума. Вы главного не знаете, уже с плохо скрываемой ненавистью шипели третьи. На днях Манеевым привезли домик для их уродца. Мать честная, не домик — домище: огромное сооружение в виде крепости, с множеством лежанок, гамаков, дверей и окошек.

Да, у Манеевых не было детей (но разве в том их вина?), да, они баловали Вильку (и имели на то полное право). А судьи кто, хотелось спросить у завистников. Не ваше это дело, не лезьте в чужую жизнь, не суйте носы, разбирайтесь в своих проблемах, ищите недостатки у себя.

Детская тема была больной для Таи. А бестактные вопросы невежественных знакомых (как правило, те при каждой встрече интересовались, скоро ли ожидается пополнение семейства) с некоторых пор вызывали ненависть.

Вилька была ребенком семьи Манеевых. И пусть кого-то шокировало, раздражало, бесило трепетное отношение Антона и Таи к четвероногой питомице — плевать. В конце концов, они не обязаны соответствовать претензиям ущербных людей. Они — это они, а все остальное — суета.

Итак, ровно шесть лет Вилька жила припеваючи, купаясь в лучах любви, нежности и ласки. Но с недавних пор (странности начались месяца два назад) собачонка почувствовала неладное. Всегда внимательная Тая внезапно стала рассеянной, практически перестала брать Вильку на руки, не сюсюкается, не гладит, ночью не позволяет заходить в спальню и спать в ногах. На прогулки выводить перестала, и все чихает, чихает беспрестанно, держась от собачки на расстоянии.

На прогулки Вилька ходит с Антоном, а по возвращении домой ощущает в квартире острый запах, исходящий от пола. Запах резкий, неприятный, с каждым разом он делается все гуще, и Тая почти плачет, говоря Антону, что она устала по несколько раз за день протирать пол.

— Антон, я все средства испробовала. Ничего не помогает. Сегодня ночью чуть не задохнулась, проснулась — нос вообще не дышит. Потом кашель бить начал, глаза слезятся.

Антон обнял жену за плечи, прижал к себе, поцеловал в макушку.

— Может, со временем пройдет?

— Не знаю… Вряд ли. Мне хуже.

— Значит, придется… — Антон умолк.

Всхлипнув, Тая прошептала:

— Врач настоятельно советует. Антон, я не могу рисковать.

— Понимаю, — Антон посмотрел жене в глаза, отошел на шаг и коснулся ладонью ее округлившегося живота.

— Мы оба не можем рисковать.

Тая заплакала.

— Господи, не верю, что меня поставили перед выбором.

— Отдадим в хорошие руки. Она не пропадет. Ну, Тайка, улыбнись.

Тая не улыбнулась. Она повернула голову и встретилась взглядом с Вилькой. Собачонка сидела в углу, жалобно глядя на расстроенных хозяев.

В ту ночь Вилька долго просилась в хозяйскую спальню, но ее опять не впустили. На безоблачном небе крохи сгущались тучи.

* * *

Два дня они гуляли вчетвером: Антон с Вилькой и Денис Евгеньевич с Дружем. Хозяева разговаривали, собаки шли рядом, изредка подавая голоса. И если Дружу для светской беседы с Вилькой вполне хватало одного-двух низких «гав», то Вилька тарахтела словно трещотка. Перебирая лапками по снегу и с трудом вертя головкой, на которую Тая нахлобучила шапку с помпоном, собачонка тявкала со скоростью пятьдесят высоких и протяжных «гав» в минуту.

Забавно было видеть со стороны двух прогуливающихся по аллеям сквера собак. Не спеша шла собака большая, а рядом торопилась собачка маленькая. Несмотря на разницу в возрасте, размерах и темпераменте, их тандем выглядел гармоничным. Друж с Вилькой дополняли друг друга.

…Утром в субботу к Денису Евгеньевичу пришел Антон. Друж встретил его приветливым поскуливанием и все норовил лизнуть Антона в подбородок.

Поставив в коридоре возле гардероба две объемные сумки, Антон, кивнув Марии Тихоновне, пояснил:

— Здесь вещи Вилькины, а во второй сумке игрушки. Дома еще игрушки остались, Тая соберет, я потом занесу.

— Когда Вильку принесешь? — спросила хозяйка.

Антон посмотрел на Дружа и сел перед ним на корточки.

— Дай лапу. Друж, дай лапу!

Друж протянул правую лапу.

— Хорошая собака! — Антон поднялся. — Завтра, Мария Тихоновна.

Минуту спустя Антон ушел. Друж сразу же начал обнюхивать незнакомые сумки. Вот как интересно, думал он, тыкаясь в ту, что стояла ближе. Пахнет Вилькой. Честное слово — Вилькой! Как такое возможно? Друж подошел ко второй сумке, принюхался. И эта пахнет Вилькой. Чудеса!

Взглянув на хозяев, Друж гавкнул. Мол, давайте, не смотрите на меня, лучше объясните, что происходит. Мария Тихоновна начала разбирать сумку с вещами Вильки, Денис Евгеньевич позвал Дружа в гостиную и тихо сказал:

— Такие дела, Друж.

В воскресенье Антон снова пришел к хозяевам и вновь поставил возле гардероба сумку, пакет и обитый серебристым плюшем домик с крохотным оконцем.

— Я за Вилькой, — сказал он, скрывшись на лестничной площадке.

Домик Мария Тихоновна разместила рядом с подстилкой Дружа, туда же положила маленький звенящий шарик, тонкий хрящик (кем-то обглоданный; не иначе, Вилькой?) и резиновую игрушку.

— Друж, гулять, — позвал хозяин.

Сегодня прогулка была Дружу не в радость: неведомая сила, подпитываемая любопытством и предчувствиями, тянула Дружа домой. Напрасно Денис Евгеньевич рассчитывал пройтись по скверу: возле светофора Друж уперся, и хоть ты тресни, а переходить дорогу отказывался.

— Ты чего остановился, пошли в сквер. Друж, пошли, пока зеленый свет горит.

Друж загавкал, дернулся назад, поводок выпал из рук Дениса Евгеньевича.

— Друж, рядом! — крикнул хозяин, когда тот помчался к дому. — Рядом!

Эх, вот что значит воспитанная собака, обученная командам! Был бы Друж невеждой, невоспитанным псом, не стал бы он сейчас прислушиваться к словам хозяина. Бежал бы себе к дому без оглядки. А теперь нельзя, теперь ему по статусу не полагается ослушиваться Дениса Евгеньевича. Если тот кричит: «Рядом», надо вернуться, встать рядом и идти на полшага впереди. Такие дела.

Взяв в зубы поводок, Друж подошел к Денису Евгеньевичу. На светофоре вновь загорелся зеленый свет, Друж обреченно вздохнул, но хозяин — о, радость! — передумал идти в сквер.

— Твоя взяла, пошли домой. Не терпится узнать, что произошло, да? Ничего, сейчас узнаешь… Не торопись. Не торопись. Успеем.

Неподдельное замешательство испытал Друж, оказавшись дома. Едва прошел в квартиру, как в коридор с пронзительным жалобным лаем выскочила… кто бы мог подумать — Вилька.

Между собаками возник короткий диалог.

— Вилька, ты ли это?

— Я! Я! Я!

— Что ты здесь делаешь?

— Сама не знаю. Я домой хочу. Домой!

— Да ты не кричи так, успокойся, сейчас во всем разберемся.

— Домой. Домой хочу! Домой! — не утихала Вилька.

Гавкала она до самого вечера. Мария Тихоновна брала терьера на руки, успокаивала, насыпала в миску корм, предлагала вкусные палочки — бесполезно. Словно очумев, Вилька бегала по коридору и тявкала. Она подбегала к двери, и ее хрупкие лапки начинали подрагивать от нетерпения. Откройте, — отчетливо слышалась мольба в каждом звуке. — Откройте мне дверь, я должна идти к хозяевам. Меня ждут! Откройте же мне дверь.

— Друж, — Мария Тихоновна гладила его по голове, кивая на беспокойную Вильку. — Успокоил бы ты ее.

— Оставь, Маша, — сказал Денис Евгеньевич. — Она не успокоится. Пусть лает, пусть выдохнется и уснет.

Но Вилька не унималась. Друж не знал, куда себя деть от визгливого лая. Лай, а порой и вой (Вилька завывала, когда голос становился сиплым и перехватывало дыхание) действовали Дружу на нервы. Он заходил в гостиную, ложился под стол, прислушиваясь к голосу тойтерьера.

Если Вилька забегала в гостиную, Друж спешно ретировался на кухню. Там пил воду, хрустел кормом и обнюхивал две новые миски, стоявшие чуть поодаль от его собственных. В мисочку из нержавейки была налита вода, в стеклянной миске с нарисованным на дне забавным щенком лежал сухой корм.

Вилька затихла около полуночи. Выдохлась. Еле живая, с вытаращенными от горя глазами, она нырнула в свой домик и, свернувшись калачиком, уставилась в царившую кругом темноту.

— Утихомирилась, — шепотом сказала мужу Мария Тихоновна. — Наверное, я выйду к ней.

— Не надо, Маша.

— Жалко собаку, Денис.

— Вилька должна переболеть разлукой. Ласкай не ласкай, лучше ей сейчас не станет. Спи, Маша, там Друж. Вилька в надежных руках.

…Лежа в домике, Вилька тихо всхлипывала, по щеке катилась прозрачная слеза, собака сильно тосковала по хозяевам. Денис Евгеньевич был прав: в настоящий момент для Вильки не существовало никого на земле. Она осталась одна. Одна-одинешенька.

Ей нет дела до переговаривающихся шепотом людей за дверью, нет дела до сопевшего и прохаживающегося мимо ее домика Дружа. Вильке хотелось лежать и не шевелиться. Лежать и думать. Лежать и тосковать.

Что же произошло, пыталась понять маленькая собачонка, что могло случиться, если Тая с Антоном отдали ее другим людям? Она служила им верой и правдой, она любила их, она была готова пожертвовать ради них собственной жизнью… А они? Отдали! Бросили! Отреклись!

Как теперь жить, зачем теперь жить? Лучше умереть. Умереть прямо сейчас, чтобы не мучиться и не терзаться жестокой тоской. Тоска рвала Вильку на куски: безжалостно, кровожадно. Тоска проникала внутрь через поры и начинала уничтожать. Какая боль! Какая нестерпимая боль вступила в схватку с крохотной собакой. За что? Почему?

Вилька заскулила. Друж замер возле домика, просунул в оконце морду.

— Мы можем поговорить? — скулил он.

— Я хочу домой.

— Мы дома.

— Это ты дома, а мой дом в другом месте.

Друж лег на пол, продолжая поскуливать.

— А разве тебе плохо у нас?

— Конечно, плохо! Рядом нет Таи, нет Антона.

Друж умолк. Что ответить всхлипывающей Вильке, как ее утешить, как успокоить — он не знал. Одно Дружу было известно точно: назад Вилька уже не вернется.

— Не плачь, — сказал он ей, сев на свою подстилку.

— Домой! Домой! — ответила Вилька.

Ночь прошла, и днем Вилька снова зашлась лаем. Металась, стонала, маялась, словно неприкаянная душа в поисках вечного успокоения. Мария Тихоновна всплакнула.

— И ее жалко, и Таю. Откуда аллергия взялась, Денис, разве такое возможно, ни с того ни с сего?

— Возникновение аллергии во время беременности не редкость.

— А потом, после родов?

— Не думаю, что они заберут Вильку.

— К еде она не притронулась. И не пила совсем.

— Стресс, Маша. Стресс и обида.

— Может, насильно попоить из шприца?

Денис Евгеньевич обнял жену и слегка качнул головой.

— Мы пойдем, прогуляемся. Друж, Вилька, — крикнул он нарочито веселым голосом. — Айда на улицу, аппетит нагуливать.

Друж принес свой поводок, Вилька при упоминании знакомого слова закрутилась на месте, а потом подскочила к входной двери.

— Не спеши, не спеши, егоза. Тебя еще нарядить надо, — Мария Тихоновна достала с полки собачью одежку.

На улице Вилька порывалась убежать в свой прежний дом, она скулила и тянула поводок, а когда поняла, что Денис Евгеньевич ее не отпустит, попыталась его перегрызть.

— Не надо, дуреха. Знаю, плохо тебе, но и ты пойми: хозяева ни в чем не виноваты. Так сложилось, Вилька, ничего не изменишь. Они тебя по-прежнему любят, переживают не меньше твоего… Несовместимость есть несовместимость. Ты собака умная, и все равно многого тебе понять не дано. Это не упрек, Вилька. Ну куда, куда ты рвешься, глупая? Иди на руки.

Взяв Вильку на руки, Денис Евгеньевич перешел дорогу и направился в сквер. Друж бежал рядом.

— У нас тебе хорошо будет, с Дружем заживете припеваючи. Я прав, Друж?

Друж гавкнул и вильнул хвостом. Вилька стала вырываться.

Оказавшись на дорожке, она вдруг замерла на месте и начала осматриваться, будто бы оказалась в сквере впервые и не знала, куда следует идти. И без того огромные глаза превратились в два выпуклых черных круга; вытягивая тонкую шейку, Вилька высматривала хозяев. Ловя носом морозный воздух, она искала среди множества сплетенных друг с другом запахов тот, который принадлежал Антону или Тае.

В сквере пахло чем угодно, только не хозяевами, и тогда Вилька принялась быстро-быстро перебирать лапками, торопясь по заснеженным дорожкам навстречу своему счастью. Она же собака, у нее развито чутье, и в настоящий момент ей чутье подсказывало: ищи, и обязательно найдешь. Вилька всматривалась в лица прохожих, оборачивалась назад, подпрыгивала, щурилась, заглатывая чужие запахи.

— Зря мы сюда пришли, — сказал Денис Евгеньевич. — Моя вина, не догадался сразу. Друж, ко мне! Придется осваивать новые территории. Ты согласен со мной?

Друж не мог оставить вопрос хозяина без ответа, если тот интересуется его мнением (как все-таки приятно ощущать свою значимость), надо отвечать. Он трижды прогавкал — и был вознагражден открытой улыбкой Дениса Евгеньевича.

…Три дня Вилька не подходила к еде, три дня ничего не пила. Ослабла так, что не осталось сил на тявканье и беготню по квартире. Лежа в домике, Вилька фыркала и постанывала.

— Денис, я позвоню Антону, пусть зайдет, может, в его присутствии она поест.

— Зачем травмировать собаку, Маша?

— Но ведь сдохнет.

— Не нагнетай, все будет в порядке.

Спокойствие мужа задевало Марию Тихоновну, но перечить она не решалась.

Ночью Вилька прошла на кухню и села у миски с водой. Посмотрела на нее с отвращением, коснулась кончиком лапы, затем начала жадно пить. Утолив жажду, решила перекусить. Друж стоял в дверях, наблюдая за Вилькой.

— Приятного аппетита, — сказал он.

— Не мешай, — огрызнулась Вилька.

Как скажешь, подумал Друж и потопал на подстилку. А минут пять спустя ощутил чье-то осторожное прикосновение к правому уху. Поднял морду — Вилька. Забралась на подстилку, стоит, моргает, облизывая маленьким язычком мордаху.

— Наелась? — спросил Друж.

— Наелась, — ответила Вилька.

— А чего в домик не залезаешь?

— Я тут хочу спать, на твоей подстилке. Можно?

— Ложись, — Друж подвинулся, и Вилька, потоптавшись и покрутившись волчком, улеглась.

Прижимаясь субтильным тельцем к Дружу, слыша его спокойное дыхание, чувствуя исходившее от него дружелюбие и желание помочь, она наполнялась спокойствием. Отступали страхи, уходили прочь сомнения и боль. Лишь тоска, крепко засевшая внутри, наотрез отказывалась покидать нагретое местечко.

— Спокойной ночи, Вилька, — прогавкал Друж.

— Спокойной ночи, Друж, — протявкала Вилька.

За окном царил мрак, город спал; спали на мягкой подстилке и две собаки: большая и маленькая.

Глава девятая

Несчастный случай

Не переставая тосковать по хозяевам, Вилька потихоньку привыкала к новому месту. Прониклась симпатией к Денису Евгеньевичу (выгуливал), была благодарна за заботу Марии Тихоновне (кормила) и полностью доверяла единственному ставшему по-настоящему близким другом существу — Дружу. С Дружем Вилька спала на его просторной подстилке, с Дружем гуляла, играла, даже пила из его глубокой миски. Крохе казалось, что вода там намного вкуснее и прозрачней.

А вот Наташу принять не смогла. Невзлюбила. Если та забегала навестить родителей, Вилька старалась держаться в стороне.

Сегодня Наташа заехала к родителям после работы. Как всегда уставшая, раздосадованная, чем-то недовольная. Вилька прошмыгнула в домик, высунула из оконца носик, втянула воздух, чихнув от терпкого аромата Наташиного парфюма.

— Ой, мамка, — простонала Наташа, стягивая сапоги. — Одной собаки мало вам было, вторую взяли. Спрашивается, зачем?

— Натусь, жалко Вильку было, — ответила из кухни Мария Тихоновна. — Ты макароны по-флотски будешь?

— Буду, мам, буду. Голодная, как волк, пообедать толком не удалось сегодня. Начальница — цербер. Слушай, она меня с ума сведет.

— Привет, Натка, — из гостиной вышел Денис Евгеньевич.

— Здравствуй, пап. — Наташа прошла в ванную комнату, включила воду и крикнула: — Мам, чай мне не наливай, свари кофе. Глаза слипаются.

— Лучше выпить крепкого чая, в нем намного больше кофеина, чем в кофе, — сказал Денис Евгеньевич, заняв место во главе стола.

— Ой, папка, меня крепкий чай не берет, только кофе спасает. Мам, почему полотенце собачатиной пахнет, собаку, что ли, вытирали?

— Да где пахнет, Наташ, не выдумывай. Наташа обнюхала полотенце и швырнула его в корзину с грязным бельем.

— Одной собаки им мало, — повторила она, нахмурив лоб. — Мам, вот ты про жалость все говоришь, а вас с папкой кто пожалеет?

Для всех хорошей не будешь, это невозможно, пойми. Всему миру не поможешь, надо уметь рассчитывать силы. Ты после операции: наклоняться трудно, тяжести поднимать нельзя, а вторую собаку взяли. Ну, пап, где логика?

— Ты просто так заехала ил и по делу? — улыбнулся Денис Евгеньевич.

— На вас посмотреть, — засмеялась Наташа. — Соскучилась. И от своих охота отдохнуть. В доме грязь, как после погрома. Ремонт никогда не кончится. На кухню не зайдешь, плитка у нас в коридоре стоит, готовить, сами понимаете, приходится в экстремальных условиях. Мишка психует, Никитка характер показывает: суп он не будет, пюре не хочет, котлеты надоели. А у меня голова пополам раскалывается. В выходные отдохнуть не удается: рабочие штробят стены, стучат, пилят, режут. Господи! Соседи приходят, жалуются. А что я могу сделать, если мы затеяли этот проклятый ремонт?! Шум им, видите ли, мешает. Когда сами полгода дрелью стены сверлили и молотком долбили — ничего. Что за люди, никакого понятия не имеют.

— Наташ, Новый год у нас встречать будете?

— Не знаю, мам. Никитку точно к вам забросим, а сами… Ленка вроде приглашала, они за городом коттедж на два дня снимают. У вас часов до восьми посидим, а потом, наверное, к ним поедем. У Ленки, мамуль, дела как по маслу. Сначала дед умер, теперь бабка двоюродная на ладан дышит. А родни у бабки кроме Ленки никакой нет. Как дуба даст — квартира в Мытищах…

Денис Евгеньевич кашлянул. Смутившись, Наташа начала оправдываться.

— А чего, пап. Старухе девятый десяток: сердечница, диабетик. Не вечная же она! Ой, иногда сидим с Мишкой вдвоем, и волком выть хочется. У всех бабки-дедки, квартиры оставляют, а мы — как сироты, честное слово. Зло иногда берет!

— Да-а, — протянул Денис Евгеньевич. — Не повезло вам с бабками-дедками. — Голос его стал жестким, холодным.

Мария Тихоновна, заметив перемену в настроении мужа, спешно сказала:

— Денис!

— Мать сиротой росла, — продолжал Денис Евгеньевич, вертя в руках вилку. — Мои родители…

— Денис, перестань.

— Мама в сорок третьем в Ленинграде… двух старших детей потеряла во время блокады. Отец всю войну прошел, Берлин брал, в пятьдесят девятом умер от последствий контузии. За ним следом мама ушла. А мне семь лет. Только семь лет. — Денис Евгеньевич откинулся на спинку стула. — Не было у тебя ни бабушек, ни дедушек. Не от кого подарков ждать.

Наташа вяло ковыряла вилкой в тарелке, не решаясь взглянуть на отца.

— Зачем ты так, папка? — сказала она наконец, устав от тяжелой паузы.

— Как?

— Ты меня неправильно понял.

— Разве?

— Я же не в том смысле… я к слову… Мам, я…

Лай Вильки разрядил обстановку. Мария Тихоновна встала из-за стола, достала из шкафа упаковку сухого корма, а Наташа резко перевела тему разговора.

— Елку в этом году планируете живую покупать или искусственную нарядите?

— Даже не знаю, — Мария Тихоновна пожала плечами. — С живой возни много. В прошлом году по несколько раз в день пылесосила, иголки сильно осыпались. А теперь еще эти гаврики, — она кивнула на уплетающих корм Дружа и Вильку. — Наверное, обойдемся искусственной.

Денис Евгеньевич молчал. Посмотрев исподлобья на отца, Наташа осторожно спросила:

— Пап, ты не сердишься?

— Уже нет.

— Прости меня.

— Есть такие вещи, говоря о которых вслух надо сперва хорошенько думать. Понимаешь?

— Я понимаю, папка, прости.

После ужина, когда Наташа засобиралась домой, Денис Евгеньевич позвал дочь в гостиную.

— На минутку, — сказал он, появившись в дверях.

На столе лежала коробка, внутри — на поролоновой подложке — два ордена и четыре медали. В полиэтиленовом пакете — удостоверения к наградам.

— Все, что осталось от отца, — Денис Евгеньевич покачал на ладони медаль «За взятие Берлина». — Для отца эти награды были всем: его наследием, его жизнью.

— Папка, я не знала, что дед был награжден медалями… О! И два ордена. Надо же! И ты все это сохранил!

— Я обязан их хранить до самого конца. А потом они перейдут Никитке. И он тоже будет их хранить как память, как осколки памяти.

Наташа взяла пакет.

— Можно, пап?

— Смотри.

Во взгляде Наташи сверкали искры восторга. Медали! Настоящие боевые медали и ордена деда-полковника. Да не просто медали, а медали с прилагающимися документами.

— Дорогие, наверное.

— Бесценны.

Наташа слова отца поняла буквально.

— Пап, а скажи, неужели у тебя ни разу не возникало желания их продать? Сейчас многие скупают ордена и медали ветеранов войны. Приличные деньги можно выручить. Мы с Мишкой недавно…

— Пока я жив, — прервал Наташу Денис Евгеньевич, — я не хочу даже слышать об этом.

— Конечно-конечно, папка. Ой, какой все-таки ты молодец. Другой бы давно наплевал на память, заложил бы по дешевке, а ты сохранил. Папулька!

* * *

Сегодня был особенный день; день с изюминкой. От каждого угла пахло новизной, в воздухе преобладали сладковато-манящие ароматы праздника, даже старые привычные вещи казались необычайно загадочными, обновленными. Квартира напоминала сказочную шкатулку, которая по мановению волшебной палочки (не иначе, дело рук незримого чародея) начала преображаться.

Откуда ни возьмись на стенах появились разноцветные фонари и гирлянды, заструились серебром нити дождя, что при малейшем дуновении ветра оживали и трепетали словно в исступлении. На окнах сверкали крупные снежинки; на дверях — новогодние венки; в коридоре покачивались два больших мерцающих шара; в хозяйской спальне — «живая» шишка, меняющая цвет в зависимости от ракурса; с потолка свисали грозди перламутровых стеклянных шаров.

На подоконнике стояли вазочки с заснеженными еловыми ветвями, а в гостиной на самом почетном месте появилась она — двухметровая красавица-елка. Пышная, нарядная, окруженная ароматным облаком хвои.

В самый последний момент хозяева решили отказаться от искусственной, пропахшей пластмассой и пылью елки и отправились на елочный базар.

В гостиной елку установили в ведро с мокрым песком, закрепили деревянными распорками, украсили гирляндами и старыми игрушками, бережно хранившимися на антресолях в большой коробке из-под обуви. Игрушкам было более сорока лет — своего рода привет из минувших времен, окутанный волшебной атмосферой сказочной фантасмагории.

Каждую игрушку, прежде чем та оказывалась на еловой ветке, Мария Тихоновна аккуратно вытаскивала из коробки, протирала влажной салфеткой и подолгу держала в руках. Она любовалась прозрачными шарами с заключенными внутри разноцветными рыбками, причудливой формы фонариками, большими и малыми колокольчиками, стеклянными конфетами, хлопушками, пузатыми снегирями, лопоухими зайцами…

— Денис, ты помнишь? — спрашивала она всякий раз мужа, беря в руки очередной шар или шишку.

— Помню, — отвечал Денис Евгеньевич. — Тысяча девятьсот восемьдесят первый год.

— А шесть фонариков купили в семьдесят восьмом, когда с Наткой в Ленинград ездили.

— Неужели все целы?

— Осталось четыре — два раскололись.

Друж с Вилькой сидели в стороне, не решаясь подойти к хозяевам. Чем это они там занимаются? — читался немой вопрос в их любопытных собачьих взглядах.

— Ты что-нибудь понимаешь, Вилька?

— Ничегошеньки.

— Стекляшки какие-то разбирают.

— От них пахнет старой ватой, я проверяла.

Вилька и в самом деле приближалась к коробке с игрушками и даже умудрилась сунуть нос внутрь. Вдохнула и… Апчхи! Ап-чхи! Чихала до тех пор, пока не полакала из миски воды.

Закончив развешивать игрушки, Денис Евгеньевич обмотал елку удивительной (удивительной она была в понимании Дружа) гирляндой. Затем отошел в сторону, щелкнул клавишей, и гирлянда заискрилась, запела. Сотни маленьких лампочек меняли цвета в такт чистой, как слеза, мелодии.

Вилька завиляла коротким хвостиком, затявкала, подпевая ожившей гирлянде. Друж вышел в коридор. Поистине — сегодня выдающийся день, события сменяют друг друга с невероятной скоростью. И это далеко не предел. Друж чувствовал: все, что происходит сейчас, всего-навсего прелюдия, подготовка, — настоящий праздник наступит много позже.

Ближе к обеду квартира заполнилась букетом самых разнообразных запахов. Друж не успевал их сортировать. Запахи, запахи — слишком много запахов, он терялся в догадках. В коридоре пахнет мандаринами и цветами, в гостиной — елкой и сдобой, в хозяйской спальне — туалетной водой Дениса Евгеньевича и духами Марии Тихоновны.

Но наиболее вкусные и затейливые ароматы рождались и скапливались на кухне.

Мария Тихоновна готовила праздничный ужин. На столе она чистила, резала, натирала, на плите помешивала, в духовой шкаф заглядывала, холодильник то и дело открывала. И так на протяжении нескольких часов: от стола к плите, от плиты к мойке, от мойки к холодильнику. Ни минуты покоя.

А еще телефон с ума сошел. С утра пораньше звонит и звонит. В обычные дни молчит, а сегодня — как с цепи сорвался. Дзинь-дзинь да дзинь-дзинь. И ведь настойчиво звонит, требовательно. Мария Тихоновна прижимает к уху трубку, улыбается, тараторит что-то, продолжая носиться по кухне.

…Вечером приехала Наташа с семьей. Никитка с дедом отправились выгуливать собак, Михаил, зевая и почесывая лысеющую макушку, уселся перед телевизором, дочь помогала матери с готовкой.

Стол был сервирован в гостиной, и ровно в восемь Денис Евгеньевич произнес первый тост:

— За уходящий год!

Выпили, закусили, разговорились. Привыкшая находиться в центре внимания Наташа вскоре перетянула одеяло на себя.

— Ой, а мы вчера на работе толком Новый год не отметили. Начальница всем настроение испоганила. Ведьма старая! Что за злобная баба, живет по принципу: ни себе ни людям. До чего желчная! У нее сестра недавно умерла, не то в Питере, не то в Новгороде, не помню. А там квартира двухкомнатная в центре, и дача кирпичная, плюс машина почти новая. Наша ведьма руки свои загребущие к наследству потянула, а там и вторая сестричка подсуетилась. Покойница завещания не оставила, не побеспокоилась заранее, наверное, думала вечно проживет, вот воронье и налетело. Восьмой месяц судятся, на мировую идти отказываются. Ведьма на нас срывается, житья не дает. Ой, папка, налей еще шампанского. Давайте выпьем, чтобы приходящий год был лучше уходящего. — Наташа переглянулась с мужем и добавила: — И чтобы на нашей улице тоже перевернулся грузовик с халвой!

Михаил хмыкнул, Наташа залпом осушила бокал, Никитка незаметно для всех угостил Дружа кусочком мяса.

* * *

Никитке разрешили дождаться полуночи, встретить Новый год и загадать желание. В начале первого, сонный, но довольный, Никита отправился спать. Мария Тихоновна с Денисом Евгеньевичем смотрели праздничный концерт, Друж и Вилька лежали под столом, слушая краем уха музыку, приглушенную речь хозяев и беспокойные взрывы, ежесекундно доносившиеся с улицы.

В два часа хозяин предложил собакам прогуляться. Друж завилял хвостом — выйти на улицу хотелось нестерпимо. Ведь сегодня не только день, сегодня и ночь необычная. Яркая, шумная, переливающаяся огнями ночь будоражила воображение. Друж топтался у порога, поскуливал — торопил хозяина.

Вилька прошмыгнула в свой домик, наотрез отказавшись выходить из квартиры.

— Вилька, пошли с нами, на улице весело.

— Боюсь.

— Чего ты боишься?

— Не знаю, но боюсь. Я дома останусь.

Трусиха, думал Друж, пока они с хозяином спускались в лифте. Сама не понимает, от чего отказывается.

Друж выскочил из подъезда, вдохнул ледяного ночного воздуха (воздух был пропитан порохом и гарью) и сел в нерешительности возле высокого сугроба.

Кругом светопреставление: грохот, вспышки света, смех, крик, искры бенгальских огней, музыка, вырывающаяся из открытых салонов машин. Люди встречали Новый год; веселье волнами вздымалось над заснеженными деревьями, крышами высоток, стремясь все выше — в бескрайнюю непроглядную мглу. Веселья было слишком много, Друж растерялся: в квартире ему казалось, что улица ведет себя более сдержанно. А здесь…

— С Новый годом, отец! — крикнул парень в дубленке, подойдя к Денису Евгеньевичу.

— И тебя с Новым годом! — ответил хозяин.

— Твоя собачка, отец?

— Моя.

— Погладить можно? Не укусит?

— Не укусит.

Парень гладил Дружа и улыбался расслабленной беззаботной улыбкой. От него резко пахло алкоголем, Друж столь резкий запах не переносил. Пришлось отбежать в сторону и снова сесть, ошалев от всеобщего балагана.

— Испугался? — спросил Денис Евгеньевич. — Не бойся, Друж. Сегодня праздник!

В сквере было многолюдно. Удивительное дело, обычно вечерами сквер пустовал (редкого прохожего можно было встретить, прогуливаясь с хозяином по заснеженным аллеям). Разве что знакомые собачники с питомцами навстречу пройдут или влюбленные парочки мелькнут тенью. И вдруг такие перемены. Сквер превратился в полигон: из сугробов со страшным ревом, сипом или шипением взмывали петарды и ракеты.

Шага не сделаешь, чтобы не услышать шумный взлет очередного чуда пиротехники. А как взмоет в небо какая-нибудь разноцветная бабочка, как разорвется на фоне черного полотна сотнями бликов — внизу всплеск эмоций. Смех не умолкает, люди вставляют в снег новые ракеты, подносят к длинным фитилям зажигалки, отбегают назад и…

— С Новым годом!

Друж старался не отходить от Дениса Евгеньевича, шел вровень, мотал головой, поглядывая с недоверчивым ликованием на группы разгоряченных весельчаков. Несколько раз к хозяину обращались с вопросами, тогда Друж останавливался, внимательно наблюдая за реакцией Дениса Евгеньевича. Из тех, кто сейчас находился в сквере, Друж никого не знал (не встречались нити знакомых запахов), тем удивительней казалось ему поведение Дениса Евгеньевича. Зачем разговаривать с незнакомцами, зачем улыбаться и пожимать им руки, если сталкиваешься с ними впервые?

Двух мужчин и женщину Друж заприметил недалеко от знакомой скамьи. Мужчины разговаривали, женщина — она была достаточно пьяна, чтобы твердо стоять на ногах, — наклоняясь, пыталась воткнуть в снег какую-то пузатую палку. Дружу ее поведение не понравилось, он насторожился.

В этот момент Дениса Евгеньевича опять поздравили с Новым годом, хозяин втянулся в разговор. Друж продолжал наблюдать за действиями пьяной женщины.

— Не горит, — сказала она, обращаясь к мужчинам.

— Ты фитиль намочила.

— Еще чего! Бракованную подсунули.

— Забей, пошли к Палычу.

— Еще разок попробую, — женщина чиркнула зажигалкой и упала в сугроб.

— Ё-мое, — засмеялись мужики. — Готова! Вставай. Салюта больше не будет.

Подхватив женщину под руки, мужчины ушли. Друж не спускал глаз с воткнутой в снег палки, а когда чаша любопытства переполнилась, рванул вперед. Сначала подбежал к скамье, осмотрелся. Что-то его удерживало, мешало приблизиться вплотную к палке. Друж принюхался. Так и есть — пахнет горелым. Запах исходит от торчавшего вверх фитиля. Запах и слабый дымок. А еще фитиль едва слышно шипит и потрескивает. К чему бы это?

Все произошло стремительно. Сначала хлопок, затем взрыв и обжигающая боль в носу. Друж взвизгнул, отскочил назад, ударившись боком о скамью. Перестав ориентироваться в пространстве, он потерял равновесие, упал, заскулил.

Денис Евгеньевич и еще несколько человек бросились к собаке.

Друж лежал на снегу, глядя на появившиеся перед глазами огромные белые пятна; пятна звенели и расползались, меняя цвет на кроваво-красный. Сбоку появились яркие молнии, боль в носу сделалась невыносимой, пришлось завыть, вслепую поползти вперед.

— Друж! Друж, что с тобой?!

Голос хозяина. Друж нашел в себе силы встать на лапы.

— Петарда! — крикнул кто-то басом.

— Сколько крови! — раздался женский голос.

— Мама, а собака умрет? — это спросил ребенок.

Постепенно к Дружу возвращалось зрение. Исчезли пятна, погасли молнии, появился расплывчатый силуэт хозяина. Вот он, сидит на корточках, такой потерянный и напуганный. Надо лизнуть ему руку, надо ткнуться носом в ладонь, надо… Нос! Как сильно болит нос.

Прицепив к ошейнику поводок, Денис Евгеньевич побежал к выходу из сквера. На ходу он достал телефон, позвонил домой:

— Маша, вынеси ключи от машины и деньги! Да, деньги! Потом, Маша, потом.

Друж бежал за хозяином, чувствуя во рту привкус крови. Боль пошла на спад, нос уже не раздирали острые когти страха, теперь по нему стучали металлические молоточки. Каждый стук — тупая боль. Стучит сердце, стучит молоточек по носу, стучит боль.

Перебежав пустынную дорогу по «зебре», Друж застыл на месте.

— Потерпи, потерпи, — успокаивал хозяин. — Сейчас в больницу поедем.

У Дружа закружилась голова. Впервые в жизни он испытал ощущение невесомости. Заснеженный тротуар зашевелился, внезапная слабость в теле подкосила лапы. Друж лег, язык вывалился из пасти.

— Друж, — молил Денис Евгеньевич. — Мы почти пришли. Вставай, мальчик, вставай, прошу тебя.

Взрывы петард, свист ракет, вопли людей — все отошло на второй план. Друж видел перед собой раздваивающееся лицо хозяина и слышал его дрожащий голос. Только этот голос — больше ничего.

— Вставай, Друж.

Я встану, решил Друж, встану, во что бы то ни стало. Хозяин просит, надо подчиниться. Но лапы, лапы совсем не слушаются, тело чужое, оно отказывается повиноваться. Дружа стошнило. Пришло временное облегчение.

Они снова побежали. А навстречу шли люди, их совсем не волновала собака с окровавленным носом; люди были счастливы; хмельное счастье не совместимо с горем. Друж страдал; люди смеялись. Он скулил; они смеялись. Смеялись в унисон с его болью.

…Мария Тихоновна стояла у припаркованной недалеко от подъезда машины.

— Денис, что… Господи! Друж…

— Петарда взорвалась, Маша. Нос поврежден.

— С глазами все в порядке?

— Глаза не пострадали. Вроде бы не пострадали.

— Поезжайте, Денис. Поезжайте!

Хозяин открыл заднюю дверцу, помог Дружу забраться на сиденье. Тот лег и закрыл глаза. Слабость настойчиво отбирала последние силы. И ведь нос почти перестал болеть, кровь запеклась тонкой корочкой, а слабость не отступала. Внутренности горели огнем, тело тряслось в лихорадке. Сделав вдох, Друж подолгу не мог выдохнуть, приходилось вытягивать шею, высовывать язык, выталкивая застрявший в горле выдох сиплым кашлем.

— Денис, езжайте осторожно, — обеспокоенно сказала мужу Мария Тихоновна. — Не гони, ты выпил…

— Бумажник, Маша! Где бумажник?

— Держи. Денис, обещай ехать аккуратно.

— Маша, я позвоню.

— Господи, — повторила Мария Тихоновна, когда машина, сорвавшись с места, помчалась по вычищенной дворником дороге.

В клинике Дружу сделали укол антибиотика, обработали рану на носу и наложили повязку. Дениса Евгеньевича обязали ежедневно менять повязку, делать уколы и в конце недели явиться на осмотр.

Всю обратную дорогу Друж проспал крепким сном, а очнулся от настойчивого прикосновения хозяина. Тот предлагал выйти из машины.

— Приехали, Друж.

Очень хотелось спать, лапы передвигались с трудом, во время ходьбы вело в сторону.

— Это от уколов, — сказал Марии Тихоновне Денис Евгеньевич. — Жить будет! Меня другое беспокоит…

Друж добрел до подстилки и упал, едва не раздавив перепуганную Вильку.

Сон подействовал благотворно: проспав чуть больше восьми часов, Друж сумел подняться на лапы без особых усилий. Шевельнул носом, ощутил неприятное покалывание, зарычал. Хотелось снять повязку, но Мария Тихоновна не разрешила.

Друж смотрел на хозяйку и будто не узнавал ее. Вот она, Мария Тихоновна, стоит совсем рядом, говорит о необходимости ношения повязки, что-то говорит о скором гулянье Вильке, а сама для Дружа полностью обезличена. Для него, для Дружа, обезличена. Друж не чувствует ее запаха, он вообще перестал чувствовать запахи. Квартира ничем не пахла, Друж втягивал через повязку теплый воздух, и тот нес в себе пустоту. Ни единой ароматной ниточки, ни намека на струйку вкусного, кислого, резкого или острого духа.

В коридоре появился Денис Евгеньевич, Друж потянулся к нему.

— Ну как ты, дружище?

Друж ткнулся носом в ладонь хозяина и чуть не завыл от обиды. Хозяин тоже был обезличен.

Каждая вещь в квартире имела свой собственный индивидуальный запах; для собаки это своеобразная дискета, которую она считывала и запоминала. Для любой собаки мир — это в первую очередь многообразие запахов. Окружающие реалии воспринимаются сперва как поток запахов; визуальное восприятие наступает уже после считки необходимой информации, в избытке присутствующей повсюду: на земле, в воздухе, в воде.

…Первые несколько дней были мучением. Еще никогда Дружу не приходилось чувствовать себя столь беспомощным и бесполезным. Какой теперь прок от пса, если он лишился нюха; все — можно списывать со счетов, отправлять на пенсию за профнепригодностью. Нет нюха — нет жизни.

Друж захандрил. Просыпаясь утром, он уже не спешил, как раньше, на кухню, не склонялся над миской с водой, не хрустел вкусным кормом. Все потеряло смысл. Зачем торопиться завтракать, если вкус еды не почувствуешь? Хрустят себе на зубах безвкусные шарики и хрустят, а удовольствия-то нет. Зачем сидеть у плиты и, виляя хвостом, ждать, когда Мария Тихоновна положит в специальную тарелочку остывшие кусочки творожных сырников?

Ах, сырники! Ах, как он их любит… Вернее, любил. Не успевала Мария Тихоновна положить тарелочку рядом с миской — у Дружа слюнки текли. Сырник духмяный, аппетитный! Щелк пастью — нет сырника. Как же хорошо ему было, как вольготно и беззаботно жилось до трагедии…

Парадокс. О том, что ты был счастлив, как правило, узнаешь тогда, когда счастье прошло, закончилось, иссякло.

Новогодняя ночь жестоко обошлась с Дружем, теперь ему совершенно безразлично, чем его кормят хозяева, будь то корм, колбаска, сырники или кусочки мяса в нежном соусе, столь им любимые до праздничной ночи тридцать первого декабря и ставшие столь ненавистными последние несколько суток.

Вместе с нюхом Друж потерял самого себя, он стал уязвим, жалок, беззащитен. Не обращал внимания на Вильку, сторонился хозяев, во время прогулок испытывал невыносимую душевную боль. Подбегал к дереву, тыкался носом о ствол (машинально, повинуясь собачьим инстинктам) и ничего не чувствовал. Дерево есть, но оно обездушено. Непорядок. И что делать? Хозяин стоит в стороне, хмурится, сочувствует, но помочь не может.

По собачьим законам, если ствол дерева не пахнет, от него надо отбегать, искать другое, «пахучее» место. Так заложено природой, так было испокон веков, и вряд ли в ближайшее столетие что-либо изменится.

Друж бегал от дерева к дереву, нюхал «испорченным» носом шершавые стволы, злился на отсутствие нужных запахов. Когда плотным облаком находило разочарование и продолжать борьбу с неизбежными обстоятельствами становилось выше его сил, он сдавался: ненавидел свой нос, ненавидел весь мир, ставший за какие-то доли секунды чужим и грубым.

Денис Евгеньевич успокаивает, говорит, нюх вернется, мол, так даже врач сказал. А у самого глаза грустные-грустные, и вена на лбу пульсирует сильнее обычного. Лукавит хозяин, обманывает Дружа. Оно, конечно, понятно, хочет как лучше, но ведь Друж тоже не глуп, понимает: дело серьезное. Умереть не умрет, слава Богу, не бездомный пес (для тех-то потеря нюха — верная гибель), но жить как прежде уже не сможет.

…В конце недели Дружа осмотрел ветеринар. Опять сделал «больной» укол (дома колол сам Денис Евгеньевич, и с ним Друж не испытывал ни грамма беспокойства), ощупал заживший нос, намазал его липкой мазью и прикрепил ненавистную повязку.

— Жду вас через семь дней, — сказал на прощание врач, и после этих слов Друж поспешил пулей выскочить из кабинета.

Больница! Ужасное место!

В машине Друж зачихал от неприятного запаха мази. В носу щекотало, и каждый раз, когда он касался лапой свежей повязки, раздавался громкий собачий чих.

Мазь! Запах… Резкий запах! Друж аж подпрыгнул от неожиданности. Он чувствует запах мази! Не так отчетливо, как того бы хотелось, но все-таки чувствует.

Нюх возвращался. К концу второй недели Друж с аппетитом уплетал вкусные сырники Марии Тихоновны, с легкостью находил на улице деревья с «особым» запахом.

Глава десятая

На раздолье

Друж выскочил из машины и подбежал к калитке. Денис Евгеньевич зацокал языком.

— Без лопаты мы с тобой не обойдемся. Намело-то как!

Друж посмотрел на хозяина, затем на заваленную снегом калитку и гавкнул. Точно, решил он, не обойдемся. Снега здесь — видимо-невидимо, настоящее снежное царство. И разбросаны по этому царству (к слову сказать, не такое уж оно и большое) около сотни домов, домиков и домишек. Справа — белое поле с торчащими из-под снега островками травы, слева — заледеневшая речка в обрамлении сухого камыша, а чуть поодаль — лес. Шумный и пульсировавший жизнью летом и, казалось, уснувший сейчас, в студеную февральскую пору.

Друж напряг слух. Кто-то постукивает вдалеке по дереву. Тук-тук-тук… Пауза! Тук-тук-тук.

— Дятел, — пояснил хозяин, направившись по расчищенной дороге к соседней калитке.

Друж бежал следом.

— Сейчас у Ивана лопату одолжим и работой займемся. А, Друж?!

Иваном звали толстощекого мужика-инвалида; вместе с женой-пенсионеркой они круглогодично жили за городом. Иван-то и сообщил вечером, что во время сильного ветра на кухню Дениса Евгеньевича упала береза. Серьезных разрушений нет, но разбилось стекло. Пришлось, взяв Дружа, ехать на дачу.

— Что ты будешь делать, какие люди! — обрадовался Иван, распахнув дверь на крыльце. — Денис! Приехал все-таки.

— По твоей милости, — Денис Евгеньевич пожал Ивану руку и прошел в дом.

— Не по моей, — заулыбался тот. — Ты метелям претензии предъявляй. Что тут вчера было — конец света. Почернело все, ветер поднялся, собственной вытянутой руки не видать. Что ты будешь делать, думал, крышу с баньки снесет. Выстояла. А березка ваша того… Говорил я тебе в прошлом году, спили от греха! Такая дылдища вымахала, что ты будешь делать.

— А хозяйка твоя где?

— В сарае порося кормит. А как ты думал, мы ж порося купили. — Иван засмеялся, обнажив редкие зубы. — Становимся, что ты будешь делать, фермерами. Хошь взглянуть?

— На порося-то? Обязательно, но позже. Лопату мне на часок дай, дорожку расчистить хочу.

— За час не управишься, — тряхнул головой Иван. — Тут часа на три работы. Потом приходи, посидим, порося обмоем. А лопату у Тоньки попроси.

Денис Евгеньевич спустился с крыльца, обратив внимание на новые, украшенные резьбой балясины и поручень. Иванова работа. Резчик он первоклассный, что называется, от Бога. Несмотря на инвалидность (по пьяному делу Иван лишился ноги, ходил с протезом), любимое занятие не бросил, а как окончательно перебрался на природу, раскрыл свой талант в полном объеме. Если б еще и не пил, был бы золотым мужиком. А так… Пока трезв — само добродушие, переберет лишнего — в ход идут кулаки. Поколачивает Иван свою Антонину, иногда живого места не оставляет. Тоня терпит. Женщина она тихая, смиренная, к побоям мужа относится как к данности. Привыкла. За сорок-то лет совместной жизни не одну сотню раз бита была.

— День добрый, — поздоровался Денис Евгеньевич, дойдя до добротного кирпичного сарая, упорно называемого Иваном сараюшкой.

— Вот, дитятко наше, — сказала вместо приветствия Антонина Назаровна. — Не хотели брать, а потом все ж решились.

Поросенок с аппетитом поедал из корытца размоченный корм, Антонина Назаровна улыбалась.

— И смех и грех с ним, Денис. Не было у бабы заботы, купила баба порося.

— И как назвали это прожорливое чудо?

— Жориком.

— Жорик, значит. Ему идет.

— Подлецу все к лицу, — хохотнула Антонина Назаровна. — Вылитый мой Ванька, прости Господи. Ты уже заходил к нам, видел его? Опять с утра пораньше под этим делом. Правда, всю неделю работал от зари до зари. Тарасовы заказали наличники на окна — Ванька из мастерской практически не выходил. Теперь обмывает. Маша с тобой приехала?

— Маша с Вилькой в городе осталась, а мы с Дружем на природу.

На морщинистом лице Антонины Назаровны проступило любопытство. Пришлось рассказать, кто такая Вилька, и позвать Дружа.

— Да его не узнать, Денис. Вырос как. Сколько уже?

— Первого марта десять месяцев будет.

— Здоров чертеняка! Узнаешь соседей, а? — Антонина Назаровна нагнулась и протянула Дружу руку. — Здоровкаться будем?

Друж протянул лапу.

— Смотри-ка, что творится.

Взяв лопату и пообещав через пару часиков прийти на борщ и домашние пельмени, Денис Евгеньевич вышел на дорогу. Остановившись у своей калитки, он воткнул в снег лопату, раскинул в сторону руки и засмеялся.

— Какой простор, Друж. Ты погляди, сколько здесь места. Гуляй, Друж, гуляй.

Пока хозяин расчищал дорожку, Друж отправился на осмотр окрестностей. На даче он бывал нечасто, если быть точным, один раз приезжал с хозяином в августе и дважды в сентябре, когда Денис Евгеньевич и Мария Тихоновна собирали яблоки. Хозяева дачу не жалуют, старая она, не сегодня-завтра развалится, а сил и средств, чтобы привести в порядок дом с шестидесятилетней историей, увы, уже нет.

…Для начала Друж пробежался по узким улочкам, останавливаясь у каждой калитки, путь к которой был расчищен от снега. На первой улице обнюхал три «чистых» калитки, на второй — две, третья и четвертая полностью заснежены, здесь даже с дорог снег не убирали. Итого пять жильцов, не считая хозяина и Ивана с Антониной.

Из трубы крайнего дома выбивались клубы густого дыма, возле калитки отчетливо ощущался собачий дух. Все ясно: территория охраняется большим псом, об этом Дружу сказали сильные запахи, витавшие повсюду. Интересно, где он сейчас, в доме или… Додумать до конца свою мысль Друж не успел, потому что из-за поворота показался грозный охранник — лохматая кавказская овчарка. От неожиданности (а хотя почему от неожиданности, он ведь знал, что поблизости есть собака) Друж попятился назад.

Овчарка, подбежавшая к калитке, лай перемежала рычанием. Друж понял, ему необходимо как-то оправдать свое присутствие, извиниться, что забрел без спроса на чужую территорию, объясниться, в конце концов.

— Ты кто? — рычала кавказская овчарка, опираясь мощными лапами на кованую калитку.

— Я — Друж, — ответил Друж, осмелившись приблизиться на полшага к калитке.

— Откуда взялся? С чем пришел? Что задумал?

— Приехал на дачу с хозяином. Он сейчас снег расчищает. А я вот с окрестностями знакомлюсь.

— Ничего не знаю. Подойди ближе, я должна проверить, что ты говоришь правду, — громыхала овчарка.

Из дома вышел мужчина в тулупе и большой пушистой шапке.

— Сильва! — окликнул он собаку.

Та продолжала облаивать незваного гостя.

— На кого ты рычишь? — мужчина подошел к калитке, натягивая на руки шерстяные перчатки. — А-а, теперь понятно. Фу, Сильва. Фу, сказал!

Овчарка повиновалась. Хозяин приказал умолкнуть, значит, опасности нет, но все же с этим незнакомым зеленым юнцом надо держать ухо востро.

— Ты откуда свалился? — спросил мужчина у Дружа, открыв калитку.

Друж гавкнул. Сильва среагировала мгновенно: зарычала, двинулась вперед.

— Сильва! — строго сказал мужчина.

Кавказская овчарка взглянула на хозяина с неодобрением (эх, думала она, если бы ты не появился, я бы разобралась с этим субъектом).

Друж смотрел на Сильву не столько с опаской, сколько с восхищением. В городе он встречал собак разных пород, но так сложилось, что за десять месяцев своей жизни ему ни разу не приходилось видеть кавказских овчарок.

Сильва первая подошла к Дружу, положив начало ритуалу знакомства. Обнюхав друг друга и получив всю необходимую информацию, собаки остались вполне довольны.

— Тебе можно верить, мальчишка, — прогавкала Сильва, отбежав от Дружа и усевшись у ног хозяина.

— Спасибо за доверие, тетенька, — тявкнул Друж.

— Какая я тебе тетенька? Я Сильва! Просто Сильва.

— Красивое имя.

— Где твой хозяин? — мужчина в тулупе поднял воротник и осмотрелся по сторонам. — Чего молчишь, местный ты или приблудный?

Друж начал заигрывать с Сильвой. Прыгнул вперед, пригнул голову, спину выгнул, завилял хвостом.

— Поиграем? — спросил он у овчарки.

— Делать мне больше нечего. Я дом охраняю, игры мне малоинтересны.

— Ну как хочешь, — Друж последний раз гавкнул, перевернулся в снегу и побежал в конец улицы.

— Пойдем, Сильва, посмотрим, кто приехал. На приблудного пес не похож.

Сильва подала голос. Она чинно вышагивала рядом с хозяином, прислушиваясь к лаю Дружа. Он бежал по соседней улице, не переставая восхищаться замечательным местом под названием «дача». Денис Евгеньевич прав, простор здесь безграничный, грех не воспользоваться случаем: когда еще выдастся возможность оказаться в царстве снежной тишины и покоя.

Минут десять спустя, поддавшись на уговоры Дружа, Сильва изменила своим железным принципам. Да и как тут устоишь, когда этот юнец так настойчиво просит с ним поиграть, выделывая на снегу невероятнейшие кульбиты. Ладно, сдалась Сильва, для разнообразия можно и порезвиться, превратившись ненадолго из серьезной сторожевой собаки в собаку обыкновенную, игривую. Она ведь уже и забыла, когда последний раз играла с соплеменниками.

Сидит на участке, как сыч, дом охраняет, а кругом скука смертная. Сильва считала, иначе и быть не может, таково ее собачье предназначение: скучать и охранять. Но нет. Появился, словно из ниоткуда, этот молодой пес, заразил вирусом неугомонности, взорвал обыденность и монотонность кавказской овчарки — и как ему это удалось?

Сильва была благодарна Дружу. Набегались они вволю, а когда хозяева, обменявшись крепким рукопожатием, разошлись, лизнула Дружа в нос.

— До скорого, — гавкнула она.

— Не скучай, — ответил на прощание Друж.

Чуть погодя Друж заметил на поле пятно. Кошка — мелькнула первая мысль. Надо же, куда забрела! А как странно она передвигается по снегу. Не идет, а прыгает, как лягушка. И уши у нее странные — чересчур длинные. Ой, а где хвост? Бесхвостая она, что ли? Так и есть, уши длинные, хвост короткий. Вот так кошка!

Друж присмотрелся. Минуточку, так это вроде не кошка совсем. Это… Друж сорвался с места, решив поближе рассмотреть незнакомого зверька.

А зверек-то хитер: увидел Дружа и дал деру. И как поскакал — только пятки сверкают. Друж не отставал. Нет-нет, размышлял он, петляя за странным зверем по заснеженному полю, ты как хочешь, а я все равно тебя догоню.

Зверь вправо — Друж за ним. Расстояние сокращается, кажется, осталось совсем ничего, один рывок, прыжок и… Как бы не так! В самый последний момент шустрый лопоухий зверь отталкивается задними лапами, резко меняет траекторию бега и уже несется в противоположную сторону. Какой наглец! И как ловко у него получается вилять во время догонялок. Дружу остается только поучиться этой стремительности.

— Подожди! Остановись! — в отчаянии гавкал Друж.

Зверь и ухом не ведет, будто издевается, честное слово. У Дружа силы на исходе, язык из пасти вываливается от погони, а ушастому хоть бы хны. Такое впечатление, что удовольствие получает от издевательств над бедной собакой.

Рванув наперерез, Друж приготовился к прыжку, но ушастый и здесь не преминул продемонстрировать мастерство. Петляя по своему следу, он на миг замер, сжался, подобно пружине, и, дождавшись, когда Друж приблизится на опасно близкое расстояние, сделал свою коронную сметку — огромный прыжок в сторону. Прыжок почти под прямым углом. Ну ушастый, ну акробат!

Друж тоже прыгнул, приземлившись в сугроб.

Довольный зверек, догадавшись, что страшная собака его не догонит, сбавил темпы, ускакав в лес мелкими прыжками.

Игра в догонялки закончилась, Друж в этой игре оказался побежденным.

Раздосадованный и уставший, он вернулся на участок. У самой калитки обернулся, посмотрел на поле. Ушастого бегуна не видно, стало быть, с концами в лес ускакал. Ну и пусть, не очень-то и хотелось с ним знакомиться.

Денис Евгеньевич, наблюдавший за марафоном Дружа и ушастого зверя, от души смеялся, стоя возле крылечка старого дома.

— Не догнал?

Друж издал недовольный рык.

— Зайцы, они народ такой, быстрый.

Зайцы? Что еще за зайцы такие, почему Друж о них никогда прежде ничего не слышал?

— Ты не расстраивайся, — успокаивал Дружа Денис Евгеньевич. — Угнаться за зайцем не каждой собаке под силу. Полежи, отдохни. Мне немного осталось, потом к Ивану пойдем.

Друж посеменил по расчищенной дорожке к калитке. Отдыхать он не будет, не та сейчас ситуация, чтобы лежать в лежку и бездельничать. Пока они на даче, необходимо набираться впечатлений. Здесь же столько всего нового, необычного, неизведанного.

Взять, к примеру, маленький домик на первой улице. Возле калитки нет снега, убраны и дорожки на самом участке, определенно, в домике живут люди. Интуиция подсказывала, что с ними надо познакомиться, засвидетельствовать свое почтение и, возможно, узнать нечто интересное, волнующее.

…Ему оставалось пройти метров пять, и можно было прошмыгнуть в приоткрытую калитку, но внезапно внимание привлекло скрипучее пение. Друж осмотрелся, заметив на голой ветке клена красногрудого снегиря. Пузатая птица, нахохлившись от морозца и слегка подергивая хвостиком и крыльями, пела свою незамысловатую однообразную песню. Изредка снегирь поочередно поднимал лапки и будто бы пританцовывал, упиваясь собственным свистом.

Друж подошел ближе к дереву, коснулся лапой гладкого ствола, фыркнул. Снегирь продолжал петь.

На соседней рябине, возле прибитого к толстой вертикальной ветке деревянного домика, выплясывали две синицы. Снегирь и его песня их не волновали, они сели на рябину, чтобы немного подкрепиться. Синицы клевали ягоды, чирикая настолько пронзительно и остро, что недовольному снегирю несколько раз приходилось умолкать. Сам он уже успел полакомиться пшеном в устроенной знакомым человеком кормушке, оттого и пребывал в хорошем расположении духа, а вредные синицы упорно портили идиллию.

В итоге, устав противостоять чириканью желтобрюхих синиц, снегирь растопырил перышки, встряхнулся и умолк окончательно.

Друж подал голос. Снегирь вздрогнул, округлил глазки-бусины, вытянул шею, пытаясь сообразить, откуда здесь взялась собака. Синицы взмахнули крыльями, перелетев с рябины на верхние ветки клена. Сидя на клене в одиночку, красавец чувствовал себя намного комфортнее, а сомнительное соседство с крикливыми синицами пришлось ему не по нраву.

Друж загавкал, пытаясь заставить снегиря повторить песню. Снегирь воспринял гавканье личным оскорблением. Потоптавшись на ветке, он расправил крылья, издал пронзительный свист и был таков. Вскоре улетели и синицы.

Скучные они, птицы эти, с грустью подумал Друж, обнюхивая снег у калитки. Ни поговорить с ними, ни поиграть.

Намереваясь пройти на участок, Друж просунул морду в узкий проем между калиткой и металлическим столбом, приложил усилие и уже почти переставил вперед правую лапу, как вдруг произошло непредвиденное.

Дружу неоднократно приходилось сталкиваться в городе с котами. И как ему казалось до сегодняшнего момента, их усатого брата он изучил вдоль и поперек. Кошки, бесспорно, хитрые, своенравные и, что уж таить, нагловатые животные. Но одно Друж знал совершенно точно: кошка никогда не нападет на собаку первой. И если при столкновении двух вечных недругов у кошки будет хотя бы одна сотая процента уверенности в том, что можно избежать столкновения, кошка обязательно воспользуется этим шансом и попытается убежать.

Дружу ли этого не знать! Сколько раз, гуляя с хозяином недалеко от дома, он видел улепетывающих со всех лап кошек. Одни при появлении большой собаки неслись в кусты, другие забирались на деревья, третьи прятались под машинами. Инстинкт самосохранения. Ничего не попишешь.

Но теперь теория Дружа о том, что кошки боятся собак (или, по крайней мере, предпочитают их сторониться) была разрушена в пух и прах. Разрушителем оказался большой кот тигрового окраса. Он появился на дорожке неожиданно, — не иначе материализовался из морозного воздуха — вздыбил шерсть, распушил хвост, выгнул спину дугой, начав стремительно приближаться к калитке. Причем приближался довольно неестественно — боком.

Друж удивился, потом растерялся, а когда кот подскочил вплотную и, зашипев, взмахнул лапой с острыми когтями — испугался.

Отскочив назад, Друж загавкал. Кот не отступает, выскочил из калитки, надвигается на овчарку, шипит, рычит. Уши плотно прижаты к голове, хвост резко дергается из стороны в сторону, огромные зеленые глазища не моргают. И все норовит подойти ближе к собаке, видимо, замышляет что-то нехорошее.

Друж лаял, отскакивая назад. Кот рычал, продвигаясь вперед.

— С цепи ты, что ли, сорвался? — спрашивал он усатого разбойника.

— Укуш-ш-шу! — шипел кот.

— За что?

— За просто так.

Надо уходить, вскричал внутренний голос. Но Друж не мог уйти, не узнав истинной причины столь агрессивного поведения обычного кота. Не может такого быть, чтобы кот нападал на собаку. Это противоестественно. А самое главное, совсем неинтеллигентно.

Вот Друж — вполне интеллигентная собака. К кошкам особой любви не питает, но при этом ни за какие коврижки не станет гонять их по двору. Поиграть с кошкой может, это всегда пожалуйста, но причинить зло…

Спасибо хозяину, в том его заслуга: именно Денис Евгеньевич привил уважение к другим животным.

Между тем кот приблизился к Дружу и прижался телом к земле. Сейчас прыгнет, успел подумать Друж, метнувшись к сугробу.

— Перестань, я не хочу с тобой конфликтовать. Приди в себя.

— Ненавижу я вас, собак! — издавал змеиное шипение кот.

Когда он вновь подошел к Дружу, тот оскалился. Если усатый-полосатый не понимает по-хорошему, придется разговаривать на его родном языке — языке агрессии.

Но кот был неробкого десятка. Рык овчарки, как и ее оскал не подействовали — кот продолжал наступать. Несколько мелких шажков вперед, рычание, шипение и… лапа с когтями наготове. И ведь знает котяра, по какому месту удар необходимо нанести, понимает, что собачий нос — наиболее уязвимая часть тела. Опытный кот! Наверняка за свою насыщенную событиями кошачью жизнь ему не раз приходилось вступать в жесточайшие схватки с собаками. Потому и чувствует себя сейчас победителем. Ну и нахальный! Нахальнее того лопоухого зайца, что мотал Дружу нервы на поле.

Скорее бы домой уехать, думал Друж, возвращаясь на участок к Денису Евгеньевичу. Дача разочаровала.

* * *

— По борщам она у меня мастерица, — сказал Иван, опрокинув вторую рюмку вишневки. — Что ты будешь делать! Я, считай, за борщ Тоньку и полюбил.

— Да ладно тебе ерунду городить, — отмахнулась Антонина Назаровна.

— Молчи! — прикрикнул Иван. — Как вчера было… что ты будешь делать… в общежитие я к ней пришел… она борщ предложила. Ну, думаю, сейчас плеснет в тарелку бурды постной… а как запах почувствовал, чуть с ума не сошел. В тот же вечер Тоньке предложение сделал. Помнишь, Тоньк?

— Я-то помню, ты вот наплел — не расплетешь. Борщом я тебя не в общежитии накормила, ты летом в деревню приезжал, с родителями моими знакомиться. Там и ел борщ. И предложение уже давно сделал.

— Ты все путаешь.

— Сиди, — усмехнулась Антонина Назаровна. — Денис, еще борща налить?

— Больше не осилю, — сказал Денис Евгеньевич, положив ладонь на живот. — Накормила, Назаровна, напоила. Спасибо.

— Чем она тебя поила, — хмыкнул Иван. — К вишневке не притронулся.

— За рулем нельзя!

— О-о! Глянь, а куда ты намылился?

— Домой хочу вернуться. Окно фанерой забил, до весны простоит. А больше вроде и дел нет.

— Скажешь тоже, — Иван взял из хлебницы кусок хлеба и кивнул на окно. — Делов здесь всегда в достатке. Ты спроси меня, сижу я без дела когда-нибудь? Только если на дворе ночь-полночь… что ты будешь делать. С утра как встанешь, так до вечера и возишься. Ты не улыбайся, у нас с тобой понятия разные. Не думай, врачей я уважаю, врачи и учителя всегда в почете, но вы все больше головой работаете, а я руками. Разница есть?

— Есть, наверное, — вокруг глаз Дениса Евгеньевича появились черточки-смешинки.

— Разница, Денис, большая. Ты в земле копаться не любишь.

— Каюсь.

— То-то и оно! А меня за уши от грядок не оттащишь. Я ж в деревне родился, что ты будешь делать! Десять ребятишек нас у матери было…

— Пошло-поехало, — вздохнула Антонина Назаровна, встав из-за стола.

— Десять! — прикрикнул Иван. — Земля для нас — святыня. Я руки замарать не боюсь, я…

— Уймись ты, малахольный, — Антонина Назаровна виновато посмотрела на Дениса Евгеньевича. — Не слушай его.

— Пусть говорит, Назаровна, он же не со зла. Говори, Иван.

— А-а… ну вас всех, — захмелевший Иван отвернулся к окну, дожевывая кусок черного хлеба. — Какие раньше семьи были, а, Тоньк? За столом места всем не хватало, в два приема ели. А сейчас? Где такие семьи, Денис, где? Извелись!

— Многодетные семьи встречаются, но редко.

— Бывало, сядем вечером ужинать, — сказал Иван, и лица его коснулась блаженная улыбка. — Детвора, мать с отцом, бабка с печи слезет — на краюшке пристроится. Едим, песни поем. И счастливы все были… что ты будешь делать! Денег нет, ничего, почитай, нет, а счастья в достатке. Что это такое? Гармония! Как мой отец говорил…

…Друж лежал в маленьком предбаннике возле входной двери, прислушиваясь к людскому разговору. Денис Евгеньевич говорил мало, в основном бросал короткие фразы и больше слушал. Антонина Назаровна ворчала на мужа, Иван тараторил без устали. Под его непрекращающуюся болтовню Друж несколько раз проваливался в дрему. Закроет глаза, посопит-посопит и чувствует, как взлетает. К облакам, к небу.

Прежде чем пожать на прощанье Денису Евгеньевичу руку, Иван с сомнением посмотрел на хмурое небо.

— Куда поедешь? Стемнеет скоро, снег идет. Остался бы. Вечером баньку организую, потом в шахматишки сыграем.

— И правда, Денис, — согласилась с мужем Антонина Назаровна. — Уж больно черные тучи надвигаются, видать, снегопад начнется.

— А что нам снегопад, — залихватски ответил Денис Евгеньевич. — Пусть он нас боится, а не мы его. Я прав, Друж?

Друж гавкнул.

— Как знаешь. Смотри, на дорогах аккуратней.

С дачи выехали в шестом часу. Из-за снегопада ухудшилась видимость, стремительно темнело. Денис Евгеньевич слушал радио, Друж дремал на заднем сиденье.

Дорога была пустынна, до оживленного шоссе оставалось не больше пяти километров. Внезапно машину занесло, Денис Евгеньевич крутанул руль… Перед глазами стояла снежная пелена. Послышался удар, свист шин…

Друж заметался по сиденью, начал громко лаять.

Машина сорвалась с проезжей части в кювет и дважды перевернулась.

Глава одиннадцатая

От надежды к отчаянью…

Придя в себя, Денис Евгеньевич открыл глаза и застонал от боли. Боль была внутри, кровь гнала ее по пульсирующим венам, рождая новую, более сокрушающую боль. Боль сгущалась, вырываясь наружу; в местах, где ей удавалось извергнуться раскаленной лавой, начинались мышечные судороги.

Он смотрел в темноту, пытаясь вспомнить, кто он и откуда. Темнота смотрела на него насмешливо, ее издевательская ухмылка казалась маской самой смерти. Память отказывала. Вспомнить хоть что-нибудь… Уцепиться, выхватить, поймать… Пустота.

Он попытался шевельнуть ногой и ничего не почувствовал, словно у него не было ног и боль не терзала бедра, не выкручивала икры и не раздирала пальцы. Ноги болели, но ему они уже не принадлежали, это были чужие ноги. Возможно ли такое?

Он сделал вдох, и легкие наполнились болью, из горла вырвался хрип, сердце пронзило спицей — на время пришлось замереть. Дышать, он хочет дышать, но каждый полноценный вдох становится пыткой. Дышать вполсилы не получается, начинает бить кашель, а кашель — это адская боль, рождавшаяся в грудной клетке и стремительно распространявшаяся по сосудам. Дышать надо осторожно, но часто — так диктует боль, он обязан ей подчиняться. Он зависим от боли, она сделала его своим рабом.

Вглядываясь в темноту, отчаянно ища глазами «живые» спасительные пятна, он делал боязливый вдох, слегка задерживал дыхание и, вытягивая губы трубочкой, выдыхал. Так легче — боль в грудной клетке терзает не столь остервенело.

Время шло, он лежал. Вдох — пауза — выдох. И так минута за минутой. Жизнь продолжается, у него получается дышать… пока получается.

Мешала тьма. Она была намного опасней боли, и в какой-то момент душу содрогнула страшная мысль: «Слепота!» Он повернул голову и пошевелил пальцами левой руки. Рука послушалась, пальцы заработали, хотя не так быстро, как того хотелось бы. Правая рука не действовала, болело правое плечо, все, что ниже, — онемело.

Согнув левую руку в локте, он медленно поднес пальцы к лицу, ощупал нос, лоб, коснулся подушечками закрытых век. Перед глазами появилось два ярких овала. Он убрал пальцы с век — овалы исчезли. После очередного прикосновения во тьме появился едва уловимый призрачный треугольник.

Протянув к нему руку, он громко застонал, провалившись в забытье. А там, в забытьи, сумев наконец выбраться из мрачной пропасти, увидел светлую комнату и себя, шестилетнего мальчишку, застывшего в нерешительности возле широкого окна с замысловатым переплетом. Комната ему незнакома, в ней слишком холодно, а он стоит в тонкой пижаме, босиком на дощатом полу.

Внезапно раздался стук, он обернулся, увидев бьющегося о стекло белого голубя.

— Не бойся, — послышался чей-то до боли знакомый голос.

Он оторвал взгляд от окна, зажмурившись на миг от яркого солнечного света. В центре комнаты появился круглый стол, за столом сидели двое: мужчина и женщина. Мать с отцом.

От неожиданности он расплакался. Родители. Как давно он их не видел, как мечтал о встрече, как ждал, надеялся… и вот они здесь.

Отец сидит вполоборота, на сына не смотрит. Его лицо сурово, губы плотно сжаты, поза напряжена.

Мать улыбается; она снова молода и красива, словно не было тех страшных военных лет, голода, холода, потерь. Мать счастлива.

Он делает шаг навстречу родителям, но мать резким движением руки останавливает сына.

— Не подходи! — ее голос сделался тяжелее металла.

— Пусть подойдет, — сказал отец.

— Нет! Рано!

Отец встал, он показался мальчику слишком высоким. Настолько высоким, что макушка едва не касалась потолка.

— Тогда я ухожу, — сказал отец и вышел из комнаты.

— Дениска, — мать улыбалась, но глаза оставались грустными. — Тебе надо возвращаться.

— Не хочу! — закричал он.

— Возвращайся.

— Нет!

Мать вскочила из-за стола.

— Уходи! Убирайся отсюда! Убирайся!

…Он очнулся от холода. Холод сковал пальцы левой руки. Боль продолжала мучить израненное тело. Призрачный треугольник не пропал, он догадался: треугольник — это стекло.

Он вспомнил свое имя. Денис! Его зовут Денис. Только он далеко не ребенок, он… Денис Евгеньевич. Перед глазами запрыгали искры. Машина… Снегопад… Авария.

Возникла мощная вспышка, затылок обожгло: «Друж!» Они с Дружем возвращались домой, машина сорвалась в кювет. Дальше — пустота.

Денис Евгеньевич провел закоченевшими пальцами по рулю, коснулся дубленки, нащупал ремень безопасности. Дыхание участилось. Если удастся отстегнуться и дотянуться до телефона, это будет первым шагом к спасению.

Ладонь легла на правый бок, когда о себе напомнила опоясывающая боль. Тихо, приказал Денис Евгеньевич, боль — пустяки. Пустяки в сравнении с иной альтернативой. Надо перетерпеть, переждать. Вдох — пауза — выдох. Еще раз. Потом еще. И снова вдох, и снова пауза, и долгий выдох.

Мысленно он отстегивал ремень безопасности, доставал из бардачка телефон, набирал короткий номер. В голове становилось муторно, боль закрывала глаза, вгоняя в бессознательное состояние.

Он знал: ему будет больно, тело не простит резких движений, взбунтуется. Он был к этому готов.

Раз… Кровь стучит в ушах. Два… Онемевшие пальцы неумело сжимаются. Три… Рывок, стон, кнопка замка под пальцами… ремень безопасности отстегнут.

Денис Евгеньевич отвел руку в сторону, откинул голову назад, решив, что умирает.

Просторная комната, круглый стол в центре, отец, мать.

— Мне холодно, — сказал отец. — Я пойду.

— Здесь нет места! — крикнула мать, обращаясь к сыну. — Уходи!

…Денис Евгеньевич открыл глаза. Наваждение прошло, боль осталась. Но есть и прогресс — удалось избавиться от ремня безопасности. Дело за малым. Телефон.

С заднего сиденья послышалось сопение.

— Друж, — прошептал Денис Евгеньевич.

Сопение повторилось.

— Друж! Ты жив? Друж, родной, я сейчас… Я помогу… Держись, Друж!

Сопение сменилось поскуливанием, через секунду Денис Евгеньевич услышал рычание. Затем тишина. Мрачная и мерзкая тишина, парализующая безжалостным страхом.

— Друж! — в свой крик Денис Евгеньевич вложил оставшиеся силы.

Голова пошла кругом, вспышки света чередовались со сгустками мглы, и в третий раз шестилетний Дениска очутился в светлой комнате. А там отец. Там мать. Там та самая точка пересечения двух миров. Иная реальность.

* * *

Его интуиция молчала, Друж не чувствовал приближения беды. Скорее напротив, возвращаясь с хозяином с дачи, пребывал в легком блаженстве: мягком и безмятежном, убаюкивающем и притупляющем бдительность.

И вдруг свист шин, толчок, машину крутануло, затем глухой удар и… полет в никуда. Друж ударился головой, вспыхнула боль, машина, сделав полный переворот, встала на колеса; Друж растянулся на сиденье, впав в полудрему.

Перед глазами образовалось розовое марево, оно окутало все вокруг, оно мерцало и колебалось, в нем проступали нечеткие образы каких-то шатких воспоминаний. Марево вздымалось над Дружем, он продолжал в него вглядываться, видя себя со стороны, откуда-то сверху.

Ему не страшно, но тревожно. Охватило чувство нерешительности. Похожее чувство он уже испытал однажды, будучи щенком, одним из четырех, самым непоседливым и крикливым. Не имея ни имени, ни знаний, ни представлений об огромном мире и царящих в нем правилах, он принадлежал самому себе, свято веря в то, что ограниченная стенами двухкомнатной квартиры вселенная — его собственная вселенная. А потом в его вселенную вторгся незнакомец, взял на руки, начал тискать, сюсюкаться, определенно что-то замышляя. В тот момент щенка охватила нерешительность. Вроде не страшно, но жутко тревожно.

Предчувствия не обманули. В тот вечер незнакомец унес щенка с собой. Выдернул его из вселенной, украл ее у малыша.

Друж закрыл глаза. Не о том он сейчас думает, не те воспоминания рождает сознание, совсем не те. Хочется встать на лапы, выскочить из машины, избавиться от навязчивых образов.

Чуть погодя розовое марево окрасилось пурпуром и стало напоминать бесформенную субстанцию, начавшую рассасываться во тьме, едва Друж дернул головой. В салоне появился луч сумеречного света.

Друж пристально смотрел на проникающий через распахнутую заднюю дверцу луч. Выйти и осмотреться? А если там, в притаившейся за заснеженными елями тишине, его ожидает подвох? Можно ли доверять тишине? Сколько раз Друж убеждался: тишина сродни опасности.

Он принюхался. Пахло холодом и смятением. Друж повел носом, сильнее втянул ноздрями колкий воздух, и сердце заклокотало, заныло и задрожало. В груди тягучей смолой разлилось тяжелое тепло. Друж почувствовал родной запах — запах хозяина.

Остатки марева, мелькавшие безобразными клочьями под потолком, растаяли окончательно. Друж поднял голову (правая ее часть казалась намного тяжелее левой), вывалив из пасти красный язык. Дышал он быстро-быстро, высасывая из каждого вдоха столь необходимую сейчас живительную частичку надежды.

Однако почему хозяин никак себя не проявляет, почему Денис Евгеньевич молчит? Друж привстал на сиденье, передние лапы предательски подкосились, пришлось снова лечь. В голове все перемешалось, вернулись розовое марево, образы, спутанность сознания…

Вскоре Друж услышал стон, хозяин поднял руку, дернулся всем телом и вновь затих. Минут через пять шевеление повторилось. Прислушиваясь к дыханию Дениса Евгеньевича, Друж дважды пытался подняться. Не вышло. Пришлось засопеть.

— Друж! — беспокойным шепотом произнес хозяин.

Друж засопел громче.

— Друж! Ты жив? Друж, родной, я сейчас… Я помогу… Держись, Друж!

Голос! Это его голос. Значит, жив, значит, не все потеряно. Друж заскулил. Теперь появился стимул. Прочь сомнения! Друж начал рычать, отгоняя обволакивающее его отчуждение. Ради спасения собственной жизни он готов на многое, ради спасения жизни хозяина — готов на все. Друж сделал вдох, собрался с духом, и в порыве дикого нетерпенья совершил молниеносный рывок вперед. Увы, неудачно. Он оступился, передняя лапа сорвалась с сиденья. И снова головокружение, снова земля перевернулась вверх дном. Снова его сковала временная неподвижность.

* * *

Денис Евгеньевич открыл глаза, осознав, что дрожит от пробравшего до костей холода. Но что это? Правая щека пылает алым жаром, над правым ухом раздается причмокивание.

— Друж?!

Друж жалобно затявкал, мол, да, это я. Я! Исхитрился вот, стою на дрожащих задних лапах, опираюсь дрожащими передними на спинку сиденья, лижу тебе щеку. А ты все не реагируешь!

— Друж, плохо мне. Совсем плохо… Холодно, тело меня не слушается.

Скажи, что мне сделать, скулит Друж. Был бы он человеком, обязательно бы помог, а от собаки какая помощь. Рук нет, чтобы вытащить хозяина из машины, человеческой речью не наделен, чтобы позвать на помощь. Одна надежда — уповать на чудо. Ох, ну это же глупо — ждать чуда. Какие тут чудеса, когда кругом тьма-тьмущая, метет метель, завывает ветер и небо, будто оплакивая попавшего в беду человека, разразилось скорбным плачем. Его заледеневшие слезы-снежинки падают на землю, заметая пути-дороги. А заодно заметая уверенность, иллюзии, веру и ту самую надежду на чудо. Нет, чудо сюда и не забредает, слишком мрачное место, безлюдное — холодное пристанище сбившихся с правильной тропы путников.

— В бардачке нет телефона, — сказал Денис Евгеньевич. — Выпал, наверное. Мне не нагнуться, Друж…

Друж был готов принести себя в жертву, был готов умереть, только бы голос хозяина обрел былую уверенность и силу. Никогда Денис Евгеньевич не разговаривал с ним голосом безнадежности, никогда не задерживал во время разговора дыхания, не хрипел, не выглядел слабым и беззащитным. Друж всего-навсего пес, но у него хорошо развито шестое чувство; сейчас оно сообщало, что хозяин очень плох.

— Друж… Мне бы выбраться из машины. Возможно, получится доползти до дороги.

Несмотря на слабость, Денис Евгеньевич не переставал говорить, предпринимая попытки открыть переднюю дверцу. Друж слушал хозяина, смотрел, как тот снова и снова напрягает руку, стонет от боли, но не сдается.

— Один раз нам с тобой повезло. Ты не ослышался, повезло. Мы с тобой живы.

Друж просунул морду между передними сиденьями. Денис Евгеньевич изловчился и коснулся отекшими пальцами кончика холодного носа.

— Ну, привет, дружище!

Друж заскулил.

— Нос у тебя холодный — это хорошо. Хорошо, Друж! А я изрядно поломался. Рука сильно болит, по-видимому, вывих. И ноги чужие. Боюсь, перелом стоп.

Друж лизнул Денису Евгеньевичу пальцы. Нам бы выбраться отсюда. Наш главный враг — мороз. В машине окоченеем, печка не работает. Ты меня понимаешь, Друж?!

Конечно, он все понимал, вернее, чувствовал: оставаться в салоне на ночь — значит обрекать себя на верную гибель.

Мучительную, болезненную гибель. Этого нельзя допустить.

Потоптавшись на сиденье, Друж выскочил из машины. Лапы утопли в снегу, Друж начал прокладывать себе дорогу грудью, причем в буквальном смысле. Он проламывал скованный настом снег, подпрыгивал, вытягивая шею, подавался вперед, расчищая снег мощной грудной клеткой.

В тот момент он противостоял не только непогоде, Друж противостоял всему миру. Ради себя, ради хозяина и их общего спасения.

Друж бросил вызов вьюге. Шаг за шагом, прыжок за прыжком, ему удалось обежать машину и остановиться возле заклинившей передней двери. Денис Евгеньевич сражался с дверью.

— Никак, — сипло сказал Денис Евгеньевич, увидев вставшего на задние лапы Дружа. — Не могу открыть… Не получается…

Друж просунул голову в салон, начал гавкать. Не сдавайся, говорил он. Пробуй! Не опускай руки. У меня же получилось добраться до тебя, получилось заглушить боль в лапе и побороть головокружение. Получится и у тебя. Ты только не сдавайся! Ну же! Еще разок, давай, действуй.

Не в силах видеть, как его любимец заходится в судорожном лае, Денис Евгеньевич призвал на помощь все свое мужество, — к сожалению, его осталось до обидного мало, — проделал несколько торопливых движений, услышал щелчок, свидетельствующий, что дверца наконец поддалась, и в изнеможении откинулся на спинку сиденья.

Дениса Евгеньевича мучила боль в спине и груди, ему не хотелось думать о худшем, но все указывало на ушиб позвоночника.

— Дай мне пять минут, Друж. Я оклемаюсь, и мы с тобой что-нибудь придумаем. Живы будем — выползем к людям.

* * *

Труднее всего было поднять правую ногу. Чувствительность вернулась, вместе с ней появилась распирающая боль в ступнях и коленях. Денис Евгеньевич осторожно поставил ногу на уступ, поморщился, ухватившись здоровой рукой за край сиденья. Друж выжидательно смотрел на хозяина.

Ну, читалось в его взгляде, а дальше что?

Денис Евгеньевич поднял голову. Чтобы выбраться из кювета, ему придется ползком забираться наверх, а это шесть-семь метров, плюс необходимо доползти до места подъема. Еще лишних десять метров. Сил явно не хватит, в любой момент он может потерять сознание, а это неминуемая смерть. Или жизнь инвалидом. Ему ли не знать, какими последствиями грозит обморожение.

Денис Евгеньевич закрыл глаза. Стеклянные снежинки впивались в кожу, метель била в лицо, ветер гудел, нагнетая и без того напряженную атмосферу. «Не доползу, — думал Денис Евгеньевич, — не стоит и пытаться, зря повернулся на сиденье, теперь не удастся сесть удобнее». Удобство… Какое заурядное словцо, но как дорого оно стоит здесь, в условиях разыгравшейся снежной стихии.

Денис Евгеньевич хотел убрать ногу с уступа, но Друж, почувствовав перемену в настроениях хозяина, ухватился зубами за полу дубленки. Не смей, приказывал он грозным рычанием. Не смей сдаваться! Ты же обещал, что все у нас будет хорошо, а теперь даешь задний ход. Я не позволю тебе умереть в снежной мгле. Слышишь, не позволю!

Пес продолжал тянуть край дубленки.

— Друж, не надо, — слабо произнес Денис Евгеньевич. — Все пустое.

Друж разомкнул зубы и загавкал.

— Посмотри правде в глаза, у нас… у меня не получится доползти до дороги. Все болит, руки немеют, я… Я сдаюсь.

Внезапно Друж повел себя в несвойственной ему манере. Словно обезумев от слов хозяина, он заметался по снегу, заскулил, а затем прыгнул вперед, укусив Дениса Евгеньевича за здоровую руку. Укусил не больно, но ощутимо.

— Ты что?! — испугался Денис Евгеньевич. — Друж, что с тобой?

Громкий лай сказал о многом.

— Знаю, — ответил хозяин. — Хочешь меня наказать за мои слова. Но, Друж, родной, я всего лишь человек… Слабый человек, попавший в беду. Что я могу сделать? Ну что, скажи?

Друж вновь попытался куснуть хозяина за кисть. Денис Евгеньевич быстро отвел руку в сторону.

— Предлагаешь бороться с неизбежностью?

Гав-гав-гав!

— А смысл в борьбе, если итог предрешен?

Гав!

Денис Евгеньевич вытянул ногу, она соскользнула с уступа, появилась боль; чтобы ее облегчить, он резко приподнялся, потерял равновесие, мешком рухнув на снег. Друж забегал вокруг хозяина.

— Вот и все, — прошептал тот. — Друж, назад дороги нет… Обратно в кабину я уже не заберусь…

Выпрямившись, Денис Евгеньевич вытянул руку, согнул ее в локте; превозмогая боль, согнул ноги в коленях. Приподняв корпус, сделал спешный рывок. Застонал. Удалось продвинуться вперед сантиметров на пятнадцать. Ничтожная толика!

Метель бросала в лицо осколки снежинок, пришлось закрыть глаза и попытаться ползти вслепую. Каждое движение доставляло боль; он полз и думал, что после очередного «броска» уже не сможет подняться. Друж шел на расстоянии шага и, если хозяин замирал, ложился рядом, облизывая теплым языком обледеневшие щеки.

Прошел час. Денис Евгеньевич, научившись не чувствовать боли — точнее, смирившись с ее присутствием, — продвинулся вперед на четыре метра. Он действовал машинально, не ощущая себя живым человеком. Сомнений нет — он обречен. Еще метр, максимум два, а потом его разобьет паралич. Расслабленные мышцы перестанут подчиняться, тело одеревенеет, метель в паре с морозом возьмут реванш, а пушистый снег, кажущийся в темноте черным хлопком, поставит точку.

Друж занервничал. Хозяин не шевелится больше трех минут. Лизнув щеку, он увидел на лице слабую улыбку. Секунду спустя Денис Евгеньевич открыл глаза.

— Держусь, дружище… Еще живу… еще надеюсь, — в голосе Дениса Евгеньевича проскользнула ирония, Друж моментально уловил ее нотки и был страшно этому рад.

Денис Евгеньевич согнул ноги в коленях. Приподнялся. Вытянул руку. Бросок. Стон. Маленькая удача — минус пять сантиметров. Или плюс пять? А впрочем, какая разница, к чему отсчитывать метраж, если знаешь наперед, что до финишной прямой все равно не доберешься.

— Я стараюсь, Друж. Видит Бог, стараюсь.

Старайся дальше, гавкнул Друж.

— Машу жалко. Не знаю, как она это переживет. Сердце больное, инфаркт был, операция…

Друж в очередной раз нагнулся, чтобы лизнуть хозяину щеку.

— Ради нее, Друж, я должен биться до последнего.

Вот это другой разговор, воодушевился Друж. Так держать!

И Денис Евгеньевич продолжал биться. Мысли о жене как бы посылали импульс одеревеневшим мышцам, гасили в них боль, согревали обледенелую полуживую надежду.

…По рыхлому черному снегу, наперекор злобной февральской вьюге, полз искалеченный человек. За ним по пятам, проваливаясь по брюхо, ползла собака. Верный Друж.

Глава двенадцатая

От отчаянья к надежде…

Больше часа он уже никуда не стремился, конечная остановка была достигнута. И боль опять завладела и телом и волей. Денис Евгеньевич дополз до подъема и оказался бессилен. Он перевернулся на бок, поднес ладонь ко рту, согревая пальцы слабым дыханием. Напрасно Друж подгонял хозяина лаем: для человека, попавшего в плен боли, все потеряло смысл.

Когда лежать на боку стало невыносимо, Денис Евгеньевич лег на спину.

— Еще машина проехала, — сказал он Дружу, услышав звук мотора.

За те несколько часов, что он полз, наверху промчалось не меньше двух десятков автомобилей. И каждый раз, заслышав знакомый шум, Денис Евгеньевич задерживал дыхание, с замиранием сердца лелея надежду. А вдруг? Нет! «Вдруг» не происходило. Никто ничего не замечал.

Друж отбежал в сторону, вцепился зубами в нижнюю ветку заснеженного дерева, отгрыз ее и зачем-то принес хозяину.

— Бросаешь соломинку утопающему? — Денис Евгеньевич говорил тихо, глаза его были полузакрыты.

Друж вернулся к кусту, обежал его два раза и устремился наверх.

— Не уходи, — прошептал Денис Евгеньевич.

Друж шепота не услышал.

— Останься, — продолжал шептать хозяин. — Мне недолго осталось. Дождись…

Выскочив на дорогу, Друж стал обнюхивать машинные следы. Уловив один наиболее стойкий запах, побежал рысцой вдоль обочины, вдыхая носом пахучие струйки. Метров через двадцать остановился, развернулся, вернулся обратно. Заваленная снегом машина хозяина сверху напоминала небольшой холм, вокруг никаких следов — снег уничтожил все улики.

Друж перебежал дорогу, сел у бетонного столба, погрузившись в боязливое ожидание. Не проходило минуты, чтобы перед глазами Дружа не возникало замерзшее лицо Дениса Евгеньевича. Жалость гнала назад, приказывала спуститься вниз, посмотреть, проверить или… удостовериться. Пес рычал на жалость и еще упрямей смотрел вдаль, улавливая малейшие звуки февральской ночи.

Прошло немало времени, прежде чем на горизонте показалось неведомое животное. Друж видел два ярких глаза, слышал слегка постукивающее торопливое дыхание зверя, знал, что тот приближается к нему на большой скорости. Имя зверя пес знал — машина. Именно машину высматривал Друж, и она появилась.

Он выскочил на дорогу, загавкал, машина взяла левее, сбавила скорость и пронеслась мимо. Друж гнался за ней. Стой, лаял он вслед уносящемуся спасению. Я не причиню вам зла. Моему хозяину нужна помощь.

Машина удалялась, вскоре она скрылась за поворотом, оставив после себя едва уловимые постукивающие звуки.

Друж сел прямо на дороге. Пытаясь отдышаться, винил в своей неудаче хромую лапу. Если бы не лапа и боль, высекаемая при каждом шаге, он обязательно бы догнал машину. Что же ты подводишь меня, лапа? Друж втянул язык в пасть и посеменил к хозяину.

Спустился, подбежал, обнюхал. У Дениса Евгеньевича дрогнули губы. Жив! Друж принялся облизывать красное лицо. Потерпи, скулил он, я снова поднимусь на дорогу, дождусь машину и приведу к тебе помощь. А ты жди. Не можешь идти, не получается ползти, тогда просто лежи и жди. Ждать-то ты еще можешь! Ведь можешь, а, хозяин?

Денис Евгеньевич медленно протянул руку, схватив Дружа за лапу.

— Я думал, ты убежал.

Как можно, затявкал Друж. Тебя я не брошу.

— А ты вернулся. Спасибо.

Дождавшись, когда Денис Евгеньевич отпустит лапу и закроет глаза, Друж поспешил на дорогу.

Вторую машину он пытался остановить, рискуя жизнью. Друж бросился прямо под колеса. Не прояви водитель изобретательности и не выверни вовремя руль, дело могло кончиться плохо. Друж услышал женский крик и громкие мужские слова, после чего машина скрылась из виду. Как и первая, та, что торопливо дышала, вторая оказалась такой же бесчувственной.

Друж перебежал дорогу, лизнул снег, услышав шуршание шин. Удивительно, но вторая машина возвращалась задним ходом. Друж побежал ей навстречу. Неужели получилось, думал он, неужели люди все-таки помогут поднять хозяина из снежной ямы?

Машина остановилась, Друж скулил возле передней дверцы. В открытом окне показалась мужская голова в бейсболке.

— Ну, и кто из нас прав? — спросил мужчина. — Немецкая овчарка!

С заднего сиденья послышался женский голосок:

— Точно не дворняга?

— По-твоему, я не отличу дворнягу от немца?

— И что здесь делает немецкая овчарка?

— Понятия не имею. Но порода…

Друж поставил лапы на машину. Гавкнул. Отбежал в сторону. Вильнул хвостом. И вновь подбежал к открытому окну: гавкнул, отпрыгнул, вильнул. Ему казалось, он все делает правильно, но ни водитель, ни его спутница не торопились выходить из машины и спешить на помощь. Сидят в салоне, смотрят на собаку и бездействуют.

Что же вы, гавкал Друж. Я же вам говорю — с хозяином беда. Пойдемте со мной! Вперед! Ну…

После очередного призыва Друж услышал женский голос:

— Максим, он вроде зовет нас куда-то?

— Ага, в лес, на елочку посмотреть. Проиграла ты, Танюх, с тебя пятьдесят баксов — под колеса бросилась не дворняга, а овчарка.

Окно закрылось, мотор взревел, машина уехала. Друж чувствовал обиду. Зачем возвращались, зачем подарили ему огонек веры и почти сразу же его затушили?

Невдомек было ему, что Макс и Таня после его появления на дороге поспорили: немецкая овчарка или дворняга? И вернулись только для того, чтобы удостовериться, кто из них был прав. Максим выиграл спор и уехал победителем. Друж остался один на один с собой и своим несчастьем. Он побежденный.

…Хозяин лежал на спине, зажимая левой рукой принесенную Дружем ветку. Дыхание есть, но слабое. Лицо в снегу — не порядок. Друж принялся слизывать с лица безвкусные снежинки.

— Помнишь бордовое кресло? — неожиданно спросил Денис Евгеньевич.

Друж дернул ушами, склонил голову набок.

— Кресло. Оно стояло в большой комнате. В углу… Первая покупка в новую квартиру. Ты помнишь кресло, Маша?

Друж лизнул хозяину подбородок. Денис Евгеньевич моргнул, перевел затуманенный взгляд на собаку. Пес возвращал хозяина из таких теплых и желанных видений.

— Друж?! И ты здесь… А где… — Он не договорил, осекся. Какое-то время молчал.

Друж прижался спиной к хозяину, делясь своим теплом.

— Маша! — вскрикнул Денис Евгеньевич. — Это были чудесные вечера, чудесные времена. Ты помнишь?

Друж тоскливо завыл.

— Хочется пить… Принеси воды. И включи свет. Почему ты выключила свет, Маша?

* * *

Издав грудной рык, Друж положил лапу на плечо хозяина. Денис Евгеньевич оставался неподвижен. Друж будил, хозяин не просыпался. И словно по негласному сговору прекратился снегопад, затихла метель, ветер теперь гудел где-то в верхушках деревьев, как бы заявляя о своей непричастности к беде, обрушившейся на Дениса Евгеньевича.

Реальность погрузилась в таинственно-зыбкий ночной мираж. Из-за туч показался молочно-желтый полумесяц в обрамлении равнодушных звезд; Друж смотрел на него с тоскою, полумесяц отражался в его глазах влажным бликом.

Лицо Дениса Евгеньевича было покрыто голубоватым инеем, на ресницах серебрились узорчатые снежинки, в выбивающихся из-под шапки волосах сверкали бриллиантовые льдинки.

Друж долго выл на месяц и звезды, изливая перед ними душу; затем прилег рядом с хозяином, прислушался к едва слышным хрипам, слабо срывающимся с обледенелых губ Дениса Евгеньевича, задумался.

Жизнь виделась ему глубокой страшной пропастью; он все летел и летел вниз (вроде как жил), готовый в любой момент удариться о каменистое дно. Дно — это смерть. А если смерть рядом, если уже потирает свои старческие ладони в предвкушении мрачного торжества, не попробовать ли ему использовать последний шанс? Что терять, когда и последняя надежда потеряна?

Друж встал, обошел несколько раз вокруг Дениса Евгеньевича. Обнюхал сапоги, лизнул затвердевшую штанину, попробовал на зуб полу дубленки, чихнул. Далее он облизал покоящуюся на груди холодную руку хозяина, потоптался на месте, слизнул со щеки иней и принялся за работу.

Для начала сделал небольшой подкоп под левым плечом хозяина, нагнулся, вцепился зубами в ворот дубленки и дал задний ход.

Что ты будешь делать! Ни на сантиметр Денис Евгеньевич не сдвинулся. Тяжела ноша, ох тяжела.

Друж разжал зубы, сделал очередной круг, обходя неподвижного хозяина, повыл на месяц и занял исходную позицию.

Челюсти сомкнулись на вороте. Опираясь на задние лапы, Друж напряг шею, выгнулся и совершил прорыв — хозяин пополз по снегу. Медленно, словно улитка, но пополз. Друж тащил Дениса Евгеньевича в гору, изредка делая вынужденные остановки. Задние лапы утопали в снегу, нагрузка увеличивалась, ход замедлялся. И тогда он начинал кататься по снегу, и снег под тяжестью собачьего тела приминался, становясь менее рыхлым. Затем Друж утаптывал снег лапами, для подстраховки — чтобы уже наверняка.

На середине пути Друж был вынужден сделать более длительную остановку. От постоянного напряжения шейные мышцы свело судорогой, задняя лапа подрагивала и не хотела сгибаться, спина пылала, как будто Дружу между лопатками вонзили раскалённый лом.

Друж лег на снег в метре от хозяина — в этот момент наверху проехала машина. Ему хотелось вскочить, выбежать на дорогу, загавкать… Не смог. Тяжелые веки настойчиво смыкались, и, как он ни старался не закрывать глаза, глаза закрылись сами. В смутной дреме он провел не больше четверти часа. Очнулся от боли в лапе.

Денис Евгеньевич лежал на боку. Не может быть, неужели сам смог перевернуться? Друж подошел к хозяину, подал голос. Лай потонул в безликой, колдовской тиши.

Вторую часть пути Друж тащил хозяина рывками. Полностью обессилев, он автоматически делал рывок за рывком.

…Вытащив хозяина на дорогу, Друж начал крутиться на месте, ошалев то ли от усталости и боли, то ли от снизошедшего провидения.

Из черной машины, которой волей-неволей пришлось остановиться перед лежавшим на пути человеком и скулящим псом, вышли двое мужчин. Один хотел подойти к Денису Евгеньевичу, но второй успел схватить его за плечо.

— Илья, стой! Укусит!

— Бобик! — произнес мужчина. — Шарик! Мухтар! Сидеть!

Друж уселся на задние лапы. Мужчины приблизились к Денису Евгеньевичу. Тот, что был выше, сел перед ним на корточки; коренастый с опаской наблюдал за Дружем.

— Миха, вызывай «скорую».

— Хочешь сказать, он жив?

— Пока да.

Друж загавкал.

— Тише, песик, тише. Мы хотим помочь.

Друж завилял хвостом. Он верил людям, он знал, они обязательно помогут хозяину. Пусть даже ради этого придется пожертвовать им — Дружем.

Глава тринадцатая

Расставание

Михаил вернулся к машине, хотел сесть в салон — помешал возглас Ильи:

— Перенести бы его.

— Офонарел?! Не трогай. Врачи приедут, пусть переносят.

— Миха, включи мозги, мужик на проезжей части лежит. Затор будет.

— Затора не будет, движение здесь мертвое.

Друж лег, плотнее прижавшись к Денису Евгеньевичу.

— Твой хозяин? — сочувственно спросил Илья, склонившись над Дружем. — Что с ним произошло, Мухтар? Избили?

Помолчав, Илья выпрямился, взял из машины перчатки и кивнул другу:

— Я за ноги, ты за руки.

— Илюх…

— Давай, резче!

Едва Илья коснулся стоп, Денис Евгеньевич застонал.

— О-о, — ухмыльнулся Михаил. — Очухался! Зря «скорую» вызвали.

— Ты видишь, он замерзает. Человек замерзает, Миха!

— Ладно, не ори. — Михаил взял Дениса Евгеньевича за руки, и они оттащили его к обочине.

Друж не препятствовал.

«Скорая» возникла на дороге, бесшумно мигая синим глазом. Из машины вышла врач — средних лет женщина с уставшим лицом. За ней на дорогу выскочила молоденькая девушка-фельдшер.

— Что у вас? — спросила врач.

— Мы отнесли его на обочину, — сказал Илья.

— Кого? — все так же безучастно спросила врач.

— Мужчину, который лежал на дороге. Без сознания…

— Но иногда постанывает, — вставил Михаил.

Врач подошла к Денису Евгеньевичу. Секунд пятнадцать смотрела на него взглядом, полным отчуждения, затем все же соизволила наклониться.

— Что с ним?

— Мы бы тоже хотели это знать, — начал выходить из себя Илья.

— Катя, принеси перчатки, — врач села на корточки и запоздало заметила вертевшегося рядом Дружа.

— Чья собака?

— Его, — кивнул Миха.

— Уберите!

— Да как… как мы ее уберем? — растерялся Илья.

— Ну боже ж ты мой. Оттащите собаку! Мешает!

Илья позвал Дружа:

— Мухтар! Мухтар, ко мне!

Друж не двинулся с места.

— Возьми за ошейник и держи, — посоветовал Миха.

— Возьми и держи, блин. А самому слабо? Мухтар, иди сюда… ну… Иди. — Илья протянул руку, Друж позволил схватить себя за ошейник, но отходить от хозяина отказался.

Между тем врач натянула резиновые перчатки, дотронулась до шеи Дениса Евгеньевича, нащупала пульс, потом поочередно приподнимала ему веки, светя в лицо маленьким мощным фонариком.

— Катя, давай носилки, — она резко встала и обратилась к мужчинам: — Потребуется ваша помощь.

— Поможем, — ответил Илья. — Как он?

— Обморожение. Ой, нет, вы продолжайте держать собаку. Не отпускайте.

С водительского места «скорой помощи» неспешно вышел низкорослый шофер. Открыв задние дверцы, он помог Катерине выдвинуть носилки.

— Документы при нем были? — спросила врач, когда Михаил и водитель «скорой» положили Дениса Евгеньевича на носилки.

— Не знаю, мы не проверяли. Возможно, документы в кармане.

Водитель задвинул носилки в нутро машины с красным крестом. Лязгнули задние дверцы. Друж, почуяв неладное, стал вырываться.

— Тихо, Мухтар! Не надо.

Друж залаял.

— Не шуми.

— Куда вы его повезете? — обратился к водителю Михаил.

— Куда скажут, туда и повезу, — буркнул тот, спешно сев в машину.

— Сейчас будем звонить, — ответила врач. — По всей видимости, повезем в двадцатую. Они должны принять.

— А собака? — оторопело спросил Илья.

— Собака?

— С ней что делать, это ж его собака?

— Молодой человек, не морочьте мне голову вашими собаками. Я врач, а не собачница.

— Прикажете оставить ее здесь?

— Господи! Делайте с ней что хотите.

Неожиданно в разговор вмешалась Катя.

— Вы можете поехать за нами, — торопливо проговорила она чистым, звонким голоском. — Личность больного установят, найдутся родственники, им собаку отдадите.

Миха толкнул Илью в бок:

— Илюх, неудачный вариант. Я не поеду в больницу. И где вообще гарантия, что у него есть родственники? Подумай, сколько времени займет их поиск, и где будет находиться собака, к себе домой приведешь?

— Ну, едете? — спросила врач.

Ответом послужило молчание. Дверь закрылась, «скорая» сорвалась с места, синий глаз на крыше вновь замерцал. И вновь бесшумно.

Друж не бросился бежать за машиной, не пытался вырваться из рук Ильи. Друж бездействовал. Он смотрел на мерцающий синий глаз «скорой помощи», не осознавая до конца, что здесь и сейчас произошло нечто судьбоносное.

— Ленка меня живьем съест, — сказал Миха, взглянув на часы. — Столько времени потеряли.

Илья посмотрел на Дружа.

— Или спасли человеку жизнь.

— А она того стоит? Всех алкашей не спасешь. Все, бросай собаку, поехали.

Илья убрал руку с ошейника. Друж поднял на него увлажнившиеся глаза.

— Ты не обижайся, не могу я тебя взять с собой.

Друж заскулил.

— Беги домой, Мухтар. Беги туда, где твой дом, — добавил Илья после паузы. — Беги, Мухтар!

— Долго ты с собакой ля-ля разводить будешь? — крикнул Михаил.

Илья погладил Дружа по голове и подошел к машине. Прежде чем сесть на водительское место, обернулся.

— Беги, Мухтар! А с ним все будет хорошо, он вернется. Беги домой!

Вспыхнули глаза-фары, машина зарычала и промчалась мимо растерянного Дружа. Вот и все, закончилась суета, ушли страхи, разъехались люди, увезли хозяина — никого не осталось. Никого и ничего. Ночная тишина обволакивала морозным коконом.

Друж несколько раз перебежал дорогу, спустился вниз, обнюхал тщательнейшим образом места, источавшие запах хозяина; громко заскулил, призывая к справедливости судьбу-злодейку. Затем он подошел к заваленной снегом машине, отыскал углубление, в котором долго пролежал Денис Евгеньевич, потоптался, неумело и косолапо, и, свернувшись калачиком, угомонился.

* * *

Бледно-серый рассвет не принес облегченья; Друж долго брел по снегу, оставляя после себя неровную стежку следов. Время от времени останавливался, оборачивался назад, всматриваясь в затылок уходящей ночи. Ночь прошла, новый день принес новые страдания.

Совсем близко растревоженным зверем гудело оживленное шоссе: ревели машины, шипели шины, пронзительно стонали сигналы клаксонов. Друж лег возле поваленной березы, положив морду на шершавый ствол.

Ствол затрещал, Друж отпрянул от березы, с опаской глядя на неподвижное дерево. Вроде неживое оно, дерево-то, а трещит. Он вытянул шею, начал принюхиваться. Треск раздался над самой головой.

Над Дружем кружила суетливая сорока.

— Это ты трещишь?! — загавкал Друж. Сорока села на макушку ели. Друж негодовал. Зачем прилетела, зачем шумит — глупая птица. Разве не видит, что ему плохо, тоскливо, боязно. Он пытается идти своей дорогой, а дороги нет. Движется наугад, авось куда-нибудь выйдет.

Спеша скрыться от назойливой сороки, Друж посеменил в лесок, расположенный недалеко от шоссе. По лесу ковылял часа полтора, вышел на заснеженную опушку, пересек ее; увидев вдалеке заледенелую речушку, Друж вернулся в лес.

…Солнце уже клонилось к закату, небо окрасилось в багрово-оранжевые цвета, когда Дружу удалось выйти на расчищенную от снега проселочную дорогу. Дорога уходила вперед витиеватой лентой, теряясь в высоких глыбистых сугробах. Ветер тревожил верхушки неприступных сугробов, сдувая остервенелыми порывами снежную пыль.

Друж долго раздумывал, в какую сторону ему пойти, в итоге решил отправиться навстречу заходящему солнцу. Оно казалось милосердным, исцеляющим от всяческих бед и несчастий волшебным шаром, алеющим над самой нитью горизонта.

Чем дальше шел Друж, тем острее ощущался запах костра. Вскоре в поле зрения появился уходящий высоко в небо столбик кучерявого дыма. Костер горел недалеко от двухэтажного блочного дома, стоявшего первым в шеренге одинаковых унылых строений. Трое подростков поочередно подбрасывали в огонь сухие поленья, четвертый усердно разламывал на дощечки большой ящик.

Несколько женщин, сгруппировавшись у длинного каменного строения с множеством дверей, вели задушевную беседу, изредка прерываемую взрывами хохота.

Полосатый кот сидел на капоте припаркованной у торца дома машины. По всей видимости, кот недавно плотно поужинал, уж очень довольный вид был у усатого толстяка. Сидит, облизывается, чудо толстопузое, как только не лопнет.

Впрочем, Друж быстро потерял интерес к коту; внимание привлек пожилой мужчина, выгуливающий на поводке коротконогую таксу. И так эта такса была похожа на вредную Черри, что у Дружа защемило в груди. Вспомнились прогулки с хозяином по скверу, хвостатые друзья-товарищи, скамья, на которой всегда отдыхал Денис Евгеньевич, сгорбленный фонарь… атмосфера. Незабываемая, чудеснейшая атмосфера вечерних прогулок.

Друж дошел до сарая, разлегся на ворохе запорошенной соломы, предавшись приятным воспоминаниям.

Ему нестерпимо тянуло к хозяевам, но он не знал, как их найти. Слишком далеко от дома произошло несчастье с Денисом Евгеньевичем, у Дружа не получится самостоятельно отыскать дорогу до города. Одно дело, когда пес теряется в своем районе; по запаху, по следам, по десятку всевозможных собачьих премудростей ему удается прибежать к родному подъезду. И совсем иная действительность вырисовывается здесь, в незнакомой местности. В тридцати километрах от города, в месте, где оказался впервые. К тому же нюх не до конца восстановился, и лапы беспокоят после аварии, и в голове каша кашей.

Когда хозяина положили в машину с мерцающим глазом, Друж не осознавал, что, возможно, они видятся в последний раз. Не допускал он подобной страшной мысли, не позволял ей вторгнуться в сознание и угасить водопадом сомнений последний лучик надежды.

Потому и не препятствовал, потому и смотрел растерянно на равнодушного врача, на звонкоголосого фельдшера Катю, молчаливого водителя и двух мужчин: Илью и Михаила. Помнится, Илья посоветовал Дружу бежать домой. Посоветовать посоветовал, но забыл указать, в каком направлении следует бежать. Где он, дом-то этот?

До наступления сумерек его никто не беспокоил, Дружу удалось немного вздремнуть. И вдруг голос. Громкий, требовательный.

— Это еще кто здесь развалился?

Друж поднял голову, разглядев в паре метров широкоплечего мужика в ватнике и побитой молью шапке-ушанке.

— Чего разлегся, так тебя растак! Твоя это солома, а? Твоя, спрашиваю?

Мужик был настроен недружелюбно. Друж сперва попытался огрызнуться, рыкнув на неприветливого незнакомца, но вовремя одумался. Проявлять агрессию на чужой территории по меньшей мере неразумно. Лучше уж брать дружелюбием, покорностью. Друж встал, вильнул хвостом, заскулил.

Мужик воспринял смену поведения собаки хитрым ходом.

Нагнувшись, он поднял с земли сломанный черенок от лопаты. Замахнулся.

Ударить не успел. Друж отскочил в сторону, оскалился.

— Ты мне еще рычать? Так тебя растак! Кобелина!

Развернувшись, Друж побежал по узкой дороге, впитавшей в себя запахи четвероногих старожилов — местных собак и кошек.

— И чтоб я тебя не видел больше! — орал мужик в ватнике.

Не увидишь, устало подумал Друж, пожалев, что не проучил как следует злыдня. Надо было цапнуть разок за рукав ватника, глядишь, подобрел бы. А впрочем, Бог ему судья, Он пусть и судит.

…Прихрамывая, Друж перебегал дорогу, когда из-за поворота появилась машина. Свет фар ослепил, рев мотора оглушил; замешкавшись, Друж замер. Затем метнулся назад, вперед, снова назад…

Завизжали тормоза, Друж увидел яркий свет, ощутил привкус крови в пасти и потонул в приступе горячей боли.

Глава четырнадцатая

Друзья по несчастью

Все происходило как во сне: Друж стонал, его куда-то несли; он вырывался, его связали; он завыл в голос, ему сделали укол. Друж замолчал.

…И вот он снова открыл глаза. В помещении горел яркий свет, в воздухе ощущался стойкий запах беспокойства. Где он? Что с ним? Свет слишком ярок… Слезятся глаза… Хочется заскулить, а сил нет. Друж попытался сделать глубокий вдох — куда там; вдохнуть как следует не удалось, а живот отозвался ноющей болью.

Живот! Что-то с ним происходит, Друж чувствовал дискомфорт, будто живот сковали обручем.

Встать у Дружа не получилось. Приподняв голову, он увидел молодую женщину в зеленом медицинском костюме. Она стояла возле стола, шумно перебирая в металлическом лотке инструмент. Друж огляделся: белый потолок, на нем несколько мощных плафонов, белые кафельные стены с ликующими огоньками отраженного света, белая дверь с медной круглой ручкой.

Напротив двери каталка, на каталке лежит черный лабрадор. Лежит, не шевелится, словно мертвый. Чуть левее примостилась каталка поменьше, на ней в цветастой попоне мечется пудель. Скулит, бедолага, завывает, просит о помощи.

Женщина продолжает перебирать инструменты, стук металла по металлу начал действовать Дружу на нервы, он напрягся и захрипел.

— Очнулся? — спросила женщина, обернувшись.

Отойдя от столика, она приблизилась к Дружу, улыбнулась ему, как старому знакомому (но эту женщину Друж точно никогда раньше не встречал), поправила висевшую на штативе капельницу с раствором, разгладила на каталке сбившуюся клеенку.

— С возвращением тебя, — женщина слегка сжала Дружу переднюю лапу и кивнула головой. — Везунчик!

Друж предпринял новую попытку подняться на лапы, медсестра запротестовала:

— Даже не думай. Лежи! Рано еще для подвигов.

Пудель пронзительно завизжал.

— Кто там у нас песняки заводит? — Медсестра подошла к каталке, нагнулась, погрозив беспокойному песику пальцем: — Не больно тебе, не больно. Ты давай не шуми тут. Смущаешь всех своим криком. Все, все, угомонись, милая. Знаю, что неприятно лежать привязанной, да еще в попоне. Терпи.

Пуделиха раскрыла пасть, высунула язык.

— Терпи! — повторила медсестра, отойдя к столику с инструментами.

Друж еще долго слышал жалобные стоны пуделихи, сам неоднократно подавал голос — медсестра оставалась непреклонна. На все собачьи жалобы один ответ — терпите.

Легко ей говорить, сама бы попробовала полежать на боку, связанная, с перебинтованным животом и лапой.

Да, живот Дружа был перебинтован: несколько часов назад ему была сделана операция. Она прошла успешно.

Из наркоза Друж вышел спокойно, не в пример несчастной пуделихе Джины и очнувшегося через час лабрадора Лорда. Избавившись от оков операционного дурмана, Лорд задергался, как в лихорадке, порывался вскочить, щелкал пастью, пищал, словно маленький щенок. Потом его стошнило.

Медсестра ненадолго отлучилась, в помещении остались три больные собаки, две из которых отчаянно нуждались во внимании.

— Что со мной происходит? Где я? Где мои хозяева? — скулил Лорд.

— Мне страшно! Страшно! — завывала Джина.

Друж до поры до времени хранил молчание, а когда выслушивать собачьи стенания стало совсем невыносимо, загавкал:

— Я тоже хочу домой!

— Мне плохо, — жаловался Лорд.

— Страшно! Страшно! Страшно!

— Кто-нибудь знает, что с нами сделали? — спросил Друж.

На мгновение в помещении сделалось тихо, первой тишину нарушила Джина.

— Мы с хозяйкой возвращались домой после прогулки, когда на меня набросился бультерьер. Больше ничего не помню. Проснулась уже здесь, хозяйки рядом нет… Мне страшно! Страшно!

Друж завыл в унисон с Джиной. Лорд молчал.

— Тебя тоже искусал бультерьер? — спросил немного погодя Друж.

— В меня стреляли. Пьяный сосед целился в хозяина, я помешал. Одна пуля попала в заднюю лапу, вторая в живот.

— Как страшно! — исступленно лаяла Джина.

— Хозяин не мог меня бросить, — сокрушался Лорд.

— А я своего хозяина потерял, — уныло ответил Друж.

От страха, от боли, от глубокой обиды и жгучей несправедливости три собаки устроили настоящий переполох.

Минуту спустя прибежала медсестра.

…Ночью в помещении царил полумрак. Рассеянный голубоватый свет исходил от двух шарообразных плафонов, неестественно звенела тишина, изредка нарушаемая то ли посапыванием, то ли похрапыванием Джины. Пуделиха угомонилась лишь к вечеру, и то после сделанного медсестрой укола. Заснула почти сразу, с тех пор не просыпалась; только лапами во сне подергивает да сопит-храпит чуть слышно.

Лорда увезли в неизвестном направлении. Пришел врач, осмотрел лабрадора, потом сделал знак медсестре, и каталку вывезли в коридор. Означало ли это, что Лорд пошел на поправку, или же ему стало хуже — Друж не знал.

Незадолго до полуночи у Дружа с Джиной появились новые соседи: доберман Людвиг и шарпей Индира. Девятилетний Людвиг перенес операцию по удалению желчного пузыря, трехлетней Индире вставили в заднюю лапу металлический штифт.

Собаки еще не отошли от наркоза, они были привязаны к каталкам, и каждые десять минут медсестра смачивала влажными тампонами вываливающиеся из пасти языки — чтобы те не пересохли.

Дружу сильно хотелось пить, всем своим видом он показывал, что умирает от жажды, но вредная медсестра (не иначе как издевалась) гладила его по голове и просила потерпеть.

Наконец в три часа ночи, когда от жажды Друж начал бузить, медсестра позволила сделать несколько глотков воды. Он их сделал, и его стошнило. Медсестра недовольно забурчала, отправилась за тряпкой.

Под утро из наркоза без особых проблем вышла Индира, Людвиг же, прежде чем окончательно прийти в себя, устроил настоящую истерику.

Друж лежал на каталке, мечтая поскорее убраться из мрачного помещения: здесь все было пропитано болью, страхом, отчаяньем; он не чувствовал боли физически, но страдал от боли душевной. Она клокотала внутри, сдавливая неспокойное дыхание.

Утром Людвиг рассказал соседям о своих хозяевах. Расхваливал их доберман на все лады. И хорошие, и пригожие, внимательные, заботливые, а как любят Людвига — словами не передать. О здоровье его пекутся, раз в полгода обязательно показывают ветеринару, проводят полное обследование. Чуть что в организме не так, врач сразу устраняет проблему. Вот и на этот раз во время осмотра выявили болезнь желчного пузыря.

— Спасибо хозяевам. Они у меня лучшие! — гавкал Людвиг.

Джина завела старую пластинку. Как проснулась, так сразу в крик. Страшно ей, и все тут! Лает и лает, не угомонится никак. Медсестра и успокаивала, и гладила, и шептала что-то, наклонившись над пуделихой. Не помогло.

— Страшно мне! Страшно! — разорялась Джина.

Через час ее увезли.

На Дружа напала апатия. Он завыл от жалости к самому себе. Индира начала подвывать.

— Прекратите, — гавкнул Людвиг.

— Тебе хорошо говорить, у тебя есть любимые хозяева, а у меня никого нет, — Друж приподнял голову, посмотрел на лабрадора и, вздохнув, прикрыл глаза.

— Мне хозяева не нужны! — испуганно протявкала Индира.

— Ты шутишь? Как такое возможно?

— Мой хозяин меня избил, сломал заднюю лапу, вывихнул переднюю. Хотел еще ударить по голове — не успел, хозяйка помешала. Теперь я здесь, и не знаю, заберут меня обратно домой или на улицу жить отправят.

— Лучше жить дома, — гавкнул Людвиг.

— Домой не хочу. Боюсь. Теперь я людям не доверяю, — проскулила Индира.

Друж молчал. Ему не хотелось хвастаться Денисом Евгеньевичем и Марией Тихоновной. Это ведь они, именно они, а не хозяева Людвига, самые верные и преданные. И Людвиг, конечно же, признал бы правоту Дружа, если бы познакомился с этими замечательными людьми.

…Новая медсестра принесла Дружу воды и миску жидкого корма. Но прежде чем позволить напиться и немного поесть, сообщила, что он должен оказаться на полу. В помещении появился крепкий парень в бордовом костюме.

— Значит, так, собака, — сказала медсестра, — сейчас я отвяжу тебе лапы. Сразу не прыгай. Кирилл, бери его аккуратно, живот не задень. Осторожно… Собака, подожди, не торопись.

Друж привстал, парень взял его на руки и опустил на кафельный пол.

— Теперь сам.

Друж сделал шаг, пошатнулся.

— Не-не-не, Кирилл, не отпускай. Придерживай его.

Друж поставил вперед лапу, затем вторую, медленно подтянул третью (заднюю), за ней четвертую.

— Уже лучше. Кирилл, пусть пройдется немного.

Поддерживаемый Кириллом, Друж доковылял до двери, подошел к каталке Людвига, поприветствовал коротким лаем Индиру и вернулся к миске с кормом.

— Освоился, — улыбнулась медсестра. — Кирилл, когда поест, на перевязку веди.

Жидкая еда — по консистенции она напоминала кашу — оказалась невкусной и вязкой. Съев меньше половины порции, Друж с большим удовольствием попил воды, с благодарностью взглянув на Кирилла.

— Позавтракал? — спросил тот.

Друж сел на задние лапы. В животе разлилось тепло, появились покалывание, тяжесть, пришлось спешно встать и попытаться лизнуть бинты. Но Кирилл не разрешил. Надев Дружу ошейник и прицепив поводок, он повел его на перевязку.

Индира с Людвигом проводили Дружа зычным лаем.

* * *

Из процедурного кабинета Дружа отвели в кабинет первичного приема; взвесили, внесли в карту необходимые записи и вручили поводок сидевшему в коридоре незнакомому мужчине.

— Можете забирать, — сказала медсестра, скосив взгляд на Дружа. — Через день привозите на перевязку.

— Пошли, Флинт, — мужчина слегка натянул поводок, но Друж не двинулся с места.

Смуглое лицо мужчины не задело в памяти ни единой струнки. Значит, прежде они не встречались. Друж вдохнул воздух. Нет, и запах ни о чем не говорит. От мужчины пахнет парфюмом и табаком.

— Флинт, нам пора домой, — повторил мужчина, сев перед Дружем на корточки. — Здесь нам делать нечего. Нас ждут дома.

Друж вконец растерялся. Незнакомец произнес волшебное слово — «дом»! — сказал, что его, Дружа, там ждут. Может ли Друж надеяться, на скорейшую встречу с Денисом Евгеньевичем? Правильно ли он понял слова мужчины, что так упорно называет его чужим именем (кажется, Флинтом); есть ли смысл доверять человеку, которого видишь впервые в жизни?

— Пойдем потихоньку, Флинт.

Ну вот, опять Флинт. Напутал ты что-то, незнакомец, ясно как день — напутал. И тем не менее Друж пошел за мужчиной. Он следовал за ним по больничному коридору, а после осторожно спускался по ступеням, не потому, что проникся внезапным доверием; Дружу хотелось скорее убежать из клиники, забыть сюда дорогу, забыть и не вспоминать.

Врач спас ему жизнь, но врача Друж хотел забыть тоже. И медсестру, и просторное помещение с ярким светом, в котором на скрипучих каталках лежали стонущие собаки; одни из них теряли надежду, другие ее обретали.

Сам Друж толком не знал, что стало с его надеждой: не то она безвозвратно утеряна, не то временно утрачена. Неизвестно. Впереди маячит неопределенность и… спина незнакомого мужчины.

Глава пятнадцатая

Флинт

Появлению в доме собаки больше всех обрадовался Бориска. Стоило отцу привезти Дружа из клиники, мальчик тотчас же окружил нового члена семьи чрезмерной заботой.

— Я покажу ему место, — сказал Бориска, подведя Дружа к мягкой подстилке, со вчерашнего дня дожидавшейся его в коридоре напротив высокого шкафа. — Флинт, ложись.

Друж обнюхал подстилку. Новая, очевидно, недавно купленная, еще не успевшая впитать в себя посторонние запахи. Большая, мягкая, но не такая удобная, как дома. Друж потоптался, лег, вытянул вперед лапы, выжидательно посмотрев на Бориску. Откуда взялся кучерявый мальчуган с восторженным взглядом раскосых карих глаз? Сидит напротив, смотрит на Дружа, как на божество, и аж подрагивает от перевозбуждения. Неужели у ребенка никогда не было собаки и он впервые ощутил себя маленьким хозяином большой немецкой овчарки? Похоже на то.

Друж облизнулся, Бориска обратился к родителям:

— Пап, а когда с ним можно будет погулять?

— Уже можно, — ответил Роман Вячеславович. — Не больше десяти-пятнадцати минут и только в послеоперационной попоне.

— Тогда я погуляю с Флинтом?

— Повремени. Дедушка придет, вдвоем на улицу пойдете.

— Пап, он только через час придет. Может, с нами мама пойдет?

— Даже не рассчитывай, — ответила из кухни Алла Васильевна. — Дедушку жди.

— Так нечестно, — надулся Бориска.

— Я на работу, — крикнул Роман Вячеславович, открыв входную дверь.

Алла Васильевна вышла в коридор, вытирая о фартук руки.

— Ром, чем его кормить можно?

— Пару дней мягкой пищей, потом на сухой корм переведем. Я побежал.

Друж вскочил с подстилки, намереваясь выйти из квартиры вместе с отцом Бориски.

— А ты куда, друг ситный? — усмехнулась Алла Васильевна. — Давай-ка иди на место. На улицу позже выйдешь.

— Мам, он гулять хочет. Давай с ним выйдем, пройдемся вокруг дома и сразу вернемся.

— А ты ничего не забыл? Кто на кухне пюре в тарелке оставил, кто обещал сосиску доесть?

— Не хочу.

— Тогда никаких гуляний.

— Ну, мам!

— Без «ну». Уговор какой был: берем собаку, и больше твоих «не хочу», «не буду» я не слышу. Помнишь?

— Помню, — засопел Бориска.

— Если помнишь, доедай пюре с сосиской.

— Сейчас, мам, посмотри, какое у него лицо.

— Не лицо, а морда.

— Он похож на Рекса из сериала.

— Брось, собаки все на одно лицо.

— У собак не лицо, а морда, — звонко рассмеялся Бориска.

— Морда, — смутилась Алла Васильевна.

Бориска сел на колени, начал гладить Дружа возле уха, ощущая себя самым счастливым шестилетним мальчишкой на земле.

— Добрый, — приговаривал он, проводя пальцами по жесткой шерсти Дружа. — Он добрый и необычный.

— Почему необычный? — удивилась мама. Она села рядом с сыном и поднесла ладонь к носу Дружа.

Друж ладонь обнюхал и причмокнул.

— Видишь, как он на тебя смотрит, мам, как будто сказать что-то хочет.

— Взгляд у него умный, ты прав.

— Положим ему пюре?

— А почему бы нет?

— Сиди, мам, я принесу, — Бориска вскочил и побежал на кухню.

— Только не из своей тарелки бери!

Пока Борис накладывал Дружу пюре в купленную для него миску, Алла Васильевна тихо прошептала:

— Ты не сердись на нас, Флинт. Все самое страшное осталось позади. Теперь мы вместе.

Друж заскулил.

— Хочешь рассказать свою историю? Ну-ну, не переживай, тебе у нас понравится. Борь, сколько можно возиться?

— Иду уже.

— Ой, — сказала Алла Васильевна, когда сын вернулся. — Больше ты положить не мог? Он после операции, ему нельзя переедать. Дай сюда, горе луковое.

— Жалко, что Флинт не умеет разговаривать. Мам, а давай купим ему новый поводок-цепочку. Такой, как у Сережкиного Кайзера. Здорово будет смотреться!

* * *

Неуютно было Дружу в новой семье, одиноко. Вроде и люди хорошие окружают, и угодить стараются, а тоска так и душит.

Особенно тяжко приходится ночами: лежишь на подстилке без сна, смотришь в темноту — перед глазами образ Дениса Евгеньевича. Хозяин улыбается, что-то говорит Дружу (ни словечка не услышать, все тишина поглощает), к себе подзывает. А пойдешь навстречу — исчезает. Одним словом, мираж.

И завыть толком не получается: только Друж песню затянет, из комнаты Роман Вячеславович выходит. С ним разговор короткий, спи и все. А как уснешь, если не спится? Внутри пустота, даже боль перестала беспокоить. Раньше хоть она как-то отвлекала на время от тягостных мыслей, а сейчас и отвлечься не на что. Выть нельзя, скулить тоже — люди спят.

Друж отказывался признавать в них новых хозяев. Дом, где его приютили, безусловно, гостеприимный дом, но надолго Друж здесь не задержится. Сбежит! При первой же возможности сбежит. Лучше уж совсем одному бродить по свету, чем жить с теми, к кому не получается питать теплых чувств.

Взять, к примеру, Бориску. До чего удивительный, добрый мальчишка. К Дружу прикипел — не оторвешь, дай волю, дневал бы и ночевал вместе с ним на подстилке. От Бориски исходят настолько мощные лучи тепла и света, что любой другой пес, окажись он на месте Дружа, чувствовал бы себя королем. А Друж не может, не получается у него отплатить Бориске той же монетой.

— Флинт. Флинтик, — Бориска обнимает Дружа за шею и начинает легонько раскачиваться.

Друж когда щеку оближет мальчику, когда ладошку лизнет, но чтобы проникнуться чувством основательно, принять и понять настроения Бориски — такого нет. Тоска ожесточила, разлука с хозяевами сделала Дружа более толстокожим.

…Ночью Друж подошел к входной двери, встал на задние лапы, коснувшись передними дверной ручки. Не открыть. Какая досада.

На кухне пахнет блинами, их к чаю испекла Алла Васильевна. Запах вкусный, но до запаха блинов Марии Тихоновны ему далеко. Какие блины пекла хозяйка, а какие сырники… Вкуснотища неописуемая! От одних воспоминаний аппетит разыгрался.

Друж подошел к миске с кормом, поел и разлегся под столом. Напала дрема.

Неожиданно в коридоре послышался шорох. Друж поднял голову, навострил уши. Кто-то вышел из комнаты. Роман Вячеславович? Нет. У того тяжелая походка, да и сам он слишком шумный. Алла Васильевна? Опять не угадал. От мамы Бориски вечерами сильно пахнет кремом, как мимо пройдет, хоть нос затыкай.

Иногда ночью из комнаты выходит сестра Бориски Оксана. Ей семнадцать лет, она студентка-первокурсница и (по ее собственным словам) всегда сидит на строгих диетах. Что означает слово «диета», Друж не знал, но был почти уверен, что живет она — диета — на кухне в холодильнике. Ведь именно туда ночами крадется Оксана. Подойдет, дверцу откроет, и давай еду с полок вытаскивать. Обложится колбасой, сыром, салатом каким и за обе щеки уплетает свою диету. Довольная сидит — как на празднике. Дружу пальцем грозит, мол, не мешай, не видишь, я с диетой общаюсь.

Друж ждал. Оксана на кухне не появилась. Странно. Пойти самому, что ли, проверить? Он дошел до угла, и нос уловил запах Бориски. Так вот оно что, мальчуган проснулся.

— Флинт, — шепотом позвал Бориска. — Ты где?

Друж тихо заскулил, ткнулся в ладонь Бориски влажным носом.

— А я заснуть не могу. Ты тоже, да? Хочешь, я с тобой посижу.

Друж лизнул мальчику руку.

— Ложись, а я рядом сяду. Флинтик! Я так давно хотел собаку, и теперь ты появился. У Сережки собака есть, у Вовки целых две, Юрке щенка на Новый год подарили. Хочешь блин? Подожди, я принесу.

Бориска босиком побежал на кухню, Друж отправился за ним.

— Флинт, зачем ты… я бы принес туда.

Друж от блина отказался, а Бориска съел два блина, запив их яблочным соком. Потом сел на пол, обнял Дружа и начал рассказывать свои многочисленные истории. Говорил до тех пор, пока на кухне не вспыхнул свет и в дверях не возник Вячеслав Михайлович.

— Борис, — спросил дед, — ты почему не спишь?

— Я с Флинтом… Дедуль, выключи свет, — Бориска морщился, прикрывая глаза ладошкой.

— Не дело это, Борис. Не дело! Четвертый час, утром вставать рано.

— Я встану, дедуль.

— Знаю я твое «встану». — Вячеслав Михайлович сел на стул, подозвав к себе Дружа. — Борька, иди хоть шлепки надень.

— Не хочу.

— Пол холодный.

— Мне не холодно. Флинт, ты куда? — Бориска растерянно смотрел, как Друж сорвался с места и скрылся в коридоре.

Не прошло и минуты, как Друж появился на кухне, держа в пасти тапок Бориски.

— Смотри, дедуль, он принес тапок!

— Вижу, — восхищенно сказал Вячеслав Михайлович. — Дай лапу, Флинт!

Бросив тапок, Флинт подал старику лапу, после чего вновь покинул кухню. Отправился за вторым тапком.

— Сережкин Кайзер тапки носить не умеет, — говорил Бориска, прижимаясь к Дружу.

— Тапки что — пустяки. Овчарки в полиции работают, вот где свои незаурядные способности в полной мере проявить удается.

— Преступников по запаху найти могут?

— Могут. И не только преступников.

— А наш Флинт?

— А что Флинт? Способный малый, при правильной дрессировке станет не хуже полицейского пса.

— Дедуль, давай Флинта дрессировать начнем.

— Обязательно начнем, но завтра. Договорились?

Бориска кивнул.

— А теперь спать.

— Дедуль, а как будем Флинта дрессировать?

— Я подумаю и завтра тебе скажу.

— Я тоже подумаю. Дедуль, а классно он тапки принес, да? В зубах. И за вторым побежал. Он, наверное, уже чуть-чуть дрессированный. Давай с тобой попробуем…

— Борька, беги в кровать.

Бориска поцеловал Дружа в макушку и нехотя пошел в комнату. Вячеслав Михайлович дождался, пока Друж уляжется на подстилке, выключил свет и ушел к себе.

Через час проснулась Оксана. Вспомнила о диете, решил Друж, притопав на кухню.

— Будешь блин? — Оксана отломила кусочек блина, положила его в миску с кормом.

Друж и на этот раз отказался.

— Не хочешь — как хочешь.

Умяв пять блинов, Оксана потянулась.

— Если проболтаешься — убью! — сказала она Дружу и вышла из кухни.

Какие они все разные, думал Друж, лакая воду из миски. Но они не хозяева…

…Его здесь любят, а он мечтает о побеге.

* * *

Черепаха Руська считалась существом бесполезным, малопривлекательным и незаметным. Толку от нее в доме никакого. К играм с человеком не приспособлена, живет исключительно под шкафом, а чуть что не по ней — голову и лапы прячет в панцирь.

Руська появилась в семье год назад, дед купил ее на птичьем рынке, принес домой и вручил внуку в качестве подарка. Хорошенький подарок, ничего не скажешь. Хотя поначалу Бориска обрадовался, черепаха казалась ему прикольной, особенно когда вытягивала из панциря шею, покрытую грубой морщинистой кожей, похожей на древесную кору, или с аппетитом поедала листья салата. Но прошел день, второй, третий — Руська все так же вытягивала вперед морщинистую шею и ела листья салата… Да еще рот постоянно открывала, будто сказать что-то пыталась.

Бориска и крутил ее, и вертел, все пытался придать черепахе ускорение — бесполезно. Медлительная попалась черепаха; наедалась салата и уползала под шкаф. Зачем, спрашивается, дед принес домой это недоразумение, уж лучше бы котенка купил, или попугая. Ну, на худой конец, аквариум с рыбками. На них хоть полюбоваться через стекло можно: снуют туда-сюда, сверкая разноцветными плавниками, — глаз радуется. А черепаха… да ну, одно расстройство.

Так и жила целый год медлительная Руська под шкафом, не зная ни забот, ни треволнений. Утром поест — и спать, вечером выползет, пожует, позыркает выпученными глазками по сторонам — и обратно под шкаф. И ведь говорят, черепахи двести лет прожить могут. Вот повезло-то бездельникам.

…После ночного разговора с дедом Бориска решил не откладывать дела в долгий ящик и приступил к дрессуре Дружа в субботу утром, сразу после завтрака.

Для начала отвел его в большую комнату, усадил рядом с балконной дверью, поцеловал в правое ушко.

— Флинт, сиди здесь, жди приказа.

Друж гавкнул.

— Место, Флинт! Ты теперь полицейская собака. Сидеть!

Друж начал перебирать передними лапами. Было жутко интересно узнать, что задумал Бориска. Мальчишка прямо светится весь от счастья, глаза горят, щеки пылают румянцем, губы расплылись в озорной улыбке.

Бориска вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Так, теперь дело за малым — достать из-под шкафа лентяйку Руську. Хватит прохлаждаться. Целый год черепаха била баклуши, пусть теперь отрабатывает салатные листья.

Сев на четвереньки, Бориска заглянул под шкаф.

— Руська, вылезай.

Черепаха не двинулась с места. Ага, вылезет она. Это не кошка и даже не морская свинка, пока не подтолкнешь, не шевельнется. Бориска лег, вытянул вперед руку, схватив Руську за панцирь. Руська решила обезопаситься: спрятала сначала лапки, потом втянула в панцирь шею. Трусиха.

— Так двести лет и просидишь под шкафом, — сказал ей Бориска, направляясь в комнату к Дружу.

Друж сидел у балконной двери. Ждал.

— Флинт! — объявил Бориска, пряча Руську за спиной. — Флинт, ко мне.

Друж подошел к мальчику, учуяв запах травы и опилок. Попытался было заглянуть за спину Бориски, но тот, смеясь, отступил назад.

— Подожди, Флинт. Сидеть!

Минуты полторы Бориска пристально наблюдал за реакцией Дружа. Вот что значит немецкая овчарка, сразу Руську учуял: в глазах интерес появился, нос морщинится, воздух втягивает, и пальцы на лапах растопырил с выпущенными когтями. Волнуется, должно быть.

С торжественным видом Бориска поднес к морде Дружа Руську. Друж склонил голову набок, принюхался. Так и есть, от неизвестного существа пахнет травой и опилками. Интересно, кто это? Друж подал голос, прося таким шумным образом Бориску внести ясность.

— Флинт, это Руська. Руська… Руська, выйди на минутку, — Бориска постучал костяшками пальцев по панцирю в надежде, что Руська вспомнит о правилах приличия и, соизволив высунуть голову, поприветствует Флинта.

Ничего подобного не произошло: Руська о приличиях не вспомнила и здороваться не соизволила.

— Флинт, она противная. Не обращай на нее внимания. Лучше понюхай. Нюхай хорошенько, сейчас будем играть в полицию.

Тыча в нос Дружу черепаху, Бориска искренне верил, что сумеет обучить собаку всем необходимым навыкам ищейки.

Обнюхав Руську (к слову сказать, интереса она у него не вызвала), Друж пару раз лизнул шершавый панцирь.

— Флинт, сидеть! — скомандовал Бориска. — Я сейчас.

Выскочив из комнаты, Бориска вернулся к себе, осмотрелся в поисках подходящего места для сокрытия важной улики (Руськи) и, недолго думая, решил спрятать черепаху под матрацем. Приподняв край матраца, положил Руську на лист фанеры, погрозил черепахе пальцем и остался доволен собственной изобретательностью.

— Флинт, — крикнул он, распахнув дверь в комнату. — Ищи!

Друж выбежал в коридор, Бориска следовал за ним.

— Ищи, Флинтик. Улика где-то рядом.

Вместо комнаты Бориски Друж свернул в маленький коридорчик, направившись в кухню.

— Флинт, ты куда? Флинтик, улика не там. Даю подсказку, она в моей комнате. Флинт!

— Чего разорался? — спросила у брата Оксана, когда он вбежал на кухню и начал оттаскивать Дружа от миски с водой.

— Мы играем в полицию.

— Оставь собаку в покое.

— Флинт должен найти улику.

— Какую улику?

— Важную!

— Борька, ты опять что-то задумал. Флинт после операции, ему покой нужен. Не мучь его.

— А кто мучает? Мы играем. Ты знаешь, что немецкие овчарки самые сообразительные собаки в мире. Они в полиции служат, преступников по запаху ищут. А еще наркотики и… — Бориска задумался. — И деньги тоже. Если Флинт станет дрессированным, его могут взять в полицию. Как Рекса.

— Мечтай.

— Могут! — топнул ногой Бориска.

— Не трогай его, видишь же, он пить пришел.

Бориска сел на корточки.

— Флинтик, милый, пойдем в мою комнату. Ты же нюхал Руську, найди ее. Я дам тебе вторую подсказку, она спрятана под ма-а… — Бориска улыбнулся и посмотрел на Дружа. — Под ма-а… Больше не скажу, а то ты догадаешься. Пошли, а?

— Стой, — крикнула Оксана. — Куда ты спрятал Руську?

— Не твое дело.

— Сейчас получишь.

— Отстань, — Бориска вывел Дружа из кухни.

В комнате он подвел его к стене и, кивая подбородком в сторону кровати, прошептал:

— Ищи Руську, Флинт. Она где-то рядом. Помнишь, что я говорил? Проверь под ма-а-ат…

Друж загавкал. Не понимал он, чего от него добивается раскрасневшийся Бориска. Щебечет что-то, руками постоянно размахивает, а толком не объяснит, чего добивается.

— Флинт, ищи! — Бориска залез на кровать и начал постукивать ладонью по простыне.

Оксана зашла в комнату, надевая на ходу меховую куртку.

— Мы с Флинтом гулять идем.

— Подожди, он не нашел Руську.

— Где черепаха?

— Не скажу.

— Флинт, гулять.

Друж выскочил в коридор. Оксана достала поводок.

— Оксан, я с вами.

— Обойдешься.

— Дедуль, скажи ей!

— Не ори, дед отдохнуть лег. Ладно, скажешь, где Руська, пойдешь гулять с нами.

— Честно?

— Честно.

Бориска зашел в комнату, приподнял матрац, достал черепаху.

— Вот она.

— Дурак. Она ж задохнуться могла.

Бориска поднес Руську к лицу, щелкнул пальцем по панцирю, из него медленно выглянула голова черепахи.

— Жива она.

— Вижу, что жива, — Оксана застегнула сапоги и открыла входную дверь.

— Флинт, пошли.

— А я… Меня подождите.

— А ты наказан за жестокое обращение с черепахой.

— Оксанка, ты обещала… Оксанка, не уходи!

— Уже ушла, — крикнула сестра с лестничной площадки.

— Дедуль, она меня обманула!

Дверь хлопнула. Бориска расплакался. Усевшись на кровать, он одной рукой вытирал слезы, второй прижимал к груди Руську.

— Ты во всем виновата, — выговаривал он черепахе. — Не могла посильнее пахнуть. Тогда бы Флинт тебя обязательно нашел.

Руська беззвучно открывала рот, прося вкусных салатных листьев. Черепаха, она и в Африке черепаха, только о еде и думает. Все-таки зря дед купил Руську, ну никакого толку от нее. Обидно до слез!

* * *

На улице Друж долго осматривался по сторонам, выбирая прогулочный маршрут на сегодня. Чем его привлекали прогулки с Оксаной, так это полной неконтролируемой свободой действий. Выходя из квартиры, Оксана доставала из кармана блестящую штуковину (ее предназначение было ему неизвестно), подносила ближе к глазам и отключалась от реальности. Сестра Бориски становилась полностью ведомой. Еще вопрос, кто кого выводил на прогулку. Друж мог отправиться куда угодно, Оксана безропотно следовала за ним.

Идет, уткнувшись взглядом в серебристую штуковину, брови хмурит, пальцами перебирает, а то и к уху приложит, разговаривать сама с собой начинает. Поговорит, посмеется и вновь пальцами перебирает. Друж сначала предположил, Оксана держит в руках телефон — чем-то этот предмет напоминал телефон Дениса Евгеньевича — но странно она его использует. Хозяин-то только разговаривал, а Оксана все больше разглядывает да пальцами тычет. Нет, все-таки не телефон.

— Чего встал? — спросила Оксана, взглянув на Дружа.

Друж принюхался, поймал ароматную струйку воздуха и быстро определил — идти надо на школьный двор. Но стоило пересечь детскую площадку и свернуть на дорогу, ведущую к зданию школы, как штуковина в руках Оксаны ожила, издав сначала крякающий звук, а затем закукарекав.

— Привет… С собакой гуляю, — протянула Оксана, улыбнувшись Дружу. — С какой! Со своей! Я серьезно… А ты где? Ага. Да. Нет. Ладно, сейчас подойдем.

Друж заупрямился, когда Оксана потянула его к кирпичной высотке. Зафыркал. Так они не договаривались, он уже настроился на прогулку по школьному двору, у высотки ему делать нечего, к тому же оттуда доносится стойкий кошачий запах. Не самый приятный для собачьего нюха запах. Во всяком случае, он малопривлекателен для собак, которые стараются не вступать с кошками в конфликтные ситуации.

Но сегодня Оксана была непреклонна, тянула за собой Дружа, не оставив ему права выбора. Оксана нервничала. Зачем-то сняла шапку, начала торопливо поправлять волосы.

Когда из подъезда вышел худой узколицый парень, Оксана слишком сильно натянула поводок. Друж зарычал.

— Ксюх, вы в самом деле собаку купили?

— Почти, — улыбалась Оксана.

— А что с ней, почему в попоне?

— С ним… Его зовут Флинт.

Парень погладил Дружа по спине.

— Или прикалываешься, Ксюх. На время, наверное, дали?

— Да нет, в самом деле наш. Отец его сбил. Думал, насмерть, а он задергался. Пришлось в клинику отвезти, операцию делали. Теперь у нас живет.

— А как на дороге оказался, может, от хозяина убежал?

— Отец ездил в поселок, спрашивал у местных, никто ничего не знает. Дим… — Оксана сглотнула и сжала ручку поводка. — В кино сходим?

Димка пожал плечами.

— Можно.

— Зайдешь за мной в семь?

— Зайду. А не хочешь сейчас к Вовану смотаться? Мне к нему на пять сек заскочить надо, потом погуляем с Флинтом.

— Пошли, — согласилась Оксана.

До коттеджного поселка, где жил Вован, дошли минут за десять, на главной улице, замедлив шаг, Оксана закусила губу.

— Дим, с Флинтом неудобно в дом заходить, как думаешь?

— Привяжи возле калитки.

— Здесь и привязать не за что.

— Ксюх, дай поводок, — Димка привязал его к стволу росшего у самых ворот орешника. — Нормуль!

Приказав Дружу сидеть и ждать, Оксана прошла за Димкой на участок Вована. Друж послушно сел на запорошенную снегом плиточную площадку, приготовившись ждать ребят.

В доме через дорогу хлопнула входная дверь, чуть погодя раздался торопливый женский голос. Минутная пауза — и снова хлопок (на этот раз дверь закрыли аккуратно).

Друж не мог видеть выбежавшего на улицу человека, мешал двухметровый кирпичный забор, зато он отчетливо слышал хруст снега и торопливые шаги. Точнее, шажочки, — похоже, к дороге бежал ребенок.

До трагедии оставались считанные минуты…

Глава шестнадцатая

Без страха и упрека

— Куда ты себя дел? — истерично кричала немка Марта, путаясь в русских словах. — Сказать мне хотя бы слово! Ты слышать меня, маленький плохой ребенок? Ольег! Ольег! Я оторву тебе все твои уши. Сказать мне, где ты! Ольег!

Раскрасневшаяся Марта выскочила из комнаты и, заговорив на родном языке, произнесла длинную фразу, смысл которой сводился к следующему: если Олег сию же секунду не появится перед ней, она, Марта, за себя не ручается. Она все равно его найдет, но тогда негодному мальчишке не поздоровится.

— Я считать до три, — визгливо голосила Марта, мучаясь одышкой.

Она была полной, скорее даже толстой, но, несмотря на излишний вес, передвигалась довольно ловко. Правда, с каждым шагом дыхание учащалось, лицо взмокло, выкрашенные в рыжий цвет пряди волос спадали на глаза, липли к мокрому лбу и щекам, доставляя Марте определенный дискомфорт. Нервным, пружинистым движением она прятала непослушные локоны за уши, но ровно через секунду, от беготни и непрерывного мотания головой, волосы снова начинали причинять неудобства.

— Ольег, делать тебе предупреждение последний раз в жизнь. На слове «три», я стану выйти из себя и, когда тебя увидеть снова, начну больно тебя учить. Айн… Цвай… Драй!

Олежек на угрозы няни не прореагировал, тогда Марта выскочила из дома и прямо в домашних мягких тапках побежала к домику охраны.

— Помочь мне! Помочь мне быстро, — слетало с ее перекошенных губ. — Эй, надо искать мальчишку, он сделать от меня побег.

Олег слышал, как Марта носится по дому, выкрикивая русские слова, перемежая их со словами немецкими. К ее невнятной путаной речи он не прислушивался, не до того ему сейчас было; Олег хотел остаться незамеченным, хотел, чтобы толстая немка Марта забыла о его существовании. Нянька ему не нравилась. Не понравилась сразу, как только отец привез ее из города, сказав, что Марта будет его новой няней. Олег начал было сопротивляться, но отец повторил ненавистное слово «надо».

Так мальчик оказался под опекой Марты. Своих детей у Марты не было; чужих она держала в ежовых рукавицах. Сегодня, перед тем как отправиться спать, Олег захотел поиграть в машинки. Марта не разрешила.

— Все хороший маленький дети должны ложиться в кровать сразу после обеда. Марш на подушка! Под одеяло!

Схватив Олега за руку, Марта потащила его в ванную комнату, он сопротивлялся, кричал, она продолжала выкрикивать фразы на немецком.

Вырвавшись, Олежек побежал по длинному коридору в сторону лестницы, намереваясь спуститься вниз и спрятаться в гостиной. На лестнице упал, ушиб колено, но мешкать не стал, прихрамывая, проковылял в гостиную, осмотрелся и, заприметив подходящее местечко, в котором можно укрыться от надоедливой Марты, спрятался за створкой шкафа.

Сразу сделалось темно, неуютно, страшно. Олег боялся темноты, вернее, не самой темноты как таковой, а тех существ, которые в ней жили. Темнота и мрак ассоциировались с гоблинами, троллями и колдунами. Даже ночью он спал с включенным ночником; со светом засыпалось намного быстрее.

Сейчас, очутившись в шкафу, Олег прильнул к узкой щели между створками. Через нее просачивался слабый свет, была видна спинка кресла и часть журнального столика со стопкой журналов. Крики Марты становились громче, Олег понял, что немка тоже спускается вниз, на первый этаж, но вместо того, чтобы забежать в гостиную, она понеслась на улицу.

Приоткрыв дверцу и удостоверившись, что гостиная пуста, Олег подошел к входной двери. Прежде чем выйти на крыльцо, немного колебался, взвешивая все за и против.

Вопли Марты явились для мальчика толчком к действию. Обернувшись назад, он посмотрел на лестницу, шмыгнул носом и вышел на крыльцо, предварительно захватив из гардеробной комнаты свитер, куртку и обувку.

На ходу застегивая куртку, Олежек поспешил выбежать за калитку, спрятавшись за шаровидной туей. Он сел на корточки, положил руки на колени, прислушался.

Почти сразу раздался обеспокоенный голос Марты:

— Искать каждый угол! Пока не найти, ни у кого нет спокойной жизнь.

Хлопнула дверь. Входная. Олежек вдруг осознал, что ему удалось совершить настоящий побег от злой Марты. Ему, четырехлетнему мальчишке. Нет, он ошибся, ему уже не четыре — четыре с половиной.

Холодный ветер щипал уши, щеки, подбородок; замерзли руки, замерзла голова. Шапку-то он не взял, не подумал о ней. Наверное, пора возвращаться назад, разонравилась Олегу затея с побегом, холодная она какая-то, непродуманная.

Марта, конечно, начнет ругаться, размышлял мальчик, выйдя на дорогу, но уж лучше слушать ее крики, чем сидеть здесь и мерзнуть от холода.

Олежек торопливо приближался к калитке, когда за спиной послышалось протяжное рычание.

Собаку «дворянской» породы он увидел сразу, как только обернулся назад. Крупная псина продолжала рычать. Оскалившись, она издавала гортанный рык, вытягивала шею, и кожа возле самых глаз делалась морщинистой. Собака медленно приближалась к Олегу.

У соседской калитки загавкала немецкая овчарка. Дворняга будто не слышала ее лая, даже не соизволила повернуть голову. Взгляд стеклянных глаз был направлен на Олега.

Он испугался, заплакал.

Дворняга рванула вперед, залаяла. Она находилась в полутора метрах от Олега и порывалась совершить последний прыжок.

Он зарыдал в голос, попятился, споткнулся, упал на замерзшую холодную землю. Собака подошла ближе. Ребенок отчетливо видел ее зубы, злые глаза, взмокший черный нос, короткие усы…

— Мама!.. — в крик он вложил все имеющиеся силы.

Друж метался возле орешника, поминая недобрым словом Димку и Оксану. Мало того что оставили одного за калиткой, так еще привязали поводок к орешнику. И ведь как привязали — крепко-накрепко. А тут такие дела творятся: откуда-то возникла эта дворовая псина, Друж и не заметил, как она появилась на дороге. То, что псина больная, он понял сразу, вернее, догадался по исходившим от нее нитям резких запахов. Собака опасная, агрессивная… Надо спасать мальчишку. Но как?! Как можно кого-то спасти, если тебя привязали к дереву?

Друж лаял, рычал, отчаянно рвался в бой. Ему казалось, с момента появления собаки прошла целая вечность, на самом деле прошло не больше тридцати секунд.

…Олег оказался один на один с псом, озверевшим псом, по непонятным причинам переставшим ориентироваться во времени и пространстве, превратившимся из безобидного животного в зверя-людоеда. Олег не понимал, почему собака выбрала в качестве жертвы его, что такого плохого он сделал, какой проступок совершил, если в наказание зверь готов порвать его на куски.

У мальчика дрожали руки, дрожали ноги, он глотал соленые слезы, смотрел на безумного пса и шептал какие-то тихие слова. Со стороны могло показаться, что Олежек молится, но, к сожалению, он не знал молитв, не успел их выучить, хотя мать и пыталась учить. Нет, он не молился, он тихо звал на помощь. Маму и папу. Он хотел закрыть глаза, сильно-сильно зажмуриться, унестись на время в никуда, а потом, резко распахнув веки, увидеть не злобное существо, задумавшее нечто страшное, а своих любимых родителей. Где же они?

Со стороны крыльца послышалась возня, голоса, шаги…

В этот момент произошло нечто невероятное. Порвав наконец поводок, Друж, переметнувшись через дорогу, вцепился зубами в холку бродячей псины. Они трепали друг друга с беспощадной собачьей остервенелостью; пролилась первая кровь. Один пес спасал ребенка; второй жаждал убить противника.

Распахнулась калитка, Олег увидел Марту и бегущего за ней охранника.

— Ольег! — завизжала немка, прижимая ладони к щекам. — Ольег! Дите…

Олег прижался к няньке, зажмурил глаза.

— Они съесть друг друга! — вопила Марта, обнимая мальчика. — Съесть друг друга прямо здесь. Надо их остановить.

Оксана выскочила на дорогу, увидела кровавую собачью свару, упала на колени, закричав в голос. За ней выбежал Димка.

— Флинт, фу! Флинт, ко мне! Флинт!

Олег плакал, Оксана кричала; собаки продолжали схватку.

— Сделать что-нибудь! — взмолилась Марта, обращаясь к охраннику. — У тебя есть орудие? Зачем ты стоять как бревно?! Ох, майн Готт!

— Я боюсь, — сквозь слезы говорил Олег.

— Флинт! Флинт! — словно заклинание повторяла Оксана.

Охранник достал пистолет.

— Не надо! Не стреляйте… Вы убьете Флинта. Димка, скажи ему… Нет! Флинт!

— Стрелять без задержки! — орала Марта.

— Не стреляйте в овчарку! — крикнул Димка.

— А то я сам не догадаюсь, — огрызнулся охранник, целясь в дворнягу.

Изловчившись, дворняга сумела отскочить назад, дернула головой и, отпружинив, прыгнула в сторону Марты и Олежека. Друж не растерялся: сделав над собой усилие, не замечая пульсирующей боли в животе и невероятной слабости в теле, он оттолкнулся задними лапами от земли, набросившись на дворнягу.

Раздался выстрел. Через секунду второй…

— Черт! — выругался охранник.

Оксана закрыла глаза ладонями, Димка отвернулся.

— О-о-о… — простонала Марта. — Нельзя на это смотреть. Нельзя! Бог, прости наши ошибки!

Глава семнадцатая

Сколько веревочке ни виться…

В середине марта Дениса Евгеньевича выписали из больницы. Домой он вернулся на костылях, с загипсованными ногами; неделю спустя гипс сняли.

Боль постепенно отступала.

Чувство вины набирало обороты.

— Как я мог… Как мог оставить его одного на дороге. Ночью! В незнакомом месте.

— В чем твоя вина, Денис? Ты был еле живой, без сознания.

— Я остался жив благодаря ему. А получается, отплатил черной неблагодарностью.

— Денис…

— Было холодно, от холода тело потеряло чувствительность, Друж меня согревал… Закрываю глаза, вижу его морду. Склонился надо мной, скулит, потом начинал лизать лицо, руки… Родной Друж! Он же ничего не понял, Маша. Он решил, что его бросили. Сердце разрывается.

— Бог даст, найдется.

— Прошло больше месяца, и ни одной зацепки. Сколько звонков, сколько сообщений о найденной овчарке. А толку?

— Сегодня звонила женщина.

Денис Евгеньевич подался вперед.

— И ты молчишь?

— Нечего говорить, Денис. Поводок темно-синий, на правом ухе застарелый шрам, и по возрасту несоответствие.

— А вдруг все-таки Друж? Ты переписала адрес, где она живет? Номер ее телефона?

— Собаку она нашла за неделю до аварии. Извини, — Мария Тихоновна опустила глаза.

Денис Евгеньевич сел за стол, включил ноутбук, обновил размещенные на десятках тематических сайтов объявления о пропаже собаки.

Первое объявление он написал еще в больнице, практически сразу, едва пришел в сознание и смог уяснить, что потерял Дружа. Потребовал принести ноутбук, заходил на сайты собаководов, на форумы кинологов, регистрировался и молил о помощи. «Пропал друг! Пропал Друж!» — так начиналось каждое объявление. Далее следовали особые приметы, плюс несколько последних снимков Дружа.

На электронную почту приходили письма, на телефон поступали звонки. Денис Евгеньевич договаривался о встрече, переписывал адреса, передавал их Марии Тихоновне. И она прямиком из больницы, уставшая, вымотанная, измученная напряжением последних недель, мчалась по выданным мужем адресам в надежде увидеть Дружа.

Поездки заканчивались разочарованием. Иногда было обидно до слез. Как, спрашивали одни, это не ваша собака? Но ведь вы давали объявление о пропаже кавказской овчарки, обещали вознаграждение… Вот она, ваша собака. Забирайте. У вас пропала немецкая овчарка? Кобель? Надо же. Извините, ошибочка вышла! Всего вам доброго.

Другие пытались всучить вместо собаки кошку. Третьи уверяли, что объявлений о пропаже животных никогда не читают, четвертые не открывали дверь, хотя из квартиры слышались шаги, голоса, смех.

Мария Тихоновна возвращалась домой и рыдала в голос. Но звонил телефон, и она спешно вытирала слезы, подносила трубку к уху и спокойным голосом (если бы кто-нибудь знал, чего ей стоило это показное спокойствие) говорила мужу, что пока, к сожалению, порадовать его нечем. Но не стоит унывать. Ведь наверняка за время ее отсутствия Денису Евгеньевичу снова писали, звонили… Что? Написали трое и каждый уверяет — Друж находится у них? Что-что, повтори? Еще четыре человека позвонили и оставили свои адреса?

— Хорошо, Денис, я обязательно завтра к ним съезжу. Ты только не волнуйся. Найдется Друж.

Перед сном Мария Тихоновна пила таблетки, но с острыми сердечными болями они не справлялись. Сердце болело всю ночь, болело и утром, когда Мария Тихоновна выгуливала в скверике Вильку, болело, когда спешила к мужу в больницу.

А в палате нельзя выдавать своей боли, слабости и разочарования. Надо держать себя в руках, «держать лицо», ободрять мужа и ждать момента, когда можно будет выскочить в больничный коридор, вдохнуть полной грудью пропахшего лекарствами воздуха и позволить себе снова стать больной, слабой, раздавленной.

Полторы недели спустя звонки почти прекратились, перестали приходить и письма. Спустя еще неделю наступило затишье.

Ездила Мария Тихоновна и к месту аварии. Дважды. Безрезультатно. Ездил туда после выписки и Денис Евгеньевич. Ходил, опираясь на палочку, звал, высматривал, присматривался.

Время шло, с каждым днем надежда вновь увидеть Дружа таяла подобно мартовской сосульке.

— Неужели мы его потеряли, Маша?

— Не накручивай себя. Вспомни собаку Фешевых. Три месяца где-то бродила, а нашлась-таки.

— Неужели потеряли? — не прислушиваясь к словам жены, повторял Денис Евгеньевич.

— Я в это не верю. Друж умный пес. В конце концов, Денис, не котенок он беспомощный. Что с ним страшного может случиться?

— Он не погибнет, в этом не сомневаюсь. Либо прибьется к стае бездомных собак, либо, что более очевидно, будет кем-то подобран и взят в семью. В трех километрах от места аварии есть поселок, я там был, разговаривал с местными. Старичок один сказал, что видел в середине февраля приблудившегося пса. Вроде тот бегал поблизости, только вот… Слеповат старик, породу собаки не назвал. Я что подумал, Маша, надо бы поехать туда снова, распечатать фотографию, расклеить по поселку объявления. Может, кто из местных жителей Дружа приютил.

— Поедем, Денис, — кивнула Мария Тихоновна. — Завтра и поедем.

…Поездку пришлось отложить. Утром Наташа привезла родителям Никиту; наигравшись с Вилькой, Никитка спросил:

— Дед, а покажи медали.

— Какие медали?

— Ну те, которые загнать можно.

Денис Евгеньевич похолодел, кровь прилила к голове, застучало в висках, в горле запершило. Усадив внука на стул, Денис Евгеньевич потребовал объяснений. А Никитка, открытая душа, взял и выдал:

— Мама с папой продали по Интернету твою медаль. Мама сказала, у тебя еще медали есть. Покажи, дед.

Пока Денис Евгеньевич судорожно глотал ртом воздух, Никитка перескочил на другую тему.

— Когда Друж найдется, будем водить его на выставки. У собак тоже медалей много бывает. Дед, ты чего?

Денис Евгеньевич достал из шкафа коробку, открыл крышку, начал выкладывать на стол содержимое. Никитка восторженно моргал ресницами.

Позвав жену, Денис Евгеньевич выпалил:

— Пропал орден Отечественной войны I степени!

Мария Тихоновна всплеснула руками.

— Как пропал?

— Наташка забрала. С Михаилом продали.

Никитка запротестовал:

— Нет, дед, они продали медаль. Я ее видел, такая со звездой.

…Мария Тихоновна настаивала на вызове «скорой», Денис Евгеньевич отказывался. Он хотел позвонить дочери, Мария Тихоновна не позволила.

— Я тебя умоляю, Денис, заклинаю, остынь. Она приедет вечером за Никитой, тогда и поговорите. Прошу тебя!

— Родная дочь… Моя родная дочь!

— Господи, я не верю, как такое возможно. Наташка взяла орден. Зачем он ей понадобился?

— Ба, я же говорю, они с папой его продали, — в который раз заявил Никита.

— Идите с Вилькой поиграйте в нашей спальне. Иди, Никита, иди.

Время шло медленно. День сменился вечером. Стемнело. Денис Евгеньевич неподвижно сидел за столом в гостиной. Рядом лежала открытая коробка, на скатерти — четыре медали и один орден.

В коридоре Мария Тихоновна не находила себе места. Голова шла кругом. Дважды ее подмывало позвонить дочери, попросить ту не являться сегодня за Никиткой. Она брала телефон, заходила в ванную комнату, но не смела набрать номер. Рука не поднималась.

Наташа пришла в начале восьмого.

— Ой, мамка, — запричитала она с порога. — Слякоть какая на улице. Как Никитка себя вел? Ник, где ты там, собирайся, домой поедем.

— Пройди в комнату, надо поговорить, — чужим голосом попросила Мария Тихоновна.

— Мамка, не могу, опаздываю. Мишка хочет…

— Поговори с папой.

— А что… Что-то случилось? Почему у тебя такое лицо?

— Папа в гостиной.

Скинув сапоги, Наташа сделала несколько шагов в сторону гостиной, но на самом пороге остановилась.

— Мам, это связано с Дружем? Что, погиб?

Развернувшись, Мария Тихоновна прошла в спальню.

В гостиной Наташа хотела крикнуть: «Привет, папка», но, увидев медали, сумела лишь сглотнуть, вжав голову в плечи.

Денис Евгеньевич посмотрел на дочь.

— Здравствуй, папа.

— Как ты могла?

— Пап, я сейчас все тебе…

Денис Евгеньевич резко вскочил со стула, подошел к Наташе, ударил ее по лицу. Она вскрикнула, приложила ладонь к щеке, усмехнулась.

— Не поверишь, но теперь мне полегчало. Когда увидела тебя с таким прискорбным видом, думала, будет хуже.

— Будет, — спокойно ответил Денис Евгеньевич. — Будет, если не вернешь то, что тебе не принадлежит.

— Да что ж вы все такие замшелые, — зашлась криком Наташа. — Что вы держитесь за эти побрякушки, как за спасательные соломинки. Нравственность, достоинство… Да плевала я на нравственность! О живых людях надо думать, а не о покойниках. Заслужил дед эти ордена и медали, не спорю, никто его достоинств не умаляет. Молиться теперь на них прикажешь? Я третий год в одних сапогах хожу, у Мишки куртки приличной нет, на Никитку чертова уйма денег уходит. Ну взяла, ну продала.

— Наташа! — в комнату вбежала Мария Тихоновна. — Опомнись! Что ты говоришь!

— Правду, мама, я говорю правду. Дед давно в могиле, а его железки, с которых вы с отцом пылинки сдуваете, могут хоть какую-нибудь пользу принести.

— Железки?! — взревел Денис Евгеньевич.

— Денис, не трогай ее! — взмолилась Мария Тихоновна, удерживая мужа.

— Смотреть на вас жалко. В кого превратились, живете, как улитки, забившись в свои раковины. Медали пожалели, да гори они синим пламенем.

— Молчи! Молчи, подлая!

— Уходи, Наташа!

— Ухожу, мама, — Наташа развернулась, выскочив из комнаты.

В коридоре стоял растерянный Никита.

— Чего смотришь, одевайся. Не ребенок, а наказание. Где твоя куртка, где ботинки?

Денис Евгеньевич порывался выйти в коридор, Мария Тихоновна рыдала.

— Сядь. Дорогой мой, сядь, пожалуйста. Она сейчас уйдет. Не говори больше ничего, Денис, там Никита, подумай о внуке.

И все же Денис Евгеньевич вышел из комнаты. Наташа уже была на лестничной клетке.

— Постой! — крикнул он дочери.

Она остановилась, но не решилась повернуться к отцу лицом.

— Слушай меня внимательно, — голос Дениса Евгеньевича вибрировал от волнения. — Сейчас ты уйдешь из этого дома и больше никогда здесь не появишься.

Наташа повернулась.

— Ты серьезно?

— Никогда! — повторил Денис Евгеньевич. — Я не хочу тебя видеть. Я больше не хочу… — он схватился за сердце, — тебя видеть.

Наташа ушла.

Через час Дениса Евгеньевича на «скорой» отвезли в больницу.

Две недели ему пришлось провести прикованным к постели; две долгих недели, чтобы не сойти с ума от боли телесной и боли душевной, он постоянно думал о Друже. Мысли о Друже помогали отвлечься, забыться; мысли о Друже помогли выжить!

Глава восемнадцатая

Здравствуй, Друж!

Странная, однако, закономерность: стараешься прийти на работу вовремя — спешишь, бежишь, торопишься — и все равно опаздываешь. Не иначе, действует закон подлости. Зина полтора года работала в ветеринарной клинике, полтора года опаздывала на дежурство без уважительной причины, и вдруг сегодня (первого апреля) эта самая причина появилась.

— Николай Николаевич, — сказала она, ворвавшись в кабинет. — Я не проспала. Вот доказательство!

На стол Зина положила лист с распечатанным объявлением и фотографией немецкой овчарки.

— Какое это имеет отношение к твоему, — молодой ветеринар посмотрел на часы, — сорокаминутному опозданию?

— Николай Николаевич, взгляните на снимок. Вы узнаете собаку?

Врач сощурил глаза.

— Собака как собака.

— Ну что вы, — произнесла Зина с укоризной в голосе. — Вы же врач, вы обязаны помнить в лицо всех своих пациентов.

— А это моя бывшая пациентка?

— Пациент.

— Хм… ты что-то путаешь. — Николай Николаевич пробежался глазами по тексту: — «Пропал друг! Пропал Друж!» Не помню кобеля с такой кличкой.

— Его зовут Флинт. Тот молодой кобелек, которому вы делали операцию в середине февраля. Помните, его сбила машина? А через две недели хозяева снова привезли Флинта к нам, его изрядно порвала бродячая собака. Кажется, восемь швов пришлось наложить.

Николай Николаевич, считавший медсестру Зиночку особой легкомысленной, имеющей склонность к безграничному фантазированию, пожал плечами.

— Флинта помню, но при чем здесь этот… как его там… Друг.

— Друж. Пса зовут Друж, и его ищут хозяева. Прочитайте объявление еще раз, все же совпадает. Хозяин Дружа попал в аварию пятнадцатого февраля, его увезли в больницу в бессознательном состоянии, Друж остался один. А уже семнадцатого ночью вы оперировали Флинта, тоже немца, сбитого в пяти километрах от места аварии. Все ясно: Флинт и Друж — это один пес.

Николай Николаевич посмотрел на черно-белый снимок Дружа.

— У Флинта разве был красный поводок? Не помню.

— Красный, красный! И нос… Там сказано про небольшой шрамик на носу.

— Шрам у Флинта был, — закивал врач.

— Я же говорю! — обрадовалась Зина.

— И все-таки, — голос Николая Николаевича сделался язвительным. — Почему ты опоздала?

— Пока кофе пила, решила зайти на сайт собачников, посмотреть, пристроили в семью трехлапую болонку или все еще на передержке держат. Я вам рассказывала про болонку. Ей заднюю лапу отняли, и теперь…

— Я помню. Не отвлекайся.

— Короче, болонка все еще на передержке, но вроде на днях за ней собираются приехать. Так за собачку переживаю. К себе бы взяла, честное слово, но вы ж знаете, целый день на работе пропадаю.

— Зина, к чему столько отступлений, ты про объявление рассказывала.

— На сайте и наткнулась на него. Объявление свежее, вчера разместили. Я сразу Флинта узнала. Телефончик теперь нынешних хозяев переписать надо. Я посмотрю в карте, вы не против?

— Что ты собираешься им сообщить?

— Как что? Правду. Так, мол, и так, ваш Флинт совсем не Флинт. Он Друж! Его ищут настоящие хозяева. Почему вы так на меня смотрите, Николай Николаевич?

— Потому что звонить хозяевам Флинта ты не будешь.

— Но ведь… ищут же.

— Перепиши телефон, позвони хозяевам Дружа, продиктуй им номер. Они сами между собой разберутся. Так будет правильней.

Зина просияла.

— Николай Николаевич, вы гений! Согласитесь, повезло собаке.

— Спорный вопрос. Учитывая, сколько передряг он перенес за последние полтора месяца, это трудно назвать везением.

— Я имела в виду совсем другое.

— Знаю, — улыбнулся врач. — А скажи, что ты делаешь сегодня вечером после работы?

— Сегодня? Ничего, по-моему.

— Сходим куда-нибудь вдвоем?

Щеки Зины запылали.

— Вы приглашаете?

— Уже пригласил. Ответ за тобой.

— Если это не первоапрельская шутка, я… я согласна. — Зина опустила глаза и направилась к выходу.

— Зина, — позвал врач.

— Да?

— Ты хотела переписать телефон.

— A-а… Точно. Да, конечно… Сейчас.

* * *

Бориска до последнего надеялся, что произошла ошибка и тот мужчина, с которым по телефону разговаривал отец, не признает в Флинте своего пропавшего пса Дружа. Он приедет, увидит Флинта, вздохнет (обязательно тяжело и громко) и грустно улыбнется. И тогда Бориска поймет, он был прав, Флинт — это Флинт, а не неизвестный ему Друж.

Но ровно в десять утра в квартире раздался звонок. Друж навострил уши. Бориска замер в напряженном ожидании.

Когда Роман Вячеславович открыл дверь, а Денис Евгеньевич прошел в коридор, Друж издал звук, похожий на сдавленный смех.

— Друж… — прошептал Денис Евгеньевич. — Здравствуй, Друж!

Квартиру оглушил радостный лай.

Бориска всхлипнул; именно в это мгновение мальчик понял — Флинта больше не существует. Теперь есть только Друж.

…Два часа спустя Бориска знал о Друже абсолютно все; в свою очередь Денис Евгеньевич узнал много интересного о Флинте.

Расставание вышло тягостным, но оно было неизбежно. Бориска стоял у окна, когда из подъезда вышли двое: счастливый человек и счастливая собака. Денис Евгеньевич обернулся, поднял голову, махнул Бориске рукой. Бориска махнул в ответ.

— Не переживай, сын, — сказал Роман Вячеславович. — Будет у тебя собака. Будет Флинт!

— Немецкая овчарка?

— Немецкая овчарка.

— Щенок?

— Щенок.

Бориска вздохнул. Что ж, если родители готовы купить щенка немецкой овчарки, это меняет дело. А Флинта он все равно никогда не забудет, Флинт навсегда останется в его памяти добрым, отважным псом. Псом без страха и упрека!

Глава девятнадцатая

Время близилось к полудню…

Счастье заключено в простых вещах. Иметь свой дом — счастье. Знать, что ты не одинок и рядом есть верные друзья, — счастье. И даже прогулка по скверу с любимым хозяином является для собаки счастьем.

По дорожке не спеша шел человек, рядом вышагивали две собаки. Слева — Друж. Справа — Вилька. И было им хорошо и спокойно; взволнованный майский ветерок тревожил сочные кроны деревьев нежно-теплым прикосновением, по бирюзовому небу плыли лохматые облака, в сквере смеялись дети, пели птицы, густо пахло цветами — весна спешила навстречу лету.

— Хорошо-то как, Вилька, — гавкнул Друж.

— Хорошо, Друж, — согласно тявкнула Вилька.

— А не хочешь побегать?

— Хочу.

— Тогда побежали, Вилька!

— Побежали, Друж!

Денис Евгеньевич сидел на скамейке, собаки резвились на газоне. Вот оно, настоящее счастье.

Вскоре Друж увидел Сергея Сергеевича, хозяина Бадди. Но какая неожиданность: за мужчиной идет не Бадди, а совершенно незнакомый пес. Тоже карликовый бульдог, отличающийся, однако, от Бадди размерами и окрасом.

Когда Сергей Сергеевич сел на скамью рядом с Денисом Евгеньевичем, Друж подбежал к хозяину. Завилял хвостом, загавкал, глядя на щенка карликового бульдога.

Щенок ничуть не испугался. Покряхтев-посопев (ну надо же, как он подражает Бадди), смельчак подошел к Дружу и задергал носиком.

— Здравствуйте, дядя, — сказал щенок.

— Привет! А ты кто?

— Я-то? Я… этот… Бадди, — приветливо затявкал щенок.

— Бадди?! Ты? Не может быть!

— Почему не может? Самый настоящий Бадди. А если полностью, то Бадденьян Августин Четвертый. Вот какое имя длинное.

Друж со всех сторон обнюхал щенка, лизнул того в бок и предложил побегать по газону. Бадди согласился. Похрюкивая-повизгивая, он побежал на площадку, познакомился с Вилькой, и вскоре уже три собаки носились друг за другом по зеленой траве. И не было конца восторгу.

Content

Юрий Вячеславович Ситников
Если у вас нет собаки…

Глава первая Вечером в сквере

Глава вторая Место, Друж!

Глава третья Хозяева

Глава четвертая Первый урок

Глава пятая Разлучница осень

Глава шестая Суета сует

Глава седьмая Здравствуй, белая зима!

Глава восьмая Вилька

Глава девятая Несчастный случай

Глава десятая На раздолье

Глава одиннадцатая От надежды к отчаянью…

Глава двенадцатая От отчаянья к надежде…

Глава тринадцатая Расставание

Глава четырнадцатая Друзья по несчастью

Глава пятнадцатая Флинт

Глава шестнадцатая Без страха и упрека

Глава семнадцатая Сколько веревочке ни виться…

Глава восемнадцатая Здравствуй, Друж!

Глава девятнадцатая Время близилось к полудню…